Последний снег

Повести

Сестра милосердия

1

Аня вертела в руках записку от Сазонихи, будто выискивала на мятой бумажке другие, невидимые слова, кроме этих трех, крупно нацарапанных: «Сын при смерти».

Она устало опустилась на табуретку, подумала, что Настасья Сазонова не такая глупая баба, чтобы зря бить тревогу, но все равно не поверила записке.

Хоть в последние дни Аня пропадала в соседних селах, она успевала справляться, все ли в порядке тут, в Грачевке. Всего неделю назад она сама видела Сашу Сазонова, обрадовалась; окрепший и загорелый, он ждал повестку из военкомата, сказал, что будет проситься во флот.

Года еще не прошло, как Саша выписался из областной больницы, где пролежал два месяца. Словно с того света явился — кожа да кости. Только к концу зимы сошла с его лица желтизна, появился на щеках робкий румянец. Может быть, болезнь, выждав время, повторилась — проглядела ее Аня при недавней встрече с Сашей.

Аня еще раз медленно повела глазами по бумаге, читала, отличая букву от буквы, отчего записка вовсе потеряла свой зловещий смысл. Аня, бестолковая и потерянная, сорвалась вдруг с места, неизвестно зачем выскочила в дневной свет.

В самом конце деревни, где жили Сазоновы, ничего не было видно — все смыло ясным холодным солнцем.

Аня едва удержалась от желания напропалую бежать вниз по улице; она заторопилась к телефонному аппарату, в коридоре слепо налетела на полочку с посудой. Упали к ногам, со звоном разбились две-три тарелки, и Аня подумала: это к добру.

Минут через двадцать после того, как она дозвонилась до города, объяснила, зачем понадобилась срочная помощь, над селом появился вертолет. Аня, бежавшая по засохшим комкам грязи, остановилась: не мерещится ли? Нет, все верно — вертолет пронесся вдоль улицы, обогнал Аню. И точно возле дома Сазонихи, куда сбегалась детвора, заслышавшая стук мотора, стал приземляться.

А когда запыхавшаяся Аня, совсем не чувствуя усталых ног, протиснулась во двор, врач уже вышел на крыльцо.

Аня не смогла ни поздороваться, ни даже вздохнуть — все в ней разом остановилось, замерло при виде врача, прикуривающего от зажигалки. Видно было, успел он осмотреть Сашу Сазонова, и хоть казался спокойным, по тоске, промелькнувшей в его глазах, Аня догадалась: решил, что Саша — не жилец.

В сенях, пристукивая лбом об дверь, голосила Сазониха:

— …Не отдам… Хватит, прошлый раз залечили его, сыночка моего бедного-о… Чего уж зря-то везти, коли толку никакого-о. Пусть уж здесь отойдет, у матери на руках…

— Как быстро вы… — не зная, что сказать, протянула Аня.

— Мы в другой район летели, мимо, — пояснил врач. — Радировали нам. Вот и свернули.

— Нет, я вообще говорю: быстро очень… — Аня посмотрела в окна, задернутые занавесками, перевела взгляд на врача: — Быстро…

— Там все ясно, — тихо проговорил врач. — Помню я его — два месяца лежал. В этот раз… С неделю протянет. — Неожиданно спросил: — В чудеса верите?

Не дожидаясь ответа, сощурил глаза, выпустил изо рта длинный дым.

— Понятно, атеистка… — сказал он, чуть насмешливо глядя на Аню с высоты крыльца. — Только чудо его может спасти. Нет у меня времени на непрофессиональные беседы, ждут меня. Оставлю вот рецепты…

Аня наблюдала, как он, похоже, простуженный, затяжелевший, достает из саквояжа листки, авторучку, и в голове ее смешались жалость и недоверие к этому человеку.

Она поднялась на крыльцо, вошла в сени, наткнулась на Сазониху, загородившую дверь в избу.

— Не пущу, — выдохнула Сазониха. — Не отдам я его…

Но пока Аня искала для нее слова понежнее, Сазониха сама притихла, вроде очнулась. И отошла, пошатываясь на слабых ногах, в угол.

Аня скрипнула дверью, ступила на половицу. Очутилась в тишине, в которой угадывалась прощальная тоска. Аня заставила себя идти дальше — к никелированной кровати. На ней, почти не смяв подушку головой, лежал Саша. Аня хотела позвать его, дотронуться до вытянутой поверх одеяла тонкой, неподвижной руки, и не посмела.

Другим она помнила Сашу. И того веселого, задиристого паренька боязно было сравнить с теперешним.

Возник в памяти весенний день. Совсем недавно — всего год с лишним прошло — впервые увидела она Сашу: высокого, крепкого, в красном мотоциклетном шлеме, надетом на самые брови. Это он неизвестно как разыскал ее среди пассажиров, ожидающих автобус. Это он подошел к ней, скрывая застенчивость, нарочито бойко спросил, не в Грачевку ли она едет. Потом летели они по шоссе, по укатанному проселку, и он — Сашей звать, девятый класс заканчивает — объяснял, что по жребию выпало ехать на школьном мотоцикле за новенькой фельдшерицей. Как узнал, что Аня — фельдшерица? Очень просто — подсказало чутье…

Осенью, когда всем классом убирали картошку, первый раз свалила его болезнь. Увезли его в беспамятстве на таком же вертолете, какой стоит сейчас на лужайке.

Два месяца спустя выписали его. Аня, знавшая, что после больницы мало кого тянет к медпункту, удивилась, когда Саша появился на пороге. Худой и бледный. Казалось, болезнь навсегда отняла у него прежнюю способность радоваться жизни. Аня помнит, как она говорила о чем угодно, даже пела смешную детскую песенку, лишь бы развеселить Сашу. Улыбки его она не дождалась, зато Саша сказал на прощание, что дорогу к ней он не забудет. Сказал так, будто был ей обязан. И так повадился ходить то один, то с дружками, и о том, что он был, Аня узнавала, когда утром выбиралась во двор: снег расчищен, лежит возле крыльца охапка дров, стоят подернутые тонкой пленкой льда полные ведра воды.

Тихий скрип кровати вывел Аню из недолгого забытья. Нет, не чудилось ей — кровать поскрипывала под Сашей, который с трудом поднял голову с подушки, пытался сесть. Но тело не слушалось его. Аня невольно подалась вперед, чтобы подсобить Саше, не успела: справился сам. В его невидящем взгляде светилась такая радость, будто Саша окончательно пересилил слабость и теперь его уже не просто свалить. Он пытался удержать себя в этом положении, покачался вперед-назад, истратив последнюю мочь, упал на подушку.

Аня отвернулась к окну. И сквозь тюлевую занавеску, как сквозь туман, разглядела фигуру в белом халате. Врач шагал к вертолету.

Аня неслышно скользнула в дверь, опять натолкнулась на Сазониху. Грузная, обессилевшая от плача женщина обняла ее, припала головой к плечу.

— Это что же, Нюта, миленькая, получается?.. Значит, не возьмут его, не положат?.. — вдруг сжалась, примолкла. Снова заговорила шепотом: — Неужто я во всем виноватая? Пять дней скрывала, думала — пройдет. Не берут его, значит, безнадежный.

— Вы сейчас слезами никому не поможете, — сказала Аня.

Вырвалась, побежала. Врач старательно обходил репейники, приближался к вертолету. Пилот уже включил двигатель; низко провисшие лопасти винта дрогнули, медленно завращались.

— Подождите! — крикнула Аня, перекрыв еще слабый, свистящий звук вертолета.

Врач обернулся. Ни удивление, ни досада не отразились на его лице. Отвернув низ рукава, он взглянул на часы; перевел взгляд на небо, на крыши, на Аню.

— Что еще от меня требуется? — вежливо поинтересовался он. — Рецепты я оставил у хозяйки.

— На каком основании вы решили, что он… — у нее не хватило духа закончить свою скороговорку словом «умрет», и она, переводя дыхание, спросила: — Неужели вам больше нечего сказать?

— На основании опыта… — нетерпеливо проговорил врач. — Когда вы, кроме училища, закончите парочку вузов, поработаете лет двадцать… Да, шансов, к сожалению, очень мало…

Аня растерялась, оглянулась назад: дом, занавешенные, бельмастые окна, застывшая в проеме двери Сазониха, бабы, детвора. Мотор уже тарахтел вовсю, и бесполезно было говорить — врач не услышит.

Врач задумался. Морщась от шума, смотрел на фельдшерицу, маленькую, приятную даже в гневе и недоумении, которые она еще не научилась прятать. Ветер от винта обдувал ее. Белый халатик без единой морщинки обтягивал грудь, ноги, все собранное в комок тело.

Врач вздохнул, угрюмо и обиженно глядя на Аню, которая могла подумать, что у него совсем нет сердца. Он и сам не был старым, но и то правда, что подобной чувствительности, какая в избытке обнаружилась у молоденькой фельдшерицы, у него давно нет.

Поразмыслив, врач сердито взмахнул рукой. Когда стало потише — пилот убрал газ, — врач порылся в саквояже, вынул записную книжку.

— Я, право, не знаю… — сказал он. — Не могу ручаться….

Аня молча ждала. Уставилась на врача немигающими, большущими глазами, старалась всем видом своим помочь тому справиться с нерешительностью — не проморгать бы, не упустить надежду.

— Я понимаю, чего вы хотите, — как бы вслух размышлял врач. — Все-таки вы чуда хотите… У них есть дома кто-нибудь, кому можно поручить довольно сложное дело?

— Мать и сын, больше никого…

— Понимаете, я сам не занимался… Но телефон городской у меня записан. Для того, чтобы позвонить насчет препарата… — он вывел латынью длинное название, протянул листок Ане. — Спишите себе на листочек. — Он невесело усмехнулся. — Если верить слухам, вещь чудодейственная, импортная… Очень дорогая…

Потом он отобрал у Ани листок, отодвинулся, делаясь опять скучным и холодным.

— Вы не от меня это узнали… — отрешенно проговорил он. — Тот, кто будет звонить по телефону, должен сказать: от Зинаиды Павловны…

— Я сама займусь! — вслед ему крикнула Аня.

— В таком случае не говорите, кто вы… — через плечо, на ходу бросил он. — Назовитесь хотя бы…

Последних слов Аня не разобрала, — разом налетели со стороны вертолета ветер и шум. Она вернулась к людям, которые не видели ничего, кроме белого, с красными полосками вертолета, — он снялся с земли, летел над ровным сияющим полем, уменьшался на глазах. Уже у ворот, при виде убитой горем Сазонихи запоздало достигли слуха сразу не расслышанные слова врача: «Назовитесь хотя бы… его сестрой».

— Ну что, доченька, — сказала Настасья Павловна. — Колоть его будешь?

— Это само собой, — тихо проговорила Аня. — Я Зою попрошу… Мне в город надо ехать. За лекарством. Дефицитным… — И через силу, отводя глаза от осунувшегося лица женщины, выдавила: — Денег, говорят, больших стоит…

— Господи, — спохватилась Настасья. — Денег не жалко, Нюта. Достань только…

Будто виня себя, что раньше не догадалась, Настасья покачала головой, заторопилась в избу. Вынесла две скомканные бумажки по десяти рублей, протянула Ане.

— Разве жалко, — сказала она, приласкалась к руке Ани. — Хватит? Не хватит, скажешь…

Ничего не сказав, Аня спрятала деньги в сумку.

— Прости меня, дуру, — опять начала плакать Настасья.

— Я Зою пришлю, чтобы подежурила. Может, сегодня же сама вернусь, если все получится…

Дай бог…

Бабы все толпились у ворот, они, молча пропустив Аню, с любопытством смотрели ей вслед. По пути в медпункт Аня свернула к избе, в которой надеялась застать Зою Щербакову. Неуверенно вошла во двор, услышала: играет радиола, значит, дома, но это еще не вся удача. Согласится ли?

Зоя окончила медучилище раньше Ани на год, работала в районной аптеке, а в Грачевке, в родном селе, проводила отпуск. Последний раз Зоя забежала в медпункт во втором часу ночи просить спирт, у мужиков водка кончилась, послали. Спирта у Ани было всего граммов сто, не отдала она Зое.

Аня с порога увидела Зою: та лежала на диване, подергивая ногами в такт музыке. Аня кашлянула, но вместо кашля получился сиплый, сдавленный звук. Она опустила голову, дожидаясь, когда музыка кончится и можно будет просто окликнуть Зою.

— Ты чего там стоишь? — заметила ее Зоя. — Я тебя за кошку приняла. Она у нас простуженная… Что это вертолет прилетал?

— Сашка…

— Во не везет кадру, — сказала Зоя, выключая радиолу. — Жил бы да жил.

— Он еще не умер.

— А чего голову повесила? — не переменив голоса, спокойно спросила Зоя. — Может, поправится еще…

— Я о том и думаю, — вздохнула Аня: — Не сможешь ты с ним побыть, Зоя? Мне в город срочно надо.

— На свиданье? — поинтересовалась Зоя, поднимая одну ногу за другой к потолку, оглаживая их ладонями. — У меня тоже сегодня свиданьице. С лейтенантиком…

— Я по делу, — сказала Аня, — Я, может, вернусь ночью… Ему вечером два укола надо сделать, лекарство дать…

— Хах, рассмешила, — скривив тонкие губы, сказала Зоя. — Все это я давным-давно забыла… Зачем в город-то едешь? Чего темнишь-то?

— А что изменится, если я скажу, зачем еду, — обиженно протянула Аня. — Я же тебя первый раз в жизни прошу…

— Я к тебе первая с просьбой приходила, — сказала Зоя, подождав, улыбнулась: — Я же не обижаюсь…

Аня, соглашаясь, кивнула, начиная забывать о смысле разговора, и все-таки смысл этот догнал ее уже во дворе: да, Аня хотела, чтобы Зоя посидела возле Саши, но Зоя… на мгновение все смешалось в голове. Потом все прояснилось, и пришла больно царапнувшая сердце досада: зря не отдала тогда Зое остаток спирта.

Аня открывала тяжелые ворота, когда сзади подлетела Зоя.

— Ладно, побуду я с ним, — запыхтела у самого уха. — А то пойдешь трепаться, все село подхватит: Зойка такая-сякая…

— Не бойся, — отдернув плечо от Зоиной ладони, сказала Аня и вышла на улицу.

— Сказано: приду! — крикнула Зоя. — Приготовь, что надо!..

2

Кажется, погода менялась — воздух потеплел, а в небе появилась серая мгла. С автобусной остановки видно было, как от реки к огородам ползет белесая дымка. Солнце уже шло на закат.

Аня поглядывала то на поворот дороги, где должен показаться автобус, то на двор Сазонихи. Вид пустого двора, на котором не появлялись даже куры, все сильнее тревожил Аню. Как назло, опаздывал автобус. Кроме Ани, казалось, никто не торопился. Пассажиры, приехавшие на рыбалку и за грибами, спокойно возились со своими вещами.

Когда автобус подошел и развернулся, пассажиры разом зашевелились, повалили к дверям, оттеснив Аню. Аня поднялась последней — мест уже не было.

Езда постепенно успокаивала Аню — это лучше, чем стоять и ждать. Но потом снова стало одолевать беспокойство — можно не попасть на электричку, если будут катить так медленно, так часто останавливаться и сажать пассажиров. На объездах — дорога местами была перекрыта для ремонта — мотор завывал и задыхался, и Аню охватывал страх: вдруг автобус сломается.

Полегчало, когда автобус ходко побежал по широкой исправной бетонке, уставая лишь на подъемах.

Аня порылась в сумке, проверила, все ли на месте — деньги, паспорт, взятый на всякий случай. Открыла кошелек, потрогала зеленую бумажку — пятьдесят рублей, которые она давно отложила себе на новое платье. Долго разглядывала листок с номером телефона, с загадочной, как пароль, записью: «от Зинаиды Павловны».

От цифр, от имени и отчества неизвестной женщины веяло тайной, как бы удваивавшей уверенность, что все сложится удачливо. Аня поймала себя на том, что она не первый раз подсознательно повторяет предстоящий телефонный разговор. Вот она набирает номер — на звонок отзываются.

«Добрый вечер! — говорит Аня и быстро, стараясь не волноваться, добавляет: — Вам звонит сестра одного больного… От Зинаиды Павловны».

Аня тихонько достала из сумочки завернутый в газету кусок хлеба, зажала в кулаке. Утром она съела сваренное вкрутую яйцо, запила холодным чаем, пообедать не успела, и сейчас неудержимо хотелось откусить хлеба. Но так, чтобы незаметно, — при людях неудобно.

— Вот закуска у девушки есть, — услышала она сзади голос.

Кровь прилила к лицу.

— Не жмись ты к ней, она еще молодая, — как бы подзадоривая того, кто разглядел в руке Ани хлеб, сказал другой. — Сыроежкой закусывай. Не хлебом единым…

— А девушке хлеба много не надо. Девушки — они как птички едят.

— Не приставай, говорят…

— А птички, как известно по науке, съедают втрое больше своего веса…

Все трое хихикнули. Бежал автобус, бежал по обеим сторонам навстречу высокий смешанный лес.

— Курносенькая, а мила…

— Она хлеб в город везет, жениха кормить.

— Фигуру бережет, верно…

Аня невольно улыбнулась, обернувшись, быстро обвела всех троих глазами — красные, возбужденные лица.

— Пейте много, но часто — сказала она и протянула хлеб.

Хлеб взяли и неожиданно затихли.

Аня протиснулась вперед, к стенке, отделявшей пассажиров от шофера. И весь остаток дороги она думала только об электричке — успеть бы, вторая пойдет через полтора часа, и неудобно будет в позднее время тревожить людей.

Аня успела на электричку — та прибыла на станцию с пятиминутной задержкой. Аня опять ехала стоя, потому что народу в вагоне было много, и не все поместились даже в проходе, заполнили тамбур. Хотя ехать-то всего два часа.

Дорога была знакома Ане. Как и прежде, мелькали в окнах молодые темные ели, сплошь красные кусты бузины, белые стволы берез; все так же черны были выжженные огнем и солнцем откосы, на которых можно разглядеть выведенные известкой надписи: «Счастливого пути!» Все так же раздольно открывались луговые дали, леса, деревни.

После окончания медучилища Аня раза три ездила в город. Сначала за вещами, затем за военным билетом в военкомат, где к ней обращались непривычно: «Товарищ сержант». Да, Аня стала сержантом медицинской службы.

Последний раз в городе она была весной. Поехала, получив письмо от подруги, — вместе учились. Пригласила на свадьбу. Подруга всего год выдержала в деревне, куда попала по распределению. Из другого конца области ездила на танцульки в город, пока не нашла себе подходящего жениха. Сейчас работает билетершей в кинотеатре. Она рассказывала Ане, что почти половина их выпуска — двадцать с лишним фельдшериц — живет в городе; устроились кто куда, по специальности места не сыщешь. Зато в городе…

День иссякал. Солнце, совсем уже низкое, прыгало и дробилось за редколесьем, а временами, выскакивая в простор, било лучами прямо в вагонное окно.

Выйдя из вагона, она сразу почувствовала, что отвыкла от города, от его многолюдья и шума; сама не зная зачем, она стала озираться, будто девочка, потерявшая мать; при виде телефонной будки, лепившейся к высокому зданию вокзала, волнение усилилось. Еще раз повторив слова, которые ей предстояло сказать, как только на том конце провода снимут трубку, Аня подошла к будке.

В дверном стекле отражалась заря. Там же Аня увидала свою стушеванную сумерками фигуру. Она еще постояла, поправляя волосы, приготавливая себя к телефонному разговору. Потом вынула из сумки листок, нашла двухкопеечную монету. Вошла в будку и медленно, остановив дыхание, набрала номер. В Ане все затаилось. Аня отогнала пришедшую прежде времени досаду, принялась считать гудки, но скоро сбилась и повесила трубку. Она повторно набрала номер и еще послушала гудки, которые в этот раз показались ей глухими, усталыми, будто пробивались из-под земли.

Сбоку надвинулась тень, кто-то заглянул в будку. Аня вышла. Отойдя в сторонку, слушала, как вошедший в будку мужчина разговаривал, и опять в ней появилась уверенность в том, что и она дозвонится. Надо просто подождать, побродить по площади, по скверу.

Она прошлась мимо вокзала, купила мороженое, в сквере, под старыми липами, ей стало легче. Глядя на улицу, вдоль которой тянулись два ряда фонарей, на кативший вниз, к центру, троллейбус, Аня даже улыбнулась. Оказывается, и от мороженого она отвыкла, зато сейчас… сладкий холодок его разбередил воспоминания о годах, прожитых в этом городе.

После восьмилетки она приехала сюда поступать в медицинское училище. Сохранилась фотография того года, когда она, сдав экзамены, решила послать свой портрет в детдом, куда попала семилетней девчонкой. Иногда Аня доставала эту фотографию, подолгу смотрела на нее, удивленно задумывалась — до чего сильно может измениться человек за несколько лет. Смотрела и не узнавала себя в той слабой, испуганно глядевшей со снимка девочке; казалось, живыми у девочки были одни лишь глаза, в которых поровну смешались недетская печаль и странная, упрямая надежда. Вся она, утомленная затянувшимся ожиданием чуда, словно бы спрашивает каждого: «Правда ли, что моих родителей нет на этом свете?» Хотя знала тогда Анюта: нет их и ждать бесполезно. Уже здесь, в городе, постепенно отставала от нее изнуряющая сиротская неуверенность.

Непросто было заставить себя забыть о своем положении, которое в детдоме не отличало ее от других сироток, а здесь могло способствовать успеху по той причине, что в мире есть жалостливые люди. Но Аня запретила себе даже помышлять об этом. Она раз и навсегда отказалась от подобной льготы.

Совсем стемнело, когда Аня второй раз приблизилась к телефонной будке. Листок она не вынула — теперь она знала все наизусть. Старательно попадая пальцем в отверстие диска, плохо видимого в сумраке, Аня снова задержала дыхание, приготовилась уже считать гудки. Обрадованно прижала к плечу трубку, которая запищала тонко и часто. Значит, телефон занят. Оставалось набраться терпения и позвонить еще.

Долгожданный голос наконец откликнулся. Мужской, резковатый и настороженный:

— Слушаю…

— Добрый вечер! — тяжело выговорила Аня и сглотнула ком в горле. — Вас беспокоит сестра одного больного… Я от Зинаиды Павловны…

Трубка молчала. Аня так напряженно ждала повторного голоса, что ей стало жарко. Потом к ожиданию примешалась обида, и Аня захотела крикнуть, чтобы трубку не вешали — этого она не вытерпит. Она уже раскрыла рот, когда голос сказал:

— Могли бы позвонить пораньше. Или вы не здешняя?

— Я вам уже звонила, — торопливо сказала Аня. — Вас не было дома. На вас вся надежда.

— Понимаю, понимаю…

В голосе еще слышалось колебание.

— Как мне вас найти? — спросила Аия.

— Где вы сейчас?

— На вокзале…

— Подождите меня там, — мягче произнес мужчина. — По каким приметам вас можно узнать?

Аня на мгновение растерялась.

— Ну, такая, как все… — пролепетала она. — В голубом платье, плащ белый…

— Плащ снимите, держите в левой руке, — распорядился мужчина. — Стойте у входа в сквер…

— Хорошо, — быстро повинуясь, сказала Аня.

Ей и в самом деле стало хорошо. Аня удивилась легкости, с какой она вышагивала по асфальту. Она огляделась вокруг, изумленно отметила перемену во всем — ни многолюдие, ни шум уже не мешали ей и помогали, чувствовать себя необходимой частицей этого движения.

Ночь, город, прохожие — все обрело таинственность и благородство. Только позже, постояв у входа в сквер, Ане показалось, что это безрассудное ликование скоро сменится томительным ожиданием. Она механически, словно подчиняясь посторонней силе, перекинула плащ через руку. Потом она притихла и ссутулилась, как если бы услышала голос, шепнувший, что она своим радостно-ошеломленным видом может выдать доверенную ей тайну.

В темноте сквера, в высоких, почти слившихся с небом кронах, галдели, устраиваясь на ночлег, грачи. Со стороны станции струилась сырая прохлада, доносила запах шпал и паровозной гари.

Дрожь пробежала по телу. Знобко передернув плечами, Аня стала всматриваться в прохожих мужчин, гадая, который из них повернет к ней.

Аня снова заняла свое прежнее место; постояв минут пять, неожиданно вздрогнула, почувствовала: за ней следят.

Она медленно повернулась назад. Да, кто-то пристально глядел на нее, оставаясь в тени, которую отбрасывала первая от входа в сквер липа. Аня различила мужскую фигуру: возникло чувство, что человек давно подсматривает за ней. Она снова повернулась лицом к вокзалу, но тут же появилось желание обернуться — не почудилось ли?

Потом она услышала рядом знакомый по телефону голос:

— Здравствуйте! Это вы?

— Я, — ответила Аня.

Она не успела разглядеть человека — так быстро он оказался сбоку. Так же быстро повел в глубь сквера. Аня шла, не сопротивляясь.

— Меня зовут Николай Семенович, — негромко сказал мужчина. — Вас как?

— Анна Ивановна. Просто Аня.

Аня медленно обводила глазами все, что было впереди — темные деревья, скамьи. По ту сторону шумела улица.

— От кого вы узнали телефон? — бесстрастно, невзначай спросил Николай Семенович.

Аня сразу вспомнила врача, и сразу, не давая себе передышки, сказала заранее приготовленное:

— Секрет фирмы.

— Ну, что же, — повеселел Николай Семенович. — Это мне нравится. Что вам конкретно нужно?

Аня назвала лекарство, добавила:

— У брата пневмосклероз, то есть легочно-сердечная недостаточность…

— Ого, — приостановился Николай Семенович. — Вы сами — не медик?

Аня поняла, что чуть не поймалась и обомлела.

— Наслушалась, — проговорила она. — Брат второй раз слег…

Она вдруг с особой, пугающей ясностью осознала, зачем она здесь.

Испугавшись, что Николай Семенович сейчас уйдет и не вернется, Аня всхлипнула.

— Ну, ну… — беспокойно осмотревшись, успокоил ее Николай Семенович. — Понимаю, жалко… Моложе или старше вас?

— Брат-то? На год моложе…

— Да-а… — протянул Николай Семенович. — Постараюсь помочь… Возьмите себя в руки.

Аня справилась с собой, зашагала по тротуару легко, как на прогулке. Она заметила, что и Николай Семенович тоже обрел спокойствие и уже совсем уверенно подошел к светлой «Волге», стоявшей за углом сквера. Он открыл ключом дверцу машины, коротким жестом приказал сесть.

В машине было тихо. Уютно и тихо. Попахивало бензином, кожей, резиной.

Николай Семенович сидел в задумчивой позе, и Аня наконец смогла разглядеть его лицо. На мгновение сжалась от страха: на молодом лице Николая Семеновича она заметила улыбку. До этого момента она судила о его возрасте по голосу, дала ему лет пятьдесят с лишним, а тут сидел мужчина, которому, наверно, нет еще сорока.

— Анюта, значит, — сказал он и широко, красиво улыбнулся. — Думаю вот, с чего начать… Дело это, сама понимаешь, деликатное. К нему у меня интерес чисто спортивный! Люблю выручать.

Заметив, что Аня слушает внимательно и понятливо, он вздохнул, продолжил:

— Этих пилюль у нас пока не производят. А там, за границей, секреты умеют хранить. На этом сказка кончается, начинается голая реальность. Одному позвонить, у другого конверт с сотенной забыть, третьему пообещать запчасть. Чувствуешь, Анюта?

Аня кивнула, но как-то неестественно — нагнула голову и не поднимала. Стыдно, стыдно ей стало за себя, что она неопытно и легкомысленно прикатила сюда, растревожила человека, а денег у нее всего семьдесят рублей с копейками.

— Что случилось, Анюта?

— Да так… — чувство вины навалилось на нее. — Я ведь не знала… не знала, что так много. У меня всего семьдесят…

Николай Семенович долго молчал. Потом рука его показалась возле подбородка Ани, скользнула по щеке, отведя волосы за плечо, легла на спину.

— Опять слезы? — пожалел ее Николай Семенович. — Конечно, не густо — семьдесят. Дай бог, за двести провернуть…

— Я сейчас обратно поеду, — сказала Аня. — Завтра найду и привезу…

— А завтра — суббота…

— Ну и что?

— А то, что меня завтра здесь не будет…

— Как же быть-то? Может, вы довезете меня до подруги, у нее попрошу…

— Она спросит — зачем?

— Скажу, что пальто себе зимнее отложила.

— Магазины закрыты…

Аня почувствовала себя до того беспомощной, что нагнулась еще ниже.

— Ну, ладно, хватит, — проговорил Николай Семенович. — Мир не без добрых людей. Попробую пока так… в долг.

Он завел мотор, прислушался к ровному вкрадчивому его шуму, повеселел. Тронул с места машину.

Аню охватила радость, заслонив от нее все: улицу, дома, людей. Потом неожиданно пришло неудовольствие собой. Вот такая уж она дуреха, что выставила напоказ свою мелочность. Надо, конечно, помнить, что из мелочей складывается великое, но надо еще предугадывать, как отнесется человек к излишней щепетильности. А так недолго рассмешить, удивить и даже прогневить человека…

Они ехали, сворачивая с одной улицы на другую, и Аня потеряла им счет, когда машина остановилась. Аня увидела прямо перед собой новый большой дом, за ним — черную, непроглядную тьму. Там, наверно, было поле.

Николай Семенович, звякая ключами, вышел наружу.

— Я быстро, — пообещал он.

Аня смотрела, как он неторопливой, но сильной походкой идет к подъезду. Свет от единственного в этом месте фонаря высвечивал складки на его черной, кожаной тужурке. Аня смотрела ему вслед, мысленно подбадривая его, желая удачи.

И все-таки он вернулся с озабоченным лицом, затяжелевшей понурой походкой.

— Не так просто это, — пояснил Николай Семенович. — Надо скоротать час-полтора. Ты ужинала?..

Аня хотела сказать, что поужинала, но не успела.

— Понятно, — бросил Николай Семенович. — Лучше два раза пообедать, чем ни разу не позавтракать, а?

И мягко, печально улыбнулся.

3

В ресторане, видимо недавно открытом, людей было немного. В углу играл музыкальный автомат. Там же, тесно усевшись за стол, судачили официантки.

