Сергей Синякин

Небесная глина

© ГБУК «Издатель», 2016

© Синякин С. Н., 2016

* * *

Возвращение в пилигримы

Вместо предисловия

Пора возвращаться.

Дни рождения перестали быть праздниками, они больше похожи на вехи, которыми обозначен путь на погост. Думается, что невероятный циник, назвавший жизнь затяжным прыжком из материнского чрева в могилу, был прав. И бесполезно дергать вытяжное кольцо, предопределено, что однажды парашют не раскроется. Напрасно он оттягивал плечи. Правда, большинство из живущих на Земле людей, догадываясь о его бесполезности, все-таки не решается избавиться от этого парашюта, называемого верой. Сайгак, которого гонят браконьеры по калмыцкой степи, резонно полагает, что его могут выручить только крепкие быстрые ноги, потому и бежит вперед. Пойманная рыба будет биться о наждачный песок отмели, пока не доберется до воды. А человек цепляется за веру — а вдруг? Вдруг все не всерьез и смерть лишь барьер, который отделяет невидимое завтра от надоедливого вчера и усталого сегодня.

Смешно.

Приходит время, когда начинаешь осознавать, что торопиться не стоило. Маленький мальчик, который мечтал вырасти и обрести самостоятельность, — где ты? Ты уже понял, что у этой гонки нет победителя, скорее, выигрывает тот, кто последним приходит к финишу.

Куда мы торопились?

Пора остановиться. Остановиться и оглядеться. Увидеть росу на траве, услышать, как лезут из земли грибы, похожие на инопланетные корабли, услышать, как поскрипывает на поворотах вокруг Солнца сама Земля, выпить свое вино из желтых одуванчиков и речной прохлады, поднять голову и увидеть в черной пустоте звезды.

Спешить больше некуда.

Гонка завершена, победители ушли в могилы. Остается только не спеша пройти последние метры дистанции, внимательно вглядываясь в лица зрителей и запоминая их лучше, нежели это делает фотоаппарат, а потом опустить голову и увидеть, как гаревую дорожку пересекает неторопливый муравей.

Некуда спешить.

Незачем рвать сухожилия и аорты — гонка за счастьем завершена.

Если загробной жизни нет — торопиться не надо. Если она существует, спешить тем более не стоит. Иди медленно, чтобы запомнить и унести с собой улыбку женщины, счастливый плач родившегося ребенка, ласку любимой, азарт канатоходца, впервые шагнувшего на покачивающийся в небе трос, горделивую шею лошади, пасущейся у ночной реки, спелость земляники, прячущейся в луговой траве, ночные шорохи и радугу. Собирай все, что составляло твою жизнь в этом мире, оно останется воспоминанием в темном будущем, куда ты неотвратимо идешь.

Будь пилигримом, пылящим по бесконечным пространствам Земли. Слушай и запоминай — земные радости не даются дважды. Слушай и запоминай — мир живет только для тебя и ради тебя, он навсегда исчезнет с твоей смертью.

Живи и странствуй.

Во всем есть свой тайный смысл — есть он в ноздреватом камне на обочине дороги, в медных пятаках карасей лениво сверкающих боками в темной воде, в сладких колосках луговой травы, в пустоте выцветших от жары небес, в рябиновой ветке, оранжево горящей на декабрьском снегу. Есть свой смысл в ночном костре у реки и в лунной дорожке, что бежит по успокоившейся воде, в лукавых улыбках встреченных тобой женщин, в ночных спорах на кухне и прочитанных книгах, в выпитой с друзьями водке, в твоих выросших детях, которые тоже уже куда-то спешат.

Впереди — неизбежное. Свернуть невозможно, и ты это прекрасно знаешь.

Будь пилигримом.

А это значит, что надо остановиться и хотя бы ненадолго вернуться назад.

Говорят, Велимир Хлебников прожив день, бросал в мешок камень. Если день был удачным и счастливым, в мешок падал белый камешек; день оказывался неудачным и пасмурным — место в мешке занимал черный камень. Хлебников хотел в конце жизни посчитать камни и узнать — счастливо он прожил свою жизнь или нет. Постоянно он терял этот мешок и заводил новый. Не так ли поступает каждый из нас?

И все-таки…

Хочется заглянуть в мешок своей памяти и посчитать хранящиеся в нем камни.

А смерть… Что смерть? Пока ты есть, она для тебя ничего не значит, когда она, наконец, приходит за тобой, тебя уже нет. Остается лишь короткий твой след на длинной дороге. Но виден он будет недолго — ветер времени заметает пылью лет абсолютно все следы.

«Облакам не хочется покоя…»

Облакам не хочется покоя.

Небо отцвело.

Замерли три дома над рекою —

Бывшее село.

А когда-то здесь людей хватало,

Но пришла пора —

Перестали строить, и не стало

Звуков топора.

Пруд зарос,

где в детстве мы таскали

Ленных карасей.

Здесь, у пруда, мы гоняли стаи

Уток и гусей.

На бугре кресты стоят косые,

Время все смело.

Уплывает в прошлое Россия

И мое село.

Лесом вдруг покажется в потемках

Ставший диким сад.

Чтобы сохранить себя в потомках,

Посмотри назад.

Апрель 2004 г.

«Солнце встанет, а нас не станет…»

Солнце встанет, а нас не станет.

Впрочем, ему-то какое дело

До поля, украшенного крестами,

До лиц, запачканных смертным мелом,

До наших лиц, что возносятся в небо,

До наших тел в рыжей глине потерь.

Ему все равно — был ты, не был,

И где окажешься ты теперь.

Бог круто замесит ржавую глину,

Ком подбросит в своей руке.

И будет медведь ломать малину,

И будет рыба играть в реке.

А мы поплывем над бывшим домом,

Медленно тая, как соль земли.

Живя, мы сделали, что смогли —

Небесной глины мы стали комом.

Июнь 2012 г.

«Давай с тобой вернемся в старый дом…»

Давай с тобой вернемся в старый дом,

Где пол скрипуч и беспокойны тени,

Где вечными мышами пахнут сени,

Где будущее видится с трудом.

Где пыль на стопке старых книг лежит,

Где светел луч, пробившийся снаружи,

Где моль над желтым абажуром кружит,

Где паутинка на окне дрожит.

Где печь не топлена уже который год,

И где известкой выбелены стены.

Где двери помнят встречи и измены,

Где жил наш род…

Чернеет перекошенный забор,

Спит огород, не тронутый лопатой.

И тополиный пух летит, как вата,

К подножию небесных белых гор.

11 марта 2004 г.

Лыжники

1

Оставим след, оставим странный след

На белой простыне шального поля,

Где волки беспокойно ищут волю,

Где ежится задумчивый рассвет.

Лыжня! Лыжня! И мы с тобой бежим,

Глотаем жадной глоткой вольный воздух.

Хотелось бы, пока еще не поздно,

Сбежать от разъедающей нас лжи.

На теле проступает тайный пот,

А мы бежим, и снег хрустит под нами.

И зарево зари встает, как знамя,

Как рана, что уже не заживет.

2

Оставим след, оставим странный след

Посереди разорванной России.

Мы наши идеалы износили,

Как одеяло или теплый плед.

Ах, вечный спор! О, этот вечный спор

О том, как жить, о том, что будет с нами.

Полк, потерявший в одночасье знамя,

Расформируют за его позор.

Но мы живем. И что нам идеалы?

Мы наплевали на своих отцов.

Где небосвод по-зимнему свинцов,

Мы просто свора лыжников усталых.

И мы плывем по снегу — в никуда.

Мы предали, но нас уже простили.

И белым полем стала вдруг Россия.

Но скоро не останется следа

От нас, от нас. Расклад пошел такой.

Рассвет — в утиль. Горят одни закаты.

Конечно, братцы, все мы виноваты.

Ну, что поделать, коль расклад такой.

Оставим след. Мы свой оставим след

Посереди разорванной России.

Мы уступили не уму, но силе,

Хотя и оправдания нам нет.

Над нами жадно зарево цветет,

За нами фосфор белоснежной пыли.

Ну что сказать? Конечно, все мы были.

И лыжи режут наста колкий лед.

Мы — лыжники, летящие в метель.

Мы жили так нелепо, бестолково.

Вот если бы опять, вернее — снова…

Но ждет нас в доме теплая постель,

Врач, шприц. палаты кафельные льды,

Толпа родных, застывшая у гроба.

А дальше — бесконечная дорога

И снег, что заметает все следы.

22 февраля — 8 марта 2004 г.

«Мы начинали жить. Деревня уже умирала…»

Мы начинали жить. Деревня уже умирала.

В маленькой школе, где крышки изрезанных парт,

Мы доставали ручки из деревянных пеналов.

Шестидесятые годы, и на дворе — март.

Старые велосипеды. Пруд, где мы все купались.

Киноплощадка летняя, где бушевал Геракл.

Шаткий Дом пионеров. Первый народный танец.

И бесконечность споров, и неизбежность драк.

Поле аэродрома с нашим футбольным полем.

Ночью над ним открывалось небо, полное звезд.

Яблоки и арбузы мы воровали вволю,

И не скрывали смеха, и не скрывали слез.

Время сплошных затмений, мы все не понимали

То, что приходит время взрослых глупых забот.

Мы обещали многое, только тогда не знали —

Лету не переходят, даже узнавши брод.

Темному отраженью зеркало знает цену.

Радостная охота — чтобы на взлете, влет!

Поздно играть в героев и выходить на сцену —

Слышишь? Играют Шопена, даже не зная нот.

Маленькие наполеоны лягут, скрестивши руки.

В желтых спокойных пальцах тающая свеча.

Кончилось все на свете. Кончились все науки.

Черный пиджак помятый, словно с чужого плеча.

Кто-то, кто все придумал, кто-то, кто все запомнил,

Тряпкой махнул небрежно, взял и картину стер:

Поле, а в поле — кони.

Ночь, а в ночи — костер.

14 января 2004 г.

«Ты не грусти, что мир уже не тот…»

Наталье Беляновой

Ты не грусти, что мир уже не тот.

Тот мир ушел, а мы с тобой остались.

Ты помнишь, в детстве мы с тобой ругались.

Обнимемся тесней, растопим лед.

На смену прежнему пришел зубастый век.

Бедней друзьями и богаче верой.

Не оценить его вчерашней мерой,

Нельзя ведь взвесить прошлогодний снег!

Все позади, ну, как там ни крути.

А все-таки как весело нам было.

Любили мы, а сколько нас любило

На суматошном жизненном пути!

Страстями жили мы. Какой в том грех?

Страшнее жить рассудком в полной мере.

Ведь жизнь — всегда утраты и потери.

