От меня до тебя — два шага и целая жизнь

Сборник рассказов

Дарья Гребенщикова

Все персонажи являются вымышленными и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно.

Иллюстратор Марина Дайковская

© Дарья Гребенщикова, 2020

© Марина Дайковская, иллюстрации, 2020

ISBN 978-5-4498-2529-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Архитектура любви

На лекциях он кидал в нее комочки бумаги из тетрадки в клеточку. Она оборачивалась, щурясь близоруко — будто бы не знала, от кого. Андрей удивленно брови поднимал, оглядывался вокруг — кто? Не я! Маша разворачивала комок — на мятой бумаге всегда было одно и тоже — сердце, пробитое стрелкой, три капельки крови и имя МАША. С восклицательным знаком. Машка стеснялась ужасно, потому что Андрей был не мальчик, а мечта. Заграничные фильмы на закрытых показах. Ресторан Дома Актера. Диски «The Beatles». Сигареты «Marlboro». Кафе «Синяя птица». Таганка. Он в институт приходил в костюме, а в галстуке была золотая булавка. Денди. Девушкам своим дарил только розы с Центрального рынка. Он был красив, как молодой Михалков. Даже круче. Он входил в аудиторию — разговоры смолкали. Облачко запахов — кожа, сигареты, бензин, дорогой одеколон. Было еще что-то непонятное — но кто тогда знал запах виски? Все в институт таскались на метро — кто со спортивной сумкой, кто с портфелем, да еще планшеты — архитектурный, как никак. Уже, подъезжая к Кузнецкому мосту, в вагонах метро студента МАРХИ было видно — толпа, матерясь, обтекала несчастного, а тот, пытаясь уберечь начерченное ночью, прижимал к себе несуразно огромную папку с чертежами. Андрей на машине ездил. Машина тогда была только у ректора и у англичанки с кафедры. Всё. Андрей дубленку скидывал в машине, ключиком закрывал, даже зеркала не снимал — пижон, и шел — с папочкой кожаной. Ему архитектурный не был нужен, просто дед был заслуженный -именитый-признанный. Архитектор. Вот, внука и определили. Машка — нет. Машка трудяга была. Поступила с четвертого захода, сидела в «ка-бэ», пыхтела, мечтала города будущего строить. Чтобы, значит, красиво и жить удобно и люди добрым словом вспоминали. Казаков там, Кваренги, Гауди, Корбюзье. А предстояло — девятиэтажки в Бирюлево. Она знала и томилась. Но — корпела, дома всем мешала со своими макетами, в двушке, с родителями, бабушкой и сестрой с ребенком. А тут — любовь. Она, как Андрея видела, слепла. Ну вот — буквально. Не видела ничего. Такой феномен со зрением. У них все и случилось после вечеринки — всем потоком завалили «гражданское строительство», и пить пошли водку не в общагу, а в ресторан, и Андрей Машку к другу увез. И ехали они на Жигулях цвета «липа», петляя, выделывая восьмерки, и Машка визжала, и ловила воздух ладонью, выставив руку в окно, и орала какую-то песню Stevie Wonder, а Андрей свою руку ей на плечо положил, и целовал, не глядя на дорогу…

Они встречались только по его звонку. Машка понимала, что ей, туда — где он, дороги нет. Там другой «класс». Смешно ведь, еще социализм был, а — «класс». Андрей звонил ей неожиданно, когда она уже уставала ждать, и она ходила по дому с телефонным аппаратом, чтобы не разбудить никого, и разговаривала в ванной, шепотом. Весь апрель они бродили по Москве, заходя в гулкие парадные особняков московского модерна, где еще плакали увядающие лилии на кованых решетках, и прекрасные греческие лица кариатид безучастно смотрели на бассейн «Москва». Андрей дышал ей на пальцы — у нее в ту весну так мерзли руки, и она опять стеснялась, потому что потеряла перчатки, а он целовал ее и от него шло тепло, и глаза его смеялись а потом становились страшно серьезными. Я люблю тебя, Машка моя, моя девочка, моя глупая Машка, — говорил он, и Машка, почти не видя его лица, только глупо плакала и хлюпала носом. Не могла же она сознаться, что не просто любит его — она им живет.

Его посадили сразу, как они окончили институт. За фарцу, торговлю валютой и за что-то еще, о чем умолчали на комсомольском собрании. Дали четыре, потом скостили — но Машка ничего об этом не знала. Она устроилась чертежницей, потому, что это отвлекало её, и в мире точных линий можно было существовать бездумно — когда она стояла у кульмана, то просто работала и переставала плакать. Жить не могла, но — работала. Он пришел ночью — постучал в дверь, и, пока Машка, путаясь в халате, шлепала, чтобы посмотреть в глазок, он уснул около ее двери. Просто сел — и уснул. И Машка села рядом и сидела до утра, и боялась шевельнуться, потому что он положил ей голову на плечо.

А потом они поженились, потому что умер великий дед, развелись ненавидящие друг друга родители, и пришла перестройка, и давно уже угнали машину цвета «липы», и износились костюмы, и курил он теперь обычную «Яву». В середине 90-х они уехали в Германию, откуда он стал гонять машины на продажу в Россию, а Машка нашла работу чертежницы. У них небольшой дом в небольшом городе, и небольшая собака цвета «перец с солью». У них нет детей, но ведь это не так важно, правда?

Баня по-черному

Грибанов Толик, Гришаев Мишка, Гольдфарб Севка и еще пять-шесть мужиков без особых примет сидели в охотничьем домике. Пили третий день, потому как пурга мешала охоте. Собственно, пурги не было, но что-то мешало. Давно кончилась финская, давно кончилась шведская, подбирались к сливовице, но неуверенно. Ели мало, потому как собирались завалить кабана, но пурга все-таки мешала. Спали сидя, чтобы не тратить время на сборы — когда пурга кончится. Толик с Мишкой порывались собрать народ почистить дорожки, но Севка сказал — а на фига? И все с ним согласились. Утро четвертого дня выдалось настолько неприлично солнечным, что мужики зашевелились, расчистили дорогу и выкатили Севкин джип — ехать за водкой. Стояли, курили, терли глаза, а солнце поливало по заснеженному лесу, и такая благодать разлилась по сердцам, что подъехавший Range Rover долго гудел, прежде чем на него обратили внимание.

— Севка! — заорал выпавший из машины мужичонка с чемоданчиком, — Севка! Сукин кот!

— Жорка? Ты? Жорик? — Севка очухался и обнял мужичка. Тот пришелся Севке до подмышек, но это не умалило радости встречи.- Вот, — Севка постучал по Жорику, — вот! Приехал тот, кто нас спасет и мы начнем новую жизнь!

— А на охоту? спросил Толик Грибанов, вислоусый блондин с рыбьими глазками, — а то мы вчера весь аресенал расхреначили, — и посмотрел на стену сарая. Та была — просто в дуршлаг.

— Со мной, пионеры! — провозгласил Жора, и открыл багажник. Пока мужики без примет таскали в избу коробки, Жора ходил по двору как лошадь, которую случайно растреножили, и осматривал окрестность. Ба! — заорал он неожиданным басом, — БАНЯ! Севка! Черт! Баня! Ты же знаешь, кто спец по бане? Кто второй Сандунов? Кто?

— Жора, — Сева ткнул в Жору шишкой, — мальчики! Жора — это спец. Это супермен. Это банный кошмар. Это повелитель веников и укротитель мочалок. Что он делает в парной — не мне — вам. Как он поддает! Он топит по своему рецепту и молчит о нем. Его веники возят в США спецрейсом, и наши эмигранты на Брайтон-Бич, сделавшие себе баню в бывшем салуне, рыдают и возвращают Родине деньги, затаренные в офшорах. Его травы — это Шанель. Поддал — и поплыл. Жора, таки иди уже и начни процесс!

Жора, переодевшись в халат, надел нитяные белые перчатки, взял по чемоданчику в каждую руку, осведомился насчет колодца и дров — и убыл.

— Эй, мужик! просипел кто-то, — ты русскую-то топишь? Жора цыкнул зубом, не оборачиваясь.

Через час, когда компашка приканчивала третью финскую под сервелат, зашел багровый Жора.

— Тяги блин, нет, — он выпил минералки и ушел.

Через два часа, когда про Жору забыли вспомнить, он материализовался. Вид его был страшен. Багровое лицо пересекали черные, дымные следы.

— Ни хера тяги нет, — сказал Жора, — какой м …к эту печку делал? Уроды…

Через час наступил вечер и началась пурга. Мужики, выйдя покурить, смотрели на луну. Удивившись новой машине на дворе, переглянулись.

— А это чья? спросил Севка.

— А фиг его знает? ответил Толик, тут народа полно.

— А давай баню замутим? — сказал Мишка.

— А легко, — отозвались мужики и цепочкой, как тараканы, повлеклись к бане. В черном дыму, покрытый копотью, махал веником Жорик, отчаянно матерясь.

— Якутский шаман! — заорал Толик, — ты куда дрова ложил? Козлина! Туда воду льют на поддать! Топка внизу, твою козу…

Когда баню проветрили, выяснилось, что экстра-классный спец… топил печку-каменку, засовывая дрова не в топку, а на камни…

— Да… сказали мужики, — это все равно что бензин в аккумулятор лить… и вынесли Жору на снег.

Сретенка

Как только вывесили списки поступивших, курс театрального училища сразу разделился на «москвичей» и «общагу». Москвичам было сытно, общаге — весело. «Столица» в гости особо не звала, так, на дни рожденья, пожалуй, да и то — приглашали с оглядкой. А в общагу все валили — без приглашения. Здание старое было, даже как бы снесенное. Плита в коридоре, да ледяная вода из-под крана — зато в самом центре. Герка был из Харькова, делил с двумя, с актерского, ребятами, комнатенку — жили дружно, джинсы носили в очередь, таскали посуду из столовок, и делали зарубки на притолоке, как пачку соли купят — сколько, мол, пудов съедим вместе? Герка учился на художника, ему пространство нужно было — этюдник, краски-кисточки, чертежи непонятные на снежных ватманских листах — а актерам — что? книжки можно и в библиотеке читать. Приспособились. Они читали, а он макет строил. Домики, стульчики, столики. Смешно. Пили часто, гости в общаге жили месяцами, становясь хозяевами. Девушки приходили. Москвички. Особые такие. Эффектные, дерзкие, матом могли — запросто. Если разговор — то Дом кино, Домжур, Колокольчик. Если премьеры — Таганка, Ленком, Юго-Западная. Выставки — квартирники. Общага обтесывалась, впитывала, взрослела. Говорок уже московский, «акали», слога тянули, ко второму курсу уже одевались — не отличишь. А Герка все с этюдником — Москву запечатлевал. Папки с эскизами пухли — по комнате не пройдешь. И зачастила к ним, а точнее, к Герке — Мариночка с актерского. Так, не то, чтобы Лиз Тейлор, но тоже — ничего. Тоненькая, вертлявая, свой парень — и выпить могла, и под гитару могла, и стихи писала, и спала, с кем хотела. А что ей? У нее квартира в Москве, папа-мама, бабушка-дедушка. И стала она Геркой вертеть во все стороны, то приблизит, то пошлет, то плюнет, то поцелует. Тот извелся весь, изревновался, даже подрался из-за нее, из-за Мариночки. А летом и случилось. Разъехались все, а она его к себе, на Сретенку, пригласила. Просто так. И пили они Шампанское, и шли босыми под июньским дождем, вслед за ручьями, бежавшими к Трубной. В августе Герка уехал в Харьков, а Марина поняла, что «залетела». Вот, думала, Герка обрадуется, все ж-таки — москвичка. А Герка и не обрадовался. Ты мне, сказал, будешь со своим ребенком мешать. А я, сказал, большим художником буду. Так что — мне этот ребенок ни к чему, и прописка твоя — ни к чему. Проплакала Маринка, нашла врача, и не стало их с Геркой, общего ребенка. А Герка пить начал, институт бросил, так, перебивался где, непонятно, и в Харьков тоже не вернулся. Маринка замуж потом вышла, а детей так и не было. Квартиру продала, когда родители разошлись, а бабушка с дедушкой умерли. Иногда она приходит на Сретенку. Летом. Если дождь. И ходит вот так — вниз, к Трубной, поддевая босой ногой пустую пивную банку.

Пожалел…

— Ваша сумочка? — надо мной склоняется лицо с веселыми усами.

Усы не просто подняты вверх, но и закручены! Думаю про себя — неужели на ночь надевает подусники? Или теперь их не носят?

— сумочка, спрашиваю, Ваша? — лицо свежо с мороза и даже румяно.

— поднимите меня… пожалуйста… — жалобно прошу я. Понимаю, что лежу на тротуарной плитке, но в луже. Из положения лёжа видна хорошая обувь сочувствующих. У меня даже возникает желание повернуться и посмотреть на тех, кто справа от меня.

— да что Вы к ней пристали, с сумкой-то? — говорит резкая девушка с мягким вологодским акцентом, — надо же поднять человека, а потом уж сумки ему в нос сувать!

Все соглашаются. Находятся добровольцы, готовые взять меня под микитки. Но — скользко. Неумолимо. Двое падают со мной, и нам уже становится весело лежать втроем.

— мда… проблема! — это — охранник. На нем темная форма со странными знаками и надпись на новом русском языке. — тут полицию надо! не иначе, как дама — главная. А Вы — он обращается к «Усам» — сумочку-то отставили бы… знаем мы, что в этих сумочках…

— а Вы загляните внутрь. — советует быстрая старушка, сменившая положенный пожилым москвичкам каракуль на пуховик, — там есть документы, телефон… наверняка…

— не трогать! — охранник рявкает и вызывает последовательно — МЧС, Полицию, Скорую помощь…

— ты бы еще общество спасения на водах вызвал! — хохочет лежащий рядом парень, — и этот… Мосводоканал!

Постепенно толпа редеет, добровольные спасатели встают, отряхивая брюки, оставляя меня лежать одну. Теперь уж нужно дождаться специалистов, и меня, со сломанным голеностопом, отвезут в больничку на окраине, куда-нибудь под Подольск, где я буду лежать в коридоре, а мимо меня будет проезжать, громыхая. больничная кухня…

— тетя, тетя! — малыш протягивает мне чупа-чупс, — не плачь!

Он садится на корточки, и гладит меня по голове.

Ниночка Шевардина и Алексей

Ниночку Шевардину Алексей знал по брату ее, Игорю Шевардину, с которым сошелся дружески еще в Константиновском артиллерийском училище. Наезжая к ним в имение под Вильно, подтрунивал над нескладной тощей девицей, нрава весьма капризного и к тому прочему ужасною ябедой. Старшая сестра Ниночки, Натали, размышлявшая в то лето — выходить ей замуж, или нет, привлекала его куда больше. Но — увы, Натали обручилась, и вышла замуж за скучнейшего человека, чиновника Департамента полиции, и, казалось, была этим счастлива. Весьма раздосадованный, Алексей Ергольский, получивший к тому времени звание подпоручика и определенный в 11 артиллерийскую бригаду, торчал в городе Дубно на Волыни, все прошедшие два года тосковал, дурил, хотел было стреляться от неразделенной любви к дочери командира дивизиона, но случайно выздоровел ото всех этих глупостей, занялся живописью на смех господам офицерам, и все писал дивный вид Девичьей башни. Сошелся с хорошенькой горничной Любомирских, бросил её, устав от вопрошающих глаз и бесконечного, тревожного ожидания чего-то дурного, взялся неожиданно за книги, и, подготовившись за зиму, с наскока поступил в Николаевскую Академию Генерального штаба. Выказав блестящие познания в стратегии, учился легко, был отмечен начальством, и делал карьеру успешно и уверенно. Неудивительно, что судьба вновь свела его с Шевардиным, искавшим места при штабе, а уж Шевардин с радостью пригласил Алексея на именины Ниночки, и 14 января Алексей уже звонил в дверь дома 17 на Морской, держа за пазухой шинели крохотный букетик фиалок и непонятные ему самому духи, купленные за сумасшедшие деньги у самого Ралле. Чопорный швейцар, отворивший дверь, провел Алексея в бельэтаж, а там уже было жарко от электрического света, и еще пахла осыпающаяся елка, и мешалась под ногами детвора, и мелькали незнакомые лица, и пахло дорогим табаком из библиотеки, и звучал рояль в гостиной. Алексей, отвыкший от домашней суматохи, привыкший и полюбивший суровую прохладу казарм и строгость классных комнат, был ошеломлен. Его тут же схватили за руку, и повлекли играть — в шараду! и непременно фант! а потом были танцы, и беготня по анфиладам огромной и роскошной квартиры, и Ергольского просто затискали и затормошили. Наконец, гости и хозяева расселись в гостиной, и лакеи обносили Шампанским, оршадом и мороженым, и кто-то уронил веер на пол, а потом скрипнуло кресло, кто-то кашлянул — и все замолкло. Вышла к роялю необыкновенной красоты девушка, в платье голубого шелка, каком-то воздушном, хитроумно присборенном, вышитым золотистым стеклярусом. Волосы ее были забраны кверху и украшены букетиками незабудок. Алексей открыл рот и так и сидел, пока Шевардин со смехом не ткнул его в бок. Ниночка — а это была она, запела. «Almen se non poss’io» Беллини, а потом еще, еще, под бесконечные «браво», и устав, закончила «Stornello» Верди, и вышла в соседнюю малую гостиную, прижимая руки к груди, волнуясь и плача. Бывшая тут же сама Медея Фигнер, ее наставница, выбежала за Ниночкой, и говорила ей восхищенно, что та прекрасна, и превзошла многих, и Ниночка все не решалась выйти к гостям. Алексей был влюблен сразу же, как только услышал её голос, и желал объясниться, но не удалось, и он до лета ездил к Шевардиным и просил Ниночкиной руки, но она отказала ему, и он женился на средней сестре, Маше, только ради того, чтобы неотступно следовать за Ниночкой. Маша прощала его, объясняя эту любовь мужской слабостью, родила от Алексея троих детей, и, узнав о гибели мужа на Первой мировой, осталась в Петербурге, где и умерла — в Блокаду. Те недолгие годы, прожитые с Алексеем, считала счастливейшими и хранила память о муже, вырезая его лицо с фотографий, где он был в офицерской форме. Из троих детей уцелел младший Андрей, ушедший в Бизерту с флотом и окончивший там свою долгую жизнь, полную воспоминаний о прекрасной Родине, но так и не решившийся навестить ее — хотя бы даже в память о предках.

Часы с кукушкой

Дмитрий Владимирович Столяров сидел в избе — привычки называть избу домом он еще не приобрел. Изба стояла странно косо по отношению к улице, и казалось, что машины, проезжающие мимо, въезжают в избу. От этого был неуют, и пришлось занавешивать окно сначала разноцветными тряпками, а потом уж и вовсе — задвинуть шкафом. Телевизора в избе не было, радио не было, Дима решил отказаться ото всего, что раздражает, и жить жизнью простой, как граф Лев Николаевич. С плугом, правда, по двенадцати соткам не пройдешь, но можно выйти на пригорок и махать косою там. Дима получил с избой в наследство пару комодов, стол, табуретки да несметное количество кроватей — чуть не рехнулся, пока не понял, что их просто сперли из закрытой больнички. Меланхоличная кукушка в часах застревала, не в силах открыть дверцу, и сипела там, внутри. В печи гудело ровно, к морозцу, блаженное тепло шло по комнатам, и старый спаниель, положивший лобастую умную голову на передние лапы, блаженно посапывал. Кошку, что ли, завести? подумал Дима, — все- таки баба, какая-никакая. От бабы хоть уют, мурлыкать будет, в ногах спать, свернувшись клубком. Он вздохнул и повертел в руках кружку с надписью «LOVE NY». Не, от кошки котята. Опять же коты припрутся, весь чердак уделают — где белье вешать? Все было хорошо в Димкиной жизни, хотя до пенсии еще было порядочно лет, и дом он получил отличный задарма, и машина есть, и руки есть, и голова есть, и деньги заработать где — тоже есть, а нет чего-то. Главного нет. Чего-то такого, как в книжках. Чтобы сердце зашлось, и только одно имя в голове, и только к ее дому бы ноги сами шли, да только б ради нее одной и жить! Разве это кошка сможет? Посипела, побилась кукушка в часах, свет погас, за окном повалил снег, и навалилась тоска. Пока шарил в поисках свечки, опрокинул кружку, натекло на пол, промочил ноги в шерстяных носках — полез искать спички, налетел коленом на угол табуретки, взвыл, от этого залаял Кай, поэтому стук в дверь Дима не услышал. Потом забарабанили в окно, но оно было закрыто шкафом, и пришлось искать фонарик, а фонарик был в куртке, а куда Димка бросил куртку — он и сам не помнил. Когда же, наконец, он отворил входную дверь, то увидел молодую женщину, буквально залепленную снегом — ой, простите, сказала она, — вы спали, наверное? Я просто тут не знаю никого, а свет отключили, а я не могу генератор завести… Поможете? Да не то слово! — Димка был готов сам давать электричество — от радости. — Пойдемте! Ой, — опять сказала она, — Вы простите пожалуйста, а у вас тепло? Конечно! — Димка сиял, — я ж натопил! Ого! Вы проходите, я сейчас чаю сделаю! … Понимаете, оправдываясь, говорила гостья, — просто я приехала, а в избе холодно, а я печку не умею топить, а тут еще и свет, а у меня — вот, — она положила что-то на стол, — котенок. Ну, в дом! На счастье же …а тут такое. Уже свистел чайник на газовой плите и старый Кай, учуяв кошку, ушел, обиженный и лег под Димкину кровать, а они все говорили, и уже давно дали свет, а кукушка, одолев, наконец, скрипучую дверцу, сказала вопросительно — Ку-ку? и Димка ей ничего не ответил.

Рождество

Шушуканье, шуршанье, загадочные лица мамА, сестер… Кузины заезжали вчера к чаю, но его не позвали, оставив в детской под неусыпным оком папиного денщика, Анисима. Олег выпросил у отца таблицы с формами Русской Армии и рассматривал их, полулежа на оттоманке, укрытой турецким ковром. Ковер больно кусался даже через чулки, но был так завораживающе красив, что Олег прощал ему это.

Рождество приближалось мучительно, тягуче медленно! После прогулок по Летнему саду, пока денщик отца Анисим разворачивал его, как куколку, снимая башлычок, теплые ботики, а прислуга мчалась накрывать чай, Олег раздумывал о подарках, которые полагалось делать ему самому. За своим маленьким бюро, вмещавшим изумительные акварельные краски в фаянсовых блюдечках, тонко очиненные папой карандаши и даже пастель 48 цветов, Олег придумывал картинки, раскрашивая их старательно, подглядывая сюжеты из разложенных на визитном столике открытых писем, которые родители получали от многочисленных родственников.

Но дело продвигалось так нескоро!

Между тем дом жил в волнении, на кухне совещались кухарки и приглашенный повар, мчались к Елисееву за ананасами, на Сенную за поросятами и гусями, а уж из Белой Церкви присылали дары к столу и подарки «под елку» от двоюродной тетки. Первый Рождественский завтрак был непременно на Кирочной, у деда Зволянского, а обедали здесь, дома.

Олег старательно прикладывал выпрошенные у папА листы кальки на красивые картины боя при Бородино. Еле дыша, слегка нажимая на грифель, он обвел всадника на лошади, и принялся за красивые клубы дыма от пушек. Размышляя, как бы удачно это раскрасить, он пропустил стук входной двери, возгласы мамА — Ах, Серж, право, отчего ты так поздно? Тоненько звенькнули шпоры, легли в фуражку перчатки с мягким хлопком, послышался смех, звук поцелуя. Анисим принял шинель, смахивая с нее снежинки, будто невиданных белых бабочек, и вот уже отчетливо заговорил паркет, проседая под каблуками офицерских сапог. ПапА приоткрыл дверь в детскую, вместе с ним ворвалось веселое облако запахов, так любимых Олегом — это и терпкий запах лошадиного пота от папиного коня Дарлинга, и запах опилок из Манежа, и дым от сигар и папирос, пропитавший насквозь даже папины усы. От папА пахло морозом, вином, ужином из Офицерского Собрания и тем особым запахом кожаной портупеи, который нравится мальчишкам и женщинам… ПапА ласково потрепал Олега по затылку, поправил воротник матроски, глянул через плечо на рисунок, щелкнул по драгунскому мундиру — пропустил! будь внимателен!

Повернулся к двери, пошел, не спеша расстегивая пуговицы, выпрямляясь, будто скидывая дневную усталость…

Олег, оставив Бородино, подбежал к окну, встал на коленки на широкий подоконник и надышал себе кружок, в который видна была Дворцовая площадь, караульные и веселая маскарадная метель…

Караульный не заходил в будку, дышал в башлык, и даже отсюда, со второго этажа, был различим пар и чудились заиндевевшие усы и брови. Пролетела коляска, запряженная чернильно-черными лошадьми, процокала извозчичья лошаденка бочком, и вновь площадь обезлюдела. Спину грело тепло голландки, а от сквозняка колыхались тяжелые казенные шторы цвета мундирного сукна, тисненные поверху гербами губерний. Олег нехотя слез с подоконника, хотел было вновь приняться за поздравительную картинку, но внезапная скука и томительное ожидание сморили его, и он, свернувшись клубком на оттоманке, притиснул к себе белого медвежонка в клетчатых штанишках, и уснул, уткнувшись в бархатную подушку.

Тем временем в гостиной царила та суета, которая бывает при визитах родственников, когда пожилых дам непременно нужно напоить чаем, а кухарка, как назло, упустила время поставить самовар, и горничная не подшила платье мадам, а дети капризничают и хотят видеть бабушку, а сама мадам упрекает мужа за расстроенные нервы и сказывается больной… Подходило время ехать к Всенощной, отцу по службе нужно было быть в Казанском соборе, тогда как тетушки и прабабушка собрались в Смольный в Храм Воскресения Христова. Детей на Всенощную решено было не брать по причине холодной ночи, а ехать с ними к Литургии, с утра. Спешно пили чай, к чаю подали сочиво, в ажурных фаянсовых блюдцах, и густеющий белый мёд, пахнущий летом и липой.

Одевались в прихожей, создав веселую сутолоку, горничные мешались, помогая застегивать кнопки на ботах, кто-то из тетушек забыл теплый меховой капор…

Олег слышал звуки сборов в полусне, и окончательно проснулся, только тогда, когда мамА, надушенная и щекочущая его воротником шубки, поцеловала в щеку и перекрестила на ночь.

Рождественскую ель готовили загодя. Выбирать ездил верный Анисим, для чего экипировался особо — овчинный тулуп размеров необъятных подпоясывался кушаком, на шапку надевался башлык, сапоги сменялись на валенки. С Анисимом ездил отцовский кучер Пров, мужчина в высшей степени степенный, трезвый и богобоязненный. Уезжали они накануне, аж на Илью Муромца, 19 декабря. Собирали их всерьез, как в поход, хотя и ночевали они на постоялом дворе в Тарховке. Отец, выдавая «прогонные», строго наказывал «мужичков не спаивать, но и на сугрев каждому рубщику подать». Елок нужно было привезти несколько — в сам дом, в домовую церковь, в людскую да еще совсем крошечку — непременно! в детскую — «для аромату» — как басил Анисим.

Через три дня возвращались. Ели, сложенные в санях, укрытые рогожкой, перехваченные пеньковой веревкой, важно въезжали в ворота, а к выгрузке собирались и дворовые, и свободные от караула солдатики, и бабы, и ребятишки. Господские поглядывали в окошко — сгрудившись воробьиной стайкой на подоконнике.

Когда ель вносили в дом, Пров шел впереди, покрикивая — не замай, не замай! Двери ширше! Правее бяри! Цыкал на горничных, на солдатиков, бережно несших ель в бельэтаж, в залу. Дом наполнялся густым запахом хвои, терпкой смолы, и тем особым, морозным духом, который сопутствует Рождеству и вызывает легкое покалывание в душе — как от прикосновения иголочек…

Парадную залу, в которой собирались лишь изредка, топили нежарко. Перед Рождеством устраивали настоящую «енеральскую», как любил шутить отец, уборку. На казенных квартирах в здании Генштаба жили небогато, но отец отказывался принимать от тестя предложения съемного жилья, и потому Ольга Сергеевна, привыкшая к другому, Одесскому климату и к известной роскоши, терпеливо сносила тяготы подобного житья-бытья, не ропща, но втайне скучая по теплу и дому…

Ну, а к Рождеству-то! Откуда-то находились легчайшие шторы, которые крепились на манер французских, тяжелые витые шнуры украшались канителью, начищались до блеска тяжелые скучные люстры, еще свечные — на 48 свечей каждая. Полотеры из солдат, за небольшие провинности отбывавших наказание, с солеными шуточками да приговорочками, драили паркетный пол, после чего натирали его жесткими твердыми щетками, надеваемыми на ногу — как мохнатые лыжи. Запах восковой мастики так и будет преследовать Олега всю жизнь… Ярчайший — от апельсинового по центру до орехового по углам, пол был до того притягателен, что все, даже горничные, оглянувшись по сторонам — старались скользить по нему, как на катке. Олег и младший брат его Игорь каждый год терпеливо и молча становились в угол между большой голландской печкой и буфетом в столовой за испорченные на коленках брючки.

И вот наступал момент, когда ель вносили в залу! Потолки в зале были высоченные, ель ставили у стены, противоположной окнам, выходившим на Певческий мост. Ель, несомая на плечах, была еще спелената, и только еле заметной дорожкой из иголок обозначала свой путь. Детвору запирали в комнатах под присмотром взрослых. И, как Олег не пытался — хоть раз! хоть глазком! посмотреть, как солдатики, ухая, будут поднимать красавицу, как будут раскреплять елку прочными веревками для «устою», как будет Анисим выстругивать крестовину во дворе, как потащат новую, приземистую, будто щекастую бочку и начнут сыпать в нее песок, смешанный с золою, и как сдернут наконец, дерюжный куколь с нее, и она, облегченно вздохнув, расправит свои ветви, упруго, жадно рванет — к свету… А дальше! Дальше уже начнется настоящее волшебство! Из чулана нижнего этажа доставлены будут короба, плетеные из лыка, с такими же крышками, а в них — в них будут заботливо сохраненные прошлогодние игрушки, а в самом старом коробе, обшитым темным в сборку, ситцем так и останутся жить драгоценности — елочные игрушки прабабушки. Их никогда не вешали на елку, но непременно раскладывали на отдельном столе, чтобы детвора могла полюбоваться и даже потрогать — но, тихо-тихо! под присмотром самой бабушки, Софьи Николаевны.

Украшением елки всегда занималась сама бабушка, обладавшая отменным вкусом и решительным характером. Две длинные лестницы-стремянки, принесенные из сарая, принимали на себя проворных молодцов, которые и начинали — с самого верху, с макушки — наряжать зеленую гостью.

На длинный обеденный стол, предназначенный для парадных приемов, настилали клееную скатерть. Поверх нее, по ранжиру, раскладывали украшения. Отдельной кучкой собирали ватные игрушки, обернутые тонкой папиросной бумагой и раскрашенные. Тут и солдаты в форме драгун, и всадники на лошади, и даже крошечные пушечки с ядром, приклеенным на суровую нитку. Царили игрушки — разные народности России — тут уж глаза рябило от ярких костюмов. Толстые бабы-купчихи, с ватным торсом, укутанные по брови в полушалки, в цветастых юбках — лица прописывали отдельно и наклеивали на фигурку. Клоуны в смешных штанах разного цвета, с обручами в руках, балерины в кисейных розовых и голубых пачках, и, уж — непременно! сам Дед Мороз в синем кафтане и с ватной бородой. Отдельно хранился особенно любимый Олегом эскимос, сидящий на настоящей собачьей упряжке! Были и фигурки животных — олень с красивыми рогами, слон с поднятым хоботом, собачки всех цветов, медведи, и почему-то гиппопотам… Бабушка Софья Николаевна, надев холстинковое старое платье, вооружалась мучным клеем и акварельными красками. Горничная Зина ассистировала. К вечеру игрушки были обновлены, подкрашены, подклеены. Самые дорогие, сделанные из витой канители и фольги, изображавшие лики ангелочков и Вифлеемскую звезду береглись столь тщательно, что и починки им не требовалось!

Дети в детской золотили грецкие орехи, клеили нехитрые бумажные украшения в виде цепочек, а Анисим, умевший, казалось всё на свете, аккуратно вырезывал огромными ножницами тончайшие, ажурные снежинки.

Весь дом, казалось, жил предвкушением Праздника, и уж ни о чем другом и не думали…

Старый Новый год

Полина Семёнова ненавидела новый год. Её раздражала уличная суета, веселье казалось ей искусственным, нарочитым, как будто люди хотели объяснить себе, что все не так уж плохо, и есть что-то необыкновенное в том, что «бьют часы на Спасской башне, провожая день вчерашний», и нужно бегать по магазинам, выбирая подарки, и обязательно готовить надоевшую еду, в которой столько майонеза, что не выдержит никакая печень… а потом будет бессонная ночь и грохот салютов, пьяные крики на улице, загаженная лестничная клетка… Полина Семёнова шла по 5-й Парковой, и раздражение росло и росло, и она искренне не понимала — ЧЕМУ все так рады? В квартире на третьем этаже «хрущовки» было холодно — она оставила открытой балконную дверь, чтобы выветрился запах от холодца. Елка была куплена чахлая, самая дешевая, противная, худосочная елка. И уже 30-е, и еще придется обзванивать маминых старушек, чтобы они непременно были! А потом этих старушек нужно укладывать спать, а все 1 января, когда хочется спать, старушки будут сидеть и ворчать в телевизор. Нет, сказала себе Полина, хватит. И пусть меня расстреляют — но я сейчас сделаю все наоборот. Она решительно вышла на балкон и скинула елку вниз. Изумившись, елка воткнулась в сугроб и придала двору сказочное очарование. Полина побросала в сумку смену белья, паспорт, деньги, спички и бутылку Шампанского. Подумала, и положила два апельсина. Надела старую куртку, натянула теплую шапку — до бровей и поехала на автовокзал. Автобус до ее Никишкино шел в ночь, был полон до самого Ржева, а дальше становилось просторнее и как-то глуше, и уже валил снег, громкими, крупными хлопьями, как будто кидали снежки в лобовое стекло. Вышла она на остановке «61 км», откуда было лесом километров пять, и пошла, прокладывая себе тропку, утирая лицо от снега. Дедова изба стояла крепко, успел дед крышу выправить, и вообще — дом был какой-то основательный, мужской. Полина долго грела замок, а потом, дрожа, сидела на корточках у печки, на низкой табуретке, и пила маленькими глотками водку, оставленную летом, и заедала ее сухарями с малиновым вареньем. Сочетание было ужасным, но действие — моментальным. Проснулась она днем, и вдруг все показалось иным, и откуда-то взялись силы расчистить дорожку, и даже затопить баню, и дойти до сельпо, а там был каменный холодный хлеб, конфеты, колбаса и даже помидоры. Подумав, Полина спросила — нет ли гирлянды? И купила пять. И странно ожил дом, и пахло хвоей от лапника, и было так жарко, что согрелась кровать, и включился телевизор, и все вещи будто радостно подчинялись ей, Полине, а она выдвинула стол, бросила на него старую штору, и вышло стильно — с салфетками, и нашлись консервы и проросшая картошка в погребе, и она села ждать боя курантов, и, спохватившись, полетела открыть дверь — впустить новый год, а на пороге обнаружились два кота — рыжий и белый, самого разбойного вида. Белый держал в зубах вялую мышь. С праздником, ребята, сказала Полина, проходите — бычки в томате вас ждут! А вот мышь мы отпустим? Белый прошел первым, Рыжий — за ним, и они втроем слушали бесконечный новогодний концерт, длящийся неизменно годов с 80-х прошлого века, но было так тепло от коньяку, и так громко урчали коты, и шел за окном ТАКОЙ снег… только утром Полина поняла, что забыла старушек, и позвонила самой рассудительной из них и та сказала — Полечка, милая, нам так тяжело к тебе ездить, но мы боялись тебя обидеть… приезжай-ка ты к нам? На Рождество, сказала Полина. — Или на Старый Новый год.

Пуговка

Петр Григорьевич Моршанский, крохотный человечек, железнодорожный служащий, начальник станции «Хотынец» Орловской губернии, по совмещенности должностей и кассир, революцию предчувствовал задолго. В небольшом домишке его, скрытом от дороги кустами акации и стволами тополей, огромными, как слоновьи ноги, было прохладно и покойно. Жизнь шла вполне провинциальная, бродили куры по двору, падала спелая шелковица, пачкая скамейки, да душистый табак одуряюще пах летними вечерами. Зимой же было скучно, снежно, а мимо вокзального здания, исполненного особой прелести, каковую ему придавали арочные проемы окон и дверей, проносились поезда по Риго-Орловской дороге. В каждом из пяти пассажирских вагонов непременно ехал какой-нибудь революционер, таким уж было то будоражащее время после 1905 года. Петр Григорьевич, крутя пуговку с фирменным значком Николаевской железной дороги — топорик, перекрещенный с якорьком, топая ногами, обутыми в ботинки с галошами, укрывая свой носик в кашне, думал о том, что вот, скоро все изменится, и рухнет в прошлое его спокойная, унылая, размеренная жизнь с супругой Верой Всеволодовной, и наверняка упразднят прислугу, и не станет кухарки, и двор мести от снега придется самому, и девчонка Нюрка, взятая из деревни, откажется ставить самовар и чистить его мундир, и не будет чудных четвергов со старомодным «штоссом» у судьи, под наливочку, под «Ерофеича», не будут дамы порхать бабочками на Рождественских балах, не будет чудесных выездов на осенний гон в имение предводителя дворянства, и даже благообразное хождение в Свято-Никольский Храм — наверняка отменят. Почему так думал Петр Григорьевич — никто и сказать не мог. Попадались ему прокламации, написанные грубо и бестолково, не объясняющие ничего, а только призывающие лить кровь, будто сохла глотка у этой невидимой еще революции и нечем ей было напиться. С некоторых пор дочери Лера и Маша, запершись во флигеле с молодыми людьми самого что ни на есть неприятного вида, обсуждали что-то и пели громко, шептались меж собой при родителях, строили из себя нигилисток, почитали бородатого графа, которого, по мнению Моршанского, самого сечь надо было, в церковь не ходили, а Маша, старшая, уже и покуривала пахитоски. Вновь прогремел мимо станции товарный, под тяжестью составленных на платформе и укрытых брезентом орудий проседали шпалы, и трепал ветер башлыки у солдат, и намерзало на сердце начальника станции страшное слово «революция».

В 1917 году Моршанский еще продержится, и лишь зимой 1918 года пьяная матросня пустит его в расход у водонапорной башни за отказ пропустить бронепоезд, и чья-то кривящаяся в ухмылке рожа оборвет фирменные пуговицы с его зимней шинели. Маша уйдет к эсерам, и будет расстреляна позже, в начале 30-х, просто так, за умение говорить по-французски. Всех мальчиков-шептунов из флигеля перебьют в гражданскую, и осознавших, и не понявших того, что они заварили. Выживет Лера, уцелеет чудом, успеет вскочить в проходящий поезд и затеряется в Риге, откуда эмигрирует во Францию. Прислуга разбежится, а Вера Всеволодовна не переживет тифа и будет похоронена за городом, в общей яме. Хотынец измельчает, и скоро вовсе исчезнет с карты — а под шпалами, в гравийной насыпи так и будет покоится кокарда с фуражки Моршанского — двуглавый орел в лавровом венке, держащий в лапах топорик и почему-то якорь.

Зиночка

Зиночка (ах, в свои неполные — не будем-не будем!), она — Зиночка, сменившая старомодную химию на стильную косую стрижку, с дорогой пластикой лица, оставившей узнаваемыми лишь глаза — карие, наивные, доверчивые глаза. Глаза-блошки, глаза-пуговки. Годы не изменили это чудное личико вечной куколки, милой травести, женщины-девочки. Зиночка всегда довольна жизнью. Она никогда не считала себя столичной штучкой, и переезд из Джезказгана в Москву приняла, как чудо. Театральное общежитие на Пятницкой, съемная на Даниловской набережной, первая комнатенка в коммуналке на Якиманке, окнами на Храм Иоанна Воина, игрушечно-конфетный, царь-пряник, петушок-золотой-гребешок, потом вдруг — как с неба — своя квартирка на Козицком, но первый этаж, и вечная толпа мимо окон, и темнота и теснота, и, когда не выйдешь — непременно на кого-то знакомого нарвешься и еще дурацкая эта московская неизживаемая привычка — хлебосольство, а муж Зиночки так это ценил, и дом был бесконечно, до края полон — с утра до утра, и шли чужие, и жили в ее, Зиночкином доме своей жизнью… потому она едва не подпрыгнула до дверной притолоки (потолки на Козицком были за 3 метра с половиною), когда мэрия дала выкупить за копейки четырехкомнатную, даже не в спальном, а вообще — на свалке, на полях непонятной уху аэрации — зато простор, и кухня двенадцать метров, и дом, продуваемый ветрами так, что не первых порах она не решалась мыть окна или вешать белье сушить, но прекратились гости, и настал долгожданный порядок, и лифт возносил Зиночку аж на 21-й этаж, и захватывало дух… правда, до театра ехать было бесконечно долго, и Зиночка мерзла на остановках автобуса и потела в метро, но терпела, на такси хватило бы, но только — на такси. А потом радость стала исчезать, иссякать, и все надежды родить ребеночка для этой огромной квартиры таяли, и муж был разочарован, и пропадал все чаще — ему, выросшему в подвале дома на Петровском бульваре, откуда были видны только ноги прохожих, было страшно на такой высоте и неуютно, и он таскался по дружкам, у которых еще не отобрали мастерские, и пил там, и жаловался на глупую Зиночкину восторженность, и как-то раз не пришел совсем, и Зиночке сообщили через три дня, и она, в ужасе, позволив себе детскую привычку грызть ногти, обивала пороги — чтобы мужу — достойное кладбище, но нет — все оказалось далеко за МКАДом, и после поминок, когда все его друзья поклялись не бросать Зиночку — все исчезли, и появились кошки, которые наполняли квартиру, но делали тоску еще объемнее и горше. Кончился театр — сократили труппу, и началась пенсия, и Зиночка не знала, для чего все это случилось, и почему с ней? Спасение пришло само собой — столкнулась в супермаркете с однокурсницей, та оказалась при деньгах, и, угостив Зиночку пародией на суши, но с хорошим пивом, поведала, как добыть в Москве деньги, и взяла Зиночку в помощницы, и Зиночка стала риелтершей, и так все это пошло удачно, и так хорошо стали сдаваться в аренду старые московские метры, и такой сладкой убежденностью веяло от Зиночкиных глаз… Через пять лет удачных сделок она вышла замуж, за немолодого, но перспективного, из бывших москонцертовских администраторов, и все стало так хорошо и даже престижно, и сейчас они меняют Зиночкины Котельники и Борин Ракетный бульвар на 3-ю Тверскую-Ямскую, с видом во двор, 3 этаж, правда, без балкона. Жаль только, что кошек пришлось отдать в приют, но Боря их просто — не выносил.

Крыса

Дед Иван Лукич был почтенных лет, но все еще бодр, сложения суховатого, жилистый, упрямый — лоб, что сковородка чугунная, — сетовала бабка Настя Павловна, когда пыталась добиться своего. Дед при совхозе работал в кузне, оттого, видать и характером вышел несгибаемым. Бабка уж привыкла говорить сама с собой, под нос, все гомонила, нашептывала, переставляя горшки да гремя ведрами, а дед сидел у окна за верстаком и ладил какие-то свои железки, постукивая молоточком, потрескивая плоскогубцами, а то и паял что-то, и сладкий канифольный дым плыл по избе. Ну, что, Настена? спрашивал Лукич, — чисто ладан, — отвечала бабка, — до того дух приятный. Дед еще умел лудить кастрюли да самовары, да делать мелкую починку любому инвентарю.

Сыновья их, Василий да Петька, с армии еще ушли жить в город, обзавелись, и не по одному разу, семьями, и теперь наезжали изредка и неохотно. Из живности дед с бабкой держали кур да козу, с бельмом на правом глазу, своенравную и бодучую. В избе жил старый кот Снежок, такой густой черноты, что ясно было — так назвал его дед из чистой вредности. Бабка звала кота чертом, а кот все одно уж был глух — по старости лет. Раньше он исправно мышковал, сносил бабке добычу под печку и ждал за это молока, а сейчас мыши свадьбы справляли — кот и ухом не вел. Спал на сундуке, за печкой. А к зиме пришла в дом крыса, видать, из разоренного у соседей хлева, и принесла приплод в сенях, между сложенных к топке дров. И началась беда, так беда. Крысы портили картошку, грызли морковь, протыкали острыми, как гвозди, зубами мешки с мукой. Дед терпел, все ж тварь живая, аппетит имеет, ничего, не в убытке. Бабка ворчала, приносила от соседки кошку, но та никак не хотела жить в чужом доме. Старый черт, — ругалась она на деда, — хоть мышеловку т поставь, обреудят, спортят все! И только тогда, когда крыса перегрызла топливный шланг в дедовом «Урале», он состругал досочку, соорудил крысоловку — точнее, капкан на крысу, укрепил на острие приманку из хлебца с салом, сбрызнул постным маслом и поставил в чулан. У, сука! — уговаривал дед себя, поглаживая редкую бороду, — ну до чего хорошего человека т довела! На убивство пошел… утром приоткрыл дверь чулана — сработала! в капкан попал крысеныш, совсем еще небольшой, с ладонь. Живой, — ахнул дед. Взяв капкан, поставил на верстак. Крысенок смотрел на него черными глазенками и будто плакал — лапка была перебита. Ах ты, вот бяда, вот бяда, — дед осторожно ослабил рамку. Крысенок остался на месте. Лапка безжизненно висела веточкой. Дед взял сапожный нож, выстругал две щепки, примерил по лапке — ровно. Вздыхая и оглядываясь, залез в бабкину аптечку, нашарил пластырь, примотал щепки к лапке. Даже скрозь очки не видать, какой ты невзабольшной-то, — причитал Лукич. С перевязанной лапкой крысенок вроде как и повеселел. Лукич осторожно дотронулся до него указательным пальцем. Крысенок зашмыгал носом, повел ушками. Смешной, однако… что с тобой делать? отпустить нельзя, Снежок хоть и не чукавый, а догонит да сожрет. Я вроде тебя как от смерти лютой спас? Дед надул щеки, свел на переносице брови — думал. Долго гремел в чулане, наконец, вернулся с птичьей клеткой — как-то из города сын щегла привез, да тот сдох — с тоски, что ли? Разгородив клетку пополам, Лукич уложил ветошку, налил в поилку воды. Крысенок так и сидел — не убегал, следил за дедовыми манипуляциями — понимал. Дед аккуратно взял его за шкирочку и усадил в клетку. Тот завалился на бочок, держа на весу перебитую лапку. Ах, ты, ах ты, как же я… Лукич принес хлеба, скатал шарики и высыпал в клетку. Поверх накрыл тряпкой и унес в чулан.

Лукич от бабки крысенка прятал. Бабка бы и дня не потерпела такого сраму в доме, чтобы крысу поганую держать да еще ручки-ножки ей лечить. Дед, в отличие от Насти Палны, нрава был самого мирного, даже курам головы и то — бабка рубила. А дед вечно домой тащил всякую зверушку увечную. Хорошо еще, ты волка в дом не заволок, — кричала бабка, когда дед выхаживал кабанчика, взятого от застреленной охотниками кабанихи. Ты ж пойми, — миролюбиво говорил дед. — Ежели по-христиански взять, то в каждом душа то живая? Даже и в корове, хотя в Писании это не указано. Ты сама как убивалась, когда Дочу сдала? Лежала, — созналась бабка, — лежала лежмя, по сю пору в хлев войду, так и вижу ее, мою донюшку. Вот! — Дед поднимал палец к небу, — потому — пусть все имеют право на жисть. Как в Индии, я в телевизоре видел. Все живут, и индусы, и коровы, и собаки, и обезьяны с крокодилами. А чего жрут-то? — не поняла бабка. А сено, видать, — задумался дед.

Дед назвал крысенка Крыс, не мудрствуя. Либо малец, либо девка, тут не угадать. Крыс уже узнавал деда, подбегал к дверце, высовывал носик-шарик, нюхал — что принес? Лукич ему даже кружок колбасы просунул между прутьев. Держать двумя лапками Крыс не мог, пришлось кормить, зажав колбасу меж пальцев. Как-то дед оплошал, да не выкрутил лампочку в чулане, бабка и зайди, да такой скандал, орет-грохочет, аж банки с полок послетали. Убери гадость эту, ой я их до омморока боюсь, да удави ты яво, пожги где хошь — ну кака пакость! Живой он, — дед держал оборону, — и больной, увечнай. А ты у кота со рта будто таскал, когда он им бошки откусывал? А этот тебе глянувшись! Убери! А то в печку суну! Токо тронь, — сказал дед, — не зли, Настена, ты мой характер знаешь. Будет жить. Пока рука, или нога, как это, у них — живая не создоровеет. Все, — сказал. И водки выпил. Два стакана разом.

А уж Крыс подрос, тесно ему стало в клетке. Дед с города привез сетки железной, согнул ее — чисто домик вышел. Даже крышу приладил. Покрасил все веселенько, в домике том и спаленка Крысу вышла, и как турничок — палочки такие подвешены. Ты, брат, — наставлял Лукич крысенка, должон себе физическую нагрузку давать. А то как нога плохо срастется-то? Дед даже потихоньку, не обозначая пациента, спросил у зоотехника, чего скотине при переломах дают, и стал добавлять Крысу и скорлупку толченую, и рыбку, а то и сыру кусочек, домашнего. Ты ему еще молока дай, -ворчала бабка, — корову заведи, крысу свою обихаживать. Да ты его пуще меня любишь, то! А чего не любить? — Дед пропускал бороденку меж пальцев, — он характеру золотого прям таки. Крыс теперь не только узнавал деда, но и протягивал левую, здоровую лапку — приветствовал. Дальше — больше. Была у деда гармоника губная, отец с войны привез. Вот он и наигрывал на ней — «во саду ли, в огороде», а Крыса приучил на задние лапки вставать — вроде, как танцует. Бабка ворчала уже тише, а сама тайком, отодвинув занавеску, подглядывала, и ахала про себя. А как-то и дед застал ее перед домиком, Настена просовывала кусочки оладушков, и шептала — на-тко, поишь, бедолага, болезный, угораздило ж! Сразу бы башку-то долой, одно, а так — не приведи Бог!

Постепенно про Крыса разнеслось по всей деревне, стали мужики захаживать — дивились, вроде гадость, а когда, как в доме — так и зоопарк вроде. Чистай цирк, — говорили, — ты, Лукич, прям уголок Дурова! И уж время пришло «гипс» снимать. Тут и бабка вызвалась помогать. Вынул Лукич Крыса, а уж за шкирку тяжеловато — гля-ко, раскормился в больничке-то! Крыс смотрел, помаргивал, усиками шевелил, — волновался. Дед аж две пары очков надел, для верности. Лангетка уж давно была мала Крысу, но он терпел, не сгрызал. Лукич тихонечко завел лезвие ножниц под пластырь, разрезал его — не снять. К шерстке присохло. Крыс сидел на задних лапках, глядел на деда. Оп ты, а чем же яго отмочить? Настена, неси каросину с лампы. Ты старый, в уме ли, отравишь, это же кто удумал животную в карасине мыть? А, сказал Лукич, давно ли ты его в печке не пожгла-то? Да когда было, я же незнакомая с ним была… бабка пошла отливать керосин.

Намотав тряпицу на спичку, дед смочил ее керосином, провел по пластырю, тот отклеился. Крыс, бедный, чихать начал, глазки слезились — ну, чисто человек, — сказал Лукич. — Вот ведь, я тоже плачу, если карасину нанюхаюсь-то?! Крыс аккуратно встал на обе передние лапки. Ну? — дед с бабкой столкнулись лбами — как? заживши? Крыс неуверенно наступал на увечную лапку, видно было, что движение вызывает у него боль. Вдруг он сел опять на задние лапки, и стал тереть лапками хвост. Ах ты, шельмец! Навроде броется, что ли? — дед с изумлением смотрел, как крысенок зачищает свой славный, поросший светло-серыми волосками хвостик. Фу ты, фу… бабка даже отвернулась, вот это мне как не по нраву, этот хвост-то! Розовай буит, ой, так шарстистый красивше был. А ты яму свяжи с шерсти носок на хвост, — присоветовал дед, — я ему на ночь одевать буду… Скажешь, черт дурной, я еще какой крысе буду носки плести, от удумал, от учудил-то!

Крыс постепенно учился ходить на всех четырех лапках, и стало ему тесновато, хотя и двигался он еще с трудом, припадая на правую переднюю. Срослась-то она срослась, да видать, сильно раздробило костку, горевал дед. Для выгула дед соорудил Крысу сложную систему из водопроводной трубы, оторванной ночью от здания сельсовета. Крыс трубу полюбил, гонял по ней с жутким грохотом, и ржавчина осыпалась на серую шубку.

Зиму сзимовали без хлопот. Кот Снежок к Крысу отнесся равнодушно, даже иногда, сидя около его домика, подремывал, а Крыс принюхивался к коту, не ощущая в нем врага. К весне дед Крыса начал выпускать — но под надзором, на всякий случай, от бабки. Крыс ковылял по половичкам, спущенный на пол, и все шевелил усиками, разнюхивая что-то. Лапка так и не зажила окончательно, потому вверх ему дороги не было, но он обедал он уже уверенно — держа еду обеими лапками.

К маю на картошку приехали сыновья из города, с крикливыми городскими невестками и невоспитанными внуками. Внуки, пацаны-погодки, сыновья младшего сына, носились то с какими-то играми на телефоне, то напоили кур смоченным в водке зерне — такой возраст, чего вы, мамаша, хотите, — говорила Настене крашеная тощая невестка, — у них теперь развитие такое. Ремня бы им по попе, было б тебе развитие, — дед внуков этих не любил, а внучек на этот раз не привезли — школа.

Внуки, Ромка и Валерка, разпрознав про Крыса, жизни тому не дали совсем. Дед уж отменил гулянья по трубе, и Крыс печально сидел в тесноватом для него домике и на нервной почве, стал линять и отказываться даже от любимого сыра. Пацаны, в которых будто вселился злой дух, просовывали между сетки палки, а Валерка раз потащил раскаленную кочергу — хорошо, бабка заметила, отняла, дала ему подзатыльника, да еще сладкого на чай ничего не дала. Сыновья пили водку, Крыс их волновал мало, говорили про городские проблемы, дескать, дорожает все, спасу нет, какая жизнь пошла сложная. А что бы вам в деревню-то не вернуться? — спрашивал дед ехидно, — тут бы и сгодились, где родились-то. Земля пустеет, заплывает бурьяном, да осиной горькой. Да брось, бать, о чем ты, а свет, а асфальт? А у нас и машины, и летом (кивок в сторону невесток) им же заграницы всякие надо, чё им тут навоз месить? так и нету навоза, — встревала бабка, — какой навоз нонче, не укупишь ни за что… пока они так спорили, после картошки-то, насажали, почитай 12 соток, да под лопату — где лошадь взять? нету… пока взрослые вели свои нудные разговоры, пацаны тишком, из-за стола, вылезли, да — в чулан, куда Лукич перенес Крыса с домиком вместе. Навесной замок — тьфу, гвоздем откроешь, что они сделали. Открыв дверцу в домик, они стали ловить Крыса, а тот, чувствуя опасность, забился в дальний угол спаленки, откуда его и не достать было. Эх, сказал Ромка, давай крышу ломать, так мы его не достанем! А что сделаем с ним, — спросил Валерка, — домой возьмем? Да нужен он нам, — Ромка даже сплюнул, — мы сейчас коту отдадим! А он съест? — Валерка сделал большие глаза. Еще как! — ответил Ромка, — а лучше мы его на плотик и пустим по пруду плавать. А то и утопим — выплывет? Давай? Давай! А где у деда молоток? Клещи надо! Они тихонько, коридором, прошмыгнули к дедову верстаку. Пришлось свет зажечь, пока инструмент искали, грохоту наделали… Эт-то ктой-то тут в хозяевах объявился? — услышали они дедов голос, — чего ищем не потерявши? А ничего, — отводя глаза, — сказал Ромка, — мы хотели, дед, узнать, как чего мастерить, покажешь? Дед пьяненький, где ему понять… и стал пояснять, рубанок — ту-ту-ту, фуганок, а вот шерхебель, а это кондуктор, тут сверлышком… так и уснул, за верстаком. Пацаны в чулан — а домик пуст. Эх, все ты, — разозлился Ромка, — надо было его вытрясти оттуда, а ты! Подрались. Так и уехали — у обоих фингалы под глазами. Бабка на дорогу и того, и сего, и кур зарезала-ощипала, и варенья-соленья в машины уложила… платком махнула, деда обняла. Уехали… Ага, не все еще вывезли, — сказал дед, -вернутся. Ты им еще и козу б отдала, и Кры… ой, елки, а Крыс-то! Некормленый? И они, мешая друг другу, побежали до чулана. Дрожащей рукой дед ввинтил лампочку — сиротливо болталась дверка, и не было никого — ни в клетке, ни поодаль, в трубе.

Дед с бабкой бестолково ходили по избе, поднимая половички, заглядывая под кружевные подзоры на кровати, дед даже и в погреб слазил, и под кадушками в сенцах все обсмотрел — нет. Всё, баба, не сберегли. Куды он — хромый-то? Кошка любая съест — не подавится. Лови — не хочу. Бабка Настена с укоризной посмотрела на Снежка. Тот был подозрительно толстый в животе. Съел, — ахнул дед. Съел, — подтвердила бабка. Вечеряли тихо, дед отказался от каши, не стал и молоко пить, и даже шкалик вечерний, ровно на 33 грамма — отодвинул. Чегой-то мне худо, сказал бабке, прям щемит все. Да ты приляжь, приляжь, старый. Дед устроился на обитым материей диванчике с откидными валиками. Посиди со мной, Насть, — попросил он. Так и лежал два дня — борода кверху, хрипел, кашлял, вызвала баба врача с медпункта, та заскочила, давление смерила, заставила рот открыть, холодными пальцами живот общупала, выписала таблеток пить и сказала лежать, что по годам так и положено, еще странно, добавила, что он до сих пор бегал. Бабка загорюнилась совсем, едва себя заставляла кур кормить да козу навязывать — хорошо, травка пробилась.

К июню дед на ноги встал, перво-наперво пошел, домик Крысин разломал, сеточку только не выбросил — мало ли, в хозяйстве сгодится. Хотел и трубу снесть к сельсовету, а потом махнул рукой, все одно, советской власти нет. Так и зажили, неся общее горе внутри, боясь заговорить — вроде, как близкий кто умер. Даже кот грустил, дед хоть с него обвинения снял, а все одно — животному неловко.

Уже и сено убрали, и пора было на картошку опять сынов звать, и так дед умаялся с огородом, что приснул прям так — на полу. Зипун с печки стащил, да и уснул. И снилось ему поле чистое, все во ржи, да в васильках, да солнце такое жарит, яркое, но глаза не режет. И идет дед, зерна бросает, а зерна до земли не летят. Пропадают. Он опять, из сумы достал — бросит — исчезнут. Ну, дела, подивился Лукич, а шорох-то слыхать, и ладонь зерно чувствует… открыл глаза — уже рассветает. Шея со сна затекла, он сел, глядит — сидит Крыс его! Да какой большой! Да прям с кошку! А сидит, как любил сиживать — на задних лапах. А узнал-то — по той, сломанной. Как-то Крыс ее неловко держит, как человек — сухую руку. А поодаль — крысятки. Пищат, но кучкой эдак. Дед на карачках к Крысу — так ты баба, а я тебя за мальца-т держал! Все думал, где ж яйцы то у вашего брата? Не пропала, милая, а мы уж плакали, а ты жаниться ходила… ласковая моя. Крыс прихромал к деду, тот почесал ее за ушком, пощекотал спинку. Ну, приходи, как время будет. Детей поднять, такое дело… Захаживай, и дед заплакал.

Не было с той поры никакой порчи в доме, даже мышей не было. А Крыс часто заходила, только лапка у нее сильно на дождь да снег болела, хромала она…

Три соседки

Они говорят разом, все трое, и так же, разом — умолкают. Я спрашиваю глазами ту, которую знаю давно, еще с институтской поры — вы? расскажите — вы! Нелли Теодоровна не изменилась за двадцать лет — та же. Удачно выбранный раз и навсегда цвет волос — словно вуаль фиолетовых чернил, на тон бледнее кожи пудра, тонкие губы, тронутые розовым карандашом. Мы пьем чай в чудесной квартире на Ленинском, окнами выходящей на Нескучный сад. Здесь не менялось ничего за последние полвека, только вытерся дубовый паркет, и кафельная плитка покидает стены ванной комнаты да дребезжат стекла в окнах. Разруха коснулась всего — как злая фея, и заметна подложенная под ножку стола газетка, и продавленное кресло прикрылось подушкой, и стали заметны пятна на обоях… Их трое — Нелли Теодоровна Зарелава, преподаватель актерского мастерства в известной театральной студии, Инна Ивановна Волкова — актриса, дослужившаяся до заслуженной, переигравшая почти всех бабушек советского кино, добродушная, круглая, сдобная, с фальшивой косой-корзинкой, изрядная мастерица и хозяюшка. А уж какие пирожки, какие огурчики, какие наливочки выходят из ее мягких, ласковых ручек — не сказать! Третья — Софья Борисовна Чужая, то ли драматург, то ли поэтесса, с вечно сомкнутым ртом, с опущенными уголками, растрепанная, взъерошенная, как мокрая птица, невыносимо мнительная, ипохондрик, страшная жадина и причина всех раздоров в этой странной квартирке. Как судьба собрала их всех, я знаю лишь понаслышке — все трое вдовы, правда, у Нелли Теодоровны есть племянница в Телави, порывавшаяся неоднократно увезти тетку к себе, но каждый раз получавшая её отказ и обещание приехать в Телави — этой же весною. У Инны Ивановны двое сыновей, но они давно уже живут в США, вежливо зовут мать к себе, но ничего конкретного не делают, так, болтовня — из жалости. У Сонечки Чужой — никого. Расстреляны, замучены, сосланы. Вот к ней-то и подселили по одной — соседок, и, скрученные в одно их судьбы так и стали — общей, больше, чем сестринской. Я прихожу к ним всегда по пятницам, ровно в 18.00, они так трясутся над своим, уходящим, временем, что пунктуальны чрезвычайно. Я приношу их любимый торт «Пражский», который, конечно же, никто в Москве не печет так, как его пекли в ресторане «Прага» в семидесятые. И чай сейчас ужасен, это просто веник, и нет рафинада, и — разве это кагор? Неллечка, уж Вы-то помните — кагор? Нелли помнит, она выпаивала им заболевшего мужа, непременно мёд, алоэ — и кагор, и он встанет- я вас уверяю — встанет. Не встал. Его портрет работы самого Кончаловского — у нее в комнате — напротив кровати, она разговаривает с ним — это слышит Инна Ивановна, которая, хотя и глуховата, но внимательна. Чай разливает Инна Ивановна, непременно заварной — никаких пакетиков! и сервиз у них ленинградский, «кобальтовая сетка», конца благословенных пятидесятых, не чета нынешнему, конечно, и ложечки — разрозненные, от Солдатова, с вензелями — переплетенные буквы давно исчезнувших семей… Сонечка почти всегда плачет, и говорит, что Мира так любила эти воздушные безе от «Норда», и Мирочка была так успешна, и концертировала… и никто не слушает Сонечку, а выспрашивают меня — как на театре? Что МХАТ? Что Пушкинский? Что Малый? И бесконечны рассказы Инночки о забавных случаях и громких адюльтерах, и о том, как Инночка получила Золотую Каннскую, но не дали! А Нелли Теодоровна вспоминает Котэ Марджанишвили, которому она успела прочесть отрывок из «Витязя…» а Коберидзе был влюблен в нее — да-да, представьте! И если бы не его Лия, то… Они говорят, они перебивают друг дружку, и качает головкой японская куколка на старом серванте, говорит «да-да, было-было», и позвякивают фужеры и рюмки, знавшие прикосновения ТАКИХ губ, что и подумать страшно, а Сонечка уговаривает меня посмотреть альбом, в котором есть автограф Михоэлса, и к десяти вечера у меня уже звенит в ушах и я клятвенно обещаю им — ровно через неделю! придти с диктофоном, и тогда, тогда… А мне еще ехать в далекое Одинцово, которое перестало быть дачным поселком, и мои старушки высыпают на балкон, ежась от вечернего холода, и Инна отчаянно машет мне, а Нелли сдержанно касается губ, отсылая мне воздушный поцелуй, и плачет Сонечка, потому что вспомнился ей такой же вечер, и театр Эстрады и Борис Иосифович, и Мирочка… и я вдруг сворачиваю в самую глубь Нескучного, поднимая мысками туфель павшую листву, и иду вниз, к Москве-реке, и плачу сама, оттого, что они, в общем-то счастливы, и просили меня непременно подобрать им собачку — ну, такую, знаете, крошку? и только из приюта.

Петров

Петров сидел у окна, наблюдая вялое течение заоконной жизни. Течение никого не несло, и оттого дед был печален. В годы прошлые, жадный до работы люд бегал, сломя шею — то на покос, то на толоку, то бидон мелассы с фермы обреудить — на самогонку, то с коровами гонялись трижды в день, то телега громыхала в сельпо за хлебом — жизнь! Сегодня пронесло мимо соседку Вальку Обабкину в медпункт, да прошли четыре разного формата кобеля — на свадьбу, в Малые Лаптухи. От несоответствия интереса к жизни к многообразию ее проявления, Петров решил выпить. Пил он редко, четко установив себе, как он говорил «регламент». Отмечались дни праздников как гражданских, так и церковных (для чего тещею был куплен толстый по январю численник), отмечались дни рождения тещи, жены-покойницы, товарищей по оружию и отдельно — Ленина, как фигуры загадочной для истории. Ознаменование банных дней выпивкой Петров допускал, но теща не приветствовала. Ссылки на Суворова — после бани портки продай, но выпей — считала личным сочинением зятя. Петров еще позыркал в окно, отметил, что соседский малец сливает бензин у дачника, записал меленько на обоях и решил-таки выпить без повода. Теща колготилась около печки, роняя попеременно муку, постное масло и ухват — ставила опару. Отвлечь её не представлялось возможным. Мамаша! радостно возопил Петров, — а чесалку сёдни запустили! Вы бы сходили? Овцы не стрижаны! напустилась тёща, только сидишь, дымы по избе пускашь! Ай, чиста леший! Петров задумался. Мамаша! А лавка приехадши, вона, баб Дуся мается, не? Чего Дуське не маяться-т? У ней денех много. А у меня нет, я сижу, не шалыгаюсь, как кто не знаю. Петров загрустил окончательно. Солнце за окном постепенно углублялось в закат, а пить на ночь Петров не приветствовал. Расчесав бороду пятерней, поддернув резинку на шароварах, подошел тихохонько к теще, утопавшей по локоть в лохани — тесто она заводила только в ней, емкой и списанной с бани за ненадобностью. Победил китайский эмалированный таз по причине мышиного цвета и фиолетовых роз по кромке. Как я, мамаша, вас сильно непосредственно уважаю в плане любви как тещу, разумеется. Выстрелив длинной фразой, Петров умолк. Добавить было нечего. Любит! Как жа! — заквохтала умиленно теща, — ждешь, как я помру, всю по ветру пустишь! Я бы и сей секунд мог, — Петров сделал вид, что оскорблен, — а вот, терплю от вас притеснения, голод и нужду! Уйду я от вас, уйду! и Петров скосил глаз на тещу. Та, отерев о полотенце руки, сладко сморкалась в передник. Казня ты ебипетская, с чувством сказала она и пошла в сенцы, предварительно показав Петрову беловатый кулак.