Аня давно и всего раз, в день рождения подруги по общежитию, была в ресторане. Сейчас, войдя в зал, она нерешительно и робко смотрела на Николая Семеновича, боялась от него отстать и остаться на виду у всех. Она считала, что в ресторан надо идти в красивой модной одежде, а ее-то у Ани не было никогда, сколько она себя помнила. Сейчас на ней было аккуратное голубое платье, но слишком уж скромное. Она шла рядом с Николаем Семеновичем, повторяя каждый его поворот, пока он не нашел удобного места.

Стараясь поспевать за Николаем Семеновичем, Аня внимательно присмотрелась к нему и с облегчением отметила: одет совсем просто. Он оставил куртку в машине, остался в сером, тонкой вязки джемпере, в серых, хорошо отутюженных брюках; на нем единственным броским пятном выделялся подчеркивающий золотистый загар лица розовый галстук. Он лениво полистал меню, поманил пальцем официантку. Официантка подошла, постояла, глядя не на него — на Аню; с любопытством осмотрела Аню и только потом повернулась к Николаю Семеновичу. Ане показалось, что официантка знает его давно.

Николай Семенович заказал коньяк и закуску.

Дальше Аня перестала слушать, отрешенно подумав, что пить она не будет, а поесть, может, она захочет потом. Вот бы все — еду, питье — оставить на потом. Сейчас они пойдут Ане не в радость — она томилась по скорой обратной дороге.

— О чем задумалась, Анюта? — поинтересовался Николай Семенович.

— Ни пить, ни есть не хочется, — простодушно призналась Аня.

— Понятно, — сказал он. — Вполне закономерно. Но аппетит, как известно, приходит во время еды… Отвлекись.

Аня притихла, чувствуя его интерес к ней; она видела, как он мягким взглядом обводит ее волосы, плечи.

— Как ты такие волосы отрастила? Поливала, — улыбаясь, говорил он.

Аня потупилась. Странная отчужденная красота его лица вызывала стеснение, но не волновала. Несмотря на улыбки, он подавлял Аню.

Официантка подала коньяк и закуску. Без всякого оживления, какое наблюдается у других перед началом застолья, Николай Семенович разлил коньяк по рюмкам.

Аня, чего греха таить, до этого иногда выпивала, больше всего ей нравились вермут и кагор. Но теперь, поглядев на Николая Семеновича, который ждал, когда она поднимет рюмку, она поняла, что не вольна при нем поступать так, как ей нравится.

— За удачу! — сказал Николай Семенович. — За здоровье брата!

— Спасибо! — ответила Аня.

Она выпила немного и обожглась. Быстро подхватила протянутый фужер с минеральной водой, запила.

— Злой, — выдохнула она. — Вермут лучше.

— А я, дурак, не спросил, что ты будешь пить… — виновато покачал головой Николай Семенович. — Заказать?

— Ладно уж, — отмахнулась Аня.

Николай Семенович закурил, сладко затянулся, сквозь дым сощурился на Аню.

— Сейчас тебе захочется есть, — сказал он.

— Хорошо бы…

— «Дай мне вина, чтобы Вакх отогнал от меня все заботы… И отогрел бы опять сердце остывшее мне!..»

Аня вслушалась и с легкостью, удивившей ее, сказала:

— Омар Хайям, да?

— Вообще-то похоже… — как бы пощадив ее, уклончиво проговорил Николай Семенович. — Это греческий поэт Паллад. Из его застольных эпиграмм.

Потом он еще заставил ее выпить, и Аня ощутила такую легкость, что оперлась на стол, подперла ладонями подбородок.

— Пьяная уже. — засмеялась она. — Какой злой, нехороший коньяк… Я больше не буду. Мне ведь еще ехать.

— Сегодня?

— Сегодня, сегодня, — подтвердила Аня, взглянула на часы. Настороженно прислушалась: далеко в стороне погромыхивал гром. — Меня ждать будут, понимаете?

— Где?

— В деревне, в Грачевке.

Короткая, жесткая улыбка промелькнула на лице Николая Семеновича.

— Если сегодня не получится? — вставил он.

— Вы сами сказали, что завтра вас не будет.

— Ради такого случая поездку можно отменить…

— Нет, нет, — возразила Аня. — Обязательно сегодня.

— Ну, хорошо, хорошо, — согласился Николай Семенович. — Постараемся…

Людей в зале прибавилось. В ровном густом шуме смешались голоса, звон посуды, музыка. Две парочки, одна пестрее другой, принялись танцевать.

Аня удивленно смотрела на непривычную для нее ночную жизнь. Только Николай Семенович, казалось, не замечал того, что творится вокруг него, лицо его светилось покоем и удовольствием.

Он предложил выпить еще и, когда Аня помотала головой: «Не хочу», не стал уговаривать ее, выпил один.

— Танцевать пойдем? — спросил он, увидев, как Аня украдкой наблюдает за танцующими.

— Я так не умею, — сказала Аня.

— А мы по старинке…

Конечно, пустяки это — твист и шейк. Аня еще помнила, как в общежитии прыгала с подругами, прыгала и дергалась, чуть не вывихивая суставы. Но то совсем другое — танцевать на потеху себе и знакомым, а здесь — ни за что. К тому же случай не тот, чтобы, потеряв голову, отдаться веселью.

Николай Семенович ждал.

Аня спохватилась, с улыбкой сказала:

— По старинке можно…

И автомат, словно подгадав, начал играть медленно, а что именно он играл — Аня не знала. Тоскливо-заунывная, царапающая сердце музыка.

Николай Семенович мягко и нежно водил Аню. Раза два Аня встретилась с ним глазами — у него они были добрые, нерезкие, потерявшие прежнюю суровость.

— Нравится тебе здесь?

Он спросил, выговаривая слова одними губами, словно хотел привлечь к ним внимание — к этим четко очерченным, припухлым губам. Она кивнула. И сразу почувствовала, как он украдчиво стиснул ей плечо, придвинулся ближе. Аня податливо стерпела это движение, а потом забылась, но это было забытье, которое лишь обманывало мужчину. Аня уставилась на свои часы, они, поблескивая циферблатом на уровне груди Николая Семеновича, показывали половину десятого. «Час-полтора надо скоротать», — сказал Николай Семенович, и как раз столько времени они провели в ресторане. На мгновение она перенеслась в деревню, воображение ее будто повторило виденное днем: Саша силится сесть, радостно улыбается. Странная сила тянет его назад, и Саша падает, не сумев превозмочь ее…

— Полтора часа прошло, — сказала Аня, продолжая танцевать.

До нее только сейчас дошло, что она пропустила момент, когда в автомате менялась пластинка. Николай Семенович словно бы не расслышал Аню. Вдруг ей стало страшно. Особым девичьим чутьем Аня догадалась — пришла опасность.

— Николай Семенович, вы слышите? Полтора часа прошло…

Он с явным неудовольствием оторвался от нее, не спеша, раскачиваясь в танцевальном ритме, подвел к столу.

— Молодец! — похвалил он ее. — Трезва, как Мата Хари на званом вечере…

У стола он прижал ее локоть, посмотрел сверху вниз, почти празднуя победу: «Теперь ты не уйдешь от меня…»

— Молодец, — повторил он. — План таков. Ты остаешься и ждешь меня. Я мигом… — Он изобразил, как быстро крутит руль. — Мигом к нему… — повел глаза к потолку, будто увидел кого-то высокого и большого, таинственного. — В общем, жди, Анюта, молись…

Куда девалось его недавнее спокойствие?

Оставшись одна, Аня тревожно задумалась, зная ответ: сама виновата, она потакала ему, считая, что так нужно для дела, и чем все обернется — неизвестно. Неожиданно ей захотелось убежать. Она достала кошелек, раскрыв меню, стала считать, сколько ей придется заплатить за коньяк и еду. Потом отодвинулась от стола, осмотрелась. Отыскав уже знакомую официантку глазами, замерла: казалось, та смотрит на нее пристально, видит ее насквозь. И опять страх охватил ее. Она взяла со стола сигарету, принялась зажигать одну спичку за другой, пытаясь прикурить. Надо успокоиться. Все ерунда и блажь — никто не собирается обидеть и тронуть ее. Просто шалят нервы. Надо выдержать, добиться своего…

Аня вынула из кошелька деньги, разгладила, и так, чтобы сверху была видна зеленая пятидесятирублевая бумага, положила их на противоположный край стола. Небрежно поставила на них тяжелую пепельницу. Так-то лучше. Семьдесят рублей — не двести долга. Аня перевела дух. Ей оставалось одно — ждать, что будет дальше.

Время потекло медленно. Аня начала то и дело поглядывать на часы, даже приставила к уху — они старые, могут и остановиться. Но часы шли нормально. Постепенно Аней опять овладевала тревога, теперь ей казалось, что она была недостаточно обходительна с Николаем Семеновичем и ему надоело ее развлекать. В конце концов он не обязан угождать ей, обыкновенной девчонке, приехавшей из села, название которого никому ничего не говорит. Сама напросилась. Другой бы слушать не стал, повесил бы трубку — мало ли кому нужно дефицитное лекарство, всех не обеспечишь.

Да, таким поведением, такой дикостью можно кого хочешь отпугнуть, и вот она сидит одна, и никто не интересуется, что с ней — беда или радость. Может, он ее, как малого ребенка, утешить хотел, не держа в голове ничего дурного.

И когда Аня увидела Николая Семеновича, входящего в зал, она чуть даже подпрыгнула от облегчения. Она помахала ему рукой: все в порядке, она сидит и ждет. Николай Семенович уселся напротив, молча налил себе и Ане коньяку.

— Надо отметить, — сказал он. — Клюет…

Аня выпила — в этот раз до дна. Николай Семенович удивленно и одобрительно посмотрел на нее: оказывается, пить она умеет, а как долго ломалась!

Аню повело в одну сторону, в другую.

— Сейчас попросим, чтобы горячее принесли, — рассмеялся Николай Семенович.

Он заметил деньги под пепельницей, покачал головой — как нехорошо! — и не тронул их.

— Вроде все на мази, — проговорил он. — Заехать еще надо к одному.

— Остальное я завтра, может, успею привезти, — сказала Аня, думая о деньгах. — Я вам паспорт оставлю…

— Этого деньгами не возьмешь, — приуныл Николай Семенович. — У этого слезу надо вышибить. Любовь к ближнему — вся надежда на нее. Он должен почувствовать, что сердце мое обливается кровью…

Он был озабочен и серьезен, за его словами угадывалась недосказанная сложность, с какой он столкнулся, желая выручить Аню. Аня подалась вперед, борясь с искушением наговорить ему много-много благодарностей, но подошла официантка — принесла цыплята-табака.

Они сидели до тех пор, пока в ресторане не стали гасить свет — сначала в углу, где стоял уже замолкший музыкальный автомат, потом все ближе к ним. Они встали из-за стола, вышли в вестибюль, и тут Аня вспомнила про деньги — до них Николай Семенович так и не дотронулся. Видимо, забыл. Аня оглянулась назад, посмотрела через стеклянную дверь на стол. Николай Семенович догадался, легонько присвистнул, велел подождать и ушел в зал.

Аня вышла на улицу. Было темно. Дома — их можно было различить по огням — отчужденно стояли в отдалении. Кто-то кричал на пустыре, звал товарища, но тот не отзывался, и крик, постепенно ослабевая, повторялся, нагонял тоску.

Появился Николай Семенович, повел Аню к машине.

— Решила все-таки поехать? — спросил он, поглаживая руль. — Не передумала?

— Я обещала, — сказала Аня.

Николай Семенович развернул машину — она мягко и плавно понеслась по дороге. Свет от фар покачивался впереди, и на него смотрела Аня, убаюканная ровным движением. После двух-трех поворотов, совсем укачавших ее, она разглядела выложенную из бетонных плит дорогу. Как бы пробуя ее, Николай Семенович наращивал скорость; полетели с гулом и дрожью, которые уже не щадили слух и тело, глушили в голове все мысли, кроме одной: опасно. Опасно даже просить того, кто за рулем, ехать потише. Словно за мглой, густившейся за пределами света, гналась машина, но тьма отступала так же быстро, как машина ехала.

Ощущение скорости подавило в Ане догадку, что они едут не туда, куда надо, но она отмахнулась: хватит этих страхов.

Замелькали деревья. Круто свернув с большака, машина въехала в лес. Как по узкому высокому коридору мчалась она, затем широко, пусто распахнулась впереди ночь. Мотор замолк, и слышно было, как под колесами шелестит трава.

— Ну, как? — тихо спросил Николай Семенович. — Это называется — с ветерком.

Аня молчала. Она поняла, что развлечениям пришел конец. Она почувствовала, как прикоснулась к ней мужская рука, требующая повиновения и согласия. До горькой ясности осознав свое положение, Аня с минуту по-старушечьи спокойно и мудро смотрела на темную ночь. Она заметила: высоко в небе раздвинулись облака, в чистом разводе блеснула половинка луны. Будто подмигнула, скрылась, снова появилась, в этот раз надолго озарив землю. Аня узнала местность.

Николай Семенович наклонился, словно прячась от лунного света, достал газетный сверток, развернул. Положил Ане на колени две глянцевито сверкающие коробки.

— Вот, — сказал Николай Семенович. — Извини, что не сразу отдал. Просто не хотел, чтобы ты уехала.

Аня ошеломленно глянула на коробки, быстро, боясь, что их еще могут отнять, вложила в сумочку.

— Выпустите меня, Николай Семенович, — проговорила Аня. — Побродить хочется…

— С удовольствием составлю компанию, — поколебавшись, сказал Николай Семенович и открыл дверцу.

Аня ступила на землю, которая сразу придала силу ногам. Пока Николай Семенович выбирался из машины, Аня определила направление, в каком нужно бежать. Она бежала неслышно, как на крыльях. Достигнув одинокого дерева, она прислонилась к его толстому боку, оглянулась. Показалось ей, что по следу несется тень. Аня опрометью кинулась дальше — лес был уже близок. Загадочен был лес, нацеленный в небо острыми еловыми верхами. Тихий и угрюмый, он словно поджидал.

Появившаяся робость заставила Аню перейти на шаг. Аня на ходу скинула с ног туфли, подобрала их, ощутила ступнями знобкую прохладу.

Вблизи лес казался заколдованным. Застывшие ели ворожили непроглядно густыми черными лапами.

Аня вошла в лес, темень обступила ее. Аня шла осторожно, пока глаза не свыклись с темнотой, начиная отличать дерево от дерева. В лесу еще держалось дневное тепло. Хвойный дух выветрил из головы остаток хмеля, и все-таки голова кружилась от волнения.

Аня пробиралась между деревьями, спугивая чуткий сон леса. То там, то здесь раздавались сонные птичьи голоса, утихали и повторялись позади. Аню преследовал хруст веток, сламывающихся под другими ногами, и она все время старалась не сбавить темп. Потом Аня услышала, как шаги нагоняют ее, тяжело и гулко бьют по земле, и на мгновение ей почудилось близкое дыхание. Темень замельтешила перед ней. Аня спохватилась бежать, натыкаясь вытянутыми руками на деревья. Смола липла к ладоням, ладони липли к стволам.

Вдруг из-за деревьев, из мелькнувшего впереди просвета донесся крик паровоза. В это же время из чащобы наперерез ей метнулась тень. Мгновенный страх толкнул Аню к дереву. Короткие сухие сучки царапнули, разодрали на груди платье. Аня припоздалым слухом уловила шум крыльев, рассекающих воздух.

Стало совсем тихо. Лес поглотил все звуки, и только торопливый радостно-напряженный бой собственного сердца слышала Аня.

Почувствовав слабость, Аня медленно выбралась на простор, увидела ровный откос железнодорожного полотна, за ним — беглые, как сполохи, огни станции.

4

Полностью Аня очнулась только на станции, перед окошком билетной кассы. Она опомнилась оттого, что наконец заметила, как смотрит на нее из окошка женщина: с боязливым любопытством.

— Вы мне деньги, деньги давайте, — видимо, не первый раз говорит кассирша, придвигаясь к стеклу, чтобы лучше рассмотреть Аню.

Опомнившись, Аня медленно опустила голову, чтобы и самой можно было увидеть то, что притянуло взгляд женщины. И не смогла ни смутиться, ни сделать какое-нибудь движение, когда рассмотрела разорванное почти до живота платье. Ей хватило сил только забиться в угол — там она дала волю слезам. Не потому, что стыдно было, — это вернулся к ней пропавший на какое-то время страх. Оцепенение, удерживавшее ее от неизвестно какого, но опасного и нелепого поступка, разом отпустило, и Аня плакала, находя в слезах облегчение.

Когда кто-то дотронулся до ее плеча и спросил о чем-то, Аня заревела сильнее прежнего. Она сдвинулась, совсем вжалась в угол.

— Отойдите, граждане, отойдите! — послышалось за спиной.

Аня сразу перестала плакать. Она решила, что так может говорить лишь милиционер — большой, усталый, привычный ко всему. Но это предположение не обрадовало Аню, а, наоборот — заставило усмирить расходившееся сердце. Мгновенно исчезли все обиды и горести, осталась лишь одна-единственная забота о двух коробках с лекарством, лежавших в сумочке. Она представила, как ее поведут сейчас в казенную камеру, где придется все объяснять и рассказывать, где долго и упорно будут задавать вопрос за вопросом: что, как, почему? Она начнет на ходу сочинять какую-нибудь историю, и все-таки ее поймают на необдуманном слове, и вот тогда закрутится канитель. Не за себя страшно, а за лекарство…

Аня быстро вытерла кулаком глаза, виновато-стыдливо улыбнулась, повернула голову и легко вздохнула: за ней наблюдал небольшой ростом, но широкий, крепкий парень. Особенным, нездешним широкодушием веяло от него.

— Что с вами, девушка? — спросил он, продолжая загораживать Аню от людей.

— Да вот… платье, — проговорила Аня. — Тесное, разорвалось…

— Пустяки, — успокоил парень. — Из-за этого слезы лить. У кого-нибудь попросим иголку, нитку. Делов-то.

— Поезд скоро будет…

— Ну, в поезде попросим. Мне тоже на этот. Вы в каком вагоне поедете?

— Я еще билет не взяла.

Она вспомнила, как только что стояла напротив окошка кассы, не понимая, зачем от нее требуют денег, и только теперь догадалась: просила билет, а денег не давала, потому что их у нее нет. Она почувствовала, что сейчас опять хлынут слезы.

Парень — с виду ему было около тридцати — смотрел на Аню чуть рассеянным, щадящим взглядом.

— Вам до конечной остановки? — спросил он.

— Нет, — ответила Аня. — До Узловой…

— Так и мне туда же, — обрадовался он. — Я сейчас…

Он поставил рядом с Аней саквояж, вынул из него черную флотскую тужурку, протянул Ане.

— Вот, наденьте пока, — сказал он. — Правда, великоват будет…

Пока Аня надевала и застегивала слабо пахнущую одеколоном тужурку, он появился с билетами.

Во втором часу ночи подошел поезд.

Федор — так звали попутчика — первым проскользнул в вагон, потом вернулся к Ане, караулившей его саквояж на перроне.

— На всех полках спят, как суслики, — огорченно развел Федор руками. — Я с проводницей договорился. Пустит вас в служебное купе. Ввиду вашего аварийного состояния.

— А вы где поедете? — в Ане шевельнулось сочувствие к нему. — Вам же выспаться надо…

— Какая догадливая, — изумился Федор. — Это верно. Третьи сутки мотаюсь…

Проводница, гладкая, бойкая, встретила Аню, как долгожданную гостью. Она широко распахнула перед ней дверь, усадила за столик.

— Пойду, посмотрю, как там гаврики устраиваются, — резко переменив голос, проговорила проводница. — Ты, деточка, можешь раздеваться, делать здесь, что хочешь… Вот иголка, вот нитки…

Недоумевая, почему так долго нет Федора, Аня сняла с себя тужурку, положила рядом, но она, тяжелая, сползла на пол. Аня не успела поймать ее, резким запоздалым движением подняла с пола. Выпала из тужурки, раскрылась книжка. Подбирая ее, Аня невольно пробежалась взглядом по раскрытым листам. Это был загадочный, чудной документ, удостоверяющий личность Степакова Федора Ивановича, штурмана дальнего плавания. Большинство слов в нем были на английском языке. Только взглянув на красную обложку, Аня поняла, что впервые в жизни видит паспорт моряка.

Между тем Федор стоял в тамбуре набирающего скорость вагона, выкуривая одну сигарету за другой. Чувствовал, что тяжелеет и устает от табачного дыма, и все же курил, пытаясь заглушить в себе досаду.

В этот город, вернее, в село неподалеку от станции он должен был приехать еще два дня назад — чтобы найти здесь товарища по флоту, своего капитана Степку Колобородова. Условились они встретиться в здешнем селе, у давней Степкиной подруги, пару дней побродить по городу и отсюда на самолете махнуть на юг — скоротать там, на жарких камнях, остаток отпуска. Все могло получиться складно, если бы Федор не задержался в Москве, где в разгульной радости незаметно пролетели два дня. Только сегодня утром, проснувшись у знакомого на даче, Федор спохватился: надо ехать. Хотя, может быть, уже не ждет его Степка. И вот он, Федор, прикатил сюда, чтобы убедиться: никто его не ждет, дом Степкиной подруги — на замке.

Оставалось Федору проехать дальше — в Узловую, где жил Степкин отец, у которого можно будет узнать, куда именно решил лететь Степка: в Судак или Коктебель.

Скучно было сейчас Федору. В тамбуре дышать было нечем, а в вагон не хотелось, в нем еще хуже. Вот бы на луг, на простор. Федор улыбнулся, вспомнив, как впервые за долгие годы отмякла его загрубевшая душа, когда он увидел луг.

Приехал он так: вышел из электрички, а на перроне и далеко кругом сумеречно и мокро. Он вспомнил адрес: село Лебяжье, дом десять, — и направился на привокзальную площадь искать такси. Эти дни он жил красиво и беззаботно, как всякий настоящий моряк при больших деньгах.

Таксист его не повез — близко, а дорога дрянь, Федор не очень сильно огорчился, пошел по тропинке, которую показала ему старушка, в поле. За перелеском ноги стали тяжелеть, будто неизвестная таинственная сила связывала и притягивала их. Федор в недоумении осмотрелся вокруг, неожиданно понял: это земля. Это она, забытая Федором, пока он носился по морям-океанам на траулере, похожем на огромную железную зыбку, она, хорошо помнящая и ждавшая своего блудного сына, напомнила сегодня о себе. И Федор упал в траву, сырую и теплую, золотистую в свете угасающей зари. Потом, молитвенно выпрямив спину, еще и еще раз оглядел простор.

Точно такой луг, помнится, в таком же колдовском туманном оцепенении не раз снился в долгих полярных рейсах. Снился табун, который, вздрогнув от невидимой опасности, скачет неизвестно куда. Федор просыпался от распирающего грудь восторга; узнав нависший подволок каюты, с тоской слушал дыхание большой воды за иллюминатором. И вот он луг, живой…

Федор забрел далеко в глубь луга. В сизой задымленной низине скрипел коростель. В близкой речной заводи, откуда наплывал холодок, плескалась рыба.

Долго слушал Федор звуки ночной земли…

Вот уже сколько часов прошло после тех мгновений, когда Федор припадал к земле, словно просил у нее прощения, а тоска по ней не исчезала, только стала чуточку тише.

Вроде немало уже погулял он, и должна бы появиться тоска по морю, как это случалось раньше.

Федор стал ходить по тамбуру; потом прижался лбом к дверному стеклу, пытаясь разглядеть за ним хотя бы очертания земли. Но там стояла сплошная тьма, а слух ловил лишь ровный гул идущего поезда.

Аня показалась в тамбуре так неожиданно, что Федор сначала растерялся, помахал руками, будто дым от этого мог куда-то уйти. Он заметил: Аня держит в руках его тужурку.

— Спасибо, — сказала она, отдавая Федору одежду. — Неудобно получилось…

— Пустяки, — поспешно проговорил Федор.

— Из кармана вашего документ выпал. Я не заметила, из какого кармана, вложила наугад. Не подумайте…

— А тут секретов нет, — сказал Федор, радуясь Ане, как ребенку. — Вот если бы потерялся.

— Тогда бы что было?

— Нагоняй жуткий.

Федору было легче с Аней, он торопливо искал в памяти какую-нибудь историю, чтобы, рассказывая, подольше задержать возле себя девушку. В то же время он боялся, что, уделяя ей внимание, может перестараться, и Аня это почувствует; ей может прийти в голову, что обязана платить ему вниманием. И без того, видно было, что ей не по себе. Федору было хорошо от сознания, что он смог помочь девушке — одолжил тужурку, купил билет, дал проводнице пятерку за услугу.

— Вы идите поспите, — сказал Федор. — Я все равно спать не буду. Мне одно дело обмозговать надо.

Аня помедлила, посмотрела на Федора, как бы проверяя, правду ли он говорит; потупилась, делаясь похожей на школьницу, боком толкнула дверь.

Так и простоял Федор в тамбуре, пока не забрезжило. В серой предутренней мгле начали промелькивать кусты, посветлело небо. Ни лесов, ни холмов еще не было видно, они лежали, объятые предутренним сном. Потом как-то сразу, словно стосковавшись по новому дню, обнажилась широкая долина, в ней уютно, дремно темнело село.

Федор обрадовался Ане, которая, вымученно улыбаясь, вышла в тамбур, неся саквояж Федора. Значит, скоро остановка. Аня передала саквояж Федору, встала рядом, тоже всматриваясь в долину, где уже можно было различить задымленные овраги, рощицы.

На Узловой было по-утреннему тихо.

Аня, оставшись наедине с Федором, растерялась, стала беспокойно осматриваться. Наконец она поняла, что ищет — автобусную стоянку. Площадь была пуста. Единственная собака, видимо разбуженная шумом поезда, покрутилась возле ларьков и скрылась.

Ане хотелось сказать Федору, что ей надо спешить в Грачевку, где ее очень ждут, сказать даже: умирает паренек. Глядя на Федора, на его надежную крепкую фигуру, на внушительную, красивую тужурку, Аня подумала, что ему, видать, все в жизни дается легко. Ему нипочем сейчас раздобыть машину.

— Я ведь должна вам… — тихо проговорила она. — Я зайцем думала проехать, а деньги у меня в деревне. Стыдно мне перед вами…

— Пустяки, — широкодушно сказал Федор. — Я человек богатый. Надо же поделиться деньгами. Ерунда все. Вы, я вижу, торопитесь. На чем вы поедете отсюда?

— Не знаю. До автобуса еще два часа. А меня ждут, ждут.

— Понятно, — сказал Федор. — У меня есть предложение. В этом городке я первый раз. А вы, я думаю, бывали тут.

— Бывала, — кивнула Аня.

Федор извлек из бокового кармашка саквояжа синюю книжку, на обложке которой белели большие буквы: «Морфлот». Полистав, Федор сказал:

— Улица Гагарина, дом восемь. Не знаете?

— А вот она, — Аня показала на деревянные дома, протянувшиеся вдоль железнодорожного полотна.

— Зайдем на минутку, — сказал Федор.

Он еще сам не знал, зачем зовет ее с собой, но в отдаленном уголке его сознания возникло предчувствие, что ему станет больно и одиноко после того, как они расстанутся. Он уже начал грустить, приготавливая себя к моменту расставания, и неизвестно откуда взявшийся голос уговаривал его оттягивать время.

Ане будто передалось это его состояние, она молча, покорно согласилась, зашагала. Она вела Федора по засоренным осыпям, выбирая самый короткий путь. Когда добрались до улицы, Федор пошел впереди, поглядывая на номера домов.

— Здесь, — сказал он, остановившись напротив палисадника и трех высоких рябин, из-за которых нельзя было разглядеть окна.

Вошли во двор. Федор поднялся на крыльцо, постучал. Старик, показавшийся у порога, всклокоченный, диковатый, был до того смешон в своей полусонной растерянности, что Аня, позабыв обо всех горестях, прыснула в кулак.

— Хведор, сатана… — сердито стал выговаривать старик Федору, но заметил Аню, осекся, покачал головой. — Дело ясное… молодое. Степка-то уж того — улетел один. Он в тралфлот звонил, а ему говорят — Хведор прямиком на юг… Ну заходьте, чего топчетесь.

Аня вошла следом за Федором, сразу села на табуретку — ноги подкосились то ли от усталости, то ли от того, что изба внутри показалась ей давно знакомой.

Она поставила на стол сумочку и, сразу же, словно совершила оплошность, взяла ее, прижала к животу, Не вникая в громкие голоса мужчин, странно уединяясь, она открыла сумочку, увидела лежавшие сверху коробки, долго смотрела на каждую в отдельности и только после этого поверила, что вся прошедшая ночь — не сон, а явь.

5

С рассветом, проникшим во все углы дома, будто озарилась у Ани память. Сказав мужчинам, что надо привести себя в порядок, Аня перешла в другую половину избы. Сразу посмотрела в окно — за ним широко открывалась пойма, а над стушеванными дымкой холмами виднелась манящая, тронутая нежной розовой краской даль. Еще минута пройдет — и покажется белый краешек солнца.

В детдоме она караулила эти моменты рождения нового дня. Вот как сейчас. Вот она, набросив на плечи жесткое казенное одеяло, садится на подоконник, смотрит, как за ровным, похожим на солдатский плац детдомовским двором, за редкими березками показывается солнце.

Она помнила, с каким упрямством простаивала она на коленях, уткнувшись лбом в стекло, пока Варьстепанна, дежурная воспитательница, не стаскивала ее с подоконника. Варьстепанна каждый раз допрашивала ее: что же высматривает Анюта, зачем ей понадобилось в такую рань просыпаться? Так ничего и не узнала она, строгая, но в общем-то хорошая, добрая женщина.

Анюта сама не знала, чего она ждет. Какая-то таинственная сила поднимала ее с постели, толкала к окну; и она, завороженная тихим рождением дня, забывалась. Казалось, новый день таит в себе новость, приготовленную для Анюты, и боязно было ее упустить. Долго длилось наваждение, долго, уже много лет спустя Аня поняла: она ждала родителей…

Изба, угрюмоватые, задичавшие вещи напоминали Ане другую избу, другую похожую обстановку; и снова возникло то первое чувство, которое не обмануло ее, когда Ане изба эта показалась знакомой. Запустение, почти не видимое глазу, угадывалось во всем. Старик здесь живет без старухи.

А в той избе была тетушка, и она-то, измученная вдовьей жизнью, отвезла семилетнюю Анюту в детдом. С полгода наезжала, привозила гостинцев — бубликов, сахара, а потом вовсе занемогла и пропала.