Надежней нет в столетье нашем вех.

Век двадцать первый, плотоядно скалясь,

Доел страну и доедает жизнь.

Сестренка! Не грусти, а улыбнись —

Наш мир ушел, но мы пока остались.

10 декабря 2013 г.

«И вишни в цвету, и город в дыму…»

И вишни в цвету, и город в дыму,

И наших фантазий печальный пепел,

Наверное, облик грядущего светел,

Но только не тянет меня к нему.

А мне бы пожить на земле сейчас,

А мне бы смотреть на людей и кошек,

Кормить воробьев обедом из крошек

И видеть бусины жадных глаз.

А мне бы с друзьями пить вино,

А мне бы бродить по лугам зеленым,

Прибить скворечник над веткой клена,

Кому там жить — не все ль равно?

Февраль 2010 г.

«Тихий дворик, где играют в домино…»

Тихий дворик, где играют в домино,

Пьют в кустах дешевое вино,

Где в песочнице играет детвора,

И ограда потемневшая стара.

Где влюбляются уже в двенадцать лет,

Где встречают полупьяными рассвет.

Там беседка сохранила звук гитар,

Тихий шепот обнимающихся пар.

Я спросил себя: «Послушай ты, старик!

Для чего ты в этом дворике возник?

Время речка, куда дважды не войти,

Зря старался — твое детство не найти».

Август 2010 г.

Осень

Лесная речка похожа на вену земли.

Далекий бор ощетинился, словно еж.

Ты небеса своим недоверьем не зли,

Возьмут и обрушат они ледяной дождь.

На берегу теряет листву ветла.

У мастерской ржавеет забытый плуг.

Все-таки осень, время не для тепла.

Грачи, как грузины, собрались лететь на юг.

Туман по утру умело бинтует степь.

А дятел из леса упрямо морзянку шлет.

Корова не хочет покинуть свою клеть.

Синицы у лужи не могут пробить лед.

И журавли печально кричат с небес.

Увидят ли завтра они свой дом?

А на холме стоит одинокий крест,

И месяц его бодает крутым лбом.

На теплую печь спешит одинокий кот.

Вздыхает во сне уставший от лая пёс.

Лишь старый Стрелец пытается сбить влет

Ленивую стайку поднявшихся в небо звёзд.

2004 г.

«Застыли в небе облака…»

Застыли в небе облака,

В снегах деревня и река,

И видно сквозь прозрачный лед

теченья вязкий черный мед.

Морозный хруст. И санный след.

И дым из труб. И бересклет.

И дробный дятел за рекой…

Печально светел мой покой.

1998 г.

«Как трепетно горит в ночи…»

Как трепетно горит в ночи

огарок тающей свечи,

снежинки бьются о стекло,

как будто просятся в тепло,

и ты — один.

Что говорить? Все так… Все так.

Один умен, другой — дурак,

но есть единство тьмы и света,

как жаль, что понимаешь это,

лишь став седым.

Дурак без умного устанет,

без дураков тоскливей станет,

и день когда-нибудь настанет

уже без нас.

А мы уляжемся, как строчки,

разделят нас надгробий точки,

и станут жить в альбомах дочек

портреты

в профиль

и анфас.

1995 г.

«Стоял горшок с водой. Черствела корка хлеба…»

Стоял горшок с водой. Черствела корка хлеба.

Боль в распятых крылах мешала взвиться в небо.

А стражник на часах вздыхал, звенел мечом,

И делал вид, что стража ни при чем.

Вот так всегда. Вокруг виновных нет.

Небес земных из клетки виден свет.

Опять вздыхает стражник на часах.

Опять огонь в светильнике зачах.

Стоит горшок с водой.

Черствеет корка хлеба.

И за решеткой голубеет небо.

Но боль живет в изломанных плечах

Как память о беззлобных палачах.

У них работа — рвать с людей крыла,

Чтобы земля им мачехой была.

Чтоб не манило их в шальной полет.

А дальше —

как уж Бог иль черт пошлет…

2014 г.

«Весна на реке ломает вчерашний лед…»

Весна на реке ломает вчерашний лед,

Луч солнца немного теплее блеснул.

А Иван Петрович вторую неделю пьет,

И ему плевать на весну.

Ему сказали: рак, мол, уже не помочь.

Пора собираться увидеть загробный свет.

Был мрачен сын. Рыдала в приемной дочь.

А жены у Ивана Петровича просто нет.

Блестят у стены бутылок пустых бока,

Собутыльник улегся, обнявши сломанный стул.

И Иван Петрович, он тоже не умер пока,

Пока он всего лишь уснул.

Он просто спит, в подушку пьяно дыша,

И видит во сне отца и счастливую мать,

И жеребенком сонным вздрагивает душа,

Которой тоже не хочется умирать.

И снится Ивану Петровичу — маленький он,

И он здоров, и рядом отец и мать,

И что не высох кудрявый зеленый клен,

В тени которого он любил играть.

Иван Петрович хрипит беспокойно во сне,

Иван Петрович плачет от этого сна.

А за окном зима уступает грядущей весне.

И лезет в окно распустившейся веткой весна.

Апрель 2004 г.

«Вот и придёт тот час…»

Вот и придёт тот час.

Сердце биться устанет,

Вздрогнет и тихо станет.

Завтра — уже без нас.

Выстрел — как птице влет.

Тронешь — как сладко липко.

Будут играть на скрипке

Завтра уже без нот

Стрелка — слепой палач —

жизни бегущей эхо.

Плач, повторенный смехом.

Смех, превращенный в плач.

Август 2002 г.

«Как он мне надоел…»

Как он мне надоел —

городской суматошливый круг,

что похож на манеж,

где мы чинно идем друг за другом.

Распахните окно

и сломайте защелки фрамуг —

я хочу задохнуться

от запаха

вешнего луга!

Я хочу убежать

к узкобедрой

прозрачной реке,

стрекозой синевы

Ощутить все восторги полета

и мальком трепыхаться

в безжалостной

детской руке,

и аукать в лесу

за ближайшим речным поворотом,

уходить муравьем

по невидимой взгляду тропе,

ощущая себя

открывателем новых Америк,

и уставшей лисой,

засыпая в шуршащей норе,

перейти Млечный Путь

и ступить

на чернеющий берег.

1998 г.

«Надо было просто жить…»

Надо было просто жить,

невзирая на потери.

Если не впускают в двери,

то не стоит и тужить.

Надо было просто знать,

что за летом будет стужа.

Если сам ты стал не нужен,

ни к чему на помощь звать.

Надо было не спешить,

все же жизнь не бесконечна.

Полдень не бывает вечным.

Поздно куклам платья шить.

И, запутавшись во лжи

той, что жизнью называлась,

ощутив душой усталость,

трудно верить в миражи.

Глупый друг ночной свечи,

для чего ты рвешься в пламя,

коль осталась только память —

прочерк звездочки в ночи?

1998 г.

«А когда на Сенатской затихнут выстрелы…»

Л. Шевченко

А когда на Сенатской затихнут выстрелы,

Когда выпьют правители белый бром,

Вдруг кровавыми бомбами прорастут декабристы,

Уткнувшись в стекло зеленым лбом.

И все останется. И все отстанут.

И только будет жужжать тоска

Над глубокими терновыми ранами

На бледной коже чуть повыше виска.

И все придет и навеки останется —

Карьер, тележки с тяжелой рудой…

Революция — это вечное таинство,

Что дышит свободой и смертной бедой.

Забудут века, кто и кого калечил,

Останется в истории лишь раненый генерал.

А кто-то почувствует слабость, обнимающую плечи,

И с горьким ядом поднимет последний бокал.

Он будет предсмертно смотреть в камин,

Искры погаснут, не возгорится пламя.

Но всем наплевать, что случилось с ним.

Всем интересно, что будет с нами.

13 января 2004 г.

Возвращение блудного сына

Возвратившись из дальних мест,

Скитаниями умудрён,

увидел он холм и чугунный крест,

и тьму с четырех сторон.

Тихо присел. Закурил без слез.

Сглотнул тяжелый комок.

В скитаньях он тяжести мира нес

и раньше придти не мог.

Долго внимательно слушал тьму,

разглядывал звездный шелк.

И некому было поставить в вину,

что он слишком поздно пришел.

Вины взвалив непомерный вес,

в долину спустился он,

спиною чувствуя черный крест

и тьму с четырех сторон.

Долины не видя, пошел он прочь;

с холма же ушедшему вслед

печально вздыхала и плакала ночь

о тех, кого больше нет.

1991 г.

«Герои рушили Трою…»

Герои рушили Трою,

И в грохоте злых обвалов

Казалась война игрою,

В игре той Трои не стало.

Герои по морю плыли,

Искали они приключений,

Средь облачной белой пыли

Качались судьбы качели.

А Боги меняли одежды,

Смотрели с небес с улыбкой,

Как тают людские надежды

И гаснут на волнах зыбких.

Кончались земные дороги

У хмурых развалин Трои,

Где в небе играли Боги,

А на земле — Герои.

Август 2001 г.

Мой мыс Горн

Бог проклял Океан, и брызги от паденья

и вознесенья вверх к небесным парусам

окатывали бриг с ленивым исступленьем,

и на снастях его веселый Эльм плясал.

Бог проклял небеса.

В свинцово-серой каше истлевших облаков

рождался пьяный шторм.

И холод заставлял нас заходиться в кашле,

и выступал из тьмы мыс легендарный Горн.

А капитан хрипел своей луженой глоткой:

«Сто тысячу чертей! Поставить паруса!»

И серою несло, и пахло винной пробкой,

и брызги на усах мерцали, как роса.

Когда придет пора отправиться в дорогу

к небесным островам, где ждет нас рай иль ад,

я свежесть парусов себе спрошу у Бога

и, как мой капитан, не оглянусь назад.

1997 г.

Человек

На исходе седьмого дня

Сотворил меня мой Бог,

И лежал неподвижно я

На земле у его ног.

И катился над миром глад,

И ложился на мир мор.

Но смотрел на земной ад

Бог с далеких вершин гор.

Властелином себя мня,

Млел на облаке мой Бог,

Потому что лежал я,

Словно раб, у его ног.

Май 2002 г.

«Не нами был придуман мир…»

Б. Завгороднему

Не нами был придуман мир.

Мы просто жили в этом мире,

как жил в ободранной квартире

забытый улицей кумир.

Не нами был придуман миф:

мы просто где-то прочитали,

когда учебники листали,

что Одиссей остался жив.

Не нами был придуман сон,

который снился нам так долго.

Мы называли реку Волгой,

но ведь на лодке был Харон!

И что теперь ни говори,

не разберешься без пол-литра,

куда же делась Аэлита,

богиня, черт ее дери!