За накрытым обыденной скатеркой столом сидели Петров и теща. Трехлитровый баллон огурцов придавал застолью солидную мягкость. Теща, запустив руку в банку, пыталась протащить сквозь горловину гигантские, как цеппелины, огурцы. Зачем вы мамаша, таких достигаете размеров? покачиваясь в тумане, спросил Петров. Не удобнее ли мелкими наполнять? Чу! сказала теща, на че тебе тощай да мелкий? Небось, бабу себе упитану выбирал, а не с пупырями… да уж скажете, когда я бабу-т? обиженно сопел Петров, наливая себе всклень. И беседа текла плавно, в обсуждении насущных проблем и достижений.

Актриса

Она спускается по Гоголевскому бульвару — все еще высокая, и спину держит прямо, и голова по-прежнему гордо посажена, и шляпка крохотная, с черной вуалеткой, и непременные перчатки, бережно подштопанные, хотя глаза совсем не видят ни нитки, ни иголки. Она носит каракулевый сак из седой уже смушки, вытертый по обшлагам и подъеденный молью, но на ней все смотрится так — будто она только вышла из дорогого ателье для кремлевских жен. Анне Викентьевне — давно за те семьдесят, которые уже — восемьдесят. Она одинока. Она — актриса. Актриса из бывших, из тех — на которую шли в театр, на фильмы с которой не было лишних билетиков. Она была царицей, лауреатом всех мыслимых наград, ее добивались генералы, маститые художники, чиновные партийцы — одного ее слова было достаточно, чтобы изменить чью-либо судьбу. Она улыбалась широко со всех открыток и плакатов — кумир сороковых, пятидесятых… Трижды замужем, и без счета — романов, да таких, о которых говорили в столице — из-за нее даже стрелялись, кто-то шел под суд, а кто-то и дальше — в лагеря, лагеря… Говорили, что была любовницей всесильного Берия — и тот присылал за ней самолет, чтобы она соизволила прибыть в Гагры, а уж мимо особняка на Малой Никитской Анна Викентьевна до сих пор проходит быстром шагом, опустив глаза. Сейчас она идет по любимому когда-то Гоголевскому, так и не привыкнув к новой Москве, и видит все так, как было перед «разрухой» — ей видится жаркое марево бассейна «Москва», подсвеченное адским пламенем прожекторов, кондитерская на углу, в которой стояли, в облаках шоколадного духа — очереди, за настоящими трюфелями, за шоколадными наборами, Бабаевский, Рот-Фронт, Красный Октябрь… Она сворачивает на Пречистенку, и все старые магазинчики, даже угловая Галантерея, где были чудные кружева, и непременные белые перламутровые пуговки — перед ее глазами. Где все они, московские магазинчики? Где «молоШные», «БулоШные», овощи-фрукты? Кануло, растворилось, снесено, и она идет, и никто не узнает этот по-прежнему царственный профиль — Анны Полянской, пережившей не только своих мужей и покровителей, но и свое время, и свою славу. Она свернет в свой Второй Обыденский, заставленный чужими дорогими авто, и пройдет мимо домов, в которых ее никто не знает, остановится напротив Храма Илии Пророка, сдернет перчатку с правой руки, перекрестится, постоит, послушает голоса, доносящиеся из церкви, поколебавшись, зайдет, сметя снег заботливо приготовленным веником, и, оттаяв сразу же в мерцающей теплоте, встанет к подоконнику писать записки, и в который раз поймает себя на том, что все они, ушедшие, далекие — неизвестно, какой веры, и постесняется спросить — а можно ли? но напишет, а «за здравие» выйдет только три имени, и это опечалит её, и она не ответит на приветствие знакомых ей старух, и пойдет к дому, квартиру в котором она сохранила только Божией милостью, и поставит на плиту чайник, и вдруг затоскует, накинет на плечи выцветшую шаль, да так и будет стоять у окна, глядя, как мельтешат снежинки, такие же невесомые и недолговечные, как и все — на этом свете.

Илья, Димка и Милочка

Милочка была хохотушка, хотя все время старалась выглядеть строгой — шутка ли, администратор, да еще в таком потрясающем театре, как STARCOM. Театр гремел, на сцене и за кулисами весело творили новую театральную действительность молодые актеры, целый выпуск Училища имени Таирова. Милочка втайне любила оперетку, но тут, влюбившись, мнение свое поменяла. Рискуя быть уволенной, она каждую свободную минуту торчала на репетициях, буквально втягивая в себя глазами восходящую звезду Димку Барского, красавчика, в меру циничного, кареглазого, высоченного, и обмирала, встретив его в коридоре или в служебном буфете. Барский не ходил, а бегал, не говорил, а произносил монологи, и все время — играл, играл, играл… Он менял женщин на девушек, девушек на женщин, путался в связях, обаятельно улыбался всем, снимался везде, куда приглашали, мотался с концертами, пил ночами, и играл, играл… Милочка моталась за ним — тенью. Она была убеждена, что количество всегда перерастает в качество, и ее успех зависит оттого, сколько раз за день она попадется на глаза Барскому. На очередных гастролях в Богом забытом городке, где в гостиничных номерах не было даже душа, а вода текла ледяная и вкусная, Барский заметил Милочку, ввалился, полупьяный, за полночь, в её номер, произвел нехитрые телодвижения и уснул, заняв собой всю кровать. Милочка просидела ночь в кресле, поджав ноги, курила, смотрела в окно на пошлый розовый рассвет и понимала, что любовь ее перешла на новый уровень. Барский, зевая, проснулся поздно утром, и, опаздывая на репетицию, матерился, умываясь холодной водой. Открыв дверь в гостиничный коридор, он убедился, что все спокойно, и выскочил к автобусу, как ни в чем не бывало. Ошеломленная Милочка, ждавшая признаний в любви, загрустила. В театре она была рассеянна, неверно рассчиталась с кассиршей, перепутала входные приглашения, разрыдалась от невинного замечания капельдинерши, и вообще, была бы уволена, если бы не Илья. Илья был тих, полон в талии и бедрах, упоительно спокоен и обожал грозную маму Эсфирь Яковлевну. Мама отказывала ему даже в мыслях о женитьбе, и Илья так и жил при маме, позволяя себе кратковременные связи с продавщицами книжных магазинов и участницами художественной самодеятельности — но лишь на гастролях. Хохотушка Милочка ему была симпатична — если бы ее одеть в крепдешиновое платье миль-дё-флёр, дать в руки бумажный китайский зонтик, а на голову поместить панаму из войлока — вышла бы сама Эсфирь Яковлевна 1957 года — того самого, когда и зачат был Илья. Видя Милочкины страдания, Илья тихо и ласково отстранил ее на день от работы, довез до гостиницы, где отчего-то совершил с ней то же самое, что и Барский накануне ночью. Узнав в номере запах одеколона Барского, Илья промолчал. Так они и прожили эти гастрольные недели — Илья приходил ежевечерне, с тортом, с легким вином и розами, а Барский вваливался редко, изрядно пьяный, требовал «чашечку кофе» и, случалось, засыпал сразу, за столом.

В отпуск Милочка уехала одна, и бродила в Гурзуфе, тяжело одолевая крутые подъемы. Она купалась, ела огромные помидоры и рыдала, глядя на море. В Москве ей поставили срок 11 недель беременности, и Илья, у которого мама Эсфирь Яковлевна тут же слегла с инсультом, женился на ней. Родившегося мальчика назвали Митей. Но в театре никому, а тем более самому Барскому, так и не пришло в голову, что Митя — его сын. Илья и Милочка прожили долго и счастливо, в 90-е эмигрировали, захватив с собой Эсфирь Яковлевну, ее сестру Розу Яковлевну, болонку Розы Яковлевны и фото, сделанное в Сочи, в 1957, где молодая Эсфирь стояла, облокотившись на скамейку и держала над головой бумажный китайский зонтик.

Ошибка

Настя не прошла второй тур в Щепку, рыдала и была безутешна, но тетя Римма, папина сестра, пристроила ее костюмершей в Малый, и Настя, попав за кулисы, сначала не закрывала рот, видя столько знаменитостей в одном месте, а потом не закрывала по другой причине — все фразы о «клубке друзей» оказались чистейшей правдой. Настю выбрал себе в «одевальщицы» народный артист, популярный, правда, в конце прошлого века — сам Олег Шатальский. Барин, вальяжный, всегда при деньгах, картежник, бильярдист, знаток всех злачных московских мест, талант редчайший, но и подлец изряднейший, приблизил к себе робеющую поначалу Настю, пообещав протекцию в Щепку — безо всяких туров пройдешь, детка, — и пользовался ею во всех смыслах — требуя не только жестко накрахмаленную манишку и фрак, глаженный без ласс — чего достичь без опыта было трудно, но и услуг совершенно определенного плана. Настя, пытаясь скрыть свое разочарование от разницы между сценическим красавцем и весьма неприятным, немолодым, обрюзгшим мужчиной, быстро научилась закатывать глаза в самом патетическом месте, смотреть на Олега Модестовича влюбленно, постепенно, месяц за месяцем, меняя равновесие сил. И вот уже к лету он, Шатальский, сам пришивал пуговку к манжете, лепетал — не трудись, девочка, черт с ним, со фраком, таскал ей охапками цветы с аплодисментов, и в июне сказал, что влюблен, и предложил руку, сердце и квартиру в Брюсовом переулке. Умная девочка Настя, сидя на широких коленях народного, подкручивала ему ус нежным пальчиком, и, не боясь стука в гримерку, глазками показывала на видавший виды плюшевый диванчик, списанный с «Бесприданницы». Когда же Шатальский увлекал её туда, вдруг вскакивала — ах! мне же нужно готовиться, ты же понимаешь, как это важно! Ну, котик… Власть, взятая ей, была абсолютна. Конечно же, она поступила, и комиссия закрыла глаза на шипящие и жужжащие, на то, что читала она ужасно, была манерна и её типаж уже был на курсе. Тут же уволившись, бросив неглажеными ненужные никому костюмы, она все же переехала к Шатальскому — ездить из Отрадного до Щепки было неудобно. Шатальский был обескуражен, счастлив, молод, устроил банкет в хорошем ресторане, познакомил, наконец-то, невесту с остатками семьи — старшей дочерью Ольгой и младшим, сыном Егором. Нужно ли говорить, что дети покрутили у виска пальцем, и ушли, оставив разоренный стол. Впрочем, Егору это не помешало закрутить романчик с Настей, потаскать ее по богемным тусовкам, походя добиться, чтобы она оставила в покое народного папу, а потом была отчислена с первого курса за провал на отрывках и непосещение, а уж потом и Егор исчез, растворившись в огромной Москве, которая опять сократилась для Насти до однушки в Отрадном.

Кот

Кот сидел на крыльце, нервно подрагивая кончиком хвоста, все тело его было словно подобрано — готово к прыжку, видно было, как ходят лопатки, как чутко настроены ушки — кот слушал лес. Давно уже в брошенной деревне не стало собак, которых он не боялся, но перед которыми всегда обозначал свою территорию — изгибал тело дугою, пушил хвост, шипел, обнажая желтоватые клычки. При угрозе — кидался к ближайшему дереву, и, перескакивая-перелетая с ветки на ветку, как белка-летяга, уходил в безопасное место, после чего сидел на суку, показывая, что возмущен, чистил шубку, подтачивал когти и только потом, чутко обоняя воздух, спускался — царственно и достойно. Всё давно говорило коту, что должно быть морозно, и с неба должны падать белые хлопья, холодящие нежный нос, а лапкам с необыкновенными, цвета жженого кофе, подушечкам неприятно наступать на оскорбительно холодную тропку. Но, вопреки всем его ощущениям, было тепло, и по такому теплу должны были прилетать птицы, которых он так любил — птицы высиживали птенцов, и добыча эта была сладка и легка. Росла трава, и кот, чувствуя, что ему не хватает чего-то особенного, вырывал из земли корешок дикой малины и грыз его, стачивая зубной налет. Мыши, которые так же, как и он, перепутали времена года, сами попадались в лапы, но кот забавлялся тем, что лежа на земле, ослаблял хватку, отпуская нежную писклявую мышь, давал сделать ей пару шажков, после чего хватал, подбрасывал вверх, будто аплодируя ее полету, и, насладившись ее страхом, отпускал. Выходила из лесу ласка, маленькая, юркая и хищная, словно стрела, но битва с ней была почетной, и кот, пригибаясь и танцуя, делал круги вокруг зверька, прежде чем отвлечь ложным выпадом — и тогда уж вцепиться в шею. И только ночью, когда выходила луна, населяя мир чудесными фантомами и тенями, кот впрыгивал на подоконник хозяйской спальни и сидел, не допуская жалобного мяуканья, ожидая, когда проснутся и откроют окно, впустив в мир, полный домашних запахов и печного тепла. Взлетев на шкаф, кот сворачивался клубком и засыпал.

Киноварь

Аллочка, единственная дочка, удалась на славу, взяв редкую красоту матери, оперной певицы, но не взяв талант отца, художника-графика. А ее сосед по лестничной клетке, Мишенька Залцман, не взял от матери красоту, ибо красоты у той не было вовсе, но зато ее кротость и ум, умение противостоять невзгодам и тяготам жизни, были унаследованы Мишенькой вполне. Мишенька был так нехорош собой и имел столь непривлекательную, даже отталкивающую внешность, что, подвергаясь насмешкам и вечным тычкам от сверстников, предпочитал сидеть дома. Дома же, обласканный бабушкой, тетушками, двоюродными племянницами и мамочкой, он развил необыкновенные способности и вдруг начал так искусно лепить из пластилина, что отдан был в кружок при пионерском дворце, а уж позднее с блеском поступил в Художественную школу, куда, по иронии случая, ходила и соседка Аллочка. Близорукий мальчик, пряча пальцы, испачканные жирным пластилином, стал ходить за Аллочкою тенью, и до того расположил ее к себе, что писал за нее этюды, и ловко копировал музейную классику, и вообще — был незаменим. Когда они поступали в Академию художеств, Аллочку брали со скрипом, но имея в виду папу-графика, а Мишеньку просто рвали на части, провидя в нем великого мастера. После окончания Академии Мишенька получил мастерскую от Союза и решил, зачем-то, сделать предложение Аллочке, хотя вся Мишенькина семья пребывала в ужасе даже оттого, что Мишенька писал Аллочкины портреты и лепил бесконечно ее фигурки, которыми заставил всю, и без того тесную квартиру. Летом случился день рождения Аллочки, ровно 15 июля, и Мишенька, вооружившись букетом и альбомом «Искусство передвижников», отправился поздравлять Аллочку. В большой квартире гремела музыка, Аллочка, выпившая вина, танцевала с Севочкой Бахриным и Мишеньке была не рада. Выслушав на лестничной клетке предложение выйти за него, Мишеньку, замуж, Аллочка зло расхохоталась, подтащила несчастного Мишеньку к окну, за которым темнел проспект, и отражалась лестничная клетка, и крикнула — да ты посмотри на себя! Как я за ТЕБЯ выйду замуж! ты же урод! Крошка Цахес! Ненавижу тебя, что ты таскаешься за мной, маленький, отвратительный тип! Тут Аллочка закрыла глаза, думая, что Мишенька ударит ее или расплачется, но ничего не случилось. У Аллочки вдруг оторвалась пуговка и она присела и стала шарить рукой по полу. Посмотрев на нее, Мишенька снял очки, протер их фланелевой тряпочкой, и сказал — через пятнадцать лет. Ровно в этот же день. И исчез за дверью.

Аллочка вышла замуж за Севочку, стала Аллочкой Бахриной, родила девочку, красивую, как Севочка, но тоненькую и болезненную. Все последующие 13 лет Аллочка боролась за девочку, боролась против пьянства Севочки, боролась с Севочкиными бабами, боролась за квартиру, боролась за гараж и дачу. Давно был отставлен этюдник, сохли краски в свинцовых тюбиках, скорчившихся от безделья, скрипели сваленные в кучу подрамники и желтел холст. 15 июля, когда Аллочка чистила картошку в ожидании гостей, в дверь позвонили. Незнакомый молодой человек передал огромный букет темно-красных роз на длинных стеблях и небольшую коробочку. Аллочка положила розы на кухонный стол, и открыла коробочку. Там, в нежной бархатной глубине, покоилась небольшая статуэтка. Аллочка вынула ее — это была фарфоровая фигурка девушки, которая, присев, что-то ищет на полу. Ого, — сказал появившийся муж Севочка, — фига се? Откуда у тебя Мош Терпин? Кто это? спросила Аллочка. Деревня, — муж дыхнул перегаром, — это же наш Мишенька, его работы даже в Лувре есть. Аллочка швырнула статуэтку на пол, и та разлетелась фонтаном брызг. Дура, сказал муж, ты только что почти пол-лимона долларов выбросила. Ранний Мош, он же потом не работал в бисквите. И ушел. А Аллочка так и сидела на кухне, и отрывала лепестки у роз, и казалось, что весь пол покрыт каплями крови, потому что у Крошки Цахеса было прозвище — Zinnober (Циннобер), что и значило — киноварь.

Кушва

Ниночка Дутова, жившая в Кушве, была из Дерябиных, из тех, кто в 19 веке стояли над Камскими да Пермскими заводами, и вся жизнь ее семьи была буквально погружена в добычу и переработку железной руды. Скучный, доложу я вам, это предмет. Скучный, грязный, взрывоопасный, и вся специфика местной жизни — унылый пейзаж, трубы фабричные, узкоколейки, рабочий люд — ах, какая это тоска для барышни, особенно начитанной, да с тонкой, ранимой душой! Работала Ниночка в местной газете «Кушвинский рабочий», набирала статейки про керамзитовый завод, позволяла себе прикусить начальство за долгострой детского садика, делилась с читателями опытом воспитательной работы в местном техникуме, и скучала, скучала. Писала стихи, благо, что библиотека была, грызла по ночам кончик простого карандаша и исписывала негодные листы формата А4 словами о такой возвышенной любви, — что хоть вешайся, — потому как никто не поймет. Ниночке было 24 года. Возраст — близкий к катастрофе. Население Кушвы редело столь стремительно, что еще немного — и сровняется с довоенным — бежали с рудников, с комбината, бежали от тяжкого, опасного труда. Ниночке бежать было некуда. В доме от заводоуправления проживала она с мамой, папой, бабушкой, незамужней сестрой и еще чьей-то дальней родней, пригретой в пятидесятые. Политкаторжанка, говорила бабушка уважительно. Куда с таким паровозом? И Ниночка стала ходить в кружок для взрослых. На танцы. Через год ей исполнилось 25, и танцы пришлось бросить. Дело было зряшным. Мужчины предпочитали пиво. Покрытый пылью завода ЖБИ (железобетонные изделия), городок подыхал потихоньку.

Губернатор области, желая спасти положение, проложил туристический маршрут по Свердловской области, с заходами, так сказать, на старые заброшенные рудники, с осмотром красно-кирпичных руин на месте справных заводов, что обеспечивали не только Россию, но и Европу рудой да такими ископаемыми, которые ныне уже глубоко закопаны. Снарядили настоящий отреставрированный поезд, усадили в него актеров да любителей, кого нарядили царским вельможей, кого инженером, кого охотником-вогулом из местных — дали колориту, что называется. И Ниночка сгодилась с ее немецким. Парик напудренный прицепили, одели всю, как на портрете — стала она Анной Иоановной, но — потоньше, конечно. И стали катать туристов. Немец хорошо шел. Еще бы! Сам барон Шёмберг выписывал из Саксонии мастеров — вот, ехали слезы лить, глядя на остатки прежней роскоши. Ну, и влюбился в неё немец, да. Горный инженер. Она — фу, нос воротить — видала я, мол, горных-то! Ага. Шило на мыло. Он чуть не в слёзы, к ручке припал — готов, говорит (на немецком, ясное дело) — прожить с тобой, краса моего сердца, где скажешь. Бабушку немного подвинули, маму с папой в санаторий — неделю продержались. Нет, сказал муж, поехали в Зальцгиттер. Чего я там не видала, Господи, рыдала про себя Ниночка, уже Ниночка Бергманн, правда, вот, из одной Кушвы да в другую!

Теперь работает она на заводе компании Salzgitter AG, стихов не пишет, правда. Но понимает, что не зря Петр Первый все в Германию ездил. Хотя, говорил — по делу.

Девушка его мечты

Георгий Михайлович Белобородов пришел в себя на паркетном полу гостиной. С некоторым замешательством он огляделся вокруг — узнать шкаф из положения лежа было трудно. Взгляд его привлекли разношенные домашние туфли, теннисный мяч кислотного цвета и смятая пивная банка. Георгий Михайлович попытался вспомнить, с чего это он тут лежит и как долго он лежит? В окне был вечер или мутное утро. Шел слабый снег, нежный и робкий. Ну, ясно одно — это не лето, уже легче. Жора решил покончить с унизительным положением и встать. Не тут-то было! Дичайшая боль, от которой он открыл в изумлении рот, не дала ему даже повернуться. Правда, от боли прояснилось в голове, и Жора вспомнил, что он полез на стремянку, чтобы достать заначку, укрытую от самого себя в февральскую получку прошлой зимой. Потолки в «сталинке» были высокие, и дедовы шкафы уходили вверх и терялись из виду, как шпиль МГУ в облаках. Значит, — понял Жора, — я звезданулся со стремянки. Теперь надо понять, что я себе сломал? Времени было предостаточно — Жора сгибал и разгибал пальцы — начав с мизинца левой и закончив мизинцем правой. Функционировало. Потом Жора пошевелил правой ногой. Организм молчал благодарно. С левой фокус не прошел. Ну, вот, — Жора возликовал, — перелом левой ноги, делов! Сотовый лежал на столе и дребезжал. Жора наблюдал и ждал, когда вибрация подгонит телефон к краю стола — но телефон, падавший регулярно при каждом звонке, дрожал, но держался. Жора пнул правой по ножке стола, мгновенно взвыла левая, но телефон слетел на пол. Через два часа приехала «Скорая помощь». Но, потоптавшись у двери, уехала, причем врач со скорой перезвонил Белобородову на сотовый и пригрозил сломать вторую ногу, после чего вызвали соседа, который, слегка надавив на дверь туристическим топориком, впустил бригаду и даже лично помог снести длинного и упитанного в области чресел Белобородова в карету. Жора с тоской подумал, что сосед, получив доступ в квартиру, разорит его дотла и вынесет собрание сочинений Ромена Роллана и шелковое кимоно бывшей жены и найдет коробку с заначкой, за которую он, Жора, так жестоко пострадал.

В Градской больнице к Жоре отнеслись неплохо. Меланхоличный юноша, татуированный по самые уши, в которые были вставлены динамики, катал его по бугристому полу в каких-то подземельях и такие же неулыбчивые неторопливые юноши и мужики грузили его туда-сюда, и Жора, лежавший на каталке, продуваемый сквозняками, ощущал свою распухающую в голеностопе ногу и слушал рэпера Канье Уэста, оравшего так, словно ему пива не долили в пабе. Наконец, после двухчасового совещания дежурного хирурга с дежурной же медсестричкой, во время которого они, видимо, оплакивали Жорин перелом, Жору вознесли на лифте на 2 этаж, в хирургию, где и забыли до следующего дня. Жора, лежа на каталке и ощущая ее никелированные бока и общую ее, каталкину, неприязнь к больному Жоре, восстановил в уме весь путь своей многотрудной жизни филолога-германиста и пришел к выводу, что жил не так. Раскаявшись, он пообещал себе, что как только его нога присоединится к здоровой и ступит на твердую почву, он, Жора, наконец уедет в Германию, в город Дюссельдорф, познакомится с обер-бургомистром, и напишет книгу о Генрихе Гейне, за что благодарные горожане выхлопочут ему пособие, или даже пенсию, и он перестанет пить водку, перейдет на доппель-кюмель и баварские сосиски. Это будущее виделось ему в красках фильма «Девушка моей мечты», где прелестная, но тяжеловатая в корме Марика Рёкк спрашивает «где здесь пятая точка», ложась пышным бюстом на плечи горного инженера. Мечты окутали Жору, ему стало тепло и он уснул, тяжко завидуя в полусне тем, кто спит на кроватях в палатах, тех, у кого нога подвешена на сложный механизм из противовесов и милая сестричка, прикусив губку, ставит укол или капельницу, а зав. отделением, в развевающемся белом халате, присаживается на табурет и говорит киношным голосом — ну-с, батенька, как провели ночь?

Когда Белобородова, после двух операций из-за смещения перелома все-таки выписали из больницы, и он, опираясь на казенные костыли, допрыгал до квартиры, то, открыв без ключа дверь, увидел свою квартиру не разоренной, а чисто убранной, и милая женщина в передничке, сооруженном из его, Жориной рубашки, жарила картошку на кухне. Вы кто? обалдел Белобородов. Жора? — мы ж с тобой уж два года как живем, — отозвалась белозубая, похожая на пионера — героя молодая женщина. А ты это … — Жора покачивался, — чего ж в больницу не приезжала? Так я у мамы была, в Вологде, — просто ответила она, — вчера приехала, хотела искать тебя, а ты сам пришел. Ничего себе, я приложился, — Жора, не выпуская костылей, потрогал затылок, — значит, еще и амнезия. Вот тебе и Германия. Так, я может того — и не филолог? Ясно было одно — с Дюссельдорфом он погорячился. Впрочем, девушка его реальности и вправду — была похожа на Марику Рёкк.

Корова

— Славичек? — голос тещи был подозрительно, мармеладно, сладок, — Славичка? СЫночка? Славка Верещагин только что, закончив совещание, послал коллектив по рабочим местам и был просто в ярости. Анна Никитишна! — Славка держал в руках папку с отказом банка, — я вам …вас… сколько просил? Не звоните вы мне в контору! Я работаю, между прочим! А я, Славичек, можно подумать, — зачастила тёща, — на печке, сложа руки лежу? У меня и хлев, и куры, и порося, у меня картошка не перебрата, у меня сено подгнивши… Славик положил сотовый и уставился в густо-серое московское небо. По небу летали вертолеты, мерцали огоньки на вышках и небоскрёбах, и Славик подумал, что скоро в небе будут пробки и мэр сделает небесное метро, с кольцевыми и радиальными. Трубка продолжала пищать, рыдать и хрюкать. Нет, — сказал Славик на всякий случай, решив, что опять речь идет о ремонте крыши. На те деньги, что он отправлял в деревню, можно было бы замок, как у артиста Птичкина выстроить. Ты понимаешь, Славичка, мужиков-то не оставши? А мне куды ее в зиму-т? А сено сгнивши, а баранОв еще как-никак, а Ветку всё, под нож, она ж не покрылась, чего держать-то? Сообразив, что речь идёт о корове, мрачно гремевшей цепями в хлеву, Славик очнулся. — А я тут при чем? Анна Никитишна? Вам новую корову из Швейцарии выписать? Телефон смолк. И снова полилось — это как на шоколадке? Синю-ю-ю? А ну её, к лешаму корову ту. Ты, сыночка, приедь, заколи, а то в деревне токо я да бабка Пелагея. Мать, ты в уме? — Славик поперхнулся, — типа я корову убить? А чего сразу убить? Она ж корова? Её ж колють, и все. Я освежую сама, мне ж как? Да пошла ты! — заорал Славик, — свези на мясокомбинат! Внуков на лето не возьму, — и теща отсоединилась. Матеря на чем свет стоит тещу, жену, умотавшую на Мальдивы, детей, гувернантку, садовника и всю постылую зряшную жизнь, Верещагин вызвал секретаршу, дал ц.у., и сказал — еду на уик-энд. В Таиланд. Билеты заказать? Элла надела праздничную улыбку. Не надо, — отрезал Верещагин, — сам.

Гелендваген, сойдя с трассы на деревенское бездорожье, обиделся. Славик похлопал его по собачке, приклеенной на передней панели, и сказал — не бзди, всего пятьдесят четыре кило, считай, что мы на ралли!

Тещина изба выделялась среди полусгнивших и развалившихся домов. Обшитая блок-хаусом, под алой металлочерепицей, даже с кирпичными трубами и флюгером — дворец… Теща вышла в каком-то рванье, обмотанная дырявым фартуком, в резиновых чунях — ты мать, в налоговую собралась? — Славик подставил щеку под поцелуй. Да откуда деньги-то взять, Славичка … — теща была профессиональной нищенкой, — ты ж знаш, кака пенсия-то… копейки, поисть не на что, а в аптеку и не дойти…

В избе стол был накрыт с общепитовским размахом — крупно рубленый винегрет, огурцы размером с трехлитровую банку, да картошка с постным маслом. Правда, водка была. Торговая. За 250. Скудно живете, Анна Никитишна, — укорил ее Верещагин, — куры что, не несутся? Кролики сдохли? Плохо зятя встречаешь, мать… Тёща, забегала глазами, зашмыгала носом и по ковровым дорожкам, сменившим половички, шмыгнула в «залу». Верещагин знал, что там стоит двухкамерный холодильник Liebherr, и тёща даже стремянку выпросила, чтобы, «значить, до верхних полок доставать»…

Тёща шуршала за стеной, как крахмальная юбка. Она разворачивала какие-то пакетики, отвинчивала крышки, — короче, вскрывала нетрудовые доходы. Из принесенного ею ведра на стол был выставлен сыр в голубеющей не первый год плесени, высохшая до дна икра в банке, мутные маслины и заиндевевшая сосиска. С нового года, поди? — Славик отломил пол-булки и запил водкой. А я чего-то? это вы тут привезли… а у меня ижжога, а ищо плесень, я то думала курям, а баба Пелагея сказала, сдохнут, сама исть не стала. Вот, тебя ждали. Давай, сынок, а то темнеет как быстро, а у меня ланпочка там одна, денег-то нет, сам понимаешь? На этих словах теща сунула в руки Верещагина топор. А чего ручка липкая? — спросил зять, — убила кого, Никитишна? Не! я кур немного, а так — нет. А что? Налоги надо? Тьфу на вас, мамаша, — и Верещагин твердо дошел до сеней. Там Анна Никитична накинула на него задубевший от крови и перьев халат, отчего Славик стал похож на жертву Ку-клус-клановцев. Ты еще глони, глони, оно по первости неловко, — теща совала в нос Верещагину ковш теплого самогона. Сам сказал, это как это на что похоже т? А! вискас же! Виски, — и Славик опрокинул ковшик и чуть не умер.

В хлеву тускло теплилась 40-свечовая лампочка, бережно заключенная в паутинный кокон. Блеяли овцы, кабан по кличке Кусок рыл пятачком пол, желая осуществить побег на волю. Квохтали куры, сидящие на грязных от помета жердинах и рыжие их яйца падали в солому. Ветка, старая уже корова, стояла и задумчиво смотрела на огромную, с кошку, крысу, расположившуюся в корыте с пойлом. Ветка повернула голову, увидела бабку, мыкнула приветственно, потерлась рогом о столб. Ищь, ишо доится! — восхищенно сказала тёща, — топор убери, подою сперва. В хлеву было ужасно. Верещагин, которому выхлоп в московской пробке был слаще парного молока, брезгливо принюхивался. Такое впечатление, что все население хлева только и делало, что беспрестанно испражнялось. Слышались плюхи, шмяки, гром струй и прочая музыка сфер. Пахло чудовищно. Чем вы их кормите-то? — Верещагин выдирал из бараньей пасти подол халата. Баран блеял, смотрел на Верещагина вертикальным зрачком и продолжал жрать халат. Чем-чем, — всплакнула тёща, — что сама ем, то им даю… Ужас, так это они с сервилата так? Анна Никитишна подтянула к себе подойник, по привычке отерла вымя грязной марлицей, встала, растирая спину — иди, Славичка, прям в шею, и все. И вылетела пулей из хлева, задев подойник. Молоко разбежалось струйкой и впиталось в навозную жижу. Верещагин посмотрел Ветке в глаза и чуть не помер со страху. Ветка смотрела на него, как смотрит мать на непутевого сына — ну, что же ты, милый? Ну? Давай… Из глаза, окруженного редкими уже ресницами, выкатилась мутноватая слеза. ТВОЮ МАТЬ! — заорал протрезвевший Славик и вышел на двор. Теща кружила невдалеке. На — лови топор! — Славка бросил топор по направлению к теще. Топор вонзился в сруб бани и умолк. Чего? Чего? Меня убить? — Анна Никитична взяла старт и принялась описывать круги по двору.

Да как ты можешь? Она ж тебе родная, корова-то! — Верещагин поднимал голову, подпирал рукой — но голова падала. — Мать, ты из чего гонишь-то? Что корова дает? Это ж убийственная сила! Народные методы, — Анна Никитична макала в чашку с чаем куски московского торта. — Потому как знали! Вот, давеча сахару купила. По 35 рублев кило. А сёдни выкинули по 23 рубли. Как жить? Самогонку-то как ставить? Славик отлип от клеенки, — сыпь по 35, чего думать-то? Так жалко, — парировала теща, — а подешевет? А подорожат? — передразнил её Верещагин, — ты чё, министр торговли? А как бы была, я бы всех сразу расстреляла! — теща поболтала ложкой в чашке, — чегой-то торт нестойкай, должно это… пальмовое масло? Телевизор выкину, — сказал Верещагин и вышел покурить. Вызвездило, хватануло морозцем, забелела трава, лужицы затянуло коркою. От хлева пахло теплом, сытым покоем, и даже запах навоза показался Верещагину приятным. Слегка пошатываясь, он зашел в хлев, нашарил выключатель. Сразу заблеяли овцы, баран-агрессор начал долбить крутым лбом ясли с сеном, а Ветка, лежавшая на давно не меняной подстилке, подняла свою голову — сама она была масти обычной, черно-белой, а на лбу — как карта Африки, пятно черное. Нос влажный, зернистый, как паюсная икра. Славка подошел, почесал её за ухом. Ветка аж сощурилась. Чем тебя угостить-то? — Верещагин достал сигарету, — корова вытянула язык и съела её. Балуешься? — укоризненно сказал Славка, — табачок жуешь… И так и простоял рядом — чуть не с полчаса. Вышел, забыв погасить свет, принюхался к куртке — фу, вонь — ни одна химчистка не спасет. Вытащил сотовый. Надь? — трубку сняли не сразу. Слышался веселый плеск, визги, далекий шум музыки, кто-то ржал, икая, видимо, на Мальдивах отрывались наши. По полной. Вместе с Камеди-Клаб. — Надь? Ой, хто? Славчик? Ты че не спишь? — Надюха была в полном раскладе, — мальчик мой? Иди, спи, мы тут с девчонками хэллоу… готовимся… короче. Надь! Я у мамаши твоей, в Перестукино. — Верещагину вдруг стало жалко себя, — Надь! Я тут в хлеву. Ну, рядом. Надь? Хрен тебя к матери-то понесло? Она жива, что ли? Ой… помёрла? — Славик понял, что Надька сделала отмашку компании и все стихло, — когда же маманечка моя… ой моя страдалица-то… Господи, труженица, ни сна, ни отдыха… Я, это, на похороны не успею. Слав, ты там памятник закажи и чтобы покруче все и типа венки от нас, от Мальдив… ага? Да ты очумела, сколько коктейлей на грудь взяла? Я ж говорю в хлеву. Анна Никитишна в поряде, в полном поряде. Она говорит, чтобы я корову вашу убил. Типа топором. А хрена ты мне звонишь? Я тут чуть от страданий не умерла! Мамочка моя! Три года мамульку не видала… чего корова? — переменила тон Надька, — мамка просит заколоть, заколи. Ты мужик или как? Делов-то — не знаю прям. Батя ваще и не замечал, он и у соседей всех… все, Верещагин, не отвлекай. А! Прямины возьми. Двадцать кило, пусть мамка не жульничат… сквалыга та еще! И печенку возьми. Все, отбой… И Верещагин, потрясенный словом «прямина», поплелся в избу.

Утром Верещагин не проснулся. Он встал, пошел в сделанный на его бабки и по его проекту санузел и попытался понять — КТО в зеркале? Ответа на этот вопрос не было. Опохмелиться Анна Никитична не дала. Ты сначала дело сделай, хорош зенки заливать! — она грохнула банку растворимого кофе, хотела грохнуть и чайник — но пожалела. Верещагин отодвинул от себя кружку с портретом знакомого всем лица и вышел курить на двор. Растеплело, капало с крыш, выпущенные на волю куры рылись в навозной куче, ворона, сидящая на березе, мерно раскачивалась при порывах ветра. Славка в который раз зашел в хлев, и Ветка, узнав его, потешно сложила губы и дунула одним дыханием «му-у-у-у?!» Славка шагнул решительно, долго искал кривой гвоздь, которым запиралось стойло, и, взяв ржавую цепь в руки, потянул на себя. Ветка удивилась и вышла. Дойдя до одонка, прикрытого рваным брезентом, она остановилась и потянула клок сена. Жевала она задумчиво, глядя в небо, словно говоря — никакого сравнения со свежей травой… сами бы стали такое есть? Бока у коровы были впалые, даже ребра торчали ободьями, хвост, давно испачканный навозом, вид имел жалкий. Да и вся она была какая-то несчастная, ей-Богу, подумал Славка, она ж не живет, а прям страдает! Неужели нельзя ее помыть? Анна Никитишна, — теща описывала малые круги, подготовив крюк и веревку для подвески туши, — какая-то она у вас лядащая… чего вы ее не помоете? Мы вот в Финляндии были, там коровы — как Мерседес, до того ухоженные. Ой, ляндия-минляндия, гляньте-ка! Я с утра до ночи, не присев, вокруг их бегаю, денег нет, помощи ждать неоткуда! Хожу в обносках! Дом развалился… ну… развалится вот-вот… судьба моя горькая! Верещагин, ежемесячно переводивший теще суммы, на которые может существовать безбедно большое село, взял корову за цепь и повел со двора. Куда? Куда? Корову сводют! — теща побежала за ними, теряя чуни и голося на всю пустую округу. — Как оттель тащить будем? Додумал? Во дворе коли! В город повезу, — мрачно сказал Верещагин, — теперь закон новый. На дому нельзя. Только в присутствии ветеринара. Во, — он подвязал Ветку к березе, — гуляй. Я в город.

Из города Верещагин вернулся в легком дыму от паленой водки. Мужички, отловленные им в городе вместе с грузовиком, привычно сбросили сходни с заднего борта, и, подталкивая корову, уместили ее в кузове. Ну, мамаша, прощайтесь с кормилицей, — весело крикнул старший. Чу, — Анна Никитична утерла для порядку сморщенную щечку, — от ей жирность низкая была, и вообще она с характером дурным. Чо уж, отжила на моей шее! — и пошла в дом. Корова стояла, покачиваясь, в кузове, и с такой тоскою смотрела на свой хлев, что Верещагин испугался. Обожди, мужики, я следом, без меня там ничего, понятно? А нам один фиг, — мужики одновременно отбросили бычки и закрылись в кабине. Из распахнутого окна раздался тещин крик.

В городе была унылая слякоть, ветеринар запил, и вообще была суббота, и, хотя работы и в городе не было — но город спал, потому как те, кто мотался в Москву и в Питер, возвращались на выходные — к семье. Хотели вести к цыганам, но Славка запротестовал. Ветка покачивалась в кузове, мычала, вела себя обреченно-беспокойно. Грузовик стоял в «избяной» части райцентра, дымок шел из труб, мельтешились дети, кто-то спешно укладывал поленницу, кто-то чинил к зиме трактор. Из-за забора, крашеного в голубой цвет, за коровьими муками наблюдал дед. Не выдержав, выбежал из калитки с криками, тебя бы, ирод так! Доча моя, голодная, не доеная, она ж пить хочет! тебя, сукин кот, на расстрел поведут, небось, стакан нальют? Верещагин молчал, сидел в своем Гелендвагене и смотрел на косую церквушку, косые заборы, и все ему казалось — будто он попал в чужой сон, который никак не кончится. Старичок притащил сена, ведро воды, и Ветка пила, раздувая бока, и помыкивала, и дед, слив остатки воды за кузов, тут же и подоил ее, ловко оттягивая соски. Ветка от благодарности аж вздохнула. Время шло к вечеру, и Верещагин, уставший от всего этого обморока, сказал мужичкам — двадцатый камэ Новой Риги, сколько? Мужики чесали лысины под кепками, набивали цену, намекали на ментовские засады, отсутствие документов на корову, но Верещагин даром что был тертый в девяностые и удачно державший бизнес сейчас, что сложнее, — выправил бумаги в сонном городе, да за таким количеством печатей, что можно было провезти целый зоопарк. Пожав деду руку, спросил у него соломы или сена, чего там коровы едят, купил в пекарне мешок ржаного, до того пахучего, что сам съел буханку, и, мигнув габаритами, выехал на трассу. Сек мелкий дождик, и Ветка стояла, раскачиваясь, но не страдала — натянули на дуги брезент с надписью «ЛЮДИ». И пошли они гордо по трассе М9. Балтия, как никак. До Волоколамска Ветка и не пикнула, пару раз тормозили гайцы, но Верещагин, вылезая из Гелендвагена, сразу давал понять, что денег хватит на все, потому и не платил. До поселка «Cottage Grand Village» добрались мягко, вывели одуревшую Ветку на английский газон, пошуршали купюрами, потрясли Верещагина за руку, сказав, что если он так к коровам расположен, они ему завтра еще штук десять — без вопроса. Мухой доставят. Блин, — сказал сам себе Верещагин, — куда ее теперь-то? Телефон разрывался. Звонила теща в жажде денег. Верещагин снял трубку — скоко дали-т, Славча? Прямину взявши? А шкуру? Сбежала, мать, твоя корова, — сурово сказала Славка. — Жди. Сказала, с быком вернется. Не завидую я тебе, Анна Никитишна…

Верещагин спал в своей спальне на втором этаже, а у дверей маялся садовник, он же сторож, он же электрик и так далее. Короче, золотой мужик. Таджик во втором поколении, как он сам про себя говорил. Звали его для удобства Васей. Вообще прислуга была коровой взволнована. Ветка же освоилась быстро, ночевала на летней веранде и шлепала лепехи на пол из даурской лиственницы. Славик, наконец, очнулся, пошел в душ, где долго смывал с себя чудовищно прилипчивый запах, и все тер себя и скоблил щеткой, и плевался, и фыркал, а потом брился с наслаждением, думая, какую бы подляну подложить теще? Решив снять ее с денежного довольствия, вышел на нижнюю террасу и увидел корову. ВАСЯ! — прибежал Вася.- Откуда у нас корова? Так вы вчера и привезли. Из Таиланда же? Ага. Самолетом. Корова, услышав Славкин голос, оставив веранду, галопом помчалась к нему. Признала, — сказал Васька, — точно ваша. У них в Таиланде и не поймешь — где собака, а где корова. Сложно люди живут. Верещагин смотрел в коровьи глаза, и они лучились таким счастьем и доверием, что Верещагин, который дома и рыбок не держал, дрогнул. Наказав Ваське отмыть корову, заказал на дом доставку коровьего инвентаря, от шампуня до спец-набора по уходу за копытами. Сено привезли заграничное, выдавали, сволочи, за Новозеландское, судя по цене, но по QR коду вышла Беларусь. Через час к Верещагину заявился управляющий поселком и заявил, что коров нельзя держать. Правительство запретило. Типа корова — дикое животное. Даже на участке в три гектара. Даже в отдельном помещении. Соседи не поймут. Часть денег из стопки, лежащей на столе, переехала к управляющему. Ну, поймут. Но не все! Еще стопочка. Если отдельное помещение? А есть? — быстро откликнулся Верещагин. Разве на краю, где конюшни? В паддок не войдет, — Славик задумался. Расширим, — сказал управляющий. А как оформим? А как лошадь и запишем. Не кошка же? А вымя? А такая лошадь.

И поселилась Ветка, отмытая, с подрезанными и почищенными копытами, в паддоке, рядом с лошадками. Выстиранная в дорогих шампунях, она оказалась вполне ничего коровкой, и даже силуэт Африки на ее лбу стал больше походить на Южную Америку. Миролюбивый Веткин нрав, неистощимое любопытство и ИСТОРИЯ — привлекли к ней не только жителей поселка богатых деловых коттедж-гранд-вилладжцев, но и население окрестных богатых и небогатых поселков. Пару репортажей по НТВ, и инстаграмм сделали свое дело — Ветка стала звездой. От хорошего питания и ухода она вдруг согласилась на ухаживания быка, которого доставили в специальном транспорте, и произвела на свет телочку. С навозом, кстати, проблем вообще не было — на него записывались. Специальный человек с пластиковым мешком четко блюл очередность и качество натур-продукта.

Мальдивская жена, после дикого скандала с попыткой развестись — чему, впрочем, Верещагин не препятствовал, вовремя срубила фишку и только и болталась у коровьего выгула, делая обворожительные селфи.

Вот, кто пострадал, так это теща… она чуть не расколотила телевизор, и пыталась требовать с зятя деньги, и он ей перевел — 330 кг на 280 рублей — 92 400 рублей. Но, за вычетом расходов на транспорт, питание и хорошее отношение вышло немного — я не скажу, сколько — сама и половины бы не дала.

«Мышка»

Почему Машку Милову прозвали «Мышкой», никто не помнил. Меньше всего она на мышь походила — Машка была высоченная, длинноногая, и вся какая-то летящая, и жесты ее были плавные — как сильные взмахи крыльев. Машка была миловидна больше, чем красива, а уж sexappeal до такой степени, что мужчины, попадавшие в эту зону, теряли голову. Машка пошла работать в театр не из-за любви к искусству, а ради интереса. На скромной должности реквизитора, выносящего на сцену то кружки, то подсвечники, то живого кота, она моментально успела перезнакомиться со всеми, была в меру услужлива, в меру смешлива, в интриги не лезла, не собирала сплетен, пила, не хмелея, могла переспать с кем надо, не вдаваясь в подробности завтрашних отношений и к концу первого года работы казалась совершенно своей и незаменимой. Мальчики, вчерашние студенты, на ее глазах получали главные роли, и вместе со всеми, на-равных, она отмечала эти вводы в ВТО, откуда заваливалась вместе с веселой компанией в театральное общежитие, не гнушалась сбегать к таксистам за водкой, и вообще была — «своим парнем». Мышкой она по театру шмыгала, точнее — цокала каблучками — что-то, а уж каблуки она носила высокие. Курившие в антракте актеры провожали ее взглядами, когда она пробегала мимо них по лестнице, держа поднос с реквизитом, и вздыхали. Все было бы ничего, не возьми главный режиссер известного молодого актера на роль в новом спектакле. Актер уже успел сняться, жениться, развестись и прославиться до того, что выходил после спектакля не через служебный, а через черный ход, отбиваясь от поклонниц. Конечно, в него влюблялись поголовно все — от вахтерши Мины Львовны Базелис до народной актрисы Валечки Урюпинской, игравшей еще у Мейерхольда. Машка пропала сразу же, когда вошла с ним в кабинку лифта. За те два этажа — от машинного отделения до мужских гримерок она ощутила одновременно страшный холод, горячечный озноб, потеряла способность говорить и даже не могла пошевелить рукой. Митя Вяземский, как все бабники, почуяв легкую добычу, тут же в лифте и готов был приступить к обольщению, но не успел. За съемками, банкетами, футболом и репетициями он про Мышку забыл, хотя ощущал ее в темноте кулис безошибочно, как хищник — жертву. Мышка пересмотрела все репетиции, а на спектакле для пап и мам выпросила место в 7 ряду партера и ела Вяземского глазами, и не спала потом ночью, и на премьере, оказавшись его визави, моментально призывный сигнал от Мити словила, и мчалась с ним вместе, в его иномарке, по чужой и прекрасной ночной Москве, и он, держа руль левой, правой прижимал ее к себе и дул ей в висок. Первая ночь так и прошла в машине, и Мышка хотела по всегдашней женской хитрости что-то да оставить вещицу пустячную, но нужную, чтобы был предлог — еще раз! но Вяземский был осторожен и улыбаясь голливудской улыбочкой, протянул ей сумочку в окно. А потом он стал приходить к ней домой. Когда хотел. Иногда каждый день, иногда раз в месяц, и она перестала жить, и стала ждать. Она боялась выйти в магазин, она отказалась от подаренного щенка — вдруг Митя придет, а я с собакой гуляю? Митя приходил ночью. Днем. Утром. Ел, спал, трепал ее по щечке и говорил — Мышка, ты классная девчонка, мне с тобой ХОРОШО. И всё. Никаких «люблю». Мышка растеряла всех своих мальчиков, и существовала между театром и домом. Прошел не первый год их близости, но она все никак не могла забеременеть, а в мечтах было одно — мальчик, непременно, мальчик — разве от таких актеров родятся девочки? И мальчик — вылитый Митя, Дим Димыч, кареглазый, длинный, с родинкой на сгибе локтя и такой же невозможно красивый. Но не случилось. Митя появлялся все так же, и даже выводил Мышку в свет, как красивую собачку, и она ждала его, а он уходил с другими — помоложе, посвежее, поярче. Он любил славу, и девочек подбирал известных — манекенщиц, актрис, певичек, балетных… и Мышка шла пешком на свою Новокузнецкую, в тихо дышащую коммуналку и садилась у окна, и ждала. Однажды она не выдержала и согласилась взять путевку Дом актера, в Рузу, не в сезон, а в ноябре. И месяц просидела в своей комнате, слушая в кассетнике одну и ту же песню Хулио Иглесиаса, под которую они однажды танцевали в чьей-то мастерской. Когда она вернулась, Димочка, встретив ее в служебном буфете, принес свою чашку с кофе к ней за столик, и сказал — ты где была, Машка? Я к тебе приезжал — хотел предложение сделать. А тебя не было. А, а, а, — Машка начала заикаться, — я в Рузе была. Я не знала! А теперь? Теперь поздно, — ответил Митя, — я взял и женился.

Мышка так и осталась работать реквизитором. Кто-то же должен приносить на сцену чашки и даже живую кошку?

Токсово

Лёка поступила в институт. В МАДИ. Зачем, она и сама не знала. Провалилась на актерский в Щуку, махнула рукой — и поступила. Не стала дожидаться результатов, собрала сумку, и махнула к тетке, под Ленинград, в Токсово. Лёка в Токсово выросла. Мамина сестра, Вера, вышла после войны замуж за ленинградца и уехала. И разлюбила Москву, и воротила нос от Третьяковки, и называла Москву-реку «грязной лужей». Мама Лёки смеялась, и отсылала Лёку на поезде Москва-Ленинград — к кузинам, которые Лёку, самую младшую из сестер, обожали и баловали. Лёке и самой нравился Ленинград, и она уже с 9 лет свободно ориентировалась в городе, и сама ездила на теткину дачу — в Токсово. Электричка от станции Ручьи бежала между сосновых боров, в которых прятались уютные финские домики, и названия станций были тоже уютные и финские — Кавголово, например. В Токсово она вместе со всеми стремглав бежала, чтобы успеть на рейсовый автобус, и авоська с бидоном, в который тетка складывала котлеты, била по ее ногам. В автобусе было душно и тесно, но постепенно все сходили, сходили, и до 4-го садоводства доезжало лишь несколько человек. Тёткин дом стоял в самой глубине, он был несуразно велик и хронически не достроен, но вокруг все цвело и благоухало, а на грядках, уходящих вниз, к болотцу, поспевала клубника, и вечерами на веранде собиралась молодежь. В садоводстве не было электричества, и, как только темнело, выносили керосиновые лампы, и сладко пахло керосином, и чьи-то пальцы подкручивали фитиль, и бабочки бились о стекло, и тусклый свет падал на карты — играли самозабвенно, и в преферанс, и в Кинга, в «тысячу». Все эти игры были поводом для каких-то начинающихся влюбленностей, как эти взгляды, эти шутки, взрывы смеха или слезы обиды — Лёка, по молодости не принимавшая участия в играх, страдала оттого, что она такая маленькая, и никто не принимает ее всерьез, и ее гнали спать, в теткину половину, а тетка храпела и ходила по ночам курить Беломор — к чему она привыкла с войны. А в то лето, когда Лёка приехала, поступив, все даже успели пережениться, и она уже была равная им — пусть младше, но студентка, и она убегала по вечерам купаться на Артиллерийское озеро, самое дальнее и глубокое, и плавала там — одна, воображая о себе невесть что и все поджидала, когда же явится — ОН, такой неотразимый и нездешний, как актер Роберт Редфорд, и красиво отбросит челку со лба. Вместо Роберта принцем оказался вполне заурядный студент Техноложки, который не умел целоваться и ужасно пах одеколоном «Шипр». Они сидели в компании у костра, пели песни про атлантов, держащих небо и про синхрофазотроны, и все были страшно самоуверенны и красивы. Студент держал руку на Лёкином плече, обозначая её, Лёкину, принадлежность ему, и, в конце лета, перебрав портвейна, и закурив в первый раз в жизни, Лёка уступила студенту, после чего перепугалась и утром уехала в Ленинград, а оттуда — в Москву. Студент писал ей глупые письма, в которых полно было ошибок, и вкладывал мутные любительские фотокарточки. По счастью, последствий не случилось, и Лёка, бросив ненавистный МАДИ, поступила в Щепку, счастливо отучилась в ней и стала обычной актрисой в академическом театре Москвы. Из памяти стерлось почти всё, кроме этого бидона с котлетами, больно стучавшего по ногам и запаха одеколона «Шипр».

Массовка

Она была актрисой. Ну, хорошо, она не была актрисой. Да, она просто выходила на сцену в массовке. А что такого? Зритель видел её, и Римма ощущала токи зала, она чувствовала его теплую и страшную глубину, наполненную до отказа в день премьеры, и ряды, уходящие вверх, от партера к бельэтажу, наоборот, казались ей уходящими вниз, ниже оркестровой ямы. Минус бесконечность. Римма всегда выходила на поклонах, и, хотя никто не бросал ей букетов, она раскланивалась, и даже осмеливалась посылать в зал воздушные поцелуи. Забавная какая девушка, сказал молодой режиссер главному режиссеру — почему ты ее не занимаешь? Я ее не вижу, — сказал главный, — да куда полтруппы девать? У нас норму никто не вырабатывает, кроме заслуженных. А я возьму, позволишь? — молодой уже придумал, как забавно будет смотреться Римма на сцене его театра. Главный пожал плечами.

— Римма? Вас ведь, кажется, так зовут? — молодой подсел к ней в служебном буфете. Римма так перепугалась, что разлила стакан, в котором она мешала томатный сок со сметаной. А что? Да вы не волнуйтесь так, — молодой надел ослепительную улыбку, которая еще больше испугала Римму. Я вас хочу пригласить — исполнить роль в моей новой постановке. Театр имени Мочалова, известен вам? Еще бы! — Римма провела пальцем дорожку, и теперь сок стекал на пол, брызгая на штаны молодого режиссера. Ну вот, моя визитка — жду вас.

Сначала долго читали пьесу. Римма стеснялась спросить, о чем она, но понимала, что это — новое направление в искусстве. Дома она сидела в интернете, забивая в поисковик слова, которые ей удалось запомнить, но гугл молчал. Должно быть, сам Виктор Викторович — молодой режиссер, и написал, решила Римма и стала зубрить. Роль была не то, чтобы большой, но и не маленькой. Значительная роль, сказал ей Виктор Викторович. Эманация Всемирного Зла. Слово «эманация» Римме понравилось, а вот «зло» — не очень. Текст состоял из междометий, ахов, вздохов и звуков погремушки, которую полагалось теперь подавать Римме на репетицию. Премьера собрала едва не полстолицы — Виктор Викторович был известен тем, что ниспровергал. Всё абсолютно. Оказалось, — Римма подслушала разговор в курилке, что пьеса, которую они репетировали, называлась «Сыпь» и явилась плодом раздумий Виктора Викторовича над пьесами Антона Чехова, эдакой контаминацией — " Сад трех вишневых чаек». Сестер не было, сада тоже, была, правда одинокая Раневская с топором, Чебутыкин с наганом и кордебалет. Мужской. Римма, подвешенная в люльке на штанкетный подъем, то опускалась, то поднималась, настойчиво дрожа погремушкой. Тени метались по сцене, хохотала какая-то птица, схожая с павлином, а герои всех трех пьес, одетые в черные трико, выкрикивали отрывки из своих монологов. Аплодировали неистово. Сцену забросали цветами, а актер, исполнявший роль Раневской, демонстративно разоблачился на поклонах, сняв с себя боа и платье цвета выдохшегося Шампанского. Когда погасли огни, и актеры разошлись, Римма, забытая в люльке, затосковала. Она сначала робко звала — эй, кто-нибудь?! потом перешла к «спасите и помогите» и вопила так долго, что пришел вахтер, включил дежурный свет, увидел Римму, зябнувшую на сквозняке, развел руки — дескать, рабочих никого нет, терпите, барышня, и ушел. Ночью люльку качало, и Римма, засыпая, думала, что все-таки, она наконец-то стала настоящей актрисой, и слава непременно найдет её. Утром её нашли рабочие сцены, и, дыша банкетным перегаром, спустили люльку, дали выпить Римме водки и даже пустили ее поспать на продавленном диванчике. Спектакль сняли сразу после премьеры «за издевательство над классикой», Виктор Викторович уехал в Новую Зеландию, а Римма, продолжая выходить в массовке, кланялась теперь с некоторым превосходством над публикой — все-таки, она стала — актрисой.

Сладкая жизнь

Сашка, соблазнившись легкой халтурой по подмосковным дачам, поехал с братом Колькой, и калымил будь здоров, работал честно, надеясь на «сарафанное радио», но сорвалось, накосячили с крышей, потому сбежали без расчета. Колька подался назад, к жене, а Сашка рискнул покуситься на Москву — а чего, 24 года, силы есть, работы полно — не пропаду. Снял койку, и пошел искать. Со стройки его погнали — там свои, фантазии про грузчиков сразу пропали, мыкался месяц — так, пиццу доставить, курьерил — но копейки, и так — баловство. Оказалось, что Москва давно поделена, и его, Сашку Макарова, никто не ждет. Но случай-то подвернется, как иначе? Так, стоял, курил у супермаркета, дамочка подъехала, крутая, на джипе, вышла — Сашку с пяток до кепки взглядом ожгла, каблучками заскользила по плитке, Сашка, не будь дураком — ручку вовремя подставил, и сзади поплелся, вроде бы тоже — за пармезаном с хамоном, понимаешь ли. От касс дамочка тележку ему подтолкнула — мол, понял? Сашка понял. И стал он жить на проспекте Вернадского, в башне, на 26 этаже, в квартире, где не было перегородок, а были какие-то подпорки и стеклянные стены, а окна были до пола, и Сашке было так страшно, что он в первое время к окну на карачках подползал — думал — выпадет сейчас, и — вдребезги…

Хозяйку звали Кристиной. Где она работала, и работала ли вообще — Сашка такого вопроса задать себе не позволял. Пару дней проспал он в каком-то пространстве, вроде шкафа — на массажной кушетке и не знал, куда сесть да как встать. Кристина, приглядевшись, приспавшись, стала лепить из него столичного мальчика, водила его, как собачонку, по модным парикмахерским, в которых странные то ли мужики, то ли девки состригли ему каштановые кудри, выкрасили пару прядок в густо фиолетовый и обрили затылок. Сашка думал, что теперь все на него пальцем будут показывать — гляди, урод! но — нет. Уважительно стали смотреть. Кристина на него денег не пожалела, обула-одела, по ресторанам водила, спросила — какой тебе айфон, мальчик? На что Сашка сглотнул и промолчал. Хороший вкус, — сморщила носик Кристина и купила последний Apple. Сашка вытаскивал его, тер рукавом рубашки и думал, что корову можно вместо этой фигни купить запросто. А потом втянулся, и уже капризничал, и все плечи были в татуировках, да цветных, и уже вопросики — куда летом поедем? и когда тачка будет? и уже — где ты шлялась, и даже в глаз попробовал дать, и вышло хорошо, даже еще в ногах валялась — прощения просила. Знакомства росли, да и девочки стали попадаться посвежее и побогаче, а когда Кристина, ломая ногти, подралась с ним, приревновав, он дал ей, не жалея, ногами, от всей души… а она беременная была, и скорая тут, он и бабок всем насовал — а не спасли. А после похорон пришел дядечка, скучный такой, лысенький, Сашка хотел и ему дать с тоски и от беспробудной пьянки, но выбросили Сашку на тротуар рядом с домом-башней, а дядечка ему в кармашек ввинтил пятитысячную и посоветовал отъехать домой, к маме.

Так и живет Санек в родной деревне, волосы-то отрасли, а вот драконы чудные так и остались по плечам, он даже и в речке-то летом стесняется искупаться.

Сон

Оля нырнула в лужу на остановке, и тут же почувствовала, что левый уже носок мокрый, а ехать было далеко, и сразу нужно было идти гулять с собакой, и потом идти в магазин, потому, что не было дома ничего, кроме увядшего огурца, а потом позвонила подруга, и она уснула в кресле, а уже к утру ломало так, что выть хотелось, и пресловутой воды подать было некому, и Оля кляла себя, декабрь, лужи, и китайские ботинки из «непромокаемой кожи», и все было ужасно, и стучало в затылке и телу было плохо в любом положении, и она из последних сил сбросила с себя плед и доползла до дивана, и — уснула. Она шла по набережной незнакомого города, и город был южный, средиземноморский, зарубежный совершенно, и ей навстречу все текла праздная толпа, такая плотная, что Оле буквально приходилось протискиваться, и, когда она уткнулась носом в Лешку, она разозлилась, что вот — видит же, идет женщина, а он — стоит! А Лёшка обхватил ее своими ручищами, у него всегда были длинные руки и несуразно крупные кисти, и Оля говорила, что он похож на обезьяну, а Лёшка смеялся, и говорил, что она похожа на белку, только длинную и с косичками. Оля обрадовалась Лёшке, он изменился совершенно — и остался прежним. У него, у единственного, были странные глаза — зеленая радужка с темным ободком и длиннющие ресницы, это пошло бы мне, а не тебе, говорила Оля, а еще у него были темные прямые брови и такой крупный рот, что Олин папа звал его обидно «губошлёпом», а Олька любила Лёшку, как безумная, и они поступили в один институт, чтобы быть вместе, и целовались в метро, залезая в последний вагон — катались по кольцевой, потому что был март, а их родители были против свадьбы. И сейчас она все это хотела ему рассказать, и объяснить, наконец, почему она ушла от него, она не бросила, нет — ей просто надо было подумать, но Лешка тащил ее за руку по набережной — туда, где виднелись мачты — и Оля поняла, что это и есть яхты, которыми он бредил — и все стены комнаты у него были в фотографиях, и Олька сидела, уместив подбородок в ладони и смотрела, как он делает модель очередного парусника, а он позволял написать ей на боку — «Queen Olga» и она страшно задирала нос. А сейчас он все вел ее, и все расступались, и он целовал её в щеку на ходу, и останавливался, обнимал, гладил ее по голове и говорил — как я скучал по тебе, как я по тебе скучал… и Оле было так хорошо, как бывает тогда, когда ты попадаешь домой после ужасного, долгого пути, и теперь все позади, и только — сердце выстукивает «любима!», и щиплет в носу… и вдруг Лёшка пропал, и Оля стала бегать по набережной, и никак не могла понять — куда он мог исчезнуть? Он только что — был? Нужно позвонить, сообразила она, и тут же поняла, что потеряла сотовый, и хотела попросить у кого-то — позвонить, я заплачу — мне нужно срочно позвонить! И понимала, что у нее нет денег, и она видела телефон-автомат, но к нему была очередь, а потом — номер? Номер? И номер всплыл сам собой — 141 35 11, его, московский, на улице Академика Павлова, и Оля обрадовалась — сейчас, сейчас! Но кто-то вложил ей в руку телефон, она поднесла трубку к уху, и Лешка совершенно чужим голосом сказал — не ищи меня. Между нами все кончено. Так это я тебе тогда сказала! — закричала Оля и проснулась, потому что звонил телефон, и лаяла собака, и она сняла трубку, а женский голос сказал — Вы Оля? Вы знаете, а Алексей сегодня…

Васька Кукушка

Васька Соловьев, по прозвищу Кукушка, был озадачен. Задача состояла в том, чтобы достать денег. Деньги были нужны на «поляну». Поляна предполагалась по поводу отправки внука Сашки в город Питер. Внук так всем глаза проел в деревне, столько бензина слил из частного транспорта, столько обреудил велосипедов, запчастей и прочего хорошо спрятанного у дачника инвентаря, что бывал бит неоднократно на месте. Потому закалился — хоть в армию сдавай. Но таких туда не брали, не дураки. Он, говорил главный по призыву, растудыть все вооруженные силы развалит, и еще такой войны не придумали, чтобы этого мальца куда можно было без страху для противника загнать. Потому Васька, посоветовавшись с Ленкой, Сашкиной мамкой, решил — в Питер. А хорошо б на Луну его, паразита, — сказала Ленка, задумавшись, — токо он им всю ракету спортит и продаст. Прям в космосе. Наскребли по родне денег на билет. Родня давала охотно, и без отдачи, не веря своему счастью. Подожженные сараи, сведенная лошадь Боярка и вырезанные начисто кролики делали родню щедрой. Бать, надо ть раскошелиться, — намекнула Ленка, сидевшая без работы последние 7 лет. Вот, и кошелься! — Кукушка пенсию получал, но по-модному — на яркий пластиковый прямоугольник. До чего это было противно и унизительно, Кукушка даже думать себе запретил. За вином ходил — писала на него угрюмая бабища Афониха в тетрадь, и — Васька подозревал, что бабка та приписывает ему лишку, так как надраться за те деньги, что он ей отдавал, можно было в полную и безоговорочную белочку. Отдать пенсионную карточку Ленке — лишиться всего, это Кукушка понимал верно, а трястись до городу 82 километра в автобусном холодном нутре ему не хотелось. Жерлицы поставлю, решил Васька, обулся в валенки с галошами от химзащиты и поспешил на озеро.

Обменяв пойманную щуку на хлеб, вино, шмат сала и увядший свежий огурец, Кукушка созвал гостей. Пришла вся деревня. Столы вынесли из залы аж до кухни, с кухни скруглили в коридорку, и пили стоя, потому как принесли с собой порядочно. Бабы пели про Чапаева, мужики говорили, что рыба нынче не клюет. Ленка рыдала в занавеску, но не искренне. К полуночи разошлись. Утром дед встал, ощущая похмельную радость и легкость в душе — сплавили-таки внучка! Пущай теперь Питер трясется! Сериалы про ментов будут знать, как сымать-то! — ликовал в душе дед. Правда, он не учел на радостях одного — самого Сашку никто на проводах не видал…

В густой, предутренней тьме Сашка пилил дедовой ножовкой по металлу хилый китайский замок, навешенный пугливым дачником на лодочный сарай. Ножовка шла хорошо, а покупатели из горячей республики уже покуривали у дороги, облокотясь о баклажановые Жигули-четверку с прицепом…

— Питер им! — Сашка уже отгибал дужки, — хрен им, а не Питер!