А вот и солнце!

Аня уставилась на солнце, не мигая смотрела с минуту, но пока ничто не менялось. Ей хотелось почувствовать себя маленькой девочкой, той далекой, замерзшей в проеме окна, глядящей на солнце большущими глазами. Аня от чего-то застыла в тревожном ожидании: что-то сейчас с ней случится. Но ничего не произошло: она дождалась лишь первого слабого тепла, с каким солнечный луч коснулся лица и шеи.

Она уже не будет маленькой; она давно знает, что еще раньше, когда она караулила рассветы в детдоме, ни отца, ни матери у нее не было. Долго утаивали правду, и она все-таки дошла до Ани: грузовик, на котором отец и мать ехали с базара, на большой скорости врезался во встречную машину.

Но до того, как она узнала горькую страшную истину, пришла однажды догадка.

Как-то вечером Степанида Григорьевна, старшая воспитательница, вызвала Анюту в свой кабинет. Оказавшись на строгом красном ковре, который вел к длинному столу, Аня замерла у порога, выжидательно прислушалась. В окна кабинета стучал весенний дождь. Анюта смотрела на дверь смежной комнаты, где жила Степанида Григорьевна, вздрагивая от стука капель, будто не по стеклу они били, а по сердцу — маленькому, напряженному комочку, прыгающему в груди.

Анюта не сразу узнала Степаниду Григорьевну, которая днем одним только видом своим внушала уважительный трепет. Она подошла утомленной тяжелой походкой, взяла Анюту за руку, повела к себе. Анюта села на краешек стула, посмотрела на Степаниду Григорьевну преданно.

Анюта пила чай из фарфоровой чашки, грызла твердый бублик. Когда Степанида Григорьевна, пересиливая себя, сказала, что завтра к Анюте приедут родные, сердце Ани вдруг захолонуло. Она, Степанида Григорьевна, тяжелой походкой прошла в угол, сняла с комода сверток и развернула его. Анюта увидела платье — вельветовое желтое платье с отложным вышитым воротником, красивые ботинки, белые гетры, штанишки, белую шелковую ленту. Онемевшей спиной Анюта прижалась к стулу, вцепилась в него руками, и в глазах ее, до боли раскрытых, стало темнеть. Она догадалась, что родителей, которых она так упорно высматривала по утрам, никогда не дождется. Степанида Григорьевна обняла ее, заслонила от света, мешавшего плакать.

Утром Анюту ввели в комнату, где обычно устраивались смотрины. В комнате, занимая середину ее, стоял пожелтевший от старости фикус, и надо было сесть на стульчик возле него и листать книгу. При появлении родных встать и радостно приветствовать их. Всему этому заранее, еще утром, научили Анюту.

И вот пришли они, родные. Первой перешагнула порог женщина с высокой тяжелой грудью. Следом появился мужчина в черном, до блеска выутюженном костюме, тихий и бледный. Они поздоровались со Степанидой Григорьевной, которая, ответив им улыбкой, подняла взглядом Анюту со стульчика. Анюта сказала заученное: «Добрый день», замерла солдатиком, чувствуя, как топорщится сзади новое платье, но не было сил поправить его. Мужчина подмигнул Анюте, пошел было к ней, но жена его сделала плечом успокаивающее движение: не торопись. Мужчина остался на месте. Глаза остановились на Анюте, как бы помогая ей в эту трудную минуту. Женщину Анюта не видела; лицо ее, промелькнув, забылось сразу, размылось. Платье темным пятном надвинулось на Анюту. Круглые, холодные пальцы коснулись подбородка. От них, холодных и спокойных, у Анюты сжалось сердце. Женщина быстро, будто девочка могла укусить ее руку, отодвинулась, спросила:

— Ты не больная?

Анюта все время видела глаза мужчины, стоявшего за спиной женщины.

— Ну-ка, давай покатаемся на велосипеде, — сказал мужчина. — Я же видел, как ты катаешься. Ты же всех обгоняешь.

Он подтолкнул к Анюте трехколесный велосипед. Одернув платье, Анюта села на велосипед, внимательным взглядом окинула мужчину, вспомнила: это он подходил к забору. Это он появлялся на тропинке, ведущей к котельной, медленно приближался к забору, когда Анюта рано утром смотрела в окно. Прокатившись вокруг фикуса, Анюта пустилась во второй круг, разогрелась и храбро крикнула:

— Я вас тоже видела. У вас нога под снег провалилась. Промокли, да?

— Помнит! — обрадовался мужчина. — На тропке, да? А потом, потом?..

— Потом возле детской площадки. Вы доску откинули, хотели пролезть, а я вам погрозила пальцем.

— Ха-ха… — закатывался мужчина, бросаясь за Анютой, быстро нажимающей на педали. — Да тебя же, бестию, не догнать… Прямо чемпионка!

Долго он гонялся за ней, смеялся, сбросил на ходу пиджак, поскользнулся и упал. Анюта подъехала к нему, потешно, притворно охающему, не заметила, как очутилась в его худых, жестких объятиях; пахло от него табаком, одеколоном, но запахи эти не испугали Анюту, как и слова, произнесенные почти шепотом:

— Пойдешь к нам домой? Жить с нами будешь?..

Анюта не успела ничего ответить, женщина, подойдя к ним, резко выхватила Анюту из рук мужчины, поставила на ноги. И опять ощутила Анюта, как стынет подбородок в холодной ямочке женской ладони. Женщина наклонилась над ней, запрокинув Анюте голову, приказала:

— Ты быстро возбуждаешься. Открой-ка ротик. Скажи: «А-а…»

И тогда Анюта, громко заплакав, кинулась к двери, по лестнице взбежала наверх, на второй этаж, ворвалась в спальную комнату и прижалась лицом к подушке.

Выплакавшись, Анюта боязливо подошла к окну: по тропинке, теперь уже зеленой, уходил мужчина в черном костюме, оглядывался, снова шел к перелеску, где была дорога в город. Один. И вдруг его, а не себя, пожалела Анюта…

Да что все вспоминать! Слеза-росинка подрожала на реснице и так, не скатившись, просохла. Аня спохватилась. Солнце подымалось все выше, небо сделалось поразительно чистым и прозрачным, а в синеве далекого леса выделялись огненные пятна: рано пожелтевшие березы. Предчувствием скорого увядания были пронизаны пойменные луга, ивовые заросли.

За дверью слышались приглушенные голоса старика и Федора, звякала посуда. Ане стало неловко оттого, что она, отлучившись на минутку, забылась, расхныкалась в уединении. Она открыла сумочку, еще раз удостоверилась в том, что коробки на месте, стала доставать зеркало и пудреницу. Зацепила пальцем бумажку, измазанную губной помадой, и вздрогнула — это была записка Сазонихи.

«Сын при смерти».

Слабость расплылась по телу, а в душе образовалась пустота. Аня растерялась, подумав, что в этот самый момент, именно в эти мгновенья умирает Саша. Ночь он продержался, собрав последние силы, чтобы умереть при свете.

А она, Аня, устроилась на теплом солнышке и жалуется себе втихомолку на жизнь.

Она встала, почти бегом бросилась к двери. Старик и Федор от неожиданности опешили, застыв кто с чем — старик держал в руке миску с холодной картошкой, Федор банку с огурцами.

— Что с тобой, доченька? — оправившись от испуга, спросил старик. — Таракана, может, увидела?

— Ехать мне надо, — виновато проговорила Аня. — Ждут меня, а я засиделась.

— Да ведь до грачевского автобуса, считай, полтора часика, — старик покосился на Федора, — может, он знает причину спешки. Вроде нет — Федор удивленно помаргивал. И старик, улыбаясь выцветшими глазами, добавил:

— Небось заснула, черти приснились.

— Да там человек помирает в деревне, — всхлипнула Аня. — А вы тут стол накрываете… Я же фельдшерица, медпунктом заведую, ездила за лекарством. Не ночь, а сплошной кошмар… Достала вот…

Она в который раз открыла сумочку.

— Человек добрый попался, — стараясь унять дрожь в голосе, говорила она. — За четверть цены отдал. За семьдесят рублей.

Старик и Федор переглянулись, но шевельнуться никто из них не посмел. Но старик все-таки начал кумекать.

— Это что же за такое лекарство? — изумился он. — Бальзам какой-нибудь китайский, а?

— Натощак не выговоришь… — внезапно уставая, сказала Аня. — Всего-то двадцать пять километров осталось, а человек, может, последний час живет — восемнадцати еще нет.

Федор недоверчиво слушал Аню, опасливо поглядывая на нее — психопатка, что ли?

— Погоди, Хведор, — молвил старик, заметив, как Федор напрягается. — Смерть, она, конечно, не всегда кого надо прибирает… Восемнадцать годков, говоришь… — Старик нахмурился, затем, словно бы провинившийся, украдчивым взглядом скользнул по углу, где когда-то, может быть, висели иконы. — Кто бы рад умереть, так ведь она, слепая, не за того берется… Я ить тоже весной захворал, ну, думаю, крышка, одно только желание было: чтоб без мучений взяла. А тут с телеграммой пришли — Степка, значит, приезжает. Ну как же я допущу, чтобы он к гробу приехал. Встал, пошатался малость, в садик вышел… А Степка через месяц явился…

— Это нас на путину кинули, отпуска отменили, Евстигнеич, — сказал Федор.

— Так вот хожу я, — приветливо сказал Евстигнеич. — Испужалась она меня. — Он помолчал, подумал. — Если бы судьба, все равно бы взяла. Значит, не судьба была… Лекарством тут ее не обманешь. Хоть мильон плати.

— Это очень сильное лекарство, — твердо произнесла Аня. — Потому и дорогое.

— Дай бог, — сказал Евстигнеич, радуясь, что Аня успокаивается. — Тогда и горячку не надо пороть. Такси у нас нет, еропланов нет, чтоб тебя мигом доставить в Грачевку. Сядь, поешь. А то вон сама качаешься, как былинка на ветру. Федор тебя проводит, в автобус посадит.

Евстигнеич пододвинул к ней табуретку, сам первым сел за стол, а Федора звать не стал — для него он был свой. На столе была сметана, огурцы с грядки — толстые, с желтинкой по бокам, помидоры.

— Молодежь, пропустите по маленькой? — поинтересовался Евстигнеич, нарочно медленно шаря под столом.

— Не хочется с утра, — сказал Федор. — День весь пропадет.

— А я вообще мало пью. Только вот вчера пришлось.

— Это по какому такому случаю? — спросил Евстигнеич. — Если не секрет, конешно.

— Да все по тому же… Доставала! — сказала Аня и рассудительно добавила: — На что только люди не идут, чтобы достать.

— Это все от баловства, — сказал Евстигнеич. — Раньше обходились. Без энтих заграничных штучек-дрючек.

— Я о лекарстве говорю.

— Ну это-то ладно, понятно. Тут ради спасения жизни. За это я тебе спасибо скажу… А вот за тряпками да ковришками давятся, будто из ума все выжили. Я как-то мимо магазина иду, смотрю — бабы молодые стоят чуть живехонькие, четыре часа уж стоят. По ним хоть из пушки пальни, не разбегутся… Хведор, сними-ка яичницу с керогаза, горит вроде.

Федор вскочил, принес из сеней чадящую сковороду.

— Стар стал, нос не чует, — сказал Евстигнеич.

— Это я виновата, — вставила Аня. — Не мужское это дело — завтрак готовить.

— А теперь не разберешь — что к чему, — опять настраиваясь на философский разговор, сказал Евстигнеич. — Где мужик нужен — там баба. И наоборот. Это у нас тут, на земле, Хведор. В морях-то у вас испокон веков мужик был главный, оно так и останется. А тут все перепуталось. Вот у них, скажем, — он кивнул в сторону Ани. — У них раньше фершалами мужики в основном были. У таких молоденьких, как она, назначение другое было. Душевное такое назначение — сестра милосердия. А ить забыли слово-то. Милосердствовать вроде бы разучились. Моды такой не стало, а?.. Вы ешьте, не глядите, что я болтаю. Бывает, я сам с собой калякаю…

Аню уже не надо было уговаривать — она, сама того не замечая, ела и ела, и до того увлеклась, что уже забыла, сколько съела. Вдруг она заметила: Федор смотрит на нее, смотрит с удовольствием и умилением, будто на малое дитя.

Аня пристыженно потупилась, боясь дожевывать последний, как она решила, кусок хлеба.

— Я в империалистическую в госпиталь почти мальчонкой попал, — стал рассказывать Евстигнеич. — Была у нас одна сестра милосердия. Ну, не то чтоб вся в точности такая, как она… — Он поглядел на Аню. — Но вот, ей-богу, не вру — как увидел, так вспомнил ее. Ты что это есть перестала? А ты что уставился на нее, балда осиновая?.. Эх! В другой раз я бы вам сыграл. Гармонь у меня сохнет…

Аня кивнула: да, в другой раз — говорить не могла. Голова кружилась и клонилась все ниже — наваливался сон. Борясь с желанием откинуться к стене и закрыть глаза, Аня медленно встала.

— И то верно, — согласился Евстигнеич. — Я ить забыл, что сегодня суббота. Автобус с боем берут по субботам. Так ты, Федор, подсоби ей, а я подожду…

Справившись с головокружением, Аня улыбнулась через силу, сказала:

— Спасибо за угощение!

— Какое там угощение, — отмахнулся Евстигнеич. — Когда будешь здесь, заходи… Яблок наберешь в саду, они у меня пропадают.

У ворот Аня обернулась, помахала рукой старику. Евстигнеич, вышедший на крыльцо в ситцевой рубахе навыпуск, в валенках, снял с седой головы темную кепчонку, сказал, прощаясь:

— Ступай, доченька, ступай…

6

День субботний, заполошный, продолжался. В небе не было уже предутреннего беззвучия, в нем смешались, слетаясь отовсюду, шумы, голоса. Солнце набирало силу, светило спокойно, не торопясь, обещая тепло и ясность до конца дня.

Разогревшись от быстрой ходьбы, Аня и Федор миновали угловой дом, очутились перед вокзальной площадью. Евстигнеич был прав: на автобусных остановках густо толпились люди, ждали. Несмотря на такую рань, в воздухе над площадью сквозило нетерпение. Хотя понятно было: кому хочется позже всех попасть на грибное место или на речку, где хорошо клюет рыба.

Федор, отвыкший на флоте от суеты и давки, передернул плечами, будто его зазнобило. Он посмотрел на Аню — сейчас она, с виду хрупкая, шла к пятачку, где останавливался грачевский автобус, бойкой решительной походкой.

— Может, машину все-таки поищем? — спросил Федор.

— Чего уж теперь искать, — упавшим голосом сказала Аня, видя, что Федор, опора ее, растерялся. — Три километра пешком надо идти до развилки, ловить попутные до райцентра. А там еще три километра пешком.

— Да-а…

— Ты ведь сильнее, ты пробьешься, займешь мне место, — быстро, тревожно заговорила Аня. — Потом выйдешь… Я, конечно, постараюсь от тебя не отстать… Я боюсь за лекарство. Ампулы.

К остановке подъехали сразу два автобуса. Один был грачевский. Еще до того, как он затормозил, к нему плотно прибилась толпа.

Федор раза два согнул в локтях руки, как бы разминаясь перед боем, глубоко вздохнул, набычился, двинулся вперед. Двери автобуса со скрипом отворились, и толпа разом сжалась, а над ней заколыхались корзины, рюкзаки. Высоко держа в руках сумочку, Аня кинулась вслед за Федором в самую людскую гущу, но хватило ее ненадолго. Зажатая со всех сторон, она с минуту видела перед собой напряженный затылок Федора, его перекатывающиеся под тужуркой лопатки. Затем у нее перехватило дыхание, она услышала, как трещит, расползается на груди наспех зашитое в поезде платье. На мгновение ей показалось, что с нее вовсе содрали платье, и она перестала бороться, стояла, прижав к самому горлу сумочку. Наконец ее вытолкнули назад. Она тоскливо глядела в дверной проем, где мелькали головы, локти, корзины, и убедилась, что кидаться туда бесполезно. От мысли, что Федор все-таки попал в автобус, легче не стало — какой толк? При следующей мысли, что Федору уже не выбраться наружу — Аню охватило чувство вины перед ним.

Вдруг пришла неожиданная догадка. А если ей показать шоферу записку Сазонихи, как некоторые делают, получив телеграмму о смерти близкого человека? Она не раз видела: люди суют эти телеграммы в окошко кассы, с мольбой и отчаянием оглядываясь на очередь за билетами… Нет, нет, там совсем другое — там просятся на поезда и самолеты, чтобы успеть на похороны, а тут… не будет же шофер вытаскивать из автобуса одного за другим, да и записку он может принять за липу.

— Аня! Анюта-а!.. — услышала она радостно-отчаянный голос.

Это Федор, подняв оконное стекло, звал Аню. Она подбежала, задрав голову, посмотрела на Федора.

— Извини, я не могла… из-за этого…

Она ткнула подбородком в сумочку, которую держала на груди, не подозревая, что этим никак не спасется.

— Держи, — сказал Федор, просовывая в окно тужурку. — Деньги в кармане. Ищи машину. Плати, сколько попросят и даже больше.

Автобус выпустил синий дым, начал трогаться. На обеих подножках еще висели пассажиры, пытаясь втиснуться внутрь, а изнутри доносилась хриплая ругань кондукторши, требующей освободить двери.

— Возьми сумку, — сказала Аня. — Как приедешь, иди к Сазоновой Анастасии Васильевне. Скажешь: привез лекарство, Аня скоро будет. Если там еще сидит Зоя…

Автобус, зазывая, тяжело взял с места, покатил. Аня побежала рядом, глядя на Федора, который тоже смотрел на нее — выжидательно. Аня молчала, словно забыла о том, что хотела еще сказать.

— Понял, все понял! — крикнул Федор. — Все сделаю.

Федор все понял, больше того — он не просто понял и покорился неожиданному случаю, когда ничего не остается, как ехать одному в неизвестное село к незнакомым людям, а он почувствовал горячую силу, которая заставила его повторить про себя: «Все сделаю».

Плотный, гладкий мужчина беспокойно заерзал на сиденье, косился, вроде бы намекая, что ему надоело видеть Федора нависшим над ним. Федор оторвался от окна, выпрямился, сколько мог — сзади давили на спину. Сумочку Ани он держал на весу, сторожа ее глазами, опасаясь, как бы она не ударилась о твердое. Он хоть и представлял, какие они, ампулы, но сейчас воображение рисовало их такими прозрачными и слабыми, до того не способными выдержать даже малейшие толчки, что Федор пружинил ногами, когда автобус трясло.

Постепенно он приспособился ехать, находя в этих мгновенных, опережающих толчки приседаниях какое-то странное удовольствие. Он даже не замечал, что начинает раздражать очкастого, который то и дело вскидывал голову, пытаясь поймать взгляд Федора. Окончательно усвоив движения, оберегающие сумочку, Федор наконец смог посмотреть в окно.

Свет солнца сделался золотым, в нем не чувствовалось зноя, гасящего краски. Земля, дышащая благодатной сытостью, не скупилась на запахи, шедшие так густо, что их слышно было в автобусе.

Вдруг за спиной возникла возня. Федор потерял равновесие, взмахнул рукой, в которой была сумочка, взмахнул и похолодел, хватаясь другой рукой за плечо очкастого.

— Потише! — процедил мужчина.

— Толкаются… — оправдываясь, сказал Федор и перевел дыхание. Сумочкой, слава богу, он ничего твердого не задел.

— Оплачивайте за проезд, граждане!..

Услыхав голос кондукторши, Федор торопливо, боясь снова качнуться вперед, похлопал себя по карманам белых джинсов, хотя знал: денег в эти карманы он никогда не кладет. Брюки в обтяжку, из них трудно доставать.

— А сколько надо? — спросил он, миролюбиво взглянув на очкастого.

— Если до конца — полтину, — неохотно ответил тот.

Кондукторша уже трясла Федора за плечо. Федор приготовился к худшему и все-таки попробовал улыбнуться, когда кондукторша, краснея от натуги, повторила:

— Билет, говорю, бери. Оглох, что ли?

— Подождите, поищу… — сказал Федор. — Я куртку девушке отдал, а ехать не думал…

— Ищи, ищи, — с подозрительной усмешкой проговорила кондукторша. — Знаю я таких. Деньги на машину копят, бесплатно ездют.

Одна надежда оставалась у Федора: сумочка Ани. Переборов неловкость, он с трудом нащупал замочек, раскрыл сумочку. Словно совершая преступление, он стал перебирать содержимое, добрался до дна и обрадовался: блеснула мелочь. Он выскреб монеты, чувствуя, что кондукторша не спускает с него глаз, стал считать: набралось тридцать две копейки.

— Тридцать две всего, — растерянно сказал он. — А мне до конца.

— Ничего, сойдешь там, докуда платишь… У лесхоза.

— Да вы понимаете…

— Нечего без денег садиться, — отрезала кондукторша. — Да еще с чужой сумкой.

— Человек вот может подтвердить — куртку я девушке оставил, — усмиряя срывающийся голос, проговорил Федор, кивнул на мужчину в очках.

Мужчина смотрел прямо перед собой. Да и кондукторше, уверенной в своем всевластии, напоминание о свидетеле только разожгло самолюбие. И Федор быстро, чтобы опередить ее, готовую еще раз унизить его, сказал:

— Когда вернусь назад, я вам червонец занесу, вы только скажите — куда. Я повторяю: куртку оставил, а денег в ней три с лишним сотни.

— Нет, вы поглядите на него! — вытаращила она глаза. — Мильонер отыскался! Издеваться вздумал… Костя! — Крикнула она, распаляя себя. — Костя, останови машину!

— Ну я за него заплачу, что вы базарите, — вмешался кто-то сзади. — Ехать же надо.

— Нет уж, если на то пошло, — кондукторша задыхалась от злости. — Ни стыда, ни совести у человека…

Автобус остановился. Стало до жути тихо.

— Выходи! — сказала кондукторша.

— Не выйду! — Федора тоже затрясло.

— Будем стоять, пока не выйдешь…

— Вообще-то вы — странный человек, — вдруг ясным, красивым голосом проговорил очкастый. — Очень странный.

Федор посмотрел на лес, остановил взгляд на темной и острой, как наконечник копья, верхушке высокой ели, и почему-то захотелось ему увидеть, какое небо именно над этой елью, небо, скрытое от глаз глухой крышей автобуса.

— Дайте пройти, — тихо попросил он.

Сказал, чтобы услышать и помнить себя. Где уж тут расступиться людям, — Федор, не глядя ни на кого, протискивался к выходу. Спрыгнул на щебень, сошел в кювет, в пыльную траву. И повел взглядом по высокой ели снизу вверх, до самой вершины, пока в глазах не засосало от чистой, пугающей беспредельности неба.

Аня сразу, как только автобус скрылся за поворотом, кинулась искать машину. Ей посоветовали идти к столовой — там обычно полно машин. По пути туда Аню окликнули. Возле закрытого киоска сидела бабка Груня, грачевская. С весны до глубокой осени бабка Груня, еще проворная и бойкая, торговала цветами — в этот раз гладиолусами.

— Это кого же ты раздела, Нютка? — нараспев спросила она. — Или поменялась с кем? Ты же в плаще своем новом уезжала, я из окна видела.

Аня пропустила мимо ушей едва уловимую старухину издевку — может, и в самом деле смешна она, Аня, в этой длинной, до колен, тужурке с обвисшими плечами.

— Здравствуйте, баба Груня, — слабо поздоровалась она.

Надо же, она только сейчас, когда ей напомнили о плаще, догадалась: оставила его в машине Николая Семеновича. Однако недолго держалась на душе тоска по новому, белому плащу. Даже легко стало на душе. Когда Аня говорила Евстигнеичу и Федору, во сколько ей обошлось лекарство, она почувствовала смятение: обобрала человека, почти задарма получила драгоценные коробки. А плащ она всего два раза надевала, стоил он шестьдесят два рубля, и его можно сдать в комиссионку. К семидесяти прибавить стоимость плаща — получается сто тридцать два.

— Я его продала, он мне не нравится, баба Груня, — сказала Аня. — А это я так, для смеха, надела. Знакомого встретила.

— Моряка знакомого повстречала, значит, — хитровато сощурилась бабка Груня.

Благостным тихим весельем веяло от старухи, от ее цветов, которые, выпроставшись из глубокой корзины, все еще тянулись к солнцу.

— Как вы приехали, баба Груня? — спросила Аня.

— На машине, на чем еще, — сказала та. — На елеватор хлеб наши возят, вот я с ними и езжу.

— Ой, а я совсем забыла. Не знаете, как там Саша Сазонов.

— Не слыхала, Нютка.

— Если мне на элеватор идти, застану я там машину?

— Не застанешь, так с полчасика подождешь. Фрол, Кузьма, Никита — их трое, которые хлеб-то возят.

— Вот спасибо, подсказали.

— Цветы вот не берут, — пожаловалась бабка Груня, — Изжарюсь я тут…

Аня обогнула вокзальное хозяйство, вышла на пути — вдали, прозрачно синея в мареве, высился элеватор.

Аня зашагала по шпалам, оступившись, чуть не вывихнула лодыжку. Не дожидаясь, когда утихнет боль, она снова побежала вприпрыжку. Теперь, оставшись одна на безлюдном пустыре, Аня поддалась тревоге.

Мимо, по другой колее, с долгим протяжным грохотом пронеслась электричка, обдала спину тугим пыльным вихрем.

Аня еще издали разглядела длинную вереницу автомашин, замерших в ожидании разгрузки, и вдруг ей стало обидно — зря бежала, напрасно тратила силы.

Но вдруг будто тяжелое бремя свалилось с нее — она увидела Кузьму Степичева, шофера. Он лежал на косогоре, греясь на солнце, а когда заметил Аню, сразу вскочил, постоял солдатиком, как бы ожидая приказания. Аня обрадовалась.

— Дядя Кузьма, — наконец обрела голос Аня. — Мне поскорее б домой, к Саше Сазонову. Ничего о нем не знаете?

— Слыхал, что тяжел…

— Вы скоро назад-то?

— Пятнадцатый по очереди.

— Ой!

— Нет, если надо тебе, я погоню так… Покричат ребята, остынут.

— Надо, — сказала Аня.

Кузьма пошел к машине.

— Как вырядилась-то, — сказал он уже из кабины. — За начальство принять можно.

Поплевав на ладони, взялся за руль, и тут же, едва он завел мотор, по всему косогору с травы приподнялись, видимо, дремавшие шоферы, подали голоса. И долго, покуда грузовик Кузьмы катил по обочине, чуть не задевая бортом остальные машины, отводили душу шоферы, словно соревновались — кто похлеще отматерится.

Кузьма вернулся порожняком, посадил Аню в кабину.

— Ну что — уши не заложило? — хмурясь, как если бы сам провинился, спросил он. — Ну, их понять можно. День и ночь туда-сюда.

Проехав с километр, свернули на большак — на дорогу, по которой ходит грачевский автобус.

— Ты на меня не обижайся, Анюта, — сказал Кузьма. — Заходи почаще.

— А я и не обижаюсь, — откликнулась Аня. — Два раза была у вас.

— Мне Клава говорила. Ты это самое… подарок-то возьми, не обижай нас.

Аня промолчала. Вспомнила, как три месяца назад Кузьма, угрюмый, взъерошенный, наговорил глупостей. У Клавы, его жены, начались роды — на два месяца раньше времени. Аня, узнавшая об этом, побежала с тяжелой сумкой через все село, примчалась и увидала: стоит напротив избы грузовик Кузьмы. Аня мельком подумала, что Кузьма мог бы по такому случаю приехать за ней, а он встретил ее в сенях, направив на нее красные, сузившиеся в злобе глаза.

Аня знала, что Кузьма, женившийся на Клаве три года назад, через год после свадьбы стал придираться к ней: почему нет ребенка? Разжигал его и слушок, ходивший по деревне: баба яловая попалась. И когда он, подвыпив, лез к Клаве с кулаками — та прибегала к Ане, раза два оставалась в медпункте ночевать. Но вот однажды пришла она, совсем измученная, тихим изнуренным голосом сказала, что вроде бы затяжелела. Аня подтвердила: да, беременна.

До сих пор Аня помнит, как Клава стиснула ей шею руками, называется, обняла. Душит от радости, не помня себя. Потом она, терпеливо сносившая пересуды, упреки мужа, сделалась нервной и капризной. Как могла, успокаивала ее Аня, следила за ней, и все-таки прошлое сказалось: Клава родила семимесячного.

И Кузьма, потерявший уже всякую веру, видимо, засомневался: не кроется ли во всем этом подвох? Вот он и наговорил всякой всячины там, в сенях, но Ане запомнились слова, которые тогда разозлили ее, а сейчас рассмешили: «Ты ее, падлу, будешь выгораживать. Я же два месяца на курсах был, значит, не мой он…»

«Дурак, — сказала ему Аня. — Меньше надо было дергать Клаву. Семимесячного она родила, раньше срока…»

— По неграмотности вышло, Анюта, — проговорил Кузьма, заметив улыбку Ани. — Виноват. Сначала я на него, на Егорку, глядеть боялся. Как говорят, червь сомнения грыз. Потом смотрю: глазенки мои, нос мой — картошкой… Я думал, думал, чем бы тебе отплатить…

— Бросьте вы, дядя Кузьма, — сказала Аня. — Я за это зарплату получаю.

— Скажет же… — Кузьма от неожиданности даже руки с руля снял, похлопал по коленям. — На твою зарплату мой кот не проживет. Так что не ломайся, забирай отрез. Знаешь, как он мне достался. Я в город ездил, к самому директору ателье. Знакомый он мне. Спрашиваю: какой самый лучший материал? Он мне сразу: крип…

— Кримплен, — подсказала Аня.

— Вот, вот. Он говорит: возьми на брючный костюм. А я ему: девушке, мол, надо. А он мне: как раз девушки носят сейчас брючный костюм. И цвет, говорит, модный — спелая рожь. У меня аж голова кругом пошла от этой науки!..

Аня слушала его рассказ, потом голос Кузьмы стал пропадать. Езда укачивала Аню, по всему телу расплывалась истома. С трудом поднимая затяжелевшие веки, Аня на мгновенье схватывала нестерпимо яркий свет, падающий на ветровое стекло, но вновь погружалась в горячую, давящую тьму. Где-то в уголке сознания блуждала, слабо промелькивала мысль: ждет Саша, ждет Федор, все ждут…

7

Федор тоже ехал.