1998 г.

«Над Вифлеемом ночь…»

Над Вифлеемом ночь.

Царь Ирод руки моет в младенческой крови,

и конная орда тревожит сонный град

страшнейшею из

а в небесах звезда,

которая видна и мертвым и живым.

Несут волхвы дары,

и тени черепахи на рубленом мосту

через вонючий ров,

а будущий Христос, родившийся в рубахе,

агукает тихонько в хлеву среди коров.

Звезда горит во тьме, лачуги освещая,

и тени на реке напоминают крест.

Ты все же Человек,

Как Бог ты был случаен:

бывает и в судьбе случайный интерес.

Звезда горит во тьме заманчиво и дико,

не срублен тихий кедр, пригодный для креста,

плащаница еще не отразила Лика,

и малая душа по-ангельски чиста.

Над Вифлеемом ночь, звенящая от криков

безумных матерей, чьи первенцы в крови.

Во тьме горит звезда Божественного лика,

как вестница креста отеческой любви.

1997 г.

«Он шагнул с колокольни вниз…»

Он шагнул с колокольни вниз,

распахнул два белых крыла,

и поплыл, как осенний лист,

и земля под ним поплыла.

А внизу бесновалась толпа,

кулачками грозили попы,

и жалели, что он не упал

с высоты посредине толпы.

1994 г.

«Он бежал…»

Он бежал,

бежал —

Обречен был его бег,

Потому что лежал,

На равнине

лежал снег.

И выцеливал страж

Беглеца с хладнокровьем умелым…

Ах, какой был пейзаж —

Кровь и черное тело

на белом!

1995 г.

«Не дели всех на друзей или врагов…»

Не дели всех на друзей или врагов,

не считай к добру и злу шагов,

и пойми, что в этом мире нет

той черты, что делит

тьму и свет.

1995 г.

«Взрослея, любим поучать…»

Взрослея, любим поучать,

передавать житейский опыт.

А лучше было б помолчать,

чем иронически похлопать

по худощавому плечу

того, кто делает шаги.

Ну что ж — обидь его, согни,

А я, пожалуй, помолчу.

Я сам советам не внимал,

порою был горяч в рассудке,

и я тогда еще не знал,

что доживу до той минуты,

когда потянет поучать

других ухабы обходить:

Не бойтесь шишки получать!

Без них на свете скучно жить.

1988 г.

«Маленький мальчик с седой бородой…»

Маленький мальчик с седой бородой,

Он играет в политику, не наигравшись в детстве.

Он увлекает подростков жаром своих речей.

Дети играют в революцию.

И получают сроки.

Они сидят по тюрьмам, славя своего вождя.

Они умирают во имя его идей.

А время проходит. Проходит их чистая жизнь.

Ничего не успевают подростки —

Только сыграть в революцию,

Только прокричать перед смертью

Имя своего вождя,

Которому все равно — умрут они

Или уйдут заниматься делом.

Эти мальчики и девочки верят в идеалы,

Они мечтают о светлом мире и счастье для всех.

А он прекрасно понимает, что все это лишь игра,

Всего лишь игра в «казаки-разбойники»,

В ней сам он играет роль мудрого атамана.

Апрель 2004 г.

«Целуя крест, Иуда сладко пел…»

Целуя крест, Иуда сладко пел:

«Христос распят, но живо его дело!»

А кошелек за пазухой потел,

и сребреники тайно грели тело.

Рыжеволосый — гнусная примета!

Его бы — не Учителя, на крест,

Все проверял, на месте ли монеты,

и опасался: как бы не воскрес!

1997 г.

«Крестясь и кланяясь богам…»

Крестясь и кланяясь богам,

Жить во грехе совсем нелепо,

Сугробам недоступно лето,

как недоступен птичий гам

февральским яростным морозам.

Уж лучше жить в неверья тьме,

чем, вытирая богу слезы,

шептать: «Не думай обо мне.

Ведь даже если ты — Творец,

создатель призрачной Вселенной,

ты в каждой вере будешь пленным,

живущим в клетке из сердец».

Пусть жизнь Иисуса Христа

короче жизни Магомета,

они, как альфа и омега,

две тени одного Креста!

1997 г.

«Ну, что тебе, тень креста?…»

Ну, что тебе, тень креста?

Куда ты меня зовешь?

Всю ночь по земле хлестал

Холодный, как звезды, дождь.

Пустой и пугливый зал.

Обычный ночной скулеж.

Но я так и не узнал,

Куда ты меня зовешь.

Ну, что тебе, тень креста?

Поникший, печальный лик —

Наверное, ты устал

Беречь от греха калик.

Наверное, ты устал,

Нас всех в совершенство звать.

Кем я в этой жизни стал

Не стоит Тебе знать.

3 марта 2004 г.

Христос

Рвется короткая нить,

Прожита жизнь с листа.

Дайте договорить,

Пусть с высоты креста.

Сладкий у крови вкус.

Господи, не балуй!

Жадный и злой укус

Принят за поцелуй.

Где ты, Небесный Отец?

Где ты, Земная мать?

Вот оно, наконец,

Время пришло умирать.

Ленты сошлись в обрыв,

Пауза — тот же хрип.

Только глаза закрыв

Видишь, как мир возник.

Что ж ты меня не ждал?

Стол, как душа, пустой…

Тень моего креста

Стала Твоей тоской.

Ну, оглядись окрест,

Где же Твоя юдоль?

Есть только римский крест…

Крест и тупая боль.

Май 2002 г.

Торгуя духом

Встала ночь

Над кладбищем города,

череп Луны

закинув ввысь.

Над распятьем висела бирочка:

«Продано»,

а в ногах у Христа

разбросали отраву для крыс.

И висел Христос

в голубом одеянии

манекеном

торговых витрин.

Воплощал он порывы

в деяния.

Превращал в ангелочков

скотин.

Тридцать сребреников — не цена!

Если свят —

будет все с возвратом.

Потому он

Христа обнимал,

потому

Называл его братом.

Но

свисает с небес нить,

И по ней

можно твердо знать:

Если хочется Бога купить,

Его будет кому

продать!

За небесным холодным льдом

Немигающего взгляда

Виден каждому сказочный дом

На два входа —

для рая

и ада.

Страшный

звездный

холодный дождь,

что вымаливать зря награду!

Ключ от рая ты верно ждешь?

Привыкай-ка, дружочек, к аду!

Ночь.

И холодность

злых светил.

Сколько нас — опоздавших к лету?

Один продал.

Другой купил.

Две натуры.

Одна монета.

1998 г.

«И будет дождь печально лить…»

И будет дождь печально лить

С небес на грязные дороги.

По ним прошли недавно боги,

Чтобы, вернувшись, нас судить.

Богам смотрели мы вослед,

Раскрывши рты, открывши уши,

И трепетали наши души,

Предчувствуя распад планет.

Июль 2002 г.

Собаки в городе

Отвыкшая лаять,

трусливо поджавшая хвост,

от теней прохожих

шарахнулась сука под мост.

Средь каменных трещин,

где в логове тихо сопят

детенышей двое —

уже не щенков, но волчат,

она проскользнула

и на бок,

подставив соски,

легла и застыла

от вдруг подкатившей тоски.

И молча лизала

детенышам сонным бока:

язык для собаки,

что матери нежной рука.

Потом задремала,

глаза прикрывая с трудом,

и снова приснилась ей сказка

собачья

про дом,

где было уютно

и не было разных угроз,

никто не пытался

повесить жестянку на хвост,

никто не пинался,

никто не хотел пристрелить,

со спичкой не лезли

ей рыжую шкуру палить.

Сторожкие уши

собака держала с трудом.

Такой уж ей снился

волшебный,

несбыточный сон…

Мы — люди!

Мы любим похвастать

любовью к живому.

Но если бы нас, как ее,

объявить вне закона,

чтоб наших детей

да в помойные ведра с водой,

не дав им прозреть,

большелобой совать головой?

А если бы нас, как ее, —

из ружья да картечью,

чтоб мы не слонялись

по улицам шумным беспечно?

А если бы нас, как ее, вдруг

затравленных топотом,

ловили бы днем

для убийства

и докторских опытов?

Мы с псами и сами

Живем

Пиночетами Чили:

Сперва приучали,

потом навсегда проучили!

Они в нас поверили,

души свои нам отдали.

Мы были в доверии.

Были. Пока не предали,

на улицы выгнав,

взвалив на собачьи их плечи

груз нами придуманной

страшной,

смертельной

картечи.

Мы продали дружбу,

нельзя же инстинктом измерить,

считая лишь службой

собак вековое доверие.

Бродячим собакам,

наверное, верится в лучшее.

Мы — люди.

Мы любим

похвастать

любовью к живущему!

1989 г.

Охота

Снег хрустит. Завершается круг.

Не уйти

от проклятой погони!

И деревья с флажками вокруг:

остановишься —

пуля догонит!

Лапы раня о снежный наст,

ставший вдруг

кровянистым и колким,

ищут в чаще спасительный лаз

и не могут найти его

волки.

В этом беге спасения нет.

Волк предсмертно завоет

и смолкнет.

И шагнет обреченно на снег,

грудь подставив

прищуру двустволки!

Как собаки и люди смелы —

безопасно

наброситься скопом.

И дымят на морозе стволы.

Мир пропитан бензином

и потом.

Псы озлобленно нюхают воздух,

над поляною разлит азарт.

С неба черного

белыми звездами

смотрят мертвые

волчьи глаза!

1995 г.

«Светла, мой друг, тоска, живущая в душе…»

Светла, мой друг, тоска, живущая в душе.

Все ж осень подошла. Не середина лета.

Я вижу тайный смысл в нелепом мираже,

в полете мотылька до гибельного света.

Так в черной пустоте идет распад планет,

Но сгинувшей звезде светить еще столетье.

И мы летим, летим на этот звездный свет,

хоть нас в конце пути уже никто не встретит.

1998 г.

«На утренней заре — мычание коров…»

На утренней заре — мычание коров,

Петух нашел плетень и выжидает время.

И посвист за рекой. И пенье комаров.

И дальний соловей закончил выступленье.

Разорванный туман собрался в облака.

Залаял первый пес и замер в умиленье.

И галькою шуршит спокойная река.

И смотрится в нее, как в зеркало, селенье.

Март 2004 г.

«Как осень в зените звенит…»

Как осень в зените звенит

хрустальной тоской паутин,

и черной полоскою влит

в синь неба курлычащий клин.

Как трепетен горький дым

над призрачностью степной.

Как месяца светел нимб

над выгнувшей горб копной.

Как эхом гоняет лес

голодного волка вой!