Вырученных денег плюс на билеты от родни хватило еще на месяц радостной жизни назло мамаше и деду Кукушке…

Визиты к старой даме

Посвящаю Евгению Магалифу. Это — о его бабушке, Софье Васильевне Магалиф

Мне — двенадцать лет — я подросток, непомерно короткая юбка, которую нужно придерживать руками, чтобы не было видно «простых» — хлопчатобумажных колготок. Хвост, стянутый резинкой. Весь комплекс проблем, и муки первой любви. Неразделенной, конечно. Я плетусь от метро «Площадь Свердлова», растягивая время, заглядывая в витрины магазинов, меня еще мало интересуют шмотки, все еще — куклы, и книжки, и пирожные в «Будапеште». Я загибаю за угол — вот он, магазин «Охотник», я застываю перед стеклом, и мысленно глажу бронзовую суку, кормящую щенков. У нее длинные уши и улыбчивая морда. В соседней витрине — кабан, он противный, я не люблю его. Дальше — вход в Пассаж, запах пыли от старых досок пола, вечный гул от вьющихся очередей — там все скучно, только в галантерее — заколки, тесемки, ленточки и ненавистные белые кружева — на воротнички и обшлага школьного платья. Я смотрю на часы, висящие в Пассаже — ой, я опаздываю уже на 20 минут! И — скорее, наперерез толпе, до знакомой, крашеной в бурый цвет двери, стекла которой зарешечены медным прутком, и я тяну на себя эту дверь, и влетаю в лифт, который тянется, чихая, до 3-го этажа. Хлопнув дверью, жму на аккуратнейшую пипочку звонка, к которой прикноплена табличка МАГАЛИФ С. В. Все остальные заляпаны краской — эта чиста. В коридор выходит Софья Васильевна, седая, кареглазая, прямая, не очень высокого роста, в домашнем платье, и тут же — с порога — еще раз зайди в лифт, и закрой дверь ТАК, чтобы я не слышала. Начинается муштра, мой кошмар, мой плац… Я еще выхожу-захожу раз пять, пока С.В. не делает удовлетворенного кивка головой. Верхнюю одежду — на плечики. «Вешалка» — это безграмотно, — говорит она. Мы учим все, и русский, и французский, и вообще — это школа хороших манер! — вешалка — это то, пришивается к одежде. «Одеть пальто» — так не говорят! Одеть — кого-либо во что-либо… Мама родная! Мне 12 лет и я хочу мороженного… Комната моей С.В. — в густой коммуналке на Неглинной, напротив Банка СССР. Ровно — напротив окон. В комнате два окна, письменный стол у левой стены, он стоит так, что за него можно сесть с двух сторон. Стол крыт сукном, на столе — лампа, дивная, бронзовая лампа, с фаянсовым патроном и витым проводом. На колпаке лампы — круглые стеклянные шапки разных цветов — как горошины — синие, зеленые, пунцовые, желтые. Посередине комнаты — обеденный квадратный стол, на нем непременно — электрический чайник, подставка под горячее и посуда, прикрытая кухонным полотенцем. Казарменная чистота и аскеза. Три картины — «Астрахань, верблюды» — Фалилеева, какие-то паруса, и еще картон — трое или четверо мальчишек, чья-то ученическая работа. Все предельно скромно, на той допустимой, но уже видной глазу грани нищеты. Аккуратные туфли самой С.В. — в углу, они черные, и потертости на боках С.В. затирает смесью чернил и ваксы…

Странные они были, эти уроки. Непосредственно французскому уделялись два академических часа, и все шло точно по расписанию — сначала я (с чудовищной мукой, максимально оттягивая момент) вытаскивала общую тетрадку, с аккуратно разлинованными полями. Поля должны были быть проведены только красным карандашом, с отступом от края страницы на 2 сантиметра. Писала я ТОЛЬКО чернильной ручкой — Софья Васильевна никаких «шариковых» не допускала — это портит почерк! Боже мой, а какой почерк был у нее! Дореволюционный был. Каждая буква читалась четко, наклон был умеренный, красная строка соблюдена, знаки препинания… о! знаки препинания — это было просто испытание. Если прописи — да еще французские, а писали мы каким-то дореволюционным французским шрифтом, с какими-то завитками хитрыми, особенно в заглавных буквах. Приставив к кончику носа очки, отдаляя их, как лорнет, она вглядывалась в написанное мною, она морщилась, она кривила губы, она — кончиком ручки с пером — указав — что это? Point? Est-ce le point? Ты считаешь, что ЭТО — точка? Это — мушиная лапка! — она буквально падала в обморок. Дальше — на десять минут лекция о значении, происхождении и написании ТОЧЕК. Точка, небрежно поставленная мной, была оскорбительна! И мы занимались точко-писанием. Устав от моей невнимательности к проблеме знаков препинания, мы садились пить чай. Как сейчас делают чайники! — возмущалась С.В. — это же невозможно! (понятно, что ДО революции такого безобразия с чайниками не позволяли). Крышечку невозможно взять пальцами! (Крышечка была привязана к ручке чайника аккуратнейшим образом сплетенной тесемочкой). Она должны быть — ШИШЕЧКОЙ! Или — шариком. И что за форма носика? Раньше ситечко вставлялось в носик! Сахар к чаю был колотый — и только рафинад. В розовой мутноватой сухарнице жили самые дешевые сушки с маком, и редко — «Коровка» или «Золотой ключик» (это мама моя старалась «подкинуть» хоть что-то — стоит ли говорить, что С.В. ни копейки не брала за уроки и оскорблена была предложением заплатить так, что долго не разговаривала с мамой). Но чай заканчивался, и снова — поле, крытое зеленым сукном, и тема сегодняшнего урока —

Je suis, tu es, il est, elle est, ils sont… Мы читали учебник. Мы повторяли. Потом подходило время чтения. Текст брался из газеты «Nouvelles de Moscou». Словарь, по которому мы искали новые слова — был самым подробным. Он прошел всю ссылку — она не прекращала говорить сама с собой по-французски, по-немецки, по-английски, по-итальянски.

Более педантичной натуры, склонной, как любят сейчас говорить к «перфекционизму» — я не встречала. Ordnung über alles — такой лозунг был бы уместен — в рамке, на стене, кабы не война, закончившаяся — по тогдашним меркам — недавно. Все должно быть — идеально, все должно быть — точно, и точность должна быть подкреплена абсолютным знанием! Поэтому — словари, словари и еще раз — словари! Вы можете себе представить франко-русский словарь, объемом эдак страниц в 1000 с лишним? Петитом! И — к каждой букве вырезалась дорожка. 26 букв. По линеечке — с каждой страницы отрезалась полоска — до литеры А, В, С — и так далее. Благодаря этой чудовищно кропотливой работе нужное слово отыскивалось почти мгновенно! Впрочем, та же лесенка была во всех словарях.

Итак — вечер, после шести, из окна видна толпа, бегущая по Неглинной (на углу был знаменитый туалет, под химчисткой «Снежинка» — там фарцовщики продавали колготки и кофты из рублевых синтетических платков, замаскированные под 25-ти рублевые, импортные). Мне хочется — туда, где падает снег, и продают мороженое, мне хочется в писчебумажный магазин в Детском мире! Я хочу, наконец, в кино! На мультики — в «Россию»! Но — нет. И мы ползем дальше. Мы поем про брата Якоба, —

Frère Jacques, Frère Jacques,

Dormez-vous? Dormez-vous?

Sonnez les matines! Sonnez les matines!

Ding, dang, dong. Ding, dang, dong,

— разбудите меня! Я спою! По иронии судьбы муж купил музыкальные часы с боем. Красивые. Деревянные. Спросите — ЧТО они исполняют каждый час? Да-да, Братца Якоба!

Мы учили дореволюционные стишки про Мышку, про какого-то ее дурацкого мужа мсье Ки-Ки-Ри-ки! Мы читали тексты из огромных тетрадей, которые сама Софья Васильевна делала из альбомов для рисования, вклеивая туда канцелярским ломким клеем вырезки из французских газет… На столе стояла небольшая скульптура — макет памятника Александру Пушкину, сделанный старшим сыном С. В. Пушкин милостиво дозволял нам учить французский, и его крылатка, казалось, бросает живые тени на стол. Это была единственная сохранившаяся работа ее старшего сына. Евгения после ареста и расстрела его отца, Якова Мареевича Магалифа — отправят в штрафные роты, в середине уже войны — на смерть. Россия потеряет еще одного — бесконечно талантливого человека, ученика Опекушина — у нас же так много талантов — что их беречь? Сама С. В. Почти не касалась этой темы — только изредка, когда приезжала к нам, на Каховку.

На пол, вымытый до палубной чистоты, нельзя было вставать босиком. Один из первых уроков — никогда, никогда, никогда — босой ли, в чулках ли — на пол. Только — домашние туфли. Никогда в домашней обуви — на кровать. Конечно, кровать была — как у всех, с металлическими спинками, застеленная пикейным покрывалом, и непременный крохотный коврик — у кровати. Валяться днем — никогда. Если нехорошо — присесть в кресло. На небольшом столике — да-да! гомеопатия! Моя страсть — крошечные коробочки, а уж эти сульфур-йод и какие-то шарики белые, и стакан, обязательно накрытый бумажкой — от пыли, и это поклонение Фридриху Самуэлю Ганеману — классика! С.В. относилась к гомеопатии так, как сейчас относятся к высшим достижениям медицины. Гомеопатией можно было излечить все. Мой папа полностью был согласен с С.В., и я везла домой шуршащие шарики в коробочках. И — непременно! эвкалиптовые такие лепешечки, от них шел дивный запах — они жили в круглой жестянке.

Комната её была квадратной, и сохранила — как? после всех тюрем и ссылок? дивные предметы. Это был, скажем, — холодильник. Деревянный, внутри металлическая коробка, в которую укладывали продукты, а сверху вставлялся оцинкованный короб, наполненный колотым льдом! Еще был пылесос — «Вампир» — из Германии, где-то середины 20-х годов. Он был ужасно странный, блестящий, как дорогая игрушка, и у него надувался клетчатый мешок! Это была совершеннейшая диковина. Как Софья Васильевна привезла из Германии обстановку детской комнаты-спальни — до сих пор мне непонятно. Платяной шкаф, столик-трюмо с овальным зеркалом, выдвижными ящичками и ограненными стеклами — по бокам. Диван, на котором сиживал весь цвет тогдашней русской эмиграции в Берлине, глубокое кресло, в котором любила сидеть сама С. В. Предельная ее сосредоточенность на том, чтобы не доставить хлопот людям была воистину проявлением аристократизма. К стенке был прикноплен листочек, на котором написано — четко, разноцветными карандашами — кому и в каком случае звонить. Имя моей мамы было первым — звонить, если что-то случится… Все заранее было завещано, подарено и подписано. Она страшно не хотела обременять кого-то — собой. Не знаю, как жила она на свою копеечную пенсию, думаю, не больше 30 рублей, питаясь буквально на той грани — за которой изнеможение. В те годы рыба в СССР стоила копейки, и самым обычным блюдом была камбала, которую предлагалось есть и мне. Мне было так чудно — глаза у рыбы на спинке? И еще — каша, каша! Перед едой полагалось мыть руки, вытирая их почти прозрачным полотенцем, висящем в комнате на крючке. Пережевывать кашу нужно было — ТРИДЦАТЬ ТРИ раза, а не глотать, давясь. Иначе не выделялось необходимое количество желудочного сока. Отсюда — болезни! Вот-вот, представьте меня, живущую в доме, где беспорядок — состояние перманентное, где гости сменяют гостей, где кто-то спит на раскладушке, и не попасть в ванную, и глотаешь на бегу дежурную яичницу…

Быт этой московской коммуналки ничем не отличался от быта иных, московских коммуналок — позвольте вздохнуть по тому времени, когда любой, самый ничтожный с государственной точки зрения человек, мог проживать себе — в центре Москвы. Правда, в стесненных такими же счастливцами условиях. Конечно, до мест общего пользования С.В. сопровождала меня — не то, чтобы опасаясь нападения, скорее, в качестве Бедекера. Было все — и чугунный бачок с фаянсовой гирькой, грубо порванная газета, скрывавшая пропоровший ее гвоздь, была кухня — где у С.В. был чистейший столик, аккуратнейший шкафчик, и полочка с посудой, скрытая за тканевой раздержкой. Все это было. Конечно, можно догадаться о некотором недоумении, охватывающим соседей, когда мы пели на два голоса «Марсельезу» … но такие были дивные декабрьские вечера, и эти жирные золотые буквы БАНК СССР, все это — навевало. Получив задание к следующему уроку, я получала царский подарок — свежий номер «L’Humanité Dimanche». До французской компартии мне не было никакого дела, но в те, в 70-е, там были настоящие, цветные постеры — знаменитых певцов, актеров, музыкантов! Каким шиком было развернуть в переполненном метро журнал и делать вид — что я читаю, и все понимаю, и удивленно поднимаю брови, и морщу губы и смеюсь… После долгого любования и рассматривания, журнал подлежал безжалостной резке — было модно делать коллажи. Понять сейчас, КАК она должна была экономить, чтобы мне, девчонке, купить за 1 руб. 50 коп. этот журнал (при нищенской пенсии) — в фойе гостиницы «Будапешт», я не могу. Тогда я этого не понимала, конечно. Понимали мама и папа мои, и папа старался очень деликатно дать подработку, и мама — тоже, они занимались той темой, в которой знание языков было необходимо. Папа в это время писал Геоботанический словарь, и С.В. писала карточки, каллиграфическим почерком, подробно и точно. Папа, конечно, сходил с ума от дотошности и ежеминутных звонков — Олег Сергеевич! Я не могу разобрать Ваш почерк! Это у Вас U или Y? С.В. приезжала к нам, уже на Каховку, поднимаясь по лестнице на 5 этаж с такими муками, что мама приводила её в чувство в течение нескольких часов, а папа, которого недомогания С.В. доводили до слез, скрывался в кабинете. Стоит ли передавать ужас, который испытывала С.В., посещая наш дом? Слово «порядок» у нас было под запретом…

Я бы соврала — нет, солгала — Софья Васильевна учила меня ТАК внимательно относиться к слову, что порою я просто не могла выразить мысль. Вот, сидим мы за столом, в простенке видна фотография, которую я не любила — какой-то грубоватого вида мужчина держит на руках маленькую девочку. Капроновый бант, кудряшки, ямочки. С.В. восхищал контраст — между этой грубой, материальной мощью и той нежностью, которая сквозила в глазах этого «сталевара» или «рудокопа» — не помню. У нас — перерыв. Никакого «чая» за РАБОЧИМ столом — для этого есть обеденный. Все имеет свое имя. Слово — почти фетиш, слову служат, поклоняются, наслаждаются — словом. Нельзя говорить «играться!» — запрещено категорически. Суффикс «ся», возвратный. Играть. Ты играешь. Она играет. Ты будешь играть. «Кушать» — нельзя. Так — не говорят. Господа кушают, люди — едят, скотина — жрёт… Может, я пойду? — робко спрашиваю я, глядя на часы, стоящие на письменном столе. Глагол «может» не употребляется без глагола «быть» — только «может быть», я пойду? Давай-ка, проспрягаем «Etre» — Indicatif plus-que-parfait??? Конечно, чем еще можно занять девчонку тринадцати лет? Но идет время… Я вырываюсь на свободу! Я сбегаю по ступенькам, я ложусь животом на широченные перила, я прыгаю — как первоклашка! Но — С.В. смотрит на меня из окна и грозит пальцем, и я подтягиваюсь и иду ровно — по веревочке, пока не скроюсь за поворотом. Дома — как всегда! Сумасшедший дом! Кот написал на папин чертеж высокогорной растительности Кавказа, у мамы пригорело все, что стояло на плите, брат третий час лежит в ванной с телефоном и бутылкой пива, а санузел — совмещенный, сестра Маша греет суп в кастрюльке, соседка снизу кричит, что мы опять ее залили — а мы залили! Потому, что брат замочил свои носки в раковине и уснул… Софья Васильевна уже звонила! — кричит мама, — но телефон сейчас у Никиты! Не забудь позвонить… я ухожу в нашу с Машкой комнату, достаю альбом, в который вклеены стишки на французском и делаю вид — что учу.

— Дашенька, — говорит мне в трубку С.В. — ты представляешь? Вот, послушай — «гр-р-р-озен в погр-р-ребе пор-р-рох, дымно тлеет фитиль…» — как это прекрасно! ГРРРРОЗЕН — какие раскаты «р», а? а «тлеет» — ты слышишь? Я — слышу. Я запомню это стихотворение навсегда, хотя забуду многое. Наверное, она вложила в меня столько, что уже мало кто смог занять место — занятое ею…

Анька и Гальперин

Глава 1

Я звоню подруге детства Аньке. У нас детство было общее — советское. В телефоне играет «Песнь Сольвейг», я выслушиваю с благоговением. Анька хватает трубку

— алло! — кричит она. Голос тонет в звуках борьбы, бьющейся посуды, собачьего лая, детского визга и легкого мата Сережки, анькиного мужа. Над всем этим — «полёт валькирий» Вагнера

— у тебя чего? вертолетная атака? (прим. в фильме Коппола «Апокалипсис» использован «полёт валькирий») — интересуюсь я.

— ты дура! — орет в трубку Анька. — Я не тебе! Я Соньке! Дашка, подожди! — это уже мне, — у нас Гальперин рожает!

— так он кобель? — недоумеваю я. Гальперин — подбросыш, как говорит сама Анька. Ленька Гальперин, перед отъездом в Израиль, оставил щенка на месяц. Пацану нужно научиться говорить по-русски, мотивировал это решение Ленька. Дела Леньку закрутили до Новой Зеландии, откуда лёту до Молчановки, в которой живут Анька с Сережкой — жуть сколько. Гальперин влился в дачную свору, но вырос редкостным уродом — длинные, тощие ноги, мохнатая морда терьера, уши явно от бассета, а нрав — от добродушной Ленькиной бабки. Вообще, на даче в Молчановке живут все. Котов и собак никто не считает — их просто кормят. По мере сил Сережка отслеживает ход любви и свадеб, но случаются и осечки. Когда Гальперина на втором году жизни разнесло, Анька заорала

— идиот! Звони Леньке! Это ж сука!

— утоплю! — орал в ответ Сережка, потому что в доме все были нервные, — утоплю всех — до единого!

Вечером, вся стая, выстроенная в ряд у засохших яблонь, была допрошена с пристрастием

— КТО? — грозно спрашивал Сережка. — КТО? посягнул на девичью честь? Ему, блин, ей — год всего! Что у вас с нравственными принципами?

Стая молчала подавленно. Папаша был пришлый. Гальперин, не подготовленный к тому повороту событий, начал щениться на ходу и внезапно. Сережка бегал и подбирал шлепающихся на пол щенят. Последний появился на свет совсем задохликом.

— Даш! — Анька перекрывает голосом «полет валькирий» — он ему дыхание искусственное делает!

— кому? Гальперину???

— да этой суке хоть бы хрен! тут последний… ой! Сонька, отойди от папы! Убери кота! Сережа!!! ты же хотел утопить всех? зачем?? Даш, все! завтра…

Всех пятерых оставили. Задохлик оказался интенсивно развивающимся и уже к месяцу зажил самостоятельно. Сережка, обещавший утопить всех, сидел в интернете, сочиняя занимательные истории про гальперинский приплод. Раздали всех. Кроме последнего. Анька назвала его Гальперин-дубль, или Гальдублин, в надежде, что Ленька вернется из Новой Зеландии.

Глава 2

Анька позвонила мне в тот момент, когда я поднесла ко рту ложку с супом.

— ау, — сказала я и слегка захлебнулась. Пока я кашляла, Анька сказала

— прикинь? Гальперин приперся, гад.

— Из Новой Зеландии? — я обрела дар речи

— сейчас Сережка выяснит, откуда. Он пошел ловить суку Гальперина и Гальдублю. — Как выяснилось недавно, Гальдубль тоже оказался сукой. В Молчановке вообще сук хватало с излишком. Пока ловили, Анька сказала

— Соня! Ты хочешь маминой смерти? — я расслышала четкий детский ответ

— да, мам, а что? — и раздался щелчок, как от мухобойки

— это у тебя мухи зимой? — спросила я

— нет, это Сонька играет со мной в пейнтбол. Я вся, как палитра. Мне нравится. Подожди, Гальперины приперлись.

— он же один приехал?

— вместе с суками их трое, — слышен был голос Гальперина — Серега! Ты чего, охренел? Какая сука? Я вам вообще никакой собаки не оставлял!

— привеееет, — протянула Анька в трубку, адресуя «привет» Гальперину, — а кто в Зеландию какую-то свалил через Израиль?

— это Гольдманы уехали! Юлька и Юрка! Я вообще был в Таиланде!

— стоп! — закричала нервная Анька и я застыла с полной ложкой борща, — Даш, ты слышишь? Он всё врёт! Ты же помнишь, это — его сука!

— Дашка! — это Гальперин орёт, но уже мне, наверное, — я им попугая оставлял! Чтобы он по-русски говорил! Кстати, гады! Где мой попугай?

— а Гольдманы-то где? — фоном было слышно, как взвизгивают собаки и щелкают, вылетая из ружья, шарики с краской, — в Караганде! Они-то как раз в Новой Зеландии!

— а что делать? — Анька спрашивает меня, пока Гальперин со словами «не позволю позорить фамилию», ловит сук

— переименуй Гальперина в Гольдмана — делов?

— ты дура? — искренне спрашивает Анька, — у собаки на четвертом году жизни? Поменять имя? У нее шок будет!

— а у Гальперина? — спрашиваю я.

Глава 3

Я подруге Аньке обычно звоню, потому как доехать до Молчановки легко, но уехать — нельзя. В прошлый мой приезд Сережка подарил Аньке утку. Не медицинскую, пардон — а утку. Но не есть! А любить. Анька обалдела от восторга, потому как они вчера пересчитали собак и вышло 4 кобеля и 5 сук — у Аньки, а у Сережки — 8 кобелей и 1 сука. А тут утка. А шли они в ресторан есть. В китайский. И Анька с этой уткой — а зима кругом. Утка, — говорит Сережка, — австралийская, дорогая, розовоногая и свистящая. Анька говорит — блин, Сереж, ты че? зоолог? Давай лучше Соньке пальто, может быть, купим? В ресторане китайцы, ну казахи, на самом деле, так пялились на утку, чтобы съесть, что Анька ее салфетками укрыла.

Дома утка чего-то психанула, и Анька решила, что утка должна плавать. Налила полную ванну, надела черный купальник от Кардена. Ань, — спрашиваю, — а купальник на фиг? Ты что? а зайдет кто? Так плавали, пока вода не остыла. А потом вылезли, и утка решила, что Анька — её, уткина, мать. И орет, главное, и за Анькой шлепает. А утка карликовая и идет медленно. А дома трое детей и Гальперин вернулся. Чего, спрашивает, утка орет? Анька говорит — свистящая. Ну, и назвали утку Конфуций. Я — почему? А Конфунций — красиво, — сказал Гальперин — хотя чего-то с Австралией не монтируется. Анька спала с уткой, но у утки к утру начался насморк. У нее такие дырочки на клюве, и оттуда насморк, — сказала мне Анька. — Ну, мы ее бумажными салфетками промокали, и никак. Тогда поехали на такси в зоопарк, а это из Молчановки дорого. А там Анька и говорит — Вы утку мою будете лечить? Или питону отдадите? Там сразу поняли, с кем имеют и дело и утку забрали. А мы с Анькой все ходили на утку смотреть — а там их плавает — как в Китае китайцев. Ну, — спрашиваю, — она? Я её, — Анька плачет, — в лицо и не помню. Если бы свистнуть? Сережка три недели с Анькой не разговаривал. Из-за утки. Потом купил ей жабу. Отечественную, правда. Я подождала месяц и опять позвонила Аньке

— ты летом-то приедешь?

— ну да, — слышно было, как Анька кого-то отпихивает ногой, — а чего не зимой?

— а зимой, да. С навигатором — да

— с навигатором — не, — слышно, как Анька дует на палец, — мы тут с Наташкой поехали с ее навигатором. Какая-то баба в навигаторе этом бу-бу, бу-бу, ну мы туда-сюда, а она и говорит — КОНЕЦ МАРШРУТА. БАЛТИЙСКОЕ МОРЕ.

Муха и Гераська

«Гадание»

Лильку Мухаметзянову в классе звали «Мухой», а Надю Герваськину — «Гераськой». Они дружили с детского сада, дружили в 1 классе, ссорились во 2-м, опять дружили, и ссорились и лупцевали друг дружку портфелями, и Лилька не давала Наде списывать алгебру, а Надя не подсказывала Лильке на истории. Короче — не разлей компотом. У Лильки папа был татарин, Касим Мухаметович, он был прорабом на стройке, потому страдал от СНИПов, нехватки цемента и общего пьянства. У Герваськиной папа был на недосягаемой высоте — он был личным шофером в министерстве зарубежных дел. Поэтому Гераська задирала нос и носила джинсы на Ленинский субботник. Мухе перепадала жвачка, заколки с Микки-Маусом и шикарные журналы с картинками о не нашей жизни. Нет, Мухе был прямой смысл дружить с Гераськой, потому как Муха была из себя невидной, а золотой отсвет, падающий от Гераськи, несколько опылял и ее, Муху. На исходе 9 класса, когда была пережита первая общая любовь к Сашке Безобразову из параллельного «б», Муха сказала — я хочу замуж за дипломата! Гераська спросила — на фига? Джинсы хочу, — определила свой выбор Муха, — и чтобы все было красиво. Фи, — Гераська проводила по ногтю вишневую полоску, — лучше за кого при посольстве. А эти дипломаты — одно название. А потом еще и вышлют. А ты привыкнешь. Нет, — она провела еще полоску, — поступай во МГИМО. Сама поедешь. Я замуж хочу, — заныла Муха, — у твоего папы же есть какие на примете? А давай погадаем! — вдруг вдохновилась Гераська, — надо тебе во МГИМО, или сразу замуж? Ага, — подхватила Муха, — а как гадать будем? На блюдечке! — сказала Гераська.

Начертив на куске обоев круги, один — размером с блюдце, а другой побольше, нарисовали фломастерами цифры и буквы. За окном темнело, Герваськины были в командировке, а глухая бабка грохотала на кухне. Блюдце взяли старинное, легкое, из японского сервиза. Нарисовали стрелку, открыли окно, зажгли ароматические красные свечи — и задрожали. Давай выпьем? — предложила Гераська, и Муха, втайне содрогаясь при мысли о папе-прорабе, кивнула. На ощупь вытащили бутылку шерри, сделали по глотку, и успокоились. Ну, давай, — скомандовала Гераська, мы в пионерлагере прям каждый вечер с вожатыми духов вызывали. Это называется спиритизьм. Ужас, — сглотнула Муха. — А кого вызывать будем? Мы Пушкина всегда звали, а чего? Он вон сколько написал, и потом Достоевского я не читала. Дух Пушкина-а-а-а, — завыла Гераська, — ты зде-е-е-сь? Пушкин отозвался сразу, и блюдечко пошло плясать, задевая стрелкой о буквы. Дух Пушкина оказался нрава веселого, читал отрывки из стихов Лермонтова, ругался нецензурно и все предлагал налить по полной. На вопросы насчет МГИМО отказался отвечать, а насчет мужа выдал ТАКОЕ, что девицы, завизжав, задули свечи и зажгли свет. Ну его, — сказала Муха, — бабник какой-то. Он и стихи разным писал, — поддакнула смущенная Гераська. — Надо вызывать того, кто серьезный! Ученого там, или другого, какого ученого? Во! — завопила Муха, — давай Ленина вызовем! А он умер разве? — Гераська посмотрела на столбики томов сочинений. Ты обалдела? — Муха тоже смотрела на шеренги томов, — был бы жив, еще бы накатал. Давай, зови! То ли Дух Ленина был на партийной работе, то ли пил пиво в Лондоне, но отозвался не сразу. Но сказал четко — здравствуйте, товарищи! Точно — он, — прошептала Гераська, — давай, насчет мужа! А то бабка припрется! Владимир Ильич, — приложив ладонь ребром ко лбу крикнула Муха, — я когда замуж-то выйду? Блюдце заплясало. ВАМДЕВУ …ой, — пискнула Муха, — это за китайца, что ли? Блюдце прыгало, будто возмущенное, и, в конце концов, сложилась фраза ВАМ ДЕВУШКА ЕЩЕ УЧИТЬСЯ И УЧИТЬСЯ!

— чего свечи жжете? — бабушка принесла поднос с чаем, — свет отключили? На что посуду взяли ценную? Муха помолчала и сказала — точно, во МГИМО пойду. А че? Ленин же сказал…

«Портвейн»

Уходил апрель, мучительно будоража капелью и новым солнцем, и приближались экзамены за 10 класс. Бесконечно колеблемое классной историчкой утверждение, что «перед вами, дети, распахнутся двери высших учебных заведений», повергало Лильку и Надю в аллергическое уныние. А тут еще была районная контрольная. По алгебре, и Лилька дала Наде списать, а вариант у Нади был другой, и обеим вкатили. По самые комсомольские значки. Теперь они сидели на детской площадке, в песочнице, из которой пахло оттаявшими собачьими и кошачьими метками, и грустили. Меня теперь папка убьет, — сказала Муха, она же Лилька. Надя, она же Гераська, крепко зажмурилась, представив, как папа-прораб, в национальной татарской одежде, кривым ятаганом сечет ни в чем не повинную Лильку, связанную бельевой веревкой с прищепками, а мама Галина Пална стоит на коленях на специально снятом для этой цели со стены ковре. Меня тоже убьют, — гордо сказала Гераська, — чего мои, хуже, что ли? Тут зарыдала Муха, решившая, что уж Гераську точно скинут с высотки министерства зарубежных дел, куда они ходили с Гераськой из любопытства. Когда девчонки поняли, что жить осталось всего — до вечера, Гераська сказала — нужно напиться. Газировку еще не включили, — Муха шмыгнула носом, — а сок липкий, я не буду. Нет! — Гераська расстегнула белый воротничок и неумело пощелкала себя по тонкому горлу. Звук вышел какой-то цыплячий. Надраться? — переспросила Муха, — папка говорит, что все русские алкоголики и пьяницы. А татары не пьют. Тогда я одна, — оскорбившись за отказ от дружбы народов сказала Гераська. Вместе! — и Муха протянула ей ладошку, вымазанную в канцелярском клее. А что пить надо? — Гераська огляделась. В чахлом не расцветшем скверике и под грибком на площадке сидели некрасивые громкие мужчины. Пошли, — Муха потянула Гераську за подол пальто. Проходя мимо грибка, девочки встали, будто рассматривая газетку, на которой стояла раскрытая банка килек. Вдруг Муха резко наклонилась, ухватила пустую бутылку, лежавшую в песке, и девчонки помчались, не видя дороги. Эй! пацанки! Денег на курево не хватает? — хохотали им вслед мужички, — а пивные возьмете? За углом бутылку рассмотрели. С почти содранной этикетки улыбалась белокурая мадам и шла витиеватая надпись «Улыбка». А что, — сказала Гераська, — мне нравится. — Понюхала. — Сладеньким пахнет. Сев на парапет, подруги выложили мелочь столбиками. У Гераськи набралось 78 копеек в силу расточительности папы, у Мухи — 23 копейки — в обратную силу. Вышел рубль и 1 копейка. Протиснувшись в суровую очередь, Муха приподнялась на цыпочки и спросила — тетенька, а «Улыбка» почем? Даром, — и тетя улыбнулась. Даром не надо, — в ужасе сказала Муха. — Два пятьдесят, — огорошила она Гераську. Все равно нужно напиться! И Гераська, посадив Муху стеречь портфель, пошла к бабушке напрямик — ба! дай рубль пятьдесят на комсомольский значок! Бабушка, посмотрев сначала Гераське в глаза, а потом на значок, дала трешку. Когда на помаду, так и говори! — и закрыла дверь на цепочку. Как уговорили интеллигентного вида мужчину с портфелем взять бутылку «для больного папы», как пилили железной линейкой пластиковую пробку, как отпивали по глоточку сладкой крепленой бурды — ни одна из них не помнит. На спящую Муху наступила соседка, растолкала девчонок, умыла их и напоила крепким чаем. Мы напились? — спросила ее Муха? Как тараканы, — честно ответила соседка. Ну, и хорошо, — Муха обняла сонную Гераську, — значит, я теперь тоже — русская! Тебе сейчас дядя Касим разъяснит, кто ты, а тебя, Надежда бабушка в магазине Галантерея третий час ищет…

Первый протест так и остался — незавершенным и незамеченным. Только бабушка, обнюхав Гераську, спросила — чем пахнет-то? А Гераська сказала — так духи же? Бабушка вздохнула — как они «Красную Москву» стали погано делать-то.

Нелюбовь

Леньку Гвоздилина не любил никто — ни бабы, ни мужики, ни председатель совхоза, ни зубная врачиха. Ленька, пообвыкшись с такой людской холодностью, замкнулся, соорудил забор выше своего роста и запил. Срывая зубами бескозырку с очередной чекушки, выливал прохладное содержимое в эмалированную кружку, на которой весело улыбался щербатый заяц, и вспоминал мамку, которую тоже никто не любил — ни папка, сбежавший через год после Ленькиного рождения, ни соседки, ни даже собственная корова. Ты, Леньчик, что запомни? — мамка всегда пила только красное, потому как на водку страдала изжогой, — ты, Леньчик, знай! Все сволочи, особенно кто бабы! Потому как баба — это враг, особо если подруга… Ленька пытался выяснить, как быть, если у него подруг нет, но мамка уже безмятежно спала, и статья из районной газеты медленно оттискивалась на ее мятой щеке.

Схоронив мамку, Ленька совсем уж одичал и зарос, отпустил корову на волю и завел собаку. Собака была умная, потому Леньку сразу невзлюбила. Числился Ленька в сторожах на ферме, а по причине ночной службы воровать на ферме было нечего — все вечером уносили доярки и зоотехник. Коровы на ферме жили несчастные, и их тоже никто не любил — и судьба их, в будущности горизонтов также предполагалась несчастной. Пару раз Ленька давал коровам амнистию, и они, шлепая по впалым бокам грязными хвостами, разбредались, нанося урон частным хозяйствам трудолюбивых селян. За это Ленька бывал бит, что еще более убеждало его в жестокости мира. Дружил Ленька только с Петькой Гармошкой, прозванным так за привычку разводить руки в стороны и петь похабные частушки. Петька, в отличие от Леньки, был не просто любим, а еще и обожаем всей женской наличностью села за добрый нрав, готовность помочь в любой момент и за огнедышащую страсть к женскому полу — никто не мог пройти мимо Петьки, чтобы избежать щипка за попу или за щеку. Терялся Петька только на танцах, где глаза разбегались от выбора. Петька учил Леньку жить и закусывать водку, убеждая, что закуска придает выпивке — «иной статус». Петька был начитан и служил в армии, где посещал Ленинскую комнату и слушал политрука. В разгар этих учений, когда Петька подкатывал Леньке охладевшую от ожидания картофелину, затарахтел трактор и друзья, распахнув окно и скинув в огород с подоконника засохшую герань, наблюдали, как в соседнюю избу заселяется дачница. Дачница была хороших лет для эксплуатации, как сразу определил Петька, и невредной наружности, как заметил Ленька. Ленькина собака Гаврик, будучи сукой, хотя и была названа, как кобель, тут же, расширив дыру под забором, пошла знакомиться, за что и получила хороший кусок колбасы. Сманивает, — сказал Петька, и Ленька с ним согласился. Гаврик ушла жить к дачнице Наташе, а Ленька, обойдя спящего на полу Петьку, пошел к дачнице — знакомиться. Через месяц друзья, взявшись поднять нижний венец у бани дачницы, рассорились на почве любви. Ленька воспылал в первый раз, а Петька — как уверял, — в последний. Они перекопали Наташе весь огород, справно починили крыльцо, перевезли все Ленькины дрова к Наташе и наполнили водой цистерну, украденную с зерносклада. Наташа веселилась, хохотала, кокетничала напропалую, сушила грибы, полезшие после теплых дождей и варила варенье из мелких райских яблок. Ленька, утвердившийся в том, что в жизни есть счастье, три дня не пил, замочил в бочке весь свой гардероб и сходил в совхозную баню. Решив объясниться, ночью ободрал бабы Дусину клумбу, подобрав цветы попышнее, и утром стукнулся лбом в запертую дверь. — Уехадши Наташка-то, — закричала Леньке через два забора тетка Валя, — уехадши! У ей отпуск кончивши, и все. На кривовато починенном крыльце сидела грустная собака Гаврик и смотрела на Леньку шоколадными глазами. Я говорил! — Ленька поднял вверх кривоватый указательный палец, — говорил! И пошел в избу, бросив пышный букет в бочку с дождевой водой.

Старая дача

На старой подмосковной даче, чудом уцелевшей в тисках сжимающей область Москвы — тихо. Дача окружена старым забором, бывшим некогда зеленым, а сейчас посеревшим от дождя. К забору жмутся заросли малины, цепляется усиками каприфоль, от которой к вечеру разольется аромат сладкий и чарующий, и желтеет нахальный чистотел. На участке давно никто и ничего не сажает — доски, державшие землю грядок, сгнили, и одичавшая земляника пошла вышивать белыми цветками самое солнечное место — у беседки. Девушка застилает скатертью стол и белая скатерть вдруг оказывается кружевной — липа еще не цветет, но листва ее так густа, что под ней можно спрятаться от дождя и от солнца. На столе появляются оранжевые тарелки, оранжевые кружки и кувшин с первыми купавками. Кружат над столом осы, мелкая мошка, спускаются паучки с веток липы, муравьишки прокладывают себе путь между салатницей и бутылкой вина, и ветер полощет недавно выстиранное белье, и такая свежесть от скошенной у соседей травы, что кружится голова. Девушка ложится в гамак, повешенный меж двух сосен, и качается, подставив лицо солнцу, и смотрит за белыми следами самолетов, за стрекозкой-вертолетиком и слушает, как свистят, перекликаясь, птицы. Она дремлет, и не слышит, как подъезжает машина, и хлопает задняя дверца, из которой пулей вылетает красавец ирландский сеттер, и бежит по тропинке, уткнув нос в землю, пока не находит спящую в гамаке девушку и не начинает лизать ей руку, свесившуюся до травы. А за сеттером идет вприпрыжку, пиная сосновые шишки, раскиданные по тропинке, парень, в яркой футболке, загорелый, счастливый и невесомый, как воздушный шарик. Он становится рядом с гамаком и смотрит на девушку, а она, делая вид, что еще спит, смотрит на него из-под полуприкрытых век, и ей жарко от солнца и немного страшновато от ожидания этого вечера, когда она, наконец-то, останутся вдвоем. Не считая собаки, конечно.

Платон и кот Плиний

— Платон! — Платон Захарович притворился глухим. Платон? — повторила Лена и постучала хорошо отполированным ноготком по столешнице. Звук вышел глухим и слабым — стол был покрыт сукном, слегка траченным молью и политым чернилами, как и всякое поле боя. Да, дорогая! — Платон Захарович снял очки и помахал ими в воздухе, словно отгоняя навязчивую мысль. Платон! Я сняла дачу! В Абрамцево, Платон! В поселке художников! Там ели и сосны, и река Варя. Воря, — автоматически поправил жену, Платон Захарович, — я не поеду. Я собрала твои вещи, паспорт, полис, лекарства, плед и термос, — Лена переменила положение и встала у окна, загораживая свет, — едем завтра. Будь ТАК любезен, уложи свои бумаги сам. Нет, Леночка, но мы же планировали Крым? — Платон Захарович любил хорошие гостиницы и номера с видом на море, — ну, в крайнем случае — Азовское, нет? Нет, — отрезала Лена, — нет денег. Ты же знаешь, что Васька поступает и ей придется выложить за первый семестр… Это безобразие! — взвился Платон Захарович, — и я, и ты учились бесплатно! И еще стипендию давали, ты помнишь? Нам хватало! Потому, что я была Ленинским стипендиатом, — Леночка укладывала в сумку вещи, сверяясь со списком. А сейчас? — робко спросил Платон Захарович. Сейчас Ленина отменили, — Лена поправила очки, — Платон, не говори глупостей! Теперь есть гранты. Дети капитанов Грантов, — попытался сострить Платон Захарович и, поняв, что шутка не удалась, поплелся в ванную комнату укладывать бритвенные принадлежности.

Дача его удручила совершенно. Дом был постройки послевоенной, все скрипело отчаянно, сквозняки пронизывали комнаты, а в печке свили гнездо птицы — когда Лена решительно затопила печку, из отдушины выпорхнул очумевший закопченный птенец. У дивана подламывались ножки, буфет норовил брякнуться оземь, телевизора не было, интернета не было, удобства были на улице, а вода капала из согнутой буквой «Г» трубы. Магазин на станции, — давала последние указания Лена, — звонить ходи от дома отдыха, там берет МТС, дома берет Мегафон. Если будет плохо, звони в МЧС. И работай, работай! У тебя в октябре сдача рукописи, дружок! — Лена, чмокнув мужа в воротничок рубашки, села в машину и уехала.

Тишина объяла Платона Захаровича, испугав его до такой степени, что он ходил по дому и пел, как он предполагал, арии из опер. К третьему дню он смирился, научился варить себе какао на электроплитке и сел, наконец, за работу. Из окна мансарды были видны академические крыши соседнего поселка, дятлы в красных шапочках, сидящие на соснах, до слуха, Платона Захаровича стали доносится веселые гудки электричек, вой газонокосилок, детский плач и раздражающая нервы музыка. Все это расслабило его, смирило с действительностью, и он, позволив себе курить для вдохновения, засиживался за компьютером далеко за полночь. Приходил к нему кот непонятной масти, с фестончатыми от драк ушами, глаза кота горели ровным нехорошим светом и нервно вздрагивал видавший виды хвост. Платон Захарович назвал кота Плинием и кормил сосисками, которыми жена набила дребезжащий от ужаса холодильник. Кот ел деликатно, а потом, привыкнув к Платону Захаровичу, ложился спать за монитор, откуда урчал ровно и успокаивающе. Плиний, зауважав Платона Захаровича за невмешательство в свой внешний вид — тот не драл щеткой его колтуны, не пытался промывать глаза или чистить уши, — приносил дань — жалких слабых птичек и мелкую, неопасную мышь. Страдая душой, Платон Захарович хоронил добычу на клумбе, орудуя забытым кем-то детским совком. Когда через две недели жена приехала «проинспектировать» дорогого супруга, и взошла на крыльцо, как на эшафот, обмахиваясь свернутым в рулон плоским хлебом «лаваш», Платон Захарович испугался, что его заберут назад, в Москву, и дернулся было на мансарду, но Леночка, дыша автомобильным перегаром, бензином и духами Shalimar Guerlain, сама поднялась по лестнице, открыла компьютер, вчиталась, и закричала — ты что написал? ЧТО ты написал? Да, знаешь, повестушку, — промямлил Платон Захарович, — тут так хорошо, как в детстве, и я… ты знаешь, я подружился с котом, и написал ему сказки! Как Гофман… Да ты в уме! У тебя — что? Сравнительный анализ биржевых курсов! У тебя графики! У тебя… О, Боже… Аркашка меня застрелит! Леночка вытащила сотовый и стала водить пальцем по экрану, — Эллочка Ильинична? Милая! А что у нас с санаторными? Для Захар Платоныча, голубушка? Что? Туапсе? Прекрасно! Двухместный! А котов там нет? Чудненько, дорогая, завтра же, — и Ниночка отправилась упаковывать вещи Захара Платоновича, — в обратном порядке.

Вечером следующего дня пришел, как обычно, Плиний, гордый собой — он нес в зубах огромную крысу. Крыса мешалась под ногами, и Плиний плоховато видел, но тащил добычу с видом римского триумфатора. Сев на крыльце, он жалобно мяукнул — раз, другой, и, все еще не веря в то, что его друг уехал, так и лег, свернувшись на расползшемся от старости половичке.

Александра Сергеевна

Александра Сергеевна устало подставила щеку для вечернего поцелуя, позволила приобнять себя, пробормотала — ах, нет, Серж, я так устала… à demain, прошу тебя, мой друг… завтра, завтра… а сейчас спать! Сергей Александрович комично прищелкнул каблуками — слушаю и повинуюсь, и, слегка раздосадованный, отправился в кабинет — почитать перед сном, подумать, выпить хорошего хересу и еще раз — подумать.

Александра Сергеевна дернула шнурок сонетки, прибежавшая заспанная горничная неловкими пальцами расстегнула фермуар ожерелья, и ссыпались на ладонь дивной красоты гранатовые звезды, окруженные бриллиантиками, и Александра размяла затекшую шею, уставшую держать головку гордо поднятой, села перед трельяжем, знаком отправила горничную спать, но вспомнив, вздохнула — Наташа, милая — крючки! И верная Наташа привычно легко, летящими пальцами, расстегнула крючки на платье, ослабила тугую шнуровку корсета, даже присыпала тальком след от бретельки на плече. Иди, милая, доброй ночи, — и Александра Сергеевна приступила к обратному, если считать — от сбора в театр, процессу. Можно было не спешить, и, наслаждаясь, освобождаться от всего стягивающего, сдерживающего, меняющего суть женской формы и так прекрасно — меняющего «обмундирования». Отодвинув лампу чуть вбок, так, чтобы свет не резал глаза, до сих пор сиявшие от капель белладонны, она медленно вынимала шпильки, и волосы, не сдерживаемые ничем, рассыпались, поднимая в воздух едва заметную пыль от пудры и сахарного сиропа — от укладки. Александра Сергеевна запустила пальцы в волосы и начала массировать голову, и головная боль отступила к затылку, потом настал черед грубой щетки на костяной ручке, и вот уже в зеркале отразилась простоволосая особа, совсем не Шурочка, а так… Александра приложила к щекам прохладное влажное полотенце, и сидела, откинувшись, и тут опять всплыло в памяти лицо того офицера, из ложи Тройницких, который совершенно беспардонно лорнировал её, Александру, замужнюю даму, и позволил себе раскланяться в гардеробе и даже подал оброненную ею муфту! Нет, каков смельчак! И почему он был у Тройницких? Кто он им? Племянник Софи? Или, наоборот, кто-то из сослуживцев Дмитрия Александровича? Да, какое мне дело! Сашенька разозлилась на самое себя и начала снимать кольца. Что он мне? Я замужем! И я — счастлива! — говорила она себе и понимала, что не верит ни одному своему слову. На темной полированной поверхности туалетного столика стояло семейство слонов — серебряная безделушка, привезенная братом-адмиралом. Слоны были, как живые — Сашенька любила брать их в руки, гладить морщинистую на ощупь кожу, и ей казалось, что слониха весьма благоволит к ней. За это она надевала ей на хобот свое любимое кольцо — огромный овальный гранат в простом ободке белого золота. Александра смотрела на себя в зеркало и видела в зеркале не себя, а того офицера, и сердце стучало так часто и беспокойно, и зачем-то она прошлась пуховкой по пылающим щекам и розовое облачко пудры осело на кружевную салфетку, и опрокинулся флакон с духами, и в комнате запахло пряно и жарко, и она кинулась на кровать, на раздеваясь, мечтая об одном — снова увидеть эти беспокойные, горящие глаза…

Пашенька

— Паша! — Галочкин голос в трубке звучит хрипло — у нее застарелая астма, да еще московская слякоть, да еще дурной табак, да нервы … — Паша! Ты готов?

— Галчонок, к чему? — Паша говорит громко, как привык говорить на лекциях. «Я бужу сонных студентов», — объясняется он в деканате, — «они все — спят!» — к чему я готов?

— Паш, число какое? Ну, ты хоть что-то помнишь?

— минутку … 28 ноября …Гурий-Самон-Авив… Диоклетиан, 300-й год нашей… покровительство замужним женщинам, как ты знаешь, Галочка…

— Паш, у Ба сегодня день рождения! Она, конечно, раз семь как подвергалась гонениям, но ты купил подарок?

— Галочка, — слышно, как Паша шелестит бумажками на столе, — у меня записано! На Кропоткинской! Ровно в 18.00, я даже отменил сегодня лекцию! А подарок? Ну… там же есть магазины?

— Паша, Паша… ты бы уж лучше находился в третьем веке! Какие магазины, Паша! Что ты себе покупал в Москве?

— Галочка, — Паша едва не плачет, — мне приносят продукты из этого… как его? интернет-магазина «Коала», а вещи? В Хельсинки я купил себе чудное пальто! Галочка?

Первый Зачатьевский, изменивший свое лицо с живого человеческого на мраморную памятную доску, встретил их холодно. Прежнее парадное, стоявшее всегда нараспашку, теперь открывалось только сложной комбинацией цифр, и Ба всегда наслаждалась тем, что она теперь — «узник Зачатьевского замка». Чудная, широкая и плавная лестница арт-нуво, со смягченными, текучими линиями розовых ступеней, поддерживаемая, как шутил Паша, «пучками лютиков и лилий», вела на второй, «аристократический» этаж. Как Ба ухитрилась выкупить квартиру в 90-е, осталось секретом для Павла. Подозревались американские родственники, но правды не знал никто. Странно, но внутри квартира сохранила тот же уловимый запах многих поколений котов, обои начала 20 века, мозаичный пол кухни и огромную чугунную ванну на лапах грифона. Мебель, рассыпаясь, уступала место какому-то хламу, принесенному дворником под предводительством Ба, но в целом — в целом квартира известного московского адвоката Льва Бернштейна сохранилась — так захудалый провинциальный музей сохраняет пару полукресел и керосиновую лампу. Ба любила шиковать, и уж на день рождения стол превосходил своим великолепием советские «пайковые» ассамблеи — только собираться за столом было некому. Галочка подтолкнула вперед Павла, который, как всегда ничего не различал в запотевших очках. Ба, дорогая, — он ткнулся в ее руку, не видя старческой мятой кожи в пигментных пятнах, а различая лишь все те же — неизменные бриллианты на пальцах, — мы с Галиной поздравляем тебя с… Ни слова о годах, презренный внук! — Ба приняла букет с королевской простотой, — я еще никогда не чувствовала себя такой девчонкой! Руки мыть, и — к столу. Галинка, — она обращалась к Пашиной жене только с уменьшительным суффиксом, — детка, упроси своего супруга непременно укрывать нос в кашне! Схватит еще инфлюэнцу — это сейчас быстро!

За столом передавали друг другу блюда, Гарднер, верный Гарднер, на 12 персон, немыслимой красоты и исполненный с таким вкусом, с каким сочинил Дебюсси свою «Арабеску» — букетики ландышей — всего лишь… Тонко звякали вилки от Солдатова, и суп разливала Ба — из огромной супницы, а Галочка думала — куда потом полетит вся эта уйма дорогущих продуктов, и — молчала. И били девять раз часы, и был выпит чай, сервированный с еще большим блеском, — тусклые золотые нимфы плясали на молочно-белом фарфоре… Галя обмирала от торта, от серебряных щипчиков, от торшеров под персиковыми абажурами, вдыхая воздух дома, которого она была лишена уже лет восемнадцать — после развода с Павлом. И только раз в год, 28 ноября, они появлялись вместе, наивно считая, что подслеповатая Ба не разглядит что безымянные пальца обоих давно свободны от золотых ободков…

На прощание, в коридоре, до сих пор поражающем великолепием уходящей под потолок вешалки с рогами, Ба сунула сверток в карман Галиной куртчонки — пошли близнецам, Галинка, — и тронула сухими губами Галину щеку, — а зря ты развелась с Пашкой… Ну, да это он — дурак. А тебя я люблю, знай. И не держи зла.

Той же зимою Ба не стало.

Актерская судьба

Марина, каждый раз, садясь к гримировальному столику, подпирала узкое породистое лицо ладонями, поднимала вверх, к вискам, уголки глаз, отчего изумленное выражение закреплялось на её лице, как маска — ровно до третьей сцены 2 акта, когда она выходила, подметая пыльный половик сцены лиловым треном, проходила около стола, за которыми сидели обедающие, прикладывала руку к невидимой броши на горле и шептала — если бы вы знали, пошлые люди, как я задыхаюсь среди вас! — после чего уходила в левую кулису и сидела там, на скамейке до конца акта, выходя со всеми, занятыми в финале, бестолково снующими по сцене, одновременно говорящими на разные голоса, что из зала воспринималось как разговоры о здоровье главного героя, лежащего на обтерханной козетке. На деле же говорили разную глупость — народный артист Беневоленский рассказывал пошлейший анекдот и пытался походя ущипнуть студентку Щепки Настю, Кирович рассказывал Парсенкову о том, как они вчера «дали» в ВТО и каких баб сняли на Тверской… Марина изображала искреннее беспокойство, пыталась сесть у ног «больного», теребила платок — МХАТовская школа. Переживания. Станиславский бы оценил, Любимов бы погнал вон. Актерская судьба Марины складывалась из этих второстепенных назначений, на роли и ролечки, и уж второго плана не было давно, а было — петитом в программке — «в массовых сценах заняты актеры театра», и уже глупо было обзванивать знакомых режиссеров, потому что не снимали, не звали, не «видели». А она билась, потому что мать лежала третий год, и не было денег на сиделку, и сын загремел в армию, сорвавшись из института — а был оплачен второй семестр, и были долги, взявшиеся ниоткуда — из пустяшных трат на Рождество в Праге… а уж и предложить себя было некому, как это можно было сделать 20 лет назад и получить эпизод, или попасть в концертную бригаду и поразить Ижевск, или Кинешму, боготворившую Московский Национальный Театр …но время неумолимо работало против Марины, и никто больше не узнавал её на служебном, и даже костюмерши могли принести её плохо глаженый костюм или шляпку с оборванной лентой, а гримерши, пребольно втыкая шпильки в накладку, смеялись о своем, демонстрируя обнаженные по плечи руки, расписанные тату. И все же судьба улыбнулась, и Марина втиснулась в ситком, на роль няньки-дуры, попавшей в столицу из глухой провинции. Текст был идиотским, все было пОшло, система съемок — потогонная, Марина падала в обмороки от усталости, но появились деньги. И большие деньги. И мама пошла на поправку, сын вернулся в институт и вот уже Марина, сидя в ТВ-студии, ослепительно улыбаясь новыми зубками, рассказывала о такой трудной и такой счастливой актерской судьбе…

Полярник

Сашка Громов, убежденный полярник, просидевший в качестве «парня-на-все-руки» не одну экспедицию СП, и дрейфовавший, и стрелявший в медведя, вспоровшего метео-палатку, и пивший неразбавленный спирт так, что мог пускать огненные языки — тертый калач, настоящий мужик, со своей чудинкой, молчаливый и мечтательный — оказавшись в городе по причине пенсии, затосковал. Пристраивался то в кружки, то так — в порту, лишь бы корабли уходящие видеть — а все не было покоя. Как и многие беззаботные атеисты, принял в 90-е крещение в Храме Воскресения Словущего, что в Брюсовом, прозрел, поднялся до алтарника, а потом вдруг решил махнуть в монастырь, на Валаам, и пробыл там послушником, но заспорил с наместником, не повиновался — и ушел сам, от греха подальше. С семьей не было окончательно порвано, так — существовала где-то жена, росли дочери, но не он им, не они ему — были не нужны. Занесло его под Псков, места по сердцу — и север, и запад, и немного Европы, и дома не такие, как, скажем, в Поволжье, а на деревеньку набрел — Гвоздно! О, имечко! И Храм при селе, и речушка, и стукнуло сердечко — и «пригвоздился». Дом сходу купил, у старосты, небольшой, крепенький, и зажил — деньги с северов удачно спас через все перестройки, в американскую валюту перевел, и… теперь и лодку купил пластиковую, легонькую, «кефаль», весельную, рыбацких всяческих снастей да прибамбасов, да еще на «Ниву» хватило, да на то, на это… кулаком зажиточным показался местным. Народ «пскопской» суровый, гвозди в руке мнут, подковы гнут, скобари — а и добрейший народ, хоть и не сразу Сашку признали. Тут уж, мил человек, без бутылочки казенной не обошлось. Сашка-то сам не любитель, но беседу поддерживал. И за пару лет вжился — как не было Москвы да Северного полюса. Ему, Сашке, и годов было под полтину всего, а на местном климате в эти годы мужик уже или спился, или помер отчего иного, надсадив спину или живот. А девок полно было. Прям рай, малинник, а не Гвоздно! Сашка приглядывался, но… все не то. А тут библиотекаршу поставили, культурная, звать Ирина Тихоновна, и нраву хорошего. Только не одобряла, что Громов в церковь ходит. Это же, — говорила, — пережиток еще какой! У Вас, Александр Николаевич, айфон, а Вы все в Бога верите. Неправильно это! Уж как он ей начнет — из Святого писания, или Жития какие — она уши заткнет, аж верезжит — дай ей телевизор с Миросяном и Сергуненкой, дай поржать, и не грузите Вы меня — так еще, яйца красить согласна, или в прорубь там нырнуть — но это народные обычаи. Вот как. А местные пацаны на эти заходы тоже глядели с неодобрением — они-то и церковь сколько грабили — пока уж нести было что. А Громов туда — как на работу. То одно подправит, то другое. Раздражало… Ну, и поначалу лодку угнали. Сашка погоревал, стерпел. Бензопилу свели. Баню с угла подпалили. Ну, а как мопед со двора «ноги сделал» — тут, не стерпел. Вышел как-то вечерком, а сентябрь теплый был, так одно — страды никакой. Картошку убрали, и делов. Местные сидели, развалясь, у клуба, на скамейках без спинок, бутылки ногами катали, сплевывали лузгу, мяли сигаретные пустые пачки — ждали… Сашка подошел — ну вы что, мужики? Не дело, не по-людски ж… потолкуем? Молчали. Перекинутся парой фраз — взрыв хохота. Глазами сверлят, переваливаются — но вставать — нет. Сидят. Сашка-то спиной чует — кто-то есть сзади, уж в драках бывал — стал отступать к мусорному баку — спину прикрыть. Тут и ахнули ему — хотели в челюсть, а смазали, тут сидевшие окружать начали, Сашка кричит — вы мужики, или где? вас же рота против меня, суки вы, а не пацаны. Тут ножом — да под ребро. Все ж ангел-то хранил, хранил! Сашка на землю опрокинулся, кровища — не поймет, бок пропороли? но сердце вроде бьется, да и сознание ушло. Вся деревня молчит — занавески задернули, фортки закрыли, ворота заложили. А Сашка лежит — почти на обочине. Ну, и ехал кто-то. С рыбалки? С охоты? Встал дорогу спросить — навигатор-то молчит. А тут — Сашка. И не побрезговал, поднял Сашку, в Гдов погнал. Там забегали, ножевое, а и ничего! Селезенку удалили. Пропороли ему селезенку-то. А вот, что чудно-то. Сашка с собой все карманное Евангелие таскал, сядет, бывало, очки на нос — читает. В кармане и таскал. Вот нож-то снизу к сердцу и не дошел. Библиотекарша даже приехала к нему, навестить, все дивилась, трогала томик тяжелый, полный кровью спекшейся, чуть не плакала. А все одно — при своем осталась. А Сашка женился, да. На фельдшерице из Гдова. Приятная такая женщина, и без пошлости в характере. Уж родить им не вышло, так девчонку из приюта забрали. И хорошо же? А лодки эти, мопеды — да ну их…

Рождественский гусь

— На гуся пойдем? спросила я мужа.

— Паниковский, бросьте гуся, — автоматически отозвался он

— Во-во, — подтвердила я, — он самый. И мы поехали. Белый бок русской печи дышал жаром и гусем. За столом сидели бородатые мужики, впрочем, весьма доброжелательные. Было ощущение, что я попала к толстовцам, и сейчас мы, не противясь злу насилием, уйдем пехом в Канаду. На столе стояли бутылки, я робко присоединила свою, «слезу шешуринскую».

— Лишнее это, — пробасил главный, белобородый, — вот, — и надавил пальцем на крышку бутылки Jagermeister. Я пожала плечами

— Там клюква, — строго сказал второй, у которого борода была цвета французского каштана, — мы трезвенники

— Тогда я пошел домой, — огорчился муж, но его утешили. Гостям можно. За печкой послышалось шуршание фольги и вышел четвертый, но без бороды, одетый, как пастор

— Это у нас Гена, — пояснил Каштановый, — он физик-ядерщик. Он ВСЁ знает, но лучше его не спрашивать

— А, — я покивала головой, — Е=мс квадрат?

— Типа того, но не часто, — ответил «Пастор», — я теперь маркетолог и фрилансер. Бородатые закивали, а «Пастор» сказал

— «ГУСЬ» — и вынес на противне гуся, из которого, шкворча, рвалась на волю гречневая каша. Полчаса было тихо. Попискивали мыши в подполе, дрались на чердаке соседские коты, слышно было, как бубнит массовик-затейник в доме отдыха, в пяти километрах от дома.

— Васильич, — Каштановый скосил глаз на бутылочку, — а махнем? Рождество ж?

— А принципы? — «Пастор» постучал гусиной ножкой по ладони

— А ну их, — сказали бородатые и разлили. Через полчаса лёд тронулся, предварительно растаяв

— Я тебе вот что скажу, — басил седой, — у меня кошка была. И я ее любил, как родную. Как тебя прям! И облобызал мою щеку. В Jagermeister оказался ликер Jagermeister, перешли к нему

— Прикинь? — сказал Седой, — ей было лет 19 или 24, не помню. И я приезжаю в деревню весной — а она всё. Мы с мужем переглянулись. — И, главное — на ковре, в тяжких муках, — Седой изобразил при помощи рук и салфетки мучения животного. Я заплакала.

— Погоди! — сказал он. — Там еще и белка была. И она тоже. Так же прям. На ковре

— Мор прям какой, — сказал муж и отодвинул от себя гусиное крылышко

— Не то слово, — согласился Седой, — главное, пришлось ковер резать. Такой ужас. Каштановый поперхнулся

— Васильич?

— Так и было, — сурово ответил тот. — А когда мы с Раулем мчались на газоне в Нарокко, он мне сказал…

— Васильич, — сказал третий, молчун, — ты все врешь. База была в Торренсе, и Рауля ты не видел!

Про кошку на время забыли.

— А чего вы маркетируете? — вежливо спросила я «Пастора», перекрывая гул голосов 4-го мотострелкового батальона

— Разное, — уклончиво ответил «Пастор» и налил себе и мне минеральной воды без газа. Муж посмотрел на часы

— нам пора с собакой гулять, — сказал он. Нас никто не держал, потому как бородатые, барабаня по полу валенками, добрались уже до Че Гевары. «Пастор», проводив нас до калитки, сказал

— приезжайте. У нас еще две курицы. С яблоками.

— А про кошку — это правда? — меня мучила гибель несчастного зверя

— Да бросьте, какая кошка. Там белки были. Но много.

И мы уехали — гулять с собакой Левкой.

Любушка

Любушке пять лет. Только ветрянкой отболела, как и все в деревне — подхватила в саду, так и сидит сейчас, подобрав ноги, на бабкиной кровати — вся в зелёной «обсыпи». Бабушка прядет, одним глазом поглядывая в тихо бубнящий телевизор, и тянет-тянет на одной ноте «и зачем было девку зеленым мазать? Все навулушки перепачкаты, а девка чистая лягуха. Моя мамка эту аптеку никогда на ребенка не мазала — травку с сальцем притопит в печке — и чего-ничего… а эти выдумавши…» Ба-а-а-а, — тянет Любушка, — а сказку скажи, ну, б-а-а-а. А то я хуже еще заболею, ба-а-а… Бабушка отирает жирные от ланолина пальцы об передник, крестит рот, зевая, заводит прерванное — «от как… лятели-лятели гуси-лебяди, обронивши перо. Перо оземь мяконько, и легло. И на порог к бабе с дедом. Вот. А у них сЫночка токо один был, пошел на войну, да и сгинул. Такой был ладненькай, такой беленькай, щечки румяные… а враг его и сгубил». Любка согревается от печного бока, от тепла крохотных валенков, валяных дедом и кусающих пятки, и чешется горло под шерстяным бабиным платком, и накрывают комнату крылья огромных птиц — Любушка видала, как ястребы парят над двором, выглядывая кур. И крылья все больше, все отчетливее видны перья, сизые, а с испода светлые, как крапчатые, и даже свет белый — все крылья закрыли, и темно, и страшно, а бабушка, отхлебнув из бутыли клюквенного морса, все тянет — «а пёрышко и на крылечко, и обернулось красной девицей. А у девицы коса до полу, и такой сарафан, весь заморскими цветами расшитай. И она легонько стук-постук в избу — бабенька, дедонька, примите меня, сиротку. Ну, тем какая радость! Уже не знают, где посадить, куда уложить. Такая красота, что ты. Токо у ей одно непонятно — вроде как руки, а на их перья растут. Так оно не мешает ложку-т держать, а перед людями неловко… Любушка почти дремлет, утыкается носом в огромную, с пол-кровати, подушку, одетую в вышитую мережкой наволочку. Ба? А чего она — птица была? Не, — бабушка тянется к мешку за чесаной шерстью, — она навроде птичьей королевишны была… И молвит бабе с дедом — ты, бабенька, и ты, дедонька, не смущайтесь — я как на улицу либо в церкву буду ходить, перья мои как невидимы будут, токо перышко, с которого я выродивши, храните пуще ока свово. Ай, — бабушка встает и, сложенная в пояснице, бредет на кухню, — опара-то подошодши! Все, конец на сёдни тебе. Завтра доскажу, спи, детынька, спи, все облухи твои и пообсохнут… Любушка уже спит всерьез, и только от её дыхания поднимается и опадает на подушку серенькое пёрышко, вылезшее случайно — из подушки.

Лика

Лика давно привыкла, что мужчины, знакомясь с нею, говорили вкрадчиво — Вы? ТА САМАЯ — Лика? Она пожимала плечиками, будто удивляясь, как же это так вышло? И тут же рассматривала незнакомца. Пристально. Лика к своим двадцати шести годам считала, что женский век короток, потому нужно действовать сообразно собственным желаниям, даже если это кому-то покажется странным. Если мужчина ЕЙ подходил, отношения завязывались сразу же. Если нет — мужчина бывал отложен, но не уволен, нет. Ликина жизнь состояла из романов. Роман — это вовсе не «любовное приключение», нет! Роман — это литературное произведение, и Лика сочиняла свои романы по законам жанра. В особых случаях даже были эпиграфы, а уж послесловия присутствовали — всегда. Лика предпочитала романы в действии, но действие должно было оставаться в письмах. Даже, если объект (главный герой) присутствовал в поле Ликиного зрения ежедневно, она писала ему записки. Как можно было не ответить на письмо любимой девушки? Записки копились, дополнялись фотографиями или неожиданными «артефактами» — затертой на углах географической картой, осколком от разбитой в пылу ссоры чашки, какими-то значками, брелками, пуговками, крымскими куриными божками… все это помещалось в бабушкину дорожную шкатулку, и в минуты горького расставания Лика, сидя на полу, держа в одной руке пивную кружку с вином, разбирала свои ценности, читала вслух письма со словами «день, прожитый без тебя …", и рыдала. Потом она шла курить на кухню, и мама, вздыхая, капала себе корвалол, пытаясь понять метания дочери. Все романы были бурными. Предполагавшаяся в самом начале нить развития часто делала прихотливые петли, но, постольку-поскольку Лика любила перехлест сюжетов, главные герои, утрачивая позиции, иной раз доходили до легкого рукоприкладства. Для пущего драматизма Лика могла выпить и снотворное, разбавив его в румынском вине «Мурфатларе», правда, она всегда предупреждала лучшую подругу, и та мчалась к ней с питьевой содой и холодным полотенцем. Время шло, романы становились то короче, то длиннее, но замуж Лику никто не звал. Произнесенная при встрече фраза ТА САМАЯ Лика? была билетом беспроигрышной лотереи, но уж никак не предложением руки и сердца. Постепенно мальчики кончились, появились женатые мужчины, и письма в таких романах не были предусмотрены. Беллетристика и впрямь — становилась прекрасной грустью. Лика вышла замуж, просто так — для развития сюжета. Это оказалось скучно и писать тут было — совершенно не о чем.

Как ягд-терьеры спасли женскую честь

Дедулик размочил сушку в чае, придвинул к себе розетку с вареньем, и зачастил

— эта значит я тада жил под Ленинградом. Навроде как в Сестрорецке. Тама такие дома пятиэтажки четырехэтажные, что немцы понастроили, нам коммуналку дали. А подъезд приличный, такая лестница, и на каждом этаже навроде закутков где лисапеды, коляски там. Ага. Лыжи. Инвентарь по-городскому. У нас сосед по коммуналке был Саня Шалый, охотник. Фамилие такое. И того у него были два як-терьера

— ягд -терьеры, — поправляет муж.