С того места, где его высадили, он сначала шел пешком, время от времени оборачиваясь на шум машины, «голосовал», но каждый раз напрасно — автомобили проносились мимо него, как мимо столба.

Подобрал Федора армейский вездеход.

Сейчас Федор из высокой просторной кабины снова и снова обводил взглядом совсем отогревшиеся, стушеванные белесоватой дымкой бугры, светлые лоскутные поля, далекий лес, в котором каждая видная снаружи вырубка похожа на щербинку.

Он заметил, что шофер — молодой солдат в лихо надвинутой на брови пилотке — старается не смотреть на него, но, не выдержав, смотрит, как бы интересуясь, почему Федору не сидится спокойно.

— По земле соскучился… — пояснил наконец Федор. — По полгода в море. Тебе много еще служить?

— Только присягу принял.

— А я, брат, четыре годика отслужил. На подводной лодке. На атомной.

— Говорят, там лысеют.

— Везде лысеют.

Увидел впереди поворотный знак: «Грачевка 3,5 км». От него круто шла на подъем, к березняку, грунтовая дорога.

— Мне прямо… — сказал солдат.

— Ты меня довези, — проговорил Федор. — Понимаешь, там парень лежит, ему восемнадцать лет. Вот в этой дамской сумочке я ему, может быть, жизнь везу.

Солдат удивленно взглянул на него, уже вращая руль, сворачивая на проселок, сказал:

— Нам запрещают возить гражданских.

— А я, между прочим, лейтенант, — успокоил его Федор. — Лейтенант запаса.

За березняком широко распахнулись окаймленные лесами поля. В самой середине простора, в низине, курчавились вербы, стоящие вперемежку с избами.

Федор догадался: это Грачевка…

Деревня как деревня. Вот блеснул зеленоватый, зацветший пруд, за ним открылась безлюдная улица, притихшие, будто сморенные сном, дома. Яблоневые сады. А вот старушка, можно подумать, единственная живая душа, на вопрос Федора отвечает певучим древним голосом:

— Энтая вон изба, дым над трубой…

Федор, помахав солдату на прощанье, толкнул калитку. На крыльцо вышла женщина, настороженно сощурилась на Федора. Вдруг вздрогнула, сцепила руки на груди, и Федор понял: заметила сумочку Ани.

— С Аней все в порядке, — торопливо сказал Федор. — Здравствуйте. Вы, наверно, Анастасия Васильевна…

— Она, она, — кивнула Настасья. — Сумочку-то я вижу, а сама Анютка где?

— Все в порядке, — повторил Федор. — Следом едет.

— Господи… — вздохнула Настасья. — Всю ночь перед глазами стояла девка-то. А я реву, думаю, дура, зачем ее отпустила на ночь глядя? Неизвестно куда…

— Молодец она, достала, — сказал Федор. — Как Саша?

— Живой. Вроде знобит его. Я печку затопила… Идемте в избу-то.

Она, открыв дверь, пропустила Федора вперед. Теплый стоялый воздух и запах медикаментов заставили Федора остановиться у порога, к тому же в примолкшей избе стоял полусумрак, и надо было к нему привыкнуть.

— Сашенька! — протянула Настасья. — Сашенька, к нам добрый человек приехал, лекарство тебе привез.

Федор услышал: скрипнула кровать. Потом он рассмотрел лицо Саши, темное, заостренное.

Какое-то время Федор стоял, охваченный слабостью, но он знал, что это пройдет — это тело его, здоровое и сильное, требовало бегства. Федор сделал вид, что его заинтересовал старый самовар, стоявший на столе слева, — медный, помятый самовар.

— У меня друг коллекционирует, — сказал он.

— А вы его заберите, коли надо, — опечаленно отозвалась Настасья, видимо угадавшая состояние Федора. — Выбросить жалко, а если надо…

Наконец Федор прошел к кровати, сел на табуретку и уже без страха посмотрел на Сашу, которому, казалось, снился хороший сон — губы его, ниточкой обозначенные на исхудавшем лице, коротко вздрагивали, пытаясь изогнуться в улыбке.

Федор сидел и внушал себе, что он не однажды видел такие изможденные лица, только на тех вместо яркой болезненной желтизны проступала бледность. Да, Федор, старпом рыболовного траулера, не раз клал руку на такой сильно обтянутый лоб, и все же то было совсем другое — там, в кубрике, подбадривал матроса, обычно новичка, впервые застигнутого морской болезнью.

— Жарко, Саша? — спросил Федор, легонько коснувшись плеча паренька. — Такая жара только в Африке стоит. Слоны от нее падают, сам видел…

Глаза Саши подергались под веками, долго силились открыться, но так и остались, будто придавленные невидимым грузом.

— В самом деле жарко, — сказал Федор, обращаясь к примолкшей Настасье. — Дышать нечем. Я сам в тропиках точно так вот, как Саша, лежал, думал: дуба дам. Раздвиньте, пожалуйста, шторы, откройте окно…

— Зойка не велела, — прошептала Настасья, однако к окну подошла и стояла в нерешительности.

— Какая Зойка? — сердито спросил Федор.

— Тоже медичка, в аптеке работает…

— Откройте, — сказал Федор.

Не отрываясь, он глядел на парнишку, на его опавшую плоскую грудь, и вдруг ему, завороженному мыслью, что все дело в нехватке воздуха, самому стеснило дыхание.

— Он же здоровый, — сказал он, как если бы сказал о себе — совершенно убежденно. — Тут его закоптили, как леща.

Настасья покорилась, осторожно распахнула окно. Свет полоснул по лицу Саши, и веки его опять задергались, медленно приподнялись; глаза закатились, опустились, совсем справившись с веками, уставились на потолок. Свежо и радостно заструился по избе ветер, занес запах горелой соломы.

Федор смотрел на Сашу пристально и напряженно, как бы помогая парнишке осознать себя. Руки Федора заныли, словно бы в кубрике перед тем, как расшевелить лежащего в беспамятстве матроса.

— Хорошо, хорошо… — говорил Федор, видя, что плохо. — Как тебя зовут-то?

— Шаша, — шевельнул губами Саша и, кажется, разглядел на потолке точку — присохшую муху.

— Хорошо, — повторил Федор.

— Может, не надо, — испуганно зашептала Настасья. — Пусть уж… Может, вам поесть собрать.

— Я блинков давно не ел, — сказал Федор. — С медом.

— Блинков можно, — засуетилась Настасья. — Мука есть, огонь есть. Меда нет, пойду попрошу.

— Липового, цветочного, гречишного — любого меда. Килограмм бы съел.

— Сейчас, сейчас…

Настасья неслышно выскользнула, пробежала мимо окна, хлопнула калиткой.

— Кто-то про слонов говорил… Я слышал, — пролепетал Саша.

Говорил он слабо, одними губами, и Федору приходилось напрягаться, чтобы понимать его.

— Знаешь, — сказал Федор, встав рядом с кроватью. — Слоны сейчас научились летать.

— Как? — глаза Саши стали осмысленными, он увидел вдруг Федора. — А вы кто?

— Я-то? — Федор обрадовался так, что даже забыл, кто он. — Человек я…

— Вижу, — серьезно выговорил Саша. — Но ведь слоны…

— Слоны в Африке. Я там бываю. Потому, что я — старший помощник капитана дальнего плавания.

— Как же летают?

— Происходит эволюция, — начал врать Федор. — Сейчас в Африке выпадает больше осадков, то есть дождей. Образуются водные преграды. Слоны боятся глубокой воды, у них начинают расти уши. Вот такие, — Федор показал. — Ну, машут они ушами, взлетают…

— Хах, — выдохнул Саша, грудь его вздрогнула, сквозь кашель прорывался смех, жалобный, как стон.

— Такие, как ты, у меня невод вытаскивают, в котором по тридцати тонн рыбы, — сказал Федор, присаживаясь на край кровати. — А ты тут клопов давишь…

Пришла Настасья, тихонько ахнула, поставив банку с медом на табуретку, скрылась за ширмой.

Федор поднял банку на свет так, чтобы и Саша видел, какой он чистый, золотисто-теплый и густой, этот молодой мед.

— Всю зиму, пока ходили в Атлантике, мечтал о нем, — сказал он. — Здесь-то его навалом.

Саша усталыми, но уже совсем прояснившимися глазами следил за Федором. Видно было, что в нем постепенно возникает чувство вины и стыда — что вот он лежит, будто припаянный, на постели, уже не помня, сколько лежит.

— Нет, нет, ты лежи, — приказал ему Федор, когда Саша попытался оторвать голову от подушки. — Ты не торопись, всему свой черед, братишка.

Помолчал. Удивился, услышав, как затрещала сковородка — откуда это у Настасьи, на вид грузной и медлительной, взялась эдакая прыть? Федор не скрывал, что ему стало хорошо и приятно. Он подмигнул Саше, встал и направился за ширму, нашел чистую тарелку, подошел к печи. Нетерпение отразилось на его лице.

Приняв первый блин, дымящийся, в меру поджаренный, Федор опять присел на край кровати, предложил:

— Разыграем?

Саша, отказываясь, помотал головой.

— Рази его заставишь… — вздохнула Настасья.

— Я не заставляю, — сказал Федор. — Пусть мне будет хуже.

Он обмакнул еще горячий блин в мед и на виду у Саши стал с аппетитом есть. Мед стекал по подбородку, Федор смахнул его ладонью.

— Мама, дай полотенце, — тихо проговорил Саша.

— Спасибо, — сказал Федор. — Я-то сам чуть язык не проглотил.

Настасья подносила блин за блином. Федор ел, жмурился от удовольствия, мельком поглядывая на Сашу: не шевельнулась ли в нем хотя бы зависть?

Так продолжалось с полчаса. Настасья, смекнув, зачем Федор затеял это показное обжорство, все таскала ему блинов, покраснела от усердия и затаенной надежды.

— Ешь, кум, десятый блин, я их не считаю, — весело включилась она в игру.

Вдруг оба — Федор и Настасья — замерли. Саша всхлипнул, длинная судорога пробежала по его телу, какая-то сила подтолкнула его снизу, перевернула. Вдавившись головой в подушку, Саша протяжно застонал и заплакал.

Настасья кинулась к нему, но Федор, быстро встав с кровати, остановил ее.

— Это хорошо, — сказал он, чувствуя, как мутит его. — Пусть выплачется.

Он вышел на крыльцо, сел на ступеньку, переводя дух, осмотрелся.

День выстоялся, над землей высоко, победно светило солнце, тихо было вокруг, и в этой мягкой тишине едва слышно лопотали о чем-то два молодых тополя, раскачиваемые несильным ветром. С неба, где не было ни облаков, ни зноя, сходила благодать.

Федор дышал тяжело, будто исполнил непосильную работу, и долго приходило к нему облегченье.

Откуда-то с околицы, из-за домов, донеслись звуки гармони. Кто-то хриплым, надсаженным голосом запел песню, она, подхваченная другим, чистым и тонким голосом, звучала сначала нестройно, но потом вплелись новые голоса, и песня выправилась, летела над селом свободно, и даже в неумелости, с какой ее исполняли, была особая, покоряющая вольность. Пронзительно горькое счастье сквозило в пении, но голоса внезапно ослабли, возникли вновь: в этот раз в них слышалось веселье и удальство.

— Митька Пронин свадьбу справляет, — сказала Настасья. — На год старше моего…

Федору показалось, что Настасья давно стоит за спиной, стоит и сторожит его.

— А вы кем приходитесь Анютке-то? — спросила она.

— Знакомый, — ответил Федор.

— По детдому еще знакомы?

Федор замялся от неожиданности, он сразу понял, что этот вопрос, почему-то очень важный для Настасьи, нельзя оставить без ответа.

— По детдому… — сказал он.

Наконец приехала Аня. Она слезла с машины, опрометью вбежала во двор, закрыла калитку, прислонилась к ней спиной, посмотрела на Настасью, на Федора, торопясь угадать, как тут.

— Живой он, спит, — поспешно выговорила Настасья. — Поплакал и заснул.

— Отчего плакал?

— Да я при нем пятнадцать блинов съел, — страдальчески сказал Федор. — А ему не дал.

Показалась Зоя — в пляжном костюме, с книгой в руке.

— Заходи, Зоенька, — обрадовалась Настасья.

Зоя подошла к Ане, метнув взгляд на Федора, язвительно сказала:

— Называется, за лекарством ездила… Умеешь прикидываться.

Аня, все еще не верившая, что она дома, почти не слышала Зою.

— Пойдем, помоги мне, Зоя, — стала уговаривать она, видя, что та собралась уходить. — С лекарством разберемся. Все-таки вещь новая…

— Что за маскарад? — поинтересовалась Зоя.

— Капитанская форма, — ответила Аня. — Вот он сам идет, капитан-то.

— Давно знакомы?

— Сегодня познакомились. Пойдем.

— Что с тобой стряслось-то, Аня? — уже не отставала Зоя. — Какая-то дикая…

— Ты вот это видишь? — Аня приоткрыла грудь.

— Называется снимай платье, знакомиться будем, — ухмыльнулась Зоя. — Все ясно.

— Ничего тебе не ясно, — сказала Аня.

Настасья напряглась, пытаясь уловить, о чем шепчутся девчата, но они замолчали, приблизились к крыльцу.

— Это Зоя, — сказала Аня, легонько подтолкнув Зою к Федору. — Заждалась.

— Федор, — называя себя, Федор приподнялся. — Сумочка там, в избе. Вы особенно не нажимайте на лекарство. Он парень крепкий, так поднимется. Я не таких доходяг видел, опыт есть…

Аня с Зоей вошли в избу.

Саша лежал на кровати, будто только что упавший навзничь; будто он решил немного передохнуть, чтобы снова встать или в худшем случае ползти — такое упорство сквозило в его позе. Это был не тот Саша, которого Аня видела вчера, нет. Аня чутьем, обостренным всеми страхами и тревогами, неотступно следовавшими за ней со вчерашнего дня до этой минуты, — особым мучительно-радостным чутьем распознала перемену.

Тем лучше. Лекарство ускорит выздоровление, оно потому и редкостное, не всем доступное, что действует лучше других средств.

Она тихонько подобралась к сумочке, вернулась к Зое. За ширмой, возле кухонного окна, открыла ее, достала одну коробку, другую.

— Вот, — прошептала Аня, протягивая Зое одну за другой обе коробки, аккуратные и добротные. — По этой части ты пограмотнее меня…

Зоя повертела коробки, уважительность и растерянность перемешались в ее взгляде.

— Первый раз вижу, — сказала она. — Импортное у нас, в аптеке, бывает, но такого не было.

Острым ногтем она надрезала целлофан. Обе нагнулись, столкнулись головами, рассматривая содержимое — лежавшие в картонных ячейках прозрачные ампулы. Первой заподозрив неладное, Аня дрожащими пальцами вынула одну ампулу, поднесла близко к окну.

— Сколько с тебя содрали-то? — проникаясь сочувствием к Ане, тихо спросила Зоя.

— Это же АТФ, — только и смогла вымолвить Аня. — Значит…

— Ну да, применяется при мышечной дистрофии. Штука ни для кого не вредная, — сказала Зоя. — Не реви, дура. Кому польза от твоих слез.

— Да я уж целые сутки реву, — всхлипнула Аня. — Слез нет. Просто не понимаю.

— Ты бы мне хоть сказала, зачем едешь, — проговорила Зоя. — Я бы тебя научила. Таких разинь полно. В соседнем районе, в аптеке, целую шайку накрыли. Кокарбоксилазу продавали. Она тоже дефицитная, так вот за десять комплектов по сто рублей брали…

— Я семьдесят дала да плащ забыла.

— С чем тебя и поздравляю.

— Разве в этом дело… Ведь единственная надежда была на это лекарство. Я тебя прошу, Зоя: молчи, — Аня услышала за дверью шаги, догадалась — идет Настасья. — Я тебя умоляю.

— Ты, смотрю, меня за человека не считаешь, — обиженно сказала Зоя. — Беда-то не от тебя ведь идет.

Появилась Настасья, ласково и выжидательно уставилась на притихших девушек.

— Совет держите, — понятливо кивнула она головой. — Бог даст, все поправится… Двадцатки-то хватило тебе, Анютка?

— Хватило, хватило, — успокоила ее Аня.

Настасья попятилась, вышла, чтобы не мешать.

— Ну ладно, — проговорила Зоя, не отрывая взгляда от Ани. — Никуда я не пойду. С тобой буду…

Она почувствовала, что Аня ее не слышит. Аня, будто оставшись одна, изумленно и широко смотрела на далекую, только ей видную точку, и невозможно было ее сразу отвлечь ни голосом, ни даже криком.

8

К концу ясного дня с полей сорвался сухой горький ветер. Где-то горел лес. Расплылось, подернулось мутью солнце. Потом начало стихать — ветер поубавился, а с неба опустилась на землю духота.

Из-за леса выкатилась и воинственно ухнула туча. Деревня нахмурилась, совсем опустела.

Аня, сменившая прежнее платье на белое, долго береженное, провожала Федора к автобусу. На полпути засвежевший ветер догнал их, упруго налег на спины. Земля позади загудела, шлепнулись в пыль первые дождинки. Блеснула молния.

Аня покрутила головой, отыскивая место, где бы можно было схорониться от дождя. Можно было забежать в чей-нибудь двор, но Аня высмотрела густую вербу возле пруда. Когда они прижались к морщинистому стволу, дождь полил вовсю.

Федор смотрел, как разливаются, закипают лужи; заметил просочившуюся сквозь листву тонкую струйку, подставил ладонь, поднес ко рту, попробовал дождь на вкус.

В грозовых сумерках Аня казалась спокойной; неброской, как у школьницы, не достигшей зрелости, казалась ее фигура.

Дождь шел волнами, то сильно и щедро окатывая землю, то затихая. Со всех сторон постепенно подбиралась сырость, да и листва уже не защищала — сверху потекло.

Федор снял тужурку. Принимая ее, Аня не удержалась от улыбки — в который раз спасала ее эта тужурка.

Так они стояли, пережидая дождь, когда в серой дымящейся пелене его появился человек. Торопливо, не разбирая луж, шагала куда-то Настасья.

— Настасья Васильевна! — крикнула Аня.

— Ой, батюшки…

Настасья всплеснула руками, скользя по разжиженной дороге, свернула.

— Я уж думала: уехали. Мой-то после уколов заснул, теперь опять проснулся. Вас велит позвать, — Настасья просительно уставилась на Федора. — Я ему говорю: приснился тебе такой человек, а он на своем стоит. Беситься начал, с кровати упал…

— Его друг ждет на юге, Настасья Васильевна, — сказала Аня.

— Я, конечно, позже могу поехать, — проговорил Федор. — Хороший он парень, Сашка. Вообще-то мне надо с ним поговорить.

— Ну, слава богу, — прошептала Настасья. — Дождь кончится, приходите. Зойка окрошку готовит.

Подобрав подол длинного мокрого платья, Настасья засеменила по улице; видно было, как о непокрытую ее голову разбиваются одинокие капли дождя.

Еще раз набежал прохладный ветер, тревожно зашелестела листва, отряхивая влагу. На прощанье туча ударила такой молнией, что после вспышки в глазах потемнело — будто на деревню мигом свалилась ночь.

— Это судьба, — неожиданно сказал Федор.

— Что? — очнувшись, спросила Аня. — Ах, ты сам с собой… У меня тоже бывает. Когда очень одиноко.

— Да нет, мне хорошо, — признался Федор. — Я говорю: судьба играет человеком…

— …А человек играет на трубе, — повеселела Аня.

Федор видел, как оживает она, как бодро и радостно дышит — ей уже тесно в платье, которое полчаса назад казалось просторным.

— Пойдем завтра за грибами, — сам того не ожидая, выпалил Федор. — Сашку накормим. К морю я успею.

— Вот Сашка. Всем Сашкам Сашка! — громко вошел в избу Федор. — Слышал, бунтуешь. Это, брат, хорошо!

— А вы где были? — довольно окрепшим голоском спросил Саша.

— От дождя прятался.

— Садитесь, покушайте, — хлопотала Настасья.

На столе, выдвинутом в середину комнаты, стояли тарелки с окрошкой.

— А я без Саши не буду, — сказал Федор.

— Мне немножко, — протянул Саша.

Решив приподняться, он напрягся, до того старался, что на спине хрустнула косточка. Аня кинулась помогать, взбила подушку.

— Теперь можно, — согласился Федор.

Сели за стол. Аня — справа от Федора, Зоя слева. Обе смущенно взялись за ложки, замерли, будто не зная, что делать дальше.

— Ситуация, — проговорил Федор, возвышаясь между девушками. Подмигнул Саше: — Попробуй реши сразу, за какой ухаживать…

— А ты никого не обижай, — хитро улыбнулась Настасья.

— Раз, два — взяли! — скомандовал Федор и начал есть окрошку. — Саша, не отставай…

Саша слабо черпнул ложкой из тарелки, медленно и боязливо хлебнул. Приноровился, почувствовав вкус еды, стал хлебать расторопнее.

В избе сделалось тихо. В тишине вдруг выделилось равномерное тиканье ходиков, и Федор удивился тому, что не слышал их раньше.

Чуть выдвинувшись из-за ширмы, глядела на сына Настасья, украдкой вытирала полотенцем слезы.

— Баньку бы сегодня истопить, — произнес Федор, чтобы тишина не помешала Саше. — Жаль, баньки у вас нет.

— У нас есть, — сказала Зоя.

— Мы бы с Сашей кости погрели. Банька — она от всего вылечивает. Древнее средство.

— Натопим, натопим, — отозвалась Настасья. — Только Саше-то, наверно, ходить нельзя.

— Я отнесу.

— Мы сначала сходим, — подхватила Аня. — Чтобы угара меньше было.

— Вы нам спинки потрете, — совсем разошелся Федор.

Все засмеялись; даже Саша, до донышка вычерпавший окрошку, издал радостный звук, похожий на смех.

— Если хочешь быть здоров, позабудь про докторов… — пропел Федор, взглянув поочередно на Аню и Зою, добавил: — Не в обиду вам будет сказано…

В избу пришла долгожданная радость, стойкая и властная, та самая, что гонит прочь тоску, заставляет двигаться, работать. Девушки с Настасьей вправду решили топить баню.

— Это уже по-флотски, — довольно улыбнулся Федор, оставшись с Сашей наедине.

— Я ждал повестку из военкомата, — сказал Саша. — Во флот хотел проситься.

— Попадешь во флот, — заверил Федор.

— В море-то, наверно, совсем по-другому.

— В море-то? — Федор задумался. — Если правду сказать, там несладко. Если душа не лежит к морю — это вода одна, скучная вода, куда ни посмотришь. А то еще заштормит. У-у… Тогда, брат, все почти в лежку лежат.

— Морская болезнь.

— Точно, она. Я тебя, братишка, не пугаю. Просто некоторые думают, что море — сплошная романтика, им никто правду не говорил. Видели раз-другой, как моряки бродят по земле, эдакие бравые. А море, братишка, проверяет человека. На излом берет… Иной на вид слабый, в рейс идет, позеленеет весь, аж смотреть страшно. Думаешь, вернется на базу — деру даст. Нет, в следующий рейс просится. Другой, как Геракл, льва задушить может, а пристанем к берегу — его только и видели.

— Я читал про адмирала Нельсона, — сказал Саша.

— Верно, при виде корабля его тошнило.

— Флотоводец…

День кончился, в окна заглянула тихая малиновая заря. Голоса Федора и Саши постепенно вязли в тишине и сумерках, потом совсем погасли. В беззвучии, утопившем в себе все вокруг, коротко пискнула далекая гармонь, и опять стало тихо.

— А потом бывает прекрасно, — неожиданно сказал Федор. — Такое оно, брат, море…

Они надолго замолчали, и Федор почувствовал, хоть уже едва различал слившегося с потемками Сашу, что тому хорошо с ним, хорошо даже молчать.

С баней провозились до глубокой ночи. Попарились, помылись, гурьбой носили туда-обратно Сашу, завернутого в два одеяла. Саша вздрагивал, смеялся слабым от неловкости голоском, но баня пошла ему на пользу — сразу, как только уложили его в чистую постель, он заснул, не дожидаясь уколов и снотворного.

Потом в минутном замешательстве решали, где будет ночевать Федор. Настасья робко, не зная, что на уме у Федора, предложила остаться, Зоя сказала: лучше пойти к ним, дом просторный, места много.

Выслушав их, Федор посмотрел на Аню, по-детски заробевшую и смущенную.

— Аню провожу, — подытожил Федор. — Там видно будет…

Ночь стояла спокойная, с ясной луной и запахом недавно прошедшего дождя. С полей, далеко видных в мягком призрачном свете, слетал осторожный ветер, и тихими шорохами, стуком падающих яблок отзывались на него сады.

До самого медпункта шли молча. Он был на краю деревни — старый кирпичный дом. Узкий сырой коридорчик, дверь, обитая клеенкой.

Аня ввела Федора в большую комнату. Два шкафа с инструментами, стул, кушетка, по стенам — плакаты.

— Не густо, — Федор поежился.

— А тут я живу.

Подавляя стыд, Аня задиристо откинула простыню, которой был занавешен вход в закуток, откуда повеяло таким уютом и ухоженностью, что у Федора появилось желание войти в него, сесть и забыть обо всем на свете.

— Мне бы такую каюту, — сказал он.

Он еще раз внимательно осмотрел Анютино жилище. Во всем, что было здесь, — в грубоватом, сколоченном из досок топчане, в столике, маленьком и колченогом, в гвоздях, прибитых к стене и заменяющих вешалку, даже в желтом плюшевом медвежонке, который, тараща наивные глаза-стекляшки, привалился спиной к вазочке с васильками, — во всем этом уголке, не задавленном роскошью, угадывалась особая очищающая простота.

— Без стука не входить, — сказала Аня, пряча куда попало нехитрые девичьи принадлежности. — А лучше вообще не входить.

Она вышла, держа в охапке подушку, простыни, сказала:

— Все равно вся деревня узнает, что ты ко мне приезжал.

— Узнает, что мы с тобой знакомы еще по детдому…

Аня вздрогнула, перестав стелить на кушетке, постояла неподвижно.

— Это Настасья Васильевна меня спросила: тоже детдомовский? Так что извини…

— Да я ничего… — Аня справилась с собой, повернулась к Федору: — Тут у меня инспектор из облздравотдела спал…

— Я-то чином выше, — пошутил Федор.

— Во сне все равны. Мне тебя жалко, ты носом клюешь.

— Ну, спасибо.

— Я сама еле хожу. Баню ты, конечно, хорошо придумал. Мы все тут напуганы — инструкции, ценные указания, только и думаешь, как бы не ошибиться…

Что-то шумнуло за наружной дверью, раздался неразборчивый голос.

— Быстро ложись и спи, — распорядилась Аня, выключила свет.

Свет оставался еще в прихожей, тоже отгороженной от большой комнаты белой простыней. Федор разделся, лег и притих.

— Входите, дверь не заперта, — крикнула Аня в коридор.

Дверь отворилась, и Аня увидела: вваливается Митька Пронин. По веселым, диковатым глазам, по тому, как Митька оглянулся, будто за ним гонятся, Аня догадалась: сбежал со своей свадьбы.

— Анюта, миленькая, — качнулся Митька, тряхнул рыжей чубастой головой. — Я же тебе записку оставлял, звал. Пошли к нам.

— Тихо, Митька, — приложив палец к губам, прошептала Аня. — У меня человек из области. Спит.

— Да черт с ним, зови и его.

— Спит уже.

— Ну и пусть дрыхнет. Пошли. Тоска зеленая. — Он с силой одернул черный свадебный пиджак, видимо уже надоевший ему, съехавший на спину. — Вот возьму и искупаюсь в чем есть.

— Не валяй дурака, Митька, — взмолилась Аня, зная, что Митька в самом деле может искупаться. — Вернись к невесте, попроси прощения.

— Чего не хватало, — возразил Митька. — Она, Маша, знаешь, какая была, пока в загс не сходили. Цветок Абхазии… Притворялась она. — Зло блеснув глазами, Митька продолжал: — Оказывается, я дубина. Вилку и ложку не так держу, стихи не умею читать… Выучилась на библиотекаршу.

— А ты терпи, — сказала Аня. — Она, наверно, нервничает, свадьба все-таки.

— Раскусил я ее поздно, Анюта.

— Любишь же ты ее.

— Любил, — стукнув три раза кулаком по виску, Митька невесело улыбнулся.

— «Любовь была, любовь еще быть может…» — протянула Аня.

— Стихи? Когда же мне стихи наизусть выучивать? А-а, все вы такие… Сначала стихи, потом — вилки-ножи… Ладно, прости. Пойдем, посидишь у нас.

— Не могу, Митька, честное слово — не могу. Устала.

— Понятно, — свесил голову Митька. — На хоть вот это. Хотел в кустах выпить, да раздумал. Мне-то не дают ничего, кроме шампанского. Думают, буянить буду.

Он вытащил из кармана бутылку ликера. Поставив ее возле порога, прямой, совсем отрезвевший, пошел к выходу.

— Будь счастлив! — вслед ему сказала Аня.

— А что еще остается… — грустно проговорил Митька.

Набросив на дверь крючок, Аня вернулась в прихожую, повертела в руках бутылку.

— Не спишь? — спросила она.

— Разве заснешь, — откликнулся Федор. — На простыню смотрел. Настоящий театр теней.

— Пропустишь после баньки? У меня, правда, закуски никакой нет. Но это ликер.

— Давай, — зашевелился Федор.

— Ты лежи, не вставай, — сказала Аня. — Я тебе принесу.

Она налила в два стакана: себе половину, Федору — полный. По-деревенски, от души. Осторожно, чтобы не пролить в сумраке, зашаркала по полу, подала стакан Федору, придвинув табуретку, села у изголовья.

— За Сашку, — прошептала Аня.

— За Сашку и за тебя, — Федор приподнялся.

Пили медленно, долго справляясь с липким густым ликером; пока допивали, хмель начал действовать: со звоном ударил в голову, но не взбодрил.

— Обои можно им клеить, — сказал Федор.

Захмелевшая Аня от внезапного смеха совсем обессилела, но примолкла и сжалась, почувствовав на ноге теплую ладонь Федора. Положив другую руку на спину, Федор привлек Аню к себе, прижался к щеке, искал губы. Аня удивилась тому, как тело ее, помимо желания, сильно и властно отозвалось на ласку. Она покорно клонилась к Федору, и, если бы не мгновенный, ужаливший ее страх — она знала, что могло случиться. Память пробудилась — другие, вчерашние руки вспомнились Ане.