И ты — одинокий крест

с закинутой головой

над хрустом сухой травы

поставленный сохранить

осенних полей костры,

последнего клина нить.

1991 г.

«Послушай, как звезды шуршат…»

Послушай, как звезды шуршат,

они, срываясь с небес,

обретают свой ад

и устилают лес,

смешиваясь с листвой

и, обращаясь в тлен,

бережно сохранят

оттиск твоих колен.

И безнадежно зло

дробно тревожит лес,

дятел, что пробует до стучаться

до мертвых небес.

«Осыпается в прах кремень…»

Осыпается в прах кремень,

Отгорает в свечах время,

Бродит, тихо меняя цвет,

В наших жилах вино лет.

И уходят друзья детства

У небесных костров греться.

А когда-то надежные кони

Не спасают нас от погони.

Осыпается в прах кремень,

Отгорает в свечах время,

И теряется наш след

В миллионах грядущих лет.

Затерявшись среди столетий,

Взявшись за руки, словно дети,

Уходя через черный мост,

Мы становимся частью звезд.

1994 г.

«Жить и жить бы…»

Жить и жить бы —

да, наверное, нельзя.

Мы

уходим,

словно снеги скользя.

Телом в

землю,

а душой —

в небеса.

Исчезающая утром роса…

Бог, послушай,

я слишком земной,

чтобы тело мое

стало землей.

Исчезающая утром роса…

Для чего она Тебе

в небесах?

1997 г.

«Мы падали к звездам…»

Мы падали к звездам

от черной земли,

иначе до звезд мы

достать не могли,

И звезды

смотрели на нас,

не мигая,

на будущих жителей

Ада

и Рая.

1996 г.

«О подлости, предательстве, измене…»

О подлости, предательстве, измене

все будет сказано, когда настанет срок

и встанет в покаянье на колени

еще вчера всесильный царь и бог.

Настанет день. Я верю — он придет

И вновь стихи, как истину, откроет

изведавший все беды наш народ —

о доблестях, о славе, о героях.

1997 г.

«Слышен крик на Руси…»

Моему отцу

Слышен крик на Руси: — Ни шагу назад!

Умри, но спаси страну, солдат!

Когда рассеялся горький дым,

стало видно, кому жить седым.

Лучших позвали, но лучших нет.

Лучшие пали во имя побед.

Воспоминания пишут о них,

кто храбростью их остался в живых.

Истории странен печальный ход.

Распалась страна, и уходит народ.

Мертва земля, и пусто в дому,

и некому больше спасать страну.

Лучших позвали, но их уже нет.

Все они пали во имя побед.

А тем, кто остался, на все плевать,

им только бы просо свое клевать.

1997 г.

«На запад умчался бой…»

На запад умчался бой

С надрывным противным

воем.

Ангелы белой гурьбой

Высыпали на поле.

Приказ дал, видимо,

Бог,

Мол, всех, и не выбирай!

И те, кто под танки лег,

Пошли эшелоном в рай.

Но встал,

открывая рот,

Убитый в бою солдат,

И те, кто ушел вперед,

Услышали вдруг — назад!

Не говорилось словес

Про Родину и про долг.

Застыл посреди небес

Убитый гвардейский полк.

Туда, где кроваво лил

Закат лучи над горой,

Долго еще пылил

Рыжий шинельный строй.

Простая земная рать —

Святым бы не повернуть

Туда, где опять умирать,

Подставив осколку грудь.

Бог долго глядел им вслед,

Но вот уж не стало их…

Да высветит звездный свет

Фамилии тех святых!

2001 г.

«Два ангела свечьми…»

Два ангела свечьми

над полем боя встали,

похоже, воевать

им было не с руки.

Но страшен

красный цвет,

живущий в злобе стали,

обрушенной с небес

с безжалостной руки.

Ржавеет в поле пыль

когда-то страшных молний.

Заросших блиндажей

гнилые рты немы.

И ничего вокруг

давно уже не помнит,

ЧТО сотрясало мир

и трогало умы.

А небеса живут

спокойно голубые,

не зная за собой

какой-либо вины.

Ах, черт вас побери!

Как молоды мы были,

Не знавшие любви,

вкусившие войны.

«Тяжелой злобой налиты слова…»

Тяжелой злобой налиты слова,

И вот уже под эти злые речи

Друг друга люди яростно калечат,

И бурою становится трава.

И вечный бой! Печалится труба.

Лежат герои дикой братской сечи,

И матерей трясутся в плаче плечи,

И вереницей тянутся гроба.

Тускнеют звезды в гаснущих глазах,

И никогда не повторится чудо,

И шевельнутся, костенея, губы,

и не спасут Иисус иль Аллах…

Потом, в конце, убитых посчитаем,

пособия назначим для калек,

и дней засыплет бесконечный снег

тропинку меж землей и общим раем.

1997 г.

«Мне не сберечь блестящего доспеха…»

Мне не сберечь блестящего доспеха,

еще остры у недругов мечи.

Меня сразивший радостно вскричит,

и крик его подхватит злое эхо.

И коршуны, качаясь в небесах,

седых вершин хранители босые,

доставят весть о гибели в Россию, и

возвратясь, закружат на часах.

Придет пора загадочных сказаний

И объяснит, зачем средь чуждых гор

стрелою был сражен почти в упор

родившийся в деревне под Рязанью.

И миру снова отдадут долги

забывшие империю эмиры.

Помянут нас вином и козьим сыром

вчерашние заклятые враги.

И прорастут ржавелые доспехи

Зеленою травою здешних мест.

И обозначит запоздалый крест

былых завоеваний злые вехи.

1997 г.

«Чем выше в горы, тем ближе становится ад…»

Чем выше в горы, тем ближе становится ад.

Пронзительны звезды. Деревья черны и загадочны.

И мечется месяц бандитом больным и припадочным.

И ловит в прицел его пьяный усталый солдат.

Реалии жизни. Куда же от этого деться?

Араб-мусульманин с хохлом нарушают Коран.

По тайным тропинкам в Россию идет караван

Калечить и жечь без того беззащитное детство.

А ветер в развалинах кружит обрывки картин,

Приносит из гор автоматное громкое эхо.

И выстрел в упор почитается чьим-то успехом.

И едут на смерть бэтээрные банки сардин.

Ненужная жизнь и такая нелепая смерть.

Кому и за что предназначены черные ямы?

Мы режем друг друга. Настойчиво режем. Упрямо.

Торопимся так, что и Смерти уже не поспеть.

Аулы горят. И в отместку пылает столица.

И ради возмездия снова пылает аул.

Во имя Аллаха взрывчаткою грузится мул,

И ладан в кадиле сверхмощной взрывчаткой дымится.

Чем выше в горы, тем ближе становится ад.

Пронзительны звезды. Деревья черны и загадочны.

И мечется месяц солдатом больным и припадочным.

И ловит в прицел его горец, поднявший джихад.

7 марта 2004 г.

Чеченский романс

Сергею Кизимову

Трупы раскиданы тут и там,

У мертвых всегда возраста нет.

Потом посчитаем по черным крестам,

скольким не исполнилось двадцать лет.

Войдут в немые списки потерь

С короткой пометочкой «рядовой»

все те, кто уже не откроет дверь,

вернувшись с ненужной войны домой.

Все те, кого не увидит мать,

уже не дети, еще не отцы,

кому девчонок не целовать

и не вести невест под венцы.

Гуляет снова кровавый смерч,

с земли затягивая мужчин,

и выбирает старуха Смерть

себе любовников без морщин.

Склонились над картой вор и тать,

пальцами щупая слабый фланг.

Кому-то мертвых своих считать,

кому-то деньги нести в банк.

Кому-то сына встречать в гробу,

в истошном крике распялив рот,

кому-то хвастать,

что он «обул»

на миллиарды свой народ.

И посредине больной страны

у невидимых баррикад

с одной стороны будем вечно мы,

с другой —

толкнувшие нас в ад.

Нам никогда их не простить.

Им никогда нас не понять.

Только России живая нить

Нас будет вечно соединять!

1996 г.

«Каждому пела над люлькой когда-то мать…»

Каждому пела над люлькой когда-то мать.

Каждый из нас рожден для свобод и любви.

Но из всех свобод есть одна —

она в нашей крови:

Свобода мертвы на траве лежать.

Лазоревый цвет по утрам мокр от горьких рос.

У горного беркута плавный и длинный взмах.

Одних от пули последней не спас Аллах.

Других от такой же пули не закрыл Христос.

И есть вопросы, ответов вот только нет.

Кто мне ответит хотя бы на этот вопрос:

«Скажи мне, выстрелил бы Магомет,

Когда б перед ним предстал Христос?»

Засохшая кровь похожа на черный йод.

Зачем мы пролили кровь, мой брат?

Ведь впереди нас обоих давно ждет

Бритвенный острый безумный мост Сират.

Но нет. На вопросы ответов еще нет.

Здравствуй, путник, что наг и бос!

Слева от моста стоит Магомет.

Справа от моста застыл Христос.

В глазах у каждого из них — вопрос.

А ответов у них тоже нет.

9 марта 2004 г.

«Так быть иль не быть? Ответ на вопрос…»

Так быть иль не быть? Ответ на вопрос,

конечно, не нов и, конечно, не прост.

Вдоль длинного тайного страшного рва

безжалостно лезет весною трава.

Ах, Гамлет! Наивный доверчивый принц!

Хранят черепа очертания лиц.

Степные ирисы я молча сорву

и брошу на ветхие куклы во рву.

Наивный вопрос. Ну, конечно же, жить!

Хотя б колоском вызревающей ржи,

Хотя бы закрывшими страшные рвы

стеблями зеленой бессмертной травы.

Уснувшие души бормочут во рву,

уснувшие души тревожат траву.

В последний наш день будут класть на весы

прозрачные слезы печальной росы.

1998 г.

«Поле слепое. Белесая тьма…»

Поле слепое. Белесая тьма

небо закрыла от глаз человека —

злая картинка далекого века,

где бесконечно продлится зима.

Ветры поземкою землю овили,

бесцеремонно тревожат снега,

то открывая каблук сапога,

то заметая глаза неживые…

В небе громоздко висят облака,

словно все души ушедших с планеты

в стаю собрались и тянутся к свету;

полная вечных страданий река.

1998 г.

«Как обычно…»

Как обычно,

мужчины уходят и верят

в слепую удачу.

Как всегда,

провожая их,

горестно женщины плачут.

Похоронки идут.

А мальчишки играют в войну.

Почему — не пойму.

Никогда я того не пойму.

1996 г.

«Как ртуть в термометре…»

Как ртуть в термометре,

безрадостный рассвет

ползет. Уже готова плаха.