— обожжи, не перебивай, я быстро, — и на этих словах муж сразу уснул. — Ага. Звери были. Это я тебе не скажу до чего мы на кухню никто не мог выйти. Сашка на Кировском работал, который завод, ему клетку сварили. Титан, бл… Грызли, гады. Один як был Пашка, второй Абрашка. Второй конец света. Ему барсук на фиг губу оторвал. Ты че — у Абрашки зубы прям из носа росли. Не блин. Ужас. А второй сосед был тихий, Борька, а жена Нинель. Жуть красоты. Прям перманент, а не баба. Гаубица. Грудь — во! Ж …а — дважды во! Прям актриса как с Италии

— Брижит Бардо? — проснулся ненадолго муж

— сам ты! Она лошадь сравнить с Нинель. Не! Эта Джина Брижина, во. — Муж тут уже просыпаться не стал. — Ага. Нинель официанткой была в «Норде», который «Север». Борька прям лежал на измене, что она в ночь, и мужики красивые, с деньгами. Ну она поздно со смены, но пару бутылок — всегда прихватит. За то и терпел, хоша и плакал в смысле пил. А любовь. Ну. А я с маршрута иду тоже был вечер уже как фонари горели и осень. Второй этаж иду — кто-то сопит думаю? Подошел, а где лисапеды, мужик кучерявый черный в кепке, нашу Нинель уже почти того…

— на велосипеде катает? — муж все-таки проснулся

— сам ты на! Уже будет Нинель тебе кататься. Она ж баба красивая! Какая её

ж… а на лисипед поместится? Еще лыжи скажи. Короче в кепке который штаны уже наизготове, я разом ему — шах! ногой куда надо, я же десантник. А сам к Борьке — ты че? Покушение, на. И Сане Шалому ору — яков своих пускай, у нас Нинель насильничают. А тот насильник вниз — а яки вылетели — бл …, они же не лают!

— а чего?

— они, бл …, воют! Как истребитель, на! У-у-у-у-о-о-о! Ты чё? Мы ж вниз. А Борька Саньке орет — держи, мол. Типа убью. А Саня орет — они ж на человека не притравлены, бл …? А тот урод в кепке, видит — бежит такой малыш, морда с усами, типа собачий шкет, и делает шаг. Все, пропал. Абраша оскалился, и в щиколку. И жует, понимашь? Кровищи… А Борька орет — на яйцы перепускай! А як че — он же думал типа кабан? Тут ментов, короче. Этот в кепке лежит, Саня Абрашу домой пнул, А Пашу за шкирбон — типа вот, гуляю. В отделении менты — кто? Типа порвал? Кепка и говорит — этот звэр! Менты ржут и один так руку протянул к Пашке, А Саня — все, кирдык, думает. На боевом посту. Ну Пашка! Хитронавт, лапку высунул и мента прям в нос лизнул. Не, ну мозг у яка, да? Мент и говорит — всё, лохматого сюда, будем закрывать…

— ну у нравы у вас в Сестрорецке — сказал муж и посмотрел на собаку Лёву. А потом на меня.

Свое счастье

Когда в деревне закрыли все, кроме почты, сельпо и медпункта, на дальней деляне так и осталось здание лесхоза, и новый хозяин, скупивший лес, нанял из местных бывшую бухгалтершу Валентину, бывшего мастера Юрку Бецмана и шофера на трелевщик оставил — Федяеева, Петьку. Петькина мать приходила так, убрать, затопить, паутину обмести, на полставки. Лес выбирать приезжали чужие, они с местными и не сообщались вовсе. Так и варились — в своем чугунке. Валентина в деревне была первой на всех праздниках, заводила, певунья, характер имела жесткий, но податливый. Замужем была уж лет под двадцать — они с Генкой еще в школе любовь закрутили, она и первого сына-то и родила прям аккурат после проводов в армию. Жили, как все, Генка в ментах был, заработку никакого, но власть, потому пил нещадно, Вальку бил, и сколько уж она по снегу босая до мамки бегала — не сосчитаешь. А не разводились — куда в деревне разводиться? Все равно нос к носу каждый день видаться будешь. Так и второго пацана родила, а уж под сорок — девчонка у них вышла. Последыш, поскребыш, Машутка, щеки яблоками, губки дутые, волосенки пружинками. До чего смешная вышла, а тут старший сын обженился и тоже родили — девчонку, так что ровесницы они — сестра с дочкой, чудно! Генку из ментов поперли за пьянку и битую машину, он и подрядился поселок дачный охранять, но уж пить завязал. А все одно — какая жизнь? Характер у него властью да пьянкой траченый, нраву он угрюмого, все на рыбалке да на рыбалке. А Валентине, как женщине, обидно. Тут ее новый хозяин и стал аж в командировки отсылать, и бумаги какие доверял, и даже учиться на юриста заочно дал — оплатил, тут Валентина и стала расцветать — уважение, деньги свои, опять же дети, кроме Машки, уже и забот не доставляют. И приоделась, и даже машинку в кредит взяла. Оно ли не счастье? А то! Бецман среди них самый был противный — злющий, въедливый, сам воровал втихую — только следи, чтобы беды не вышло. И особняком и держался — дом отгрохал неподалеку, забором обнес, кум королю сидит, кино иностранное по интернету смотрит. Петька попроще был. Он так — безотказный, да все с шуточкой, все с улыбочкой, сам разведенный уж лет никто не помнил как — жена его с дочкой в Тверь уехала, он им только деньги переводил, да дочка раньше на лето ездила — к бабке. Вот, так и работали. А у нас в деревне, как один дачник справедливо сказал — «Санта-Барбара» и есть. А как? Где любовь? Не будешь же на свиданки за 20 верст бегать в соседнюю деревню, да и засекут сразу — во, чужие к нам зачем-то? Потому все романы завязывались и развязывались так, чтобы ходить недалеко. Ну, и профессионально — она — доярка, он зоотехник. Она в полевой бригаде, он — тракторист. Она в клубе — он гармонист. Ну, это к примеру. Бывало и не совпадало! Он тракторист, она — медсестра. Ну, любовь зла, как говориться. Ну, и случилось. Все сначала «шу-шу-шу» в платок, на ухо, дескать, у бухгалтерши с Петькой наметилась закрутка чувств. У нее машина ломается — Петька чинит. Ей чего в город — Петька едет. Народ волноваться начал, потому как — событие. Уж до того дотрепали, что все прям дети у Вальки от Петьки, а у Петькиной жены — от Валькиного мужа. А не было у них ничего, вот-те-крест! Не было! Ну, и если что было — то только на сердце, по взаимной симпатии, потому как Петька куда веселее Генки, и всегда Валькину сторону брал. Если что. А тут предложили ему в Ивановскую область перевод. На хороший оклад. И дом дают. И он — к Валентине, прям на колени — люблю, говорит, поехали со мной. Будешь как королева, в любви и достатке. А Валька заплакала — как же, тут и бабка, и дед, и внуки, и Машка, и яблоню мамка сажала, а баню батька… и не поехала. Так и осталась с Генкой. А Генка что? Запил, погнали его из охранников, да и потонул пьяный зимой в полынье. А уж куда теперь Валентине счастье свое искать? Так и живет, на пенсии, пока Машка в школу ходит.

Юрочка

Все падал снег, и все играла вальс шкатулка из «Доктора Живаго», и Нина Бенциановна Гирш, укутав плечи теплым платком, смотрела в московскую снеговерть и зябла. Дед ее, иранец, живший в Самарканде, полюбил на рассвете 20 века тонкую, белую, как козочка, русскую девушку, и вот с тех пор все женщины рода носили, как драгоценный дар — эту смуглую кожу, эти глаза, стрелками уходящие к вискам, эту тяжесть агатовых волос и тонкие, трепещущие ноздри. Как только не называли Ниночку — и «серной», и «ланью», а она смеялась, запрокидывая голову, и делала свою монотонную корректорскую работу в издательстве. И сватались к ней, и в любви объяснялись — она все качала своей изящной головкой — ждала. Истинной любви. Когда ждешь — случается. После новогоднего бала в Доме Литераторов, после Шампанского и метели, после объятий в такси и ночи в высотке на Котельнической, она вышла замуж за кинорежиссера, щеголеватого, смазливого красавчика с ниточкой усов над полными губами, родила мальчика, Юрочку — конечно же, Юрочку — тогда вся Москва болела Пастернаком. Юрочка родился ладненьким, длинным, белотелым, с тоненькими пальчиками и узкими ступнями. Ниночка забыла все — мир свернулся и исчез, оставив лишь голубое стеганое атласное одеяльце, кружевную кипень конверта и Юрочку. Нина не могла себя уговорить взять Юрочку на руки — так она боялась уронить его, и кормила его лежа. Купание превратилось в муку, кормление — в муку, сон — в муку, и режиссер уехал в Израиль, с мамой, папой, бабушкой и сестрами. Ниночка осталась с Юрочкой и была совершенно счастлива, что теперь-то никто не помешает ей любить сына. В те времена подработку было взять негде, жили они буквально впроголодь, но собирались гости на чертановской московской окраине, где дома были рассыпаны по пустырю, и приносили вино, и снимали со стены гитару, и пели «Виноградную косточку …", и ели смешные печенья из геркулеса, и дарили Юрочке заграничные плакаты Битлов и цветную жвачку. Юрочка рос, и все также звучал вальс из «Доктора Живаго», и Ниночка, кутаясь в платок, состоящий из живописных кружевных дыр, ждала его из школы. По воскресеньям они ходили в Консерваторию или в театр, у Ниночки были знакомые артисты, художники, и все еще не оставляли надежды и имели на Ниночку — виды. Но у Ниночки уже был Юрочка, и как можно было — разделить его с кем-то? В 8 классе Юрочку отправили в пионерлагерь, и приехал он оттуда — влюбленный в девочку Таню, смешливую, с каштановой легкой челочкой и с белыми зубками. Она из простых — кричала Ниночка в телефон, — ей нужна квартира наша! Ты бы видела ее семью! Отец грузчик в овощном, мать — кассир! И мой мальчик! Мой Юрочка! Это пропасть… она не нашего круга! И все уверяли, что это пройдет, это юношеское, это гормоны, а тут вышел фильм «Ты есть» по Токаревой, а Юрочка уже окончил школу, и переехал жить к Танечке. Нина страдала так, что до нее было больно дотронуться. Юрочка разрывался между нею и Танечкой, а тут еще Танечка забеременела, и Нина поняла — это конец. В тот ужасный вечер, когда Юрочка забежал к маме, она стала грозить ему, что покончит с собой, если он уйдет к ЭТОЙ… и даже достала лезвие бритвы и стояла, раскинув крестом руки у двери, на которую был приклеен лейкопластырем плакат «SLADE». Юра, не в силах выносить это, бросился на балкон, чтобы перейти по перилам в соседнюю квартиру. В ошеломляющей тишине Ниночка поняла, что он сорвался. Дальше были больницы, больницы и больницы. Ниночка жила в этих больницах, истончившись почти до бестелесности. Тут же Юру и Таню развели. Таню в больницу она не пустила. И Юрочка не встретил Таню из роддома — а у их дочери были глаза, как персидской княжны. И все же Юрочка пошел. Опираясь на костыли, потом — на палку, — пошел. И опять женился на Танечке. И родили они еще одну девочку. И Нина смирилась. Она жила одна, и, сидя на крохотной кухне пятиэтажки, все гладила пальцем волшебную шкатулочку, на которой лицо Омара Шарифа стерлось — до неузнаваемости.

Болгария, как заграница

Катюха познакомилась с болгарином Стойчо на вечеринке Болгарского землячества в институте. Стойчо из Пазарджика, — протянул руку смуглый красавец. Катя из Хотьково, — Катька подала ручку — лодочкой. Станцуем? — Стойчо выдернул Катьку в круг.

Сидя за бутылочкой «Рислинга» в комнате общежития, Катька рассматривала огоньки цветомузыки, портрет Джона Леннона и пачки иностранных сигарет, наклеенные на дверь. А почему ты не похож на Тодора Живкова? — рискнула сострить Катька, недавно проходившая собеседование в райкоме. А ты чего на Леонида Брежнева не похожа? — Стойчо отставил Катькин стакан в сторону, и дружба между народами осуществилась.

— Выходи за болгарина! — шептала мать Катьке на ухо, — это ж заграница какая ни есть! Что тут тебе? Будешь, как папаша твой, в ящике сидеть за сто двадцать рэ, или как я на полставки мышей мучить? Ехай, доча, там и климат, и виноград, дед наш был, ему понравилось — встречали так хорошо. Правильно, — Катька жевала валютную колбасу из «Березки», — он на танке въехал, еще бы плохо встретили…

Расписали их во Грибоедовском Дворце, с дубовыми панелями, с хрусталем в люстрах и с шампанским в потолок. Стала Катька Екатериной Йордановой и поехала себе в город Пазарджик, но не доехали — завернули в Софию, даром, что Стойчо окончил энергетический. Катька пошла работать в школу при посольстве, родила сына, назвали Васил. Васька. Русских в Болгарии было даже больше, чем хотелось, а еще Интурист все слал в «Златни пясъци» передовиков и мелкую номенклатуру. Стойчо оказался идеальным мужем. Катька из себя в России ничего не представляла — так, бледная моль под нафталином. Коса, правда — в пол прям. А для смуглой, темноглазой, веселой Болгарии — произведение искусства. Каррарский мрамор. И Стойчо для нее — всё. Завтрак — в постель. Нет, как положено! Поднос, салфеточка, керамическая чашечка с опоясочкой национальным узором, кофе свежайший! Булочка непременно, сливки в молочнике. Сок-фрэш. И — на работу. Сам рубашки стирал, сам брюки гладил, да еще Катькино успевал — отутюжить. Эта королева выползала с Васькой в садик, толкала коляску, мороженое надкусывала, книжки разные читала, еще и с мужчинами кокетничала. Потом они еще пацана родили. Димо. Димку, по-нашему. Катька обленилась — сил нет, старшего в садик отдала, стала младшего катать. В новой колясочке. Стойчо на всех работах, зато уж — жена красавица, маникюр-педикюр, коса уложена, сыновья — один в русскую маму, второй — в болгарского папу. И чего Катька не пожелает — на! Такие шмотки, техника, мебель! Даже летом в отпуск на озеро Рица. Потом Балатон. Потом уж Вена. Прага. Мелькает всё, везде Европа, красота. Катька стала Советский Союз помаленьку отодвигать — ну, как мебельный гарнитур купили, а тут табуретка под ногами, крашеная масляной краской. В кладовку её. А тут — Стойчо зовут в Протвино назад в СССР, на переобучение, а дальше — прям зам министра всей атомной энергетикой Болгарии. Это такие перспективы, только потерпеть год в Протвино. А она возьми, да руки в боки, слово за слово, и — уехал он один. Она подумала-подумала, и за ним. Там он еще пуще стал ее любить, аж дышать на нее боялся. Теща просто в обморок падала. Такое счастье. Ну, наша баба не дура? Дура! Бросила она своего атомщика, вышла за нашего алкаша-художника абстрактной живописи, стала с ним по каким-то подвалам таскаться, сама начала бумагу нехорошо разрисовывать с намеком на советскую власть. Развели их, Стойчо с мальчиками и уехал. И тещу взял. За стойкость характера и любовь к дружественному народу. Вот так. А Катька ничего не нарисовала путного, ободралась вся, обтрепалась… а ведь пожалел Стойчо! Простил! И опять привез в красивую солнечную страну. Но кофе перестал подавать — врать не буду.

Баба Настя

В ноябре свет отключали так часто, что баба Настя выдернула в сердцах вилку из розетки, и холодильник, дрогнув, замолчал. Нехитрую еду она перенесла на терраску, укрыла под ведерным чугуном, а телевизор и вовсе развернула лицом к стене, чтобы не досаждал глупостью. Из прежнего баба любила спокойной ночи для малышей, до тех пор, пока не запрыгал там какой-то фиолетовый неясный уродец вместо румяных девиц и семи богатырей, да передачи, где актеров про жизнь расспрашивали. Актеров она совсем не знала, но ведущий всегда называл, кто есть кто и кому приходится кем. Оттого семейные драмы становились выпуклыми и вроде актеры выходили, как обычные люди, только одетые по-городскому.

Газет баба не читала. На ту пенсию, что ей платили, газеты не полагались. Иногда, доковыляв до почты, чтобы заплатить за свет, она садилась за круглый столик, крашеный под мрамор, и, надев очки, читала гороскопы. Это ее успокаивало — советы были дельные, вроде — «сегодня Скорпионам не следует покупать загородную недвижимость», и баба не покупала, слушалась. А то и такое выходило — «позвоните своим близким, они вас ждут», тут баба принималась сморкаться в тряпицу, оторванную от наволочки и думать, как же растолковать? Все на кладбище, кому звонить? и понимала это так, что нужно усерднее помолиться и шла на следующий день в церковь Успения Богородицы, которую какой-то чудак из столицы восстановил на месте прежней, снесенной еще бабы- Настиным батькой, из комсомольцев. В церкви было небогато, собирали по нитке с мира, да мир был больно мал. Из района прислали батюшку, из молодых, он служил честно, пугаясь древних старух и общего безлюдья края, но дела не бросал и крест положенный нес. Исповедовал взыскательно, расспрашивая, советуя, а то и грозя, в случае не примирения с близкими какой-то страшной «геенной огненной». Бабки и без того огня хуже лютой беды боялись, потому мирились с опостылевшими домашними, впрочем, затаив в душе непокорность. Баба Настя, если батюшка благословлял, меняла свечечки, протирала иконы прохладной влажной тряпицей и всячески старалась сделать так, чтобы отец Григорий не оставил их приход, тающий буквально по дням.

Если причащалась, шла домой молчаливая, сведя брови, неся в себе «благодать» и уж дома тоже молчала, и даже не выходила на лавку к калитке — поглядеть на идущую мимо жизнь.

Сейчас же, в темноте, баба растапливала круглую печку в зале, набивая поленьев так, чтобы гудело от тяги, и ложилась на диван, глядя, как пляшет пламя, отсвечивая через поддувало. Думалось многое, особенно в темноте — отчего-то грехи лезли, и баба все стращала себя, что вот, бросила Ваньку, а Ванька спился да помер, все через ее измену и теперь не будет ей за это покоя на том свете. Через ту роковую любовь и вся жизнь ее, дотоле размеренная, вроде как налетела на мель, да и села. Полюбовник оказался заезжим, да женатым, бросил ее, брюхатую, а Ванька назад не принял, и родила она дочку, ненужную да нелюбимую, да и с рук спихнула, как та в школу пошла. Дочь и выросла у тетки, и не зналась с матерью, хотя Настя и ездила к ней виниться, а та простить простила, а без — сердца.

Так и ворочается баба, и выстывает печь, и тянет холодком с подполья, и густо смеркается за окнами. Так и задремлет, а проснется от холода, и долго будет сидеть с глумной головой, не понимая, где явь, где сон… и не узнает, что уже дали свет и соседка, баба Нина, давно сидит перед телевизором и плетет носки.

Собака Гупа

— Как можно было назвать собаку — ГУПА? — Люська варит на веранде гречневую кашку для огромной старой собаки, лежащей на самом проходе. Гупа — восточно-европейская овчарка, её темный с рыжиной чепрак вылинял от времени, поседела морда, стали слезиться глаза, но Гупа держится молодцом, терпеливо сносит, когда Люська чистит ей уши и вычесывает шерсть, и только поднимает верхнюю губу, порыкивая — когда стригут ногти. Гупа лежит, положив морду на вытянутые лапы, наслаждается осенним теплом, и приоткрывает левый глаз — наглая муха марширует по длинному, аристократическому Гупиному носу. Чуткие уши улавливают звуки жизни дачного подмосковного посёлка. Вдалеке свистят электрички, скрипят колеса тачки, на которой сосед возит ворованный навоз с совхозной конюшни, погромыхивают бидоны на телеге, дребезжит звонок старенького велосипеда — все это успокаивает, усыпляет Гупу, — весь этот ручей звуков, состоящий из мелодичного звяканья, постукивания, покрикиванья, голосов с соседних дач, мелодий из транзистора, — это привычно, и мозг отдает сигнал расслабиться, и можно вздремнуть, но так, чтобы не пропустить знакомого звука жигулевского мотора — так звучит Люськин муж Сева, приезжающий на дачу на выходные. Тогда можно вскочить, забыв о том, что задняя лапа тотчас же не просто заноет, но стрельнет сильнейшей болью, и бежать к калитке, взрывая мягкую пыль дорожки, и крутить хвостом, и позволить себе совсем уж неприличное для воспитанной собаки — встав на задние лапы, передние положить Севе на плечи и лизнуть его в подбородок, противный на вкус от одеколона.

Гупа не выносит только одного — когда начинают забивать на зиму ставни. Этот звук разносится по всему поселку, стучат, вгоняя гвозди то вблизи, то вдали, и это наполняет душу Гупы такой чудовищной тоской, что она начинает выть, задирая голову к небу, и этот вой переходит в лающий кашель, и прибегает Люська, и тащит Гупу домой, и прижимает её морду к себе, и целует её в переносицу, и пытается ладонями прикрыть уши — все тщетно. Успокаивается Гупа только рядом с Люськой и засыпает на сложенном вчетверо одеяле, но все равно подскуливает во сне.

Хозяин Гупы, веселый, добрый, чудесный Сережка, лучший в мире человек, вынянчивший Гупу, приговоренную племенной комиссией к выбраковке, погиб случайно и глупо, застреленный своим другом на охоте. Когда Сережку хоронили, Гупа сбежала из дома и шла позади похоронной процессии, прячась, понимая, что её прогонят, если увидят. Когда забивали гвозди, Гупа не выдержала и завыла, и бросилась к тем, кто хотел отнять у нее Сережку, а потом лежала на его могиле, не трогаясь с места, мокрая от дождя и обезумевшая от горя. Люськин муж Севка, приехавший ставить памятник теще, увидев собаку, стал приходить каждый день. Он не кормил собаку, он курил и говорил с ней, объясняя, что такая вот жизнь, и теперь ей, собаке, тоже надо как-то жить, потому что есть другие люди, которые не заменят хозяина, нет — но они тоже нуждаются в ней, и у них есть сын, и это будет так здорово, если собака будет жить у них. Когда они с Люськой внесли на руках домой обессилевшую собаку, та сделала несколько шагов по дощатому полу и остановилась. Мам, — сказал сын, — это Гупа. Почему? — Люська смотрела на собаку и думала о том, что ее ТАК любить не будет никто. Ну, она же «гупает» — и действительно, пол под ее ногами издавал такой звук «гуп», «гуп» … Собака посмотрела на Севку, на Люсю и, превозмогая себя, пошла к миске — пить воду.

Вечер в Европе

Он приехал в Город накануне своего выступления на конференции, чтобы отоспаться, хотя это никогда не удавалось — он не любил гостиниц, и за всю свою, как он считал, «бродяжью» жизнь, он так и не смог преодолеть отвращения к тому, что кто-то, неизвестный, лежал на этой кровати, и любил, конечно же — чужую женщину, ставил ноги на коврик, принимал душ, и крутил ручку приемника. Так и вышло — он не спал, хотя принятое снотворное гарантировало сон, и вставал ночью, натыкаясь на непривычно расставленные предметы, прислушиваясь к слабому шуму города за плотно сомкнутыми шторами. Утром, бреясь, подпирая языком щеку, он смотрел на бледного мужчину с ранней сединой, усталыми глазами и вечной полоской на переносице — от ношения очков, и щурился близоруко. Найдя гостиничную кухню стерильно безликой, вышел на широкие ступени крыльца, снисходящие к улице, привычным жестом отказался от услуг такси и пошел пешком. В Городе он не был… шесть? семь? ну, больше пяти — точно, лет, и находил его сейчас совершенно незнакомым и незнакомым неприятно — такое бывает, когда встречаешь женщину, которую любил когда-то, с новым мужчиной и вдруг видишь её — его глазами, и отмечаешь, что всё то милое, что восхищало его тогда, стало искусственным, порочным, неприятным. Он вышел на площадь Ратуши, свернул в переулок, где, как он помнил, была чудесная рыцарская статуя в нише, с мечом, отполированным прикосновениями туристов. Но ниши не было, на дом была накинута рваная зеленая сетка — шли работы по реставрации, и это странно разозлило его, и, обходя стайки туристов, лопочущих на чужих уху языках, он стал искать старую часть Города, в которой уцелела библиотека магистрата, сквозь окна первого этажа которой все так же был виден читательский зал и вечные студиозусы над книгами. Он поднялся по узкой лестнице, узнавая и не узнавая дома, нагроможденные, слепленные друг с дружкой, и сам не понимал — чего он ищет — не могли же остаться неизменными виды в окнах — те же люстры, шторы, силуэты женщины и старика? Где та собака, которая, казалось, вечно будет сидеть у дверей кондитерской? На город опускался привычный ноябрьский туман, и поглощал звуки шагов и делал влажным камень домов, а он все шел, продрогнув, и желая одного — горячего кофе и рюмки бенедектина, и верблюжье пальто его пахло дождем и пустыней, полынью и выхлопом машин. Неожиданно для себя он вышел к огромному Собору Святого Стефана, помедлил, зашел, подивился пустоте и гулкости, подавил в себе желание подойти к святым мощам, высыпал, стесняясь, мелочь, чтобы зажечь свечи, и вернулся на площадь, ставшую еще более невидимой. Все, что он делал в этот день, повинуясь какому-то, не от него исходящему желанию — все противоречило его сегодняшней натуре. Будто бы кто-то, сидящий в нем, заставлял его двигаться по своему сценарию. Купив зачем-то билеты на концерт лютневой музыки, он зашел взглянуть на неплохую подборку Лукаса Кранаха в местной галерее, но остался разочарован, а вечером, в смокинге (он уважал традиции Старой Европы), он уже сидел в первых рядах и теребил программку — непременный Нигрино, Найзидлеры, и он понимал, что все это скорее усыпит его, чем ободрит. И тут он увидел прямо перед собой её затылок, кверху забранные волосы, сколотые изящно, так, чтобы видна была вся линия этой прекрасной шеи, и увидел её оголенные плечи, удивившись матовой теплоте кожи, и узнал ее жест, которым она поправляла цепочку колье, и по исходившему от её рук равнодушию понял, что сидящий с ней рядом мужчина — ее муж, его сокурсник по Даремскому университету, которому она и изменила с ним тогда, семь лет назад, в этом городе, погруженным в туман, в ноябре, здесь же, в отеле, выходящем флорентийскими окнами на Ратушную площадь.

Соловки

Серега Быков, настолько простой русский мужик, насколько это еще возможно в России, прошедший огонь да воду — и зону, и золотые прииски, и путину во Владике, исходивший пехом полстраны, дошел до Соловков, и встал. Точнее, вышел из Преображенского собора, и лбом — в землю. Плакал, в грудь себя колотил — вся жизнь его никчемная стала ему противна, а будущее вдруг — озарилось светом невидимым. Долго с Соловков уехать не мог, все ходил, и не мог решиться — вернуться в Москву. В Москве — и того хуже. Снял себя с должность главы основанной им же самим фирмы, мирно развелся с потрясенной женой, оставил ей квартиру, обнял и перекрестил взрослых сыновей — и ушел. Ну, почти пешком. На машине. Конечно, как и все простые русские мужики, был Серега охотником да рыболовом, к труду любому был приучен, холостяцкое житье-бытье любил, потому, купив за бесценок кривоватую избу, неудобств не испытал. Поправил крышу, поставил баньку, расчистил старый колодец, обзавелся щенком, вымахавшим за лето в огромного черно-белого добрейшего пса, и зажил себе. С местными сошелся легко, так как камня за пазухой не держал, а к людям был по-детски доверчив, хотя и не раз до того бывал бит и обманут. За хороший характер народ его уважал, эксплуатировал нещадно, и Серега с утра до ночи то взламывал лежалую глину мотоблоком, то колол дрова, утирая мокрый лоб кепкой, то принимал окот у овцы, то метал сено… Мужики отвечали ему тем же и ходили с ним на рыбалку, потому что у Серёги оказалась хорошая «казанка» с мощным мотором. Мужики приглашали его покурить на завалинке, а бабы волновались. Серёга был в хороших годах насчет женитьбы, но как-то девок по ночам не щипал в стогах сена и на танцы не ходил. По воскресеньям Серёга ездил в церковь, а там — какие девки? Бабки, да и то… древние, хуже некуда. Серёгин сосед Витька, женатый сдуру третьим браком на Женьке, по кличке Буза, имел, помимо дома, трактора Беларусь, трех поросят и генератора, дважды незамужнюю дочку Вальку. Валька была голосистой, округлой в нужных местах, сохранила к 28 годам косу до пупка, остатки среднего образования и желание съездить в Турцию на пляж. Работы на селе не было, и Валька ходила к богатым дачникам огороды полоть да половики трясти. Вот Витька с Женькой и подтолкнули Вальку насчет Быкова. Валька ломаться не стала, и все каждый день к соседу — дядь Серёж, я вам тут картохи наварила. И опять — дядь Серёж, а вам чего простирнуть — не? Дядь Серёж! У мамки ланопчка перегорела, а папка в районе, не? А потому же и вовсе стыд долой — он с охоты, а она, юбку подоткнув до подмышек, полы драит, и без того чистые. А на печке кислые щи пузыри пускают. А белье стопкой уложено — всё глаженое, да одеколоном для запаху спрыснуто. Серёга эти маневры давно разгадал — но как? Прогонишь? Обидится… Ну, а раз ноги промочил, по болотам шастая со своим кобелем, ясное дело — водочки с перчиком, ну, и… утром проснулся, весь в поту, голова трещит, а на кровати Валька сидит в его рубашке да косу плетет. А на кухне уж Витька с Женькой. С образами. Купили загодя — как положено. Витька зашел, носки даже шерстяные снял, и говорит — совет вам да любовь. А Женька плачет понарошку — вы уж, Сергей, дочечку нашу не обидьте, а то у ей жизнь какая сложная вышла по причине мягкости души. Эх. Поженили Серёгу. И стал, он, как все. Выпивать начал, деньги за калым брать, Вальку поколачивать, да дурные частушки в клубе петь. И только иной раз, проснувшись ночью, выйдет на крыльцо — покурить, звезды на небе увидит — да про Соловки и вспомнит.

Детство Никиты

Зимние, скушные, тяжелые шторы — задернуты. Тоненькой полоской режет темноту детской свет от уличного фонаря. Голландка натоплена — к ночи обещают мороз. Никита все ворочается в своей кроватке, смотрит на солдатиков — вечером, с братом, разыгрывали битву у Бородино, так пришла нянька, все сложила в коробку, и даже пушечки, стреляющие серными головками — отобрала! Никите выпало быть за французов, он обижался на Петю, который уже второй раз вел в бой русские войска… А тут еще пришел гувернер, да заставил непременно кричать на французском, для подлинности событий. Впрочем, и он так увлекся, что принес вырезанную из картона Панораму битвы и чуть не поджег ее керосиновой лампой.

Никите страшно. В дальнем углу живет мышь. Она выходит ночью, стоит Никите зажмурить глаза, и ищет, куда он спрятал подаренные бабушкою конфекты. Мышь противная, серая, как ночь, и неведомо страшная. А как укусит? — думает Никита, — и я погибну в горячке?

— Нянька, нянюшка, — кричит Никита, — ну, нянька же!

В салопе, наброшенном на ночное платье, входит нянька, держа впереди себя лампу. Волосы ее убраны под чепец, а сзади торчит косичка, как у павловского солдата.

— Господи, — вздыхает няня, — что же, Никитушка, ты не угомонишься никак? Спи, — няня гладит мальчика по голове, — спи глазок, спи, второй…

— а почитай мне? — просит Никита, — почитай, а то так страшно, нянюшка, миленькая, почитай!

Няня берет раскрытую книгу, крестит рот и принимается бормотать про Марью Моревну, и страшного Кощея, и Белых всадников, и уже во сне мешаются страшные хрипящие кони, гулко, как в вату, ухают пушки, и отчего-то все ходит по бранному полю девица с распущенною косою, а ядра ложатся рядом, не задевая ее… Никита спит.

Космические глаза

Лерочка Гедыма и поступила-то в театральное так — приехала из своего Ростов-Дона с подружкой, красавицей, ту не взяли, а Лерочку — сразу на 3 тур. Со второго курса выхватили Лерочку на съемки, да фильм, в общем-то, случайно — возьми, да «выстрели», да так, что Лерочка со своей эпизодической ролюшкой — ап, и в дамки. И внешности она была заурядной, носик пуговкой, щечки розовые, глазки серо-голубые, коса до пояса — а что-то зацепило зрителя, полюбилась Лерочка и побежала по картинам — но все вторым планом, все эпизодом. Тут и поклонники объявились, и «золотая молодежь», и ночная Москва, и тусовки, и Сочи, и Гагры с Прибалтикой. Косу долой, ресницы накладные, фигуру вытянула каблуками, а тут еще фарцовщики шмоток фирменных, — москвичка, да и только. Через год, как институт окончила, режиссеры посмотрели-посмотрели, нет. Ушло. Обаяние. Непосредственность. Все — локоны-колечки. Пустышку тянем, — сказал руководитель курса. А тут и роман, да какой. Мальчик с операторского, сын самого Плюснина, талант, даже гений, глаза неземные — космос… Любовь свадьбой не кончилась, Лерочка забеременела, и рожать не хотела и наглоталась всякой дряни, потому что впереди были съемки и Лерочку брали на подругу героини. Космический мальчик интереса к продолжению рода Плюсниных не проявил, а потенциальная бабушка, будучи в народных актрисах, такую выволочку бедной Лерочке устроила, что Лерочка и на съемки не попала, а попала в «двадцать-пятку», на сохранение, откуда сбежала — хоть в эпизоде, да досняться, и родила мальчика, сыночка, в тмутаракани такой, где перепуганная акушерка, не протрезвев от ужаса, приняла Андрюшеньку, да так неудачно, что Лера, узнав об этом на выписке, взвыла и кричала криком и с кулаками бросалась — а толку? Первой мыслью было сдать сыночка, как советовала, отводя глаза, главврач больницы, но Лерочка, глянув на принесенного на кормление такого же космического мальчика, за горло себя схватила и головой — нет-нет. А дальше было, как и бывает — без чудес. Сразу комнату от студии отобрали, в кино — да кому надо? Мать с отцом звали в Ростов, да как приехать? Звезда же! Портрет в школе висит, а тут — такое… На первых порах комнатушку снимала, да сын все кричал ночами, все плакал, и сама Лерочка валилась с ног и забывала про газ да воду, и пожалеть некому. Куда все делись? Золотые-серебряные? Где они, поклонники, где подружки закадычные? Пустота кругом. В одну из тяжких ночей, когда Андрюшеньке уж совсем было худо, собрала Лера вещи, высыпала горсть мелочи на кровать — квартирной хозяйке, да — на вокзал. В проходящий поезд. Сошла на станции утром, села в рейсовый автобус, вылезла на конечной. Куда, мол, судьба забросит. А и забросила. Приняла их тетка, чудаковатая такая, безмужняя, навроде как и блаженная, да Лере — что? Наперво сказала — бросай все таблетки, и так дите на ножки поставим. Молитовкою. Да вы бросьте эти шутки, я неверующая, — Лера распеленала Андрюшу, растирая его ручки-ножки, — если уж за деньги не помогли… А и не надо. Мы на деньги козу возьмем, — сказала странная тетка. Так и жили — Лера в школу местную пошла, взяли охотно, вопросов не задавали — все всё в деревне и сами прознают, а смолчат. А и вытянули-то. Вырос, только сильно в Лерочку лицом поменялся — посветлели-то глазки, хоть и брови разлетом, черные. Рисовать приучился с детства — все ему и обоев мало было, так даже и мебель красками разрисовал. Отца Лерочка не искала, да и к чему он им был? А Андрюшенька все про отца спрашивал, какой, мол, был, все фото искал. А потом и нарисовал сам — как привиделось. А тут работы Андрея на выставку. А выставку — в сам Париж. А там аж в обморок — откуда мол, гений такой? И портрет купили, за большие деньги. Вывесили в главном музее — выставка была, одаренные дети. Ну, а Плюснин со своими дочками-близняшками от француженки открывал, ленточку резал. Вот и обомлел — увидав на стене портрет. Свой собственный. С космическими глазами.

Штраф за кормление котов

— Пучков? — супруга крошила лук и рыдала от жестокости судьбы, — ты меня слышишь? Нет, — честно ответил Виктор Михайлович, читавший журнал «Стрелковое оружие». Пучков, тебе путевку в санаторий дали, поедешь через три дня. Не поеду, — сказал Пучков и углубился в сравнительный анализ прицелов, — чего я там не видел? Супруга чихнула и заплакала освобожденно, — Опухлики. Шикарное место. На поезде поедешь. Машка тебе все собрала, чего еще надо — положишь сам. Дочь Машка, щелкавшая по экрану смартфона, среагировала — мам! Ты еще жареную курицу папке дай! Лишнее, — холодея, сказал Пучков.

В утренней липкой тьме, заливаемый дождем, Виктор Михайлович Пучков, старший следователь РОВД, ступил на треснувший, как отколовшаяся льдина, асфальт перрона. Никто его не ждал. Проклиная супругу (осторожно), родной профсоюз (искренне) и врача медкомиссии (слово «анамнез» казалось Пучкову просто ругательством!), Виктор Михайлович уныло шлепал, поднимая мутные фонтанчики брызг. ПАЗик с картонкой «ОПУХЛИКИ» за ветровым стеклом, был пуст. Дорогой трясло так, что Пучков, мотаясь коротко стриженой головой по влажному немытому стеклу, видел страшные сны, в которых присутствовала учебка в Белоруссии и СССР, как гарант мира. Впрочем, номер в санатории был чистый, в окна лезло солнце и мохнатые сосновые лапы. На одной ветке сидела белка и с укоризной смотрела на Пучкова. Молодая врач, успешно втиснутая в тугой халатик, назначила Пучкову столько процедур, что сама в конце концов изумилась — выходило, что на еду и сон у Виктора Михайловича оставалось всего три часа. Пучков, привыкший подчиняться старшим по званию, взял в руки листочек и пошел оздоравливаться. На третий день он заскучал, на четвертый записался в библиотеку, на пятый начал нарушать распорядок дня, на шестой — прогуливать процедуры. Супруга, писавшая смс-ки, чтобы не спугнуть Пучкова, уверяла его, что Москва прекрасно обходится без его, Пучкова, чуткого руководства. Вечером шестого дня, Пучков, сидя на сырой скамейке под плакатом «котов не кормить. Штраф 500 рублей», вяло крошил наглым воронам пирожок с творогом и ждал, стыдливо завернув в полиэтиленовый пакетик обеднешнюю котлету, своего нового друга, черно-белого котеныша. Юный кот уже был изрядно подран в борьбе за штрафные 500 рублей и не боялся никого. К отдыхающим он не подходил, персонала гордо избегал, а вот Пучкова, угадав в нем родственную натуру, полюбил. Ну, зауважал-то точно. Дождь пошел сильней, затекло за воротник, Пучков, постреляв глазами по сторонам, обнаружил все тех же — мисс-марпловского возраста дам, махавших лыжными палками — дамы совершали скандинавскую ходьбу и напоминали сумасшедших, плавающих в бассейне без воды. Домой поеду, — сказал себе Пучков, — тоска здесь. И поговорить не с кем. Тут он почувствовал, как крохотный коготок тянет его за брюки. Черно-белый, получивший прозвище Пират за отважные усы и подраненную лапку, цепко карабкался по Пучковской ноге. Здорово, — обрадовался Пучков и дал ему котлету. Пират, мокрый, как корабельная швабра, все полз и полз к Пучковскому плечу, презирая вчерашний жареный фарш. Добравшись до плеча, Пират привалился к Пучковской щеке и заорал от счастья.

Прибывший вне расписания на Рижский вокзал Москвы поезд выпустил довольного Пучкова, за пазухой у которого сидел Пират и чихал от несвежего московского воздуха. Больше никуда не поедешь, — сказала жена, наливая котенку суп, — а то еще тигра привезешь, и Владимир Михайлович благодарно почесал её за ухом.

Майский снег

В 1980 году после первомайской московской жары, взорвавшей черемуховые кусты томной белой духотой, к девятому мая потемнело, небо сузилось до черного зрачка и зарыдало — сначала дождём, а после и вовсе серым, грязным снегом. Влюбленные не видят погоды, и потому им было уютно в его мастерской, где на мольберте стоял начатый портрет, пахло терпентином и лаком. Любовь как узнавание, любовь — путешествие, благодатное время первых дней обладания друг другом. Вот уж и желания проявлялись единовременно: «А пойдём? Давай? А ты читал? А ты читала? А у меня в детстве…» И любовь двух молодых тел была не самоцелью, а гордостью и ликованием. Он целовал её лицо без макияжа, чистое, как лики греческих статуй, как подмалевки на холсте, не испорченные грубой краской. Она из женщины-вамп вдруг превратилась в девчонку, оказалось, что у нее серо-голубая радужка с зеленым крапом, смуглая кожа и брови, тонкими соболями бегущие к вискам от переносицы. Он гладил её лицо закрыв глаза, узнавая как слепой, воображал себе её заново и сравнивал с прежней. Она же, немая от счастья, вдруг перестала говорить прокуренным голосом и вульгарно хохотать. Она только зарывалась лицом ему подмышку и плакала от любви, которую невозможно выдержать. Он хотел ребёнка. Он брал ее руки в свои и говорил: «Смотри, смотри, у него будут такие же пальчики… твои запястья… он будет крошкой совсем…»

Она ходила, боясь расплескать это чудо, но каждый месяц полоски неумолимо возвращали её назад. Он обижался, будто бы она не хочет сотворить это чудо вместе с ним, и она, чувствуя себя предательницей, пугалась, что он оставит её. Летом она уехала из Москвы к подруге под Ленинград, точно зная, что беременна. Ходила по дюнам, смотрела на залив и все думала, какое у него будет лицо, когда он узнает.

Он встречал её на вокзале с букетом ранних астр, чужой, и отводил глаза в сторону, будто стесняясь. Не дожидаясь, она уткнулась лицом в его рубашку так, что пуговица отпечатались на лбу, и выдохнула ему в грудь: «У нас будет ребёнок! Я беременна!» Подняв голову, она увидела чужие равнодушные глаза и услышала: «Прости, я передумал… ребёнок будет мне мешать».

Они расстались сразу же у дверей больницы, куда он отвёз её, отупевшую от боли. Он женился на её лучшей подруге — так частенько случается, если чего-то ждёшь слишком долго.

Король и Майка

Мишка угрохал на Чао Прайя всю стипендию. Пока он вез её, спрятав под куртку, она тихо сипела, будто ребёнок, уставший плакать. Дома был скандал. Кричали бабушка и мама. Отец, всегда бравший Мишкину сторону, молчал. Чао Прайя, быстро чертя по полу хвостом, с ненавистью смотрела на семью разноцветными глазами: голубым левым и зеленым правым. Мишка пытался напоить ее молоком, но кошка, отвернувшаяся с брезгливой мукой, не выпила ни капли.

Ночью спали беспокойно, Чао Прайя ходила бесшумно, но все дома ощущали ее присутствие. Утром Мишка нашел ее дремлющей на антресолях. Приручали дикарку с той же истовостью, с которой не приняли вначале. Кошка смягчалась постепенно, избрав хозяйкой бабушку. Мишку она презирала. За мягкость характера и истерический крик по телефону.

Через год она расцвела совершенно. Чистых сиамских кровей, в невероятной, пепельного дымка шубке и с угольным хвостом, изломанным на конце чтобы удерживать кольца принцесс, омывающих свои тела в бассейнах с ароматическими солями, с глазами раскосыми и нежными — она покоряла любого, кто ее видел, и никому не давалась в руки. Бабушка стала звать ее Майкой. Понимая, что природа требует своего, стиснув зубы, терпели истошные Майкины вопли, закрывали форточки и запирали балконную дверь. Не усмотрел Мишка, опаздывавший в институт.

Месяц все по очереди писали объявления о пропаже кошки и, таясь от соседей, клеили их на дверях подъездов и на автобусной остановке. Майки не было. Бабушка слегла с давлением, мама курила на балконе, всматриваясь в неверные вечерние тени, папа вдруг полюбил ночные прогулки — для «моциона». Мишка был погружен в любовь и в сессию и пропажи не заметил вовсе.

На дачу собрались выехать раньше обычного. Грузчики таскали коробки и тюки, и никто не обратил внимания, откуда появилась Майка. Она потерлась щекой о мамины ноги, сказала «урр-рр?» — «Вы меня не ждали?» с истинно королевской невозмутимостью.

Дверь была немедля заперта на ключ, папа — отослан в молочную, бабушка принялась было целовать любимицу, но та, подойдя к двери, сказала «уррр» и посмотрела на ручку двери. Мама выглянула и увидела на коврике шелудивейшего из котов c разодранным в кровь ухом и бельмом на глазу — Короля помоек. «Пшел вон», — сказала мама, пнула кота ногой и закрыла дверь. В ту же секунду Майка, их сиамская принцесса, буквально разрезала обивку на полосы и села, глядя на дверную ручку.

На старой даче в Малаховке Майка принесла бабушке в ящик комода семерых котят. Король помоек, осмотренный лучшими ветеринарами, сгинул с дачи, как только зажило ухо.

Зита и Гита

Николай Николаевич Лансерме, худощавый молодой человек со впалыми щеками и резкими надбровными дугами, которому судьба определила быть скорее музыкантом, чем художником, состоящий в родстве едва ли не со всеми основателями кружка «Аполлонова квадрига», стал к тридцати годам своей жизни существом болезненным, одержимым меланхолией, с нервами, трачеными всеми вероятными способами и — абсолютно нищий. Впрочем, в советские годы нищета была понятием условным. Николенька, как его звали в семье, был баловнем и любимчиком. Маменька его, Елизавета Шубникова, все еще концертировала, а сам Николенька жил, преподавая рисунок и живопись. Тайной и неодолимой страстью Лансерме были лошади. Предки Николеньки много времени проводили на Кавказе, где невозможно было избежать такого соблазна — любить лошадь. Ленинград давал возможность посещать Московский ипподром, но чаще всего Николенька бывал в бывшем Цирке «Чинизелли», на набережной Фонтанки. Завороженный, следил он за номером, исполнявшимся наездницами Зитой и Гитой на лошади буланой масти, с черной гривой и в черных же носочках с белой каймой. Девушки творили что-то невообразимое. Николенька, уж давно принятый за «своего», приходил с блокнотом, и, сидя на «директорском» месте, все рисовал, рисовал… Сложно было не влюбиться, и Лансерме — полюбил. Глаза его, вида скорее восточного, были темны и глубоки, полны приязни и затаенной скорби. Тонкая полоска усов, прикрывавшая страдающие губы — все это делало его безнадежно неинтересным для молодых дам. Гита, Гитана, Житан, Цыганочка, Кармен… чего только не пел ей Николай Николаевич, каких только перстней, сбереженных предками, не надевал он на её сильные пальцы, пахнущие лошадиным потом. Всё было тщетно. Как и свойственно героям русской литературы, Лансерме бросил Ленинград, и скитался за цирком, сопровождая обожаемую им наездницу. Та, будучи неглупа от природы, привыкшая жить широко и неоглядно, разорила и без того небогатого художника. Приближающаяся перестройка позволила торговать лошадиными головками «на вынос», и Лансерме, прикрыв лысеющую голову беретом, посиживал в местах, где шиковал иностранец. Гите Лансерме порядком надоел, а вот Зита… Зита, Зинаида Бурмак, девушка простой судьбы и сильной воли, любила Николая Николаевича. Но была им отвергнута, и не однажды. Так и прыгали девушки в ярких трико, и несла их на себе чудесная лошадь по кличке «Норма», и колыхался султан на ее голове, подобострастно повторяющий цвета триколора. Как-то, отвязавшись от ставшего обузой Николеньки, Гита уговорила Зиту на небольшой, но хорошо оплачиваемый тур по Европе, и вот там они, срывая овации, взвивались буквально под купол цирка, а Норма летела по кругу, едва сдерживаемая лонжером. Кто теперь скажет, откуда и почему полоснул по глазам лошади лазерный луч, кто бросился первым на манеж — но Гита лежала в опилках, а Норма тянула к ней мягкие губы и тихо ржала. Случилось все в Праге, и не было медицинской страховки, и Зита звонила Лансерме уже в Санкт-Петербург, и кричала, кричала, кричала… и Николай Николаевич, пав на колени перед матерью, целовал ей руки и умолял о деньгах, и мать, сжав губы в полоску, не проронив ни слезинки, смотрела на пустые фаланги пальцев, и, прямая, как виолончель, не глядя, подписала документы на продажу квартиры. И Николай Николаевич мчал перекладными в Европу, и холодная Прага встретила его белейшим, как саван, снегом, но он нашел Гиту в муниципальной больнице — сухонькую и бестелесную, лишенную каскада иссиня-черных волос. Живя при больнице, выполняя унизительную и привычную санитаркам работу, он ходил за любимой женщиной, как ходят за той, что заменила собою — жизнь. В один из дней Гита выплыла из опилок манежа, узнала Лансерме и написала на ворсе одеяла имя — Норма. Николай Николаевич, бледнея лицом, вывел (а точнее, свел, украл!) из цирковой конюшни Норму, узнавшую его, и тепло дохнувшую ему в ухо. Он вёл ее в поводу мимо Виноградского кладбища к больнице, и со стороны это смотрелось так печально, что пражане качали головами. Кровать Гиты придвинули к окну и приподняли — и Лансерме стоял под хлопьями рождественского снега, держа в поводу буланую лошадь, и снежинки садились на ее спину и черную гриву. Лошадь поднимала голову, будто искала Гиту в окне, но видела только больных, прилипших к окнам. Норма, — отчетливо сказала Гита, и лошадь, услышав это, прянула ушами.

На поправку Гита пошла, хоть и не скоро. Впрочем, сам Лансерме, возивший ее буквально на себе по всем чудодейственным курортам Европы, был ею отвергнут. Николай Николаевич обрюзг, постарел, не успел приехать на похороны матери и поселился в том месте Европы, где лошадь — даже больше, чем лошадь, — в Камарге, во Франции.

Встречи на Трубной

Они всегда встречаются на Трубной, у выхода к цирку, 12 числа. Зимой — в декабре, весной — в марте, летом — в июне и осенью — в сентябре. Так повелось — у Глеба день рождения 12 марта, у Маши — 12 сентября, 12 июня они поженились, 12 декабря родились близнецы Полина и Александра. Глеб высокий, сухощавый, Машка дразнит его «профессором», и напрасно — Глеб Ордынский действительно профессор, и его обожают студенты, и особенно — студентки, он эрудит, энциклопедист даже — образован прекрасно, добирал упущенное в перестройку в крупном Университете США, и попал, что называется, в «струю» здесь, и приближен и обласкан властью, не фрондер, не конфликтен, аккуратен в высказываниях. Читает лекции по по всему миру, да что говорить? Пишет книги. Жизнь удалась. Машка, напротив, вечно растрепана, и никогда не бывает, к досаде Глеба, «ухожена». Машка не выносит всякие строгости в одежде, может надеть что-то совершенно не сочетаемое, обожает платочки и беретки, которые делают ее похожей на немолодую школьницу. Но у Машки всегда масса новостей, энергия из неё переливается в Глеба, и вот он уже смеется, и сама Машка хохочет во все горло, рассказывая очередную ужасную историю. У Глеба «историй» не бывает. Разве что неоплаченная парковка? Или спор с его вечным оппонентом, датским профессором из Копенгагенского университета? Впрочем, в последнее время у Глеба стало подниматься давление, но он, конечно же, пройдет полное обследование в лучшей клинике Москвы. Они поднимаются вверх, по Сретенке, к их старому дому, который еще стоит, удивляя их обоих — им иногда кажется, что именно этот дом, из доходных, начала 20 века, со сквозным проходом, с окошечками кухонь, выходящими в садик — ждет их до сих пор. Но квартира Ордынских давно продана, и удачно, и Глеб, великодушно купивший Маше и девчонкам трешку в Бирюлёво, чувствует себя едва ли не благодетелем. Сам он, впрочем, выждав по съемным квартирам, взял то, что хотел давно — Ордынку, конечно же! Ордынский — на Ордынке! Квартиру свою обставлял долго, с тем тщанием, с каким профессионал собирает свою коллекцию, и наполнял дом теми предметами, какие до сих пор еще виднеются на любительских снимках начала прошлого века. Не на парадных портретах из ателье, а именно — на карточках. Мутных, желтоватых карточках. Появилась люстра стиля арт-нуво — матовый крапчатый стеклянный куб, с замысловатыми коромыслицами из бронзы, тренькающая матовыми сосульками, подвешенными на пружинках, буфет — русский модерн, грубоват, но хорош! Просто талашкинские мастерские — будто чьи-то знакомые руки вырезали птиц Сирина и Гамаюна на дверцах, прошлись резцом по ящикам — и ожили то ли ящерки, то ли змейки, и буфетные бронзовые ручки, отполированные чужими прикосновениями, так легко легли в Глебову руку. Появились сервизы, письменный прибор со слепой Фемидой, крошечные фигурки китайских болванчиков — да что говорить? Глеб пропадал на лучших блошиных рынках Европы, из которых более всего любил Лондонский Portobello Road…

Машкины блошиные рынки — это Садовод, и продуктовые оптовые базы. У Машки дома — дешевая мебель из прессованных опилок, и раздербаненный собаками ламинат на полу. Поля и Шурочка давно разъехались по разным комнатам, врезав — каждая при помощи своего молодого человека — замки в хлипкие двери. Машка радуется свободе, плюет на скопившуюся посуду в раковине, курит на кухне, нянчит чужих детей, если попросят, и вечно торчит в своем издательстве, получая гроши, упуская выгодные заказы — от неумения просить, юлить и быть хотя бы дипломатичной.

12 числа Глеб приводит Машу к себе домой. Она тут же впивается в очередную немыслимую Глебову находку — ой, Глебка, обалдеть! Откуда у тебя этот кувшинчик с коровьей головкой? И Глеб снисходительно — да-да! снисходительно поясняет Машке, что это — серебряный молочник едва ли не Виндзоров… ну, так уверяли, да и цена! Они ужинают на кухне, которая может повысить статус до столовой, если убрать плиту. Впрочем, Глеб не готовит еды — он заказывает её на дом. Машка великая сластена, и для нее Глеб покупает дорогие пирожные и даже ее обожаемое мороженое с настоящими ягодами. Так они и сидят, и пьют чай, и болтают, пока Глеб не начинает поглядывать на часы и не заказывает такси Машке. В коридоре он передает ей конверт, непременно белый — с деньгами для девочек, и какую-то милую сувенирную ерунду. Машка спускается на лифте, отпускает такси, спрятав «дорожные» деньги в кармашек и бежит до метро — потому что ей еще гулять с собаками. В Бирюлево. Глеб смотрит в окно, грустно качает головой, садится в кожаное кресло, у которого подлокотники опираются на головки сатиров, и думает о том, что было бы хорошо, если бы Машка все-таки вернулась к нему, забыв о том, что он сам развелся с ней когда-то — не из-за другой любви, нет. Просто так.

Треугольник

Сергей приезжает к Савельевым редко — едва ли пару раз в год. Савельевы давно женаты, уже выросли их дети, разлетелись по своим домам. Сергей тоже женат. И у него тоже — выросли дети. У Сергея давняя дружба с Игорем Савельевым — то рыбалка, то охота, то просто — повозиться в гараже. Наташа Савельева любит Сергея. А Сергей любит Наташу Савельеву. И эта мука длится четырнадцать долгих лет, и не будет у нее конца. Когда они встречаются, Сергей целует Наташу в щеку, а Наташа потом долго смотрит в пол, чтобы никто не увидел ее глаза. Она пытается дышать легко и говорить милые глупости, и они садятся непременно пить чай. Сергей знает, что Наташа любит конфеты «пьяная вишня в шоколаде», и всегда приносит только их. За чаем они смеются, Игорь говорит о работе, Сергей говорит о работе, а Наташа делает вид, что не замечает того, что Сергей на нее смотрит. Когда их взгляды пересекаются, она уже не в силах оторвать глаз и между ними появляется тонкая нить, высоковольтная дуга, и шипят искры и мир вокруг изменяет свои очертания. Им кажется, что Игорь слышит, как громко стучат их сердца. Они остаются — вдвоем. Это недолго. Всего несколько секунд. Игорь продолжает говорить о работе, Наташа кладет локти на стол, сцепляет пальцы под подбородком и смотрит на Сергея. На его щеку — он брился в машине, специально — для нее. Она смотрит на его рубашку — новая, а свитер — ее любимый. Она как-то сказала, что он ему безумно идет. И уже выпит чай. Наташа вспоминает что-то смешное, все трое хохочут, и она опять смотрит на Сергея — а у него глаза больной собаки. Наташа встает, выходит. Они все говорят, о работе, бензине, машинах, о всем том малозначимом, чем могут занять себя мужчины, если не говорят о женщинах.

Когда Сергей уходит, он целует Наташу в щеку, и она говорит — приезжай? И тогда он успевает только сжать ее плечо, и ничего больше.

— что-то Серега грустный сегодня? — спрашивает Игорь.

— да нет, такой, как всегда, — отвечает Наташа и идет в ванную — плакать и нюхать кончики пальцев, пахнущие его одеколоном.

Цепочка

Евгений Петрович Вязников стал профессором рано — этика, которой он занимался, наука темная, а уж в «нулевые» и вовсе — стала из разряда сомнительного хлама. Тем не менее, преподавал, писал монографии, учеников готовил, был рассеян, как и положено молодому профессору, носил эспаньолку, женат был на милейшей даме, специалисту по римскому праву — тоже, если вдуматься, материи — загадочной. Супруга, по иронии судьбы, его тёзка — Евгения Петровна Вяземская, обожала мужа, варила ему протертые супы и делала рыхлые безвкусные паровые котлеты. Евгений Петрович терпеть этого не мог, но, покорный ее воле, ел. Дача за ними оставалась академическая, но Подмосковье, испортившееся в последние годы до заборной неузнаваемости, раздражало их шумом и дурным обществом. В далекой Ярославской губернии был куплен нелепо огромный дом, и Евгения Петровна, обжигая длинные талантливые пальцы, ломала хворост, укладывая его в печь и, кашляя, неумело разжигала огонь. Профессор и в глубинке нашел таких же — «динозавров» от науки, «любомудров», нео-гегельянцев и слова «аксиология», «логическая семантика» перемежались за чаем с суфизмом и неокантианством. Евгения Петровна, близоруко щурясь, подавала к столу плохо сваренное варенье из земляники и ломкое печенье из местной пекарни. Философы, впрочем, предпочитали плохую водку безо всякой закуски, что придавало спорам известную остроту и едкость. Все бы и шло так — до первых дождей и грибов, не появись закономерно — молодая дама, почти девочка, соседка. Её тут же обогрели, приняли в кружок, девушка оказалась начитанной, по делу ввернула термин «ноумен», чем покорила профессора, а нежное имя Лидия, вызвавшее в памяти Евгения Петровича почему-то акацию, сифоны с газированной водой и мамин сарафан в подсолнухах, придало профессору решимости — и он проводил Лидию до калитки. Встала луна над деревенькой, кто-то плюхался в болотце, подвывали псы в соседней деревне, а с реки шла волнующая благодать июльской ночи. Лидия не поднялась, а взошла на крыльцо, и, пока она нашаривала ключ между бревен, профессор смотрел на светлую полоску на ее шее, у корней волос — Лида недавно коротко подстриглась, как мальчишка. Ночью профессору снились сны настолько яркие и подробные, что он вынужден был выйти на двор и долго сидел на скамейке в полосатых пижамных брюках, забывая шлепать осатаневших комарих.

В деревне, Евгения Петровна, отставив котлеты, принялась яростно складывать пазлы, в изобилии валявшиеся в местном магазинчике. Женечка! восклицала она, — смотри! Какое чудо! Ты прищурься! Это ли — не Вселенная? А? Во всем ее единстве и многообразии. А мы ищем какие-то буквенные символы? А все так просто! Съезди, дружочек, за хлебом, а потом к молочнице, и не забудь забрать у нее нашу банку! По пути нужно заехать к Григорьевым — что они, будут ли в субботу? Да-да, отвечал Евгений Петрович, — всенепременно так и сделаю! Когда машина, аккуратно обведя край лужи по параболе, выехала к перекрестку, профессор увидел Лиду, печатающую идеальные узкие стопы в мокрый песок — на ней были шорты и мужская вытянутая майка. Лидочка, Вас подвезти? спросил профессор, ощущая во рту горелое молоко утренней каши.

Они очнулись утром следующего дня в кемпинге под Ярославлем. Ужасные комары, правда, Жень? — Лидочка хлопнула профессора по лбу. — Давай махнем купаться? И они купались, и ели мороженое, и Лидочка пила красное вино из горлышка, и мгновенно пьянела на солнце. Они и уснули тогда — на пляже, когда разбрелась гуляющая братия, и Евгений Петрович, проснувшись от холода, все шарил рукой по влажному песку, ища Лидочку. Она заходила в воду — и луна, еще не ставшая холодным серебром, обтекала ее девчачьи плечи золотой кожей. На третий день профессор спросил себя — как он жил раньше, не зная Лидочки? И понял, что все слова, произнесенные, написанные и прочитанные — не стоили лидочкиных утренних глаз, и ее полоски от цепочки на шее, уже затемневшей от загара. Когда Вязников вспомнил про жену, про лекции в Гёттингенском университете имени Георга-Августа и о Григорьевых, приглашенных на субботу, у него свело под ложечкой, лоб покрылся испариной и застучало сердце. Лидочка, лежавшая на огромной разобранной кровати в профессорском носке, и читавшая потрепанного Сартра, удивленно сказала — ты что? лягушку съел? Мне домой надо, — профессор искал под кроватью очки, — что я наделал? что? Лидочка скинула носок — что ты наделал? Ты позволил себе — и мне — быть счастливыми. Ты что, хочешь опять глотать таблетки от выдуманных болезней, спать с супругой спиной к спине и мечтать о том, чтобы все из дома свалили, а ты бы носом уткнулся в свою писанину? Ты ЭТО называешь счастьем? Но долг! Лидочка! Долг? Как Евгения Петровна без меня? Ой, вот проблема — Лидочка легла на спину и потянулась, — найдет другого профессора. Паровые котлеты все просто обожают. Профессор, найдя очки, протер их простыней, посмотрел на Лидочку — и они опоздали еще на день. Лидочка стянула с безымянного пальца профессора обручальное кольцо и повесила его на цепочку — я ТВОЯ жена — голову на плаху — за тебя…

Еле переставляя ноги по кривой от времени лестнице, Евгений Петрович, прижимая к себе полиэтиленовый мешок с хлебом, поднимался вверх — на Голгофу. Он ожидал увидеть пустой шкаф, в котором плечики играют траурный марш разлуки, а белье, сброшенное на пол, истоптано почему-то подошвами сапог. Ничего этого не было. На веранде, уставленной банками с увядшими полевыми цветами, сидела за столом Евгения Петровна, и примеряла последний паззл. Ой! Женька! подожди. сейчас сложится, — и она, развернувшись, пошла к нему — полненькая, непричесанная, в стираном сарафане, с седой прядкой, свившейся в локон у виска. Ты где был? Тебе этика позволяет бросать жену и Григорьевых? Ужасно. Жень! Я же приготовила малиновый пирог, и у нас было какое-то мясо из кур, и все тебя ждали?! Я… замямлил Евгений Петрович, знаешь — поехал зачем-то в Ярославль… я хотел что-то изысканное к столу, ну — вина, хамона, оливок там… арбуза — вот. Арбуза! и… Да я знаю! жена махнула рукой, — уехал не туда, шину проколол, ремень ГРМ порвал, я же тебе говорила — надо Т. О. делать, а ты вечно! Витаешь в эмпиреях! Иди, там гороховый суп еще не остыл.

Ночью Евгений Петрович машинально протянул руку — обнять, прижать — но это оказалась Евгения Петровна, и он — испугавшись, отдернул руку. Ой, Жень, да ну тебя! Я этого супружеского долга на всю жизнь наисполнялась! Давай спать, завтра Григорьевы придут, — и, зевнув, она захрапела мелодично и шумно. Вязников встал с колотящимся сердцем, и, не найдя пижамных брюк, обернулся, как патриций, в простыню. Плохо видя в темноте, он пробрался к выходу, чертыхаясь, слетел с высокого крыльца и побежал к Лидочкиному дому. Я не могу жить без нее, кричал он себе беззвучно, я люблю ее, Боже мой! Как я ее люблю! Он встал на скамейку, и постучал в её окно. Зажегся свет, сонная бабка в платке подслеповато уставилась в ночь. Ктой-то там? Ой, простите, — конфузясь, сказал профессор, — а Лидочка не спит? Евгений Петрович? ты сдурел, что ли, на старости годов к молодым девкам по ночам лазать? Уехала твоя Лидка, уехала. На вот — тебе оставила. Профессор, сев на скамейку, разжал ладонь — предмет оказался обручальным кольцом. Без цепочки.

Искушение Янсона

Она прилетает из Швеции, где преподает славистику в Университете Уппсала, два раза в год. В летние каникулярные дни, и под католическое Рождество. Они встречаются у него дома, в просторной кухне которого, по иронии судьбы, стоит мебель из ИКЕА, отчего Ане хочется говорить по-шведски. Олег ставит на клетчатую скатерть четырехугольные тарелки, и Анна стесняется сказать, что такими у них пользуются только в загородных домах на пикниках. Он специально готовит для нее борщ, и она ест его аккуратно и долго, и мучается оттого, что ей неловко признаться в том, что она давно уже не ест жирные мясные бульоны, предпочитая салаты и рыбу. Анна привозит Олегу «Искушение Янсона», картофельную запеканку с анчоусами, и он, вежливо улыбаясь, съедает её, хотя у него в духовке запечена свинина с картошкой, а анчоусы напоминают ему мягкую кильку. Они пьют чай с булочками — Олег покупает их в ближайшем супермаркете. Анна вежливо улыбается и говорит, что это необычайно вкусно — просто так же вкусно, как у нас, в Швеции. Олег давно разведен и дети его выросли и разлетелись по миру — дочь в Германию, а сын — в Канаду. Как все теперь стало легко, не правда ли? они говорят о том, что в конце 80-х этого не возможно было представить. Муж Анны, Ларс, работает на авто-концерн Volvo, крепко стоит на ногах, умерен во всем, кроме веселья на Дне квашеной салаки, читает Хеннинга Манкеля, болеет за хоккей, он баптист, носит рыжую аккуратную бороду и обожает их с Анной детей. Отпуск они всегда проводят вместе, в небольшом загородном доме на берегу озера, предпочитая покой, детские крики и беготню на стриженном газоне и лай любимого боб-тейла суете курортов и показной роскоши. Анна листает фотографии в смартфоне — вот, это она, это Ларс, это она с Ларсом, это мама Ларса, фру Йоханссон. Дети. Керстин и Алисия. Собака. Моторная лодка. Олег хочет курить, но помнит, что Анечка не выносит табачный дым. Он вертит в пальцах свой смартфон, и все же решается показать ей — вот он, на отдыхе в Эмиратах. Вот — даже Париж, правда ранняя весна. Это дача. Это — его офис. О, да. Он большой босс. У него в подчинении 7 человек. Юридические услуги. Машина, правда, кореец, но с небольшим пробегом. Бензин? Ну, у нас это сущие копейки. За окнами темнеет и тут же светлеет — включают фонари. Они сидят, не зажигая света. Давно остыл чай, и ломтик лимона плавает, как спасательный круг. Анна снимает очки, и ее лицо становится совсем детским. Она кладет руки на стол ладонями кверху, и Олег утыкается лбом в ее руки. Она нежно целует его макушку, ощущая губами, что он начинает лысеть, и от этого целует его еще нежнее. Господи, бормочет он, какой же я был дурак, Аня…

Когда они просыпаются утром на простынях в серую и черную клетку, названных дизайнерами ИКЕА так, как можно было бы назвать смешную домашнюю собаку, он долго молчит, и смотрит на потолок, куда давно, двадцать лет назад, ударила пробка от Шампанского, которое они пили с Аней на Новый год, лежа так же, на том же месте, только вместо кровати была старая тахта, застеленная стиранной простыней в голубой цветочек, а Олег был стрижен наголо — из протеста перед военной кафедрой, и Аня хохотала и обещала постричься также, и Шампанское все время падало набок, отчего они были липкие и сладкие, как победители авторалли.