Аня резко высвободилась, добралась до жесткого топчана и легла. Немного погодя стала ее бить дрожь — неудержимая и безжалостная.

9

Федор проснулся, но глаза не открыл, слушал сквозь дремоту мягкий далекий шум дня. Он полежал, давая телу обрести легкость, которая после сильной усталости и крепкого сна приходит долго. Он лежал, пока солнечный луч не добрался до него. Хотел повернуться на другой бок, и вдруг вспомнил, где он.

Явь накатила на него со всех сторон — с запахами лекарств, каменной сыростью, проштемпелеванными простынями. Только солнечное пятно, широкое и отрадное, жило отдельно от вещей, напоминающих о человеческой бренности, от этих инструментов, замораживающих сердце одним лишь синеватым блеском.

Комната словно бы стала согреваться. Это, наверно, от теплой и доброй мысли об Ане, хотя ее, как уже догадался Федор, в соседней комнатушке нет. Оттого, что ее нет, еще сильнее, резче обозначился на душе след, оставленный вчерашним днем.

Вспомнилось Федору, как мать слезно собирала его в дорогу к морю. Он, отслужив действительную в подплаве, всего две недели гостил у нее на Волге, в деревне под Саратовом. Должно быть, материнское предчувствие подсказало ей, как сложится дальнейшая жизнь Федора — жизнь с фартовыми деньгами, гульбой и драками, случайными изнуряющими подругами.

Самому Федору казались эти материнские страхи нелепыми, что едет он к морю искать настоящую мужскую долю. Он испробовал ее, остался доволен, но не миновала его и другая — та, которой боялась мать. В письмах ее сквозила тревога, в них, коряво и нескладно написанных, чувствовалось — изболелось ее сердце, захлестнутое тоской по единственному сыну.

Потом пришло то, что должно было прийти рано или поздно — Федора замучила совесть. Совесть за мать, забытую в разгульные, без оглядки прожитые годы.

В этот раз Федор, приехав к матери, будто замаливая грехи, провел дома три тихие недели. Отчужденность, которая пролегла между ним и матерью, вроде убавилась за это время. Но когда Федор, уезжая, посмотрел на мать с парома, печаль кольнула грудь: одиноко ей, одиноко…

Сейчас Федор отметил, что он, вспоминая мать, непрестанно думает об Ане. О ней, год с лишним прожившей в этой зеленой каменной халупе, о ней, не защищенной ни опытом, ни хитростью, думал Федор…

Пора вставать. Воздух в комнате прогрелся, отчего лазаретный дух, который, видимо, нельзя никаким образом выветрить, сгустился.

Федор присел, заметил на полу листок бумаги, поднял его.

«Федор!

Если ты надумаешь уехать, ключ оставь у Сазоновых. Я иду к ним, оттуда мне надо в Данилово — есть такое село в пяти километрах отсюда, — там кто-то заболел.

Если не лень, приготовь себе яичницу. Все необходимое для этого найдешь в коридорчике, в шкафчике. Там же керогаз.

Я благодарна тебе за все, что ты сделал. Может, когда-нибудь увидимся.

Аня».

День загорался все ярче, от солнца к земле потянулся такой плотный зной, что птицы замолкли; по-над лесом заструилось дрожащее марево, и единственное облачко, не успев уплотниться до белизны, быстро и без остатка растворилось в нем. Всю силу, накопленную за последние ненастные дни, солнце обрушивало на доверчиво распахнутую землю, и здесь, на ровном поле, по которому шла Аня, нечем было загородиться от палящего света.

Зябнувшая утром, Аня сняла с себя теплую кофточку. Она торопилась, но не в прохладе леса спешила она укрыться — гнала ее вперед еще с рассветом возникшая тревога. Было ощущение, что ее ждут, говорят о ней нетерпеливыми, недобрыми словами, отчего уши у Ани наливались жаром. Аня по опыту знала, что есть такие люди, которым бесполезно объяснять, почему она задержалась. Нет смысла говорить им, что, кроме Грачевки, она обслуживает Данилово, Котово, Пироговку и Завидово. Что председатель сельсовета вот уже год обещает ей выделить лошадь, но забывает о своем обещании.

Аня очутилась в ельнике, свернув с дороги, зашагала по рыжему мху, по выцветшим прошлогодним иголкам. Набрела на ключ, присела возле него, вынула из сумки хлеб, обмакнула в студеную чистую воду. Она горько улыбнулась, отметив, что хлеб потерял для нее свой давний, детдомовский вкус — нет теперь того молитвенного изумления перед куском хлеба.

Она опять заторопилась, на ходу доедая краюху, вышла из леса.

Вон оно, Данилово. Пока видны только белесоватые вершины верб, несколько крыш. Потом выступили все двадцать две крыши; каждая из них была знакома Ане, и каждую она отличала от другой. Зная, кто под какой крышей живет, Аня еще издалека стала гадать, где ее ждут. Дойдя до косогора, откуда, помимо дороги, в село вели несколько тропинок, Аня постояла.

Село не обещало ничего радостного. Данилово было одним из тех сел, где чаще умирают, чем рождаются. Только в восемнадцати избах жили люди, в основном старики и старухи, остальные стояли с заколоченными окнами — жильцы подались в город.

Кто-то звонил, вызывал фельдшерицу вчера вечером на дом, а кто — неизвестно. Расслышать все по телефону не смогли, мешала гроза.

Аня решила начать с краю — с одинокой бабки Степаниды. Старуха доживала свой век, ей было лет под восемьдесят. Она уже давно ничего не слышала, поэтому у нее в избе с утра до полуночи играло включенное на всю катушку радио. Умирать — так с музыкой…

Еще со двора Аня услышала голос диктора, заметила, как в окне мелькнул платок бабки Степаниды. Старуха появилась на крыльце, сощурилась на Аню, узнав ее, заговорила громко:

— Ай, Анютка, ай, дома тебе не сидится!.. Али ты смерть мою караулишь? Не пужайся, девка, она меня до осени не тронет. Летом я ей не по зубам.

Тяжелые ее руки были запачканы землей. Она сошла с крыльца, направилась к рукомойнику. Повернула веселое лицо к Ане, сказала:

— Ступай в избу. Картошку я варю… Ты небось не ко мне притопала. К Богачихе небось. Она вчера металась, будто на гвоздь наступила.

— Зайду к ним, — крикнула Аня. — Может, Богачиха вызывала…

— У меня только поясницу ломит, — отвечала ей бабка Степанида. — Перед дождем.

Аня жестом показала — пойдет дальше, а потом вернется.

— Приходи, ждать буду, — закивала старуха.

Аня увидела дом, который ей никогда не забыть. Высокий, кирпичный, крытый светлым шифером дом стоял на возвышении. К нему, прочному и добротному, сбегались с трех сторон остальные избы села. Но сейчас он показался Ане не таким высокомерно-громоздким, каким она видела его весной. Будто он осел и чуть скособочился, поблекли дубовые ворота, — прежде они, свежие, пропитанные олифой, золотистым цветом радовали глаза.

За два последних месяца в этом доме все перевернулось. Словно сговорившись, один за другим уехали от родителей оба сына. Оба, Петр и Павел, были лучшими трактористами района. Раньше под наградные грамоты и призы, полученные ими, был отведен целый угол дома. Казалось, благополучие и согласие никогда не покинут этот дом.

Все произошло неожиданно.

Ане вспомнился теплый весенний день. По лугу, хмелившему голову ароматами молодых трав, Аня шагала в Завидово, в деревушку в пять домов. Перешла вброд реку, от нее до Завидова оставался километр пути. Ане было хорошо идти босиком по мягкой и сочной земле, глядя на синий гребешок соснового бора, до того хорошо, что она не обернулась на шум попутной машины. В другой раз она стала бы «голосовать», а тут спокойно свернула с дороги, пропуская машину.

— Анюта!.. — сквозь вой мотора донеслось до нее.

Уловив в крике тоску и тревогу, Аня метнулась к кабине. Только минуту спустя уставилась на шофера, который, сильно крутанув руль, погнал машину назад.

— Мы в район звонили… «Скорую» вызывали, — проговорил он. — Нет ее. Куда-то выехала… Держись!

Машина прыгнула в реку, и вода под ней взорвалась, вскипела и обдала кабину. Брызги, свет ослепили Аню, и она, все еще не угадывая в парне знакомого ей человека, подалась к нему, разглядывала черное от копоти лицо.

— Не узнаешь, что ли? — крикнул он. — Богачев я, Павка. Брат обгорел… Лежит на полевом стане… Дышит еще.

— Петр… Такой молодой, — Аня не услышала своих слов, оглушенная внезапной горькой жалостью к Павке, который наверняка не помнит себя сейчас — он там, возле брата.

Она больше не отвлекала его, смотрела на дорогу, искромсанную колесами; начинала готовить себя к суровой быстрой работе. Прежде всего ей нужно было унять свое сердце, захлестнутое первой, расслабляющей жалостью, чтобы жалость не помешала ей.

— Я его схватить не успел, — сказал Павка. Заправлялись мы. В кабине у него загорелось… Вроде потушил, дернул трактор, а тут из шланга как саданет. Сразу запылало. Он выпрыгнул, катается, горит живьем. Я на него с ватником… Лежит теперь, молчит. Хоть бы орал, что ли! Танкист… Он и в армии, на учениях, ногу сломал, рассказывал мне. Лезет…

— Лицо как? — спросила Аня.

— Вроде возле уха запеклось немного. А так — целое. Повезло.

— Кожа, наверно, понадобится, — сказала Аня. — Если ожоги сильные…

— Ничего, — откликнулся Павка. — У меня спина широкая. Снимай, сколько хошь.

И вдруг Анюте стало легче. Она справилась со слабостью, и руки ее налились упругой, чуткой силой, как если бы она уже коснулась ими страдающего человека. И ничего болезненного уже не таилось в словах Павки, который рад, что ради брата с него снимут живую, ему лишь доставшуюся с рождения кожу. Аня ощутила нежную гладкую кожу собственной спины, ощутила холодок, будто к ней уже прикоснулись скальпелем.

Вот так же, как сейчас, стояли вербы, покойные и безмятежные; над тихими дремотными избами синело чистое, без единого пятнышка небо.

И только напряженное, почти свирепое лицо Павки, гнавшего машину задами, напоминало о беде.

Что было дальше, Аня помнила плохо. Она как бы отгородилась от ненужных отвлекающих звуков, оберегая себя для того момента, когда она присядет на колени перед обгоревшим Петром. Нечетко, обрывочно запомнились ей лица Богачихи и дочери ее, Ларисы. Мельком пронеслись эти лица, бледные, испуганные, мельком прозвучали слова Павки, сказавшего, чтобы мать вернулась назад, а Лариса готовилась ехать в райбольницу — может, понадобится кожа.

Теперь, подходя к воротам Богачевых, Аня отогнала воспоминания, почувствовала, как накатывает на нее тревога: что здесь стряслось в этот раз? Увидев Богачиху, растерялась. Казалось, на лице женщины, когда-то самоуверенной и дерзкой, с того самого весеннего дня навсегда застыло смятенное, заплаканное выражение.

— Что с вами? — пролепетала Аня.

— Да со мной ничего, — сказала Богачиха. — С Лариской беда. Иди к ней, иди.

Лариса лежала на широкой тахте в другой комнате. Она, крупная, плотная, подняла стомленную голову с подушки, жалостливо посмотрела на Аню. Не узнать было в ней недавно изнеженно-гордую девушку, которая всякий раз, когда Аня заходила в этот дом во время обхода, независимой спокойной походкой уходила в свою комнату. Может, само появление Ани внушало ей противную мысль о болезнях, потому и сторонилась.

Сейчас Аня видела, как пересиливает она непонятное отчаяние, глядит с надеждой.

— Заболела? — спросила Аня.

— Мам, собери на стол, — проговорила Лариса. Подождав, когда мать уйдет, сказала Ане:

— Мне помощь твоя нужна, Аня. Я тебе сейчас объясню… Ты садись, слушай. Ты знаешь, я ведь еще институт не закончила. Все по-дурацки получилось… Одним словом, я беременная. А это мне ни к чему, сама понимаешь…

Аня поняла, почувствовала в животе странную боль, — она как быстро появилась, так же быстро остановилась. Аня никогда не занималась тем, о чем просила Лариса, но в свое время ее учили этому, и она смогла бы справиться. Только у нее, фельдшерицы, не было полномочия самостоятельно браться за такое дело.

— Если уж ты решила… — тихо протянула она. — Ты же в городе была, там же могла. Я тебе только направление могу дать.

— Беда в том, что за третий месяц перевалило, — вздохнула Лариса. — От ворот поворот. Я-то, дура, тянула, думала, что распишемся, как порядочные. А он махнул на Камчатку, оттуда пишет: прости. Свет ему повидать надо, отцом становиться рано.

— А ты рожай, — откровенно сказала Аня. — Тебе-то самой, наверно, жалко. Он уже живет в тебе, человек…

— Я тебя не для совета звала, — остановила ее Лариса и нахмурилась.

Аня растерянно уставилась на окно, на рябину с ветками, прогнувшимися под тяжестью зреющих ягод.

Почему бы Ларисе не родить, думала она, почему бы не дать еще одному человеку увидеть белый свет? Зачем они, молодые женщины, умертвляют живую плоть, вместо того, чтобы населять землю детьми, которые, став взрослыми, будут благодарны матерям только за то, что они их родили?

Но думы свои вслух высказывать Аня не собиралась. Она опять вспомнила тот весенний день, когда Петр, родной брат Ларисы, в бреду произносил имена близких ему людей, уверенный, что они стоят подле него. А сестры его, этой вот Ларисы, в больнице не было. По пути туда Павка затормозил машину перед домом, посигналил, но Лариса не появилась. Кожу, нужную ее брату, давали, кроме Павла и Ани, другие люди.

Вот отчего потом, когда Петр выздоровел, в доме этом, забарахленном, задыхающемся от достатка, все пошло кувырком.

Чувствуя легкость и пустоту, Аня поднялась со стула.

— Я тебя отблагодарю. — Лариса сунула руку под подушку, вынула конвертик. — Все между нами останется…

— Ты родить должна, — сказала Аня. — Если ребенок тебе не нужен, отдашь его мне. Обещаю, что об этом никто не узнает…

Она хотела еще что-то сказать, но не выдержала презрительного взгляда Ларисы. Прошла мимо онемевшей Богачихи, мимо щедро накрытого стола и очнулась только перед калиткой Степаниды.

Степанида поняла, что Аня сильно расстроена; ни о чем не спрашивая, она достала из печи чугунок с картошкой.

Аня ела торопливо, обжигая губы, словно боясь, что за ней сейчас придут.

Федор умылся, с досадой посмотрел в зеркало — нечем побриться. Вспомнил Евстигнеича: старик, должно быть, ждет его, а тут еще неизвестно, как все дальше сложится. Федор уже твердо решил, что не уедет, не повидав Аню.

Он старательно начищал тряпкой ботинки, когда из-за поленницы появился, хромая, опираясь на палку, рыжий парень. На его искаженном болью лице отразилось удивление. Федор понял, что причина тому — его тельняшка.

— Флотский привет! — поздоровался парень.

По его голосу, слышанному вчера вечером, Федор догадался: это Митька.

— Свадебный салют! — ответил Федор.

— Значит, вы вчера еще не спали, — проговорил Митька, пытаясь улыбнуться. — Ой! Я вот допрыгался вчера. Ночь напролет стонал.

— Не годится для первой брачной ночи.

— Шутки потом, — застонал Митька. — У меня что-то с ногой. То ли сломал, то ли вывихнул. Аня у себя?

— Ушла в Данилово.

— Ну, хана мне. Мне еще жениха изображать надо, а я — инвалид.

— Где болит-то?

— Да вот щиколотка… Будто гвоздь раскаленный сидит.

Федор пристально поглядел на Митьку — в самом деле, парню было не до шуток, в нем, бледном, никакой жениховской прыти не видно.

— Пойдем, посмотрим, — сказал Федор.

Митька недоверчиво сощурился на него, но пошел следом — куда деваться?

— Аж зубы ломит, — пожаловался он, боязливо следя за Федором.

Федор перебирал стоявшие на полке тоненькие книжки. Точно такие же брошюрки видел он в каюте судового врача, помнится, даже листал их. В них описаны все нехитрые способы оказания первой медицинской помощи.

— Плясать пришлось? — спросил он притихшего Митьку.

— Это само собой… Да я родственника московского ублажить захотел. Он про иконы начал философию разводить. Мол, цены им нет, старинные, мол, сейчас только поняли и так далее. А я вспомнил: бабкины иконы в опилках под крышей валяются. Ну, полез, конечно, а как стал спускаться — грохнулся.

— Бог наказал…

— Точно, бог он — не фраер, он все видит, как говорит один мой дружок.

— Нашел, — обрадовался Федор. — Снимай ботинок, задирай штанину. Держи, читай сам.

— «Растяжение сухожилий или вывихи суставов являются следствием неосторожного…» — Митька, прервав чтение, спросил: — А вы кто, моряк или медик?

— Про флотскую находчивость слышал?

— Понятно… «Вывих устраняется сильным, достаточно резким оттягиванием поврежденной конечности». Понятно. Сила есть, ума не надо.

— Вот и хорошо, что понял. — Федор подошел к Митьке, ощупав вспухшую ногу, приказал: — А теперь ложись и хватайся за кушетку.

— Ногу не оторвите… Кха!

С минуту Митька лежал на кушетке мешком, не смея материться при Федоре. Потом в глазах его, красных и измученных, засветилось изумление. Он пошевелил ногой, обрадованно сказал:

— Ух ты! Потише стало…

— Теперь гуляй… — довольно улыбаясь, проговорил Федор.

Митька встал, чуть прихрамывая, прошелся по комнате, остановился перед Федором.

— Пойдемте к нам, а? — Митька стоял, забыв закрыть рот, от мучительного ожидания на лбу его прорезались две-три морщинки. — Что тут смешного, я серьезно прошу…

— Я еще к Саше должен зайти, — объяснил Федор. — К Саше Сазонову.

— Я знал, что Аня вчера у него была, — почему-то смутился Митька. — Хотел я зайти, потом раздумал. Неудобно все-таки. Парень концы отдает, а тут я — жених!

— Рано ты хоронишь Сашу, — строго сказал Федор. — Как раз к нему-то в первую очередь надо было заглянуть.

— Извиняюсь, не догадался, — растерялся Митька.

Федор надел рубаху и тужурку, направился к двери.

— А яичница, — напомнил Митька.

— Пропала она, — махнул рукой Федор.

Повесив замок на дверь медпункта, Федор огляделся. Жарко и тихо. Вся зелень поникла, над полем угадывается знойное движение; слышна одинокая, никому не мешающая песня жаворонка.

— Где дорога в Данилово? — спросил Федор.

— А вот она…

Значит, Аня по этой дороге и вернется. Федор долго всматривался в дорогу, исчезающую за горушкой, в белесую даль всматривался, пока в глазах не потемнело. Он закурил, почувствовав легкое головокружение, притушил окурок и двинулся вниз по улице. Митька увязался за ним. Заходя то с одного, то с другого бока, он пытался понять, чем можно облегчить состояние Федора.

— Придет она, — сказал он. — Пока мы посидим у нас, явится.

— Я, брат, сейчас, как в дрейфе, — сказал Федор. — Куда ветер дунет — туда я. Но сначала к Сашке…

Уже во дворе Сазоновых они услышали, поет Саша, будто пробуя силу легких:

Наверх вы, товарищи, все по местам.

Последний парад наступает…

— Парад приказано принимать мне, — с порога заявил Федор. — Только не последний…

Саша сидел на кровати, привалившись спиной к подушкам, голову держал прямо.

— Вполне гвардейский вид, — похвалил Федор.

— А я, Санька, влип, — стесняясь своего свадебного костюма, сказал Митька. — Окольцевали меня.

Вошли Настасья и Зоя, принесли с огорода картошку. Поздоровались. Зоя смутилась, принялась застегивать у коленки халатик, но Федор кашлянул и отвел взгляд от Зои.

— Ну, мне, пожалуй, пора, — сказал он, хотя втайне подумал, что побудет еще здесь.

Сразу поднялся шум. Из-за ширмы вылетела, скрестив перемазанные мукой руки, Настасья, Саша замычал, что-то стала говорить Зоя, а Митька — тот даже ухватился за рукав.

— Анютка явится, что ей-то скажем? — сказала Настасья.

— Ко мне, ко мне в гости пойдем, — дергал за рукав Митька. — У нас там все по углам лежат, не с кем посидеть. Пойдем, Зоя?..

— Если Сашка отпустит…

— Если за меня рюмашку пропустите, всех отпущу, — улыбнулся Саша. — А я петь буду.

— Он уж с утречка поет, — кивнула Настасья. — Лекарство-то, слава богу… Министров им только лечат, отчего не запеть.

— Уговорили, — сдался Федор.

Он заметил, как Зоя опять смотрит на него, и в этот раз сам остановил на ней долгий взгляд. У Зои мелко вздрогнули ноздри, и она быстро отвернулась, пряча в длинных кудрях вспыхнувшее лицо, вышла из дома. Она так вызывающе и открыто проделала это, что Настасья замерла в мгновенном испуге, она догадливо и грустно поглядела на стоявшего в забытьи Федора, потом, смиряясь с какой-то мыслью, взялась чистить картошку.

Аня вернулась в Грачевку пополудни.

Она еще издалека разглядела черный замок на двери, подойдя близко, потрогала его ладонью, будто удостоверилась, что ей он не померещился. Обманывать себя Аня не стала: было грустно оттого, что нет Федора.

Вниз тянулась улица, знойная и тихая, и по ней пошла Аня, впервые за последнее время чувствуя настоящее одиночество. Захотелось пить. Аня остановилась возле колодца, оперлась на ворот и заглянула вглубь. Ничего не успела увидеть: цепь обожгла пальцы, Аня отшатнулась. Она долго крутила ворот, опуская ведро, слушая, как звон его постепенно утихает, глубоко в землю уходит и глохнет. И сама Аня замирает, начиная тревожиться от странной и нелепой мысли — достанет ли ведро до воды? Заметив, как провисает цепь, она опять крутит ворот, быстро и радостно наваливаясь на ручку всем телом. Вода налилась в ведро чуть ли не до краев, в нем, кроме прозрачной холодной воды, полно прохладного, но невыносимо яркого солнца. Вода до того студеная, что Аня, отпив три-четыре глотка, делает передышку.

Напившись, Аня немного успокоилась. Не дойдя метров двести до дома Сазонихи, она удивленно остановилась: в открытом окне появилась темная голова. Она сразу узнала Сашу, но не сразу поверила, что это он. Забыв обо всех злоключениях, Аня двинулась вдоль заборов, чтобы не спугнуть Сашу, и подкралась к самому углу избы. Саша насвистывал, вытягивал наружу руку, а внизу, на траве, крутились, кидались с места на место куры. Саша крошил и бросал им хлеб, пока петух, сыто отойдя в сторонку, не прогорланил чистым и звонким голосом.

Она посмотрела на пустырь, где совсем недавно махал пропеллером вертолет и где она, задыхаясь от растерянности, допытывалась у врача: почему он решил, что человек не выживет? Сейчас уже кажется, будто никакого вертолета с врачом не было — был дурной сон. Все, что произошло потом, тоже сон. Только то, что у нее теперь нет пятидесяти рублей и нового плаща — не сон. Это сущая правда, но если подумать — их она могла потерять или отдать кому-нибудь, заранее зная, что отдает без возврата. «Вы верите в чудеса?» — слышит Аня в голосе врача горькую усмешку.

Она тогда промолчала.

— Саша!

Саша так высунулся из окна, что чуть не выпал. Перепуганная Аня вбежала во двор.

— Чуть оверкиль не сделал, по-сухопутному — вверх тормашками. — Саша поднял с подоконника книгу, на обложке которой краснели буквы «SOS». — Ты где пропадаешь? Все на свадьбе гуляют. Федор, наверно, уже «Яблочко» вытанцовывает.

Тонкие гладкие брови у Ани подпрыгнули, в округлившихся глазах промелькнуло истинное, почти детское изумление.

— А уехать он хотел? — спросила Аня.

— Сделал вид, что хочет, — простодушно сказал Саша. — Но мы тут на него навалились.

— У тебя все нормально?

— Вроде порядок. Только грудь жмет.

— Ты ложись, полежи. Хватит дурачиться. Мать где?

— Спит без задних ног. Уморилась. Ты иди, пока там все не выпили.

— Ключ он должен был оставить, Федор-то.

— Сейчас подам.

Саша неохотно снял локти с подоконника. Медленно, стараясь удержаться в прямом положении, скрылся. Потом оттуда, где он был, донесся грохот.

Аня сорвалась с места, влетела в избу. Увидела Сашу, который, скорчившись, лежал на полу. Аня осторожно подняла его, уложила в постель, и только после удивилась: откуда у нее взялась такая сила, что она его подняла, как малого ребенка. Присев на краешек кровати, она припала ухом к Сашиной груди: часто, испуганно билось в ней еще не окрепшее сердце.

«Ну, какая я фельдшерица, — горько подумала Аня. — Сейчас бы пошла пить-гулять, на пляски смотреть, вздыхать, глядя на красивого моряка. Нет, не пойду я никуда, не отойду ни на шаг, пока парень не встанет на ноги…»

— Во грохнулся, — прошептал Саша. — Это у меня вестибулярный аппарат нарушен. Моряк — с печки бряк…

— Прости, Сашенька, — смахивая полотенцем капельки пота с его лба, проговорила Аня. — Не пойду я никуда.

— Это ты зря, — отстранив ее руку, сказал Саша. — Он хоть с тралфлота, но и на него уже сети понаставили…

— Как это понимать? — невольно насторожилась Аня.

— Понимай, как хочешь, — подмигнув, сказал Саша.

— Ну, мне безразлично, — отмахнулась Аня.

— Ты чего это, Аня? — сурово уставился на нее Саша. — Каменная, что ли? Федор, он — хороший…

Он, как бы стыдясь своих же слов, уткнулся лицом в подушку. Помолчав, сказал:

— Уйди ты от меня. Не буду я больше падать…

10

Аня пришла в медпункт, чтобы переодеться, прилегла на топчан и неожиданно уснула. Изнуряющая мягкая тьма обволокла ее, утопила в себе, не дав даже шевельнуться. Давний, много раз виденный сон приснился. Она, совсем маленькая, в пеленках, лежит среди поля, смотрит в небо, по которому катится неясный гул. С недетским тревожным томлением она дожидается матери, но ее все нет и нет, и некому поднять Анютку с земли, тоже начинающей гудеть и трескаться, словно под ней есть огромная пустота, а в той пустоте бушует пламя.

Потом ей, наполовину провалившейся в дымную горячую трещину, видится знакомый образ, но она вдруг догадывается, что это — не мать, это — она сама.

Аня проснулась, прислушалась к напряженно бьющемуся сердцу. Не однажды снилось это. К добру ли?

В окно уже заглядывали сумерки. Слышно было, как на улице коротко и резко пощелкивает пастуший бич — будто палят из ружья. Земля ровно гудела под коровьими копытами.

Аня быстро, словно ее окликнули, встала. Надела белое платье, причесалась, достала белые туфли.

В Митькин дом она вошла в самый раз. Играла радиола, играл в другом углу, положив тяжелую голову на гармонь, Никита Евстафьев, Митькин дружок. Плясали, танцевали, пели одновременно. Аню сначала никто не заметил. Только бабка Груня, тихо сидевшая за столом слева от двери, засуетилась.

— Иди, Анютка, иди, красавица, — напевно протянула она. — Посиди со мной, со старой, выпей рюмочку… Я им цветов принесла, — шепнула она, когда Аня подсела. — Митька мне пятерку сует, лешой. Оне у меня, гляди, стола не видно, двадцатку стоят, дак зачем мне деньги-то совать. У меня их незнамо сколько, денег-то. Я их на книжку кладу, чтобы похоронили как следует. А он мне деньги сует. Настроение испортил, паршивец. Давай-ка выпьем по маленькой.

В той половине, где веселилась молодежь, ненадолго затихло, потом раздался голос Зои, запевшей частушку:

Эх, солома, эх, солома,

Эх, солома белая.

Не рассказывай, солома,

Что я в девках делала…

Со двора пришли мужики постарше — отец Митьки, тесть, еще кто-то, кого Аня не знала. Евдоким Гаврилович, отец Митьки, увидев Аню, радостно хлопнул себя ладонью по груди, к которой были пристегнуты две медали.

— Явилась-таки… Это что ж ты к Груне пристроилась? Я тебе королевское место найду, милая.

— Не надо, Евдоким Гаврилович, — взмолилась Аня. — Мне и так хорошо.

— Нет, нет…

— Я очень прошу…

— Ну, если так… — утихомирился Евдоким Гаврилович. — Я на фронте, Анютка, нагляделся, как пичужки, вроде тебя на спине молодцов раненых таскали. Уважаю я тебя…

— Спасибо, — сказала Аня.

— Мать! — крикнул куда-то Евдоким Гаврилович. — Неси Анютке кушанье, да поживей.

И только он отошел, как сбоку придвинулась бабка Груня.

— Машка-то, говорят, в положении, — шепнула она. — Потому Митька с ней расписался, а так бы — ни за что… А твово кавалера Зойка окручивает. Гли-ка, прямо у него на шее висит, бесстыжая…

От рюмки портвейна у Ани зашумело в голове. Она плохо слышала бабку Груню, а слова, пойманные краешком уха, лишь рассмешили ее — какая свадьба без бабьих пересудов?

И все-таки Аня, забывая о еде, стала поглядывать в дверь, видела снежную торжественно-неподвижную даже в танце свадебную фату Маши, разметанные по спине длинные Зоины кудряшки.

Аня пока выбирала только девчат, словно бы оттягивая момент, когда ей на глаза попадется Федор. В ожидании этого момента у нее сладко и тревожно ныло сердце.

Бабка Груня, с любопытством наблюдая за ней, налила еще, и они, молча, понимая друг друга, чокнулись рюмками. Аня выпила, не жмурясь — теперь для храбрости.

Потом она встала, чувствуя внутри пустоту и легкость, подошла к порогу, громко, чтобы перекрыть музыку, крикнула клевавшему носом гармонисту:

— «Барыню»!

Аня умела плясать. Во всяком случае, в медучилище никто так не плясал, как она.