И, словно птица,

белая рубаха

вчера приговоренного на смерть

белеет в камере…

Хрипит во сне охрана,

его грехи замаливает поп.

И сквозь окно

сочится светом рваным

рассвет,

неотвратимый, как потоп.

1999 г.

«На снимках нам по двадцать лет…»

Моим друзьям

На снимках нам по двадцать лет,

и никаких морщинок нет;

не то, чтоб старость не пришла —

она нас просто не нашла.

Там, где вчера смеялись мы,

она увидела холмы.

На них проросшая трава

была жестокостью права.

Она, как тонкой штопки нить,

пыталась землю защитить

от злых уколов звездной тьмы.

Мы — были. Были. Были мы.

1997 г.

«Когда рассеется дым сражений…»

Когда рассеется дым сражений

на полях,

окрашенных

в красный цвет,

мы поймем,

что значенье имеют

рождения,

а в предсмертном крике

смысла нет.

Посидим у крестов.

Подсчитаем потери —

вычитания способ,

безусловно не нов.

И, спустившись с высот

философских материй,

мы пойдем

прощенья просить

у вдов.

1993 г.

«Пусть неудачным был полет…»

Пусть неудачным был полет,

не впал в уныние пилот:

ведь за паденьем будет взлет —

начну сначала.

И ангел сразу не взлетел,

как Бог, его создав, хотел, —

махая крыльями, потел,

его качало.

Не унывай от неудач,

быть может, просто Бог горяч,

а, может, просто он незряч —

ведь нас немало!

Встань и от пыли отряхнись,

и снова устремляйся ввысь,

и пусть одна тревожит мысль:

«Начну сначала!»

Начни сначала. Будет час,

когда Господь заметит нас,

в душе не зря же столько раз,

как стон звучало:

«Пусть неудачным был полет,

начни с начала все, пилот,

ведь за паденьем будет взлет

и все —

с начала!»

1998 г.

Старый миф

Сказал Икару Дедал:

«Дальше попробуй сам.

Крылья тебе я дал,

ну, а свобода — там!»

Первый неверный шаг

вызвал обрыв души.

В каждом живет страх.

Трудно его душить.

Но, поборов свой страх,

не убоявшись кар,

сделал могучий взмах

сын мудреца Икар.

Мало ли кто и как

падал с небес порой.

Главное — что вот так!

Главное — что герой!

Крыльев тяжелый груз

В бездну его тянул…

Главное — что не трус!

Главное — что шагнул!

1996 г.

«В клубах навозной пыли…»

В клубах навозной пыли

двинулась в степь орда.

Стынут в снегах России

мертвые города.

Копоть на белых стенах,

перья смертельных стрел,

и в опустевших венах

белый и пресный мел.

На поле брани рати

вечные видят сны.

Смотрит на мир с полатей

будущее страны.

1997 г.

Воздушные пионеры

Александру Галкину

Земля их рожала,

но землю они покидали,

и красились кровью ржаво

изломанные детали.

Первые самолеты.

Призрачные полеты.

Как они, первые, гордо

стрекотали над городом:

рискованные бипланы,

«блерио» и «фарманы»!

Бережно. Друг за другом.

По кругу. Пока по кругу.

Фигуры пока простые…

Икары России!

В очках и кожаных курточках

входили в историю Уточкины.

И ангелы разом поникли

рядом с усатым Заикиным.

Над стадионом, полным зевак,

над губернатором,

дамами над

первых российских пилотов

смертельнейшие полеты.

О, сколько их дерзкой силы

Россия в себе носила!

Над городом в зареве алом

стрекозы

аэропланов.

С потоком воздушным споря,

над южным российским морем,

они —

пусть пока по крохам —

свою создавали эпоху.

Их дерзкая юная сила

кроваво пятнала бинты,

и ставились им на могилах

изломанные винты.

Но их прищур и улыбка

вглядитесь в ракетное зарево

проглядывают —

пусть зыбко! —

в простой улыбке Гагарина!

Полные дерзкой веры

воздушные пионеры.

1992 г.

Час кометы

Когда придет Кометы час,

когда не станет в мире нас,

Когда затопит сотни стран

когда-то тихий океан,

когда богов лукавых зля,

закроет мертвый лик Земля,

когда зеленые луга

сокроют белые снега,

на Землю спустится Христос

задать последний свой вопрос

и тех, кого слова спасут,

собрать к Отцу на Страшный суд.

Но пустота ему в ответ

вздохнет: людей на свете нет.

И Бог с котомкой, полной вер,

вернется в глиняный карьер.

Он глины ком возьмет устало

и все опять начнет сначала:

лепить людей, вдувать в них дух.

Кометный час. Порочный круг.

1997 г.

Армения

Ванику Сагояну

За змейкою серпантина

туман на старинных башнях,

голубенькая ленточка

светится меж валунов.

Здесь с молоком впитали

уважение к старшим.

Здесь давно правит мудрость,

а не прихоти дураков.

Здесь виноград так сладок,

Так терпки и чисты вина,

Здесь тишиной дирижирует

суровая красота.

Спят на синих вершинах

опаснейшие лавины,

и на альпийских лугах

златое руно отар.

Камни хранят слова

давно уж ушедших предков.

Эхо в горах хранит

забытые голоса.

Маленькая страна,

как драгоценная редкость,

божественным ювелиром

оправлена в небеса.

1993 г.

«Сладко нам кислое вино…»

Андрею Барамия

Сладко нам кислое вино

на полной удали пирушке,

когда звенят весельем кружки,

а грусти места не дано,

нам сладко кислое вино.

В монастыре грузинском Греми

среди спокойных плавных гор,

не знали мы, что Время — вор,

казалось бесконечным Время

в монастыре грузинском Греми.

Мой друг! Теперь мы все седы.

Осталось в бесконечном прошлом,

что составляло нашу ношу

и глубже делало следы.

Мой друг! Теперь — мы все седы.

Седы мы. На исходе века

для прежних песен места нет.

В долине выпал иней лет,

и не войти повторно в реку,

и не оставить в ней свой след.

Но сладко кислое вино,

бушует удаль на пирушке…

Давай поднимем наши кружки

За то, что было нам дано

сто лет назад, давным-давно,

как грустно кислое вино!

Как постарели все подружки…

1998 г.

«Шли по белому снегу босыми ногами…»

Шли по белому снегу босыми ногами,

И рассвет, кровавясь, вставал за нами.

Воронье кричало с небес с тоскою.

Мы доказывали, что чего-то стоим.

И в зрачки ружейные улыбались мы,

Первенцы и последыши злой зимы.

Как хрипели мы строки страшных песен!

Но в степи лежать никому не тесно.

А в степи всем на свете хватит места!

Обмороженный коршун разносит вести,

Что закончен красным отрядом бег,

И легли мы все в покрасневший снег.

А над степью тишь и запахи пороха.

И шальные лисицы дрожат от шорохов.

И крадутся они, заметая следы,

В балку, хранящую боль беды.

Воронье, пугливо сторонясь лисиц,

Опускается с неба к белым теням лиц.

Нет, не будет мертвым живой воды!

Только птичьи и лисьи вокруг следы…

Август 2002 г.

Герой революции

Дали ему мандат:

«Ты —

представитель чека.

Да не дрогнет рука,

враги существуют пока».

Он революцию нес,

корчуя

враждебный класс,

не покладая рук

и не смыкая глаз.

Вот он стал сед и стар,

маузер

не по руке.

Стало ли меньше бар

после старта ракет?

Жизнь

потеряла смысл.

В бессоннице старческой вновь

мучит одна мысль:

была ли нужна

кровь?

Знамена сданы в музей.

На маузерах — пыль.

Бешеной конницы след

спрятал седой ковыль.

А недобитый враг

Снова набрался сил.

«Веришь в победу Добра?» —

он ехидно спросил.

Вырос пузатый класс.

Набрался

соков и сил.

Не одолел ты нас.

Сам головы не сносил.

Ставя тебе в вину,

что победить не смог,

Делят твою страну,

словно большой пирог.

Ах, на кровавой заре

брошены кони в галоп…

Жаль, что тогда не сгорел —

в драке

за Перекоп.

1994 г.

«Вот на белом, белом снегу…»

Вот на белом, белом снегу

два чернеющих тела.

Один красным был, а врагу

надлежало быть белым.

Фронт ушел добивать остальных.

Мертвецы же — остались.

И с опаскою смотрят на них

две лисицы, оскалясь.

Два врага, цель которых ясна,

оба заняты делом.

Шкура первой — ярко красна,

а второй — снежно бела.

1996 г.

«Винтами вспенена вода…»

Винтами вспенена вода,

мир разрисован бело-красно,

что впереди — еще неясно,

а позади одна беда.

И потому, что выпал жребий

жить на чужбине и в тоске,

с кровавой меткой на виске

упал корнет, уставясь в небо.

А корабли в прощальном реве

ушли навек в морской туман

к полям чужих ненужных стран,

живущих в безмятежной дреме.

1997 г.

1937 год

И ночь длинна и тем темна.

Луна полночная жирна.

И свет в окне, и стук в стекло.

Как часто в страхе к окну влекло.

Петух проснется, и ночь пройдет.

Померкнет пристальный звездный лед.

В окошко стукнут: проснись, сосед!

Молчанье скажет — соседа нет.

Ночные страхи рождает темь.

Один из страхов зовется Кемь.

1994 г.

«На столицу падал звонкий дождь…»

На столицу падал звонкий дождь.

Управлять страной устал усатый вождь.

Подошел к окну, а там весенний гром

грохотал монетным серебром.

Над домами плыли стаи туч.

Взгляд вождя усталый был колюч.

Суетились, радуя вождя,

люди-куколки на ниточках дождя.

Билась молния, как белая блесна.

Вождь кивнул и

вымолвил: «Весна!»

В подтвержденье мнения вождя

смыли струйки вешнего дождя

омертвевший снег.

Хороший дождь

заказал весне наш мудрый вождь.

2000 г.

Монолог нищего

Где он, мой дом? Чужое крыльцо.

Наглухо двери прикрыты.

Вроде бы окна смотрят в лицо.

Масло в лампаде налито.

Новый жилец свои руки скрестил.

Смотрит с усмешкой.

Так меня, сука, и не впустил —

ты, мол, нездешний.

Долго и остро смотрел он мне вслед.

Лязгнул запором.

Где он, мой дом? У меня дома нет.

Тут уж без споров.

Вот потихоньку бреду по стране,

немощь осиля.

Кто-то табличку прибил на стене:

«Наш дом — Россия».

Просто решили, что это их дом.

Нас не спросили.

В рваном тряпье мы по миру идем —

Я и Россия.

Что про достаток, когда уж давно

кожа да кости.