Приняв душ и причесавшись, она уйдет, и он не будет ее провожать, и даже не будет звонить ей, и не будет отвечать на ее смс-ки — и в следующий ее приезд все повторится также, только все труднее будет расставаться днем и труднее засыпать, зная, что на следующий день все повторится опять. Только без Шампанского.

Реклама

Соня смотрела в потолок. По потолку пробегали тени — был июнь, и в московском дворике было зелено от берез, посаженных еще советскими новоселами. Березы были огромными, и при случае по ним можно было забираться, как по пожарной лестнице. В комнате было зелено, как в зацветшем аквариуме. Соня перевела глаза с потолка на монитор — там сияли две фразы — «Кошки — древнейшие друзья человека. В России кошек держат около 40 процентов населения». Всё. А статью сдавать завтра. В журнал «Усатый друг». Тема — «любовь к кошкам». Так, в общем, — сказали Соне, — но чтобы с юмором. По-доброму. Без кошмаров. Никакой критики насчет решеток в подвалах. И насчет семьи можно. Типа кошка — лучший друг. Короче, элегантно и вверни рекламку «котик- полосатый животик», у них там корм. Или наполнитель для туалета? Погугли. Соня погуглила. И то, и другое. Сначала есть, потом писать. Заодно и лотки с когтеточками. И домики с дверцами. Соня посмотрела на кошку Мотю — у Моти был домик. Клетчатый, в стиле Burberry. Но Мотя чихала на дом и спала на клавиатуре, отчего в редакцию уходили шифровки, из «символов, знаков и цифр». Твою бы кошку шифровальщиком, — шутили девчонки, — никакие кибер-атаки не страшны.

— Моть, — Сонька почесала кошку кончиком карандаша, — чего про котов-то писать? Мотя подтянула к себе карандаш и попробовала его на зуб. Посмотрела на Соньку, как на психа, и отвернулась — спать.

— Валер? — муж читал кроссворд и хмыкал, — идиоты!

— Кто? — спросила Соня

— составители! Ты почитай, что они спрашивают?!

— это комп составляет, — Соня потянулась, — Валер, чего про кошек-то написать?

— напиши, что они мышей ловят

— но городские же не ловят?

— вот, обрисуй проблему. Пусть продают живых мышей. Можно тем, кто боится, рекомендовать обратиться в клуб Кошачий Колизей — гладиаторские бои котов с мышами.

Валерка кошек любил умеренно. Когда Сонька захотела непременно ориентала, он, изучив вопрос, сказал

— коты породы не имеют. Все, что стоит больше рубля — на потребу заводчиков. Кот должен быть полосатый и помоечный. И Сонька принесла Мотю — полосатую и несчастную. Редакционный кот, оказавшийся на старости лет кошкой, принес трех крошек. Коллектив так изумился, что котят разобрали, а кошка так и осталась котом с кличкой Джек-Потрошитель за любовь грызть провода. Мотя выросла в огромную, царственную, вальяжную даму, и Валерка из уважения стал звать ее Матильдой Первой. За это Мотя перестала скидывать со шкафа Валеркину шляпу и стала спать у него на голове.

— Валер, — время шло к ночи, — ну, что писать-то?

— пиши правду, — Валерка уже болел за футбол, — без кошки жизни нам на свете нет!

И Соня написала про Мотю, Валерку и кота Котофея, который жил у них на даче, свирепый и хитрый ворюга. А про корм она забыла, и статью пришлось спешно переписывать — прямо в редакции.

Секс в СССР

Не верьте, что в СССР не было секса. Могло не быть чего угодно — но секс был. И помешать этому не мог никто.

Она, девочка совсем — восемнадцать лет. Первые джинсы. Первая сигарета после бокала сухого в кафе. Первый в ее жизни бар — с цветными огнями в полутьме, с коктейлем «шампань-коблер» — с вишенкой. Танцы, переходившие от чувственного Hotel California к бешеному Slade, сигаретный дым, плотный настолько, что не видно лиц, липкая мелочь в карманах, дешевые польские духи и разговоры о роке, джаз-роке, джазе — и о Брежневе, разумеется. И о вожделенной Америке. И о Бродском. Конечно же — любовь. Она возникала тут же, у барной стойки, где, сидя на высоком табурете, можно было себя почувствовать — в любом конце света, но только не в спальной тогда деревне Теплый стан, у магазина «Ядран», в котором днем давится очередь за заграничной югославской жизнью. Девочка была умненькая, некрасивая и наивная — да они все тогда были такими. С широко распахнутыми глазами. Они просыпались утром с предвкушением счастья, и счастье приходило. Правда, частенько платить за него приходилось дорого. А девочка свое счастье нашла 17 июня — в баре. Андрей поразил её воображение совершенно. Он был старше. У него были печальные карие глаза, такие, какие бывают только у спаниелей, и — усы. Это было так странно — тогда мало кто носил усы. А замшевая куртка и Литинститут убедили ее в том, что дальше будет так, как в романах. «Анжелику» уже читали, и ночь любви представлялась всем одинаково — романтический флер, непременные розы —шоколад — шампанское, шелковые простыни, упавшие на пол, стыдливый рассвет и… дальше воображение буксовало. У Насти все случилось так, как это бывает в жизни. Пустая комната, тахта, пододеяльник в цветочек с кусачим шерстяным одеялом, раскаяние, слезы, боль, и ошеломляющий итог — как, и это — то? То, о чем я столько читала? Два стакана, бутылка Шампанского и пионы — в трехлитровой банке, Серж Гинзбур в кассетнике и книжонка про sex, впрочем, на английском. Настя ехала домой в утреннем троллейбусе, и плакала, плакала — как будто потеряла то, что восполнить совершенно невозможно. Впрочем, Андрей её любил, и сделал предложение, и родители, испуганные зареванным Настиным лицом, дали согласие, хотя папа сказал маме — мне он не нравится. У него неприятное рукопожатие. Рука, как котлета! Это от нервов, сказала мама. После свадьбы они стали жить у Андрея, и Настя поступила в свою Строгоновку, а Андрей заканчивал Литературный, он был поэт, и стучал по ночам на крошечной машинке, укрепив ее на кухонном столе, курил, пил холодный чай с лимоном и злился, и комкал листы и спал до четырех дня. У них бывали компании, и Настя больше всех любила Тимура, который готовил такой плов, что соседи не выдерживали и колотили в стенку. Андрей начал тяготиться Настей, которая как-то потеряла для него всякий интерес и новизну, и стал чаще наведываться к подругам прежних лет и к новым, обретенным не так давно. Он все реже ночевал дома, и несчастная кошка его, принесенная кем-то из друзей, злилась и орала от тоски, и мстила Насте, гадя в ее кровать. А однажды Андрей приехал и забрал свою пишущую машинку. И Настя осталась одна, и вечерами она курила на балконе и смотрела на Москву, доползавшую до кольцевой дороги, и думала о том, что все, что пишут в романах — ложь.

Впрочем, впрочем… Тимур нашел ее сам, и они ели плов, сидя на полу, и хохотали, как безумные, а утром он купил им билеты на самолет и увез её в Ташкент. Там, покрывшись загаром и пылью, отучившись курить и пить вино, она получила заказ на панно для Дома пионеров, стала хорошо зарабатывать, и родила Тимуру двоих сыновей. Когда началась перестройка, они уехали всей семьей в Америку. Тогда все равно было — куда уезжать.

Липочка

Липочка родилась хохотушкой. Пухлощекая малышка не просто улыбалась и пускала младенческие слюни при виде красно-желтой погремушки, но заливалась таким смехом, что мать ее, женщина строгая, боязливая и унылая, как скисшее молоко, всерьез думала о том, что в Липочку вселился бес. Была вызвана древняя шамкающая старуха с перевязанной клетчатым платком головой, которая, отодвинув рукой Липину мать, отнесла хохочущее дитя в церковь. Батюшка подивился такой живости младенца, Липочку окрестили, но хохотать меньше она не стала. Папа Липы, слесарь и тайный картежник, человек пьющий крепко и вдохновенно, напротив, находил в веселом нраве дочери неожиданное оправдание своей мало удачливой жизни. Пусть хоть дочура порадуется, говорил он, принося таинственные и ненужные подарки, которые забавляли крошечную Липочку — холодные, тяжелые болты, металлические болванки и колоды карт, пробитые посередке гвоздем.

Перешагнув в детсадовский возраст, Липочка, став любимицей всей группы, расцеловывала с утра всех друзей и подружек, поправляла на девочках тугие банты, а мальчикам приказывала завязать шнурки и не терять варежки. Образцовая девочка! — вздыхала воспитательница Надежда Ильинична, украшенная густой косой, уложенной короной. Да уж, таких и не видывали допрежь! — говорила пожилая хромоногая нянька, протиравшая бюст Ленина мыльной водой с благоговением, переходящим в трепет. За маленьким столиком Липочка съедала свою манную кашу с завидным аппетитом, выпивала полужидкое тепловатое какао и маршировала в игровую комнату складывать мозаику из пластмассовых разноцветных гвоздиков.

Перед школой Липочка тяжело заболела инфекционной болезнью, грозящей ей едва ли не смертью, а уж полным безумием — точно. Родители, сцепившие руки, молча сидели в приемном покое, и даже дежурная врач, не имевшая права на жалость сердца, позволила им ночевать рядом с боксом, где по влажным от жара простыням металась их Липочка. На чудо, она выжила. Из больницы ее забрали худенькую, бледную, стриженую наголо. К груди Липочка прижимала простенькую куколку, целлулоидного пупса, оставленного кем-то в палате. Ни книжки, ни любимые ватрушки, ни мультики, ни кубики — ничего не радовало Липочку. Прежняя хохотушка все больше дичилась да плакала.

В школу Липочка пошла с большим ранцем, полным заманчивых розовых и зеленых тетрадок, голубых промокашек и палочек для счета. Училась она ровно, с троечки на четверку, была послушной до вялости и молчаливой.

И только в десятом, влюбившись в мальчика из параллельного класса, она вдруг улыбнулась. А когда мальчик показал ей любительскую фотографию, на котором он стоял рядом с Липочкой, в ярких трусах в горох и в белой майке, она зашлась-залилась своим чудесным хохотом, и мелкие кудряшки запрыгали — как пружинки. Они поженились после школы, и Липочка родила мальчика, который так расхохотался, когда акушерка шлепнула его по попке, что Липочка закусила губу — от счастья.

Тарханкут

Ночь пахнет полынью, солью и йодом от высохших водорослей на берегу. Брезент палатки выгорел до благородной седины, но в ней не спят — душно. Мыс Тарханкут, ставя в море свои слоновьи ноги, делает вид, будто хочет уйти туда, в прохладу — но не двигается. Море щекочет его, вымывая пещеры и пещерки, и эти трое, странной прихотью взаимных желаний собранные на этом мысу, спят в пещерах, на ракушечнике, который пачкает спальные мешки и локти. С утра двое из них — девушка и загорелый юноша постарше, — плавают, ныряют с масками, лежат подолгу на гладких камнях, а тот, что потоньше в кости, полегче и бледен так, будто сидит в московской квартире, а не провел три недели у моря, все машет кисточкой у расставленного на верху плато этюдника. Ничего он не рисует. Он смотрит на них, и в сотый раз клянет себя за то, что согласился ехать — заведомо третьим, заведомо — лишним. На что он надеялся? Что она разлюбит того — такого бесполезного в Москве и такого уместного в этом настоящем, мужском походе? Да, да — разлюбит! и обратит внимание на него, тонкого, ранимого, а он будет читать ей свои стихи, и солнце будет тихо умирать за морем, а потом они уйдут — туда, в степь, где сухо и страшно пахнет апрельским палом и хрустят под ногой панцири неизвестных морских гадов. А он расскажет ей про караимов, живших тут веками назад, и проведет ее по каменной тропе, туда — к высохшему роднику, а она будет смотреть на него своими глазами цвета бледного мха и хлопать выцветшими ресницами, и от нее будет пахнуть теми духами, названия которых он не знает, но ими пахнет все — палатка, ее полотенца, и даже его кружка. И он разрешит ей курить, потому что ей — идет курить, и он сам будет зажигать ей спички и целовать ее руки, и он научит ее — любви, которой не знает сам…

Ничего это не будет. Она так и будет сидеть на мелководье, и ее мокрый купальник сожмется до каких-то полосок и тесемок, а тот… тот будет шутя спихивать её в море — и они будут уплывать, туда — в грот, и там…

Весь ужас и был в том, что тот, кто стоял у этюдника — не умел плавать и смертельно боялся моря.

Друзья детства

Машка Казначейская — высокая шатенка, стриженая коротко, да еще так, будто нарочно — чтобы седина жила в косой челке и челка будто осыпалась на по-прежнему прекрасные, раскосые, Машкины глаза. Зелень глаз слегка поутихла, притомилась, и стала из Шартрёза — бутылочной. Гера Максимчук — еще выше Машки, на целую голову, и ей приходится подпрыгивать, когда она шепчет ему что-то на ухо. Гера барин, педант и неврастеник. Они росли с Машкой в одном подъезде, почти в одной квартире — очумевшая от суеты Машкина мать, в вечно стоптанных туфлях и в чулках, пустивших стрелки, с сумками, набитыми вперемешку тающими курами и библиотечными книгами для Машкиных олимпиад, ключи забывала еще до того, как защелкнется английский замок, и потому Машка, в стоптанных же ботиночках и в переднике, словно выстиранном в чернилах, проводила до-вечернее время в квартире Максимчуков. Папа был полковник, мама — жена — полковника. Имелась бабушка, к бабушке прилагался дед Максимчук. Ужас, сколько их было на одну бедную Машку. Впрочем, кота звали Пулька. У Максимчуков были настоящие обеды на скатерти и подставки под столовые приборы. С тех давних школьных пор Машка и Герка попеременно женились и разводились, производили на свет детей, меняли квартиры, хоронили родню, короче — жили, как все. Разведясь в сорок лет, Машка сказала — стоп. И стала жить для себя. Герка по инерции еще взращивал и вскармливал детей от предыдущих браков, бесконечно делил квартиры, словно размножая квадратные метры в лабораторной чашке Петри. Неизменным было одно — их ноябрь. Самый противный месяц, даже хуже февраля — потому как там впереди март! Они долго созванивались, утрясали свои дела, путали дни, переносили встречу — но встречались! И непременно у памятника Гоголю, у того, «Андреевского». Машка по врожденной забывчивости так и норовила примчаться на Гоголевский бульвар вместо Никитского, до теперь, в эру мобильных телефонов это легко разрешалось. Шли они всегда под ручку — со стороны — профессор, но не с аспиранткой, а так — с зав. кафедрой, скажем. И все учебный план обсуждают. Герка и впрямь вида был профессорского, носил широкие верблюжьи пальто, баскские черные береты и очки в тонкой матовой оправе. Герка был румян, белозуб и от него за версту пахло благополучной жизнью, пестрой и дорогой, как кашемировое кашне. Машка вся состояла из фрагментов. То есть — в целое, в ансамбль собрать она себя не могла. То сапоги не подходили к шляпке, то шляпка не шла к перчаткам, а то и вовсе — палантин не гармонировал с самой Машкой. Но их нежная детская привязанность с лихвой перекрывала все эти недочеты. У Машки всегда было что рассказать о бурно текущей жизни, И Герка, сжимая в руке ее длинные пальцы, снисходительно улыбался, и говорил, что Машке непременно нужно проверить легкие и бросить курить, а еще он хотел порекомендовать ей чудесного мануальщика, который берет всего… он называл сумму, на которую Машка жила месяц вместе с собакой Колином Фертом в однушке в Лихоборах. Герка удивлялся её расточительности, говоря, что и мама её — прости, Маша, не умела разумно планировать бюджет, в отличие от семьи Максимчуков, где с этим легко справлялась бабушка. Замерзнув, Маша и Герка идут в кафешку при Консерватории, и Герка, сдвинув очки, возмущается ценами, а Машка, получив вожделенный чайник с травами, греет об него руки и и трется щекой о Геркин пиджак английского твида. Герка не любит нежностей «на людях», но, не желая обижать подругу детства, рассказывает ей забавные истории, случающиеся с ним в Европе, где он уже двенадцать лет читает лекции по русскому деревянному зодчеству. Машка страшно хочет поехать с ним — но не решается напроситься. После чая они идут гулять по холодеющей от снега Москве, и, когда Машка спотыкается о неровно положенную плитку, Герка думает — а что было бы, если бы я тогда на ней женился? И не находит ответа.

Испытание деревней

Глеб все мял пальцами сигаретную пачку, бездумно отмечая, что пачка — последняя, и сигарет нет, и придется идти пешком по раскисшей дороге в ближайший РАЙПОвский магазин, а магазин будет закрыт, или не будет сигарет, или будут, но те, к которым он привык, и все это добавляло отчаяния, и делало случившееся очевидно непоправимым. За окном сек слежавшееся сено серый октябрьский дождь, и яблоки, упавшие еще в сентябре, морщились, становясь коричневыми и сливались цветом с опавшей листвой. От Глеба ушла жена. Это было против всяких правил, ведь Глеб был убедительно успешен, даже отчаянно удачлив, был хорош собой той мужской красотой, которая, в жестах, в умных, понимающих глазах, в манере сдувать челку со лба, — проявлялась не сразу, но брала в плен надолго. Глеб был художником, начинал работать в плакате, потом перешел, как все, кто хотел выжить, в рекламу, пообвыкся с ней, а для себя рисовал — «в стол». Наташа была старше, тоньше, самозабвенно любила Глебушку и легко, как ему казалось, бросила театр, в котором никогда не получала ничего, кроме ролей второго плана. Решение переехать в деревню исходило от Наташи, и они оба с жаром принялись наполнять купленную за бесценок избу прялками, утюгами и самоварами, Наташа ходила в длинном сарафане, научилась неприятно «окать» и тянуть слова, подражая волжскому говору, гремела ведрами, стучала грязными босыми пятками, и даже зачем-то купила у соседской бабки поросенка. Глебу все эти игры в деревню были неприятны своей показной неестественностью, и Наташа как-то опростилась, потеряла тот городской шик, за который, наверное, Глеб и полюбил ее — ей так шли все «шмотки», все галстучки-пиджачки, сапоги на высоченных каблуках, даже яркая косметика, и Наташа всегда была в центре всего, и вокруг нее все вращалось, шумело и искрилось. А тут она стала блеклой, какой-то «застиранной», и Глеб все чаще старался заснуть пораньше, чтобы не отвечать на Наташино — Глебчик? спишь? Жизнь их продолжалась, а любовь уходила, истончалась, и однажды исчезла совсем. Глеб отводил глаза, звал собаку и уходил в лес, где, лежа на упругой подушке изо мха, рассматривал облака и мечтал свалить куда-нибудь в Испанию, где жара, вино и фламенко. Наташа оставалась дома, с остервенением варила кашу поросенку и плача, пачкая подол длинной юбки, заливала холодной водой ни в чем неповинный огород. Они почти не разговаривали, а если разговаривать приходилось, тут же вспыхивала ссора, и Глеб уходил к соседу, Петьке, и надирался с ним паленой водкой до полного отвращения к себе.

Наташа уехала, не оставив записки, бросив в кострище за сараем длинные юбки и вытянутые на локтях кофты, просто закрыла за собой дверь, и — ушла. Глеб, принявший ее уход с облегчением, тут же собрался следом за ней в город, и уже выворачивал содержимое комода на пол в поисках городской одежды, и никак не мог найти, куда Наташа положила его паспорт и ключи от питерской квартиры. Но вдруг, посмотрев на разрушенный быт, чертыхаясь, пошел искать ведро и тряпку, и вымыл пол, и протер окна газетой, и растопил печь, которая, сочувствуя ему, даже не задымила, сел за стол, и, глядя на упавший забор и жухлое золото кленов, начал что-то чиркать в блокноте, и рука, вспомнив, работала легко, и Глеб оторвался от блокнота только тогда, когда стемнело и страшно захотелось курить. Ну, что, Зверобой? — серая лайка с умной мордой лежала у печки и не мешала Глебу страдать, — гулять? И они пошли вдвоем, мужчина, и его собака — по раскисшей дороге, в магазин, чтобы купить сигарет и хлеба.

Женская дружба

Элла была так некрасива собой, как бывают некрасивы злые девочки, обиженные с детства. С годами эта обида сузила ее глазки, и без того небольшие, свела брови к переносице, проложила горькие складки у губ. Элла, зачеркнув отражение своего лица в зеркале маминой помадой, решила взять иным — и взяла. А именно — характером. Элла говорила всем неприятную правду, сидя в своем кресле, покачивая ногой, и накручивала на указательный палец локон. Волосы были цвета песка — такого, какой бывает в пустынях. Люська, наоборот — была некрасива так, как бывают некрасивы любимые дети. То есть родители чадо обожают, и оно растет, уверенное в себе. Поэтому Люська была хохотушкой, и ее вздернутый носик, постоянно красный на кончике от хронического насморка, делал ее совершенно неотразимой. Люськины глаза не имели цвета — они менялись от темного — к светлому тону, и Люська, раскрашивая веки до бровей и наводя не просто стрелки, а стрелы — к вискам, менялась до обморочной неузнаваемости.

Занятие Эллы было всегда одно — тусовки. В те времена просто неприлично было жить, и не тусоваться. В силу своего характера Длинная Элла — так прозвали Эллу в её, собственной тусовке, свела знакомства со всеми мало-мальски интересными людьми в Москве. Это были художники — Малая Грузинская, плакатисты, модные фотографы, модные актеры, модные гримеры и мальчики с машинами. Тусовки происходили ночью, поэтому на работу в редакцию Элла красиво опаздывала. Люська сводила дружбу с людьми по нраву себе, и любила ходить всей компанией в пивную Сайгон, где было страшно весело и непринужденно. Люська опаздывала тоже, но как-то сумбурно и вечно каясь, поэтому Люську ругали и лишали прогрессивки, а Эллу — нет. Люська всегда была влюблена. В разной стадии — как болезнь. Иногда она только заболевала, иногда выздоравливала, но сама болезнь требовала вовлечения всего редакционного штата в процесс. Бросив верстку, сидели с Люськой редакторши, фотографы, забыв о проявке пленок, курили и сочувствовали, а курьеры бежали за пивом, чтобы отвлечь Люську от грустных мыслей. Как-то Люська, доверчивая, как и все обласканные коллективом девицы, рассказала надменной Элле о своей ОГРОМНОЙ любви к художнику-графику. График Люську сначала полюбил, а потом бросил, и вот Люська металась между тем, чтобы графика забыть и бросить еще дальше, чем он, или добиться его любви. А потом — бросить. Элла, отличавшаяся изрядным вкусом во всем, имевшая свой собственный, отличный от плавного течения вкус (если все любили Бродского, Элла говорила так — нет. Не очень. Не мое. Потом все любили Милорада Павича, а Элла пожимала плечами. Туда же летели и Булгаков, и Маркес, и Тарковский — впрочем, никто так и не узнал, что любила сама Элла), сказала — пойдем, я на него погляжу. Стоит он борьбы, или нет. И они поехали на Нижнюю Масловку. Курили, сидя на лестнице, ведущей на чердак, Люська сжимала в ладони сигаретную пачку, а Элла держала на коленях огромный пук алых тюльпанов, купленных у рынка. График, поднимающийся по лестнице, выхватил глазом закатный свет, падающий из чердачного окна, светлый песочный локон и алые тюльпаны, — и был готов. Люська долго не могла понять, куда делся график и куда исчезает из редакции Элла, пока не спросила ее в лицо — так? Так, — спокойно ответила Элла и накрутила локон на палец, — ему со мной лучше. Люська решила покончить с собой, но не окончательно, и так и сохранила шрамы на своих запястьях на всю жизнь.

Элла вышла за графика, съездила с ним в США, вернулась, родила девочку, а потом график умер. Такое часто случалось в 90-е. Люська, узнав, разыскала Эллу, и они стали гулять вместе по старым московским улицам, курить в кафе и ходить на вернисажи. Собственно, ничего и не случилось, правда?

Шабашник

Сергей Степанович Коченко, дважды осужденный, прошедший воспитательную колонию, колонию для несовершеннолетних, дурку, отказ матери от него, малолетнего Сережки, познавший в полной мере людскую подлость и злобу к своим двадцати шести годам, попал в деревню Шешурино с бригадой шабашников. Серега был рыжим. Нет, не в кавычках, не клоунски — он был рыжий. И конопатый. Вкупе со всей несправедливостью мира это доставляло Сереге страдания почти физические. Привычно огрызаться сил не было, а в драку лез — хотя и всегда бывал бит. Недокормыш, с гнилушками зубов, с той особой походкой, которую не подделать никакому Шарапову, с привычкой сидеть «на кортках», и ватник называть «гнидка», — вряд ли он мог вызвать любовь у человечества. Не вызывал даже сочувствия. А мы, молодые тогда москвичи, приехавшие в 90-е в деревню, приютили его у себя безо всякой задней мысли — помощник по хозяйству он оказался толковый, и — что неожиданно — любил животину всякую — от кур до собак, а уж лошади! Больничный конь Мальчик, тяжелый в крупе, старый работяга — только Сереге давал чистить копыта, разбирать гриву, и вставал под упряжь охотно, зная, что нигде не натрет, и телегу лишним Сережка не нагрузит. Муж мой уехал на съемки в далекий Туркменистан и оставил нас вдвоем с Серегой — без опаски. Сердобольная мужнина родня подобрала Сереге сносный гардероб, я вскипятила воду, и под Серёжкины вопли остригла его рыжие кудри до полубокса. И мы начали «ладить жизнь». Мне — 29 лет. Я — еще в Ленкоме. Все, что связано с ЗОНОЙ, для меня — кино, кино и кино. А тут — живой себе вполне «уголовник». Мое утро начиналось с едкого дыма. Серега, сидя у печки в окружении собак, резал чьи-то сапоги на полосы. Так он разжигал печку. Не иначе. Воду мне носил — чуть что, кричал, кривя рот — тебе ще рОдить, куды тяжелое! Заботился. Мы с ним копали картошку, строили сараи, — все было бы ничего. Но бесконечные рассказы про «пассажира» Алексашкина — фигуру таинственную, хотя и наделенную обаянием, измотали меня в конец. Красили ли мы стенки, белили ли печку, воровали ли кое-что кое-откуда — слушай! кричал Серега, и бычок, зажатый в щербину рта, дымил пароходной трубой, — мы как-то с Алексашкиным…

Пил Сережка, пил. И я наливала. В «емалироватую» кружечку, его, личную — и пил он все, от самогона до лака для волос. Понятно, что мифический Алексашкин тоже употреблял, и немало… Как-то раз втащила я его, Серегу, «ПЯНОГО», как он говорил, в избу. Что взять с городской дуры? Когда Сережка оттаял, а я вернулась в избу, на меня смотрели два ствола. Не убил он меня чисто случайно — я зарядила только один ствол. Но на лося.

Потом Серега долго скрывался, опасаясь мужниного гнева, но был прощен. Поселили его в купленный домик в дальней деревне — и работа была, и все, вроде — было. Но тосковал он. Не поверите — по зоне! Принес мне как-то на 8 марта всю стеклянную посуду, купленную в сельпо, да и растянулся на весеннем ледке… Все пайки свои отдавал — мне, Даша, не надо ничего, волка ноги кормят. Как-то подарили им с мужем за халтуру козленка. Вырастил его Сережка в козлика — тот, как собачонка за ним по деревне ходил. А время пришло — что делать? Резать… Помню, как шмякнул он на стол пакет с мясом — и пропал. Говорили, вернулся в Белую Церковь, где и убили его — в драке. Рыжего Сережку, с татуировками по груди и спине — храм да икона Божией Матери, и не знаю, где похоронили его — одного из многих, гонимых по стране бомжей — без дома, без семьи, без сочувствия даже… А я помню о нем, помню.

От тебя до меня — три двора, да целая жизнь

Егору Гусеву — тридцать четыре года. Разве возраст? А он уже час сидит у печки, не в силах пошевелить рукой-ногой. Тепло спине — и сразу ноет поясница, ноет ушибленное плечо, и нет сил… Егор держится за свою работу зубами, еще бы — последние места в деревне и остались — вот, на пилораме, или на чужого дядю в лесу. Выбирай, что хочешь. И там, и там — труд тяжелый, копеечный. На пилораме стоит страшенный грохот, ходят вниз вверх железные зубья пил — зазеваешься — останешься без руки. Но хоть платят подённо, правда, заказы не всегда есть. Сиди себе, покуривай в холодке, а холодок немалый, минус двадцать. Не нравится — иди в лес, на деляны, вали лес пилой, или на трелёвщик. А сердце изноется всё — кто лес сводит, что ему дело до того, что тут Егорка пацаном еще в грибы ходил, мать через лес коров гоняла на выпас. Нынешним нет дела до его, Егоровой, жизни. Приезжают крутые, в темных джипах, и всегда еще машина — сопровождение, выбирают всё, без разбора, сплевывая, отслюнят денег втрое меньше договора, а что скажешь? И идут лесовозы, груженые против правил, без стяжек, и все схвачено, и все проплачено. Больше нет ничего — умер совхоз в тяжких муках. Батя у Егора трактористом был, попивал, что уж, и мать колотил, а так незлобный был мужик, и руки золотые. А сгорел от рака в один год, что толку — возила его мамка в город, только растрясли душу всю. Как схоронили, и мамка на год пережила, а торкала свеклу на грядки, так и упала лицом в землю. Егор схоронил и мать, из родни тетка осталась в райцентре, вот, ездит когда к ней, выпьют они с тетей Любой, всплакнут. В районе лучше, там и кино есть, и магазинов полно. А жениться не на ком — все дальше ищут, в города крупные, где поесть получше да поспать помягче, опять и работа есть, не как здесь. Жонка Егора, Светка сбежала еще четыре года назад, сына увезла, тут, мол, и школы нету, больницы нету, пропади она пропадом, деревня эта. Сейчас да, Светка устроилась так, мама не жалей. В налоговой сидит. А что? светло, чисто, туалет даже есть. Сын в сад ходит, качели-карусели. Уже, поди, и мужичка под бочок пригрела, как же. Егор вздохнул, глянул на плитку — сварил в выходные суп из концентрата, надо жрать, хоть через силу, а надо. Встал, не снимая теплой куртки, запалил дрова в печке, присел у открытой дверцы, руки подставил — жарко… Эх, жизнь бобылем, не приведи Бог никому, и в избе не метено, да и неохота. Так и сел суп хлебать, в куртке. Ел и думал про Лариску, про чужую жену, живущую через три двора от него, вот бы, думал, мне б такую. И в теле, и ладная такая, и крепкая, и на все ее хватает, и на корову, и на ребятню, и даже с мотоциклом управляется. И красивая, чего уж. Как глаза подведет, да губы, платье наденет и на День села, на танцы. И не подойдешь — мужняя. Жалко Егору себя стало, пошел, прогибая половицы, до буфета, нашарил чекушку, сорвал пробку, да и засадил всю, из горла. И спать пошел.

А Лариса та, за три двора от него, убрав корову, шла через запорошенный снежком двор, и думала — вот бы мне такого, как Егорушка — жалостливый, и малец добрый, всегда поможет. Не то что мой, Сашка, чисто змей, а хуже, что трезвый, что пьяный — только орать способный да рукам волю дать. Разве что денег с Питера везет с достатком, а что в деньгах-то? Да не в них радость-то…

А снег падал, и засыпал следки — легкие, от валеночек, Ларискины, и тяжелые, от сапог с протекторами — Егора. И было между ними — три двора, да целая жизнь.

Он любил только тебя…

— кто звонил? — спросит Игорь, вваливаясь на кухню за пивом, а Маринка ответит, что звонил Филин, а Игорь спросит — а что, нельзя было трубку снять? на что Маринка ответит, что Филин звонит ему, Игорю, а не ей, Марине, и пусть Игорь сам уже, наконец подходит к телефону, а она, Маринка, ему тут не нанималась в секретарши! Игорь начнет орать, что он, Игорь, всегда снимает трубку, когда звонят ее подруги, на что Маринка… и понесется обычная семейная ссора, легкая, как шапка пены на убегающем из турки кофе. За двадцать лет брака они научились ссориться так — легко, но бурно, выплескивая негатив дома, чтобы не тащить все это на работу или не отвлекаться на это в сумасшедшем московском движении на дороге. Игорь, забрав пиво из холодильника, демонстративно саданет дверью, и Маринка будет ему благодарна за то, что она сможет вполне законно прореветь полчаса и покурить на лоджии, и никто не спросит — чего ты ревешь, дура? Потому как ясно же — она ему слово, он — ей. Игорь никогда не узнает о том, что его лучший друг и однокашник Андрюшка Филинов влюблен в Маринку с того самого дня, когда они случайно столкнулись в огромном московском супермаркете, задев друг друга тележками, и уж с тех пор не расставались почти пятнадцать лет. А тогда они стояли около полок с пивом, и Маринка смотрела в глаза Андрею, понимая, что погибла с первого взгляда и погибла сразу, и никогда ничего не будет, потому что в это время Андрей, глядя на Маринку, рассказывал Игорю, что женился два года назад, и вот уже двое пацанов, близнецы, и они только что ездили к тетке в Воронеж, а дальше все шли бесконечные «а помнишь?», а Маринка все смотрела на Андрея, и очнулась только тогда, когда Игорь пощелкал пальцами перед ее лицом — алё, гараж? спишь? А потом Андрей каждое лето приезжал к ним на дачу, потому что в пяти километрах был карьер, и эти два идиота, байкеры в банданах, вечные мальчики, гоняли там, пока не выдыхались совершенно, и потом пили пиво на веранде и травили свои, байкерские байки, а Маринка страшно старалась и пекла немыслимые пироги, а Андрей всегда жарил мясо, потому что Игорь совершенно не умел — жарить мясо. И наставала ночь, и Маринка отпихивала Игоря от себя, потому что за стенкой спал Андрей. И эта пытка длилась и длилась, и Андрей катал ее на своем супер-Судзуки, и кричал «тебе не дует?» и она визжала от счастья, и обхватывала его за талию и утыкалась носом в спину, чтобы дышать его запахом, и они оба знали, что никогда не признаются друг другу. Маринка — из-за двоих пацанов и жены, а Андрей — ровно из-за того же — из-за жены и двоих пацанов. И он будет звонить, спрашивая что-то нестоящее, пустяк, и передавать Маринке сушеную воблу с икрой, а Маринка будет передавать его пацанам коробки с конструкторами, машинки и пирожки, пока те не вырастут и передавать им уже будет ничего не нужно. А Игорь с Андреем так же будут гонять в этом долбаном карьере, и все это будет повторяться и повторяться, пока Андрей не поймает свою фуру на трассе, которая протащит его мотоцикл с километр, и только после похорон, на которые Маринка не пойдет, ей позвонит пьяная вдова Андрея и не скажет — что же ты не пришла, сука, он всю жизнь любил только тебя.

Ноябрь 14 года

Стоял жесточайший ноябрь 1914 года. Снег шел мокрый, залепляя лицо, делая его похожим на безобразную маску. Лошадей взять было неоткуда, и поручик Шеншин брел буквально на ощупь, заставляя себя держаться прямо. Шинель давно сделалась тяжелой, напитавшись влагой, а ветер сорвал башлык за спину, и не было сил, но нужно было идти. Узнав низенький дом в три окна, поручик принялся барабанить сначала в дверь, но, не получив ответа, ударил по ставням. Кто — глухо спросили, перекрывая вой ветра, — кто? Пётр Петрович, молю вас, заклинаю всеми святыми, отворите, это Шеншин, из Воскресенского… Послышалось клацанье засовов, ржавый звук отбрасываемых крючков, и чья-то рука втащила Шеншина в сени, и через них — в комнату. Что с вами, Саша, вы — больны? Нет, пустяки, со мной Mir geht es gut, все в порядке. Пётр Петрович, поедемте… ах, что я говорю! пойдемте со мною! Я на коленях буду молить вас — спасите, спасите! Да кого спасать, милейший Саша? Разве в имении осталась конюшня? У папеньки вашего забрали всех чистокровных жеребцов, да и кобыл жеребых… Какие лошади, что вы, — роды, роды! Она рожает, нет ни бабки повивальной, никого, ни одной бабы не сыскать — все попрятались, боятся. Ей так дурно, она так кричит, Господи! Да я все отдал бы, только бы прекратить ее страдания, я сам бы… Роды? женщина? — Пётр Петрович отложил саквояж, — Саша, мне так жаль, но я ветеринар, вы же знаете? Разве нас в Дерптском институте учили родовспоможению, нет-нет, пойдемте искать эту, из ссыльных, Елену Дербер, у нее хоть курсы какие-то, да она и женщина, как-никак. Что с Вами? — Пётр Петрович обернулся и в тусклом свете керосиновой лампы увидел искаженное отчаянием лицо Шеншина. Я убью вас, если вы не спасете её… Ваша жена? переспросил врач. Больше жены, я люблю её. — Шеншин казался невменяемым, как под действием морфия. Идемте, — Пётр Петрович принялся бросать в раскрытый саквояж все, что как-то могло облегчить страдания роженицы. Когда вышли на улицу, снег стих, появился в четвертушку месяц, достаточный, чтобы видеть дорогу. Бог смилостивился над нами, — прошептал Шеншин, — Машенька, ангельчик мой, терпите, — проговорил он, обращаясь вверх, в небо. От розвальней, шедших мимо, пахнуло прелой соломой. Прыгайте, — скомандовал врач, — sieben probleme — eine antwort, семь бед, как говорится. Пьяненький мужичонка хотел было скинуть их, но увидав лицо поручика, только и спросил — куда прикажете?

В усадьбе было темно, и только во флигеле светилось окошечко. Перешагивая через сугробы, мужчины вошли в теплый коридор. На звук хлопнувшей двери вышла мать Шеншина, зарыдала, бросилась сыну на грудь, — Сашенька. Саша… Господи, она так страдает, Саша… Крики, доносившиеся из-за ширмы, были бы привычны акушерке или кому-то, имевшему в этом малейший опыт. Впрочем, Пётр Петрович Диффель, человек вполне хладнокровный, овладел собою совершенно, мысленно даже перенесся на лекции по анатомии человека, и, подумав в очередной раз, что все мы появляемся на свет в страшных муках, приступил к осмотру. Идите сюда, дайте света больше, — командовал он, и Шеншин подчинялся так, как привык подчиняться в армии, — да не сюда! Что вы, ей-Богу, как красна девица! Ольга Артемьевна, прошу — воды, воды — как можно скорее — воды, непременно теплой. Скажите, а нет ли у вас Шампанского? Как не совестно! — вскричала Шеншина, — Машенька умирает, а вы… Да ей, ей! — досадливо крикнул врач, — и тоже теплого! Нашлось Шампанское, и Шеншин грел его на крошечной спиртовке, и крики вдруг прекратились, и от этого стало еще страшнее, и Машенькино лицо стояло перед глазами Шеншина — как неживая, застывшая маска, и оттого, что Маша искусала губы, кровь текла из угла рта, делая вид страданий её совершенно несносным. Занялся бледный рассвет, и еще ничего не было кончено, но Ольга Артемьевна дремала у стола, а мужчины вышли курить на воздух. Откуда вы сейчас, Саша? — на огонек спички соприкоснулись две папиросы. Галиция, отпуск по ранению. Ранение пустяшное, надолго не задержусь. Я, представьте, и не знал… что так обернется. Простите, что любопытствую, — врач выдохнул табачный дым, — Мария — она, ведь не супруга ваша? Теперь — жена. На все веки, мы обвенчаемся здесь. Маша, да, Маша дочь управляющего нашего, вот, сошлись еще этим годом, я был проездом, гостил на Рождество, задержался — да и кто, увидев бы её, не остался бы тут навечно. ПапА ни в какую, в штыки, маменька была мягче, она и приютила Машу, и приняла в ней такое участие. Да, — Пётр Петрович бросил папиросу, — дела-а-а, а, впрочем, нынче все смешалось. Пойдемте?

К вечеру следующего дня муки Машеньки были закончены с первым криком родившегося младенца. Мальчик вышел вполне крепенький, и тут же был приложен к груди, и нашлась кормилица, и было поменяно белье, и пили Шампанское и кларет, и Пётр Петрович все гнал Сашу прочь из комнаты, крича, что и вошь окопная, и тиф! А тут нет антисептиков, занесешь, черт тебя дери, какую гадость! И все смеялись, и спал крепким сном малыш, тут же получивший имя Николка.

В сентябре 16 года, в 4-ю Галицийскую битву, в Луцком прорыве Шеншин будет тяжко ранен, и скончается по дороге в госпиталь. Мать его, Ольга Артемьевна, умрет от испанки, в 18-м. Машенька и Николка останутся живы, в 20-е годы Маша выйдет за Петра Петровича, и станет главврачом родильного дома во Пскове, и будет преподавать на кафедре акушерства. Николенька, уже Николай Шеншин героически погибнет в Ржевской битве, в феврале 1943 года.

Верушка и Матвейка

Веру Ильиничну Супраслину в деревне никто иначе, как Верушкой, и не зовёт. А и как назвать? Сухонькая, тоненькая, росточку небольшого — бойкая такая старушечка, а прыти какой! Только ее у магазина видели — а вот-те раз, уже на пилораму несется, саночки за ней не поспевают — курочкам своим опилочки возит. Где какая беда — не жди, не зови — сама придёт! С больным посидит, собачонку полечит, дитё малое утешит, на картошке поможет, даже печку замажет, и воды нанесет… ну, чистый ангел, Верушка наша. А тут у дочки сынок малый в городе болеть начал. Все, как нарочно — ну хворает же и хворает. А мальчонка всего — пять годков. Дочка к мамке в ноги, мама, помоги — а ту и просить не надо. Вот, и стали они с Матюшей жить-поживать, да не бедствовать — как никак дочка с зятем как смогут — навестят, подарков привезут! И Верушке не скучно. А чтобы Матюшу подлечить, козу завели. Такая коза, как есть коза-дереза. С норовом, капризная, затеется блеять, не унять. Но молочная, три кило молока давала, и как пошел Матвейка-то поправляться, щеки розовые, нос пипкой, глазки голубехоньки — чудо. И болеть перестал. Им Матвейкин папка телевизор привез. На стенку повесил, во как! Верушка никак не научится пальцами в коробочку тыкать, а Матюшке-то уже шесть! Что ты! Скорее бабки обучился — тык-тык, и смотри тебе, что хочешь, развлечение какое! Как Верушка внучка уложит, глядит про жизнь передачи. А там, ой, горе человеческое! Тут ребятенок приболевши, тому операцию платную надо, деньги собирают, а там собачки в приюте — грозят, всех усыпят. Сядет Верушка, щеку подопрет, горюет. Она по секрету от дочки от пенсии всегда отщипывала. А еще и ягоды продаст, да грибки на рынке, и яичек дачникам, а и овечек держала — нет-нет, в достатке! Кто работать хочет — всегда при копеечке будет. Вот, Верушка-то, вызнала, что есть ну, вроде тюрьмы, где несчастные сидят, и начала им на Пасху да на Рождество — посылочки слать. На Пасху напечет куличиков, конфеток прикупит, а на Рождество — она испоток (варежки, по-нашему), наплетет, и носочков мужских, толстых — навяжет, да и пошлет. Её Маринка с почты укоряет — зачем, баба, деньги в трубу бросать? Небось, по начальству разберут, а сидельцам — шиш! На что Верушка в ответ — они пред Богом ответ держать будут, а я думаю, засовестятся, а? Ну, та махнет рукой — твоя воля. А тут, как прознала Верушка про хворых деток, покой и потеряла. Дай, думаю, копеечку, а отправлю. Все ж Господь увидит, поможет деткам-то? А теперь вишь как, пенсия стала Верушке не с почтальоном ходить, потому как почту прикрыли, а дали ей в городе прямоугольник такой. На нем птичка. И что с этим делать? Научили добрые люди, и вот сидят Верушка с Матвейкой при телевизоре, и цифирьки с экрана в тетрадку заносят. Матвейка хотел тоже помочь, но у него что? Игрушки да молоко козье в банке. Мамочка, в трубку кричит, — я тоже хочу, как бабушка чтобы я был как дед Мороз которые детки больные. Дочка не одобряла, если честно, но… ребеночек-то один, как не потешить, опять — воспитание!

И вот — стоят Верушка и Матюшка у банкомата, и мается ними девчушка в зеленой косыночке, а Верушка знай себе вычеркивает из списка — вот, этому, доча — триста рублей, вот этому сто, давай, помогай…

А потом на автобусе домой приедут, и сядут чай пить. С мармеладами-шоколадами. И про Дерезу не забудут — веничков отнесут, меж рожек почешут — а как же? То же — животное полезное!

Интервью

После летучки главред ткнул пальцем в кофейную чашечку, что означало — а Вас, Штирлиц, я попрошу остаться. Сейчас будет разнос, — я вяло готовилась к худшему, — у меня завал, и прошлые материалы зарезали. Уволят

— так, — главред посмотрел на меня, как бабушка на Серого Волка — с умилением. — Бердичевская. Ты же с Никитским училась в одной матер альма, нет-да?

— ну, да

— в июле у него этот… вот… — главред страдал косноязычием, хотя руководил резво, — а! трагическая гибель там, и все такое. Надо интервьюшку такую… сильно неординарную. Лав форэвер! Чтобы бабы рыдали. Ю андерстэнд?

— оф корз — четко гаркнула я

— ну и баюшки. Короче — найди эту …его …последнюю. У нас даже личика нет. Подгоним потом. Ну не мне — тебе, ага?

И мы разлетелись. Он в Лондон — а я? Куда? У журналистов свои каналы, и через пару суток я добыла номер сотового этой Аллочки. Неожиданно для нас обеих — она согласилась. Так, не на запись — а поболтать. Уже 5 лет, как Роман Никитский погиб, и о ней забыли тоже.

Опаздывала на встречу, дремала в пробке, а тут «Дорожное Радио» поставило песню в Ромкином исполнении — под гитару. Тихая такая песня. Теперь громом в ушах. Слышать не могла больше.

Ромка ее для меня сочинил. Мы учились на актерском в одном училище, он на курс старше. Высоченный, то голубоглазый, то сероглазый, и все время челку отбрасывал со лба — будто кивал кому-то. Всегда с гитарой. Между лекциями сидел на подоконнике, курил — и играл. Мурлыкал… Обаятельный. Да нет, красивый. А ходил смешно — будто на лыжах. Таланта был среднего, в отрывках играл так себе, но на всех капустниках — звезда! Оттуда его в кино и дернули. Хотели в эпизод, а взяли на главную. После фильма началось сумасшествие какое-то. Он и так-то не знал у женщин отказа — он даже не ухаживал. Посмотрит — бровями поиграет — все. Ну, а потом — вызовы к ректору, мама ведет за ручку жертву неумеренного обаяния Никитского, и начинается…

— ну что же, Вы, голуба моя? — спрашивает ректор, глядя на рыдающую девушку, — Вы ведь понимаете, что бывает, когда ммм… мужчина, так сказать, и женщина, так сказать…

— она была девицей! — серьги у мамы рассыпают бриллиантовые искры, — мы ее так строго воспитывали!

— видимо, школа что-то упустила, или комсомол? — ректор сам изумлялся, — и как же мы теперь? Мирком да за свадебку, я думаю, а? Иначе ведь дело-то отчислением… пахнет…

Никитский падал на одно колено, целовал ручку мамаше, клал непокорную голову на колени обесчещенной девице, и все заканчивалось миром.

— Роман! — ректор смотрел на портрет Станиславского и внутренне съеживался, — ты пойми! Это добром не кончится! Неужели ты, взрослый мужик…

Никитский суровел лицом и покаянно выслушивал часовую речь. Каждый семестр. На третьем курсе его все-таки женили, съемочная группа ехала в Венгрию, а анкета должна была быть чистой. Брак был обречен, хотя и родился сын, и жили в шикарной квартире на Алабяна у родителей жены. Никитский вывинчивался оттуда, как мог — и однажды сбежал совсем. Тут я подвернулась — в виде пустой квартиры в центре. Ромка жил у меня, мы мотались по всем его друзьям, он меня никак не представлял — просто говорил — любите. Моя Машка Бердичевская. Любили. Тогда вообще все было просто — пришел с одной, ушел с другой. Но я упала в эту любовь, как в бездну. Мир остался наверху, я — внизу. А Ромка бегал — туда и сюда. Я стирала и гладила ежедневно его единственную рубашку — голубую с серым, как глаза. Я тащила его пьяным домой, доставала деньги, чтобы расплатиться с долгами. Я просто пропала. Осенью у него был четвертый, выпускной курс. И он опять женился. Удивительно — но все его жены были просто неотличимы одна от другой. Светленькие, стрижечка каре, худенькие, с какими-то выцветшими глазками. И — маленького роста. Рядом с ним — просто ветошь какая-то. От второй он тоже ушел. Потом была третья — когда он уже гремел по стране. Заслуженного ему не давали, слишком его было много — он попадал в такие ситуации, был знаком с такими людьми… Он обижался — что без звания. Денег ему хватало — за него платили в кабаках, давали в долг без отдачи, ему дарили тачки, шмотки… А он хотел быть Заслуженным… Часто приходил ко мне, когда я уже жила одна, мы пили с ним водку на ночной кухне, и мне было страшно жалко его — я видела, что он просто проматывает себя, разменивает на дешевку, на рекламу, и все концерты, концерты… В театры его не брали — съемки, под это репертуар не выстроишь. А потом случилась эта авария. Тяжелейшая, он остался инвалидом и о нем стали забывать, забывать, забывать… Друзья сняли хороший и честный фильм — о нем самом, но — кассы это не сделало. Собственно, зачем нашему глянцу писать о Никитском сейчас? Я не знала.

В «Робустьере» у окна меня ждала — Алла. Я её сразу узнала — она мелькала на каких-то тусовках. Яркая настолько, что глаз выхватывал её из толпы. Мы заказали вино, но разговор не шел

— что Вы от меня хотите? — спросила Алла напрямую, — сплетен? Кем я ему была? Женой? Продюсером? Любовницей? Сиделкой? Она заметно злилась. Тут зазвонил ее сотовый и она кивком головы убрала челку со лба. И я всё поняла. Достаточно было мысленно стереть весь макияж, и передо мной сидел… Ромка Никитский.

— дочь… Вы — его дочь???

— не докажете. — Алла встала, но я схватила ее за руку, — интервью не будет. Просто скажите — да, или нет? Ведь Вас саму это мучит…

— ну, мне еще к Малахову не хватало, — Алла посмотрела на меня его глазами, — Вы понимаете же… он сам не знал, сколько нас у него… не считал. И не считал нужным знать. Когда все это с аварией случилось, все родственники исчезли, все жены, все любовницы, дети законные… а выносить за ним судно, а кормить, а верить в то, что он — выживет и встанет? Вот я и пригодилась. Мы с ним так до последней его минуты и были рядом. А уж на похороны все явились — как же… имеют право, а я? Самое смешное — завещания ждали. А ему и завещать было нечего. Кроме звания, которое ему перед смертью присвоили.

Главред, вернувшийся из Лондона, пах туманами и пабами.

— НУИ? — сказал он в одно слово, — давай, не томи!

— вот, — я пульнула листок бумаги по гладкой столешнице, — увольняйте…

Конец Вселенной

Гена Булыгин успешно перенес первый брак в восемнадцать лет, когда, увлекшись барышней, стучавшей на дому по клавишам пишущей машинки, не в силах превозмочь юношеское желание здоровой любви, был вынужден сделать ей предложение. Барышня, ушедшая к этому времени за рубеж двадцатипятилетия, изумилась и согласилась. Генка слегка отмотал от армии, но сам сбежал туда через три месяца, осознав, что не в силах выдержать напор страсти юной супруги. За полтора года грубых казарменных шуток, котлов чищенной картошки и дикого крика «рота, п-а-а-д-ъ-е-м», Генка возмужал, потерял подростковые прыщи и порос мелкой рыжей щетинкой. Покончив с армией, он гордо вернулся на «гражданку», выслушал рассказы друзей по двору о том, как горевала о нем машинистка-надомница, и, собрав вещи, занес было кулак над самой пишущей машинкой, углядев именно в ней корень зла, но, по привычке жалеть технику, дал в ухо бывшей и немедля поступил в Литературный институт, так имел склонность к словообразованию и писал в Боевой листок скрытой под четырехзначным номером N-ской воинской части заметки о неполадках по интендантской службе и здравицы отцам-командирам. Литературный институт встретил Булыгина неласково. Манерные юноши, мужеподобные девицы из журналистики и томные феи с факультета поэзии презирали Генку, продолжавшего упорно писать о военных буднях. Секреты в армии были сняты абсолютно со всего, поэтому и раскрывать было нечего. Тогда Генка, пересилив свою нелюбовь к современным формам литературы, в три месяца и под два ящика водки сочинил чудовищную, мало научную «фэнтези», снабдив ее уместным матом и англоязычными терминами, означающими обустройство космических кораблей, избороздивших Вселенную и тайные супер-сверх-современные формы оружия пришельцев, поражающего не банальными лазерными лучами, а просто мыслью. Мысли у пришельцев были спутанные, потому земляне уворачиваясь, еще ухитрялись выживать. Дав героям имена, которые и в кошмарном сне не смог бы выдумать мозг, лишенный кислорода, Генка обозначил сие творение «ПипецПланетеЛюдей» и скинул по электронке режиссеру, который уже снял блок-бастер «ЧТО», получивший чумовое количество просмотров на you. tube. Режиссер, оторвавшись от внеочередной блондинки, воспрял духом, собрал денег и через полгода «Конец Планете» собирал залы, а зрители, цепенея от ужаса, роняли на серый палас пронесенный мимо рта попкорн. Генка обогатился, купил студию в новостройке в районе, более близком к Калуге, чем к Москве, обзавелся джипом, перегораживающим въезд во двор соседям и принялся стучать по клавиатуре, создавая монстров, уродов, и прочую нечисть. Продукт расходился быстро, тиражировался мгновенно, генкины уродцы поселялись в компьютерных играх, в анимациях и даже веселили снобов на выставках современного искусства. Бывшая жена, прознав о такой фортуне, пыталась было вернуться к Генке, но тот, познав радость свободной любви, завел себе четверых котов и мелкую собачку с наманикюренными коготками, раздобрел, ожесточился сердцем и стал писать роман о нежной любви подростка к замужней женщине. Роман провалился, Генка попил два месяца и вернулся к Вселенной, которой и правда — грозил полный конец.

Эклеры

На казенной учительской квартире в Бобруйске деликатно тикали ходики, даже капли из самоварного носика падали в хрустальную розетку музыкально, соблюдая тональность, утром — мажор, вечером — минор. Кошка ходила на цыпочках, а щегол, живущий в плетеной клетке, так и промолчал — всю свою птичью жизнь. Сонечка и Анечка, дочери-погодки, музицировали. Папенька их, Абрам Моисеевич Штейнберг, мечтая выучить девочек на консерваторию, не жалел средств. Маменька, из простых, но плотно стоящих на ногах, поглаживая широкую, до подмышек, талию, жаловалась прислуге — он хочет извести всех, он просто выжил из ума, как мальчишка! Они барабанят мне в уши, вместо того, чтобы учиться, как правильно готовить хорошую еду! Скажи мне? И она садилась резать лук мелкими колечками, — зачем мужчина будет этим счастлив? Ай, Абрам просто хочет моей смерти! Но все оставались живы — ровно до революции, пока старшая на год, Сонечка, не встретила революционера и не разделила с ним все последующие, оказавшиеся такими недолгими, годы. Сладкий холод, проникающий под ее пальтецо в те минуты, когда она везла на себе прокламации, умело замаскированные под кулек с младенцем, разгорался жарким пламенем на стачках, горел ровным огнем революционной агитации вплоть до того самого дня, когда ее, босую, вывели на снег, на расстрел по обвинению в троцкизме. Впрочем, даже в ту, последнюю минуту, она не вспомнила ни о папе, ни о маме Эсфири Яковлевне, ни о муже. Ей вспомнились чудесные пирожные из кондитерской Зеельмана. Впрочем, революция давно отменила эклеры. Папу, Абрама Штейнберга, арестовали еще раньше, по делу столь пустяшному, что и протокол не удосужились составить. Обыскав первый этаж казенной квартиры, разбили прикладами старенькое фортепиано, хохотали над нижними юбками и корсетами, да свернули голову щеглу. Анечка, забившись в чулан под лестницей, осталась жива, хотя и страдала нервным тиком вплоть до самых преклонных лет. Мама, потеряв рассудок, пережила мужа ровно на год.

Переехав в Москву, Анечка поступила в Консерваторию, на факультет музыковедения, и так и прожила в тесной комнатенке в доме в Большом Спасоглинищевском переулке, подъезд которого располагался ровно напротив дверей Хоральной синагоги. Грея руки об эмалированный чайник, принесенный с коммунальной кухни, она переводила письма Шумана. С немецкого — на русский. Проживая чужую любовь и муку, к восьмидесяти годам она превратилась в грузную, неряшливую старуху, величественную и глупую. Всю крошечную пенсию Анна Абрамовна тратила на пирожные эклеры, которые так удавались когда-то бобруйскому кондитеру.

Лилечка Фрикс

Генка Трошкин, неудачливый ветеринар и неярко выраженный молодой человек, матеря навигатор, втиснулся на платную стоянку 1-го Хвостова переулка. Девичий голос, вызывавший Генку на «роды» по мобильному, принадлежал, судя по всему, сухой, как вобла, старухе. Она решительно подошла, сложила молитвенно руки на груди, причем Генка быстро оценил стоимость колец, пускавших по переулку дрожащее сияние. Скорее, скорее, молю вас, — старуха хватала Генку за толстовку. Халат дайте надеть! — и Генка открыл багажник. Там, слегка придавленный огнетушителем, спал букет из шикарных роз, предназначенный жене Ирке на вчерашний день рождения. Блин! Генка уставился на розы. Старушка, чему-то обрадовавшись, оттолкнула огнетушитель и вытащила розы. БОЖЕ! Какая прелесть! и тут же втянулась лицом в прозрачный целлофановый раструб. Как вы догадались? Эти палевые, с огненной кромкой — мои любимые! Помню, как в 1938 году… Мадам, у вас там собачка или у меня? Генка потянул к себе розы. Не волнуйтесь! — игриво сказала старушка, — я в состоянии донести сама! — цапнула букет и засеменила впереди. Ругая себя на чем свет стоит, Генка протиснулся в железные двери, вознесся на третий этаж в зеркальном лифте под тихую музыку и очутился в крошечной квартирке, в такой, какую часто показывают в кино про революцию или про недобитых буржуев. Обувь не снимайте, — старушка шелестела по коридорам. Коридоры ползли и извивались. В коридоры выходили двери, но все они были закрыты. Коммуналка, смекнул Генка. В огромной комнате, где потолки едва читались и терялись в полумраке, на широченной кровати, укрытой стеганым атласным покрывалом, мучилась родами небольшая собачонка. Видно было, что дело неважно, она часто дышала, смаргивала, шерстка ее свалялась, и вид был самый жалкий. Генка приказал дать «локальное» освещение, принести кипяченую воду, разложил на полированном инкрустированном столике все необходимое, спросил — где вымыть руки, и, переодевшись, приступил. Сделав малютке укол, который она приняла с благодарным облегчением, Генка уселся за столик писать историю болезни. Позвольте чаю? — спросила старушка. Она переоделась в сумрачно-лиловый казакин до пят и мягкие вяленые сапожки. В седые, густые еще волосы, были в беспорядке натыканы какие-то булавки с круглыми шарами, костяные гребни и искусственные цветы. Позволяю, позволяю, — Генка отмахнулся, — суке вашей сколько? СУКЕ? — взвилась старушенция, — это благородная дама! Девица! Её зовут Анна-Элеонора-Августина! Хрена себе девица? — был второй час ночи и Генка был зол, — она щенится, если вы успели заметить! Н-н-у, — замялась старушка, — она жертва насилия. Положим, — Генка писал крупно и косо, — порода? Тибетский непал-терьер, — не моргнув глазом, пискнула старушка. Положим и это, — Генка на глаз определил помесь йоркширского терьера с чи-хуа-хуа и кем-то, пожелавшим остаться неизвестным. Лет? — Это бестактно! Мне еще Генрих Иосифович говорил — Лилька! Тебе вечно 18, ровно столько же — сколько пальцев на моих руках и ногах! То есть — 20? Генка придвинул к себе неизвестно кому принесенный чай. У Генриха не хватало двух пальцев! — гордо сказала «Лилька», — он защитил меня от мерзавца! На дуэли! А знаете, с кем он дрался? С самим Борисом Вячеславовичем! А секундантом был… Александр Сергеевич, — Генка перевернул страницу. Сколько лет вашей суке-то? Старушка отчего-то опечалилась. Думаю… ну, … она? не больше двух зим? Так, четыре года, — записал Генка, слегка раздвинув собачке губы, — заболевания? Только не ваши! А то мы до утра не кончим! Наркоз начал действовать, и Генка, вздохнув, и натянув перчатки, попросил хозяйку удалиться. Та спряталась за блеклые ширмы и выглядывала в щелку. С кем согрешила-то? — крикнул Генка. О! — старушка приложила ладошки к напудренным щечкам, — Он был наследный принц! Я не могу разгласить… Да не Вы! — взвыл Генка, — собака ваша! Ах, это… он был огромный! Так… думаю, что французский бульдог … — написал Генка в графе «отец». А я люблю английских — отозвалась «Лилечка». Когда мы с Володей были в Париже, он написал мне стихи про собаку… так и назвал «Лилькиной бульдожке» … а потом Филюрин и Мызницкий сделали такую картину! Это был гром! А Фестаков написал романище! Я, когда вернулась в Россию, порвала с ними, со всеми! Мне предлагали уехать в Америку! … И че не поехали то? — Генка уже помог первому, слепому, в полосатом трико — точно, бульдожкин сын! Как? — старушка качнулась за ширмой, и что-то забулькало, — я же была музой Куненхольда! Обо мне писал Весенин! Да я… я … да без меня не было бы целого периода русской поэзии! прозы! живописи! театра! И ракетостроения, — Генка чесал довольную мать, — сейчас еще двоих, и под расчет! Кстати, и ракеты! Вы знаете? Мымарин, перед полетом в космос… Генка подозвал хозяйку — вот, ваше трио! Не щенки, ломти какие-то! Не видел давно таких крупных! — и, продолжая писать рецепт и указания на бумажке, медленно отступал по коридору.

Придя домой под утро, скинул в ванной халат, боднул лбом спящую Ирку, поцеловал в ухо, — Ир, не поверишь! Цветы вез, а какая-то бабушенция с Хвостова, звать Лилечкой, на «фе» фамилия чудная… она психическая какая-то, отобрала букет! Ну, не сука, а? Ирка села в кровати и уставилась на Генку. Трошкин! У тебя в школе че по литературе было? Ну, трояк, а че? ты знаешь, у кого был? У Арины Родионовны? сострил Генка. Темнота! Это же была — Лилечка Фрик!!! Ну, — смутился Генка, — я ж не у нее роды-то принимал…

Ангелы Таи

Ян Францевич Удрис, немолодой мужчина пятидесяти двух лет, член Союза художников, удачливый иллюстратор и плакатист, неприятный, сухой, желчный тип, недавно овдовевший во второй раз, ехал к своему другу Косте Филиппову на этюды, под Евпаторию. Ян Францевич любил Крым, особенно его гористую часть, плато над Бахчисараем, Коктебельские горы и острый зуб скалы под Судаком. Буйство Южного берега оставляло его равнодушным — он любил полынь с ее серебристой изнанкой, стелющийся ковыль, подушки типчака и выцветшую фиалковую лаванду.

Филиппов жил в Старом городе, Евпаторию звал на караимский манер — Козливом, в город выходил редко, жил отшельником. Ян Францевич надеялся на уединение, тишину и деликатное молчание друга. Старый дом, сложенный из пористого песчаника, дышал морем, был продуваем насквозь, и на подоконниках всегда жил тонкий слой песка, смешанного с солью. Филиппов не выставлялся, жил на крохи от преподавания уроков да брался за портреты отдыхающих, тайно страдая от этого. Дочь его, Тая, по странной причине оставшаяся без матери, росла дичком, мало занимая отца. Это она вышла встречать страдающего после качки на море Яна Францевича, и он поразился перемене, происшедшей с ней — Тая выросла в девушку, не похорошев, как это случается с гадкими утятами, а так и осталась, как не исполненный до конца замысел Природы — легкая косинка глаз, неправильной формы нос, и вообще — как будто лицо неточно соединили из двух половинок, нарушив симметрию. Таю считали странной, но ее мало это заботило. Как и отец, она не мыслила себя без живописи, и, уходя подальше, за Каламитский залив, писала свои, такие же странные работы — что-то, смутно напоминающее Волошина, но с непременными ангелами. Ангелы были замаскированы под пейзажные цвета и скорее угадывались, чем были заметны. Не случится роману было невозможно, и вот уже Ян Францевич, сожженный августовским солнцем, шел кромкой моря, и сухие водоросли противно скрипели под его ногами. Тая приняла любовь, как должное, немало не перестав любить себя и писать и писать — свои пейзажи, невесомые, как акварель. Иногда казалось, что это просто влажный картон, тронутый белилами там, где море обнимает камни. Сойдясь ближе, они часто спорили о живописи, и тут доходили не просто до ссоры, но буквально до неприязни и ненависти. Ян Францевич был убежденным реалистом, считая, что мир должен быть отображен предельно, фотографически точно. Тая же видела во всем «дуновение ветра», «прикосновение луча», «звездный холод» и тому подобные романтические, с точки зрения Удриса, бредни. Иногда он брался править ее работу, и тогда она кричала так, что спускался с мансарды Костя, поднимал руки к небу и умолял о тишине. Когда Тая забеременела, Ян Францевич принял это спокойно, без радости, как необходимую плату за удовольствие летнего отпуска. Тая, казалось, и вовсе не обратила на это внимания, но, выслушав отца и Яна, легко согласилась зарегистрировать брак, после чего опять стала уходить с этюдником, и только ангелы стали больше походить на младенцев с надутыми щеками. Тая обрилась наголо, и вдруг стала потрясающе красива — как будто именно волосы мешали увидеть её, подлинную. Удрис звал её в Москву, но Тая, чей профиль был безупречен, как творение Фидия, качала головкой и гладила руками округлый живот.

Она родила мальчика в конце мая, когда Евпатория изнывала от ранней жары, а персиковые и абрикосовые сады уже отцвели, и ветер гнал со степей тревожный запах полыни и горящей травы. Мальчику никак не могли дать имя, ждали девочку, которую Тая хотела назвать Ариадной. Ян Францевич должен был прилететь из Москвы самолетом, но все задерживался, и Тая поехала его встречать, но соседская легковушка, соскользнув на серпантине дороги, весело бряцая старым железом, свалилась в пропасть. Сосед погиб, а Тая еще несколько дней пролежала в коме в городской больнице, и Ян Францевич, держа на руках кричащий кулек с младенцем, все надеялся на чудо. Когда Тая умирала, Ян Францевич увидел ангелов — синих, красных, как у Жана Фуке, стоящих у изголовья, скорбно опустивших головки.