Движение в комнате разом прекратилось; все до того удивились неожиданно появившейся Ане, что тотчас послушались ее, отошли к стенам. Никита, стряхнув хмельную тяжесть, растянул мехи.

Аня пустилась по кругу. Она плясала одна, забываясь и не жалея каблуков, а когда пришла в себя, то не помнила уже, как долго пляшет. Остальные все еще стояли, не смея присоединиться, а только притопывая в такт, но потом девчата не удержались, одна за другой вышли в круг. Аня затуманенными глазами отыскала Федора, прощально взглянула на него, закончила пляс и опрометью бросилась на улицу.

Пробежав до пруда, она обернулась, заметила: от ворот отделилась и быстро двинулась в ее сторону тень.

Сама не зная зачем, Аня направилась вдоль пруда, шла от вербы к вербе, дотрагиваясь жарко пульсирующими ладонями до остывших деревьев.

Ночь, свежая, с половинкой луны в небе, еще не совсем загасила запахи дня, и сам день напоминал еще о себе красной ниточкой зари, протянувшейся над перелеском.

Аня, перед тем как расстаться с крайней вербой, прислонилась к ее толстому боку, передохнула. Услышав тихие, крадущиеся шаги, она пошла дальше — в поле.

Тянуло ее быстрее оказаться за перелеском — там озеро, там лодка с веслами, которые никто не убирает на ночь. Долго она шла.

Наконец увидела камыши, черную озерную воду, узкий заливчик, лодку, приткнувшуюся носом к берегу. Она почувствовала радостную слабость и не смогла заставить себя бежать дальше, когда позади совсем близко раздался топот…

Она долго лежала неподвижно, пытаясь найти запомнившуюся звездочку, но та уже затерялась среди других. Покой охватил Аню. И оттого весь мир ей казался убаюканным тишиной и согласием.

Всему свой черед. В свой черед придет утро, и земля пробудится ото сна, в лесу начнут перекликаться и перепархивать с дерева на дерево птицы. С рассветом, глядишь, сорвется с дальнего ночлега легкий ветер, и эти неслышные сейчас камыши весело зашуршат. Глядишь, с приходом дня подъедет сюда подвода, и этот стожок, давший приют двоим, погрузят и увезут, и останется здесь ровное место, и только память сохранит воспоминание.

Аня медленно повернула лицо к Федору, лежавшему рядом. Нет, нет, — она подумала об этом нечаянно, вовсе не применительно к ним двоим, а вообще… Аня тайком любовалась лицом Федора, на котором застыла долгая тихая улыбка. После краткой робости пришла к ней освобождающая радость. Из всего, что на какое-то время поразило и обидело ее, она запомнила лишь виновато произнесенное Федором слово: «Прости…» Остальное она не помнила. Значит, память добра к ней, она для того и замкнулась сама в себе, чтобы потом не ранить стыдом за содеянное. Оттого исчезла последняя затаенная отчужденность, и вот уже нет для Ани никого роднее этого человека, родного до последней кровинки.

Федор глядел на небо. Оно успокаивало его, небо, похожее на широкое, всеохватывающее око, в котором из века в век накапливались мудрость и любовь ко всему живому, населяющему землю. В нем, озаренном ненавязчивым светом луны, не было равнодушия, но не было и упрека — ему не надоело прощать одно и то же, тысяча и тысяча раз повторяющееся с самого начала человеческого рода.

Федор почувствовал перемену, — сначала она коснулась его сознания и сердца, затем постепенно охватила и тело, в первый раз целиком преданное одному единственному человеку.

Федор приподнялся и осмотрелся. Ночь остывала, и над озерной водой вспухала белесая дымка. Опять крикнул кулик, и по спине Федора пробежал озноб. Федор встал, собрал сухих веток и разжег костер. Все, что могло гореть, Федор таскал и таскал к огню, пока пламя не поднялось так высоко и ярко, что белая мгла вокруг сгустилась.

Аня тоже поднялась, стояла возле костра, храбро глядя на гудящее, смолянисто пахнущее пламя. Лицо и руки быстро налились жаром, платье нагрелось, горячо и сухо покоробилось спереди. Аня терпела — этим она ускоряла приход спасительного бездумья, для которого нет ни прошлого, ни будущего. Ночь еще не иссякла, она, подаренная Ане и Федору самой судьбой, до исхода, до последнего светлого вздоха будет сторожить их.

11

В девять утра позвонили из райздравотдела — чтобы Аня явилась к одиннадцати на совещание. До райцентра было недалеко, километров семь.

Будить Федора она не стала. Оставила на столе записку для него, вышла на улицу. Несмотря на бессонную ночь, Аня бодро зашагала вниз, поглядывая по сторонам. День опять был радостный, теплый, и только небо с краев обступили легкие розоватые облака.

По пути Аня зашла проведать Сашу. Парень заметно оживился, отважно выдержал два укола, и уже потом, когда Аня приостановилась у двери, посмотрел с недоумением и тревогой: где Федор?

— Придет твой моряк, придет, — заверила Аня.

Прибежавшей с огорода Настасье она объяснила, что идет в райцентр. Настасья посмотрела на осунувшуюся, посветлевшую Аню, понятливо вздохнула. Догнала Аню у ворот, сунула в руку газетный сверток с пирогами…

Когда Аня поднялась по крутой лестнице на второй этаж старого кирпичного дома, было без пяти одиннадцать. В небольшом зале, теснясь к задним рядам, сидели и переговаривались медицинские работники — сплошь одни женщины. Заметив Аню, они дружно повернули головы в ее сторону, и у Ани обмерло сердце — от внезапной мысли, что всех собрали сюда, чтобы обсудить ее, какой-то ее проступок. Она робко постояла у порога, затем увидела Соню Кравчук, бывшую однокурсницу. Осмелев, подошла к ней, села рядом и поздоровалась.

— Как ты сюда попала? — спросила Аня, радуясь ей, единственной сверстнице. — Ты же в городе осталась?..

— Остаться-то осталась, — вздохнула Соня. — Только ничего не вышло. Мне справка нужна, чтобы в институт поступить… Я поболталась с год, пошла в училище за справкой, а мне — дулю. Говорят, поработай там, куда тебя посылали… Теперь в райбольнице. Работа чистая, не бей лежачего. А ты все бегаешь по деревням?

— Кому-то ведь надо бегать, — сказала Аня. — Там тоже люди живут.

— Пробегаешь полжизни, вспомнить нечего будет. Учиться надо. У меня, например, вся надежда на институт.

— Ты же мне еще в училище говорила, что крови боишься. Чего уж в медицинский идти — пошла бы в другой, где полегче.

— Мне теперь в медицинский легче поступить. А закончу — найду себе должностишку бескровную.

— Ты-то найдешь, конечно…

— Ну и ты не будь дурой. Сейчас не любят таких, кто сильно старается. Подозревают неизвестно в чем.

— Это уж мое дело, Соня. Ты, пожалуйста, не лезь не в свое дело…

Аня удивилась неожиданно появившейся злости. Она даже отодвинулась от Сони, сделав вид, что не замечает ее снисходительной и ехидной ухмылки, смотрела на стол, покрытый красным сукном. Аня знала Соню другой, и сейчас подумала, что она, может быть, осталась прежней, а разговор этот завела, чтобы проверить — как она, Аня? Сколько разных званий сменила она, Соня, пока училась, — ходила в активистках, в старостах, всего не припомнишь.

— Ты не обижайся, — изобразив на лице досаду, сказала Соня. — В общем-то ты молодчина, мне о тебе Зойка рассказывала. Мы с ней вместе заявление в институт будем подавать.

Ане стало совсем неуютно оттого, что Соня так быстро переменила тон. Теперь Аня поняла, где у Сони правда, а где неправда. Нет, ей не за себя было обидно — что вот Соня считает ее дурой, обидно за других доверчивых людей, с которыми Соня запросто играет в кошки-мышки. Наверное, это она сбила с толку Зою, девку в общем-то хорошую, смутила, оторвала от нужного дела. Потому Зоя в последнее время места себе не находит — то в институт ей надо, то замуж выйти хочется; живет по поговорке: «Все делать, лишь бы ничего не делать».

За столом появилось начальство, и в половине двенадцатого «совещание» началось. С первых слов Аня поняла, что вызывали на лекцию «О мерах по усилению борьбы…». Она так и не расслышала, с какой очередной напастью предстоит бороться — ненадолго затихший в рядах шепот до того уплотнился, что мешал не только слушать областного лектора, но и думать.

Аня думала, как ей после лекции подойти к заведующему райздравотделом, чтобы напомнить о заявлении, поданном еще весной, третьем по счету. В нем она просила походатайствовать перед сельсоветом о выделении лошади; в нем же была просьба увеличить количество медикаментов первой необходимости.

С виду спокойная, она волновалась, обратив все свое внимание на прямую неподвижную фигуру Ивана Митрофановича, заведующего райздравотделом. Когда-то известный хирург, он, потеряв зрение, перешел на административную работу.

Заранее тревожась, Аня смотрела на Ивана Митрофановича, на его толстые, скрывшие глаза очки. Подойти к нему со страдальческим выражением на лице бесполезно — не увидит. Нужна отчаянная решимость в голосе, а откуда ей появиться, если Аня робеет перед этим человеком.

И все-таки надо идти, надо… В конце концов не для себя она просит.

Аня не заметила, как лектор отошел от трибуны. Она только хотела подняться, чтобы не упустить Ивана Митрофановича, как место у трибуны заняла Дарья Федоровна, председатель профкома. Она сильным, почти мужским голосом зачитала решение профкома о награждении грамотами некоторых работников за культурно-просветительную работу среди населения. Назвала несколько фамилий, среди них — Соню Кравчук.

Соня сходила за грамотой; как и остальным, ей нехотя, пересиливая сон, зааплодировали. На этом все кончилось, начали расходиться.

С неожиданной для себя удалью Аня шагнула к низенькой сцене, откуда сидевшие в президиуме люди уходили в боковую дверь. Она уже почти догнала Ивана Митрофановича, когда путь ей загородила Дарья Федоровна.

— Вы к Ивану Митрофановичу? — строго спросила она. — Сначала ко мне зайдите!

— Мне по делу! — растерялась Аня.

— Знаю, по какому делу. Сначала у меня разберемся.

— Разве мое заявление у вас?

— Какое заявление?

Ничего не объясняя, Аня кинулась вслед за Иваном Митрофановичем. Она уже твердо решила: пустой в этот раз не уйдет. Не зря же она топала семь километров, обратно ей пустой идти будет просто грешно.

— Иван Митрофанович! — крикнула Аня, влетев в кабинет, где кроме заведующего были посторонние. Аня смутилась, тихо и сдавленно повторила: — Иван Митрофанович…

— Кто это? — пристально разглядывая Аню, спросил Иван Митрофанович. — Ах, Анна Ивановна… — он ссутулился, как бы досадуя, что не сразу признал Аню. — Что-нибудь неотложное? Говори прямо…

— Я заявление писала насчет… лошади, медикаментов… понимаю, вам некогда.

— Подожди, — перебил ее Иван Митрофанович. — Не помню никакого заявления.

— Как же…

Всю храбрость у Ани как рукой сняло, она теперь не знала, что говорить Ивану Митрофановичу. Сказать, что все три заявления должны быть у него, означало бы попытку уличить его во лжи.

Почувствовав замешательство Ани, Иван Митрофанович попросил присутствующих на минутку выйти. Потом с трудом, как впотьмах, приблизился к Ане.

— Три заявления, — сказала Аня, — все об одном и том же. Я, конечно, могу и так, без лошади… Другое меня больше беспокоит.

— Мне все ясно, — горько проговорил Иван Митрофанович. — Я ведь тоже новенький, Аннушка. До меня не все доходит. Я ведь хирург… бывший. А начальником не стал, только фигурой стал. Уйти бы на пенсию, внуков нянчить, а не могу. Думаю, посадят вместо меня какого-нибудь чинушу, хуже будет… А с заявлением разберусь. Где-нибудь пылятся — это точно. Так что потерпи… Грачевский участок, знаю, трудный. Я ведь не зря тебя туда послал.

Аня, услышав откровение, совсем сникла. Она уже винила себя в том, что заставила пожилого и заслуженного человека горевать и откровенничать с ней, обыкновенной фельдшерицей.

— Извините, — сказала она.

— Нет, нет, — возразил Иван Митрофанович. — Это мне надо просить прощенья…

В коридоре Аню дожидалась Дарья Федоровна. Видно было, не простила она Ане своевольничанья. Нервно притушив папиросу, она сухой жилистой рукой толкнула дверь, показала Ане: зайди! Сама прошла за стол, села, Аню же оставила стоять у стенки, будто приперла ее взглядом.

— Ну, что ты там говорила Ивану Митрофановичу? Оправдывалась?

— Я вас не понимаю, Дарья Федоровна, — сказала Аня.

— Иного ответа я не ждала. Думаешь, если ты там, в Грачевке, одна, в отрыве от коллектива, значит, все тебе дозволено… Бросаешь работу, когда хочешь, дело на чужие плечи сваливаешь, бедлам в медпункте устраиваешь… — на одном дыхании выговаривая эти слова, она ни разу не моргнула, добавила, уже срываясь на крик: — Вот какая ты тихоня! Думаешь, мы спим тут, ничего не знаем? Вот они, сигналы!..

Она подняла со стола несколько исписанных ровным красивым почерком листков, помахала ими. Страха Аня не ощутила. Она оцепенела. Даже язык не слушался — как отрезало.

— Ты позоришь высокое звание медика! — продолжала Дарья Федоровна, сама, казалось, пораженная тем, какое действие возымел ее крик. — Безобразие! Тут персональным делом пахнет, а она хоть бы покраснела!

— Я знаю, кто это пишет, — наконец обрела голос Аня. — И вы, Дарья Федоровна, тоже знаете. Знаете, что все это вранье… Я, конечно, маленький человек. Но за эти ваши слова…

Не дав ей закончить, Дарья Федоровна бешено крикнула:

— Это ты-то мне угрожать вздумала?! Вон отсюда… Я сама лично приеду и проверю! Вон!

Аня вышла из кабинета, забыв закрыть дверь; сзади дверь хлопнула с такой силой, что Аня вздрогнула; не чуя ног, сбежала по лестнице вниз. Выбравшись на улицу, долго не могла отыскать нужное ей направление. Уже за райцентром, за крайними домами она почувствовала себя в безопасности.

«Уеду, уеду, — сбивчиво думала она. — Надо же… надо же так. Все кончено. Чтоб ноги здесь моей не было…»

Она почти бежала по пыльной, укатанной дороге. На дороге, кроме далекой одинокой фигуры, больше никого не было, и Аня обрадовалась. Сейчас ей хотелось побыть одной, пережить наедине с собой свалившийся на нее стыд. Она обрадовалась еще сильнее, когда из-за леса надвинулась густеющая туча. На землю оседала удушливая духота, и Аня, не слыша себя, что-то пробормотала в сторону тучи, будто помолилась, чтобы скорее посвежело. Лес уже скрылся в грозовых сумерках, над ним блеснула первая беззвучная молния.

Двигавшаяся навстречу темная фигура свернула с дороги, замерла. Там, где она стояла, возник ветер, поднял белесоватую пыль, понес по полю. Солнечный свет еще пробивался сквозь легкое облако, застрявшее повыше тучи, но скоро его накрыло чернотой, и стало совсем темно.

Впереди сделалось такое затмение, что фигуры человека, стоявшего на обочине, не было видно. Потом в том месте показалась густая белая пелена, и тишину раскололо громом. Дохнуло холодом, словно среди лета наступила зима. Упали первые градинки.

Аня на ходу раскрыла сумочку, достала газету, в которую Настасья завернула пироги — больше ей нечем было защититься от града. Сделав над головой навес из газеты, Аня побежала дальше. Она запомнила, что там, где остановился человек, растут низкие кусты. Не ахти какое укрытие эти кусты, и все-таки лучше, чем ничего. Все лето дожди и грозы. В народе говорят, что все это от ракет и спутников, а сообщения об их запусках мелькают в газетах чуть ли не через день.

А вот граду еще не было, хорошо хоть хлеба почти всюду успели убрать, иначе бы побило.

Градинки, становясь все крупнее, хлестали по рукам и ногам, а газета тяжелела и рвалась. И как раз в тот момент, когда она, не выдержав ударов, прорвалась, полыхнула длинная молния, и Аня разглядела кусты. В истерзанной, вывороченной ветром наизнанку листве сверкнула полиэтиленовая накидка. Аня пробралась к кусту поближе, нырнула под него.

По небу опять прокатился гром, и сверху пошел дождь пополам с градом. Под накидкой Аня угадала припавшую на колени старуху, услышала ее тоскливый голос:

— Господи, помилуй!..

Голова и спина у Ани взмокли, она знобно вздрогнула. Голос, повторившийся под мутной пленкой, показался ей знакомым. Уже не боясь промокнуть — больше некуда! — Аня на четвереньках подползла к старухе, чтобы ей не было одиноко и страшно. Она приподняла краешек полиэтиленовой пленки и ахнула: перед ней сидела бабка Груня.

— Баба Груня! — радостно взвизгнула Аня, тряся старуху за плечо.

Старуха с трудом открыла глаза.

— Ой, никак Анютка! — Она опасливо дотронулась до лица Ани, будто проверяя, не чудится ли ей. — Лезь, лезь сюда, доченька!

Аня влезла под навес, прижалась к теплому сухому старухиному боку.

— Дрожишь вся, — бормотала бабка Груня. — Зашибло тебя сильно…

Туча пронеслась так же быстро, как появилась. В траве еще белели не растаявшие градины; последние волны холодного ветра стряхивали с кустов влагу. Скоро посветлело над полем, опять стало тихо. В дымчатом прохладном воздухе широкими столбами повисли солнечные лучи. Круто изогнулась над лесом радуга.

Аня помогла старухе подняться, и они выбрались к дороге.

— Погоди, посидим немножко, — сказала бабка Груня. — Что-то сердце зашлось…

Аня подостлала пленку, сели.

— Вот так встреча, — покачала головой бабка Груня. — Как в аду кромешном.

— Куда же вы шли-то?

— Да в райцентр иду…

Она посмотрела в сторону районного поселка, скрытого от глаз клубящейся, громыхающей тучей, перекрестилась.

— Дрожишь вся, — жалостливо поглядела она на Аню. — Поесть, может, хочешь. Хлеб, соль, яички у меня вот тут, в узелке.

— Не хочу, баба Груня.

— Я-то думала, в дороге проголодаюсь. Нет. С утра маковой росинки не было во рту… Вчера-то две рюмочки с тобой выпила на Митькиной свадьбе — вся еда.

— Может, заболела… Я приду, посмотрю.

— Меня-то уж чего смотреть. Со мной все ясно — туда пора. Ты за молодыми смотри. Говорят, сын Сазонихи с палкой на двор вышел. Говорят, ты ему еликсир жизни достала.

— Да уж… — зябко передернув плечами, Аня вздохнула. — Жутко вспомнить.

— Ты, гляжу, сегодня совсем не в духе.

— В райздравотделе… разнос мне устроили.

— Это за что же? — придвинулась ближе бабка Груня.

— Храмцов Николай опять. Жалобу написал. Не жалобу, а эту — анонимку. Что я с работы уезжала самовольно, кавалера привезла в медпункт.

— Ах, Николка, сатана он, сатана. Что ему неймется? Сам-то он цельными днями пьяный в лопухах, когда фершалом до тебя был. Сняли его поделом. Горя он не хлебнул, во время войны рожу наел в тылу. Горе, милая, добру учит. Пишет, значит, чернила завелись. Пил бы он их заместо водки, сатана. А ты наплюнь. Возьми да сама на него напиши.

— Да что вы, — испугалась Аня. — Не то вы говорите, баба Груня.

— И то правда. Не напишешь, по глазам вижу… А ведь он чего только не выделывал на фершалской службе. Вот слушай. Это тебе небось уже рассказывали. — Бабка Груня коротко рассмеялась. — И смех и грех, ей-богу. Петра Рябого знаешь, ему нипочем с быком-трехлетком справиться. Дак вот он сторожем был. Банкет колхозный по случаю праздника устроили в клубе. Петро-то в ем не принимал участия, а после гостей столы сторожить остался. Пока до утра-то сидел, ведро котлет остатних ухлопал. Утром пришли, а он на стенку лезет, орет, как оглашенный. На живот показывает. Позвали Храмцова. Он пощупал, зенки зеленые вылупил и заявляет: «Рачок у него. В райбольницу срочно надо везти, на операцию». Бумагу выписал, Рябого в телегу положили и повезли. Операцию сделали, определили: объелся. Могло бы без операции обойтись… Слыхала небось? А все тебя подсиживает, норовит вернуться. Он же все лекарства, от которых в голове дурман делается, сам глотал.

— Он приходил ко мне, просил. Яйца, говорит, буду взамен носить. Наркоман настоящий.

— Вот-вот. Вот и наплюнь. Ты бы лучше совсем оттуда съехала. Какая жись с ним по соседству. Небось за каждым шагом следит… Я тебя хотела к себе позвать жить, да все кручусь-кручусь. Цветы растить, все равно что детей малых. Дом-то мой тебе нравится?

— Красивый дом, — кивнула Аня. — Симпатичный.

— Это мне покойный Мартын срубил, резьбой разукрасил. Мы с ним с детства знали друг друга, в Завидово жили. Мой муж еще в первую ерманскую погиб. С последней не дождалась двух сыновей. Дом немцы сожгли. Осталась я одна-одинешенька. В колхозе дояркой работала, орден мне дали. На дом скопила. Пятнадцать лет всего стоит скворешница-то моя.

Она уголком черного платка вытерла глаза, подобрала узелок. Только сейчас, когда бабка Груня зашевелилась, чтобы встать, Аня заметила, что она одета во все черное. Чулки и башмаки — и те черные.

— Тебе — сюда, мне — туда, — улыбнулась бабка Груня. — Дорога, жаль, раскисла.

— Может, машина нагонит, — сказала Аня.

— Ой, милая, не надо. Меня седня пешочком потянуло ходить. Пойду я.

Немного проводив бабку Груню, Аня повернула назад.

Под солнцем блестели неподвижные, будто стеклянные, лужи. Свежо зеленела умытая дождем трава, а слева, за пашней, широкий дальний косогор был до того желт и весел, что казалось, кто-то вымазал его краской на радость себе и другим.

Вдруг запоздалое беспокойство заставило Аню обернуться. Она не сразу разглядела бабку Груню… Фигура старухи сливалась с почерневшей от дождя дорогой. Постепенно она прояснилась — видно было, как медленно и торжественно, наслаждаясь каждым шагом, удаляется старуха в черном.

По пути домой Аня опять заглянула в дом Сазонихи. В окнах промелькнул, воровски пригибаясь, Саша. Когда Аня перешагнула порог, кровать под Сашей уже успокоилась, а сам он лежал с таким видом, будто с утра не поднимал головы с подушки.

— Хоть бы кеды снял, — разоблачила Аня. — Артист. А за то, что на двор выходил, получишь лишний укол.

— Агентура у тебя хорошо действует, — удивился Саша. — Врать не буду, к Федору на солнышко выходил. На бревно. Минутку всего посидел.

— Федор приходил?

— Они вдвоем приходили, старик с ним был.

«Евстигнеич», — догадалась Аня.

— Федор сказал ему, что решение у него окончательное и бесповоротное — остается тут.

К этой новости Аня сначала отнеслась недоверчиво и какое-то время спокойно возилась со спиртовкой. Потом она заметила, что рука ее, державшая шприц, начинает слегка дрожать. Чтобы успокоиться, Аня смотрела на белое пламя спиртовки и только после этого решилась сделать укол. И все равно укол получился неудачным. По тому как вздрогнул Саша, она поняла, что ему больно.

Она думала о Федоре, только о нем. У нее появилась странная мысль, что он ждет ее после долгой разлуки.

На прощанье хлопнув Сашу по спине, Аня выбежала на улицу. День уже догорал. До самой середины улицы от тополей протянулись резкие тени.

Аня шла по тропинке мимо палисадников, когда впереди заскрипел колодезный ворот. По надвинутой на нос кепке, по белому полотняному пиджаку Аня узнала стоящего у колодца Храмцова, лицо его было в тени. С трудом переборов желание перейти на другую сторону улицы, Аня пошла прямо. Храмцов все реже и реже крутил ворот, решив, видимо, что Аня появилась неспроста. Не выдержав, он бросил на Аню пустой, одуревший от похмелья взгляд, опять отвернулся, приготовился к худшему.

Аня миновала колодец, потом услышала грохот и позвякивание летящего вниз ведра и сквозь этот шум — бормотание самого Храмцова. Она хотела оглянуться, но сдержалась. Ну его! Пусть пишет, строчит, все равно не дождется — Аня отсюда назло никуда не уедет.

Вот и медпункт. Почему-то не такой казенный и унылый, каким казался раньше.

Аня чуть не столкнулась с Федором, который, повязав фартук, жарил в коридоре грибы. Он в шутку вытянул руки по швам, глаза круглые.

Аня без смущения припала к его груди. Почувствовала, что с Федором она ничего не страшится, с ним дышится легко и свободно. Только когда Федор, найдя гребенку, стал осторожно расчесывать ее ссохшиеся в космы волосы, она вздрогнула и обернулась, как если бы почуяла, что за ними кто-то подсматривает.

— Как тут без меня? — спросила Аня.

— ЧП никаких не было, — ответил Федор. — Приезжал Евстигнеич. Саквояж привез, яблоками его набил. Сашку проведали. Я в лес сходил.

— А что Евстигнеич говорил? — стараясь казаться спокойной, спросила Аня. — Степка тебя все ждет?

— Да этому Степке сорок два года, не пропадет без меня. Передовик, лучший капитан тралфлота.

— А я опять набегалась, под град попала.

— Работенка же у тебя.

Прошли в жилую комнатку. На стенах Аня увидела новые вещи: барометр, кортик, снимок с изображением морского порта.

Она перевела взгляд на Федора, будто бы ожидающего похвалы, сказала:

— Брюки тебе надо постирать. Не к лицу моряку ходить в таких штанах.

— У меня есть другие, — улыбнулся Федор. — Только они тоже стирки требуют. Давай пообедаем, а потом я сам займусь саквояжем.

— И не думай, — возразила Аня. — Это дело женское.

Федор подал грибной суп, жареные грибы.

— Соскучился по подножному корму, — пояснил он.

После обеда Аня отправила Федора за водой, а сама взялась за саквояж. Вынула из него яблоки, сложила в картонный ящик. Разной мужской одежды в саквояже было полно. Все запихнуто кое-как, смято. Решив вынести саквояж на ветерок, Аня полностью освободила его, последней из бокового кармашка вынула уже знакомую книжку «Морфлот». Выпавший из нее телеграфный бланк она тотчас вложила обратно, но промелькнувшая в глазах подпись отправителя насторожила.

Аня догадалась: телеграмма свежая, от Степана. Значит, Евстигнеич, помимо саквояжа, привез и эту телеграмму. Аня достала телеграмму-письмо, почувствовала, как краснеют уши. Но деваться уже некуда, и она быстро, боясь быть застигнутой Федором, пробежала по тексту.

«Посылаю телеграммы одинакового содержания сразу по трем адресам. Я отозван из отпуска, нахожусь в порту приписки в связи с назначением на должность капитана нового БМРТ. Представил твою кандидатуру на должность старпома на рассмотрение комиссии, уверен, что утвердят, но твое присутствие обязательно. Отдохнем после заводских испытаний, не подведи, срочно снимайся с якоря, предварительно сообщив о вылете. Оркестр будет обеспечен.

Степан».

Когда Федор вошел, неся два ведра воды, Аня ничем не выдала своего волнения. Только уж очень долго и бестолково она перекладывала с места на место рубахи, носовые платки. Уж очень медленно она осмысливала свой взгляд и потому не смотрела на Федора, который грохал ботинками по-хозяйски уверенно.

12

Среди ночи Федор осторожно взглянул на лицо Ани, убедившись, что она спит, соскользнул с топчана и вышел покурить.

В охваченной сном деревне не было слышно ни единого звука. Далеко все вокруг остановилось, замерло, не смея потревожить полуночный покой земли. Как тревожно-радостное напоминание о вчерашней ночи висел в небе месяц. Те же звезды, что вчера перемигивались высоко над стогом, и сейчас светились на прежних местах.

Федор давился частыми затяжками, отвыкший от курева за последние дни. Что-то надо сделать, чтобы возникло ощущение, будто еще не кончилась вчерашняя ночь, будто не было между той и теперешней никакого дня, который чуть не перепутал все. Взять охапку дров, спуститься к реке, разжечь костер. Купаться до дрожи, согреваться у огня, снова купаться, чтобы потом в изнеможении не думать ни о чем.

Телеграмма пришла как снег на голову. В планах Федора смутно и отдаленно значился переход на новое судно, а тут сразу быка за рога. И сразу, как только Федор прочитал телеграмму, у него сладко екнуло сердце. И сразу, перебив эту сосущую приятную боль, Федор сказал сам себе: нет. Он не притворялся перед самим собой, у него в голове не было ни единой мысли о том, что он останется здесь навсегда. Другая была — что он, распознавший мягкую привязчивую душу Ани, неторопливо, исподтишка подготовит ее к единственному выбору: уехать отсюда вместе. Сначала к матери погостевать, потом в портовый город, где у Федора есть однокомнатная квартира, друзья, море. Перед глазами еще днем промелькнула трогательная картина: он сходит с корабля, видит среди собравшихся на причале женщин Анюту. Вот она, утомленная долгим ожиданием, от которого слаще делается каждое мгновение встречи, кидается ему в объятия.

Федор расслабленно прислонился к поленнице, достал еще одну сигарету. Решено: он остается до конца отпуска, о чем завтра телеграммой сообщит Степке. Велика ли беда, если он еще год-другой послужит старпомом на маленьком суденышке.

И все-таки Федор почувствовал, что душа не на месте. БМРТ — большой морозильный траулер — не шутка; это большое плавание, большое, достойное истинного моряка дело.

А если сейчас все сказать Анюте, уговорить ее бросить и уехать?

До чего же тиха и светла ночь! Не шелохнется ни один лист, не вздрогнет ни одна травинка. Словно весь мир затаился, чтобы не мешать Федору думать.

Аня тоже думала. Она лишь сделала вид, что заснула, а в самом деле такое творилось у нее внутри, хоть реви. Теперь, когда ей случайно открылся секрет Федора, она думала не о себе — о нем.