Нам и землица достанется, но —

там, на погосте.

1998 г.

«В начале века повторяли…»

В начале века повторяли:

Мы — не рабы. Рабы — не мы.

С тех пор мы душу потеряли

и стали, как рабы, немы.

Мы снова обретаем цепи

и скоро будем морщить лбы,

вновь повторяя, словно дети,

Мы все немы. Мы все — рабы!

1997 г.

«Завершился Серебряный век…»

Завершился Серебряный век,

и разменяны в мелочь поэты.

А сонеты… Какие сонеты,

если вмерз в серебро человек?

Если скулы его холодны,

если губы чеканно чугунны.

А вокруг безразличные гунны,

и осенние звезды бледны.

Ах, властители властные строк

И ценители сложных метафор,

как вино древнегреческих амфор,

любопытным открытых не в срок.

Век уходит — печален и светел,

но серебряно строки чисты,

протянувшиеся, как мосты

к островам нерожденных столетий.

Завершился Серебряный век,

но остались стихи от поэтов.

Ветвь, упрямо ползущая к свету,

золотого столетья побег.

1997 г.

Посвящение Александру Сергеевичу Пушкину

Полосатый

с двуглавым орлом

столб.

Ездок в карете

уже не жилец.

Смертным потом

покрыт

его смуглый лоб.

Врач качнул головой:

«Конец!»

Ветер рвано

бинтует следы подков,

небеса тяжелы,

словно серый свинец.

И не слышно за топотом

тихих слов:

«Неужели… Конец?»

А над Черною речкой

снег…

снег…

И бесшумно кружится

белый дым,

и замерзшее тело

не греет мех,

и в карете

костлявая тень

беды.

Бог, послушай,

и сам Ты когда-то

любил.

Если так,

то надеждой напрасной

не мучай.

Все поэты,

как дети,

боятся могил

и живут в небесах,

уходя через тучи.

Ад — для грешных,

а рай

для излишне святых,

потому-то поэты

и маются между…

С пожелтевших страниц

к нам приходит

их стих,

укрепляя наш дух

и вселяя надежду.

1994 г.

«Нелепые, как снег в разгаре лета…»

Сергею Васильеву

Нелепые, как снег в разгаре лета,

Зачем вы появляетесь на свет,

К восходу опоздавшие поэты,

следы давно погаснувших комет?

Век-волкодав безжалостен и тяжек,

И беспросветно все, и все серо.

Безропотно встаете вы на стражу,

Бестрепетно беретесь за перо.

В голодный год всегда паренье духа.

В наш век, что от гармонии далек,

Вы не теряли голоса и слуха,

И каждый делал все,

что только мог.

Май 2000 г.

«Убежим?…»

С. Васильеву

Убежим?

Но куда, — если ходишь с трудом?

Постаревшие дети,

Мы в баре уже и не спорим,

Просто водочку пьем,

Хотя полагалось бы бром,

Иль чего принимают

От вечной тоски или горя?

Улетим?

Но куда нам теперь улетать?

Денег нет на билеты,

А крылья подрезаны с детства.

Остается нам только

последние роли сыграть,

А потом

В небеса или в землю —

Ведь больше и некуда деться.

Побежим?

Но разве от смерти сбежишь?

Вот наверно поэтому

Люди и тянутся к славе.

Греет мысль, что пока

Ты в могиле холодной лежишь,

Кто-то помнит

Из книг твоих пару заглавий.

Или несколько строк,

Надиктованных кем-то с небес.

Помнишь ночью далекой

Ты им удивлялся, как чуду?

Был похож на монаха,

Что сделал впервые Шартрез

И поверил,

Что люди его не забудут.

Так и мы. Доживем.

А там уж — ворчи не ворчи, —

Отведутся для каждого

Верные вечные полки.

Вот твоя. И на ней

Бог. Скворечник. Грачи.

А вокруг — как при жизни —

Одни человолки.

Февраль 2010 г.

«Не закончено столько дел!..»

Не закончено столько дел!

На столе раскрыта тетрадь.

Все случилось, как ты хотел, —

Лег поспать, и уже не встать!

Ты увидел пламя и сад,

Заглянув, наконец, за край.

Попадешь ты, конечно, в ад —

Не достоин тебя рай!

Твой Хранитель, что белокрыл,

Был из тех, что ни спеть, ни сплясать.

По ночам с тобой Ангел пил,

Чтобы ты продолжал писать!

Не от голода ты синел…

Только истину надо ль знать?

Но стихи писать ты умел,

А еще — грибы собирать!..

30 января 2016 г.

«Мне сказал театральный статист…»

Евгению Юрьевичу Лукину

Мне сказал театральный статист,

что Лукин в душе коммунист.

Нет сомнения. Что за вопрос!

Коммунистом был и Христос!

Как Лукин, он был бородат и

совсем немного поддат.

Я Христа, как Женьку, любил,

хоть с Христом я водки не пил.

Ну, а с Женей — за ради Христа —

мы помянем страдальца креста.

Мы ему не станем пенять,

что он сам не может принять.

Он на небе. Он помыслом чист.

Одним словом, — он простой коммунист.

Бог сказал, что его не согнут

Даже полчища рыжих иуд.

Женя, слушай, он это сказал

потому, что России не знал,

где писательский интерес

тяжелей и опасней, чем крест,

где мы все, как в каком-то бреду,

все живем толь в раю, толь в аду,

где за окнами стая ворон

расшумелась, что твой Ахерон.

где за пробу дотянуться до звезд

иль обгадят, иль напишут донос,

а потом так приколотят к кресту,

что не снилось и страдальцу Христу.

1996 г.

Поэты

Борису Заикину

Безумство и ярость.

Пленительный яд.

Таланты даются нам свыше.

Но свечи горят.

Но свечи горят!

И кто-то

при свете их

пишет.

Как ночь коротка.

Как скрипуче перо.

Шалея от звездного света,

догадки сажают,

словно зерно,

чтоб вырастить правду,

поэты.

Рубаха бела,

как хранимая честь,

и волосы треплет им ветер.

Последние строки

успеть бы прочесть.

А там —

хоть на плаху,

хоть в петлю.

1991 г.

«Он прожил жизнь свою хреново…»

Он прожил жизнь свою хреново —

Пил, матерился, бил жену.

Но он, ребята, верил Слову.

А Слово верило ему.

Конечно, жил он бестолково,

Но осужденья не пойму.

Ведь он владел, ребята, Словом…

Все остальное ни к чему.

Лето 2014 г.

Волгоградским писателям

Сколько поэтов легло в пирамиду

для Еврипида?

Сколько ручьев к Океану приникло,

чтобы Великим

он бушевал, потрясая штормами

небо и сушу?

Мы все писали. А что будет с нами?

Будут ли слушать?

1998 г.

На смерть советского поэта

Он лежал в гробу, словно черный ворон,

Жена выдавливала остатки слез.

За стеной метель вязала узоры.

На желтый лоб легла прядь волос.

Он лежал, ожидая последних слов,

Удара колокола на отплытие в вечность.

Манекен, лишившийся детских снов,

Марионетка с ниткой бесконечной.

За нее, наверное, дергал Бог —

Создавал подобье движенья и мысли.

А потом Бог устал и в Эдеме прилег,

Кукла тоже легла, и нити повисли.

Всю жизнь он писал о том, как жил,

Читать написанное было скучно.

Скучнее только считать этажи

Здания, касающегося крышей тучи.

И вот он умер. Его хоронили.

Точней, провожали в последний путь.

И нити, брошенные Богом, гнили.

И тление тронуло впалую грудь.

И позже, когда уже над могилой

Кто-то пролепетал про поэтический дар,

Ворона, не улетевшая на зиму в Манилу,

Взмахнула крыльями и сказала: «Карр?!»

18 декабря 2003 г.

«Злой беспощадный чистый лист…»

Злой беспощадный чистый лист

Снежного поля, где птичий след

Кажется лишним, словно каприз

Бога, пишущего сонет.

Бродит по полю рыжий лис,

Ищет того, кто хил и слаб.

И непонятный звериный смысл

Спит в отпечатках стылых лап.

Черного ворона хриплый крик.

Снега хрустящий и белый наст.

И изменчивый облачный лик,

С неба глядящий на бедных нас.

«Останься на Земле!..»

Останься на Земле!

Останься горькой песней,

останься тишиной,

останься, даже если

не можешь быть со мной.

Не можешь —

и не надо.

Останься, чтобы я

тебя касался взглядом.

Останься на Земле!

Останься сонной ивой,

останься, как дитя,

наивной и счастливой.

Останься, словно лес —

загадочной и тихой,

будь звездочкой с небес,

будь беспокойным вихрем.

А ты уходишь. Ты,

как звезды на рассвете.

Они еще видны,

а нам уже не светят.

Но как живет шаман

безумством заклинаний,

так я храню обман

несбывшихся желаний.

Останься на Земле!

1996 г.

«Опять горят костры…»

Опять горят костры

и светятся Стожары,

опять слепая ночь

крадется по реке.

Кричал в траве сверчок,

печально лошадь ржала,

Твоя рука лежала,

как тень,

в моей руке.

Селил в нас страх камыш

невидимым движеньем,

и в колокольчик снов

звенел звериный лес,

и кто-то наблюдал

за нежности рожденьем

с заоблачных высот

чернеющих небес.

1993 г.

Осенние стихи

Небо синеет. Птицы летят

в облаковую проседь.

В зелень деревьев багряный яд

вливает осень.

Первой разлуки пронзительный лед —

принцип на принцип.

Ветку рябины печально несет

девочка в джинсах.

Холод еще не берется в расчет,

прощенья никто не просит.

Ветер нагнется, записку прочтет…

Первая осень.

1984 г.

«Кладбище. Осень. Летит листва…»

Кладбище. Осень. Летит листва.

У умерших — свой уют.

Тридцать неловких шагов до креста:

«Здравствуй! Я снова тут».

Смирно смотрит на мир портрет;

жертвы так смотрят с плах.

Десять тоскливых и долгих лет

Я тебя вижу в снах.

Вот мы увиделись. Вот и все.

Нет тебя больше. Нет.

Но из могилы сирень растет,

чтоб посмотреть мне вслед.

1994 г.

Остановись, прохожий

Прохожий, обернись.

Остановись, прохожий!

Взгляни в мое лицо,

Как в зеркало вглядись.

Мы разные с тобой,

И все же мы похожи,

Поскольку нас с тобой

Объединяет жизнь!

И в полуночный час

Мы ожидаем сказки.

Но полночь бьют часы —

Обыденно вокруг.

И все вокруг бегут

И надевают маски,

То связывая нить,

То замыкая круг.

Уж полночь бьют часы —

Мы ожидаем чуда.