Удрис остался жить в Евпатории и, выходя к морю, все писал странные пейзажи, теплые, как пятна спитого чая на льняной скатерти, и непременно — ангелов, с надутыми щеками и легким ореолом волос. Мальчика назвали Иоанн, впрочем, оба деда его звали — Яном.

Женечка Тузова

Женечке Тузовой сорок два. Миловидная хрупкая блондинка, с девичьей фигуркой и вечно заплаканными блекло-голубыми глазками. Она — травести, и все еще играет роли мальчиков в утренниках, а мечтает о славе Джульетты Мазины, понимая, что Феллини она не встретит. В последний год ей удалось прибиться к долгому сериалу, где она, играя слегка выжившую из ума соседку, получает вдвое больше своей ставки в театре. Женечка замужем за Анатолием Тузовым, получившим к пятидесятилетию звание заслуженного артиста, и страшно гордится мужем. Анатолий грузный, на крепких ногах, громкий, заметный — его амплуа — полицейские начальники. В этой роли он убедительно стучит кулаком по столу, распекает «ментов», а дома умильно повязывает бантик киношной внучке. На самом деле он домашний тиран, тихий пьяница и бабник. Женечка держится за него, потому что их сын Виталик болен с рождения, а уход за ним стоит средств и времени. Младшая дочь, Вита, напротив, успешна, имеет прекрасный хватательный рефлекс и учится в театральной академии. Женечка любит Лёшу Чубарова, который молод, самоуверен, сероглаз и румян, как Лель. Лёша играет студентов в Чеховских пьесах и обаятельных преступников — в современных. Он женат на гримёрше того же театра, Нателле, темноволосой флегме, переспавшей со всем мужским составов труппы. Папа Нателлы в Моссовете, поэтому Лёша, получивший квартиру от театра, закрывает на это свои серые глаза. Он игрок, преферансист, пропадает ночами, чем пользуется Нателла. Лёша знает, что Женечка Тузова влюблена в него, и поддерживает эту запоздалую, по его словам, любовь. Он даже обещает, что женится на Женечке, но время идёт, а всё остается на своем месте. Режиссер театра, зная расклад сил в этом любовном многоугольнике, всегда ставит их троих — Женечку, Анатолия и Лёшу — в треугольник пьесы, с тем, чтобы они играли самих себя — убедительно для зрителя. То Женечка влюблена в Анатолия, а Лёша ревнует, то наоборот. Женечка счастлива быть на сцене рядом с Чубаровым, и, после удачной премьеры, охотнее одалживает ему денег, зная, что он никогда их не отдаст.

Когда Чубаров, бросив театр и Нателлу, женится и уедет в Черногорию, Женечка, выплакав свою любовь, заведет ризеншнауцера, окраски соль с перцем — как Лёшины глаза.

Лидочкины именины

Сколько Лидочка помнила себя, к 23 марта вытаивал снег вдоль мостовых, и только лежал еще серыми, грустными сугробами в садовой глубине и кое-где задворками, по городу. Ручьи, прозрачные поверху, несли всякую легкую муть, щепу от колотых зимой дров да набрякшую водой темную ягоду с рябины. В марте еще топили, но только к ночи, а уже с утра грело так, что Лидочка просыпалась оттого, что щеки пылали. Входила, переваливаясь, нянька её, Пелагеюшка, крестилась на образа, раздергивала еще не снятые зимние гардины и всегда говорила одно и тоже, «вставай, Лидушка, вставай, ангельчик мой!» Сегодня, ко святым именинам, готовилось угощение, ждали в гости родню, а еще затемно маменька с папенькой и с сестрами ушли к ранней обедне. Именины почти всегда приходились на Великий пост, оттого не было веселой беготни и игр, как у старших — тем, по мнению Лидочки, повезло несказанно — Анисья выпадала на 30 декабря, а Мария и вовсе, на Казанскую, летнюю. Лидочка потянулась к нянюшке, обняла ее за шею, потерлась о её щеку, погладила по чепцу — нянюшка, как я люблю тебя, голубушка! А уж как я тебя, любимочка моя, баловница моя, пряничек мой, цветик лазоревый! Так они могли весь день обниматься-целоваться, но уже бежала горничная Стеша, крича, — родители с церкви приехали, пожалуйте к завтраку! Наспех умывшись, Лидочка ждала, что подадут новенькое платьице, нежно-кремовое, шитое у настоящей портнихи в Семеновских торговых рядах, но подали буднишное, короткое, да еще и в латках, со штанишками — как маленькой. Слезку, закипевшую в уголке глаза, нянюшка сняла пальцем — к вечеру, к вечеру, как маменька приказали, еще накрасуешься, стрекоза!

Завтрак был накрыт в парадной столовой, шторы были раздернуты, комната просто купалась в солнечном свете, и прыгали солнечные зайчики — отражаясь в зеркалах, и в тяжелом хрустале рюмок, выставленных в огромном буфете. Сервировали стол хоть и не парадным, в золотых ободьях с палевыми розами, сервизом, а тяжелым, с щербинами, «постным», но были выставлены даже горшки с расцветшими ко времени цикламенами и крокусами, оттого и воздух был наряден и свеж. Подали постных оладушек с ореховым маслицем, взрослые пили цикориевый кофе, а ей, Лидушке, подали чаю, забеленного миндальным молочком, да с кренделем, облитым глазурью. Дружно пропели ей «Многая лета», да и расцеловали любимицу, младшенькую, от души желая расти большой, умненькой и здоровенькой. Лидочка, желая быть паинькой, решила в этот день быть совсем хорошей и, дав себя одеть в теплую шубейку, покорно пошла на бульвары со старшей, Марией — гулять и растворять ручейки лопаточкой — Весну-красну торопить.

Встреча

В дешевой пиццерии крупного торгового центра сидят за столиком двое. Он — породистый, крупный, ухоженный, коротко стрижен, одет с той вызывающей скромностью, которая заставляет швейцаров в ресторанах вытягиваться в струнку. Носит очки, но заметно, что больше для солидности. Когда снимает их, видно, что глаза холодные, а нездоровые полукружья выдают проблемы с печенью. Она суетлива, испугана, причесана наспех, и темные от пробора пряди говорят о том, что в салоне бывает редко. Видит плохо, щурится даже в очках. Одета с той тщательностью, которая выдает бедность. Все время прячет руки, чтобы не было заметно отсутствие маникюра. На столе обычный набор — пицца, салаты, минеральная вода без газа.

— не смотри на меня так, Дима, — она вертит в пальцах зажигалку, борясь с желанием закурить, — не смотри. Я представляю, какой ты меня видишь.

— Наташенька, — его подчеркнуто нежный тон едва не вызывает в ней слёзы, — милая, о чем ты? Ты прежняя для меня, та же девочка, чудная, прекрасная девочка!

— правда? — она все время перебирает предметы, лежащие на столе, и видно, что ее собеседника это страшно раздражает, — Дим, я так боялась идти, ты знаешь, ты позвонил, а я все хотела что-то соврать, что-то убедительное, но я так хотела увидеть, какой ты стал, знаешь, там вот фото твои выложены, в Instagram, но я хотела просто вот — ну, дотронуться до тебя, что ли?

— Наташенька, — тот, кого она называла Димой, надел одну из самых обаятельных своих улыбок, — я живу очень скромно, и это не центральный даже округ, у нас небольшой дом, всего 4 спальни, и бассейн маленький, знаешь — все очень скромно. Мы ведь живем все в кредит, и проценты… мы даже стали реже летать в Европу, и этот кризис… нет-нет, хвастаться нечем.

— а ты встречаешься с нашими?

— да! мы даже, знаешь, что-то вроде клуба организовали, да-да, нас около двадцати человек! И вспоминаем, и даже любительская съемка есть, помнишь, защиту диплома?

— еще бы, — она улыбнулась, — мы танцевали, и целовались, как сумасшедшие! А потом поехали в ЦПКО. И качались на каких-то ужасных качелях, и мне было так страшно, а потом мы с тобой поехали к тебе, в общежитие. Ты помнишь? Там же… у нас с тобой…

— ну-ну, это было давно, что вспоминать такие глупости? сколько лет прошло! — он смотрит на часы, — славно, что повидались, славно! Я рад, что ты такая же, и молодцом, замужем, наверное?

— да нет, не сложилось, — она пытается что-то найти в телефоне, — вот, я тебе все показать хотела, подожди…

— покажешь, покажешь, я еще долго буду в Москве, — он встает, — прости, дела, я хочу еще к Пашке Антипенко заехать, он у вас сейчас хорошо поднялся, кое-что порешаем. Я позвоню тебе непременно, буквально на-днях, — касается её щеки и уходит спешно, так, что она не слышит фразы, сказанной им в телефон — ужасно, просто ужасно! Паш, ты ее давно видел? То-то. И не делай этого. Не узнать просто…

Наташа не смотрит ему вслед, она плачет и говорит с кем-то по своему старенькому телефону — нет, Насть. Не сказала. Ну, не сказала! Я хотела твое фото показать — какая ты красавица выросла, а он заспешил. Ну, прости. Я не плачу. Проживем, конечно. Ты знаешь, хорошо, что я за него замуж не вышла. Да нет, он не предлагал, если честно…

Она встает, и звук отодвигаемого стула кажется ей самой слишком громким, и она идет, мимо витрин, где живут чужой жизнью манекены, одетые с вызывающей простотой, и с бирками, на которых написана цена их счастья.

Следы на снегу

Зоя сидела в номере гостиницы, не включая света, и смотрела на противоположную стену, по которой прыгали, мигая, цветные огоньки от уличных гирлянд. Зима была теплой, бесснежной, скучной. Как назло, не ладилось на работе, не ладилось дома, вообще все было плохо. Подруги советовали витамины, SPA, шопинг, секс, Бали, водку — а Зое хотелось снега. Тихого, мягкого снега — как в детстве. И чтобы непременно были вязаные варежки, а снежинки падали и задерживались, не тая. И сразу все становилось сказкой, потому что в хороших сказках — всегда новый год. В командировку Зоя поехала просто так — чтобы куда-то поехать. Да кто еще захотел бы под новый год ехать в уездный город Н. писать хвалебную статью о губернаторе? Скачали бы, смонтировали бы, отфотошопили, текст стандартный, деньги хорошие. А Зоя — поехала. На поезде. Удивляясь, что еще ездят поезда и в них стало вполне прилично. И гостиница была — нормальная. И тетка на ресепшен вполне вежливая, и вообще все было уютно, а в холле не было фикусов, а на стенах были картины — маслом. Не хотелось читать, не хотелось звонить в Москву и выслушивать маму. Ничего не хотелось. Почему, думала Зоя, почему так все глупо сложилось? И Вадим меня бросил — почему? Разве я какая-то не такая? Я вполне симпатичная, и я сама себя обеспечиваю, и квартира у меня есть, и машина есть, и я не капризная, я не пью и не курю, я не сижу с утра до ночи в интернете, я хорошая! А он ушел. И шесть лет мы жили вместе, а он — ушел. Как ничего не было. А я хотела ему… тут накатило, и слезы полились сами по себе, и Зоя плакала честно и громко, потому, что она никому не нужна и она совершила такую ужасную ошибку и теперь ничего никогда ах, совсем никогда не поправить, и жизнь ее кончена и будет она мотаться по Урюпинскам до самой пенсии, которая никогда не наступит… Зоя проснулась от голода — огоньки еще дрожали на стене, но на часах время шло к полуночи. Вот тебе, Зойка, и новый год. Даже елки нет. Оставаться в номере было глупо, шляться по городу — вполне даже экстремально, поэтому она наспех оделась, и, перепрыгивая через ступеньку, разбудив спящую дежурную, толкнула тяжелую дверь гостиницы и ахнула в изумлении — первые снежинки, подсвеченные красными-зелеными-синими-желтыми фонариками, падали, тихие, на тротуар, становясь белыми. А снег все шел и шел, и скоро его стало так много, что уже можно было протянуть ладонь, и Зоя, стояла и смотрела, как снежинки замирают на ее варежке. Снег любите? спросил ее кто-то, и она обернулась, увидела самого обычного молодого мужчину, в такой яркой куртке, что ей стало весело. Ужасно люблю, — созналась она, — а вы? «кушать да, а так нэт» — ответил он, протянул Зое руку и сказал — если не боитесь незнакомцев, пойдемте со мной? У меня тут друзья празднуют в ресторане? Нет, — Зоя покачала головой, — не хочу. И пошла по пустой проезжей части, с удовольствием оставляя следы на снегу и не удивилась, увидев, что незнакомец идет рядом. А снег падал, и постепенно исчезали цепочки следов — маленьких Зоиных, и больших — неизвестно пока еще — чьих.

Дом Ершовых

Семья собиралась за одним столом раз в год, 3 апреля — на день рождения бабушки. Когда бабушки не стало, продолжали собираться, в память о ней, удержавшей семью от распада — вечно кто-то собирался разводиться, кто-то приводил в Дом чужую, и бабушка всегда вставала на защиту Дома. Так и образовался костяк, который с годами только укреплялся и, если прирастал, то новыми клеточками — рождались дети, у детей появлялись дети, выходили замуж сестры, женились братья, и вот уж сами, собираясь, начинали застолье с того, что выясняли, кем кому кто приходится. Марусю привел кто-то из племянников, привел просто так, похвастаться семейным монолитом в ту пору, когда везде царил распад. Все разводятся, — сказал Сережка, — а у нас, наоборот. Все крепче и крепче. Ну да, — Маруся была умной девочкой — скрепы же. Горизонтальные, вертикальные. Семья, расширяясь, сохраняла как бы одно лицо — все, так или иначе, будто получали прививку от мощного корня семьи Ершовых, и становились такими же коренастыми, кареглазыми, с острыми локтями и крепкой шеей, — мужчины, и кареглазыми, коренастыми, с ярким румянцем на щеках и высоким визгливым голосом — женщины. Дети росли щекастыми, как суслики, крепенькими и умели за себя постоять еще до того, как их обидели. Когда собирались, ели много. Готовили загодя, презирая готовую еду из супермаркетов. Все, что было постановлено к еде бабушкой — соблюдалось. Варили жирные мутные холодцы, строгали горы винегретов, обволакивали свеклой слабосоленую сельдь и нарезали кружком сырокопченую колбасу. Все женщины Ершовых консервировали домашнее — все по одним и тем же рецептам, и выставляли на стол приевшиеся соленые огурцы, маринованные грузди да закатанные под машинку трехлитровые баллоны с яблочным компотом. И тут — Маруся. Вилочкой поковыряла, — нет, это она не ест, и это она тоже не ест, а вот водочки выпьет. Самогонку пить не стала, послали за торговой. И купите мне корейских салатиков, будьте любезны. И воды без газа. И хлеба без глютена. Короче, взбаламутила за один вечер Ершовскую семью. И не в породу была — тут бы сразу старшим обеспокоится, нет — расслабились, без бабушки-то. Маруся такая была — стебелечек. Роста высокого, стройненькая. Плечики, локоточки округлые, пальчики длинные. Грудь, правда для пристального внимания. Глазки из серого в зеленый — переливом. Реснички, бровки. Румянец нежный, сама как загоревший персик. И все — подайте пожалуйста, вас не затруднит? Зачем-то танцы устроили, хотя пели про Хазбулата на радость соседям. А тут танцы — то медленно, то быстро. И уж племянник стенку подпирает, потому, как дядья вперед вышли, пиджаки скинули. А Маруся — то лебедем белым, то лебедем черным. И только утомилась — ей стульчик. А у Ершовых такого в заводе не было! Стульчики там, пальто подавать — не баре. А с того вечера и раскололась семья. Сначала старший брат до того на Марусю загляделся, что из семьи немного выпал. Не заметили. А Маруся уж и ходит — как своя, на 3 апреля. Вот, заметить бы — посуду грязную на кухню не носила, полотенцем чистую не протирала — уже ясно — чужая! Нет. Старший ей поднадоел, она с младшим — и все на глазах у того, у старшего. Тому не пикнуть — жена. И у младшего — жена. Так Маруся и перетанцевала со всеми. А потом пропала — как не было. А кто-то возьми, да и ляпни. Видал, мол, Марусю. У мужиков нервы на пределе, а у жен давно уж. И пошли разборки, драка, посуды побили, бабкиной даже — не счесть. И холодец выкладывать не на что. Потом уж припомнили, кто у кого сколько оттягал, когда дачу бабкину продавали, а уж как до квартиры дошло — где собирались на 3 апреля, все. Дальше суды потянулись. Больше никто ни с кем не дружит, не разговаривает, с Новым годом не поздравляет. Квартиру бабкину разменяли, а на 3 апреля сидят по домам, да телевизор смотрят. Вот, как бывает-то. Права была бабушка. Насчет чужих-то.

Жизнь в розовом цвете

Ирина Георгиевна смотрела в окно. С последнего этажа пятиэтажки раньше было видно небо. В небе ночью жили звезды и луна, вечерами солнце садилось за старый парк, просвечивало трамваи, и было все так, как у Пиаф — жизнь в розовом свете. Пластинка с её голосом, заключенным в виниловый диск, крутилась внутри Ригонды, и Ирина Георгиевна, тогда еще — просто Ирочка, сидела на полу, и подпевала. Эдит Пиаф казалась ей женщиной высокого роста, темноволосой, с яркими глазами — трагическая и прекрасная. В школе учили французский, но Ирочка на слух улавливала лишь «любовь», «жизнь», «прощай!» Ясно было и так, что это — о любви. Ирочка мечтала полюбить и подготавливала себя — ходила в театр, в кино и читала литературу. Любви везде было много. В книгах, пожалуй, больше всего. Ирочка садилась за письменный стол — готовить уроки, книгу про любовь клала вниз, а учебник вверх. Так и читала, тайком. То есть сверху была видимая тяга к знаниям, а снизу — душа рвалась к любви. Любить было некого. В классе было 24 девочки и 16 мальчиков. Один подходил по росту, но он гулял с Марусей из параллельного класса, а шансов у Ирочки не было. Она решила полюбить учителя физкультуры, но девочки в раздевалке рассказали про него ТАКОЕ, что Ирочка, заливаясь помидорным румянцем, визжала, когда тот подходил, чтобы поддержать ее на брусьях.

У мамы спросить про любовь Ирочка не рисковала. Мама заведовала лабораторией, там были пробирки, реторты и вредные вещества. У мамы вечно были обожженные кислотой пальцы и добрые, близорукие глаза. Папа все время писал диссертацию. Тема была ужасная — «теплопроводность изотопных материалов, ее обоснование и применение». Мама, близоруко щурясь и пересаливая картошку, говорила, Жора, у тебя завтра библиотечный день? А что завтра? спрашивал папа, утыкаясь в общую тетрадь. Вторник, по-моему, — отвечала мама. Тогда — да, соглашался папа. Случилось как-то так, что теплопроводность папа поехал изучать за Урал, на какой-то закрытый почтовый ящик. Ирочку это веселило — зачем закрывать ящик? А как письма доставать? И как папа туда влезает? Впрочем, потом стало не до смеха. Милая, кругленькая, глазастенькая лаборанточка приехала вместе с папой из «почтового ящика», и они два месяца жили в комнате родителей, а Ирочка с мамой — спали в проходной. Людочка сначала стеснялась маму, и обращалась к ней по имени-отчеству, как к старшей, но после развода стала воевать с беззащитной мамой, надевавшей рваные на пятках капроновые чулки и разношенные дешевые туфли. Людочка стучала каблучками, красила веки голубым и носила мини. Когда квартиру разменяли, Ирочка осталась с мамой, но мама, видимо знавшая о любви больше, чем пишут в книжках, так плакала, что стала плохо видеть, а потом и вовсе — слегла после инсульта. Ирочка после школы пошла в медицинское училище, бегала кормить и переворачивать мычащую, тяжелую мамочку, и совсем думать забыла о любви. Папа родил с Людочкой еще двух девочек и уж совсем не звонил и лишь иногда слал почтовые переводы, хотя жил через квартал от них. Ирочка все больше горбилась, и сама становилась похожа на мамочку, и от нее всегда плохо пахло лекарствами и тяжело больным человеком. Но как-то, на 8 марта, они собрались с девочками в общежитии, и Ирочка выпила вина — от отчаянья. Это так развеселило её, что она пошла на танцы, а после танцев — о, ужас, — незнакомый молодой человек увлек её в чью-то пустую комнату, и все, что совершилось, было ужасно, и не было любви, цветов, признаний, а была боль и чудовищный стыд. Ирочка родила крошечного мальчика, назвала его Аликом и пошла на полставки в ясли.

Когда умерла мамочка, Ирочка вернулась в пустую квартиру, взяла на руки годовалого Алика и так и ходила с ним — почти всю ночь.

Когда Алик вырос, он женился на девочке со злыми глазами, и они сняли квартиру — подальше от Ирочки. У них родился мальчик, но девочка не желала делиться радостью с Ирочкой, и Ирочка не стала уходить с работы, чтобы нянчить внука.

Сейчас она стояла у окна, и видела стену дома, выстроенного на детской площадке, на которой давно гуляла Ирочка с Аликом. В окнах шла веселая чужая жизнь, гремела музыка, мужчины курили на балконе, а женщины примеряли платья перед зеркалами шкафов. Задернув старые шторы, Ирочка легла в кровать и включила ночник. «Письма к незнакомке», прочла она и подумала — наверное, мне стоило читать о чем-то другом? Про мушкетеров, хотя бы.

Дочка

Поженились они по любви назло всем. Надя была старше Игоря на четыре года, и уже закончила актерский, и была принята в труппу столичного театра, а Игорь только поступал и волновался, боясь улететь в армию больше, чем провалить экзамен. Наденька была веселая, тощая и глупая. Но красивая. Игорь же был весь ладно скроенный и печальный, как мальчик индус из неподходящей героине касты. Он смуглый был, пальцы тонкие, весь чуткий — дотронься — зазвучит. На флейте играл. Когда он поступил, в общежитии гуляли на радостях, и Наденька, москвичка, зашла к «своим» — пьесу вернуть. И завертелось. До того завертелось, что сначала Надя Игоря домой к себе привела, а там что? Хрущовка, две семьи друг у друга на голове, парализованная бабка и три собаки. Какая флейта? Пошли жить к Игорю — там еще смешнее, с утра до утра все гудит, кругом секс, свои-чужие, не разберешь, и пьянство в перерывах на сессию. Помыкались они так год, театр Наденьке комнату дал, за что Наденька, в виде благодарности театру, забеременела. Конечно, скандал — на нее два спектакля поставили на Малой сцене, и хороший ввод в основной репертуар, за такое ноги худруку целуют, а не детей рожают. И Игорь на 3-м курсе, дальше диплом, и показы, какие дети? Наденька рассудила правильно — театра в жизни еще много будет, а детей может и не быть, и родила Аньку. Анька оказалась с первых дней жизни ребенком вдумчивым, не мешала Наде зубрить роль, даже не нужно было уши затыкать — так, коляску качай ногой, и все. Кормить только не забывай. А соседки тоже — кто актриса, кто художница, все театральные, все понимающие. Анька так и кочевала — от одной к другой. Росла. Игорь тоже вырос неожиданно для самой Нади. Попал в обойму — снялся удачно, оказалось, что еще и петь может, и гитару держит правильно. Какая тут Наденька? Тем более — с Анькой? У Нади ушла веселость, апатия началась, страдания. Как так — бросил? Стихи пробовала — сначала писала, потом поумнела, читать начала. Влезла чудом в двухсерийную ленту на телевидении, замелькала по экранам, влюбилась в архитектора, который им на Мосфильме декорации строил, и уехала с ним в Германию, потому, как он немец был. Из Поволжских, правда. А с Анькой — куда? бумаг по горло. Вот, Наденька и привела Аньку к Олегу — ладно, что муж бывший, отец-то настоящий? Тот удивился, но взял. Аньке у папы даже больше понравилось, очень уж его нынешняя жена Аньку баловала. А время пошло-побежало, Надя уж в Германии совсем обустроилась, а тут архитектор ее заболел и умер. Сердце. Наденька, как отревела свое, назад, за Анькой. А дочка нет — держится за отца, и наотрез — не поеду никуда, и все. Так и вернулась Наденька в чужую страну Германию, купила себе собаку и вышла за другого немца. А Анечка выросла смешной такой, тоненькой и смуглой, как индийский подросток, и учится играть на флейте. Вот такая история.

Стоп-кран

В пятницу вечером толпа буквально внесла Наташу в вагон, и, как на беду еще — лопнула ручка у сумки, и она пыталась хотя бы ногой отпихнуть — убрать с пути, тут уж не о месте было думать. Так и стояла до Узловой полчаса, ругала себя, что не поехала с мужем пораньше, сейчас бы уже сидела бы дома, точнее — стояла бы. Но у плиты. После Узловой стало посвободнее, освободилось место, Наташа, неловко балансируя, извиняясь, буквально втиснулась между двумя мужчинами, и уснула мгновенно. Голова болела еще с четверга — менялось давление, а к пятнице стало совсем муторно, и ощущение несвежего белья, потного тела, сбившихся под шапкой волос раздражало её, старило её лицо, и вся она, то падая в обморочный сон, то выныривая из него, вслушиваясь в название остановок, казалась себе безнадежной старухой, заезженной жизнью. Вагон качнуло, Наташина голова качнулась тоже — и вдруг, ощутив под щекой плечо, Наташа заснула крепко, и дышала ровно, и ушла боль из головы, и почему-то стало легко и хорошо. Динамики хрюкнули — прибывает на конечную станцию… просим пассажиров… Наташа очнулась — вагон был почти пуст. Ой! — сказала она, — мама! А где я? Мужчина, на чьем плече она проспала почти весь путь, потянулся и сказал — конечная. Столбцы. Дальше ехать некуда. А вам куда надо было? Мне? — Наташа пыталась сообразить, насколько велика катастрофа, — мне в Ельцово… Давайте вашу сумку, оба попали. — Сосед ухватил Наташину сумку, и они вышли на пустой перрон. Была еще та дивная пора ранней осени, когда вечера теплы, но уже свежо и остро пахнет примороженной листвой, и хрустит лёд по краям луж. Они стояли вдвоем, в чужом городке, и смотрели на редкую россыпь огней вдоль железнодорожных путей. Что делать будем? — спросил мужчина и протянул руку — Игнат. Звонить, наверное? — Наташа вытащила сотовый, повернулась спиной к Игнату — не отвечает. Спит. И у меня — спят. Должен же быть здесь дом колхозника? — Игнат подхватил ее сумку.

Полусонная тетка, не взглянув на протянутые паспорта, дала каждому по ключу, замахала рукой — завтра, завтра деньги, и улеглась на банкетке. Номера были в разных концах коридора, и Игнат, донеся злосчастную сумку, встал рядом с дверью Наташиного номера, взял из ее ладони ключ, открыл дверь, и, не зажигая света, вдруг притянул к себе Наташу, снял мокрую от дождя шапку с ее головы, и Наташины волосы рассыпались, а он собирал их в узел на затылке и все целовал её лицо, и Наташа поняла, что она плачет, до того ей захотелось, чтобы именно этот, неизвестный еще несколько часов назад Игнат был ее мужем, и она все пыталась в полумраке поймать выражение его глаз, но только ощущала что её, такую правильную, такую рассудительную и верную жену, захлестывает с головой, да так, как этого не было никогда в редкие ее служебные романы, что она просто погибнет, если ЭТОГО не случится немедленно, и ЭТО случилось, и чужие гостиничные простыни пахли дешевым стиральным порошком и чужими духами, и в номере было душно, и, когда она, наконец-то, пошла принять душ, споткнулась об эту чертову сумку, и расшибла коленку, а Игнат выбежал, и глупо дул на ссадину, и носил её на руках, а душ был холодный, но от него было жарко, бесконечно жарко… Утром Наташа проснулась от стука в дверь — дежурная по этажу просила «документики» и «оплатить». Игната не было. Валялась на столике смятая пачка сигарет со страшной картинкой «импотенция». Наташа заплакала, жалея себя, и понесла, держа двумя пальцами, пачку — выбросить. Пачка была разорвана, а внутри ручкой был написан номер сотового, и одна буква «И». Какая пошлость, — сказала Наташа и разорвала пачку. И пошла искать магазин — купить новую сумку.

Игнат всегда просыпался за мгновение — «до». До того, как самолёт пойдет на посадку, до того, как телефон сыграет побудку (пионерский горн — «вставай, вставай, дружок …"), «до» — это было жизнью его крепкого, натренированного тела, живущего в постоянной готовности — вскочить, убежать, уйти. Игнат не был ни вором, ни сыщиком — так, тренер в фитнес-клубе, берейтор на ипподроме, вечный игрок, перекати-поле, удачливый и независимый — любимчик жизни. Баловень. Так и сейчас — открыл глаза — серый рассвет, ветка, царапающая стекло, смятые простыни на полу и чужая женщина, доверчивым калачиком свернувшаяся рядом. Лица её не было видно, но какое-то умиротворенное счастье шло от её тела. Молодец, — похвалил себя Игнат, — доставил девушке радость, и, быстро одевшись (он никогда, никогда не разбрасывал свои вещи!), споткнулся о её дурацкую сумку, всунул ноги в кроссовки, схватил подмышку куртку и тихо вышел, притворив за собой дверь. Десять секунд — зашнуровать кроссовки, десять секунд — похлопать себя по карманам — все ли на месте, и упруго перепрыгивая через ступеньку — на улицу, мимо все еще сонной администраторши. За ночь выпал снег, мелкий и колкий, и поземку гнало по латаному асфальту привокзальной площади, и шли мужики в светоотражающих жилетах поверх промасленных курток, сплевывали утреннее похмелье и табачную жвачку. Игнат спросил закурить, и так же сплевывая сигаретную дешевую горечь, простоял на площади, изучая расписание, и взял билет до Москвы и сидел, вытянув ноги в дорогих кроссовках и полуспал, ожидая электрички. Не доезжая Ленинградского вокзала, выскочил в Химках, дошел пешком, радуясь утренней бодрости в отдохнувшем теле до дома за неприметной крашеной калиткой, стукнул пару раз по дощатой филенке двери, ввалился, обдав морозцем, квартирную хозяйку, и завалился на диван, обзванивать наступающий день. Странно, но Игнат ждал звонка Наташи. Странно, тем более что уж никак она не попадала в его luxury class — она, по его классификации, была в разряде «домохозяйки», скучная, убитая по-прежнему совковой, невзирая на капитализм, жизнью. Пашет в Москве, мотается в Подмосковье, живет в мерзкой панельной пятиэтажке, в которой плесень и грибок в ванной, совмещенной с санузлом, и сушит белье на балконе, и копоть от проходящих поездов оседает на простынях ивановского ситца. И муж у нее — охранник автостоянки, или покруче — так, скажем, инкассатор. С пузом — от пива и в майке, купленной на привокзальном рынке. Муж ей изменяет, а единственный ребенок — дочь, уже в 12 лет красит ресницы и ходит в черном — непременно гот. И тату. И скандалы. И участок под картошку, огороженный рваной рабицей. Скольким таким Игнат подарил счастливую ночь, или счастливые часы — сам он не помнил, считая это не удовольствием, а, скорее — благотворительной деятельностью. Но почему эта не позвонила? Почему? Звонили почти все, и просили о встрече, а эта — молчит. Эх, — Игнат сковырнул кроссовку с ног, — визитки, что ли, заказать?

Наташа уехала с этой же станции, но — в Москву, и уже в переполненном поезде. Она забилась в угол, к окну, и все смотрела, не отрываясь, на проносящиеся мимо платформы, вглядываясь жадно, будто пытаясь поймать взглядом фигуру в яркой синей куртке, но толпа вся была такая — монохромная — серо-сине-черная, и надежды увидеть Игната не было никакой. На работе она все делала невпопад, ошибалась с расчетами, поссорилась с лучшей подругой Нинкой, накричала на ни в чем не повинного мужа, будто это он ночевал неизвестно где, а не она. Больше всего она боялась вечера, боялась электрички, боялась увидеть Игната, и ничего так не желала, как увидеть его. Она даже зашла в салон — просто так, да ничего особенного — подстричься, и все! Зима, под шапкой волосам жарко… ну, и уложить, да — почему бы и нет? Взглянула в зеркало — куда делась замотанная тридцати-двух летняя тетка? Да девчонка, конечно — и похудела, и эти тени под глазами, говорящие о том, что и у нее — БЫЛО, и у нее сейчас ухает сердце и трясутся губы. Никого в электричке в этот вечер она не встретила. Она даже прошла из хвоста — в голову, и обратно, и ее поймала за рукав соседка по дому — ты чего бегаешь взад-вперед, мест полно же? И до дома — разговоры-разговоры, про мужа-пьяницу, про подлую свекровь, про то, что банки с огурцами вздулись, и вот зарплату на комбинате уже третий месяц не платят… Наташа слушала, и кивала, и слабели ноги, и уже было ясно — нет Игната в поезде. Да и был ли? И пошли недели за неделями, и работа сменялась домом, а дом сменялся опять домом, и хотелось одного — повеситься на той березе, что росла под окном, посаженная Лешкой, когда родился Кирилл — 12 лет тому назад.

Игнат первую неделю провалялся дома, простыл, и квартирная хозяйка, ругаясь, вызывала ему врача «не по прописке», и ходила в аптеку, где покупала нарочно самые дорогие лекарства. Игнат температурил, бредил, и все пытался в своем полубреду снять с кого-то шапку. Должно, спер, — бабка смотрела «Современный разговор», небось, стукнул кого по голове и шапку спер. А сейчас кается, подлюга. А откуда ж у него деньги? То-то! Через пару недель стали навещать Игната подружки, не пересекаясь, каждая с полными сумками, на дорогих машинах, все бабку обхаживали, все пытались разузнать — не женат? Кто ходит? Бабка, щедро отрезая себе куски торта «От Сергеича», шамкала с набитым ртом. А Игнат, мучимый странной тоской, не отказывал подружкам, но закрывал глаза — чтобы не видели они его нутряной, звериной тоски — и по кому? Да разве ее можно было сравнить с его «девочками»? Мышь серая, пройдешь — не зацепишь глазом. А жгло. И выздоровев, он стал садиться в Химках, и ехал до ненужного ему двести лет Ельцово, и чувствовал, что ведет себя, как пацан. Ну, увидит её, и дальше? Она скажет — да я вас не помню, вы что себе позволяете? А еще лучше — будет с мужем. Или со всей семьей. Кто там — бабушка-дедушка. Сидят, кукурузные хлопья едят, муж пиво пьет, дочь к айфону прилипла, и тут Игнат — Наташа… А её муж ему в ухо. Визг, восторг. Бред, бред, — Игнат соскочил на платформе «45 километр», вытащил сигареты, прикурил, глянул на картинку — опять «импотенция», нарочно они, что ли? Опять пошел снег, только крупный, рождественскими хлопьями, такой, как бывает в Праге в декабре. Игнат подставил лицо снегу, так и стоял, пока не размокла сигарета, и он отщелкнул бычок и невольно посмотрел на пробегающую электричку, и увидел её у окна. Она опять спала, подперев щеку рукой в перчатке, и мутный люминесцентный свет делал ее лицо совсем безжизненным.

Наташа не выздоравливала — нет, она, наоборот — как бы замерзала, делалась бесчувственной, спокойной внешне, и даже лучшие подружки, известные сплетницы — не замечали в ней никаких перемен. Наступила зима, и дорога электричкой превратилась в такую муку, что Наташа подумывала о том, чтобы подыскать работу в поселке. Как-то раз, опоздав на электричку, шедшую без остановок, она с мужем успела на автобус, и, буквально внесенная, как багаж, плюхнулась на заднее сидение. Муж остался стоять, обтекаемый со всех сторон матерящейся, подвыпившей пятничной толпой. Наташа все дышала на озябшие руки, и боролась с желанием уснуть немедля, но муж окликнул ее — ему понадобились наушники, и Наташа тронула за плечо сидящего перед ней мужчину — передайте, пожалуйста, и в ту же секунду её будто ожгло, да так, что она осталась сидеть с протянутой рукой, на которой свернулись черные пуговки наушников. Наташ! — крикнул муж, — уснула? Эй, мужик, передай мне… Игнат тронул за плечо соседа, тот — соседку, и муж уже качал головой в такт «Лесоповалу». Игнат сидел перед Наташей, и она смотрела на его затылок, коротко стриженый, и видела седую прядку — над ухом, и слышала запах его туалетной воды, и видела, что на нем свитер толстой вязки, а петля на вороте спустилась, и мысленно все гладила его по голове, и утыкалась в ложбинку на шее, и ей казалось, что она говорит с ним, не упрекая, нет! Она просто спрашивает его — где он был все эти месяцы, когда она так ждала его, когда ей невозможно было уснуть, не представив себе, что он рядом, и что он боялась случайно мужа назвать Игнатом, и чем больше боялась, тем чаще замирала на первой «И» и тянула её, вот так — «И-и-и …", а муж спрашивал, ты заикаешься, что ли? Она даже протянула руку к его плечу, просто — погреться, ощутив ток его крови, но встретила удивленный взгляд мужа, и отвернулась и смотрела в окно, и замечала краем глаза, как Игнат, буквально ввинчиваясь в толпу, пытался сойти на остановке, и не знала, что эта встреча для него стала еще более мучительной, и что он столько раз проигрывал себе — как он встретит ее, уставшую, и скажет — как поживает твоя сумка? А она ответит, что давно выбросила ее, а потом признается, что соврала, и они выйдут на станции, на которой редко останавливаются поезда и пойдут — куда-то вперед, по лесу, а Наташка наберет снега в сапоги, и будет прыгать на одной ноге и вытряхивать снег, а потом они будут целоваться, и упадут в тот же снег и будет тишина, и только дятел будет рассыпать свою дробь со старой сосны…

Игнат выскочил из автобуса, запахнул куртку, и так и остался — на остановке, глядя на нее во все глаза, не стесняясь никого и ничего, зная наверняка — больше он её никогда не увидит.

Что это за псих на тебя так пялился? спросит дома муж, — маньяк, наверное. Бросай ты эту работу, Наташка, я лучше здесь подхалтурю…

Наташа села в пустую электричку, промерзшую еще до того, как её подали к перрону. Только-только вагон начинал вбирать тепло, но окна были мохнатыми и белыми, а отпечатки детских ладошек покрылись синим инеем — в пять уже смеркалось. Наташа провела странный день в суетливой Москве — совершенно свободный день. Она ходила по центру города, не узнавая ничего. Со времени школьных экскурсий Москва потеряла свою купеческую широту, какое-то домашнее обаяние, милую сутолоку — стала холодным, скользким, чужим городом — будто картинки детской книжки взяли да разукрасили поверх дешевыми фломастерами, сыпанули от души битых елочных шариков да пластиковых снежинок. Но все равно это был день отдыха, и можно было поглазеть на витрины, и даже отважиться посидеть в кафе, где москвичи обитали так непринужденно — будто жили здесь, а не дома. Наташа все время мерзла, и сейчас ей принесли огромный фарфоровый чайник с ягодками, весело выпрыгивающими из носика, и ей было и сладко, и кисло, и свободно! Она с завистью поглядывала на смешных молодых людей, на их татуированные руки, бороды и какие-то смешные «гульки» на голове, на девчонок, выкрашенных в разные цвета и тоже — разукрашенных даже по шее, и ей было смешно — как они целуются? Вот, у той — на шее дракон открывает пасть, и выходит, что молодой человек будет целовать эту чешуйчатую змею? И это ведь навсегда? Она даже вытянула руку, растопырила пальчики с новехоньким маникюром, потерла о джемпер старое колечко с гранатом и подумала, что она-то — лучше всех. Ехать в Ельцово не хотелось, хотелось праздника, но муж уже сто раз позвонил на сотовый, собирались друзья, и ждали её, и впереди был еще один скучный вечер за пересудами и опять гора посуды, и муж, потерявший работу, ставший в последний месяц просто невыносимым… Нехотя встав, Наташа подошла к витрине и выбрала самый дорогой торт, почти в половину аванса, и торт упаковали в коробку, и перевязали лентами, и положили еще в пакет, и добавили открытку от кофейни, и даже дали с собой — крошечное пирожное — «Анна Павлова» — в подарок.

Наташа сидела и согревалась в вагоне, а торт пришлось засунуть под сиденье, и она мечтала, как было бы хорошо, если бы…

Игнат втолкнул свою спутницу буквально на ходу, сам удержал двери, и только в тамбуре перевел дух и поцеловал румяна на щеке своей длинноногой девочки, и скинул с плеча сумку и начал расстегивать крючки и пуговицы на её дорогой шубейке, как вдруг, повинуясь чему-то безотчетному, распахнул двери вагона и пошел вперед, всматриваясь в лица сидящих. Игнатик, ты куда? — верещала девушка, согласившаяся ради него на такое экзотическое путешествие — в электричке. Игнат уже прошел два вагона, содрогаясь на стыках межвагонных гармошек, потолкался с входящими — выходящими, и все шел — вперед, и уже проехали его Химки, а он шел, и понял, что промахнулся, и нужно вернуться, и побежал назад, и увидел её, Наташку, с пирожным в руке, и эта «Анна Павлова», напоминавшая диковинный цветок, делала Наташку похожей на сказочную героиню, на какую-то новогоднюю, нездешнюю, и Игнат навис над ней и сказал — ну, где твоя сумка? А она ответила — я её выбросила давно, а он сказал, что она врёт, и она ответила, — да, врёт, и она все ждала, когда же он её найдет, а он целовал ее губы, сладкие от крошек безе и говорил, что не отпустит ее больше никуда и никогда… а потом схватил её за руку, а она зацепилась ногой за огромную коробку с тортом, и оба хохотали, как ненормальные, и, выскочив в тамбур, Игнат дернул стоп-кран, и поезд, шипя, и бросая искры в снег, встал, не дойдя сотни метров до безымянной станции, на которой поезда почти никогда не останавливаются.

Анна Карловна

Все персонажи являются вымышленными и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно.

Глава 1

Ах, нет, нет и еще раз — нет! Не всегда Анна Карловна находилась под спасительным крылом своего друга Петра Серафимовича, нет! Было время, канувшее, как и все, в неподвластном мне Мишурино — в никуда. В болота, в лесные озера, в грунтовые воды, наконец. В те дальние времена Анна Карловна, купившая домик с желтыми ставенками, жадно впитывала прелесть мишуринских буреломов и методично записывала впечатления в особый блокнот, на обложке которого стоял вождь мирового пролетариата, простерший руку неизвестно куда. Обзаведясь технической новинкой — видеокамерой, Анна Карловна принялась фиксировать исчезающее время. В кадр попадали коровы, бабки, мужики, конь Мальчик, погреб, сложенный из тесаного камня и кривоватые от времени ворота, означающие въезд в усадьбу. Для того, чтобы погрузиться полностью, Анна Карловна соответственно экипировалась — её соломенная шляпка имела ленты, схваченные под подбородком в бант, рубашка а-ля рюс была простегана и вышита сомнительного вида птицами, а уж юбка! Юбке посвятить, разве что, целую главу? Хороша была юбка! Цветистая, миль-дё-флёр, беж на густом синем, ах, что это была за юбка!

Конь для колоритных поездок нашелся быстро, ибо был в единственном экземпляре. Завхоз Петровна, злобно косясь на шляпку, позволила выкатить из сарая пролетку, которую Анна Карловна, с присущим ей шиком задрапировала бархатным занавесом из клуба. Бахрома колыхалась на ветру, придавая экипажу еще большую полетность. Кучером был назначен Мишка Воробей — за черные кудри и любовь к лошадям. Мишке полагалось подавать экипаж к 9 утра, и — чтобы непременно свежайшие цветы. Так и шел Воробей, страдая, по деревне, сопровождаемый ехидным хохотом, держа букет поникших цветов в вытянутой руке — так несут гранату, из которой выдернули чеку. Поддерживаемая Воробьем, Анна Карловна, молодо хохоча, усаживалась в пролетку, принимала букетик, пристраивала его на груди, и, коснувшись кучера прутком, говорила — трогай, милейший! И Воробей трогал. Муки он этой снести долго не смог, запил сначала с горя, а потом и с радости — ибо был уволен и смог опять радостно лежать у дома, не снимая валенки — летом, по заверениям Воробья, ноги в них не потели вовсе.

Новым претендентом на вожжи стал простой русский мужик, не отличающийся от прочих ничем, кроме как, пожалуй, особой, топорной рубки, лицом. По приказу Анны Карловны он был отмыт, протрезвлен, стрижен в скобу, надушен дамскими духами. Сапоги натерли ваксой, коня — дегтем, чтобы слепни не кусали, и — поехали! Новый кучер цветов не носил, и об эпохе фаворитизма наслышан не был, но путь к сердцу проложил со знанием дела…

Глава 2

Это в городах — пассии, бой-френды и прочая мелочь. У нас все значительнее — мужик! Если Анна Карловна и мечтала втайне, в городских джунглях, о настоящем, вайсмюллеровском Тарзане, то она приняла за лианы покосившийся плетень. Новый избранник Анны Карловны, по кличке Козёл, он же Анатолий Козлёнкин по паспорту, напоминал, скорее, сильно располневшую бородатую козу, опухшую, но не сдавшуюся. Анна Карловна, ищущая и находящая, нужно признаться, во всем гармонию, занялась гардеробом Толяна, твердо обозначив его, как Анатоля, на французский манер. Толян был мужчиной крупных пропорций, но мягкого телосложения, руки имел длинные, и вполне загребущие, а кулаки… что ж? кулаки могли сгодиться на что угодно — расколоть одним махом орех, пробить дыру в соседских воротах, выгнуть днище ведерка, украсить глаз чернильным пятном фингала — да мало ли дел в хозяйстве? Стричься Толян не пробовал, но периодически мамаша его, как женщина малограмотная, оболванивала спящего сына, где придется. Потому Анне Карловне пришлось затратить немало усилий для приведения волосяного покрова Толяна в состояние «под горшок». Пощелкав в воздухе ножницами, Анна Карловна с любовью оглядела квадратную физиономию Толяна, и, напевая арию Радамеса из «Аиды», сделала еще пару щелчков над ухом, отчего Толян заголосил по-бабьи и попытался сигануть через забор. Не знал он тогда одного — из рук Анны Карловны уйти никто не мог, если Анна Карловна сделала «стойку», как добросовестная охотничья собака, учуявшая жертву на охоте. После стрижки Анатоль, теребя заскорузлыми пальцами волосяной заборчик на лбу, был отправлен в баню, где нанятые за бутылку Витька и Петька отмахали вениками Козла до полного беспамятства, и не выпускали до тех пор, пока вода в шайке из бурой не стала прозрачной. На все стоны насчет «похмелиться» суровые братья Громовы поднесли поочередно кулаки к картофелине носа Толяна, и, вытолкав его в солдатском исподнем на двор, сели выпивать в сенцах, закусывая прошлогодней пожухшей клюквой.

Анна Карловна, залучив в дом, который любовно называла «моя хатка», намекая, очевидно, на свою схожесть с бобрами, пушистого от мытья мужчину в белом байковом белье, особо отметила прелесть завязок на кальсонах, и пригласила Анатоля к чаю. Морщась от ужаса и отвращения, понимая, что пропал, и попал, как кур в ощип, Толян дул на блюдце, гоняя по нему мелкие волны и пил чай, воровато стреляя глазами по комнате на предмет обнаружения тайника с водкой. Но Анна Карловна и не таких отвращала от пагубы винопития, и через неделю Анатоль зарозовел, покрылся гладким пушком, а через месяц оброс бородой, которую сама Анна Карловна, нацепив на римский нос пенсне, подравнивала маникюрными ножничками.

Глава 3

Подстриженный, но еще пугливый Толян понял, что тут бить не будут, пить не дадут, но сытно будут кормить, тепло одевать и не будут докучать грязной работой. Насчет чистой Толян сообразил не сразу. Робея при виде Анны Карловны, загадочно обмотанной по чреслам цветастым ситчиком, Анатоль рдел щеками и пучил глаза. После чего валился на коврик и делался как мертвый. Анна Карловна, легонько попинав его мыском комнатной туфли, ответа так и не дождалась. Сетуя на незнание Анатолем этикета, который, по мнению Анны Карловны повелевал немедля «нежно отомстить» хозяйке дома за причиненное насильно гостеприимство, опечалилась. Анна Карловна, пройдя на символическую кухоньку, грохнула оземь, точнее, об пол — трехлитровую банку. Вышло тихо. На четвертой банке Анатоль начал что-то понимать, на пятой сознание окончательно прояснилось, и он, наступая на завязки кальсон, пришлепал, мыча, на кухню. Надо же! — подумала через полчаса Анна Карловна, — а нюх-то я не утратила! И Толян перебрался с коврика в хозяйскую опочивальню, где с таким жаром начал опочивать хозяйку, что та вставала трудиться на благо общества весьма утомленная.

Через месяц Анна Карловна поняла, что обрела свое и чужое, заодно, счастье. Толян по причине лет бобылем не был, и в силу забывчивости завел едва ли не в каждой деревне по семье. Пока он был Козлом да подпирал заборы, да пропахивал носом пыль деревенских дорог, жены не беспокоились. Что взять с пьяницы? Только своё отдать. А уж как Толик укрепился в белой хатке Анны Карловны, как вышел из калиточки в сером с искрой пиджаке с собственного плеча, да еще и в шляпе из искусственной соломы фасона «Привет, Анапа», тут бабы задумались насчет выгоды. Анна Карловна, расцветшая на зависть всем, счастья своего не скрывала, и уж все знали, если в ровно в десять бричка, в которую запряжен Мальчик, прокатила по каменистой дороге в сторону деревни Пашкино, значит, в случае надобности, можно добежать пару километров до поворота к старой усадьбе, и оттуда, имея деликатность, посвистать.

Дело в том, что Анна Карловна приходилась селу зубным врачом, а это требовало её присутствия у зубоврачебного кресла. А она пренебрегала, предпочтя чужим ртам с кариозными зубами Анатоля, сменившего к лету солдатские кальсоны на уверенные темно-красные боксерские трусы с лампасами.

Глава 4

Не верьте, ах не верьте своему сердцу, изнывающему от жалости! Вспомните, как увидев у калитки несчастного, мокрого пса с тоскою в глазах, вы ведете его, робкого и дрожащего, домой, моете его с шампунем Head & Shoulders, заворачиваете его в небесно-голубой махровый халат, подаренный вам свекровью, раскладываете на блюдечке ломтики козьего сыра и мортаделевские колбаски, а дрожащий, напуганный бедолага сметает все это и пальцы вам лижет, и в глаза глядит уже с надеждою, а вы тому и рады, и бежите покупать ему ошейник Hunter Smart «Swiss», мисочки из нержавейки и филе индюшки. И подтираете лужи, глотая слезы умиления, и бормоча себе — все пройдет, он так страдал! А через месяц вы уже сидите на стуле и смотрите телевизор, а ваш Тузик, названный, конечно же! Лаки или, того смешнее, Бенджамен, валяется на кожаном диване и меланхолично жрет дорогую гобеленовую подушку… потому как ваши туфли уже съедены, а на новые у вас денег нет. И вот вы мотаетесь под фонарями, еле сдерживая на поводке огромную псину, норовящую цапнуть добропорядочного прохожего или помочиться на кашемировое пальто вашей начальницы. А потом загрызет кошку ваших друзей, выроет лаз на соседский участок и уйдет — в дорогом ошейнике, алого цвета, с никелированным брелком, на котором выгравирована кость и кличка Lycke. Собственно, так и мужчина. Толян отъел, простите, харю. И лицо напуганной козы отвердело, забронзовело, появились откуда-то благородные брыли и даже картофелина носа утоньшилась на переносице и удлинилась удивленно. Эдаким малым голландским купцом смотрелся бывший Козёл. Проезжавшие мимо московские дачники, известные тонким нюхом, не раз обманывались на его счет, говоря «простите», «не подскажете ли?», а не «эй, селянин, где тут на Новгород поворот?» А уж Анна Карловна! Чистая голубица! Все порхала, да щебетала, все меняла разноцветные юбки да вышитые льняные кофты, все подвязывала бархотку на шею да сморкалась изящно в батистовый платочек. По утрам Толян выходил на двор, и совершал приседания, по окончании которых Анна Карловна поливала его ржавой водой из пластиковой лейки, и подавала полотенце, еще теплое от недавней глажки. За завтраком кушали непременно мюсли с фруктами и орехами, хотя Толик, выждав, пока Анна Карловна прощебечет и упорхает на кухню за травяным отваром, умудрялся вытянуть из погреба круг «Краковской» и съесть его, жмурясь от удовольствия. От такой жизни Толян отказаться не мог, но быть кучером при бричке отказался, со словами — кого другого наймите. Анна Карловна затрепетала, но ослушаться уже не посмела. К тому же родня Толяна, оказавшаяся на редкость многочисленной и прожорливой, одолевала Анну Карловну и та тетешкалась с сопливыми отпрысками блудливого Козла и, стыдясь своего счастья, совала по карманам бывших в потреблении жен пахнущие эвгенолом купюры. И вообще, сказал Толян, гоняя сельдерей по тарелке с протертой репой, надо узаконить, раз так. Свадьба? спросила Анна Карловна, видя в мечтах церковь, посаженных отцов в цилиндрах и коня, запряженного в бричку, увитую цветами и лентами, наподобие майского дерева.

Глава 5

— Узаконить бы, — Толян брил щеку, выдувая её изнутри тугим розовым шаром, — как никак! Опять же, если. И всякое. Анна Карловна, поливавшая в тот момент Ваньку-мокрого, до того расчувствовалась, что допустила перелив, и струя воды, неся ценный грунт с удобрениями, змейкой сползла по стене и, дойдя до босой ступни Толяна, остановилась. Так, свадьба, это прекрасно! — Анна Карловна мысленно тронула губы помадой, накрутила на папильотки волосы цвета «темно-русый шатен», и, поигрывая подолом кипенно- белого платья уже подняла изящно обутую ножку на ступеньку… Что-то неприятно кольнуло её, как булавка, которой прихватили впопыхах нижнюю юбку и она, бросив заливать и без того мокрого Ваньку, воззрилась на Толяна. Анатоль, — Толик мылил подбородок, вытягивая его вперед и приобретал черты кондотьера, потерявшего лошадь, — а что ты имеешь в виду под «опять же, если»? Фак фо? Фтрук? Мало ли? Анна Карловна сложила ручки на суховатой груди, не выдающей склонности к любовным утехам, — ты МАТЕРИАЛЬНО? Толян положил помазок в треснувшую веджвудскую сахарницу, — че ты дурку-т гонишь? Сейчас Толик хороший. Толик дай. Дрова. Вода. Опять же. А как вы меня в толчки? Опять куда? Я уж здесь, если тут. А как? Анна Карловна, выхватив вчерашней свежести платочек, улетела на двор, где, прислонясь стройной еще спиной к корявой яблоне, стала переживать. Яблок в тот уродилось столько, что по ним ходили, как по траве, и, пока Анна Карловна переживала, яблоки все слетали к ней — как голуби, на плечи. А и что? — осенило её яблочно, — пусть он — такой! Но он — честен! Он — прям! Он — мужчина! Гладиатор! Нет, гренадер? Без обиняков он говорит мне — Анна! Тут она споткнулась, потому как Толик звал её то на «вы», то на «ты», но не обозначал по имени. Ничего-ничего, вот, я стану его женой, и все изменится! Я займусь его образованием! Мы пойдем в Краеведческий музей! Я запишу его в библиотеку, и, вечерами, у той лампы, с абрикосовым абажуром, он будет читать мне из Гейне! Ну, не Гейне, ну Донцову, пусть… А я… я буду варить варенье из бузины? Или готовить плам-пудинг? Или буйабес по-марсельски? И мы будем пить шато-д-икэм! Ах, чудно! чудно! И свечи будут отбрасывать колеблющийся свет на столовое серебро, и этот бабушкин вензель, «А и К» на салфеточных кольцах… и он спросит меня — Аня! А кем была твоя бабушка? А я… Вы это того насчет ужина? — гладко выбритое лицо Толика еле влезало в форточку, — время! А то?

И тут, в эту полную музыки минуту, оркестр свернул элегию, и дал марш «Триумф победителей». В калитку стучал высокий, элегантный, судя по шляпе, мужчина. Простите, мадам! — приветствовал он Анну Карловну, — вы не будете столь любезны, окажите мне честь, сообщите, где проживает достопочтенная стоматолог Анна Докшиц?

Рука Судьбы, господа, рука Судьбы. Это и был — Пётр Серафимович. Собственной персоной.

Глава 6

Что плохого, спросите вы, в фамилии Докшиц? А ничего! Город в Витебской области, Докшицы, всего лишь. А неблагозвучно. Дразнили Анечку Докшиц до 18 лет, потому как в 19 она фамилию сменила. На благозвучную, мелодичную уху, и стала Анна Лопушанская. Помаялась, помаялась, — нет, снова — не то. И присовокупила прежнюю, и вышло вовсе забавно — Лопушанская-Докшиц. Очень печалились всякие муниципальные дамы, не в силах бегло, скороговоркой — произнести. А уж простецкий люд, тот голову и не ломал — как только не звали! И Покшиц, и Фукшиц, и уж едва к Ешкин-кот не скатились! И стали по-простому звать — Карловна. Она ж одна на деревню Карловна-то была? Ну, вот!

Анна Карловна, теребя воротничок, уже шла к калиточке, столь затейливой, что впору той быть отдельно стоящей, чтобы любоваться на такую красоту, потому как забор был самый обычный, из подручного материала. Анна Карловна шла, и яблоки падали, и шла она вся, подсвеченная закатным солнцем, и волосы, опушенные вечерней росой, сияли радужным нимбом. Мужчина у калитки, одетый, по случаю тепла, легко — в габардиновое пальто, снял мягкую шляпу и промокнул лоб. Одуревшая от голода комариха села на переносицу и погрузила хоботок, с трудом качая кровь нелюбимой, второй группы. Анна Карловна, добежавшая до калитки на цыпочках, автоматически ловко хлопнула комариху, и некрасивое пятно расплылось на лбу. Вы что же это, голубушка, творите? — мужчина стер пятно пальцем, — зачем это вы меня по лбу? Я к вам по поводу острой зубной боли! А это в рабочее время, — Анна Карловна развернулась к домику, в окне которого застряла в голодном недоумении голова Толяна. Нет, позвольте! — мужчина схватил Анну Карловну за локоть, — а клятва Гиппократа? Да оставьте, оставьте меня! — вскричала Анна Карловна, — разве греки зубы лечили? Они их драли! У меня драма! А вы со своим кариесом… Позвольте-позвольте! — мужчина, волнуясь, надел шляпу на рог стоявшей у забора меланхоличной коровы Сары. — Клятву все дают! Даже няньки в больнице! Извольте позволить вам немедленно отправиться к моей дражайшей супруге, которая измучена невыносимой болью! Я не сплю, она не спит, ах, моя Лизанька! А вы — вы! Мне вас рекомендовал Марк Эдуардович, и, знаете ли, он был о вас лучшего мнения! Теперь я открою ему глаза! Господи! — Анна Карловна бросилась на калитку, чтобы обнять пришедшего, — Марик! Он меня помнит! Мы с ним катались на мопеде! Ах-ах-ах! А эти наши поездки в Рузу? Марик вам говорил? Ах! Мы лежали с ним в сугробе, он держал меня за руку, и говорил — Анна! — Анна Карловна никак не могла придти в себя от волнения, — Марик вам рассказывал? Про сугроб? А как мы пили вино в дамской комнате в Консерватории? Нет? А как я… Да что вы пристали, — мужчина не заметил, как корова, наевшись, ушла домой в его шляпе, — вы какая-то, простите, жертва общественного темперамента, а не стоматолог! Анька, — загудел Толик-Козёл, — ужин будет? Эй, фраер, настучу сейчас! Прием в анбулатории, в девять нуль-нуль, — Толик начал вылезать в форточку. Анна Карловна, не в силах выдержать напряжения, разрыдалась, — едемте, голубчик, а то он вас убьет на дуэли! Он так нервен в последние дни, он столько страдал! Подождите, я возьму саквояж с интрумэнтом, — и Анна Карловна, приподняв юбку пальцами, собранными щепотью, побежала в амбулаторию.

Глава 7

Ах, как заметался хороший Толик, пытаясь освободить голову от форточки, как замолотил руками по подоконнику, застучал ногами по полу, прикрытому китайским ковром с натуральным, впрочем, ворсом (ковер был родом из 50-х, и по ночам, фосфоресцируя, появлялся на нем сам Великий Кормчий, Мао Цзедун. Партия этих ковров, подаренных совпартработникам, несла в себе сюрприз — привет от Мао!), но все было тщетно — если уж Анна Карловна решалась исполнить долг, ничто не могло ее остановить!

— а представиться даме вы не хотите? — Анна Карловна стучала по ладони кюретажной ложечкой, — или вы так и останетесь — инкогнито?

— отчего же, — Петр Серафимович покосился опасливо на зубоврачебный инструмент, — вы же будете карточку заполнять?

— могу и не заполнять, — Анна Карловна шаловливо коснулась ложечкой плеча Петра Серафимовича, — могу и приватно!

— это лишнее, — Петр Серафимович отпустил руль и протянул правую руку Анне Карловне, — честь имею! Петр Серафимович. Грацианский!

— КНЯЗЬ! — завопила Анна Карловна, — КНЯЗЬ!!!

— отчего же, — скромно потупился Грацианский, — сразу князь? Хотя род известный, прямо скажу, не запятнал. Несли, так сказать, с достоинством

— нет-нет, вы — князь! Я сразу вижу аристократию, сразу же! Я чрезвычайно чувствительна! Ах, я сразу, сразу — чувствую, прозреваю черты древних и благородных родов!

— ну, судя по тому вахлаку, который в окошке у вас торчал, верю охотно, — Петр Серафимович все еще махал рукой перед несколько удлиненным носом Анны Карловны, когда машина, икнув, ткнулась в подмоченный стог сена. — Черт подери! из-за ваших глупостей я чуть Лизанькину машину не разбил, — запричитал Петр Серафимович, — князь! заладила, как попугай! князь… отец мой авиаконструктор! И я сам — авиаконструктор! И Лизанька моя

— тоже конструктор, — Анна Карловна спрятала ложечку в саквояж, — прямо братья Райт, какие-то! Руку дайте, мужлан! И позвольте заметить — водитель из вас, как из самолета прялка — никудышный!

— да уж! куда нам! — Петр Серафимович, откатив речную машинку «Оку» от стога, внимательно исследовал бампер, — царапина вот, и вмятость! И впуклости вот…

— не пошлите, — отрезала Анна Карловна, надевая хрусткий халат на курточку, — ведите меня к пациентке!

Глава 8

Владения Грацианских разбежались по сонному берегу, как заблудшие овцы. Анна Карловна, ломая каблуки, устремилась девичьей пробежкой к низенькому домику с голубыми ставенками

— ах! ах! это настоящая усадьба! ах! какие колонны! какой портик!

— да куда вы, в самом-то деле, — Пётр Серафимович схватил Анну Карловну за хлястик халата, — это баня! Какие колонны! Это жерди для забора, ей-Богу, вы какая-то экзальте уж чересчур, право слово! Страшно перед вами и рот-то открыть, без зубов останешься, идемте, Лизанька изнемогает!

Веранда Грацианских выходила на озеро, отчего комары гудели здесь особенно назойливо, и тянуло запахом тины. Анна Карловна, поминутно всплескивая руками — ах! камыш! ах, пейзаж! ах, птичка, птичка! — все никак не желала лезть с зеркальцем к Лизаньке в рот, уворачивалась, закатывала глаза, видя необыкновенный гвоздь ручной ковки или поставец, грубо сработанный местным столяром. Когда же Пётр Серафимович, слегка применив силу, все-таки вдвинул трепещущую Анну Карловну в светлую комнату, в которой в глубоком кресле восседала-возлежала сама Лизанька, та уже спала, свесив набок головку пожилой полярной совы.

— Лизок! — Пётр Серафимович пощелкал пальцами, — а к тебе доктор!

Анна Карловна на работе преображалась совершеннейшим образом! Рот закрывался, будто его зажимали цапкой, глаза за стеклами очков становились цвета пломбировочной пасты, а руки твердели и металлически потрескивали. Лизанька в ужасе раскрыла рот, Анна Карловна ввела расширитель, направила свет от настольной лампы, бодренько пробежала по зубам, постукивая и прислушиваясь, и, довольная, откинулась на спинку стула

— полотенце! — Пётр Серафимович потрусил к шкафу, — воды! Полощите рот! Да не вы, супруга ваша! Сплюньте. Что у вас болит? я ничего не нахожу

— у меня фтафная фелюсть — прошамкала Елизавета Арнольдовна, — она фолит!

— это вам к психиатру. Фантомные боли на почве утраты. И что вы меня волокли в такую даль? Я выпишу вам пустырник. Меньше ешьте, больше положительных эмоций, и голодание. Голодание! Холод, голод, и покой! И челюсть вам больше не понадобится

— так… я … Лизанька? — Пётр Серафимович окончательно смешался, — как же так, голубка моя? А когда же мы челюсть делали?

— ф тыфяфа пефесят фтофом! — Лизанька тряхнула кудряшками, поманила пальцем Анну Карловну, сделав мужу отметающий жест, — он фумает, что я — старая дуфа! Как фы не так! Если он пефестанет офо мне беспокоится, он меня разлюфит! Ни слова, умоляю вас, — и она сунула конвертик в карман халата Анны Карловны, та вспыхнула

— это лишнее! — но тут Пётр Серафимович счастливо уронил на себя пирамиду из трехлитровых банок, и Анна Карловна, достав из саквояжа аптечку, медленно, но заинтересованно отправилась на кухню. В коридоре она достала конвертик. Там лежала дореформенная советская трешка.

Глава 9

Назад ехали в молчании, которое обычно зависает над столом, если кто-то из присутствующих ляпнет несусветную глупость. Кто говорит «ангел пролетел», а кто и «милиционер родился», что, согласитесь, не одно и то же. Впрочем, молчание Анны Карловны было опасным — оно было оценивающим. Если Пётр Серафимович, упав широкой грудью на руль и щурясь, старался разглядеть ускользающую дорогу, то Анна Карловна буквально лорнировала Грацианского! А что, — думала она, — прекрасный профиль! Я бы немного расширила брови и укрупнила надбровные дуги. Да. И утяжелить подбородок — как-то он легковесен? Усы сбрить, несомненно и тотчас же. Шляпу — нет. Берет. И очки. Что за оправу ему эта говорящая сова купила? Или он сам? Ах, он одинок в браке! Он недолюблен, он не понят! Я стану его музой. К черту эти самолеты, и так страшно ходить — идешь, а на тебя самолет — бац! Пусть он стихи пишет. Ему пойдет. Я куплю ему пишущую машинку, такую, с буковками. И он так будет сидеть — тюк-тюк, а я ему — кофе. С ромом. Это хорошо, хорошо… потом я поговорю с Мариком, и мы его издадим. Двухтомник. Серафим Грацианский! Петр — это мелко. Фима, я буду звать его — Фима. И мы поедем в Германию, на Рождественскую ярмарку, и будем есть какие-нибудь немецкие пряники. Как Гензель и Гретель! И пить пунш… машину тряхнуло. Скоро уж ваша амбуланс, уважаемая Анна Карловна, и этот ваш — пентюх, поди, окно высадил. Надо же было вам, как стоматологу, такой нелюбопытный экземпляр подобрать? Анна Карловна очнулась от грёз и вспомнила про Толика. Мысленно сравнила его с Грацианским и едва не зарыдала. Какая амбуланс? Вы совершенно безграмотны! Причем тут скорая помощь? Вы и свои самолеты так конструировали — бездумно? Неудивительно, что вас оттуда поперли! А вот, Анатоль… он… он — плоть от плоти и кровь от крови, нет? Он-то, может быть и — да, а вы, дорогая! Как вы представляете себе союз с ним? Он же, простите, не развит! А вы такие слова знаете, и по виду … — Пётр Серафимович закашлялся, — кстати, я пребываю в неведении относительно моего головного убора. Вы не в курсе? Откуда я знаю, где вы свои панамки разбрасываете, — чем ближе становился дом, тем больше нервничала прелестная Анна Карловна. Позвякивали инструменты в саквояжике, холодно сверкал никелированный замочек, а тонкие и сильные пальцы Анны Карловны все теребили брошку, приколотую просто так. В овал брошки была заключена рябина, склонившаяся под порывами осеннего, судя по всему, ветра.