Она не нуждалась в словах признания, чтобы поняты любит он, не любит. Она доверилась сердцу.

В то же время знала Аня — любит Федор море. Здесь, на земле, он гость. Стоит Ане захотеть, как он на словах отречется от моря, но пройдет срок, и все кончится тем, что душа человека затоскует по морю, к которому потянулась раньше. Тогда-то с Ани за все спросится.

Вдруг она задумалась над тем, что она как бы даже не нарочно обошла мыслями — а если Федор предложит ей поехать с ним? Но тут же этот вопрос повернулся другой стороной, поставив перед Аней горький и бередящий вопрос: а если она станет для Федора обузой?

От беспрерывного раздумья Аня устала. Никакой ясности в мыслях не было. Скоро Аня поняла, что она сама оттягивает наступление ясности, чтобы не она первая пришла к какому-то твердому решению.

Она ждала, когда Федор, покурив, вернется к ней. Ей даже показалось, что он уже идет, слышны его мягкие шаги…

Сам не зная зачем, Федор прошел вдоль бельевой веревки, ощупывая рубахи и брюки, они были сырые. Потом он, как был голый до пояса, так и пошел вниз по тропинке. Только у реки, в знобном тумане, он вспомнил, что собирался идти сюда с дровами.

Трава под ногами была росистая, от нее по телу пробежала дрожь. Вода была теплая, как парное молоко. Федор снял брюки, тихонько охнув, поплыл. Перевернулся на спину, сильно раздвинул руки и отдал себя спокойному течению. Неподвижного и безвольного, словно без боли распятого на воде, несло его течение. Он смотрел вверх, но сквозь опустившийся на лицо туман не мог разглядеть неба. Разбавленная слабым светом мгла отделила его от простора, оставив ему только воду, вода, нагретая ровно настолько, сколько нужно, чтобы тело не ощущало ни тепла, ни холода, а была как бы продолжением тела, сняла остаток напряжения.

Федор уже не помнил, как далеко отнесло его, но и думать о том, будет ли конец этому движению в безмолвной реке и в темной ночи, он не хотел.

Потом он увидел обступившую его с двух сторон непроглядную темень, и ему стало жутко. До того страшно ему сделалось, что он взмахнул руками, закрутился в одном месте. Понемногу глаза отличили высокий крутояр, а напротив него — густой сосновый лес.

Не зная, куда пристать, Федор отчаянно загреб руками, поплыл против течения. Привычный с детства к воде, он не боялся ее, а пугали два берега, вздымающиеся с двух сторон к небу. Теперь он желал, чтобы вода охладилась и бодрила тело. Словно помогая ему, на уме повторялось одно и то же слово, и как только впереди между двумя стенами образовался простор, слово стало именем: Анюта, Анюта…

Обессилевший Федор мягко ткнулся головой в травянистый берег, выбрался из воды. И снова, в этот раз явственно, прозвучало имя: Анюта.

Федор понял, что он сам произнес имя, понял: ни сейчас, ни когда-нибудь потом это имя не отступит от него.

На земле стояло безмолвие.

Месяц побледнел, в слабо проступившей сини угасла звездная россыпь. Проснулся и взялся разгонять туман легкий утренний ветерок.

Никто еще не знал, что в эту ночь спокойно, не потревожив тишины, умерла бабка Груня. Еще не скоро Саша, узнав об этом от матери, оденется в черный, сшитый для выпускного вечера костюм и пойдет в медпункт, чтобы сообщить печальную новость.

Пока Аня не знала, что в маленьком узелке бабки Груни вместе с несъеденными яйцами и горбушкой хлеба лежит заверенная районным нотариусом бумага, согласно которой дом бабки Груни во исполнение последней воли хозяйки передается местной фельдшерице.

Пока ничего этого Аня не знала.

Она ждала Федора.

Высокая кровь

1

Телеграмму сперва поняли в институте как надо: Сосенковскому конезаводу срочно потребовался Фаворит. Решили позвонить в больницу, где лежал жокей Толкунов, — жив, не жив. Но пока телефонистка долго и без толку, будто с того света, вызывала хоть кого-нибудь на разговор, припомнилась застарелая тяжба с заводскими, и дозваниваться не стали.

Да и по самой телеграмме нельзя было догадаться, зачем, для какой цели спешно понадобился Фаворит. Ничего не прояснила и телеграмма, присланная заводскими жокею Толкунову, своему человеку. Она коротко приказывала: выехать немедля.

Так вот складывалось утро, хотя все могло быть иначе, если бы сосенковских сразу, еще позавчера, известили о том, что жокей слег.

Каждую весну, едва начинало пригревать солнце, бралась за жокея давняя болезнь. И вот она затлела в нем, постепенно иссушая, приготавливая его к быстрому жадному огню. На последней выездке предчувствие разлуки опечалило обоих; жокей вдруг покидал свинцовые пластины, которыми доводил вес до нормы, в траву — их все равно не хватило бы.

Фаворит нетерпеливо запереступал, услышав мягкие шаги конюха. Налег длинной шеей на дверь денника, косил горячим глазом. И хотя старик еще не сказал ни слова, по нарочито бодрой его походке, по вымученной улыбке Фаворит догадался: не придет жокей, нет. Резко отвалив от двери, уткнулся головой в угол. И стоял так отрешенно, пока старик разносил воду и задавал лошадям овес.

Конюх выманил его из денника кордой, длинной веревкой. Только на старом манеже, где можно было всласть набегаться, Фаворит забывался. Ступив на прохладную мякоть опилок, он вскидывал голову и плавно, по-кошачьи неслышно пускался по кругу. Работал хорошо, как если бы сам Толкунов стоял в середине манежа, а не старик без силенок, хотя жокей никогда не водил его на корде, выезжал под седлом.

Но сейчас, будто забавляясь, Фаворит взял с места наметом, так что зазевавшийся конюх не сразу завладел кордой. Фаворит сделал круг, еще круг, пока не почувствовал властную руку старика, которая заставила сменить аллюр. Перейдя на рысь, Фаворит пристыженно опустил голову; с этого момента он уже слушался конюха, оберегая его, старого человека, не шалил больше. И старик приноровился к нему, водил коня, довольный им и собой: сердце еще не разучилось принимать чужую красоту и силу, как радость. Чувство лошади, вроде бы и забытое давно, возникло вновь.

Белое тело лошади вытягивалось в полете, и не уследить было за ее легкими, танцующими ногами, когда она меняла аллюр. Глаза старика едва поспевали за ней. Сердце уже не справлялось с игрой потревоженной крови: казалось старику — молодой он еще, совсем молодой. Затуманенным взглядом он ловил лошадь, которая все бежала и бежала, ускользала как белый дым, снова прояснялась. И вдруг до сладкой и отрадной ясности старик осознал, что между ним и этим конем установилась живая, отогревавшая душу связь.

Солнце светило уже по-дневному, широко и радостно. Достало лучами до зашторенного окна больничной палаты, где жокей Толкунов встречал третье утро. Он лежал на узкой, истерзанной в ночных метаниях койке, медленно засыпал. И желтый свет дня дошел до него как мучительное напоминание о последней зорьке, когда его и Фаворита острая печаль разлуки погнала в красные сумерки. Долго летели они по ветряному раздолью, по гулкой земле… Этой ночью жокей в громком бреду звал лошадь, и лишь под утро успокоила его мысль: Фаворит слышит, ждет. Ни о чем не догадываясь, он заснул. Институтского курьера с телеграммой в палату не пустили.

Тогда сам собой решился вопрос, везти Фаворита сразу иди подождать, когда поправится жокей. Институтские уже ссорились из-за него, Фаворита, с коннозаводчиками. Поэтому и в отделах стали гадать: отпустят жеребца или задержат, а если оставят, чем это кончится? Фаворита не все видели в глаза, но кличка его приятно разгоняла утреннюю оцепенелость воображения. Знаком и доступен был другой Фаворит — как бы разъятый на части, в рисунках кардиограмм, в телеметрических записях. За всем этим угадывался отделявшийся от самого коня образ спортивной звезды, ипподромного бойца высшего класса.

И вот, хотя до конца исследований с участием Фаворита было еще недели две, появился приказ: доставить жеребца домой.

Тем же приказом Фаворита сняли с довольствия.

Бумага, быстро пройдя все ступеньки сверху донизу, застряла в руках растерянного заведующего гаражом. Грузить Фаворита было не на что. Спецфургон, о котором было доложено, что он в ходу, стоял наполовину разобранный. Но все решилось само собой, когда появился, чтобы отправиться куда-то, Леха Шавров, шофер самосвала. Взглянули на машину — вполне подходила, с нестандартным кузовом, с наращенными бортами. Отсюда до конезавода, от ворот до ворот — сплошной асфальт. Комары еще не народились, теплынь…

— Шавров, — сказал заведующий, подойдя к Лехе, который поливал голову из моечного шланга. — Ты ведь лошадей возил…

— Ну, — откликнулся Леха. Слышно было в голосе: гулял вчера. — На бойню отвозил, а что?

— Тут не дальше… При строжайшем соблюдении.

— Да я ж отпросился! — вскинулся Леха. — У меня ж дело, вчера еще обмыли.

— Вижу… Но тут пожарный случай, понял?

— Кх-хак! У меня ж тоже горит, ядрена… Заводские же сами фургон пригоняли.

— Отгул потом дам… Так что подгоняй. — И заведующий добавил: — Выедешь в южные ворота.

Солнце набирало силу, сгоняло с неба живые утренние краски. Странной, шаркающей походкой шел от конюшни к административному корпусу конюх Молчанов, последним узнавший, что Фаворита увозят. Не поверив, шел к заведующему хозяйственной частью, давнему сослуживцу, уточнить. Не застал его, увидел за столами двух новеньких девушек и почему-то стало ему неуютно перед ними, милыми и опрятными. Не спросив, верно ли, что Фаворита отправляют, как бы уклоняясь от прямого удара, старик сказал что-то о дополнительном пайке для жеребца. И с такой старомодной деликатностью сказал, что девушки даже прыснули, уткнулись в свои амбарные книги. Выяснилось потом, что старик зашел зря: Фаворит среди конского поголовья уже не числился.

Старик вернулся в конюшню. Перед тем как снова вывести Фаворита на проминку, долго скреб совком в своем углу. Набралось овса полмешка — Фавориту в дорогу.

Самосвал Лехи Шаврова на скорую руку приспособили под живой груз. Леха подогнал машину к помосту, обижаясь неизвестно на кого. Он лег грудью на баранку и задумался. Прикидывал, сколько времени займет дорога туда и обратно, если нигде не останавливаться и ехать быстро, — до Сосенок было километров сто сорок. Выходило, что успеет вернуться еще засветло.

Подошел к машине, попросился в кабину Василий Грахов, научный сотрудник; его, видно было, тоже кто-то обидел, но он даже не хлопнул дверью, тихо, будто спросонья, поздоровался и вздохнул. Складно сложившийся в уме день, надо же, не обещал теперь ничего хорошего. Почему-то именно ему, Грахову, велено сопровождать лошадь.

Леха сощурился на солнце, на свои часы, спрыгнул на землю и направился к конюшне: пора грузить лошадь.

Фаворит проминался, бежал по кругу манежа. Из опилок кое-где вытягивались бледные побеги овса. Белый жеребец скакал укороченным галопом, быстро выбрасывая и подбирая тонкие, сухие ноги. Старик напряженно следил за его полетом, ловил глазами легкие, ускользающие линии бегущей лошади. Руки его, уже не такие мягкие, какими были, когда старик был помощником жокея, еще не совсем потеряли чуткость. Фаворит охотно слушался, без сбоев менял аллюр, переходя с галопа на рысь, с рыси на галоп. Казалось старику: будет скакать и скакать лошадь и ничто уже не остановит ее.

Леха Шавров с ходу, едва увидев эту картину, крикнул:

— Ты бы дочку свою вот так каждое утро! Чтобы ночью меньше бегала!

Сразу остыл, похоже, смутился. Почему-то уважал и боялся он старика Молчанова, как никого даже из начальства. Было в старике что-то далекое, непонятное для Лехи, а что, не угадать. Будто старик знал о Лехе все, больше того, наперед знал, как он поступит. Сейчас старик словно бы и не слышал его, медленно поворачивался в центре манежа, что-то шептал белой лошади, сам тоже белый — в светлом халате, седой.

Но услышали Леху оба — старик и лошадь. Фаворит засбоил от громкого крика, собрался перейти на шаг, но корда дрогнула, поддержала его; приняв властный посыл, Фаворит стриганул ушами, снова понесся по кругу.

— Грузить пора! — сбавив голос, крикнул Леха.

В железный кузов самосвала была встроена стоечка из обтесанных жердей. Дно устлали подгнившей рогожей, двумя кусками брезента — чтобы не скользили копыта. Обмерить Фаворита не успели — стойка получилась и длинной и широкой.

— Не съезжай с асфальта, особо прошу, — сказал Лехе конюх Молчанов, — не газуй больше тридцати. — Ссутулившись, заторопился в конюшню еще за брезентом: если завести его под брюхо лошади, подоткнуть сена — надежнее.

Грахов уже томился и скучал в кабине. Только раз, когда лошадь, проходя стороной, скользнула по нему терпеливо-печальным взглядом, Грахов пережил что-то похожее на душевную смуту. Не спрашивая себя, отчего бы это, отмахнулся.

К нему, задремавшему, шумно втиснулся Леха, завел машину и нацелился в ворота. Грахов спросонья отметил, как движется со стороны конюшни охапка сена, белеет низ халата, трудно вышагивают сапоги. Покосился на Леху: видит ли старика?

Так, не дождавшись конюха, поехали: сначала тихо и ровно катили вниз.

— Не больше тридцати, — передразнивая старика, проговорил Леха. — А меньше не хошь? Да я с людьми в кузове…

— Нельзя его трясти. Конь призовой, — сонно откликнулся Грахов.

— Лошадь, значит, жалко, — окончательно расстроился Леха. — Вот меня бы кто пожалел!..

И ступней, лежащей на педали акселератора, он как бы подстегнул машину.

2

Фаворита сдернуло и отбросило на заднюю поперечину, она сухо треснула, но удержала его. Тугой ветер ударил в глаза, выдавил слезы. Хорошо хоть Фаворит не успел испугаться. Низко нагнув голову, он загородился от ветра.

Фаворита, по-видимому, удивило, почему машину рвануло так резко — кругом было ровно. Никто не гнался, не толкнул ее сзади. Теперь она не дергалась, но скорость была большая, и Фаворита будто припаяло к перекладине, ехал он полусидя. Ноги у него занемели. И стала неметь холка — сначала ей сделалось холодно до мурашек, потом жарко, и в том плотном жару выделялись тонкие жгучие иголки; и вот все: холка отнялась. На случай, если упадет, Фаворит косил глазом под ноги.

Он еще не знал, что скоро будет поворот. Что он куда опаснее поворота на ипподроме, где дорожка в закруглении наклонена для удобства под углом в двенадцать градусов — не занесет даже на полных махах.

Постепенно расшатывалась, скрипела и скользила к заднему борту стойка. Фавориту повезло: сзади засигналила машина. Не дорогу просила уступить, а предупреждала того, кто в кабине. Самосвал сбавил ход. Фаворит подался вперед, выпрямил затекшие задние ноги, отдышался. Ветер нес спереди запахи леса, молодого цветочного меда и молока; запахи были слабые, дальние и могли просто почудиться Фавориту.

Блеклая голубоватая дорога бежала по вспаханному полю, и только за холмом, в раскаленной золотистой дали угадывались зеленые пятна.

Фаворит успокоился и ехал навстречу вольному простору, теплому ветру. И снова мерещились ему, хмелили голову запахи трав, отогретых солнцем.

Казалось, долго так будет катить машина и до конца дороги будет Фаворита обмывать упругий и светлый воздух. Много-много холмов насчитает Фаворит, пока не обозначится красными кирпичными стенами родной завод.

Но за подъемом, когда в глаза плеснул облегчающий прохладный свет леса, самосвал резко свернул на проселок. И хотя скорость была не та, что прежняя, Фаворита швырнуло к борту.

Услышав шум в кузове, Грахов проснулся, коротко стукнул по Лехиной руке. Леха нажал на тормоза.

— Ничего не понимаю. Зачем сюда? — сказал Грахов.

— По привычке, — ответил Леха, спрыгивая на землю. Взглянул на Фаворита, только что вставшего на ноги, сказал: — Все в норме. Правда, с носа у него капает…

— Безобразие, — сказал Грахов, тоже выходя на обочину. — Я вздремнул, поскольку не предполагал…

— Ну, завел панихиду… — оборвал его Леха. — Люди вон бьются на дороге, и то ничего.

Фаворит стоял и понимал, что говорят эти двое о нем. Кровь из рассеченной губы тяжелыми каплями шлепалась на дно кузова.

Грахов увидел, что лошадь смотрит на него, отвернулся и затянул узелок галстука.

— Тише надо ехать, Шавров, — сказал он. — Вернемся на асфальт.

— В пятницу грузовая на мотоцикл налетела, — говорил Леха. — Муж с женой ехал. Сам видел.

— Ну и что? — сказал Грахов.

— Жену насмерть. А этот всю жисть на лекарство будет работать.

— Кто же виноват? — уже заинтересованно спросил Грахов. — Пьяный вел грузовик? Или как?

— Трезвый был… — не сразу ответил Леха. — Нечего все на пьянку валить. А ехать лучше по этой дороге, тут ближе.

— Мне бы пораньше вернуться, — сказал Грахов.

— Об чем и речь идет, — повысил голос Леха, глянул на проселок, вздохнул: — Тоска, конечно. Но дальше, за селом, гравий пойдет.

— Вы уверены, что срежем?

— Ежели научно тебе объяснить, по гипотенузе поедем, ясно?

Фаворит следил за ними, знал, что о нем уже забыли; боялся прозевать момент, когда машина тронется. Стоял он теперь на голом железе. Пока вставал, цеплялся подковами за мягкое, подстилка скатилась, уползла из-под ног. Чутьем догадываясь, что ни один из двоих не подойдет к нему, он ни одним движением не выдал своего беспокойства, а только смотрел.

— Ишь, как зенки таращит, — сказал Леха, заметив напряженный, выжидающий взгляд лошади. И мягче, скорее для Грахова, добавил: — Не нарочно ж я. Ну, каюсь…

— Раньше надо было думать, Шавров, — упрекнул его Грахов. — Вы же опытный водитель…

— Маюсь я, — тихой вяло сказал Леха. — Башка трещит, руки-ноги трясутся. Перебрал вчера…

Грахов опустил голову, поскреб носком ботинка засохшую выдернутую грейдером дернину; то ли смутило его, то ли позабавило Лехино откровение, не поймешь. Самому Лехе показалось, что он все-таки разжалобил Грахова, чего еще надо?

Постояли еще, глядя в дымчато окаймленную лесом даль, в добела выцветшее небо. Потом Леха, словно боясь разнежиться, передернул плечами, нахмурился и шагнул к машине.

Сели, поехали. Самосвал запрыгал по ухабам, сразу поднялась пыль — высоко, густо. Повалила по ветру, обогнала машину, и Леха поднажал — и так нечем дышать. До Починок, где жил кореш, еще с прошлой зимы задолжавший пятерку, порожняком полчаса езды. Учитывая груз, Леха накинул десять минут, потом ему показалось: много, хватит пяти. Как бы не закрыли — сев не кончился! — магазин. Еще одно беспокоило его: застанет ли дома кореша?

Солнце било сбоку, припекало плечо, тупо ныл затылок. Временами, когда передние колеса срывались в выбоины, острая боль как бы простреливала голову, подгоняла Леху.

Опять забился в угол, по-детски слабо вздрагивал во сне Грахов.

Фаворит путешествовал не первый раз. Он давно привык к железнодорожным вагонам, в которых его возили на конские испытания, как только начинался новый сезон. Чаще всего ездил Фаворит в лошадиных фургонах. Отправляясь в путь, далекий или близкий, он терпеливо сносил мелкие дорожные неудобства, зная, что потом, когда сойдет на землю, набегается и надышится всласть.

Сейчас в памяти его, хорошо отличавшей каждую поездку от другой, все прежние дороги вытянулись в одну, длинную, светлую. Она-то и виделась ему сейчас, загораживая дорогу теперешнюю. И память, чтобы поддержать его еще и еще, занялась прошлым — то была весна годом раньше. Такая же солнечная, зеленая как эта.

В вагоне они ехали двое, Фаворит и Толкунов. Жокей кормил его овсом и сеном, расчесывал гриву. Фаворит помнил его руки, мягкие, угадывающие, где боль, теплые. Перед станциями, когда Фаворит настораживался, ожидая лязга буферов, жокей рассказывал ему какую-нибудь историю. Может быть, сказку. Подступал близко, обнимал и нашептывал на ухо что-то смешное или страшное; и Фаворит, хотя понимал не все, кивал головой, слушал, заслушивался, не замечая, как поезд останавливается. Бывало, Толкунов, устав ходить рядом в своих неслышных жокейских сапогах, ложился на сено, брал книгу и читал вслух, и голос его угасал постепенно — он засыпал. Замирал и Фаворит, и боязно было ему в те минуты невольным всхрапом потревожить жокея.

Так они ехали день, ночь, еще день, потом после недолгой езды в фургоне Толкунов вывел Фаворита в прохладные сумерки. Фаворит увидел ипподром, цветные флаги на высоких шестах, тревожно запереступал. Откуда-то появились дети, шумно окружили, называя его по имени, протягивая к нему тонкие ручонки — угощали сахаром, конфетами.

Утром был пробный забег. Беря второй старт, Фаворит понял, что ждет его настоящая скачка — полевая, на шесть тысяч метров с препятствиями. Первый его Большой стипль-чез.

Фаворит бежал, запоминал дистанцию, отмечая каждую неровность. Увлекся и не сразу почувствовал, как слабеет тело жокея, недавно перенесшего болезнь. Фаворит испугался за него, сбавил ход, свернул. Постояли в стороне, следили за лошадьми, которые, предчувствуя завтрашнюю трудную работу, тоскливо всхрапывали, ржали. Вдруг Толкунов спешился, разбежался и прыгнул, перевернулся в воздухе, показал сальто. Он всегда так делал, если Фаворит сомневался, смогут ли они скакать в полную силу.

И все-таки ночью к Фавориту, запертому в деннике под трибунами, долго не шел сон. Раза два он поднимался на ноги, тыкаясь горячими ноздрями в решетку, снова ложился. К утру у него разболелась голова. По спине пробегала короткая дрожь, от избытка крови зашумело в висках. И только в загоне, где конюх передал поводья Толкунову, уже бодрому и веселому, с Фаворита снялось напряжение, дышалось легко, свободно.

На параде, за час до скачки, Фаворит, как показалось ему, окончательно успокоился, но вот наступили мгновения, которые всякий раз хмелят голову, — предстартовые. Над полем Большого стипль-чеза празднично озарилось небо; все заиграло, зазвенело кругом, и кони ворохнулись, горячась, выстраивались на линии старта. Фаворит не разжигал себя, но и не сдерживал, пританцовывал на месте, пробуя ногами упругую почву. Будто жглась она под копытами, гнала прочь, в раздолье, но глаза уже вымеривали поле сражения — оно дыбилось препятствиями, дразнило.

После сигнала стартера Фаворит взял с места так резво, что на какое-то время забылся; затем, очнувшись, удивился жестко натянутым поводьям. Он ощутил силу жокейских рук, властных, помогавших ему, Фавориту; слушаясь их, он выровнял бег, точно выбрал точку прыжка, всей мощью задних ног оттолкнулся, взметнулся над плетнем. Он еще слышал, как гудит под ногами других лошадей земля, как посвистывают хлысты, рассекающие воздух, но скоро звуки пропали, и слух его ловил лишь стук собственного сердца. Жокей пустил его — дал шенкеля, покачал поводьями. Пора! Фаворит, одолев канаву с водой, взял голову скачки.

Расседлывали его в загоне для победителей, покрыли попоной, повели по ипподромной дорожке. В шуме, слетавшем с трибун, Фаворит различил детские голоса, и к горлу его подкатило радостное ржанье, но он удержался, зная, что полагается вышагивать чинно, горделиво. Он перевел взгляд с трибун на жокея, идущего рядом. На пыльную, худую шею, на подшлемник, потемневший от пота. Ему показалось, что жокей пошатывается, слабеет. Круг уж заканчивался, у входа в загон, у весовой, густо толпились люди, ждали. Фаворит подался к жокею в самый раз — рука Толкунова искала опору.

3

То ли надоело Лехе трястись, то ли побоялся почему-то въезжать в деревню — рывком крутанул баранку, свернул на околицу. В молодой лебеде оставил самосвал, хмуро оглядел четко обозначенные в ясном тихом воздухе крыши, нашел знакомую, подбадривая себя, зашагал. Опасался он не зря: в избе была одна хозяйка. Ни о каком долге она не слыхала. У Лехи подломились ноги, сел на порог, застонал. Не напрасно — хозяйка дала ему взаймы два рубля. С ними Леха и вернулся к Грахову.

Растолкал, дал время опомниться, сказал:

— Будь другом, добавь рупь шестьдесят две.

— На водку, что ли? — недовольно, грубовато спросил Грахов.

— Хотя бы, — проговорил Леха. — Понимаешь, нет у меня сейчас. Этого мусора я долго в кармане не держу.

— Вы же за рулем, — напомнил Грахов.

— Значит, ты меня не знаешь, — обиделся Леха. — Понятно, молодой еще…

Сверху он казался Грахову приплюснутым, вросшим в густую лебеду — с места не сдвинешь, пока не будет денег. Как же иначе?

Леха смотрел спокойно и прямо.

— На троих, — сострил он, глянув на кузов, где Фаворита совсем не было слышно. — Эх, дороги, пыль да туман… — пропел Леха и сплюнул. — Горло хоть прочистим. Быстрее доедем.

Грахов достал кошелек и отсчитал деньги. Подал Лехе и отвернулся. Когда стихли шаги, Грахов вышел из кабины, чтобы размять ноги, и что-то поразило его при виде замершей в кузове лошади. Не сразу догадался, почему не узнал ее: недавно белая, она стала серой от пыли. Дремала или задумалась — последнее Грахов тут же отбросил, — но стояла она в скорбной, почти человеческой позе. Грахов раза два обогнул машину, желая прилечь где-нибудь в тени, но не успел. Возвращался Леха. Пиджак его оттопыривался. Коротким жестом позвал Грахова лезть в кабину; проезжая задами к речке, прищурился на песчаный плес, на блеск воды.

— Так-то лучше, — сказал он, когда колеса, прошуршав по песку, замерли. — Куда торопиться? — Доставая сверток, ведро, подмигнул: — Ну, пошли в тенечек.

— Я подожду, — сказал Грахов. — Только, пожалуйста, побыстрее. Не понимаю… В такую жару.

— Я ить забыл, что ты ученый, — весело улыбнулся Леха. — Она ж вонючая, водка-то. Хотя… На том свете не дадут.

Выдавливая в песке круглые следы, напевая, Леха направился под вербу; звенел ведром, черпал воду, покрякивая, стягивал рубаху, сапоги. И будто провалился — тихо стало. Грахов догадался: пьет. Сам он мало пил водку, от случая к случаю, и хватало ему двух-трех наперстков. Не шла.

И сейчас, подумав о себе чисто, отгородившись от Лехи, Грахов ткнулся лбом в приборную доску.

Но снова, как в институтском дворе, накатило смятение, и Грахов откинулся, открыл глаза. Увидел речку, узенькую, гладкую, затянувшую в петли дымчатые островки краснотала. Истома лежала на всем — на листьях, на песке. Легче не стало, и тишина, и светлая благость тоже давили сердце. Грахов понял отчего: не смог поехать к Марине в Тарабаново, где ждала она его, и не потому, что держала его при себе Светлана; сегодня самое время было махнуть к Марине, если бы не этот рейс.

До слуха его долетел Лехин голос, потеплевший, ласковый. Грахов удивился внезапно появившейся в нем злости, которая почему-то пропала, как только он спрыгнул на песок. Духотища… Жмурясь от горячего света, разжигая себя, Грахов двинулся к вербе, где лежал и кричал Леха. Пока шел, отметил, чем тот закусывает, на газете — розовое аппетитное сало, хлеб, соленые огурцы.

— Ну сколько ждать можно? — лениво тянул Леха, не видя Грахова, может быть вовсе не желая, чтобы тот отозвался, а так, от скуки. — Спишь, что ли, ученый?

— Иду, — сказал Грахов. — Иду, чтобы сказать…

— Потом скажешь, — прервал его Леха, поднимаясь и берясь сразу за бутылку.

— Пить я не буду, — проговорил Грахов, боязливо следя, как из темной бутылки льется в стакан, булькает водка. — Я уже говорил, что надо вернуться как можно быстрее.

— Ишь ты, какой шустрый, — одобрительно сказал Леха. — А я думал, ты только спать умеешь…

— Кроме шуток…

— Бутылку все равно допью, — сказал Леха. — Не здесь, так в дороге. Оставишь, она выдохнется. А мне много. Я ж кричу, надрываюсь: помогите!..

Он жаловался, и не Грахову, а кому-то третьему, кто, будь он рядом, помог бы. Выручил бы. Грахов видел, что Леха уже пьян. Или не столько пьян, сколько уязвлен тем, что Грахов отказался поддержать компанию. Грахову теперь боязно было и пить и не пить. Как перед этим, когда ждал денег на бутылку, Леха говорил всем своим видом: не уговоришь ехать, пока не будет выпита водка. Грахов шагнул в тень — на спину яростно навалился зной. Мельком скользнув взглядом по машине, он с трудом различил склоненную голову лошади, присел.

Фаворита донимала жара. Самосвал стоял посреди песка набок, так что всей поверхностью был обращен прямо к солнцу. Не пошевелиться, не сменить ног на косом гладком дне кузова; Фаворит застыл, и пыль на нем притягивала солнечный свет: чем не грязный сугроб? Из-за пыли в глазах Фаворит и видел плохо. Но людей слышал: говорили не о нем. Один, давно подавший голос с берега, уговаривал другого, тот отнекивался, но, как отмечал Фаворит, все слабее и слабее. Потом люди замолчали.

Грахов взял стакан, а Леха медленно съезжал по песку к воде, чтобы не мешать тому справиться с водкой. Уже в воде, как бы собираясь окунуться, Леха одним глазом сторожил Грахова: вдруг захочет выплеснуть. Грахов тоже сторожил Леху, но потом, смутившись, плеснул водку в напряженно открытый рот и проглотил.