И сигаретный дым,

И заоконный дождь.

Покуда буду жив,

Тебя я не забуду.

И ты не забывай,

Пока еще живешь.

Прохожий, обернись!

Остановись, прохожий!

Признаемся себе,

Как в зеркало глядясь, —

Мы разные с тобой,

И все же мы похожи,

Меж нами пролегла

Невидимая связь.

Романтики в душе,

Прагматики в натуре,

Катиться нам с тобой

С невидимых небес.

Удары злой судьбы

Почувствовать на шкуре,

В которую, как я,

И ты когда-то влез.

Мгновение, постой!

Остановись, прохожий!

Застынь на миг, Луна,

Посереди небес.

Смотри, меж звезд ночных

Мелькает пара ножек, —

То польку до утра

Танцует юный бес.

И он похож на нас

Своим шальным задором.

Как он похож на нас,

Игривый глупый бес…

Мелодия плывет…

Мотив ее несложен.

Мы верим в чудеса,

И сказкой дышит лес!

Август 2002 г.

«Ласкали друг друга, кусая…»

Ласкали друг друга, кусая.

Смотрели друг другу в глаза.

И искры над свечкой плясали.

А где-то проснулся вокзал.

И поезд печально простукал,

Прощанием близким грозя.

И жило в колес перестуке

Печальное слово «нельзя».

И кто-то стоял на перроне,

Печально букет опустив.

А солнце вставало со звоном,

А почки стремились в листы.

И кто-то бежал за вагоном,

Бессмысленно громко крича.

И в доме, оставленном доме

Погасла с шипеньем свеча.

А в тамбуре дым сигареты

И пепел, летящий в окно.

Открыты все стороны света,

Вот только назад — не дано!

Навеки забыл я, навеки

Лица твоего овал!

Но ветер пощипывал веки

И в губы знакомо клевал.

Казалось, что все это снится,

Что все — чья-то глупая ложь…

Но старая проводница

Спросила: «Постель возьмешь?»

Август 2002 г.

«Давайте говорить хорошие слова…»

Давайте говорить хорошие слова.

Давайте пить вино из радужных бокалов.

Пока кружится ночь, пока в камине ало,

Пока от поцелуев кружится голова.

Пока не покатилась звезда сурово с неба,

Пока не гаснет пламя, живущее в груди,

И азбуку любви от альфы до омеги,

От альфы до омеги нам хочется пройти.

Давайте в темноте искать губами губы,

Искать и находить, теряя вновь и вновь,

Давайте не смотреть, что ночь идет на убыль.

Давайте говорить друг другу про любовь,

Не думайте о том, что утром будет дождь,

Что предстоит бежать домой уже по лужам,

Выдумывать опять нелепейшую ложь,

В холодную постель ложась с постылым мужем.

Давайте говорить хорошие слова.

Давайте пить вино из радужных бокалов.

Пока кружится ночь, пока в камине ало,

Пока от поцелуев кружится голова.

Найдено в черновиках. Без даты.

«В поцелуях ли грубых…»

В поцелуях ли грубых,

сломавших кровать

напряжением тел,

да и были ли губы,

к которым ты,

пенис крылатый, летел?

И из трещинок рваных

сочился алеющий сок.

Как любил ты упрямо,

да только влюбиться не мог!

Все прошло.

Все проходит.

Да было ль всё это любовь?

Билось сердце на взводе,

бесилась отчаянно кровь.

И качались колени,

обрамив ложбинку груди,

и глазищи оленьи

тебя призывали:

«Приди!»

Сумасшедшие муки

из белых бессонных ночей,

и желанье разлуки,

когда узнаешь,

что — ничей.

Но однажды в апреле

с тобою мы встретились вновь

и внезапно прозрели:

все это и было —

Любовь.

1997 г.

«Нас жизнь кружит водоворотом…»

Нас жизнь кружит водоворотом

в мелькании случайных встреч,

но может там, за поворотом,

нетерпеливо ждет нас кто-то.

Как мне хотелось бы сберечь

твое потрепанное фото

и счастье наших давних встреч.

Ну дай, судьба, еще хоть раз

остановиться, оглянуться,

увидеть теплые глаза

и, хоть нелепо, хоть нельзя,

в ладони теплые уткнуться,

по грани горького скользя.

Остановиться, оглянуться, —

Да, к сожалению, нельзя!

1975 г.

«У меня есть море и звезды…»

У меня есть море и звезды.

У меня есть небо и камни.

И твой смех,

и твои слезы,

и моя проклятая память.

В темном зеркале лилии стыли,

на лице высыхали слезы,

и средь белой облачной пыли

прямо в небе плыли березы.

Луг зеленый — зыбкая лодочка,

средь земли качался под нами,

а над нами — первая звездочка…

Вот такая глупая память.

1977 г.

«Где облака, ушедшие от нас…»

Где облака, ушедшие от нас

в надежде на случайную удачу?

И, натыкаясь на неловкость фраз,

Я — плачу.

Ровняются гранитные холмы

катком столетий.

И смертен я, и смертны будем мы

и наши дети.

Разбросаны по кладбищу кресты,

совсем, как ноты.

То не кресты, то малые мосты,

что строил кто-то,

пытаясь выбраться из тьмы

к теплу и свету.

Как тяжело давались им

два черных метра.

Кто раз дышал тоской полей,

уже не в силах

под сенью ив и тополей

лежать в могилах.

Кто ощутил земной простор,

морей глубины,

осознает, что Время — вор,

а боги — мнимы.

1996 г.

«Кто пил. Кто пел…»

Кто пил. Кто пел.

Кто жил. Кто ел.

Но время — безжалостная змея

нас жалит, и нас

принимает земля.

Как тебе нравится черный дом

с обозначенными от и до?

Среди тех, кто умер, различий нет.

Умный и глупый,

графоман и поэт

улягутся рядом, закрыв глаза,

и к ним в изголовье

склонится лоза.

Рядом лежат моряк и купец,

благородный рыцарь

и бесчестный подлец,

верные жены

и последняя б… —

только земля их смогла уравнять.

Лежат спокойно

без глупых ссор,

приткнувшись рядом,

прокурор и вор.

На все вопросы получен ответ.

У тех, кто умер, споров нет.

Сколько в земле погасших звезд?

Сколько по ним пролито слез?

Что мертвым понятья Добра и Зла?

Им только открыть бы опять глаза.

Ведь мертвым снятся живые сны.

В них краски осени,

лужи весны,

морозов хруст

и рассветов свет,

а главное —

те,

кого рядом нет.

1987 г.

Спринтер

На лес, на луг

лег пухом снег.

Ну, что, мой друг?

Окончен бег?

Ты помнишь день?

Ты помнишь старт?

А что теперь?

Теперь ты стар.

Тебе обидно?

Забудь про боль.

Ты — бывший лидер,

теперь ты — ноль.

Да, с мокрой майки

твой номер снят.

А юных стайки

тебя теснят.

Ты встал у кромки.

Не двадцать лет.

Для прежней гонки

причины нет.

Неторопливо

скользя по льду,

шепнешь ты бездне:

«Ну, все!

Иду!»

1990 г.

«Хватит в ладоши бить…»

Хватит в ладоши бить,

Хватит в обидах дуться.

Главное — не забыть

Вовремя обернуться.

Сколько осталось? Треть?

Как полегчала ноша!

Главное — рассмотреть

То, что осталось в прошлом.

Да, завершается путь.

Время пришло прощаться.

Нам уже не свернуть, —

Некуда возвращаться.

Значит, пора стряхнуть

Звездную пыль дороги,

Сесть на небесном пороге

И оглядеть свой путь.

Дороги

Итак, дороги…

В путь, мой милый Странник!

И пусть тебе усталость не грозит,

И пыль дорог тебя не поразит

курящей бесконечностью обмана.

Как манят нас неведомые страны!

Что ж! На Земле наш путь

сплошной транзит.

Нас ждут дороги. Что у них в конце?

Наивные, ненужные вопросы:

что ждет в смертельном тленье папиросу,

что — уголек, который воду ощутит?

Но мы идем с восхода до заката,

мы — пилигримы, спящие в пыли,

для нас в затонах лилии цвели

и в переулках клеились плакаты.

Мы — переплеты фантастичных книг,

и в них порой написано такое,

что примиряет

трусов и героев,

наивных и любителей

интриг.

Нас не пугает наш последний шаг,

застывший крик Архангела в ушах…

Дороги, вы — артерии Вселенной,

все создано из смеси жизни с тленом,

и наша смерть —

по ним лишь первый шаг!

1995 г.

«Делит злая межа…»

Делит злая межа

наш ошалевший век

на согласие «да» и

отрицание «нет».

В стылой капельке льда

в поисках выхода свет.

Вроде простая вода,

только выхода нет.

Не убежать от тьмы,

Что оседлала нас.

Все потому, что мы

Не открываем глаз.

Мы, как обычно, — за

полный чудачеств свет,

только дрожит в глазах

страшное слово «нет».

На середине вех

подмалевали лик,

стал неуместен смех,

только прорвался крик.

Не поцелуй душил, —

собственная душа.

Вроде бы — не спешил,

Истинно — не дышал.

1999 г.

«Я не верю в богов…»

Я не верю в богов

и в посмертную

райскую милость.

Есть два метра земли,

той, в которой

нам вечно лежать.

Жизнь была, как искра,

кто-то камень швырнул,

и она получилась.

Состояла она из глаголов

«надеяться»,

«верить»

и «ждать».

Позади сорок лет.

Это первое время итогов.

Не успел ни черта!

В сорок лет

ничего не успел.

С полустертых икон

ухмыляются

хмурые боги:

«А чего ты, дружочек, иного

от жизни хотел?»

Я хотел два крыла

и холодную терпкость

полета.

Чтобы ветер в лицо!

Чтоб земля подо мною плыла!

Только с райских высот мне мешал

рассудительный кто-то

и, пытаясь сдержать,

все тянул на себя удила.

Время грустных итогов.

Не будет

ни Рая,

ни Ада.

Лишь два метра земли,

переполненных

вечной тоской.

Лишь два метра земли,

огороженных низкой оградой

и придавленных сверху

тяжелой

гранитной доской.

1993 г.

На кладбище

Переплеты для прожитых строчек,

где смешались блаженство и ад.

Не осталось от них многоточий,

лишь тире между парою дат.

1999 г.

«Мелькнем и канем…»

Мелькнем и канем

за кромкой леса

звездой упавшей.

Мой друг!

Ты слышишь —

справляют мессу

по всем уставшим.

По кораблям,

ушедшим в море,

по их матросам,

по тем,

кто думал,

по тем,

кто спорил,

тянулся к звездам.