Когда Ока, вздрогнув, замерла у калиточки, Анна Карловна помедлила выходить. Пару секунд колебания, происходившие внутри, отражались в ее оливковых глазах, и вот она, протянув Петру Серафимовичу руку, произнесла тоном вдовствующей императрицы, — прощайте! А Пётр Серафимович, ни с того, ни с сего, взял, да и поцеловал узкую руку, пахнущую гвоздикой и немного — дезинфицирующим составом.

Анна Карловна толкнула калитку — окно было высажено. Вбежав в дом, она прислушалась — жизни в доме не было. Её Анатоль, оставаясь, всегда утыкался в экран. Сбежал! — горько подумала она и села на кота, лежавшего на оттоманке. Кот, заорав дурным голосом, прыснул в окно, и исчез.

Глава 10

Ночь упала на деревню, придавив её всем своим августовским великолепием. Вышли откуда-то дрожащие клубочки серебряных звезд, полоснул по влажному черному бархату зловещий оранжевый серпик луны, заныла выпь, как больной зуб, и заметались пыльные белые ночные бабочки у фонарей.

Деревня, нужно сказать честно, к девяти вечера погружается в сон, и только при больничной амбулатории всегда сидит дежурная фельдшерица, чтобы подоткнуть одеялко разметавшейся во сне девчушке, докупавшейся до бронхита или поставить градусник нервной бабке, мучимой почесухой. Но в тот день деревня не спала. Не только наша, не спали соседние. Пропажа Толика — Козла — бесплатный аттракцион, куда там карусели с ее разноцветными лошадками с облезлыми гривами! Даже тир с дохлыми жестяными зайцами и мельницей, пытающейся вращать свои крылья — ничто не шло в сравнение с ролевой игрой «НАЙДИ ТОЛЯНА». Прелесть игры заключалась в том, что деревня выходила дворами на озеро, а берег у озера, как таковой, отсутствовал. Не было дешевой атрибутики — зонтиков, шезлонгов, топчанов, — не было. Был бурелом, была плетеная изгородь из ивняка, линия Маннергейма — а берега не было. Вот тут-то, в этих дебрях, где внизу едкая крапива да колючки, и прыгали, как какие-то кенгуру, работники медицины в белых халатах и прочие жители, кто, в чем успел. Мелькали лучи фонариков, слышались крики — ау! Козёл! сукин сын, вылезай! Толян, выходи, бить будем! и тоскливое, воркующее — Анато-о-о-л-ь, уу-уу-уух (Анна Карловна считала, что именно так кричит неясыть. Кто такая неясыть, она не знала, но сама мысль ей нравилась). Так все и мотались в прибрежной особо охраняемой природной полосе, оскользаясь, пластаясь и чертыхаясь. Зачем же, спросите вы, так было надрываться? Дождались бы утра, пошарили б при свете, нашли бы, небось. А не нашли — да и выловили бы бездыханное тело, что уж — судьба-с! Игру весьма оживляло одно обстоятельство — у Толика было ружье. А бонус и был в том, чтобы не попасть под шальную пулю. Анна Карловна, прежде чем сообразить с поисками, соответственно экипировалась — надела юбку цвета хаки, рубашечку с планочкой и кармашком на липучке, тоже цвета увядших водорослей и легонький пробковый шлем, удачно подобранный в костюмерной Мосфильма. Разместив на себе дополнительную амуницию в виде брезентовой сумки с алым кровоточащим крестом и планшетку с картой местности (Воронежская область, масштаб 1:400 000), она скушала настурцию, зазевавшуюся на грядке, и направилась поднимать народ. Подобравшись к ржавому автомобильному диску, подвешенному на утлой веревке на фонарный столб, она со всей силы кинула в диск специально предназначенный для этой цели камень. Загудело. Наивные люди, решив, что пожар, немедля собрались с баграми и топорами. Ведро, висевшее тут же, не имело дна за ржавостью лет. АНАТОЛИЙ — завыла Анна Карловна, — ПРО-ПА-А-АЛ! Деревня, привыкшая к команде «искать», дружно рассыпалась по кустам.

Глава 11

Почему так воют сирены скорой помощи, пожарной машины, и даже полиции? Кого они пугают в ночи? Кому они шлют сигнал — держись, помощь спешит? Да никому. Сами себя подбадривают, потому как впереди ничего хорошего, собственно. В огонь лезть, больного на носилках тащить с 5 этажа без лифта, или разнимать счастливую чету алкашей, не поделивших огурчик. Грустно тем, кто едет на помощь. Холодно им, неуютно и трепетно. А ехать надо! Вот, и Анна Карловна, бегала, кричала, руками махала, как потревоженная птица — а зачем? Найди она Толяна, ей опять его мыть, вытрезвлять, сорочку, простите, замачивать в тазике, дышать похмельным угаром. Зачем? Вот — Грацианский! Шляпу ему нашла бы — и все, счастливый вечер под абрикосовым абажуром. Беседа о приятном о дифтерите, скажем. Или о нервюрах и глиссадах — есть чем поделиться, скажу я вам. А с Толиком, о чем? Как борозду наезжать? Как венцы подрубать? Анна Карловна уж и в библиотеку записалась спешно, взяла книгу о дачном строительстве, а подумав, еще о разведении крупного рогатого скота на частном подворье. Смелая она женщина, доложу я вам, Анна Карловна Докшиц. А вот Толик, пока рыскало население с тайной надеждой, что сгинул Козёл в болотах, или съел его наконец-то какой заблудший медведь, — Толик сидел под окном, декорированный калиной бульдонеж и напоминал мужескаго пола невесту, что было забавно и свежо. Подождав, пока загудит рында, пока заголосят односельчане, ведомые Анной Карловной, он перемахнул через низкий штакетник и, прячась по квадратам, как десантник в кино про штурм дворца Амина, перебегая из тени в тень, достиг амбулатории, рванул на себя стеклянный шкапчик с надписью «Иванов -3 раза, Петров-1 раз, Сидорову не надо», открыл тайник в стенке, облизываясь и дрожа, вытащил трехлитровую банку спирта — и запил. Сообразив, что три литра враз не усидеть, нехотя и открыто поплелся за ружьем, спрятанным Анной Карловной с чисто женской проницательностью в бане, под ворохом голиков и старых ватных одеял. Выйдя с ружьем, пальнул в воздух, перебежал за баню, быстро-быстро, по-собачьи вырыл ямку во влажной земле, закатал туда банку и уж пошел уверенно, постреливая в воздух, покрикивая — Анька! Убью, с-с-сука! Заслышав выстрелы, сельчане прыснули по домам, потому как получение бонуса стало сомнительным. А класть свою голову за стоматолога еще никто не додумался. Достаточно того, что она, понимаешь, зубы тягает и дырки сверлит такие, что закаленные десантники в окно прыгают.

Анна Карловна, путаясь в узкой военизированной юбке, бежала мелкими шажочками, глядя на себя со стороны. Ей представлялось, что именно так бежала фронтовая мед сестричка тащить с поля боя раненного бойца. Толян, расстреляв патроны, чувствуя, что теряет власть над событийным рядом и к тому же не помнит, куда зарыл спирт, качнулся, окинул рассветное небо мутным взором, ощутил, что ногам необычайно прохладно, — и рухнул у берега. Так и лежал он, как в гамаке — в корнях серебристой ивы, и его ноги, обожженные крапивой, омывали чистые озерные струи.

Свадьба состоялась буквально сразу же, как Толик был закодирован страшным врачом-наркологом Гагиком Чепруненко, не знавшим жалости к пьяницам по одной причине — сам Гагик страдал запоями и потому кодировал алкашей в редкие трезвые дни с особой, изуверской жестокостью. После Гагика человек уж не то, что водку, чай пить не мог и валился в корчах при звоне бокалов за праздничным столом. После кодировки Толяна не просто мыли, его томили в бане. Толян выл, сучил ногами и грозился сделать себе харакири забытой Анной Карловной открывалкой. Анна была неумолима — она декорировала клуб осенними листьями и шарами. Шары надували снятые с занятий школьники. Зачем-то принесли ель, спутав времена года, но водрузили — не пропадать добру же? Анна Карловна даже отправила в Москву мерки своего тела (прибавив, кстати, лишку в бюсте и в бедрах!), и получила с поездом платье, напоминавшее ворох плохо смотанных бинтов.

Глава 12

В сельсовет ехали на грузовике, — у брички сломалась ось, как в анекдоте про Бердичев. Грузовик благоухал навозом, который рачительный хозяин грузовика тайно тырил на ферме для своего огорода. Впрочем, Анна Карловна в грузовик не вошла — платье ее пускало пузыри в свежем октябрьском воздухе и просилось на волю. Надев для верности резиновые сапоги, Анна Карловна, в брезентовой плащ-накидке, проданной прапорщиком расформированной воинской части, пыталась изящно обойти колеи, наполненные стылой и мрачной водой. Позади неё, в Альфа-Ромео 155, с таким малым клиренсом, что машина брюхом ложилась на песчаные барханы и плакала жалобно, по-итальянски, ехали два брата Анны Карловны — Осип Карлович и Сигизмунд Геннадьевич Докшицы. Сложность заключалась в том, Сигизмунд Геннадьевич был усыновлен Карлом Докшицем, но папа Карл решил не лишать пусть приемного, но сына, памяти о безвестно канувшем отце Геннадии и всю жизнь ловил на себе недоуменные взгляды, заполняя всеразличные документы. Братья обожали младшую Анечку, справедливо находя её миленькой, но взбалмошной, и потому не снимали с неё своей сердечной опеки. Сейчас братья тягостно молчали, заново переживая знакомство с Анатолем. Называть его кличкой, трансформированной от фамилии — «Козёл», они сочли непристойным. И не такие фамилии бывают, если от каждой начать давать производные? То-то! Что же, Анна, — спросил Осип Карлович, — Лопушанская-Докшиц станет Докшиц-Козлёнкина? Нет, — Анна Карловна нагнула ветку рябины и мягко взяла губами уже подмерзшую гроздь, — Анатоль станет Докшиц. Осип поправил очки, побагровел, проверил узел галстука, сглотнул и сел на шершавую скамейку, предварительно расстелив на ней полиэтиленовый пакет с принтом Ленинградского Дома Книги. Сигизмунд Геннадиевич, хотя и был принят родным в семью и нимало не был ни в чем ущемлен, все ж таки не счел нужным вмешивать себя в деликатные материи прививки дичка к генеалогическому древу Докшицев. Вообще же, Сигизмунд, схожий лицом с распаренной пяткой, имел живой нрав, был пристрастен к портеру, карточным азартным играм и к толстушкам — непременно с фиолетовым перманентом. Видимо, в детстве он любил Мальвину, частенько рассуждал про брата Осип Карлович, — а Мальвина, несомненно располнела, выйдя замуж за Буратино. Или Артемона? Нет! За Пьеро? — и Осип Карлович оставлял в покое тайную жизнь брата. Сигизмунд жил холостяком в Калининграде, вел дом на широкую ногу и был окружен подозрительными личностями. Осип Карлович, сухой, как эвкалипт, горьковатый даже на вид, чудовищный педант и эстет, был давно и неприятно женат на вдове своего профессора, воспитывал его и своих детей, все сплошь мальчиков, омерзительного характера — просто Макс и Мориц. Конечно, Анна, витающая посреди скучных просторов разверстых кариозных ртов, нуждалась в братском участии. Сигизмунд молча телепатировал Осипу идею надраить Толику «палубу» и увезти Аньку в Питер, на что Осип тем же образом ответил Сигизмунду, что « Am Raben hilft kein Bad», «ворону купание не поможет», а — «Begangene Tat leidet keinen Rat» — «после драки кулаками не машут» и нужно ждать, потому что надежда не умирает.

Анна Карловна, веселясь, махала ручкой в белой митенке хмурым жителям, наблюдавшим за свадебной процессией из окон, слала воздушные и поцелуи и звенела заливистым смехом, успевая восхититься вороной, сидящей на крыше дома или коровой, пронзающей октябрьский день тяжелым и заунывным звуком «м-у-у-у».

Званый на свадьбу Петр Серафимович мероприятие проигнорировал.

Глава 13

Председатель сельского совета, принужденный по должности скрепить брак Анны Докшиц и Анатолия Козлёнкина печатью и подписью, имел вид гипсового памятника Ленину, недавно побеленного к субботнику — он был недоуменно бледен и прикрывал похмельные глаза тяжелыми веками. Председатель не мог уразуметь ни того, зачем — Козлу понадобилась эта городская, ни к чему не годная в хозяйстве тётка, ни того, зачем этой тетке, у которой есть бормашинка для заработка, этот невковыра Козёл. Секретарь, вызванная на роспись за красивый почерк с завитками, напоминала мышь, сунувшую голову за сыром в мышеловку — вот-вот щелкнет по шее, и погибнешь ни за что, ни про что — и голодная. Секретарь была у Юрки в посёстрах незадолго до Анны Карловны, и мечтала лишь об одном — чтоб эта тайная связь, известная всей деревне, не открылась бы внезапно Анне Карловне, потому как зубы драть было больше негде.

— поздравляю молодых, — неуверенно сказал председатель и протянул руку к графину, в воде которого плавали снулые осенние мухи. — Эта. Поздравьте. Кто хочет

— горько! — закричала случайно зашедшая погреться бабка Тася, — горько ть! цалуйтеся! Дело молодое! Када еще то? Братья Докшицы посмотрели на бабку с укором

— так поднесть надо ть? — бабка была не из пугливых.

Появилось Шампанское и веселые чашки-недобитки из разных сервизов. Чокнулись, забрызгав новехонькое свидетельство о браке, второпях обменялись кольцами, и понеслось! Назад ехали быстрее, чем вперед, и даже Осип Карлович смягчился, телепатировав Сигизмунду Геннадиевичу, что этот Толян есть простой русский мужик, но в этом, должно быть и есть та правда, за которой в 18 веке их дальний предок Карл приперся из Швеции в тогда уже неблагополучную Россию. Братья удовлетворенно кивнули друг другу и даже любезно вызвались подвезти самую объемную бабку, которую в кузов грузовика не смогли подсадить два председателя — сельсовета и совхоза.

Свадьба была скучной. Анна Карловна, задумавшая уже тогда переход на сыроядение и травоядение, обеспечила себя репкой, сырой капусткой и салатом семафор — тертая морковка, тертая свеколка, тертая зеленая редька, и мелко порубленная трава, устоявшая при поздних заморозках. Остальным гостям предлагались блюда вредные, потому как заедать водку снытью было не комильфо. Жареные президентские ноги американских кур, обильно политые кухонным жиром, отварная картоха, селедка, утопшая в майонезе да салат с колбасой — Оливье — узнай знаменитый француз, из чего стряпают его шедевр — утопился бы. В Москве-реке. Или в Волге. Анна Карловна кокетничала напропалую, щелкала затвором фотоаппарата, кричала в совершеннейшей ажитации — Архип Степанович, бородку распушите! И прижмите Любовь Петровну! Ах! Не ваша? Ну прижмите Антонину Владимировну! Тоже не ваша? А баба Дуся? Я сделаю фото! Это будет память! Дайте прялку! Прялку — вот-вот, прекрасно! Галина Дмитриевна, берите прялку! Прядите! Не умеете? Корову доить? Приведите корову! Чудно! — достала, простите, всех достала невеста. Ей бы целовать мужа в уста, жирные от сайры и соленые от селедки под шубой, а ему бы — пощипывать невесту за бока, румяниться от выпитого, горланить про Хас-Булата, да бить бы братьям морды за сараем — но — нет. Толян, понимая, что жизнь накренилась, подверстывал стремительно за предстоящие долгие годы трезвости. Пил в сортире, накренившемся от старости к березе, отчего бутылка вела себя, как во время шторма — валилась набок. Закусывал Толян квашеной капустой, которой успел набить карманы свадебного пиджака. Когда за столом стройно запели «Жиган-лимон» на мотив «Владимирского централа», Анна Карловна взялась дирижировать кочергой, но тут братья Докшиц, не выдержав, подхватили сестренку под вороха кружев, пахнущих нафталином, да и отвели за печку — в дамскую комнату. Отобрав кочергу, подтолкнули на оттоманку, укрыли ворохом чужих курток, и сами легли — как в детстве, каждый — на свою раскладушку.

Глава 14

Не успело и Шампанское выдохнуться, как отгремела свадьба. Какие медовые месяцы в деревне? Да никаких. Мир-труд-май, а потом отопительный сезон на полгода. Вытрезвленный в третий раз (Анна Карловна, по немецкой тщательности характера отмечала запои Анатоля зарубками на дверной притолоке, отчего вскоре притолока стала напоминать редкий образчик деревянного зодчества. К его запоям Анна Карловна привыкла, как привыкают к нудно моросящему дождю, привычно бегала с фонарем по прибрежным зарослям, будила персонал трубным воем горна, который раскопала в школе, делая прививки в гриппозный сезон. Ружье никто никуда не убирал, напротив, сам Толик вырезал для него изящный поставец — и даже покрыл его темным лаком под дуб. Патроны, правда, Анна Карловна, сомневаясь, утопила в озере. Теперь пробежки Толика с криком «убью, с..а!» всех оставляли равнодушными. Анна Карловна, опять-таки, лишь исключительно по своей неистребимой немецкой дотошности, сообразуя календарь запоев Анатоля с проведением вакцинации (на которую она выезжала, как медработник), профилактическими осмотрами на предмет кариеса, парадонтоза и смены молочных зубов, пришла к выводу, что ее отлучки коррелируют с запоями. То есть — уехала — запил. Уехала — запил. Это привело её к любопытнейшему выводу — она может вызывать у Анатоля запои! Вызывать-то получалось, а вот с прекращением… Как-то, зимним вечером, когда идет блаженное тепло от печки, а погасшее электричество никоим образом не влияет на уют, потому что горит огонек в керосиновой лампе, и мерцает свечной огонёк, колеблемый сквозняком, а мышь грызет краденую гречневую крупу, Анну Карловну осенило. Отложив в сторону томик Аполлинера, она внимательно посмотрела на Анатоля, сидящего в углу. Анатоль, нацепив очки Осипа Карловича, оставленные им по недоразумению, читал автомобильный журнал. Что пишут! Что пишут! — бормотал он, — это где они такое видали? Да кто ж так крепит-то? От, дурки то, небось, и прокладки-то не поменяли! Он — человек дела, — Анна Карловна поднялась порывисто и уронила Аполлинера на котов Пинцета и Ланцета, спящих на ковре. Коты привычно взвыли и прыснули на кухню.

— В день розовый, мутно-лиловый или зеленый,

В чьем небе плавали скуки лучи…

заныла Анна Карловна, — Анатоль, это Марди Гра! Тебе ведь нравится? Я больше жареную картошку люблю, — живо отозвался Толян, — зря ты, Ань, этот ресторан разводишь! Черт-те как назовешь, а на вкус хрен как лучше чего ты не выговоришь. Я кубари на щуку поставил, икорки посолишь, — и опять уткнулся в журнал. Я куплю ему машину! — прокричала Анна Карловна и зажегся свет. Кому это? — спросил Толян, — ему — кому? Серафимычу? Ноги выдерну. Анатошенька, ты ревнуешь? — заворковала Анна Карловна, прикрывая драгоценного супруга бирюзовым Павловским платком. Ноги выдерну. По-любому. Машину лучше мне купи. Я ездить буду.

И Анна Карловна, сделав загодя зарубку на «запой», отправилась в Москву.

Глава 15

— Аня! — Осип Карлович качал пресс-папье — нажимал на левый край, потом — на правый. Пресс-папье было старинной работы, а рукояткой ему служила бронзовая женская головка на стройной шейке. Промокательная бумага имела цвет нежно-салатовый и гармонировала с чернильным прибором из уральского малахита. Вообще, Осип Карлович был эстет и бонвиван, хотя и педант (как отмечалось выше). Принимал он Анну у себя неохотно, ибо она вносила некий дискомфорт в его размеренную, как плавный ход часов Tissot, жизнь. — Аня! Твое желание выйти замуж мы с Сигизмундом не одобрили, но приняли. Твой каприз с этим отъездом на дикий хутор — мы тоже постарались понять! Ось, ну какой «дикий» хутор? Там вполне прекрасное село! Ты знаешь, там есть руины помещичьего дома! Я буду проводить археологические изыскания! Там есть курган! Я буду его копать и систематизировать извлеченные сокровища! Ах, Боже мой! Я буду вторым Шлиманом! Мод Каннингтон! Ты будешь мной гордиться, Оська! Прикажи подать вина! Анна! У меня нет прислуги, и ты великолепно знаешь, что я не сторонник винопития! Анна! Сосредоточься! Ты приехала просить у нас денег, так будь любезна, мотивируй свою просьбу? Мы УЖЕ дали тебе денег на приобретение какой-то развалюхи, хотя на те же самые, разумно вложенные средства, Сигизмунд обещался подыскать тебе… Анна Карловна вспорхнула с кресла, покружилась по комнате, смахнула на ковер фигурку Каслинского литья, подошла к окну, раздернула шторы — Ося! Какой вид! Боже мой! Какой вид! Москва-река! Это чудо! Я смотрю вглубь веков и вижу струги… Мы дадим тебе денег, Анна. — Осип Карлович поиграл ключиком в замке выдвижного ящика письменного стола. — Но ты должна заимообразно, конечно, обеспечить эту сумму, скажем, недвижимостью. Ай, бери всё, — Анна Карловна облизнула палец, — кстати, я не против хорошего обеда, и — театр. Непременно — театр! А потом — музЭй, идет? Как в детстве? Осип Карлович потер неприятно тонкие холодные пальцы, вздохнул, убрал деньги в стол, пододвинул к себе телефонный аппарат того же, дивного, малахитового цвета, стилизованный под начало 20 века, набрал номер и проскрипел в трубку — Марк Эдуардович? Вас беспокоит Осип Карлович…

В деревню Анна Карловна возвращалась на новехонькой «восьмерке» цвета коррида. Это было так шикарно, что она даже купила себе шляпку цвета увядших листьев с алой лентой и жакет приглушенных тонов, отороченный дохлой лисой. Машину вел сам Осип Карлович, прислушиваясь к ровному гулу мотора, присматриваясь к показаниям приборов, вдыхая так любимый им запах новой машины. Анна Карловна, расположив на коленях китайский термос с помпой, наливала брату горячий кофе в маленькую детскую кружечку и долго дула на него, остужая.

Толик, ушедший в запой сразу же, как Анна Карловна подняла ногу на подножку автобуса, был жалок и истерзан. Он не в силах был даже поднять ружье, не то что скакать по берегу, и потому лежал за соседским хлевом, и мутные капли дождя стекали на его разгоряченное, засиженное мухами, лицо.

Глава 16

Анна Карловна все рассчитала хирургически точно — в этот раз Толяна из запоя выводить не пришлось. Сам вышел. Ходил вокруг сияющего чуда, вокруг подвига отечественного автопрома и — дышать боялся. Нюхал только. Со стороны он напоминал кобеля, которому построили новую конуру, и тот все ходит, заглядывает опасливо, соображая — к чему это? и все так и норовит задрать заднюю лапку да и оросить это непонятное и так по-чужому пахнущее строение. Конечно, Толик на колеса не мочился, будем справедливы. Пока — не мочился, а уж потом, потом, стоя, как и все российские мужчины, лицом к проезжей части трассы, скажем, М-9, наблюдая поток машин, несущихся мимо, помечал колеса-то! Чтоб знали — МОЯ! И жизнь Толика изменилась. Теперь он драил свою ласточку, канюча у Анны Карловны авто-косметических притирок и отдушек, полиролей и очистителей от битумных пятен, а уж дальше пошли и тормозные колодки, и фары, непременно импортные, да лампочки, да спойлера, да масла, да фильтра — Анна Карловна была просто ошеломлена такой прожорливостью, но, опасаясь запоя, безропотно отдавала деньги, заработанные частным трудом в государственном стоматологическом кабинете. Как-то раз, когда Анна Карловна разливала чай из душицы и мелколепестника канадского по невесомым чашечкам, на боку которых резвились китайские журавлики, прозвенел звонок. Местный телефон дребезжал и надрывался, Анна Карловна досадливо отложила чайничек, взяла трубку — Алло-у? У нас роды в Филькино, — Петровна тяжело дышала, будто рожать предстояло ей самой, — надо ехать. Роды? — мечтательно произнесла Анна Карловна и посмотрела на багровый затылок Анатоля, — а что, там зубки режутся? Анна Карловна, — Петровна икнула, — у кого? у роженицы? Ей бы родить, а уж зубы как-нибудь после… Так пусть едет Митрохина, причем тут я? Я не фельдшер! Так Митрохина на инсульте в Мышьем Бору. А Горчидзе? Пусть он едет! Он на учениях в Твери, ехать некому. И шОфер наш в запое. Так что как знать, и машины нет, а нам ехать. Анатоль, — Анна Карловна обнаружила бледность лица перед грозящей катастрофой, — мы едем рожать, больше некому. Толик в этот момент спаивал два тонюсеньких проводка для антенны и до того перепугался, что капнул припоем на колено. Анька! ты… из ума выживши? Но Анна Карловна, собранная, как и всегда в минуты острой тревоги, уже летела в амбулаторию. Красный автомобиль, приняв в недра Петровну в синем крахмальном халате и Анну Карловну в зеленом, хирургическом, мчал по направлению к деревне Красная Репка.

Это событие и стало концом. Или — началом конца?

Глава 17

Митрохина с инсульта не вернулась, точнее, вернулась, но уже не в Старое Мишулино. Горчидзе остался в Твери, пригревшись в сан инспекции, и Анна Карловна осталась одна за всех. Районное начальство постучало шариковой ручкой по левым премолярам верхней челюсти, и, единым росчерком уничтожило стоматологическую помощь в деревне. Зубы драть и в районе можно, — сказало начальство, посещающее с этой целью соседнюю республику со строгим Батькой во главе, — а рожать все хотят. И немедленно. В другой позиции Анна Карловна скатала бы в узел льняные простыни, увязала бы бечевкой томики Чехова, насыпала бы отравленной крупы мышам, села бы в продуваемый сквозняком плацкартный вагон, да и была бы такова… Но уехать одной? А МУЖ? Красивое и емкое слово, включившее в себя Анатоля, в Москву не влезало. Взять с собой? От этой крамольной мысли Анну Карловну отвратило видение — Толик-Козёл, стриженый в скобу, въезжает на восьмерке в метро, выходит на станции Маяковская, и ходит, задрав голову, оценивая панно Дейнеки. Анна Карловна ужаснулась и переместила Толика на балкон 2-го яруса театра МХАТ, и ужаснулась еще больше. Выходило так, что Толика в Москве лучше всего было бы держать дома, взаперти, потому как бегать с ружьем по Малому Гнездиковскому вряд ли было безопасно. Анна Карловна колебалась, ела цветки настурции и даже забыла, что Анатоль не любит чая с молоком и плеснула ему в кружку полмолочника. А между тем население принялось болеть на разные лады, и это было совсем скучно, и приходилось отрывать себя от домашнего тепла, надевать резиновые сапоги и шерстяные носки, воняющие немытой овцой и тащиться по ухабам да рытвинам в дальние деревни, выслушивая жалобы старух на больные ноги, да совать подмышку градусник сопливой ребятне. Толяна пришлось определить на место шофера со ставкой санитара, потому как свою личную жизнь Анна Карловна никому другому доверить не могла. Что же делать? Что делать? — она ломала руки и смотрела на часы с кукушкой, умолкшие год назад.

Глава 18

«И собаки бежа-а-а-ли, в кровь обдирая ладони…» — бренчал гитаркой, блатняцким аккордом бил по сердцу некий Серега Гучин. Толян курил, стряхивая пепел в форточку. Пепел, повертевшись, возвращался в салон и засыпал Анну Карловну. А разве у собачек бывают ладони? — вдруг очнулась от тяжких дум Анна Карловна. А чего у них, рук, что ли нету? — Толик перевернул кассету, — спереди руки, сзади ноги. Удивляюсь тебе, Ань, тебе бы вот наше, народное, деревенское, вижу я, поперек горла. Ты м-а-а-сквичка, как жа! Вы там привыкли! А мы тут — трудодни, бабка пьяница, дрова сырые, в школу, можно сказать… В лаптях, — машинально добавила Анна Карловна. — И корова не доена. Я читала, Толечка, читала. Толян примолк, крутанул руль, машина пискнула и села на пузо. Приехали, — Толик переобувался в сапоги, — слазь, дальше пехом пойдешь, кликнешь кого с трактором. Увязли. Анна Карловна, ежась от холодных струй, затекающих за воротник курточки, опустила ногу в канаву. Жидкая глина с чавканьем приняла сапог, а ногу вернула. Рыдая, Анна Карловна принялась вытягивать сапог, перепачкалась вся, и, вспоминая квартирку в Малом Гнездиковском, Петра Ильича в садике перед Консерваторией и Елисеевский магазин, тяжко переваливаясь, пошла через лес — на вызов.

Пётр Серафимович возлежал на самодельном топчане и страдал. Прострел, случившийся с ним, был привычным делом, но тут прострелило как-то так удачно, что ни рукой, ни ногой Пётр Серафимович шевельнуть не мог. Он говорил так — о-о-х! или так — о-о-о! Елизавета Арнольдовна, перепуганная насмерть, хлопала руками, как потревоженная курица крыльями, пучила глаза, и все подпевала супругу — Петечка, о-о-о, что же делать, Петюньчик! Угрюмый сосед-десантник, починявший забор, вызвал Анну Карловну и, бросив слеги, ушел в баню пить водку. Анна Карловна, споткнувшись в прихожей о ведра, больно ударила ногу, и вошла, прихрамывая. Анна Карловна! Голубушка! Ангел небесный! — запричитал Пётр Серафимович, — Лизанька! Беги! Ставь самовар! Я спасен! Я в ваших руках! А что же это вы, уважаемый, — Анна Карловна надевала ломкий от крахмала халат, — не соизволили почтить своим присутствием мою свадьбу? Пётр Серафимович сконфузился. Дождавшись, когда Лизанька выкатится в летнюю кухоньку, схватил Анну Карловну за руку и прошептал — я страдал! Вы разбили мое сердце! Я, как Блок! Я любил твое белое платье! Утонченность мечты разлюбив, — Анна Карловна набирала жидкость в шприц, — позвольте… предоставьте мне… место для инъекции! И шприц легко вошел в довольно плотные слои Петра-Серафимовича седалища…

Глава 19

— Да что вы деревенеете-то, Пётр Серафимович? В вас игла не входит, что это вы такой напряженный? Да откуда ж напряженный? — Пётр Серафимович присвистнул от неловкости, — вы меня, простите, тыкаете острым предметом, а я, по-вашему, должен расслабиться и получать удовольствие? А почему бы и нет, — Анна Карловна приложила ватку со спиртом, — когда такая женщина рядом с вами… Да вы не рядом, а простите, над нижней частью моей спины! И мне неловко мое положение, и вообще… у меня как-то мутится рассудок… мне дурно! откройте окна! Да вы с ума сошли, на дворе холодно. Перевернитесь. Да на спину! Да укройтесь, что вы, в самом деле! Прикройте наготу! Дайте мне руку! Я должна проверить рефлексы… Пётр Серафимович, извиваясь, вдруг схватил руку Анны Карловны и поднес ее к губам. Дорогая! Я вас жаждал! Вы что, пить хотите? Вас мучит жажда? — Анна Карловна разлила по комнате серебристый смех, но руку не отняла. Тут вкатилась Елизавета Арнольдовна с голубеньким эмалированным ковшиком. От ковшика шел пар. Петечка, ангельчик мой! Я, оказывается, совершенно беспомощна в отношении самовара! Я помню, у Чехова в самовар бросали шишки? И сверху ставили сапог? Но я не уверена… а что это вы, доктор, схватили его за руку? У Петечки же спина? Пётр Серафимович ловко отнял от губ руку Анны Карловны, — а мы… мне… мы пульс! считаем пульс! раз-два-три, раз-два-три! Я вижу, Петечка, ты уж совсем выздоровел, так и не будем доктора задерживать. Вы езжайте, голубушка, а я вам яблочного пюре дам, с прошлого года наварено… или с позапрошлого? Тут Пётр Серафимович сделал попытку подняться, но прострел прострелил его заново, и, застонав, Пётр Серафимович вытянулся на ложе и дрогнул левой ногой. Елизавета Арнольдовна сардонически расхохоталась, а тут в сенях что-то грохнуло, как выстрелило, и в избу ввалился Толян. В сапогах. О! Серафимыч! — Толян прошел, оставляя на коврике образцы грунта, — хэнде хох! Шпацирен! — и протянул палец с грязным ногтем Петру Серафимовичу. Данке шен, любезнейший, — Пётр Серафимович слегка сжал палец Толика. О чем они говорят? — забеспокоилась Елизавета Арнольдовна. Ах, оставьте! — вскричала Анна Карловна, роняя фонендоскоп, — я учила французский! Анатоль был отличником в школе, между прочим! Серафимыч, чё лежим? Ань, ускорься, нас вытягали, давай на хату, в тюрьме уже макароны! Вы уж меня извините, — проблеял жалобно Пётр Серафимович, — я принимаю вас лежа, но у меня все отказало, я обездвижен! Фигня вопрос, спинеделез — Толян пощекотал пятку Петра Серафимовича, — ясный пень, утин прискать надо. Зря ты, Анька, иголками его истыкала, он же теперь ни на что будет не годен, дырявый такой… А вы мамаша, — Прохор огладил по голове Елизавету Арнольдовну, — прощевайте. У нас там больные всамделишные! С хроническим плоскостопием, с этим… пило-нефритом, и как его? а! с кесаревым сечением, во! А вы тут дуркуете. Утин он одним ахом, токо чтоб баня была. А вы можете? — Петр Серафимович приподнялся на локте, как народный артист Чингачукин в фильме про директора завода. Могу, плёвое дело, — бабка! давай носилки! и Елизавета Арнольдовна порысила за раскладушкой.

Глава 20

— Кучеряво живешь, Керосиныч, — Толян осмотрел раскладушку, — импортная. В проем не пройдет. Бабуль, тканёвое чего дай, навроде одеялки. Елизавета Арнольдовна решила пропустить мимо ушек неприятное слово «бабуль» и, страдая, вынесла почти новый коврик. Толян с трактористом по кличке Марсик вытащили Петра Серафимовича профессионально — уронили всего пару раз, да и то сказать, на мягкое. Где баня, Керосиныч? — на дворе смеркалось, а освещение не было предусмотрено. Ах, ох, ух, — стонал Петр Серафимович, — у речки… Сзади, заламывая руки, шла Анна Карловна со скоропомощной аптечкой. Елизавету Арнольдовну во избежание инцидента заперли в доме, подперев дрыном дверь. Кривоватая банька стояла одинокая, на пустом бережку, как баба, ждущая корову с поля. Пётр Серафимович, будучи авиаконструктором, имел слабое и неверное представление о том, как нужно утеплять баню, поэтому баня сияла в лучах, так сказать, засыпающего светила. Все щели Пётр Серафимович забивал расплющенными пивными банками, крышками и жестянками от консервов. Баня переливалась, как чешуйчатый, хотя и изрядно обглоданный рыцарем дракон. Толян распахнул дверь, послюнявил палец — о! нормалек, дует, откуда надо. Норд-вест, а то и зюйд-ост, а, Керосиныч? Тут роза ветров как раз специфическая нужна. Анатоль три года плавал на боевом корабле! — поспешила заметить Анна Карловна. Она переводила взгляд испуганной овцы с одного мужчины на другого и думала — кого предпочесть? Плавает Ань, я тебе дома объясню, если доберемся, ЧТО — Толик уже укладывал бездыханного Петра Серафимовича так, чтобы порог приходился тому ровно по пупку, — прям как экватор! Точняк! Голик есть? Анна Карловна, — Пётр Серафимович давно уже почувствовал облегчение от укола, но маскировался, — что хочет этот знахарь? Веник банный дай, — Толик нырнул в предбанник, пошуршал, вышел с веником и топориком, — ну, слушай. Я те бахну, а ты мне спроси вопрос — что сечешь? я те обратку даю — утин секу! ты мне сызнова — давай крепше, и так трижды. Уразумел, профессор? Текст не путай, а то зряшный труд и разбитые надежды. Ань, упрись лицом в речку. Все, поехали! Толян задрал на Петре Серафимовиче мягкую клетчатую фланелевую рубашку, угнездил березовый, бывший в употреблении веник на спине, и занес топорик. Ну, че ждем-то? Анатоль, — Анна Карловна очнулась, — не делай этого! Это какие-то предрассудки! ты же его убьешь! Ты не давал клятвы Гиппократа, Толенька! У тебя нет диплома! Этого даже Малышева себе не позволяет! Увянь, — Толян слегка пнул Петра Серафимовича, — ну? Что вы там просекаете, уважаемый? — промямлил лежащий Петр Серафимович. Утин секу! — заорал Толик со всей дури и ударил болезного прямиком по хребту. ТВОЮ МАТЬ! — заорал Пётр Серафимович и усвистел в ближайший ивняк. Слышно было, как под его грузным телом хрустят ветки. Во, Ань, видала? ЗОЖ, типа того! А ты все тыкала в попу уважаемого человека, могла инфекцию какую внесть. Во — гляди, как чешет! Керосиныч зверь мужик, теперь дня два будет бегать. А голик спалить надо, а то не подействует. Ошеломленная увиденным, Анна Карловна дала себя довести до машины, забыв, кстати, убрать дрын от двери, за которой томилась в неведении чудеснейшая Елизавета Арнольдовна, прижавшая к груди пыльную баночку забродившего яблочного пюре.

Глава 21

В обычные дни, когда Анна Карловна брала верх, на ужин Анатоль кушал молочную лапшу и пил кисель из ревеня, но уж когда Анна Карловна давала маху, тут уж Толик оказывался в победителях и требовал борща. С мясом. Требовал он и боевые 250 грамм, но — не получал. Вот, и сейчас, после утина, бани и Керосиныча, Толян вошел в избу в шерстяных носках-джурабах, присланных Анне Карловне благодарными сборщиками металлолома с Кавказа, опустился тяжело на пенек, заменявший ему табурет, прошелся пальцами-граблями по спутанным волосам, и весомо сказал — БОРЩА! Анна Карловна, давно ощущая неладное, вприпрыжку отправилась на кухоньку, где, стыдясь самое себя, открыла банку белорусской тушенки и бахнула волокнистое мясо в кастрюлю. Подавать борщ приходилось в эмалированном тазике, потому как порции борща измерялись не в граммах, а в литрах. Анатоль молча ел, вылавливая свекольные бруски с особым наслаждением, отгрызал ржаной хлеб от буханки, макал чесночные дольки в крупную йодированную соль и чавкал. Анна Карловна, прикрыв нос кружевным платочком, дышала тонким ароматом лаванды и размышляла, чем все это кончится. Очевидно было, что муж, её законный муж и где-то супруг — зол. А в гневе Анатоль был способен на такое… на что способен, Анна Карловна и не подозревала. Прикончив две миски борща, Толик отодвинул от себя дыханием легкие чешуйки чесночной шелухи, отер рот рукавом и вдруг, не произнеся ни слова, быстрым, точным и ловким ударом засветил Анне Карловне, как принято говорить — фонарь под глазом. Охнула, покачнулась голубушка наша, не подвергавшаяся в жизни подобным испытаниям, задрожала мелко и заплакала слезинками мелкими и едкими. Толик же, постучав для острастки серебряной ложкой по эмалированной миске, показал супруге несуразно огромный грязный кулак и отправился спать в баню. Анна Карловна тут же побежала смотреться в зеркало. Бланш вышел прекрасный! Уже верхнее веко набухло и поползло вниз, и весь будущий синяк, имеющий сходство с континентом Африка, готовился явить миру разнообразие расцветок. Анна Карловна принялась лихорадочно искать бадягу, наносить на скулу — но это было так, зряшное беспокойство. Утром Анна Карловна не смутилась, нет! Она несла синяк гордо! И даже нашла, что он прекрасно контрастирует с белым халатом и надела шелковый платок в фиалковых тонах и продернула его в петличку. Вышло элегантно. Товарки на работе люто завидовали. Бьет — значит любит, сей девиз был начертан на каждом глупом лбу! Гля-ко, — сказала нянька прачке, — оприходовал Карловну как следоват! По-людски! А то ходила как немужняя! И не говори, — прачка отсыпала себе казенный стиральный порошок в карман халата, — Козёл в этом деле мастер! Он как-то Вальке аж в оба глаза засветил, любо-дорого глядеть было!

Пётр Серафимович, приехавший через день ругаться с целью написать письмо в Министерство охранения здоровья граждан, ахнул. Я вызову его на дуэль! — шепотом кричал авиаконструктор, — я ему покажу! Ого-го! Я его посажу! Я его в бараний рог! Ах, Анна, Анна! Разве бы я — мог? Я Лизаньку — никогда! И даже других женщин — упаси! Я убью его… Да уймитесь вы, не трепещите крыльями, — Анна Карловна писала рецепт четкой антиквой, — он страдал! Это ревность! Это — чувство, между прочим! А вы, я так понимаю, тюфяк бесчувственный. Посадить… да вы бегаете, как молодой! И сами еще в процессе лечения выражалась, как тракторист, простите. Он вас из пепла восстановил. Или как? Вы ему еще обязаны, кстати. Пётр Серафимович стыдливо умолк. Но у вас, Анна Карловна, лицо нарушено, я с этих позиций. Ведь вдруг вы головой там или еще, я с этой точки. И, знаете, Анечка, — Пётр Серафимович взял узкую длинную ладонь доктора Докшиц и поднес к губам, — я решил переехать. Чтобы видеть вас. Я сторговал домик неподалеку. И теперь мы навсегда будем бок-о-бок. Здравствуйте! — Анна Карловна пугливо оглянулась, — а Лизхен куда? Да туда же, туда же! Со мной! Вы со свои вахлаком, я со своей… и будем страдать, Аня. А как иначе?

Глава 22

Когда синяк спал, или, как сказала бы фельдшер Любочка — гематома рассосалась, Анна Карловна взяла некоторый верх, и Анатоль перешел даже не на молочную лапшу, куда там! Сухие хлопья овсянки, смешанные с дроблеными злаками и комочками вяленой тыквы, залитые кипяченым молоком — вот, что стало уделом супруга, допустившего домашнее насилие. На такой диете он справедливо решил беречь силы и отказал Анне Карловне в исполнении им супружеского долга. В ответ на это Анна Карловна прекратила стирать рубашки Анатоля в вертлявой и дрожащей машинке «Фея». Почувствовав себя ущемленным, Толян перестал заготавливать дрова на зиму. Дальше — больше! Война! То носок пропадет, то мышь рухнет, бездыханная — в суп, то кот написает в валенки… короче, Анна Карловна пришла в смятение, и, бросив пост, отбыла автобусом в столицу. Заметьте — автобусом! Ключи от машины — у Толика, документы — на Толика, улавливаете? Вот, где пошла трагедия-то! Пока Анна Карловна лежала на оливковом кожаном диване в кабинете Осипа Карловича, прижимая ко лбу завернутую в вафельное полотенце мороженую курицу, Толян, разумеется, выпил. Ружья уже никто не боялся, все знали — патронов-то нет, а бегать с открывалкой или топором было опасно — сам мог напороться, и Толян долго ломал голову над тем, как бы осуществить, так сказать, манифест? Как выразить гнев, обиду и жажду свободы? И, недолго думая, он разбил машину путем дорожного происшествия. Теоретически, «восьмерка» еще двигалась, но — ведомая трактором! Согласитесь, какой же русский любит такую езду? Что-то безнадежно переклинило в ее железных кишочках, как-то смешно подвернулись колеса, да и лобовое стекло, что скрывать — лопнуло и осыпалось. Короче, полный капут наступил — «восьмерке» -то… и Толик вдруг понял, что машины у него больше нет. А без машины — он не согласен! И пусть она, Анька, купит ему новую! Он муж? Он своими руками построил славный такой, земляничного цвета, крошечный домик, и сложил в нем печурку, и навесил ставенки, да еще искусно вырезал на них всякие кренделя-вензеля! Да он и баню перебрал! И какую поветку сообразил? Чудо! И Анна Карловна, умиляясь, прибила нежными сухими ручками небольшие гвоздики, да развесила на них вальки для белья, решета, пучки ломких бесцветных трав, да подковы — в разнообразии. Как она любила сиживать там, в просторном льняном балахоне, покачивать ножкой да пить настой загадочной травы леспедеции копеечной… все в прошлом — а кто виноват? Да Пётр Серафимович, конечно! Оформив купчую на соседний с Анной Карловной участок, неутомимый Грацианский начал возведение дома, заключив подряд с местными умельцами, Пронькой и Колькой. Мастера бензопилы, укротители рубанка, асы плотничьего ремесла, они взяли с Грацианского задаток, и — запили. Вот, и случился клубок трагедии — Толян запил, Анна Карловна в столице, Грацианский занял денег, Пронька и Колян — в штопоре. А время идет. И пришла зима. Толян пооборвался, поистратился, и припал с просьбой о помощи. В плане на работу решил — в медпункт. А врача нет! Анна Карловна в Москве, Горчидзе уж из Твери в Уренгой улетел, что делать? Тут вся деревня — челом бить, куда придется, мол, спасите-помогите, и пришлите кого угодно, мы ему диплом сами купим. Анна Карловна сидит в Москве, напрягая Осипа Карловича, который в счет долга ее квартиру в Малом Гнездиковском сдал в аренду на 49 лет! И что делать Осипу Карловичу? У него супруга при мигрени, сложные дети в пубертате и злобная теща! А тут Анна и тоже в мигрени! Во, где ужас-то начался…

А по весенней распутице доковылял рейсовый пузатый автобусик до путевого столба с кривоватой надписью БОЛЬНИТСА, и встал. И шагнула из него…

Глава 23

Дверь ПАЗика сложилась гармошкой, и из автобусика полетели на землю баулы, чемоданы, перехваченные крест-накрест ремнями, сумки, рюкзаки, и тугой узел, сколотый поверху английскими булавками. Показалась пухлая женская ручка, оснащенная рубиновыми перстнями и золотыми часиками, а после уж и вся дамочка, в столь туго обхватившем ее ярком платье, что была она схожа с дивной красоты гусеницей. — Руку кто подаст? — у гусеницы оказался приятный медовый голос. Никто не подал. Некому просто было. Прибывшая гостья постояла, обошла багаж, удовлетворенно кивнула, обнаружив на фонарном столбе табличку с заветным словом «БОЛЬНИТСА», и, переливаясь и поигрывая выпуклостями, засеменила к крыльцу. В голубой прохладе медпункта сидела Любочка и писала отчет о повышении сроков жизни. Любочке было сильно за семьдесят, но она попадала в вену даже вслепую и умела, лишь взболтав баночку, определить плотность и удельный цвет мочи — на глаз. Кроме того, Любочка достоверно знала, чем болели бабки нынешних бабок, потому с легкостью ставила диагнозы, не прибегая ко всяким глупым исследованиям. Дамочка, войдя, повела носом и сморщилась — по давней привычке медпункт мыли, не жалея хлорки. Что вам, — Любушка стрясла очки на кончик носа, так как руки ее были заняты, — вы с автолавки, что ли? Так вам того, в район, санэпидстанция там, мы заключениев не даем. Дамочка поболтала головой — крупные фальшивые рубины вспыхнули и пустили розоватые отблески по стенам. Вы глухая, что ли? — успокоилась Любочка, — это вам опять в район. У нас ушника нет. Глазника нет. У нас есть только я. Дамочка достала блескучую, в пайетках, сумочку. Любочка с интересом смотрела в окно, скрывая любопытство. На шлепнувшийся на стол пакет Любочка глянула мельком, но дамочка пододвинула ей пакет под нос. Гёгурчун Базаргановна Непротыкайко, — слив в одно долгое гё-гу-ба-не-ко, — пропела дамочка. Иди ты! — Любочка взяла пакет. В нем был красный диплом Махачкалинского медицинского института, который дамочка, судя по датам, окончила еще в 1953 году. Так вы докторша новая? — Любочка всплеснула руками, — хорошо как! Теперь больных начнем принимать! Это лишнее, — Г.Б. махнула рукой, — где здесь душ? Душ? — задумалась Любочка, — так неподалеку, в деревне Пантюхово есть у дачника душ, он нам показывал. Всего ничего, километров восемь, если напрямки, лесом… А как вас по-простому называть, у нас люди пожилые насчет резко обучится, не смогут, боюсь не осилют? Хоть по первости? Та заерзала, диплом быстро в бюстгальтер спрятала, и согласилась на Галину Борисовну, но — неохотно. Новая врач вздохнула так глубоко, что стало слышно, как сорвался крючок на застежке, — проследите, чтоб вещи перенесли в коттедж, и душ организуйте! Через час чтобы всё было, больных не принимать, обед в столовую, персонал — завтра. К 10 утра. Буду планерку проводить. И учтите! — новая врач подняла палец вверх, — я вас построю! Распустились! Где пожарный щит? Где портреты руководства? Чтобы было! — и, упершись пухлыми ручками в пухлые бока, сладко зевнула.

Глава 24

Вот уж, правда, люди сами своего счастья не ценят! При Анне Карловне расцвело и заколосилось махровое разгильдяйство! Наплевательское, я бы сказала, отношение к благам, даруемым бесплатным здравоохранением. Тащили из медпункта, кто что мог — от хлорки до просроченного анальгина. На работу позволяли себе не накрахмаленные халаты! Шапочками пренебрегали! Не поливали лимонное дерево в кадке! Нет-нет, страшно сказать, как персонал распустился! Хотя, нужно сказать, больных лечили. И кормили. И в баню водили. И родственникам гневные письма писали, дескать, что ж это вы, сукины дети, бабку четвертый год не навещаете! Кружок даже организовали, песни пели, газету вслух читали. То есть, с одной стороны — волюнтаризм налицо, с другой — полный пофигизм. А больной, простите, посередке, как мишень. Ну, новая врачиха изменила ход истории. Конечно, выговорить ее никто не мог, потому назвали просто — Кобыла. Вы справедливо изумитесь — отчего же? Есть ли сходство с лошадью? Да никакого! Как-то дачник начитанный деда проведывал, да и спроси старика, есть ли, мол, невесты в деревне, а тот, удрученный отсутствием телевизора и общей строгостью, возьми, да и кивни в сторону врачихи — вот те, внучек, и невеста. Внучек, обозрев нагромождение пухлостей, и скажи — кому и кобыла невеста (с), так и прилипло. Кобыла свирепствовала. Она выжала из района душ. Кафель. Унитаз. Джакузи. Правда, собрать все воедино было некому, и потому печальная гофротара трепыхалась на ветру и обнажала сантехнические чудеса. Ходячие больные приспособились использовать унитаз по назначению, а в джакузи со временем стали замачивать белье. Кобыла не унималась, и выписала невесть откуда мамку. В смысле — мамашу. Та была сущая бендеровка и палила в пацанов, ворующих вишню, из пневматического пистолета. Но Кобыле этого показалось мало, она еще и сынков в прошлой жизни произвела, хотя где — не обозначила. Младший был втрое толще старшего и постоянно шуршал кукурузными палочками «Секрет подружки», а старший, длинный и печальный, как школьная четверть, ничего не ел и рвал струны на гитаре. Соседи пугались, собаки выли, а бабка Семеновна написала жалобу в комитет ветеранов — мол, поймали партизана и мучают, ироды. Обстановка все накалялась, потому как Анна Карловна, наивная, как все начитанные девушки, сидела в Москве, сложив пальцы в замок и маялась дурью. Все ждала, что Анатоль к ней приедет. Как? У него ж карты не было! Да, и машины, собственно… Тут Любочка возьми, да и позвони самой Карловне в Москву! И прямо все и скажи — нет, мол, машины, дом нароспашь, настурция увяла, а Пинцет с Ланцетом ушли жить в школу на казенные харчи. Анна Карловна ахнула, охнула, засуетилась, ножками дробненько застучала, Ося, кричит, Ося! Отпусти меня! А он держал? И не думал даже! И тут же купил ей билет на проезжающий мимо поезд. Но, по рассеянности нервов, отправил Анну Карловну не на Псков, а вовсе! В Калининград! К Сигизмунду! А сам на Псков и уехал, потому как билеты раньше были без фамилий.

Глава 25

— Ба! Анька! — Сигизмунд сгреб в охапку бледную в кёнигсбергском солнце сестричку. — Оська отстал от поезда? Старый педант! Когда приедет? Переждем три часа до скорого? Или он бортом? А? Сигизмунд был в своем любимом макинтоше песочного цвета, с клетчатой подкладкой, в клубном блейзере и в мягкой фетровой чешской шляпе. От него пахло трубочным табаком, дорогим одеколоном и тем неуловимо будоражащим запахом, который исходит от холостого мужчины… Анна Карловна невольно залюбовалась Сигизмундом, — Муня, а на могилу Канта? Анька! — Сигизмунд подхватил ее чемодан — трансцендентальное единство апперцепции, оно тебе надо? Пойдем в «Старый Замок», накатим по рюмашке, возьмем мозельвейна, паштетов, всяких глупых закусок, морских гадов! А потом пойдем бродить по улицам, кормить кошек, будем сидеть на скамейке у ратуши и курить, пуская в небо бледные кольца… Ах, Мунька! — Анна прижалась щекой к рукаву плаща, — иногда я жалею, что ты мой брат! А я, Ань, никогда вот не жалел, что у меня такая сестра! А про по, кстати, я надумал немного жениться, как ты думаешь, стоит? Кстати-кстати! Как там твой Макар Чудра? Или как его — Микула Селянинович? Макар был цыган, а Микула — богатырь, а Толя… ты знаешь, я разочаровалась во Льве Толстом! Ну-ну, писателей в России полно, — Сигизмунд уже подводил Анну Карловну под локоток к застекленной двери ресторана. Швейцар взял под козырек, Сигизмунд тотчас пихнул ему, не глядя, свернутую в трубочку бумажку, и они вошли в зал ресторана.

А тем временем, по причине и в связи с отсутствием Анны Карловны набухала беда, горючая и неминуемая, как слеза от лука. Кобыла, уволив весь медперсонал за неуважение и в связи с невыполнением плана лечебного учреждения, получила из области гневный окрик руководства. Руководство предложило Кобыле подтвердить подлинность диплома, приехав на курсы повышения квалификации. Поджав хвост, Кобыла всех зачислила обратно… кроме Анны Карловны, разумеется! Домик-то стоял пустой! И ставенки на нем прикрыты! А при домике банька, сарайчик, гаражик, садик-огородик. И все это бесхозное… Сама Кобыла с мамкой-бендеровкой и сыновьями маялась в старом флигельке, а впереди была зима! И Кобыла приступила к лечению больных. Лучше бы она себе душ выбивала, честное слово! Ни бельмеса она в медицине не смыслила, лекарства выписывала по справочнику, симптомы определяла на глаз, а в сложных случаях (то есть во всех) — отсылала в район. Тех бедолаг, что уж ехать не могли, сама потчевала. Выписала как-то деду Петрову уколы. По 500 миллилитров на шприц. Любочка дрогнула. Таких шприцов в медпункте не водилось. Да и как — в живого человека засадить пол-литра? И не в горло, простите? Дед Петров обрадовался, коли, говорит, доча, войну прошел, небось и сейчас пронесет! Но Любочка задумалась, и все задумались, и так стали думать, просто вслух, как бы эту Кобылу отвести подале, а то — неровен час, и вколет кому — хоть, и чекушку. И решили ее на вакцинацию отправить. По хуторам. Выдали ей трезвого Толяна в летчицком комбинезоне, да и пошли думать над судьбой и вообще.

Глава 26

Горяча была новая врачиха, ох, горяча! И не обременена излишней премудростью, как Анна Карловна — а мужчинам это нравилось! Скажите мне, куда ж Толяну было вклеить слово, когда Анна Карловна, откинувшись на спинку самодельного креслица, расположенного на корме казанки, махала во все стороны китайской парасолькой, омачивала в прохладной воде длинные пальцы с идеальным маникюром и рассуждала о разнице в преломлении цвета у маринистов и у импрессионистов. Какой мужик это выдержит? Да она еще и рыбу ловила, плевала на крючок, закидывала его невесть куда… купалась, простите, за слово — «ню», и плыла в шафрановых водах озера гибкая, как ныряльщица амо. Толик всего этого перенести не мог! Если уж кто страдал, так это он. Мучимый явным превосходством Анны Карловны и одержимый желанием выпить, стал он натурой неуравновешенной и склонной к психоанализу. А тут — Кобыла, простая, как арифметическое действие, и доступная, как бесплатная медицина. Да к тому же таких кровей, и такого темперамента! Когда ехали на вакцинацию, Толян искоса поглядывал на неё, дивясь, как жизненные формы стремятся преодолеть форменную одежду. Кобыла как-то вся выпирала — во что её не одень. Излишняя, роскошная женщина! Брюнетка, с черешневыми глазами и пунцовым ртом… Первую вакцинацию Толик пережил с трудом, и даже хамил врачихе, впрочем, неуверенно. Она хохотала, но не звонким колокольчиком рассыпала свой смех, нет! Клокочущая лава! Грудь её вздымалась, отлетали пуговки халата, а она всё — хохотала. Толик хотел избежать соблазна исключительно по причине мамаши, а также довеска в виде пацанов, но кто, скажите — кто сможет? Кого это остановит… Вторая вакцинация окончилась пикничком в елочках на берегу тихого ручья. Третья — полноценным обедом с шашлыками. Четвертая… Промолчу стыдливо. Вот уж — «ария Бизе из оперы Хозе», как говорил киномеханик Степка. Медперсонал держал пари, во сколько сегодня приедет «сладкая парочка», и время приезда каждый раз неумолимо отползало от конца рабочего дня к ночи. Тут уж даже мамка догадалась, попыталась негодную, шалую дочку оттаскать за черные кудри — а и сникла. Еще слово, — Кобыла сняла заколку и рассыпала по плечам вороньи крылья волос, — в Ухрюпинск свой пешком пойдете. Такая уж случилась громкая связь, что вся деревня только этим и жила. Конечно, никто Анну Карловну огорчать не хотел, нервы ей, голубушке, портить — потому сразу же трое доброжелателей отослали на Москву письма с подробным описанием похождений Козла Толика. А одна доброжелательница даже две копии сняла и отослала в здравоохранение и в газету «Труд». Но Анна Карловна бродила по янтарно-медовым улицам Калининграда, бывшего в прошлом Кёнигсберга! А Осип Карлович, обнаружив себя во Пскове, до того обрадовался, что поехал по Пушкинским местам. Прямо, как был — с портфелем и в габардиновом пальто. Так бы Анна Карловна и оставалась в счастливом неведении, если бы не Пётр Серафимович! Вот ведь, неутомимый авиаконструктор! Списался он еще давно с Сигизмундом Геннадиевичем по пустяковому дельцу, в юридических тонкостях, так сказать, просил помочь, и вот — ответил ему Сигизмунд, да передал на краешке листка Анны-Карловны ручкой приписочку «милый, милый П.С.! Я читаю письма Клары Шуман — и думаю о Вас!» Вот, и раззвонил впечатлительный Пётр Серафимович — сначала Лизаньке, потом — соседу, потом, потом… через три дня работы сарафанного радио место пребывания Анны Карловны Докшиц перестало быть тайной.

Глава 27

Сидя за ломберным столиком, лишенным, впрочем, сукна, Анна Карловна держала кончики пальцев в мисочке, массируя попеременно суставчики и готовясь делать маникюр. Розовая пенка вскипала и радовала обоняние Анны Карловны. Сигизмунд Геннадиевич, заложив большие пальцы рук за витой пояс шлафрока, прохаживался рядом, мягко ступая с мыска на пятку, что означало крайнее раздражение. Кёнигсберский ветер, так и не ставший калининградским, нёс упоительный запах книг из библиотеки Валленродта, потрескивание янтарных музейных экспонатов и плеск волн реки Преголи. Анна Карловна ощущала себя в совершеннейших Европах, а Сигизмунд томился. Его невеста, прочная литовская девушка с лицом соломенной куклы, поджимала и без того незаметные губы и поглядывала в сторону аэропорта Храброво — намекая на возможное перемещение в иные оазисы. Аня! — Сигизмунд решился. — Пойми, я счастлив. Мы счастливы, — поправился он, — мы с Мигле очень любим тебя (Сигизмунд скрестил пальцы за спиной), — но… обстоятельства… и потом? знаешь, просто необходимо! Муня? — Слеза скатилась в ванночку и разбавила сладость розовой воды, — ты меня гонишь? Меня? Я думала найти здесь кров. Ночлег. Убежище, в конце концов! Впрочем, у меня есть Малый Гнездиковский. Там не так хорошо, как у тебя… и этот миленький рыбный квартальчик… ну, чёрт с тобой и с твоей корюшкой. Женитесь! Я уеду завтра! Анна! — Сигизмунд обнял сестру за плечи вполне искренне, — я должен сообщить тебе неприятную вещь. У тебя тайная мужская болезнь! — восхитилась Анна Карловна, — какая прелесть! Мунька, сейчас все лечат! Я сама буду делать тебе уколы! Это так романтично! О! Она была портовая девушка? Из таверны? А ты ее полюбил… ах, как это прекрасно! АННА! — Сигизмунд сжал плечи Анны Карловны, — твоей квартиры в Гнездиковском нет. Что ты городишь? Как это — нет? Она очень даже есть! Конечно, нужно перевезти вещи, да… ремонт, потолки, обои… это пустяки! АННА! Осип сдал твою квартиру! — Сигизмунд промокнул краешек глаза голубым платком в желтую клетку, — сдал, Анна… Ну, что это — сдал? Пусть прекратит сдавать. Какая глупость. Вечно Оська мудрит. Это жена его, дура полнейшая, как ее в консерваторию приняли? Да она Шумана от Шуберта не отличит! Увы, аренда на 49 лет. Договор с немцами. Если прекратить действие договора, придется выплатить огромную неустойку, Анна, — Сигизмунд играл малахитовым пресс-папье с фигуркой Русалочки. Ну пусть выплатит, в чем дело? — Анна Карловна аккуратно полировала пилочкой нежные ноготочки, — вечно вы делаете трагедию из пустяка. Осип стал чудовищный скаред! АННА! — Сигизмунд вертелся вокруг нее, как кобель, запутавшийся поводком у фонарного столба, — Анна! деньги пошли на покупку машины твоему… э-э-э супругу, и еще проценты! Аня, в ближайшие 47 лет жить тебе негде. Прости. Еще раз — прости. Еще раз — прости… да что ты заладил? Мне что, в деревню??? Да, Анечка. И билеты уже куплены. Мерзавцы вы оба! — Анна Карловна бросила полировать ноготь, взвизгнула коротко и буквально вцепилась ногтями в шею Сигизмунда, — Я вижу, что я для вас кукла; поиграете вы мной, изломаете и бросите. Вы губите меня… губите! Бесприданница, — сказал сам себе Сигизмунд, — финал.

Глава 28

Бренчали ложечки в тонких стаканах, посаженных в МПС-овские подстаканники. Ветерок трепал белые шторки с залихватской надписью «Калининград», будто ленточки бескозырки; крутобедрую проводницу в форменной курточке мотало по узкому коридору, тянуло дымком из титана. Анна Карловна, заложив сложенной в полоску фольгой от шоколадки страницы, мирно дремала, уронив «Воспоминания Ивинской о Пастернаке» на юбку, гамаком провисшую меж колен. Ах, как хотелось бы Анне Карловне — быть музой! Вдохновлять поэта! Художника! Актера! Композитора! Даже таксидермиста (впрочем, сама Анна Карловна думала, что этот шофер-дальнобойщик). А уж Анатоля вдохновлять было не на что. Рубил он новую баню сам, вдохновляясь видениями из собственного банного прошлого, сам копал огород, ходил за конем, наезжая борозды под картошку… и, хотя Анна Карловна, сплетя затейливый венок из пачкающих лоб горьким молоком одуванчиков и снулых плетей дикого горошка, танцевала босая, по бороздам, подставляя солнцу лицо римской весталки — ничего не вдохновляло Толяна сильнее, чем стакан вина. От Анатоля Анна Карловна плавно переехала к Петру Серафимовичу. Тот был хорош, к тому же — авиация — это воздушно, и элегантно. Это кульманы, циркули, законы аэродинамики, закрытые КБ и Шереметьево — как возможность вылететь отсюда, так сказать, к зарубежной матери. Пётр Серафимович был благороден, прямолинеен до глупости, не имел собственных суждений, был редкий скряга, зануда и тайный бабник. Но она, Анна Карловна — ох, она бы стала музой! да еще какой! Порхала бы над ним в пиджачке стюардессы и в пилотке, и поливала бы его лысину минеральной водой Ессентуки-4. Вот, — мстительно думала Анна Карловна, пока спала, — приеду и порушу всю его с Лизхен идиллию! А с Толиком разведусь. К чему мне плотские утехи, если я так высокоорганизованна, начитана, хороша собой… и тут Анна Карловна проснулась оттого, что поезд резко затормозил. Встали на переезде — через пути шло стадо коров, чудом уцелевших в перестройку. За коровами выстроилась жидкая цепочка машин, два трактора, лошаденка с телегой, и прочая мелкая живность в виде велосипедистов и мотоциклистов. Обмахиваясь Ивинской, Анна Карловна выглянула из окошка. Прямо, напротив окна ее купе стоял знакомый до слез ПАЗик. Серенький, козлик этакий. С красным крестиком. И с надписью «скорая помощь». Знакомым показался и номерок 876, и вмятина на левом боку, и битая фара. А еще более знакомым показался пиджак твидовый серый в голубую клетку от Ballantyne, подаренный Осипом Карловичем Толику. А уж даму, на которую навалился Толик в дареном пиджаке, Анна Карловна узнать никак не могла. Не было дамы видно. Только пухлая ручка в кольцах царапала окно кабины…

— Ах, — только и сказала Анна Карловна, — она же ему пиджак помнет?