Крепчает ветер.

Мир — в непогоде.

Ну, что ж,

все ясно:

приходит время,

и мы уходим.

Все звезды гаснут.

Все звезды гаснут,

земли коснувшись,

теряясь

в пламя.

Свечу поставьте

за всех уснувших —

пусть будут

с нами!

1995 г.

«Время пришло, и мы…»

Время пришло, и мы

научились терять.

Вечно ходить нам теперь и

искать, что потеряно.

Время пришло, и мы

научились менять.

Вот еще жить научиться б

с изменами.

Время пришло, и

пора покидать этот свет.

Вот бы привыкнуть к тому,

что нас уже нет.

1994 г.

Где облака, ушедшие от нас?

Вместо послесловия

Юность рождает ощущение бессмертия. Это время, когда ты не задумываешься, что ждет тебя в конце пути. Потом возникает понимание того, что тебе вручен билет в один конец.

Мальчики-девочки, это только кажется, что жизнь бесконечна.

Если посмотреть из гавани, которую покидаешь, обязательно увидишь гавань, в которой тебя ждет Бог.

«Ты взошел на корабль, совершил плавание… пора сходить…», — кажется, так когда-то написал Марк Аврелий.

Однажды я взошел на корабль.

Шар Времени слеплен из мгновений, которые не может удержать наша память. Мы помним лишь о некоторых, и не всегда самых лучших и значительных. Остальные проходят бесследно, как проходит сама жизнь.

Перед смертью каждый из нас, вероятнее всего, сможет вспомнить только малую часть того, что мы называли жизнью, а являлось всего лишь существованием, пребыванием в мире, который нас не ждал и собирается не провожать.

«Человек одинокий, и другого нет», — когда-то давным-давно печалился Екклесиаст.

Однажды мы все взошли на корабль, отплывающий в Вечность. Корабль плывет, меняются пассажиры, и никто уже не помнит, кто сошел в оставшихся за кормой портах.

Жизнь — как свеча на ветру, колеблясь на сквозняке и мигая неровно и робко, однажды она сгорает бесследно.

Прежде, чем трижды пропоет петух, мы забудем о том, что жили. Мир тоже забудет о нас. Могильный крест — это не напоминание о случившейся жизни, это всего лишь знак, указывающий на то, что еще одной жизни, еще одной Судьбе подведен окончательный грустный итог.

Все мы — те, кто жил до нас, мы сами и живущие рядом с нами, и все те, кто будет когда-то жить, — все мы похожи на метеоры, врывающиеся в земную синеву из черных звездных пространств небытия. Сгорая, мы оставляем быстро гаснущий след, который называется жизнью.

Как сказал когда-то Екклесиаст: «Человек одинокий, и другого нет».

Кто мы на этой земле?

Мы — фантастические рыбы, и во тьме близ Млечного Пути мерцают исполинские тени Богов, расставляющих сети для уловления наших душ.

В гибком зеркале природы

Звезды — невод, рыбы — мы,

Боги — призраки у тьмы…

В. Хлебников

Отдышись.

Был долгий день жаркой крови, день, походивший на трепет воробьиного сердца, на порхающий мотылек свечи в протянутой сквозняком комнате.

Наступает тьма.

Невозможно помыслить, что поколение за поколением мы ложимся в землю, и весь смысл нашего существования заключается лишь в успешном продолжении рода. Чем тогда мы отличаемся от жухнущей по осени травы, от тающего весной снега, от гаснущих в небе звезд? Чем мы отличаемся от окружающей нас пустоты?

С криком ожидания врываемся мы в мир. Уходим мы из него успокоенные и уставшие. Разочаровавшиеся в свете звёзды — вот, что мы есть. Звёзды, уставшие светить.

Ребенок — кокон, обещающий яркокрылого махаона. Приходит время, и из кокона вылетает бледная капустница разочарования. Не помню, кто это сказал. Важно, что это однажды уже было сказано.

Детство — это поле, обещающее множество прекрасных и добрых ростков. Где черта, за которой дети меняются и становятся похожими на взрослых? Дети — художники, обещающие фантастические картины. Почему, вырастая, мы превращаемся в заурядных маляров? Что происходит с нами? Что происходит с миром? Почему чаще всего мы становимся несбывшимся обещанием?

Я не философ, живущий категориями Вечности. Я знаю, что я смертен, и я знаю, что когда-то умру.

Мысль эта не вызывает во мне животного страха. Чего бояться пылинке, которую гонит смерч?

Все реже хочется заглядывать в бездонную глубину будущего. Все чаще хочется вспоминать.

Смерть это черта, которая отделяет еще случившееся от уже невозможного. Она не страшна. За последней чертой — ничего. Это последняя наша боль.

Где горизонт, к которому стремится моя душа?

Чем мне заплатить за прожитые дни на Земле?

Кто мне оплатит прожитое мной время?

Мертвые мертвы и, уходя, они оставляют причудливые украшения, раскрашенные куклы, символизирующие смысл прошлого бытия. Ошибки мертвых — всего лишь ошибки мертвых, заботы мертвых — всего лишь заботы мертвых, и мертвых нам не понять, как им не понять тех, кто живет сейчас, и тех, кто придет на их место. Некому указать мертвым на их ошибки и некому направить живущих пока на Земле.

За нашей спиной снежные вершины наших ошибок, перед нами — лабиринт, из которого невозможно выйти.

Жизнь похожа на кросс по пересеченной местности: преодолев необязательные препятствия, ты начинаешь осознавать, хотя и не сразу, что смысл заключался не в финише, а в беге к нему. Да-да, смысл был именно в рваном дыхании бега, а не в привычных движениях щек музыкантов, играющих нехитрую и тоскливую мелодию.

Отдышись.

Все равно ты уже опоздал.

Открой черную книгу с золотистым тиснением креста и найди на ощупь слова: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце».

Обидно уходить.

Все мы неповторимы, как песчинки в пустыне, как капли в океане, звезды на небе, дождинки, из которых соткана радуга.

С каждым уходом мир становится беднее на единицу погасшей человеческой души.

Но мы уходим. Подобно жившим до нас мы осыпаемся желтой листвой, обещающей будущие урожаи.

Был долгий день, полный счастливых и горестных минут, был зеленый луг под синими небесами, пели птицы, смеялись и плакали, любили и ненавидели люди, и был ты, в горячке своего дня не понимающий, что тебе предстоит потерять.

Кто ты?

Путник на извилистой тропинке лет? Одинокий бегун, приближающийся к неизбежному финишу? Зачем ты жил на Земле?

Ответа нет, но есть кладбищенская трава, которая знает все.

Царицын, меж двумя датами.

«Пора уходить. Полыхает заря…»

Пора уходить. Полыхает заря

над сонной и пыльной дорогой.

Чужие холодные звезды горят

над местом свидания с Богом.

Ступени до Божьего трона круты,

но впустят нас в райские кущи.

И станем завидовать мы с высоты

несчастьям и бедам живущих.

1997 г.

Content

Сергей Синякин
Небесная глина

Возвращение в пилигримы Вместо предисловия

«Облакам не хочется покоя…»

«Солнце встанет, а нас не станет…»

«Давай с тобой вернемся в старый дом…»

Лыжники

«Мы начинали жить. Деревня уже умирала…»

«Ты не грусти, что мир уже не тот…»

«И вишни в цвету, и город в дыму…»

«Тихий дворик, где играют в домино…»

Осень

«Застыли в небе облака…»

«Как трепетно горит в ночи…»

«Стоял горшок с водой. Черствела корка хлеба…»

«Весна на реке ломает вчерашний лед…»

«Вот и придёт тот час…»

«Как он мне надоел…»

«Надо было просто жить…»

«А когда на Сенатской затихнут выстрелы…»

Возвращение блудного сына

«Герои рушили Трою…»

Мой мыс Горн

Человек

«Не нами был придуман мир…»

«Над Вифлеемом ночь…»

«Он шагнул с колокольни вниз…»

«Он бежал…»

«Не дели всех на друзей или врагов…»

«Взрослея, любим поучать…»

«Маленький мальчик с седой бородой…»

«Целуя крест, Иуда сладко пел…»

«Крестясь и кланяясь богам…»

«Ну, что тебе, тень креста?…»

Христос

Торгуя духом

«И будет дождь печально лить…»

Собаки в городе

Охота

«Светла, мой друг, тоска, живущая в душе…»

«На утренней заре — мычание коров…»

«Как осень в зените звенит…»

«Послушай, как звезды шуршат…»

«Осыпается в прах кремень…»

«Жить и жить бы…»

«Мы падали к звездам…»

«О подлости, предательстве, измене…»

«Слышен крик на Руси…»

«На запад умчался бой…»

«Два ангела свечьми…»

«Тяжелой злобой налиты слова…»

«Мне не сберечь блестящего доспеха…»

«Чем выше в горы, тем ближе становится ад…»

Чеченский романс

«Каждому пела над люлькой когда-то мать…»

«Так быть иль не быть? Ответ на вопрос…»

«Поле слепое. Белесая тьма…»

«Как обычно…»

«Как ртуть в термометре…»

«На снимках нам по двадцать лет…»

«Когда рассеется дым сражений…»

«Пусть неудачным был полет…»

Старый миф

«В клубах навозной пыли…»

Воздушные пионеры

Час кометы

Армения

«Сладко нам кислое вино…»

«Шли по белому снегу босыми ногами…»

Герой революции

«Вот на белом, белом снегу…»

«Винтами вспенена вода…»

1937 год

«На столицу падал звонкий дождь…»

Монолог нищего

«В начале века повторяли…»

«Завершился Серебряный век…»

Посвящение Александру Сергеевичу Пушкину

«Нелепые, как снег в разгаре лета…»

«Убежим?…»

«Не закончено столько дел!..»

«Мне сказал театральный статист…»

Поэты

«Он прожил жизнь свою хреново…»

Волгоградским писателям

На смерть советского поэта

«Злой беспощадный чистый лист…»

«Останься на Земле!..»

«Опять горят костры…»

Осенние стихи

«Кладбище. Осень. Летит листва…»

Остановись, прохожий

«Ласкали друг друга, кусая…»

«Давайте говорить хорошие слова…»

«В поцелуях ли грубых…»

«Нас жизнь кружит водоворотом…»

«У меня есть море и звезды…»

«Где облака, ушедшие от нас…»

«Кто пил. Кто пел…»

Спринтер

«Хватит в ладоши бить…»

Дороги

«Делит злая межа…»

«Я не верю в богов…»

На кладбище

«Мелькнем и канем…»

«Время пришло, и мы…»

Где облака, ушедшие от нас? Вместо послесловия

«Пора уходить. Полыхает заря…»