Глава 29

Тут поезд дернулся, будто вспомнил что-то важное, и пошел глотать последние десятки километров до полустанка «Старые Дербаки», где вновь, зашипев, встал, выпустил Анну Карловну, заведующего заготконторой Квасницкого Э. Ю., и солдата-срочника Михальчука. Расставив чемоданы на ширину рук, Анна Карловна, сорвав клетчатую кепи, помахала соснам и разрушенному молокозаводу и стала ждать попутку. Не дав телеграммы о своем грядущем приезде, хотела она сделать некую сенсацию из своего внезапного появления, чего и добилась. Дрожа от холодка в кабине грузовика, она все вспоминала пухлую ручку с кольцами и твидовый пиджак, и все совмещала руку с пиджаком, все прикидывала, и так, и эдак — а объяснения найти не могла. Успокоила она себя тем, что машина, как-никак, медицинской помощи, и уж, скорее всего, Анатоль делал даме что-то приятное. Или полезное. Скажем, искусственное дыхание. Или пульс считал? В таких мыслях доехала Анна Карловна до своего домика, и вновь удивилась. Отчего это её скамейка, стоявшая всегда СПРАВА от калитки, переставлена на ЛЕВУЮ сторону? И кто спилил елку, на которую сама лично Анна Карловна привязала шнурком номер дома? Калитка, никогда не знавшая замка, не открылась, когда Анна Карловна толкнула её рукой! Встав на цыпочки, а для верности и на скамейку — Анна Карловна оглядела СВОЙ двор и уж обеспокоилась всерьез! На веревках, крест-накрест оплетших милое место отдыха меж берез — было навешано белье, причем самого примитивного свойства! Розовые, фиолетовые, салатовые панталоны! Да на какую же это попу? А что за брючки? рубашки? Носки? А белье! И это — постельное белье? Чудовищного вида простыни искусственные шелка, на просторах которых крались тигры, плескались бирюзовые наяды и цвели оранжевые с позолотой розы… Анна Карловна прижала ладонь к губам. От пинка чьей-то ноги распахнулась дверь из домика, и вышла бабища в розовом, в пол, халате, зевнула, задрала полы халата и пристроилась возле куста пионов по малой (как понадеялась Анна Карловна) нужде. Следом вышел взъерошенный со сна Толик, хлопнул бабищу по спине и пошел крутить колодезный ворот, поднимая на свет ведро с голубоватой от ясного неба водой.

Анна Карловна постояла еще на скамейке, помахивая руками, как птица, и, подхватив чемоданы, поплелась в здание больницы.

Глава 30

При всей внешней субтильности, романтической восторженности и кажущейся наивности, под вышитыми петухами да маками на косоворотках скрывалась вовсе не тургеневская барышня, не мать Тереза, нет! Анна Карловна сама была, как Карл Великий, Пётр Первый и Лариса, простите, Рейснер. Сурова была Анна Карловна при обманчивой внешности птенца, облепленного пухом одуванчика. Мгновенно осознав опасность, грозящую, прежде всего — недвижимому, а уж затем — движущемуся — имуществу, Анна Карловна, совершив еще пару взмахов невидимыми крыльями, заложила стерильные пальцы в рот, снабженный не чувственными, а узкими губами истой жрицы Асклепия, и свистнула так пронзительно, что Толян с перепугу рухнул в погреб, где воровал втихаря банки с вареньем, а пожилая фельдшерица Устинья Филимоновна, с трудом пристроившая шприц к ягодице почтеннейшего ветерана труда Козявкина Петра Спиридоновича, качнулась и разом, нажав на плунжер, выпустила в ветерана лекарство столь болезненное, что ветеран воспрял духом и ушел поднимать народ на митинг за КПСС. Многие больные отчего-то решили, что это разбойное нападение на больницу, и срочно начали драться за казенное имущество, а на кухне и вовсе произошел конфуз — повариха, вскрикнув, уронила в котел пачку йодированной соли, добытой на соляных шахтах еще дружественной нам республики, а присланный практикант Мотя Фингер сломал неработающий аппарат УЗИ. Анна Карловна, стоя на пеньке, обозначавшем центр больничной территории, сзывала персонал, больных, здоровых и все трудоспособное население.

— Это как же выходит ТАК? Товарищи? Сестры? Братья? Однополчане? Труженики тыла? — тут Анна Карловна запнулась, так как ей кто-то крикнул «не на митинге!» Это ей-то? Ей? К ней на поклон ходили, несли свежие, еще теплые яйца, трехлитровые матовые от жирности банки с молоком, кровяную колбасу из бараньих кишок и ядовито ухмылявшуюся щуку, попавшую по жадности в сети. Анна Карловна поняла, что её тут больше не любят. Откашлявшись, она попробовала сменить тон и стала плескать ручками, будто хлопая в ладоши — ха-ха-ха! А что это случилось? Почему это меня не пускают в мой дом? Как это странно… А чего тут странного, — Любушка расстегнула белый халат и выпростала на волю цветастую юбку, — вы теперь кто? Никто. А квартирка, извиняйте — казенная. Вы ж покинули? Ну? И без заявления. А теперь вам не как раньше куда хочешь. И уволили вас. А на ваше пригретое место по всем частям новая докторша обозначилась. Так что — как говорится. И все замолчали, только слышно было, как из-за высокого забора скулит пёс Валидол.

Глава 31

Вдруг толпа расступилась, образовав в центре овальную площадку. Анна Карловна как-то оказалась притиснутой к пожарному щиту, а из калитки бывшего её (вдумайтесь!) дома выходила Гёгурчун, стряхнув с шикарных, упругими кольцами вьющихся черных волос, белую накрахмаленную тюбетейку. Толик, давно смекнувший, что дело — дрянь, спрятался в больничном гараже в груде ветоши и ржавых болтов. Неслышимый невооруженным ухом оркестрик тем временем исполнял тему «драка на табачной фабрике» из оперы Бизе «Кармен». Фламенко тут вряд ли бы оценили, потому драка завязалась самая обычная, бабья, русская. С воплями, с взвизгами, оскорблениями личности, намеками на профнепригодность, ну, и по Козлу Толику, конечно прошлись. Он меня любит! Он тебя не любит! Да ты кто такая? А ты-то сама кто такая? Я ему жена законная! Была бы законная, по чужим мужикам не шлялась бы… Короче — весь стандартный набор. А могли бы, скажем, и о волатильности рубля покричать, о выставке Айвазовского. Никакой культуры у нас еще нет. Когда уже бабский пол подвыдохся, Кобыла, она же Гёгурчун, присела на скамейку, сделанную из утратившей колесики (внук Любочки снял, говорят) каталки, а тут Анна Карловна, изловчившись, наподдала ей из последних, видимо, сил, и сломала палец левой ноги. Вот, ситуация! Анна Карловна лежит, голосит, как сирена (не путать с мифической птицей), а Кобыла так — халатик обдернула, пояском повязалась, потрясла, простите, оборотными сторонами немалых размеров, показала Анне Карловне кукиш и пошла. Прям в домик Анны Карловны. Тут общество раскололось, и большинством решило — набить Толяну морду. А дом спалить, чтоб — никому. А как? Так. Пока пошли за вином — не трезвыми же биться? Анну Карловну внесли в приемный покой. Ну, покоя там не было, чулан с двумя выходами. И спасло нашу голубушку одно, точнее — один. Пётр Серафимович! Приехал он посмотреть на площадку своего дома строительства, и вновь нашел там скромный котлован размером с чугунную ванну, упавшую туда еще прошлой осенью, и Гришку Петькина, уныло тесавшего бок кривого бревна. Петр Серафимович опять раскричался, довел себя до полного подъема давления, поспешил в медицинский пункт, споткнулся о лежащую на ковровой дорожке Анну Карловну, растрогался до слез, и, погрузив несчастную в машину, повез её в районный центр на предмет просвечивания мизинца лучами рентгена. Тут у них все и завязалось! Там — развязалось, а тут — наоборот. Правда, еще Лизхен несколько омрачала горизонт, но в районной поликлинике её не было…

Глава 32

Пётр Серафимович, возвышаясь над Анной Карловной, как Пётр Первый над верфью, недоумевал в плане дальнейших действий. Анечка, — интимно шептал он ей с высоты своего роста, — я ведь скучал. Да-с. И предпринял кое-какие шаги. В кружок записались? — Анне Карловне было весело. В какой? — Пётр Серафимович дернулся, увидев вдали мужчину в грязно-белом халате. Авиамоделирования! — Анна Карловна расхохоталась бы… но тут её пронзила мысль о домике, Толике, автомобиле Жигули и Гёгурчун. Делайте мне рентген! Я — медицинский работник — Анна Карловна крикнула в глубины коридора. Вышел смуглый бородатый мужик, чей бритый наголо череп пересекал алый вспухший шрам. Мужик жестом показал — неси, и они с Петром Серафимовичем — понесли. Пэрэлом! Гыпс. Ланыгет. Господи! — ужаснулся Пётр Серафимович, — из-за пальца? Хирург посмотрел на него неодобрительно и произнес гортанно фразу на незнакомом языке. Анна Карловна захлопала в ладоши, — со смещением! Ура! И костыли! Что он вам сказал? — Пётр Серафимович вертел в руках серый снимок с бледными полосами, — прям Мунк какой-то! Откуда я знаю? — Анна Карловна хотела гипсоваться, — по-моему, он говорил по-дагестански, но — «crus fractum est mota et sinistri pedis subluxation», это же и так понятно! Аптэк иди, — хирург сделал ленинский жест и задал направление походу.

Загипсованная аж до подмышек Анна Карловна сияла. Пётр Серафимович в приступе влюбленности так расщедрился, что слегка трезвая медсестра, получив пару сотенных в нагрудный карман, и все норовившая загипсовать самого Серафимовича, вдруг признала Анну Карловну, дравшую зуб ее деверю и упаковала её, как свадебный торт. ДорОгой Пётр Серафимович вкратце изложил диспозицию. Я подумал, — сказал он значительно, и теплая женская радость разлилась в груди Анны Карловны, — я подумал, Аня… ты должна разорвать всякие сношения с этим вурдалаком! Ой, — сказала Анна Карловна и почесала свою шикарную белую ногу. Да-да! Анна! Он пил! Твою кровь! Теперь, когда ты обретешь свободу, мы объединим участки, снесем твой старый дом и выстроим новый. Баню, я думаю, мы оставим. Дальнейшие суждения нашего Манилова касались межевания участков, посадки яблонь с корневой системой, устойчивой к залеганию грунтовых вод и прочей ерунде. Анна Карловна помялась — знаешь… проблема в одном. Дом как бы казенный. И земля — казенная. Как??? — Петр Серафимович резко дернул руль вправо и они сели на пузо в милое болотце. — Это все — не ТВОЕ? Ну… это меняет дело! — зловеще сказал он.- Нужно звонить Марку Эдуардовичу! И — немедля!

Глава 33

— Марк Эдуардович? — Пётр Серафимович прикрыл мембрану трубки ладонью, и все делал непонятные пассы Анне Карловне, как бы отсылая её вон и, одновременно приглашая участвовать в разговоре, — Марк Эдуардович? Это Грацианский, знаете ли… билеты? На «Белку и Стрелку?» да нет! Нет, и с Курского не надо купе, нет! Это Грацианский, Марк Эдуардович! На том конце трубки, невидимый миру Марк Эдуардович, общаясь одновременно по шести телефонам, чиркал крестики и нолики в многочисленных ежедневниках, а лицо его, в застывшей с утра улыбке, было зло и печально. Марк Эдуардович! Мне нужна Фира Львовна! У меня земельный вопрос! Голууубчик, — голос Марка Эдуардовича окрасился пастельными тонами, — что же вы сразу не сказали? Фирочка Львовна не при делах, не при делах. Нет, ПРИ делах, но в Хайфе. Навечно. Ах, нет! Не в этом плане. Есть доверенные лица. А как же?! А область? А район? Кто у нас там глава? У-у-у, пустяк. Мы на него выйдем через Департамент. А вот, возьмем, да и выйдем. Иначе он сам из области выйдет. А как же? Два кофе, Рэночка. И чай? И с бергамотом без сахара. Я не вам. Телефончик. Да-да. И кто вы говорите? Ах, Анна Карловна, Аннет, конечно, помню! Люблю! Фото храню на груди! Незабвенная! Целую ручки! (в этом месте Марк Эдуардович врал. Он не любил Анну Карловну. И не хранил ее фото на груди. Как-то раз, после банкета, спутав ее со спины с заслуженной артисткой, Марк Эдуардович привез Анну Карловну в квартиру на Алабяна, где уж пришлось исправлять ошибку в поте тела. Неприятным оказалось утро, когда супруга Марка Эдуардовича, Роза Григорьянц, прибыла не дневным, а утренним рейсом из Еревана. Марик отделался изящным браслетиком 19 века, сапфиры-бриллианты, а вот Анну Карловну поперли из поликлиники Театрального общества). Но Марк Эдуардович, ощущая некую смутную вину за свое слабое зрение, пускался на некие безобидные авантюры с Анечкой Карловной и всегда шел в деловых вопросах на помощь, и, большей частью, без какой-то корысти.

Нужные бумаги на землю были получены в Москве Осипом Карловичем, который тоже оказывал небольшие услуги Марку Эдуардовичу, которому, собственно, и сдал сестрину квартирку в Малом Гнездиковском. Для любовных нужд, так сказать. Сей же секунд Гёгурчун получила бумагу с печатями от здравоохраняющего министерства, в котором ей предписывалось отбыть курортным врачом в Оболсуново Ивановской области. Анатолий получил свидетельство о расторжении уз — в красивой красной корочке, и, простившись со старушкой мамой и многочисленной родней, отбыл в места, удаленные от села Мишурино. Утром следующего дня Анна Карловна, опираясь телом на костыли, энергично руководила уничтожением следов неверного супруга и его сожительницы. Случайно наткнулись на другую старушку-маму — маму самой Гёгурчун, забытую в спешке и определили в больницу на должность кастелянши. Пётр Серафимович, прислушиваясь к странным звукам, издаваемым машиной, привез дорогую Лизхен. Чтобы не огорчать её прежде времени, сказал, что пока они поживут у любезнейшей Анны Карловны, Пока. Пока их домик не построят.

Глава 34

К весне все как-то неожиданно образовалось. Как-то утряслось, устаканилось, и подернулись угли пеплом. Ситуация, нужно сказать, со стороны человека, незнакомого с событиями, была двусмысленной. Один дом. А в нем — две дамы и мужчина положительных лет. Вставал вопрос — кто есть кто? Что это, понимаете ли, за семейная ИКЕА в Опухликах? Что за интерьер? Преподнесено хитроумнейшим Петром Серафимовичем это было совершенно оригинально — дескать, пока их с Лизанькой дом на стадии котлована (то бишь, ямы), они, любезно приняв приглашение добрейшей Анны Карловны, немного стеснят её, впрочем, не без корысти для последней. Пётр Серафимович материально поддерживал Анну Карловну и даже купил желтой краски, дабы обновить крышу. Анна Карловна хохотала, и говорила, это чудесно! На нашей крыше всегда будет солнце! Впрочем, краска была дрянная и с крыши облезла. Столовались супруги Грацианские у Анны Карловны, хотя Елизавета Арнольдовна слегка капризничала за табльдотом и все просила овсяного киселя и фаршированного зайца. Репы тебе пареной — кричала Анна Карловна в сморщенное ушко Лизхен, — у тебя, милочка, протезы слетят — зайцев кушать! Впрочем, Лизхен все равно ничего не слышала. Анечка, — прижимая Анну Карловну к звякающему от прикосновений поставцу с посудой, говорил Пётр Серафимович, — пойми, дорогая! Мы должны скрывать наши отношения! Все мое имущество записано на Лизаньку! А как она все перепишет на своего сына от третьего брака? И что? И мы с тобой не объединим участки! И потом я буду плохо выглядеть в глазах членов Клуба авиаконструкторов, а это так неприятно! И, кстати, мне нужно уплатить взносы за тот год, ты как? Я как? — вздыхала Анна Карловна и ссужала, разумеется, в долг, энную сумму. Больничные да деревенские сначала живо обсуждали этот тройственный союз, этот, как сказал бы Осип Карлович — Alliance de troi, но потом устали. Как он с ними управляется-то, — сетовала Любочка, гоняя марлевой шапочкой надоедливую муху, — две такие бабищи! Да, темпераменту ей не занять, — подливала масла в огонь дачница Лена, — я Карловну вашу еще по Москве знала. От нее живым никто не уходил… Расскажите! Леночка! — и медсестрички, фельдшерицы, поварихи и даже конюх и нянька образовывали внимательный тихий круг.

Беда пришла внезапно — в белом казенном конверте со штемпелем районного суда. Анна Карловна тихо подрагивающими пальчиками извлекла желтоватую бумажку, на которой слепыми буковками было напечатано… явиться… в … комната… Что это? — Анна Карловна сунула бумажку Петру Серафимовичу прямо в тарелку с супом из протертой крапивы. Да вы замочили документ! — вскричал он, и, высушив бумажку на подоконнике, прочел через лупу — ваш бывший… подал иск о разделе имущества. Какого-такого ИМУЩЕСТВА? Анна Карловна так взвыла, что под Лизанькой рванула надутая горячей водой грелка. Это — МОЁ! Увы, — Петр Серафимович полистал Кодекс гражданского уложения о разводах, — принимал участие в строительстве. Опять же баню ставил. Дорожку песком посыпал. Газон стриг. Теперь, извольте — пятьдесят процентов… да еще Гёгурчун за оскорбление достоинства… Эх, хотел я с вами тихой жизни, но! Вся жизнь — борьба, — сказал Пётр Серафимович и, открыв амбарную книгу, начал выискивать телефончик опытного адвоката.

Глава 35

Крашеный в салатовый цвет зал гор суда производил успокаивающее впечатление. Свидетели и ответчица, истец и свидетель со стороны истца — все были в белых халатах. Ошеломляющее зрелище. Пятиминутка в больнице. Судейские — женщины, потому они сразу были на стороне Анны Карловны за ее попранное женское счастье, а единственный из судейский мужчинка — тот вообще был примерный семьянин и отец. Хотя и бабник. К тому же все так или иначе доверяли свои премоляры и клыки с резцами досточтимейшей Анне Карловне и были обязаны ей как в прошлом, так и в светлом грядущем будущем. Истец в виде Толика помалкивал — халат ему жал, а шапочка потерялась, и трещала Гёгурчун. Простите, а вы кем приходитесь истцу? — спросила адвокатесса Сима Перельман из Москвы. Я — защищаю его! Простите, а какое образование у Вас? Юридическое? Где лицензия на ведение адвокатской деятельности… и Гёгурчун сникла, как тюльпан без вазы. Сима, держа листок с исковыми требованиями, едва заметно хмыкала над каждым словом, чем нервировала Гёгурчун и подчеркивала беспочвенность ее притязаний. Простите, истец, — Сима подняла на лоб оправу стоимостью в пол-районного центра, — поветка? Это что? Чего-чего, — буркнул Толик, — насчет вроде как пристройка. А чего? А вы сами, господин истец, находились в этой… ммм… поветке лично? Так что ж… чай пил. Спать любил. Газету читал, а что? Пользовались. — Холодно заключила Сима. — Скажите, была ли вам подарена машина марки «Жигули» и так далее… через полчаса взопревший Толик был готов придушить подбившую его на это дело ивановскую уже врачиху, а Анна Карловна собирала тонкие губы в бантик, а свидетели из Мишурино встречали каждое слово защиты аплодисментами. Резолютивная часть решения суда сообщала, что претензии не обоснованы, и, на основании закона, на истца наложена уплата судебных издержек. Гёгурчун хмыкнула — она просто не знала, сколько берет Сима Перельман за процесс… Даже Анна Карловна пустила неискреннюю слезу и предложила Анатолю в подарок их увеличенную фотографию в позолоченном багете и фигурку девушки в кокошнике Ленинградского фарфорового завода.

Толян, униженно страдая, направил стопы растоптанных кроссовок в пивную" У Владика», а Гёгурчун, пылая местью, пообещала апелляцию и прочую фигню. С изменниками было покончено. Участок Петра Серафимовича был удачно присовокуплен к участку Анны Карловны, и начались строительные работы. Впрочем, внешне это никак не было заметно.

Глава 36

Дышали навозом первые борозды, пёрла сныть из-под забора, соседская курица, взлетев на низкий палисадник, подняла хвостик и удобрила клумбу. Анна Карловна в широкой ковбойской шляпе Петра Серафимовича, надетой на вафельное полотенце для крепости, сидя на низкой скамейке-доечке, лениво орудовала цапкой. Жужжали шмели, веселая пташка прыгала на левой ноге, поджав правую — жизнь была прекрасна. Пётр Серафимович, сидя с лицом вождя мирового пролетариата, ехал в прицепной тракторной тележке, поддерживая рассыпающуюся от ветхости мебель. Елизавету Арнольдовну решено было пытке трактором не подвергать, и потому был нанят агроном Фархат Кулиев на Жигулях, трезвый и безопасный в плане мата для глуховатой Лизхен. Анна Карловна одернула полосатый халат, сооруженный из индийской простыни, продававшейся в Москве в 70-е годы. Чего это вы прете сюда? — спросила она нелюбезно Петра Серафимовича, перекрывая тракторный гул. Имущество! — гордо вскинув голову, прокричал Грацианский, — приданое! И еще 24 тома Библиотеки авиаконструктора! — горделиво добавил он. Вот уж счастье привалило, — Анна Карловна сняла гинекологические перчатки, — вы это все в сарай поставьте, голубчик. А то вы мне весь КОТТЭДЖ захламите. Я вам с вашей Розамундой комнату приготовила. Шикарную! Окна в сад. Обои в цветочек. Соловьи вам прям будут щекотать нэрвы… в моменты любовных утех! Анечка, — Петр Серафимович, озираясь, поцеловал локоть Анны Карловны, — ты же знаешь, дорогая! И я сегодня тебя жду! Жду! Моя прелестная цветочница! Фу, как пошло, — Анна Карловна кивком головы сбросила шляпу, — неужели вы думаете, что я предамся плотским утехам в непосредственной близости от Лизон? Я еще не пала так низко. Наши отношения будут… платоническими. Куда вы прете свой буфет! Да он вход в дом перекроет! Да девайте куда хотите! Вот, на свои гектары и складируйте. Что это за дрянь? Кресло? Вы когда-нибудь кресло видели? А, самолетное… ну, и ставьте его в самолет! В райцентре есть. На подставке. Сюда возьмите только белье и необходимое гигиеническое. Что-что… что у вас там? Клизма? Вот, её и берите. Как дети, ей-Богу! Тут привезли Елизавету Арнольдовну, в венке из одуванчиков. Она улыбалась, хотя и была голодна. Фархат вынес старушку, обливаясь потом, и усадил в шезлонг. Лизхен принялась качаться и изъясняться знаками — мол, время обеда пришло! Так и потянулась их странная жизнь втроем, скрепленная общими тайнами, стыдом, завистью, страхом и любовью. Петр Серафимович оказался страшно прижимист, Анна Карловна — расточительна, а Елизавета Арнольдовна — как та самая Соня из" Алисы в стране чудес» — дремала и не встревала не в свое дело. Многое еще придется пережить им, но это уже будет — другая повесть.

Забавные случаи из жизни Анны Карловны, Петра Серафимовича и Лизаньки

МИСС МАРПЛ

Анна Карловна в пробковом шлеме, затянутым под подбородком, с увеличительным стеклом, оправленным в деревянный обруч с приделанной к нему ручкой, рассматривает примятую траву.

— Петр Серафимович! — она машет грузному мужчине, который стоит на стремянке, прислоненной к дому и, приставив ко лбу ладонь козырьком, осматривает окрестности. — Я нашла!

Петр Серафимович спускается с лестницы, последняя перекладина, приняв его солидный вес, издает сухой треск и ломается.

— черт-те-что у вас вечно с лестницами! Да куда не встань! Куда не сядь! Куда не… вечно какие-то пакости! Что у вас, некому в надлежащий вид привести?

— да кому же, голубчик мой? — Анна Карловна продолжает лорнировать поросшую травой лужайку. — Вы-то, наверное, Елизавете Арнольдовне дома все табуреточки чинили?

— а как же! — Петр Серафимович ударяет себя в грудь.

— ну-ка, ну-ка!

— ну-ка, что?

— а ударьте себя еще разок? — Анна Карловна пытается приложить ухо к груди Петра Серафимовича, — дышите! Бейте себя в грудь! не дышите! Так и есть — ваш бронхит поднял голову!

— жаль, что только он, — ворчит Петр Серафимович, поглядывая на супругу, пьющую компот на веранде. — Так, и что вы там разыскали, мисс Марпл?

— мне Мата Хари больше нравится, — смущенно воркует Анна Карловна, — как-то она живенько смотрелась, а? Нашла я вот что, — она показывает Петру Серафимовичу смятую и раскисшую от росы сигаретную пачку.

— и что это? — издевательски произносит Петр Серафимович.

— пачка!

— вижу, уж не дурак!

— тот, кто слил у вас бензин, курил! И оставил пачку! И мы сейчас его легко найдем!

— да вы не мисс Марпл, вы… как ваш шлем! пробковый! Сливал бензин и курил!

— что-что-что? — Анна Карловна рдеет щеками и нехорошим огнем горят ее глаза, — вы понимаете? На пачке что написано? Читайте!

— мои очки у Лизаньки!

— возьмите мои!

— ну, вот — написано «ПАРОДОНТОЗ» — и с этого что?

— а то! — торжествующе поднимает палец вверх Анна Карловна, — тот, кто украл ваш бензин, страдает пародонтозом! Сейчас мы сходим в медпункт и узнаем, и потом придем к этому человеку и скажем ему…

— чисти зубы пастой поморин! — Петр Серафимович хохочет и стучит по пробковому шлему Анны Карловны. — Пойдемте компот пить, а то Лизанька уже четвертый стакан опрокидывает!

— а и то! сами виноваты — говорила вам — поставьте машину в баню, она у меня на замочек закрывается!

и они ускоряют шаг, направляясь к веранде, на которой сидит Елизавета Арнольдовна и серебряной ложечкой вынимает из стакана распухшие от сладкой воды блеклые ягоды клубники.

КУПЧАЯ

Анна Карловна захотела продать свой дом сразу же, как была оформлена купчая. К дому она приглядывалась давно, и покорил он ее совершенно! Построенный для батюшки, настоятеля Храма Святителя Николы, домик вышел сказочный — белая штукатурка, желтые ставенки да мальва в человеческий рост. Сад с яблонями, банька, земля — чудо! Хоть ешь!

— а продам, решила Анна Карловна и тут же начала искать покупателя. Нашла быстро. — По рукам? А, по рукам! Покупатель приезжает, а Анна Карловна на отступ — ах, голубчик, не продам! Вот, решила уже, а не продам! Плюнул, обиженный, и ушел восвояси. Так Анна Карловна и живет — по весне хочет продать, а к осени самой нравится, да и то? Пора в город, там другие заботы.

Лет пять назад вновь созрела. Даже Петр Серафимович не стал отговаривать, хотя и лишался места в качалке у стола под абажуром. Да и продайте, ей-же Богу! Вы такая спорщица, и хотите мне неудовольствие свое высказать. Продавайте, — махнул рукою Петр Серафимович и вышел вон.

— ах, голубушка моя, — ответила мне сегодня на мой звонок по телефону Анна Карловна, — я так страдаю! У меня ужасающий грипп! Не подходите к дому ближе, чем на 300 метров, это чудовищно… такие муки…

— Анна Карловна, — говорю я вкрадчиво, — а я хочу у Вас домик купить!

— КУПИТЬ? И за сколько? — грипп отлетает от Анны Карловны. Я называю сумму большую, чем она просила.

— нуууу… что Вы! Дашенька! Да с чего Вы взяли? это же копейки… нет-нет, если я продам, то только за (называет сумму) и не меньше!

— я согласна, — говорю со вздохом, — такой домик!

— а не накинете еще?

— нет!

— ну, заходите! С супругом! мы выпьем вина!

— так грипп же?

— о чем Вы, милая! я совершенно здорова! Я прыгаю, как птичка! Я не смогу заразить даже такого ослабленного индивидуума, как Петр Серафимович! жду!

Вот такая она. Непредсказуемая. А насчет домика я пошутила, конечно.

ФОТОГРАФИЯ

Дачница Ритка из Москвы на Троицу решилась пойти в Храм.

— давай, Рит, — подбадриваю её я, — пойдём, такой день!

— у меня юбки нет!

— дам!

— платочка нет!

— дам — на выбор.

— а на чем я…

— отвезу, — сказал муж.

В Храме Ритка тихо умилилась и даже достояла до конца службы. На Троицу народа много съезжается, даже Анна Карловна, сопровождаемая Петром Серафимовичем, посиживала на скамеечке и покачивала ножкой. От духоты её обмахивал веточкой сам Петр Серафимович. Будучи в некотором роде англоманкой, исчезла Анна Карловна внезапно. Это событие так и осталось бы незамеченным, кабы Ритка на-днях не наткнулась бы на Анну Карловну в городе Торопце. Та, в соломенной шляпке с голубым в крапочку бантиком, мелкими шажочками мерила бывшую Миллионную, ныне — Советскую

— ах! голубушка! милочка! душечка! — Анна Карловна облобызала изумленную Ритку. — я ведь все про Вас знаю! — Анна Карловна игриво погрозила Ритке пальчиком. Ритка покраснела

— я больше не буду, — на всякий случай сказала Ритка

— будете, будете! — Анна Карловна приготовилась еще раз облобызать Ритку. — у вас ведь день рождения? сегодня? А я вам подарочек!

— Анна Карловна очень внимательна к людям, — встрял Петр Серафимович. Он был в летних брюках и теннисных туфлях, — иногда даже в ущерб себе. И другим. Да-с!

Ритка была окончательно подавлена величием Анны Карловны, а та, заглянув в плетеную корзиночку, извлекла оттуда фото в рамочке. — Вам, чаровница моя! Вы тут чудо, как хороши! Просто русская красавица! — и с этими словами она вложила в Риткины руки фото. На фотографии была ясно видна Риткина спина. И голова в моем платочке

— это я? — спросила Ритка.

— а по платочку нет? Не узнаете?

— еще по кофточке можно, — поддакнул Петр Серафимович. — Если вы уж себя со стороны не видите…

ПТИЧКА

Анна Карловна, подперев подбородок, сохранивший по сю пору очертания того славного, округлого подбородка, в который врезался школьный воротничок-стоечка, смотрит в окно. За окном ходит птица, опускает клюв в землю, вытаскивает червячка и глотает его. Не давясь, и не кашляя. За спиною Анна Карловны — обед. Обед, как ритуал. Раздвинут стол, укрыт свежайшей скатертью, хотя и без крахмала — где сейчас найдешь хороший крахмал? Сервиз несколько уменьшился, благодаря переездам, и вот уж и супница не того рисунка, и большие тарелки щербаты, а салатница — фи! — пошлого рисунка, куплена еще в райповском магазине. Анна Карловна в тоске. Те немногие средства, что были отложены ею на постройку достойной бани, исчезли, истаяли, растворились, и вот уже к столу, вместо котлет по-киевски, которые так любит Пётр Серафимович, — макароны. Хорошо быть птичкой! — восклицает Анна Карловна, оборачиваясь к столу и смахивает еле заметную слезинку, — птичка Божия не знает… Кур бы завели, — Пётр Серафимович держит вилку над собой и ловит ртом макаронину, — вон, участок какой! А где кура, там и яйца. А где яйца, там и деньги! А то все ноете, дворянские всхлипы, понимаешь ли, разводите. Правда, Лизанька? Елизавета Арнольдовна не любит макарон. Они длинны, и пока она наматывает макаронину, та успевает замерзнуть. Пётр Серафимович заботливо крошит макароны до состояния vermicelli, что означает у итальянцев — червячки, и косится угрюмо на зашедшего случайно молодого еще деда Егора Филипповича. Дед смущается высокоорганизованного быта и все норовит стащить газетку с журнального столика и постелить на стол — чтобы «не спачкать скатёрку». Дед зван Анной Карловной для составления купчей на дальний участок, принадлежавший бывшему супругу Анны Карловны. Участок вымороченный, наследников не сыскать, да и цены он ничтожной, а все же — копеечка. Вы, Егор Филиппович, насчет спиртного я гляжу, охочи? — Пётр Серафимович впивается в несчастного орлиным глазом, — потребляете, винишко-то? Сынишка в городе, — отвечает дед, — и дочка в городе, все там. А бабка тут, когда померши. Глухой, — заключает Петр Серафимович, — а Вы ему сейчас — и купчую! А потом аннулируют сделку. Вы, Анна, иной раз меня всю жизнь удивляете своею непрактичностью! Ах, оставьте, — весело заламывает руки Анна Карловна и берет с гардероба соломенную шляпку, — уж не попрекну Вас, а вы на мой счет живете, а пенсию свою откладываете! А Лизанька Ваша вчера все варенье съела, а я на зиму варила! Да варенье Ваше — тьфу! Оно забродило от Вашего недосмотра и жадности к сахару! И кислое было! Лизанька маялась всю ночь, а так бы Вы и померли, глядишь, зимой-то… А Вы только насчет этого и мечтаете, видимо? Чтобы завладеть? — Анна Карловна теребит вишенку на шляпке и отламывает ягодку.

— Шкандаль, — бормочет дед, — чичас, не ровен час, будет драка нешуточна, и на… мне та полоса? Там все позаросло, и от реки далече, и какая-то она особа ненадежная. Дед, тихо отставив от себя тарелку, рыскает взглядом по буфету, и, обнаружив початую бутылку с иностранной наклейкой, делает быстрых два глотка, опустошая ее, и вылазит через низкое оконце и бежит, петляя, как заяц, через сад. Где Егор Филиппович? — Анна Карловна уже в шляпке, и завязывает ленты под подбородком. Схлестал Ваш Платон Каратаев бутылочку, так и был таков — как Подколёсин какой! Батюшки, — Анна Карловна оседает на оттоманку под скрип пружин, — там же был раствор фурацилина! А вот! — Пётр Серафимович опускает вилку, — и посадят Вас! И правильно!

— Да бросьте, — машет Анна Карловна, — это только на пользу, я ж Лизаньке Вашей готовила… предчувствуя варенье. Пётр Серафимович нежно жмёт руку Анны Карловны, — забудемте наши споры, а? Глотнем-как финского мятного ликёрчика? Я знаю, у Вас есть… и Анна Карловна, наступив каблучком на шляпную вишенку, плетется на кухню, за ликером.

ВЕГЕТАРИАНЦЫ

Анна Карловна одета в индийское сари незабудочного тона и перехвачена по талии малоросским передником в сливочно-голубую полоску. На голове у неё — милейшего вида капор, сооруженный заботливым Петром Серафимовичем из районной газеты. Анна Карловна готовит вегетарьянский борщ. На видавшем виде столике, придвинутом к зарешеченному окошечку, разложены ингредиенты, из которых я, пожалуй, опознаю лишь капусту. Пётр Серафимович, приставив к левому глазу сложенную трубкой такую же газету, смотрит в телевизор. Экран не светится, но, похоже, Петру Серафимовичу это не мешает. Елизавета Арнольдовна, как добрая пушкинская няня, дремлет на веранде и наклоняется вперед, когда одна из кошек Анны Карловны впрыгивает ей на колени.

— Голу-у-у-бчик! — вытянув трубочкой губы зовет Петра Серафимовича Анна Карловна.

— это вы — мне?

— вам, вам, мой ангельчик, кому же еще?

Петр Серафимович отставляет газету и плетется, подхватывая лишенные ремня брюки указательным пальцем

— когда уж будет ваш хваленый борщ? Третий час дожидаюсь, будучи голоден, а Лизон, судя по всему, не дождалась!

— вы рубите крапивку, а я покрошу пастушью сумку на салатик!

— зачем это вы сена столько скосили? — Петр Серафимович уныло смотрит на разложенные травы

— а мы теперь с вами — вегетарьянцы! Как Репин! Илья Ефимович! И Нордман-Северова!

— ага, как Индира Ганди с Махатмой же и Ганди, — Пётр Серафимович брезгливо жует листик, — что это за пакость такая?

— а! у! о! Это — секрет долголетия! Природный афродизиак! Это стимулирует потенцию, улучшает кровообращение в малом кругу и уменьшает потливость ног!

— потенцию стимулирует одно — красивая баба и добрый кусок мяса в щах! — Пётр Серафимович трусит к холодильнику

— убийца! Вы едите трупы! — Анна Карловна машет кухонным ножом, — вы полны шлаков и ядов! Что вы там жуете? Вы — призрак! Да что вы там едите-то?

— сало с чесноком, — отзывается Пётр Серафимович с набитым ртом, — что я вам, корова, сено жевать?

— не смейте! А впрочем… кусочек… и глютеном отравимся?

— я бы еще и водочки дербалызнул!

— а и то? — Анна Карловна смеется своим хрустальным смехом и рюмки в серванте подпевают ей. — А куда же вегетарьянский борщ?

— а давайте соседке Дашке отдадим?

— не любите вы ее, а? Пётр Серафимович?

— отчего же сразу «люблю-не люблю», просто…

— вы завидуете ее литературной славе! — и Анна Карловна выкатывает из морозильного отделения бутылочку водки в шубке из инея, тающей от прикосновения её пальцев…

ГУСЕНИЦЫ

Анна Карловна стоит на стремянке. Мягко садится солнце. Зудят комары. На Анне Карловне белый халат, белая шапочка и яркая, цветастая юбка. Петр Серафимович стоит рядом, держа на отлете газету, и делает вид, что читает.

— Петр Серафимовииич! — Анна Карловна балансирует на верхней площадке, — я вижу на сосне живых гусениц!

— бросьте нести всякую околонаучную чушь! — Петр Серафимович смотрит на лодыжку Анны Карловны. — гусеницы не питаются, знаете ли, хвоей. Что они, по-вашему, жуки-короеды?

— дайте мне баночку! — Анна Карловна неловко поворачивается и задевает по уху Петра Серафимовича мягкой туфлей без задника. Тот роняет газету и трусит в сарайчик, где Анна Карловна держит инвентарь. Несет ведро. Подает Анне Карловне наверх и утыкается в газету, — что вы мне принесли?

— там не было банок!

— нет, были!

— зачем Вам банка?

— я посажу в нее гусеницу и мы отнесем ее Даше.

— посадите в ведро

— в ведре гусеница будет незаметна.

Петр Серафимович аккуратно складывает газету, снимает очки, кладет их в очешник, пробует — прочно ли стоит Анна Карловна на стремянке и идет к калитке.

— Голубчик мой! Куда Вы? — взывает одинокая Анна Карловна, напоминающая аиста на водонапорной башне.

— Я Вам лучше Дашу приведу, с банкой.

— Ах, ах, ах! — щебечет Анна Карловна, трясет сосну, и зелено-серые гусеницы падают на цветущую петунью, — и захватите её мужа, Александра Викторовича!

— а его-то зачем? — недоумевает Петр Серафимович, возясь с замком

— он милый! он чудный! он Дашин муж! он снимет меня наконец-то с этой лестницы!!!

— да стойте уж, чего Вам? Как на ВДНХ. Фонтан. Золотой колос.

— да-да! и давайте включим поливалку?

АВТОДЕЛО

А и Петру Серафимовичу не чуждо автодело! Надвинув шляпку из искусственной соломки, он прибыл в своем частном экипаже марки «Нива». Плавно качаясь на пружинных подушках, восседала внутри и любезнейшая Елизавета Арнольдовна.

— Могу ли я видеть Александра Викторовича? — прокашлявшись, спросил Петр Серафимович, — доложите, что по делу.

Найдя мужа на крыше бани, я громким криком вспугнула ворон и самого мужа. Вытирая руки о ветошь из своей рубашки, муж подошел к «Ниве»

— ну, что? — автомеханики не знают жалости, — конец, поди, тачке-то? Слышал, грохочет. Глушак варить?

— да Вы понимаете, — залепетал Петр Серафимович, — что-то троит! я уж свечи меняю, а — троит! Должно быть, отъездились? — Елизавета Арнольдовна улыбается за окошком, как рыбка в аквариуме. Муж принес компьютер, подключил, покачал машину, отчего скрип усилился, а Елизавета Арнольдовна мелко задрожала головой

— так. Провода высоковольтные, — раз, хомуты глушителя — два, — муж надиктовал список, вытер компьютер носовым платком и удалился

— гений! — заворковал Петр Серафимович, — Анна Карловна была права! Вот, мы сейчас за его здоровье бордошечки, а?

И Нива, похрюкивая, постукивая и попукивая, поехала к усадьбе Анны Карловны.

КНЯГИНЯ

Анна Карловна одета в подобие халата, которому приделали крылья. Халат суров расцветкой, как полынное поле и также приятен глазу

— что это у вас, — Петр Серафимович лорнирует спину Анны Карловны, держа очки на отлете, — будто крылья выросли?

— ах-ха-ха-ах! — заливисто смеется Анна Карловна, — это я рукава так завязала! Что не мешали! Весна! Воздух! Сейчас мы будем купаться! Мы поплывем, рассекая волны!

— я, знаете, авиаконструктор, — Петр Серафимович складывает паззлы на шатком столике, — мы, знаете, ли, авиаторы. Мы небо любим! Что мы, водолазы, какие?

— я помню, Иосиф Бродский, на берегах Невы, — Анна Карловна смотрит вовнутрь себя так, что видны только белки глаз, — говорил мне — Анька!

— врете вы все, — Петр Серафимович, стараясь не капнуть на паззлы, доносит до рта ложечку клубничного варенья, но все же капает, и, оглядываясь воровато, стирает пальцем каплю, — Бродский в Ленинграде жил, а вы, простите, в глуши какой-нибудь. Где это вы могли-с? Неужели он к вам, в ваш Талды-Курган ездил?

— а вы напрасно, — Анна Карловна снимает пенки с варенья из китайской клубники, купленной в сельпо, — я ездила в Ленинград! В БДТ. Мы встречались с Иосифом в фойе. И я ему читала свои стихи! И он сказал Женьке — смотри, вот она — будущая Ахматова Талды-Кургана!

— Женька, это кто? — Петр Серафимович вытягивает шею, глядя на соседний участок, где Валька Петрова гребет скошенную траву. На Вальке кружевное исподнее, потому что Валька дачница и ей плевать на условности. — Онегин, поди? — язвит Анну Карловну Петр Серафимович

— ах, ну вас, это же Рейн!

— река в Германии! — автоматически произносит Елизавета Арнольдовна, спящая под дырявым гамаком, натянутым над раскладушкой, — четыре буквы, по горизонтали.

И тут вхожу я. В белой юбочке и в кофточке, которую муж назвал «рыболовной сеткой» и посоветовал выбросить.

— ДАРЬЯ ОЛЕГОВНА! КНЯГИНЯ! — кричит Анна Карловна и мы целуемся

— да какая я княгиня, Господь с вами, — я киваю Петру Серафимовичу, на что тот прикладывает руку к виску, комически отдавая честь, — у нас военные все были

— а я говорю — КНЯГИНЯ! И какой на вас шазюбль?!

— действительно, какой? — спрашивает Петр Серафимович, и косится на соседский участок. — Шазюбль? Слово не наше. Епанча или порты — это по-нашему, супонь еще — вот

— супонь, — Елизавета Арнольдовна проснулась бесповоротно, — рассупонить, — ремень, лошадь, упряжь…

— я потом зайду, — я поворачиваю к калитке, — шумно тут у вас!

— Дарья Олеговна написала книгу! — кричит Анна Карловна на ухо Петру Серафимовичу, — книгу! Я читала книгу в электрическом виде! Мне дочь перенесла буквы в телефон!

— лучше бы ваша Олеговна делом бы занялась, книги все дураки теперь пишут. Я вот, написал про нервюру, надо издать, а то самолеты теперь делать не умеет никто

— нервюра! — торжествует Елизавета Арнольдовна, — элемент крыла самолета…

Подгорающее варенье наполняет сад запахом жженого сахара. Кружатся осы, и лепестки яблони падают на дырявый гамак, заметая его белым снегом.

СЕМЕЙНАЯ ИДИЛЛИЯ

В «дальнюю» лавку собираются только дачники. Анна Карловна, эскортируемая Петром Серафимовичем, весело машет плетеной корзинкою. Она весела и радуется. Позади, колобком, катится почтеннейшая супруга Петра Серафимовича, Елизавета Арнольдовна. На ней дивное габардиновое пальто и легкая сиреневая шляпка с бархоткой.

Мы, впечатав глаза в прилавок, соединяем мысленно арбуз с селедкой и кефир с говяжьей костью «на отруб». Дачники же наши, напротив, витают в эмпиреях.

— Как Вы находите, — Петр Серафимович совсем накрыл бакенбардами ухо Анны Карловны, — отчего Мережковский был так несчастлив в браке с Зинаидой?

— Вы находите? — Анна Карловна не находит, — по-моему, это была редко гармоничная пара?! — при этих словах она оборачивается на семенящую Елизавету Арнольдовну. Та давно уже плохо слышит, потому улыбается счастливо

— а как же? Вспомните его «Семейную идиллию»? О-о-о-о, там всё…

— ну, не знаю, не знаю. — Анна Карловна морщит лоб, — давайте подумаем о бренном… Вы будете кушать колбасу?

— Упаси Бог! — восклицает Петр Серафимович. — Я был лучшего о Вас мнения… мы будем есть яблоки! не правда ли, дорогая?

Елизавета Арнольдовна тем временем подкатывается к импровизированному прилавку, и быстро и ловко наполняет сумку копченой рулькой, сардельками и страшно вредными кукурузными хлопьями «Подарок для мальчика».

Анна Карловна победно смеется, хлопает Петра Серафимовича по нагрудному карману, тот, вздыхая, достает карту для банкомата и протягивает ее нашей продавщице

— очнись, дед, — Светка не в курсе тонкости отношений Гиппиус и Мережковского, — ты где тут банкомат-то нашел???

— я заплачу-заплачу, — щебечет Анна Карловна, выбирает арбуз и весело подмигивает Васильевне. — Сейчас я к Вам зайду! Ставьте самоварчик!

Васильевна делает лицо человека, приговоренного к зубному врачу и, страдая, тащится домой.

Накрапывает дождь…

АЦЕТОН

Вот уж и дачники полетели на юга, севера, востоки и запады. А у меня ацетона нет. К кому понесть печаль? Вблизи Анна Карловна, хотя и на чемоданах. Стучу в заборчик. Тишина. А в домике — поют. Нестройно, но убедительно. Перелезаю через двор Петровны. Окошко светится призывно — но нет абажура, нет салфеточек на столе, все живет в веселом беспорядке.

— Ан Карлн? — я всовываюсь в форточку. Форточка маленькая, влезает только левый глаз и ухо

— я бы могла Вам сказать, уйдите, Вы мне неприятны, — кричит мне Анна Карловна, прорываясь сквозь нестройное пение, — но я Вас, Дарья Олеговна, уважала. Зайдите.

Сказано таким тоном — так к зубному приглашают. Когда уж и на пломбу надежды нет. Присаживаюсь на краешек кресла. В крохотной кухоньке, под полочками с прикнопленными к ним листочками белой бумаги, сидят Петр Серафимович и Юрка Филин. Они поют песню. Причем, разную. Филин поет «Черную ласточку» на грузинском, а Пётр Серафимович — Марсельезу. Судя по всему, на латыни. На столе разъединенная на кружки колбаса, крохотные помидорки и огромный, диражаблевидный желтый огурец. Елизавета Арнольдовна, по счастливой глухоте своей, читает газету

— ну-с? — Анна Карловна поглаживает котика, которым украшен ее передник, — а я ведь все вещи раздала, между прочим…

— давайте я все назад соберу? — я вину свою знаю и грущу

— да нет, — холодно говорит Анна Карловна, — все уже в курсе и вернут сами. Ну, не все. Ну, частично…

— а ацетону у Вас нет?

— и не было! — отрезает она. С кухни слышен голос Петра Серафимовича, который бросил петь и теперь выговаривает Филину — а я всегда насчет Дарьи Олеговны был прав! И, скажу Вам, на выборах отметил! (понизив голос) она за Жириновского голосовала! Факт! Филин, икнув, жмет руку Петру Серафимовичу — мужик! Уважаю! Я тоже за Жирика голосовал! Он на поезде в Луки приезжал, ага…

Мы молчим. Я обнимаю Анну Карловну, смахиваю непрошеную слезу и ухожу. Без ацетона.

КУРГАН

Анна Карловна любит быть одета совсем простенько — голубая льняная юбка едва прикрывает сухие, тонкие щиколки, а кофта индийского батиста, напротив, приоткрывает в вырезе ниточку легких, шуршащих рябиновых бус. Анна Карловна ходит быстро. Быстро. И еще быстрее. Водит меня по своим «владениям».

— Ах, Вы знаете? — она легонько трогает меня за плечо. — Здесь, где мы с Вами стоим — курган! да-да! И не спорьте! — Я не спорю. Курган, так курган. Помню, что туда еще в 90-е закапывали разный железный больничный хлам — кастрюли с прогоревшими днищами, проржавевшие панцирные сетки, консервные банки

— тут были люди! — Анна Карловна делает многозначительное лицо, — с металлическими искателями! Сапёры! Или — минёры? Пётр Серафимович, откликнитесь, голубчик! Кто тут все бродил?

— черные копатели! — Пётр Серафимович разделывает рыбу под навесом поветки и вытирает рыбочистку из бутылочных крышечек о свежее вафельное полотенце. — Бандиты были. Вы вечно пускаете, кого не попадя! Зарежут вас и ограбят! Не приведи, Господь, конечно. Вы видели, какие у них были рожи?

— это наушники на них были. — встреваю я. — чтобы «пи-пи-пи» слышать

— фи, какая дерзость, — Анна Карловна морщится, — у нас нет ватерклозета, но удобства достаточно комфортные! А подслушивать… как это низко! — и тут же, оборачиваясь ко мне, — ну? Вы сейчас будете копать или потом?

— я Вам просто молока принесла, — я ставлю банку на крыльцо

— нет-нет, голубушка. С рыбой — ни-ни!

— Никакие наушники не спасут, — поддакивает Пётр Серафимович.

Мой пёс Лёва писает на грядку с петуньями, которыми Анна Карловна любит украшать стол, и мы уходим.

ГРИБ, КАК СИМВОЛ

Вечеряем у интеллигентнейшей Анны Карловны. На столе хрусткая скатерть, шитые крестиком салфеточки, чистейшего стекла бокалы, легкое вино, бисквиты. Чай заварен в чайнике, а не пошлыми пакетами с ярлычками. У Анны Карловны к чаю — Пётр Серафимович с женою Елизаветой Арнольдовной. Беседа тихая, журчит плавно. Я впадаю в разговор через окно.

— Анна Карловна! — кричу, — так что там с больницею порешили?

— Дарья Олеговна, будьте так любезны, войдите через дверь! — советует мне хозяйка, — ни-ни! Обувь оставьте! Оставьте! Впрочем, Ваши носки… да, можно без тапочек…

Я присоединяюсь к беседе за столом.

— Вы смотрели вчера телевизор, Петр Серафимович? — осведомляется Анна Карловна

— нет, голубушка моя, — отвечает ласково гость, — я, знаете, не люблю этот вид развлечений… позвольте Вам налить?

— да, будьте любезны, — я подставляю чашечку

— а вчера по НТВ показывали… наш парк-отель… ммм, букет, знаете! — Елизавета Арнольдовна смакует вино, — и Вы знаете, они показывали… фиолэтовый гриб!

— рядовка, поди? или паутинник фиолетовый? — встреваю я, шумно втягивая чай

— ой! — вскрикивает Анна Карловна, — у меня есть снимок! — и показывает на дисплее телефона абсолютно фиолетовый гриб.

— о-о-о-о, — восхищается Елизавета Арнольдовна, — какой фаллический символ!!! Но почему такого цвета?

— ну, — Анна Карловна краснеет, — раз символ… так цвет вполне уместен, Вы не находите, Петр Серафимович?

Супруги переглядываются, Петр Серафимович, кашлянув,

— я полагал, что мы в интеллигентом обществе???

Я, не выдержав, вылезаю через окно и иду курить с соседом Юркой Филиным на скамеечку…

ОРИЕНТАЛ

Вчера пришла Андреапольская лавка. Но без Сычниковского подворья, те без молока-масла. Шел дождь. На прилавке мокли белорусские мандарины и из пластикового ведра грустно глядела ржавым глазом сельдь. Дождь капал в рассол, понижая его соленость. Мы с нашим врачом сетовали на медлительность Зорьки и Ягодки, — нет молока! И обсуждали все на свете.

— вот, — говорю, — Анна Карловна, — а мой друг получил в дар кота. Ориентал!

— что Вы говорите! — воскликнула Анна Карловна, — Ориентал — прекрасное имя! Изысканное… а я своего назвала Валидолом…

ВОРОНА

Как-то в зените летнего дня, когда редкая птица куда-то летит, а предпочитает тихую тень, полную шевелящегося мошкариного люда, зашла я проведать милейшую Анну Карловну на предмет вопроса выращивания настурций. Анна Карловна дремала в кресле-качалке, прикрыв голову кружевной салфеточкой. От стука в калитку она проснулась, широко распахнула глаза и радостно сказала

— ах-ах! Дарья Олеговна! Голубушка!!!

— простите, что помешала Вам, — я робко переминалась с ноги на ногу

— да полноте, дружочек! Я никогда не сплю! особенно в полдень! Я мечтала! Я унеслась мыслями… чудесно, что Вы пришли, мы будем пить лимонад!

— Пётр Арнольдович, — голос Анны Карловны зазвенел, — а идите с нами — лимонад пить?!

Ничто не дрогнуло в глубинах дома, и Анна Карловна унеслась и принеслась с жостовским подносом, на котором стояли стаканы и банка с мутной жидкостью. Это был лимонад.

Мы выпили.

— Дарья Олеговна! Вы всё знаете!!! — Анна Карловна склонила головку набок

— Вы спрашиваете, или отвечаете?

— ха-ха! Я хотела спросить — про птичку! Что это за птичка такая! Она все прыгает и прыгает! Но к ней нужно как-то обращаться…

— как выглядит птица? — строго спросила я, понимая, что за Определителем Дроздова мне переть домой

— ой! такая… знаете… кругленькая головка, и клювик… два крылышка. Сама такая овальная, хвостик и две ножки… Кто это??? И прыгает так — прыг-скок!!!

— Ворона, — послышался из глубин голос Петра Арнольдовича.

НА ХОД СТОПЫ

В отличие от дачника Стасика, ищущего сомнительных тактильных радостей в объятиях бывших доярок, муж мой предпочитает коротать время в беседах интеллектуальных, под чай с вареньем и шоколад с начинкой. Такой есть только и исключительно у Анны Карловны… Как-то вечером, взяв для отвода любопытных глаз трехлитровую банку с пластиковой крышечкой, муж отправился в сторону коровы и Петровны, но свернул к Анне Карловне. Сия достойная дама вечеряла под поветкой, при свете керосиновой лампы, отгоняя комарих веточкой чубушника. Цветы сыпались на кружевную скатерть, впрочем, и комарихи — тоже, ибо фумитокс был включен на 4 пластинки разом

— ах! ах! — воскликнула Анна Карловна и уронила на скошенную траву пикейное одеялко, — Александр Викторович! Какое счастье! Какой внезапный, дерзкий визит!

— да уж, — смутился муж, — я так шёл… мимо… проверить, вдруг что?

— ах! ах! — Анна Карловна пошарила рукой под столом и извлекла бутылочку Шардоне, — мы тут… с Петром Серафимовичем, знаете ли… так, ах-ах-ах… слегка помочили ножки!

— буквально? — муж изумился, — я предпочитаю так… запросто… в бочке с дождевой…

— голубчик Вы мой! Чистая, простая душа! — Анна Карловна уже несла бокалы темного стекла с золотой каймой и жестянку с печеньем, — это фигурально! На ход стопы! Ах!

— А! — сказал с уважением муж и они выпили.

Поздним вечером, когда Петровна, не дождавшаяся моего мужа Сашу, унесла на холод молоко, муж, рассматривая на свет пустую бутылку, сказал

— вот! теперь и комару не хватит ноги помыть…

— нет! — Анна Карловна легонько качнулась к дому, — теперь комар носа НЕ ЗАМОЧИТ!

ЖАР-ПТИЦА

Бреду проведать Анну Карловну. В ее палисаднике цветет каприфоль, дурманит ароматом, рождая иллюзии и грёзы. В открытое окно влетают комары, а из окна доносятся звуки беседы

— я, знаете ли, милочка моя, — Петр Серафимович гудит шмелем и звякает крышечкой чайника, — как, представьте себе, Тургенев…

— а-а-а! конфликт! «Отцы и дети!» — слышно, как Анна Карловна ставит на стол чашки, — нигилизм! Вот, в чем проблема…

— нет… — Петр Серафимович стучит ножом по хлебной доске, — всю жизнь… у чужого гнезда…

— а! Как Полина Виардо? — понимает Анна Карловна

— не «как», а «у»!

Я вхожу тихо и босиком. На цветном полосатом половичке грустно спит черно-белая кошка. Пряно пахнет вениками у печки, и сладко — пенкой от клубничного варенья.

— Анна Карловна! — завожу я торжественную речь, — у меня что-то…

— ни слова о здоровье! ни полслова! — Анна Карловна сидит в тюрбане, делающем ее похожей на Маленького Мука, — почему все считают своим долгом говорить со мной о здоровье? Какая пакость! Утром — портулак, в обед — сельдерей, вместо ужина — в озеро…

— а я вот так и прилепился к чужому гнезду, — заводит свое Петр Серафимович

— да что Вы пристали со своим гнездом? Жениться надо было не на курице общипанной, а на Жар-Птице!

— у нас к ужину курочка? — просыпается на диванчике Елизавета Арнольдовна

— да! — рявкает Анна Карловна так сильно, что включается телевизор, — курица! жареная! А вам — каша! Манная!

Я облизываю ложечку с пенками и тихо ухожу — минуя калитку. Через забор.

ПРОСТАЯ БАБА

Шли мы за вечерним молоком, а пришли на огонек, мерцающий в окошках любимой нашей Анны Карловны. Ах, как тепло за персиковыми шторами! Как ласков матовый шар настольной лампы! Как тоненько тенькают фужеры, отзываясь на звук шагов по дощатому полу… как мягко ногам на ковре, и как покойно телу в глубоком кресле, снабженном подушками! И черемуха заходит в раскрытое окно, и ухает филин в роще… а вино в бокалах густое, цвета спекшейся крови и пахнет смородиной и малиной. Шуршат конфетные фантики, мурлычет Муська, черно-белая кошка, зимующая в ожидании Анны Карловны, у соседки Надюхи. Я пью чай, и мёд капает на скатерть, и вечерние бабочки бьются в стекло…

— Вы знаете, Александр! — Анна Карловна обращается к моему мужу, — я читала Дашины стихи самому Петру Серафимовичу!

— что Вы говорите! — муж держит бокал так, чтобы поймать лучи заходящего солнца, — и что Пётр? Серафимович-то?

— он сказал — «восхитительно!» а потом спросил, — Анна Карловна держит мои записи в тетрадочке, — кто это написал?

— и что?

— я сказала! Даша, наша Даша написала!

— а что он?

— он ответил — «не может быть! простая деревенская баба!, а так тонко чувствует…»

— да-а-а, — тянет муж, — это он её в шляпке не видел, без шляпки ни за что не поверишь… ну, за поэзию! - И они чокаются.

СТОЛБ

Накрапывает дождик… сеется меленько-меленько… Анна Карловна лежит на полосатой раскладушке под яблоней. Она одета в льняную рубаху до пят, вышитую алыми петухами. Анна Карловна, держа очки на отлете, как бы лорнирует текст. Читает она воспоминания о поэтах Серебряного века и, прикладывая чистейший платочек к глазам, промокает их в особо чувствительных местах.

Местами же кудреватый Юрочка Филин, потный от переживания усилий мышц и вчерашнего недопоя, кряхтя животом, всаживает огромный сосновый столб в яму. Анна Карловна чинит забор. Точнее — чинят нанимаемые и исчезающие то Лёха Зяблик, то Ванька, то Васька — но только Филин, живущий в неотдалимой близости, был пойман, окольцован и применен в дело. Юрочка, наконец, установил столб в яму, притоптал вокруг, потыкал черенком лопаты, и успокоенный, протянул длань к подоконнику, где уже второй час греется стакан водки.

Анна Карловна, скомкав в руке мокрый от умиления платочек, смотрит на столб. Она несведуща в стройке, но угол, который столб образовал с землей, соответствует не 90 градусам, а равен привычным для Сыча сорока.

— ЮРИЙ! — взывает Анна Карловна, — Вы не ощущаете некоего… ммм …крена?

— ищо как ощуща… ик… ю — Филин закусывает настурцией.

— мне кажется, нужна строгая ВЕРТИКАЛЬ?

— щас, — Филин идет за дюралевой стремяночкой. Взгромоздясь на верхнюю площадку, он подтягивает к себе столб, и, шагнув на его верхушку, прыгает на ней, пытаясь вогнать столб глубже. Не удержавшись, Юрочка плавно слетает в клумбу, и, раскинув руки, немедля засыпает. Анна Карловна, поднеся ко рту Юрочки зеркальце, отвернув нижнее веко и взяв пульс на левой руке, успокоенная, ложиться читать. Уронив синий томик в траву, она прикусывает дужку очков

— он упал… как столпник! В этом есть духовный подвиг! Нет, определенно — в этом борьба и внутренняя победа! — Анна Карловна переворачивается на бок и тоже засыпает. Идет дождь…

ЧИТАЕМ ТУРГЕНЕВА

И я пошла. Надела выходную юбку, шляпку, сапоги резиновые, теплую куртку, Тургенева соединила с коробкою конфет «Красный Октябрь», и — пошла. Анна Карловна отбрасывала тень на шафрановые занавески, труба пускала веселый дым, дождь стучал по крыше.

— Дарья Олеговна! — Анна Карловна обняла меня и я вся отпечаталась на ее свежайшей блузке, — а мы Вас так ждем, так ждем, не правда ли, Петр Серафимович? — Петр Серафимович молчал, — ну, вот, Елизавета Арнольдовна Вас дожидается!

Низкий столик вместил самовар на жостовском подносе, обеденный стол был накрыт веселой скатеркой в маках, чашечки стояли сервизные, дулевские, легчайшие

— а чай я завариваю только цветами! — Анна Карловна придерживает крышечку тонкими пальцами, — корень калгана, дурнишник, таволга, кипрей… — Елизавета Арнольдовна довольно кивает, — вот, угощайтесь! я засахарила цветы левкоя! перга! витамины-витамины!!!

Елизавета Арнольдовна, придвинув к себе тарелочку с кружками колбасы ест их торопливо, измученная обеденным сеном. Я предусмотрительно пообедала и поужинала

— ну-с, — голосом лектора «Знания» говорю я и открываю томик Тургенева, — с чего начнем-с? «Записки охотника», я полагаю?

Судя по всему, я чрезвычайно раздражаю именно Петра Серафимовича

— а какая дикция у Вас, Дарья, нехорошая-то… — я жду, когда он размочит сушку в блюдце с чаем, — у Вас, милочка, протезы совсем скверные!

Я с изумлением осматриваю ноги, на которых красуются воскресные колготки, — какие протезы, Вы о чем???

— об этом! — Петр Серафимович широко открывает рот, — я Вам сейчас продемонстрирую…

Я, резко встав, опрокидываю на бедную Елизавету Арнольдовну вазочку с вареньем из японской айвы, и вылетаю в сени. За мною семенит Анна Карловна. Засовывая карамельку в карман юбки, она шепчет

— Вы уж не сердитесь на него! Он раньше самолеты конструировал…

— хорошо, что сейчас отдыхает, — рявкаю я и вылетаю, забыв шляпку, в дождь.

Тургенев так и остается непрочитанным.

ВЫБОРЫ

Упомянутый выше Пётр Серафимович тоже почтил своим присутствием избирательный участок. Известный в округе диссидент и борец со всеми режимами, начиная еще со времен брежневского застоя, Пётр Серафимович выглядит решительно. В посеченном песком лобовом стекле видны его плотно сомкнутые брови, и глаза, мечущие искры гнева. Лизавета Арнольдовна — полнейшая ему противоположность! Этот тот самый случай, когда некие явления забывчивости, посещающие дам зрелого возраста, идут на пользу их характеру. Лизавета Арнольдовна всегда весела и благодушна, тогда как Петру Серафимовичу упаси Бог попасться на дороге. Ты будешь схвачен за лацкан, или за пуговку и выслушаешь от него такие вещи, что тут же помчишься домой укладывать допровскую (Дом Общественно Принудительных Работ) корзинку! И никакие шепотки — что Вы несете, одумайтесь! Нас же посадят! Точнее, посадят — меня, а Вас, Вас, Петр Серафимович — расстреляют! И непременно у сельсовета … — не остановят правдоруба.

Но борец не знает страха. Его появление вдувает жизнь в уснувший благополучный избирательный участок. Даже полицейский, приданный на охрану, и тот хватается за кобуру (пустую). Пётр Серафимович, подталкивая Лизавету Арнольдовну, занимает кабинку целиком. Здесь ставь галку! громко говорит он супруге. Я тебе пальцем показываю — здесь! А-а-а-а, досадует он и сам ставит жирную галку, больше похожую на тень МХАТовской чайки. Тщательно свернув бюллетени, опускает их в урну, и, погрозив пальцем неведомым врагам, отъезжает на свой дальний хутор.

Вздох облегчения. Все благоговейно смотрят на урну. Сложенные вчетверо листки вскоре откроют страшную тайну… при подсчете голосов.

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ЧАЙ

К раннему завтраку — звонок от милейшей Анны Карловны.

— Дарья Олеговна?!

— добрейшее Вам утро, — тоном, не оставляющим сомнений в моей искренности, говорю в трубку

— Вы знаете?

— о, нет! Фиолетовые грибы???

Анна Карловна переливчато смеется

— нет-нет! Я вчера рассказала Петру Серафимовичу, что Вы — певец нашего Шешурино! Он был в восторге! Вы не хотите…

— спеть? — перебиваю я Анну Карловну, допивая кофе

Анна Карловна смеется. Как виолончель

— нет-нет-нет!!! Вы нам почитайте! О нашей чудной природе, о простых людях сельского труда!!!

— Тургенева, что ли?

— а у Вас есть?

— да, полное собрание…

— Петр Серафимович! — слышно, как Анна Карловна стучит в дверь, — голубчик! Вы желаете послушать нашу Дарью Олеговну?

Мне слышно, как скрипит кресло под грузным Петром Серафимовичем и его голос — да Господь с Вами! У нее чудовищная дикция!!!

— Петр Серафимович просит, просит! — Анна Карловна прикрывает трубку ладошкой, — приходите к нам чаю попить… вот так, запросто…

Content

От меня до тебя — два шага и целая жизнь
Сборник рассказов
Дарья Гребенщикова

Архитектура любви

Баня по-черному

Сретенка

Пожалел…

Ниночка Шевардина и Алексей

Часы с кукушкой

Рождество

Старый Новый год

Пуговка

Зиночка

Крыса

Три соседки

Петров

Актриса

Илья, Димка и Милочка

Ошибка

Кот

Киноварь

Кушва

Девушка его мечты

Корова

«Мышка»

Токсово

Массовка

Сладкая жизнь

Сон

Васька Кукушка

Визиты к старой даме

Анька и Гальперин

Муха и Гераська

Нелюбовь

Старая дача

Платон и кот Плиний

Александра Сергеевна

Пашенька

Актерская судьба

Полярник

Рождественский гусь

Любушка

Лика

Как ягд-терьеры спасли женскую честь

Свое счастье

Юрочка

Болгария, как заграница

Баба Настя

Собака Гупа

Вечер в Европе

Соловки

Детство Никиты

Космические глаза

Штраф за кормление котов

Майский снег

Король и Майка

Зита и Гита

Встречи на Трубной

Треугольник

Цепочка

Искушение Янсона

Реклама

Секс в СССР

Липочка

Тарханкут

Друзья детства

Испытание деревней

Женская дружба

Шабашник

От тебя до меня — три двора, да целая жизнь

Он любил только тебя…

Ноябрь 14 года

Верушка и Матвейка

Интервью

Конец Вселенной

Эклеры

Лилечка Фрикс

Ангелы Таи

Женечка Тузова

Лидочкины именины

Встреча

Следы на снегу

Дом Ершовых

Жизнь в розовом цвете

Дочка

Стоп-кран

Анна Карловна

Забавные случаи из жизни Анны Карловны, Петра Серафимовича и Лизаньки