Леха шумно окунулся.

Вода заплескалась, протяжно и сладко стонал человек. Фаворит вздрогнул и поскользнулся. Он долго перебирал ногами, ставя их и так и эдак, но лучшего положения не нашел. Горячая спина его подергивалась, будто жила и задыхалась она отдельно, и сильнее, чем сам Фаворит, просилась в тень, к воде. Поморгав, Фаворит ненадолго прочистил глаза, разглядел зеленую воду, плывущего в ней человека, огромную густую тень от вербы…

Грахов как стоял спиной к машине, так и двинулся к воде и сел там на песок. Он приготовился ругать себя за то, что выпил, чтобы, пораздумав, себя же и оправдать: выпил потому, что иначе могли здесь из-за Лехи застрять. Рука его кончила гладить песок, нащупав под жарким его слоем что-то прохладное и нежное. Грахов удивился цветку, который, еще не пробившись в свет, успел набраться его: нераскрытый чашелистник был зелен. Грахову было приятно, что он заметил цветок в песке, что он узнал его, способного к фотосинтезу даже под слоем почвы.

Когда Леха, выйдя из воды, подсел к нему и тоже посмотрел на ямку, Грахов умиленно произнес латинское название цветка, добавил:

— Какая жадность к жизни…

— Это точно, — поддакнул ему Леха, ничего не поняв.

Грахов ощутил, чего не знал Леха, приятную мягкую глухоту. И как ни напрашивался Леха на задушевную беседу, Грахов не отзывался. Он глядел на воду, на дно, где ясно отличались камушек от камушка, смотрел долго, находя в воде, с виду простой, ему лишь ведомую сложность.

Леха уже не приставал к нему, лежал на песке, ни о чем не думая.

Луговой свежестью тянуло с того берега. Раздольная ширь, отгороженная от людей густой листвой, зеленым шумом, хорошо известными запахами тревожила Фаворита. Сгоняя соринки с глаз, он выгибал, сколько позволяла привязь, онемевшую шею, видел луг. Там, казалось ему, все было иное: солнце, небо. Гулял там вольный ветер, гнал по ровной глади короткие серебристые поблески.

Еще недавно жокей Толкунов выводил Фаворита в прохладу раннего сизого утра. Не спеша добирались до поля, где небо раздвигалось, далеко оттесняя край земли. И к нему, недоступному, размытому дымом, скакал Фаворит. И будто бежал навстречу, вырастал лес, еще хранящий ночную мглу. По лесной дороге, по обнаженным корням летели до светлой поляны. Здесь жокей спешивался, бросал поводья. Кружил медленно, слушая птиц. Глядя на него, поставив уши зайчиком, слушал и Фаворит…

В уставших глазах Фаворита струилось и струилось золотистое жаркое небо. Потом оно застыло, оранжево запеклось, и на мгновение Фавориту почудилось: падает оно на него, опрокидывается. Он расслабил шею. В ушах стоял звон. Фаворит снова вскинул голову, еще раз долго смотрел на луг, на полоски бегущего света, и потянуло его туда так сильно, что он, потеряв гордость, длинно заржал.

Леха и Грахов допивали бутылку. Стаканом, где еще оставалось полглотка водки, Грахов черпнул из ведра воды, запил и откашлялся. Грахов услышал, как заржала лошадь, но не обернулся, следил за собой: что делается в нем внутри? Слушал себя и думал: лучше было бы не пить вторую.

Подождав, справившись с собой, вспомнил: Фаворит подал голос.

— Все-таки она умница, — сказал он, оживляясь. — Классная лошадь. Ты ее зря.

— Верно, зря, — легко согласился Леха. — Характер тяжелый. С похмелья я своих дома гоняю. Дурь прет.

— Их на войне семь миллионов полегло. Которые уцелели — на колбасу.

— Верно, нет лошадей, — отозвался Леха, доливая себе остаток из бутылки. — Техника пошла. Сложная, автоматы. Век такой. Возьми самолет…

— Кстати, насчет самолета, — вспомнив, прервал его Грахов. — Та же корова, как сказал один кибернетик, сложнее ТУ-104.

— Да ну? Псих, наверно, был. Как же это?

— Надо полагать… — Грахов помедлил, довольный, что озадачил Леху. — Молоко она дает, буренка. Вот в чем сложность…

— Ишь ты, загнул, — изумился Леха. — Хитро… Хотя, взять мою машину, она тоже молоко дает, — подмигнув Грахову, сказал он. — Ты-то ведь понимаешь. Ваш брат, скажем, труды создает, а меж собой, слышал, вроде шутит: детишкам на молочишко. А?

Тоже довольный, прямо посмотрел на Грахова, засмеялся.

— Лошадь хорошая, — повторил Грахов. — И зарабатывает куда больше нас.

— Иди ты!

— Не знал, что ли? Тысяч сто золотой валютой в год.

— Брешешь, — отмахнулся Леха. — Ученый, вот и вешаешь мне лапшу на уши. — Помолчав, расслабленно, ласково сказал: — Но ты парень ничего. Я думал, морду воротит, брезгает.

— Ну зачем, — растрогался Грахов. — Я сам не люблю, когда наш брат чванится. Искупаюсь я.

Он разделся, боязливо вошел в воду. Нырнул в середину течения, поплыл; размашисто, как попало бил руками по воде, лег на спину. Следом плюхнулся в воду короткий, круглый Леха, коротко и кругло похохатывал, пускал пузыри. Расшалившись, стал доставать со дна камни, кидал, пробуя силу руки. Купались до гусиной кожи.

— Как же столько зарабатывает? — спросил вдруг Леха, подойдя к Грахову. — Как?

— Кто? — не понял тот, забыл уже.

— Лошадь.

Грахов сощурился на него, весело потирая мокрую грудь, сказал:

— Пробежит на приз — клади на бочку. — Вдохновился, хвастливо, будто говорил о себе, добавил: — Ты еще услышишь о ней. Она еще покажет всем.

— За что ж ей столько отваливают? — замирая в воде, недоверчиво щурился Леха. Метнул короткий уважительный взгляд в сторону самосвала. — Чудеса!

— На ипподроме был хоть раз? — спросил Грахов.

— На танкодроме был, — нашелся Леха. — Щебень возил по найму. Во где техника. Представь танк… — Он набычился, изобразил. — Новехонький. Так он прет прямо по столбам бетонным, крошит их, как я, скажем, сахар зубами. Силич-ча! Во где гробят технику почем зря… Во где нервы нужны. Глядишь, а тебя аж до кишок пробирает.

— Страсти-мордасти… На ипподроме, там зрелище что надо.

— Прыг-скок… Видел раз по телевизору. Все в кучу — кони, люди. Я, правда, тогда глаза залил, темнота.

— Темнота… — вздохнул Грахов, погружаясь в воду по шею. — Хорошо-то как… Слово «ипподром» еще от римлян идет, — не слушая Леху, будто сам себе сказал Грахов. — Потом уже появились велодромы, танкодромы, космодромы…

— Ну, завелся, — заскучав, протянул Леха.

Он отвалился на спину, отплевываясь, крикнул из воды, из радужных брызг:

— Водичка-то!.. Хах-х!

Легче стало Лехе: день не пропадет зря. Он быстро прикинул, наметил что-то и не стал упрямиться, когда Грахов, вылезая на берег, напомнил: пора сматываться. Показывая, что ловит каждое слово Грахова, ест его глазами, слушается, Леха прытко выбежал на берег:

— Прикажите не одеваться, — обратился он к Грахову. — Не кабина там, душегубка. — И вдруг распорядился: — Воду вылей, ведро захвати.

Повелительный тон вроде смутил Грахова. Он отвел глаза от Лехи и посмотрел на самосвал.

— Есть идея, лошадь попоить. — сказал Грахов. — Она ржала. Не железная.

— Моя, наверно, тоже просит, — сказал Леха. — Останется, дольем в радиатор.

Фаворит не шевельнулся, не совсем еще веря, что о нем вспомнили. Позади, забираясь в кузов, громко дышал человек, плескалась, проливалась вода.

Человек срывался, подтягивался, наконец протиснулся вперед. Подтолкнув ведро к Фавориту, взобрался на крышу кабины, смотрел оттуда. Пить Фавориту хотелось давно, он коснулся губами воды. Осторожно, приготавливая себя к тому, чтобы выпить немного, помня, как его однажды опоили. Так сильно, что ноги подломились, упал. Спас его большой шприц — всадили в губу, пустили кровь. Помня это, Фаворит попробовал воду, но пить не смог. Резко подняв голову, раздул тонкие ноздри. На воде плавали радужные пятна, но не от них отшатнулся Фаворит. Ударил в нос, ужалив память, запах водки; перед глазами встал маленький, узкий жокей с папироской во рту, с хлыстом в руке.

Им на время заменили жокея Толкунова. Никогда не забыть Фавориту лицо того жокея, острое и опасное, как топор. И запаха, каким веяло от него, когда он приближался, поигрывая хлыстом, в том вагоне, в котором Фаворита везли на испытания, — не забыть. Резкие, жгучие удары — тоже. Будто злобу и лютость хотел он привить Фавориту. До того перестарался, что пользы не было никакой ни ему, ни лошади. В момент, когда Фаворит брал препятствие, жокей потерял стремя, оба упали.

Отходчивое сердце Фаворита простило его, случайного человека, а память — нет.

Сначала Грахов, следивший за лошадью с короткой, жалостливой улыбкой, замер. Завороженно уставился на лошадь, на глаза с запекшейся по краям черной грязью, отчего они казались подрисованными, как у женщины. На какое-то мгновение у Грахова возникло ощущение гнетущей вины, оно было болезненно, но не страшно. Другое было страшно: сознание, что вина эта копилась долго и долго, изо дня в день откладывалась для ответа, и вот живым упреком и судом за неискупленную перед кем-то вину стала лошадь. И ему вдруг показалось, что лошадь, как только он, Грахов, шевельнется, укусит его. Он почти сквозь слезы пьяно крикнул:

— Укусит она меня!

— Видал! — откликнулся Леха. — Норов свой показывает. — Глянув на застывшую плоскую спину Грахова, достал заводную ручку, протянул. — Держи на всякий случай…

При виде кривой тяжелой палки — Грахов держал ее, не решаясь занести — Фавориту показалось, что его заставят пить воду силой. Чуть отпрянув назад, он ударом копыта опрокинул ведро.

Грахов выронил заводную ручку, быстро сполз по скосу кабины на капот, не удержавшись, упал вниз, на песок.

— Озверела, что ли? — спросил Леха.

— Оставь меня в покое, — еще не оправившись от страха, простонал Грахов, потирая ушибленный бок.

— Норов свой показывает, — сказал Леха.

Оба подходили к кабине опасливо, будто в кузове затаился человек. Взяв с места рывком, самосвал содрогнулся до самых ржавых креплений, и в шуме не слышно было, устояла лошадь на ногах или нет. С разгона самосвал поднялся на дорогу — на дорогу, которая дыбилась кочками и до дымчатой дальней дали не обещала ни одной живой души.

4

Судьба заботилась, чтобы он сделался фаворитом, давно — с темного начала. Ходил слух, что его подменили новорожденного, и ходил другой: никакой подмены, в нем возродилась порода.

Родился он в праздничную ночь, и только к утру, когда мать облизала его и высушила своим теплом, поставила на тоненькие гнущиеся ножонки, уже на рассвете увидел его конюх. В ту же ночь родился другой, с виду такой же: беленький, с круглыми и темными, как сливы, глазами. Пока искали дежурного ветврача, оба попали в родильную, ничем сразу не помеченные. Когда конюх, заметив, что оба белой масти, одной кости, спохватился, было уже поздно. Конюх вспоминал, какая из кобыл родила первой: Прелесть или Тальянка, какого жеребенка вынес вначале, — и путал, запутался; боясь за себя, пометил новорожденных на глазок.

Стригунком Фаворит носил кличку Рапид. Был он, как считали, сыном Раската и Прелести — хороших, классных родителей. Но голову кружила другая надежда: ожидаемое потомство Франта и Тальянки — кровь сильного рекордиста в соединении с кровью резвой, гордой ипподромной звезды. Уже в самой кличке, доставшейся их сыну, звучала смутная угроза — Фантом, что значит — призрак.

В том, может быть, повезло Рапиду, что до своего часа он оставался как бы в тени. Ни в групповом выезде, ни потом в тренинге его работали не так, как Фантома. Как наследника Фантома торопили к черте, предназначенной давно, едва сошлись его родители, — к славе. Рапид отворачивался, когда видел Фантома после выездок: глаза с мольбой, с безуминкой смотрят в окно денника. Да, слишком жестки шпоры, нетерпеливы руки его жокея. Рапид не то чтоб не любил Фантома, но терпеть не мог, когда еще на гладких скачках тот шел рядом, ноздря в ноздрю, как отражение. Вел скачки Рапид — на силе, ровно, но как его ни посылал жокей, перед столбом он отставал, пропуская Фантома вперед. И всего-то на голову, на две.

Рапид не сразу понял, чего хотят от него люди. Ни шпоры, ни хлыст не пробудили в нем того, что пришло потом. Внезапно, тревожно озарила догадка: хотят, чтобы он побеждал. Он понял, почему люди, сначала тихие на трибунах, меняются, когда скачут лошади. Это красиво, сильно — захватывает дух. Люди смотрят: пролетают над препятствиями, сбиваются в быструю, ускользающую лавину кони; взметываются, мелькают копыта, гудит земля, чиркают-чиркают по воздуху цветные камзолы жокеев, хлысты. Вытягиваясь, уходят к повороту, и на неясном фоне возбужденных трибун слышны всхрапы, вздохи, короткое, сразу оборвавшееся ржание упавшей лошади. И вот они двое в голове скачки — Фантом и Рапид. На последней прямой срывается с трибун, как шквал, зыбится, накатывается, как волна, плотный людской шум. Спереди, сбоку летят, горяча, страстные голоса: одни хотят Фантома; другие — послабее, потише — Рапида. Позади, в побитом поле, еще бегут, стелются лошади, но их не слышно — ни на дорожке, ни на трибунах.

Но однажды на мгновение все смолкло — трибуны, громкоговорители, даже сама земля. Перед финишем Рапид в неуловимом плавном движении оторвался от Фантома, и несся за его длинным телом, за хвостом белый призрачный след.

На первой этой барьерной скачке Рапид, будто решив, что хватит уступать Фантому, легко ушел от него на пять-шесть корпусов.

Люди решили иначе: была случайность.

Рапид уже значился в списке молодняка для продажи с аукциона.

И был день, была выводка перед аукционом. В комиссии двое новеньких: глава комиссии, тонкий, сухощавый старик с усами и осанкой кавалериста, со взглядом служителя ломбарда; второй — жокей Филипп Толкунов.

Комиссия, сначала полуразбросанная, говорившая вполголоса, постепенно собралась, выжидательно, грустно смолкла — не на празднике… Молодняк был на подбор — кони чистых кровей, классные. Одного за другим выводили под уздцы. Вороные, золотисто-гнедые, пегие, караковые, начищенные до блеска жеребцы и кобылы, будто чуя неладное, пугались, напружинивались. Заслышав имена — свои, родительские, громко произносимые распорядителями выводки, — замирали, навострив уши, ждали, что будет дальше.

Но пока ничего особенного не было.

Приезжий старик говорил что-то негромко, вроде даже не смотрел на очередного коня. Но все знали: он схватывает каждую линию, постав каждой ноги, а последним скользящим взглядом — весь экстерьер. Он советовался, не нуждаясь в советах, с хозяевами; эти знали, чье потомство отдают и почему, старик же полагался на свой опыт и глаз.

Вывели Рапида. Старик по-прежнему, как бы невзначай прищурился на него, сказал что-то. Потом медленно, будто пробуждаясь от тяжелого сна, выпрямил спину, долго смотрел на коня. Холодная, чуточку напускная отчужденность сошла с его лица, оно стало ясным, как если бы от коня легла на него яркая трепетная полоска света. Старик оглядел стоявших рядом. Глаза его остановились на Толкунове. Надо быть самому хоть немного лошадью, чтобы так понимать ее, как понял Рапида старик.

Толкунов был сродни ему: до него тоже дошел загадочно манящий вызов коня, обжег сердце невидимым пламенем.

Всех охватило беспокойство — казалось, белый жеребец вдруг скажет о глядящих на него людях такое, чего бы они не хотели знать. Взгляд умен, затаенно дерзок, даже насмешлив. Под тонкой, в яблоках шерстью угадывалась знойная сила, горячий свет струился по гладкому крупу, упругой спине, длинной шее, голубовато плескался в черных шарах глаз. Конь замер, как на картинке, но даже в этой обманчивой покорности чувствовалось: жил страстно, готовясь вот-вот кинуться в полет.

Послышался короткий, разом снявший тревогу вздох — старик вычеркнул Рапида из списка. Когда жокей Толкунов попросил директора завода дать ему жеребца в езду, никто не удивился. На другой день утром жокей попробовал коня на резвость. Перед проминкой украдчиво присматривались друг к другу. Жокей угощал коня сахаром, похлопывал нежно, седлал. Только раз, уже в круге, жеребец хитро засбоил, поддал снизу крупом: крепок ли жокей в седле? Тот усидел, не наказал — хлыста у него не было, — повел дальше. На прямой дал шенкеля, покачал поводьями. Приняв посыл, жеребец полетел, весь распластавшись, неуловимо быстро выбрасывая и подбирая ноги, радуясь звону ветра, света. С воробышка величиной фигура человека в конце дорожки прояснялась, казалось, тоже летела навстречу. Знакомый зоотехник, увлекшись, не следил за секундомером — смотрел на ослепительного в беге коня. Еще круг, и засекли время. Спрыгнув на траву, жокей будто задохнулся, не сразу спросил: как? Услышал ответ, ухватился руками за гриву, ткнулся лицом в нее, терпкую, парную. За двадцать лет жокейской карьеры первый раз заплакал. Он не стыдился лошади, которую так долго искал и ждал. Пришло первое, может быть последнее, вознаграждение.

Вот и начали тогда спрашивать, как получилось, что коня чуть не проморгали. Вспомнили и пытали конюха, он отпирался, путался, как и в ту ночь, наедине; и потом уже, чтобы облегчить другим разгадку, заявил: ночь была темная, мог бес попутать. Может, и подменил. Может, нет.

Подобное признание и вовсе сгустило темноту. Темнинка пристала к коню, неразбериха переиначилась в тайну происхождения. Тайна шла впереди коня. А сам он, благородный, с виду хрупкий, будто из снега, источенного ветрами, появляясь следом, ненадолго рассеивал слухи. Ненадолго — до первого старта. Только лошади и самые опытные наездники не обманывались, видя его впервые: вот он, верняк.

Но потом все это было. Пока, как только решили, что Франт и Тальянка его настоящие родители, надо было сменить прежнюю кличку. Жокей Толкунов помнил давнюю традицию: в кличке должны быть заглавные буквы имен родителей. То, что пришедшее на ум слово среди лошадников ходячее, не остановило жокея. Оно пришло, как предвестие, мгновенно и прочно: Фаворит.

Фаворит ехал и не справлялся уже со своим занемевшим телом. Упал он сразу, как только машина яростно взяла с места. Передняя поперечина вдавилась в горло. Он попробовал запрокинуть голову, завалиться, но коротко привязанный сыромятный повод вернул его в прежнюю позу. Машина притормаживала на выбоинах, и Фаворит раза два начинал скрести подковами, пытаясь попутными движениями встать на ноги. Напрасно, его сдергивало, когда машина проваливалась в ухабину.

На глаза накатила чернота, рассеялась, снова затмила свет; Фавориту почудилось, будто из густой душной тучи сеется на него мутная горячая влага, сочится по лбу, по глазам, кроваво пузырится на ноздрях. Туча обволакивала, мяла его, ласково приняв на себя боль, усыпляла. Сквозь густой туман промелькивал, падая сверху, солнечный свет, обжигающий, рассыпчатый — будто бросали пригоршнями раскаленные зерна овса. Все тяжелея, наливаясь немотой, Фаворит догадался: так, дразнясь яркими вспышками, уходит жизнь. Не давая угаснуть сознанию, он еще и еще раз дернулся, подмял под себя ведро. Оно легло под брюхо, зато мягче давило шею.

А дорога все стучала снизу, тыкалась кочками в колеса, словно этим могла замедлить скорость самосвала.

Фавориту казалось, дороге этой нет конца и будет он ехать, не слыша весны, не видя ее солнца и неба, пока не набьются рот и ноздри смоченной пылью, которая запечется в лепешки и удушит. И он не сразу поверил: машина остановилась, заглохла. Отчаянно-радостным усилием выбросив тело, Фаворит поднялся. Стояли в поле, показалось оно Фавориту кроваво-красным. И солнце, набравшее полуденную высоту, тоже было красным, подернулось багровой мглой и тихо звенело, хотя зной в небе убавился. Долго смотреть на сияние Фаворит не мог — пыль заскребла глаза, набежали слезы.

Первым из кабины выскочил Грахов, застенчиво побрел за кювет. Леха постоял тут же, у колеса, тут же прилег: плотный, на траве еще белее, чем на речном песке, голова темная. Возвращаясь, Грахов еще издалека начал смеяться от нелепой, забавной мысли, что Лехины тело и голова долго жили врозь.

— Растрясло меня, — сказал Грахов. — Долго еще по этим колдобинам?

— Кишка тонкая, — охотно отозвался Леха. — Одного вашего, который в коттедже живет, я на своем «Запорожце» на рыбалку возил. Так он у каждого столба вылезал. Потешный мужик. Мозги набекрень. Берет торчком, плащ копеечный, в нем и на рыбалку, и на работу.

— Лисокомский, что ли? Доктор наук?

— Ну и что, что доктор? — сказал Леха. — Зимой в шапке из кролика. Срам. Мою возьми — каракуль настоящий, за семьдесят целковых. Вот тебе и доктор. Водку тоже не пьет.

— Нельзя же все мерить на свой аршин, на бутылку.

— Бутылка бы не помешала сейчас, — оживился Леха. — Поедем в поселок, сообразим, а? От недопоя мне хуже, глаза бегают.

— Ну нет, — сказал Грахов. — Иначе я сажусь на автобус и домой.

— А лошадка?

Разговор напомнил Грахову что-то другое, и он, кажется, хотел о том сказать вслух, но раздумал. Ему стало скучно, он обвел холодным взглядом Леху, самосвал, недоумевая, почему он здесь — не там, куда его тянуло.

— Ну, скажи, скажи, — поддразнил вдруг Леха, от которого не ускользнуло смятение Грахова. — Что у тебя дома — пожар?

— Человек меня ждет, — вздохнув, сказал Грахов. — Три дня ждет.

— Четвертый подождет.

— Будет уже поздно.

— Кушнова, что ли, Светлана? Что темнишь-то?

— Нет.

— Баба все-таки.

— Не баба, а девушка.

— В Тарабанове ждет, верно?

— А ты откуда знаешь?

— Леха все знает, сколько ни темни. Да ты не бойся. Я не продам. Я еще зимой вас видел, у кафе «Пчелка» стояли. Плохо ты знаешь Леху.

Поднимаясь с травы, Леха легонько хлопнул ладонью по плечу Грахова, как бы снял мимолетным подкупающим жестом остатки волнения. Оба повеселели, быстро влезли в кабину и поехали. Впереди, за широким холмом, обозначилось задымленное небо: там был поселок, бывший районный центр.

Теперь, уломав Грахова, Леха весело сощурился на бойкое место, словно взял его на мушку.

— Видел я вас, — повторил Леха. — Девочка ничего. Игрушка. Поиграться можно. Или для чего другого ты ее держишь?

— Не совсем ясно, что ты имеешь в виду? — сказал Грахов.

— Для баловства или для пользы. Зачем она тебе?

— Это вопрос сложный, — проговорил Грахов. — Нельзя так утилитарно рассуждать.

— А ты не прячься за слова, — сказал Леха. — Ничего тут сложного нет. Я понимаю, вот Светка Кушнова — она для пользы. У нее под ногами земля горит. С такой бабой жить проще. Не особо смазливая, цену себе знает. Бегать не будет, за мужика будет держаться. Если он не тряпка, конечно. А то сразу под каблук. Знаю я ихнее семейство. Как сыр в масле будешь. А с этой игрушкой еще неизвестно, до чего доиграешься. Она ж красивая, верно?

— Красивая, — подтвердил Грахов, становясь рассеянным, нежно расслабленным, как если бы увидел ее сейчас. — Прекрасная.

— Вот и будет она своей красотой жить, — сказал Леха. — Где красота, там не жизнь, а сплошная канитель. Пользы никакой. Говоришь вот: лошадка красивая и талант от природы, а какая нам от нее польза? Наоборот. Хотя вру. Ты-то от нее пользу имеешь. Она тебя кормит.

— Косвенно да, — согласился Грахов, участвуя в разговоре вполсилы.

— Диссертацию про них пишешь?

Знакомое слово будто толкнуло Грахова, он выпрямился, говоря глазами и всем своим видом, что Леха полез не туда, но что-то помешало ему отдалиться от Лехи. Потом он понял, что причина тому — голые ноги, голый живот, что, как ни смешно, без одежды он не может возвыситься над шофером, который полез в святая святых. Он произнес с издевочкой:

— Пишу сказку про белого бычка. Хочешь знать, как она называется? «Газоэнергетический обмен и метаболизм в пищеварительной системе кобылиц при разных температурах». Не понятно?

— А что мне понимать, — без удивления сказал Леха. — Я другое понимаю — надо. Не черту лысому, тебе надо. Дураку понятно. И ты понимаешь, что я тоже не одним окладом живу. Кому-то, может, и не нравится. Такой как собака на сене: ни себе, ни другому. Или, как моя Татьянка, по дурости продаст. Дочь у меня, в шестом учится. Задали им сочинение: кто, мол, ваш отец? Что она пишет? Отец продал ворованные доски, напился пьяный, спьяну купил мне пальто. Мне до этого пальта три года расти, не по росту, значит. Прибегает учительница, сует мне сочинение. Что, мол, это значит? Кое-как выкрутился. Хорошо еще, трезвый сидел. Ну, а Татьянке-то я потом всыпал на три года вперед, чтоб знала!

— Так нельзя, — сказал Грахов. — Не тот метод.

— А я так, как учил меня отец язык за зубами держать. Сначала рюмку водки выдаст, потом ремень снимет. И весело, и больно.

Подъем кончился, распахнулась ширь, на ней дымно и тускло тянулся поселок.

— Посмотреть надо, как там лошадь, — сказал Грахов. — И одеться непременно.

— Не бойся, — успокоил Леха. — Я знаю, как проехать. Не первый раз.

— Лошадей возил?

— Какая разница, тут гаишников днем с огнем не сыщешь. Вы постоите в проулке, а я в чайную сбегаю.

— За бутылкой?

Но Леха уже свернул с дороги, проехал мимо забора, мимо крайнего яблоневого сада, завел самосвал на пустырь. Пока Грахов искал сложенную у ног одежду, Леха, натянув штаны и рубаху, успел убежать.

5

Вернулся Леха не один. Человек, кативший за ним на велосипеде, отстал у обочины. Леха сел за руль и, разворачивая машину, следил за человеком, тот, медленно вращая педали, поехал впереди. Грахова удивила важность, с какой Леха и незнакомец двигались неизвестно куда. Леха молчал, пока не въехали во двор. Каменный дом, веранда, сарай.

— Лошадь больная, что ли? — спросил хозяин, поставив велосипед в тень. — А то мою скотину заразит.

— Сосенковская, — ответил Леха. — Дорога-то какая… Технику гробишь, себя тоже.

Хозяин с виду казался нездешним, с желтовато-смуглым лицом, но что-то в нем было обтертое, круглое, какая-то особая мягкая неприметность, которая делала его не лишним нигде. Он скользнул взглядом по Грахову так быстро, что тот потом долго не мог избавиться от ощущения, будто его взвесили. Будто стрелка весов, незаметно для него показав на деление, чего он сто́ит, снова замерла на нуле.

Казалось, Леха с хозяином знаком давно, и отсюда приятельская обходительность, отсюда понимание с полуслова. И когда Леха сказал, что лошадь сосенковская, хозяин что-то отметил про себя, успокоился; когда Леха добавил насчет дороги, которая гробит технику, он тоже что-то сообразил.

— Доски у тебя есть? — спросил Леха, не найдя их своими глазами.

— Дверь старая, — сказал хозяин.

— Годится.

Хозяин отправился в сарай.

— Обедать, кажется, заехали, — предположил Грахов, глядя на Леху, чтобы тот подтвердил.

— Угадал, — обрадовался Леха. — Лошадь пока сгрузим, поставим в сараюшке, напоим, накормим. Ей-то тоже отдохнуть малость надо. — Подождав, пока доходило до Грахова сказанное, улеглось, он тихо закончил: — А мы тут съездим недалеко.

— Вот это уж мне не нравится, — сказал Грахов, прохаживаясь по двору. — Вы просто дурака из меня делаете. Что вы надумали?

Голос не сердитый, даже не твердый. Говорил он, как человек, который только готовит себя к окончательному решению.

От Лехи это не ускользнуло.

— Ну и правильно, — сказал он, обрубив разом, а хозяину — он появился с длинной подгнившей дверью в руках — сделал знак, чтобы бросил.

Грахов говорил так невнятно еще потому, что болела голова. Легкий, веселый туман, до этого бодривший, теперь вспухал, давя изнутри. Грахов сел на бревна возле сарая, но голова с пугающей тяжестью клонилась вниз, хоть прямо на навоз.

Леха и хозяин пошептались, ушли в дом, но Леха скоро появился на крыльце, позвал Грахова:

— Иди. Кваску выпей.

Пить Грахову хотелось, и он, помедлив для приличия, поднялся с бревен, пошел следом за Лехой. Перешагнув через порог, невольно одернул пиджак, пригладил волосы, словно по ошибке попал не туда, куда звали. Он увидел черное, блестевшее лаком пианино, ноты с красивой шелковой закладкой, круглый стульчик. Блестел пол, блестели зеркала, стекла в золоченых багетовых рамах, а вот что было в рамах, рассмотреть не удалось — пригласили к столу. Грахов сел, но его все еще тянуло оглянуться на пианино, спросить, кто играет. Хозяин сновал из угла в угол, нежно звенела посуда, и от стола шли нежные запахи моченых яблок, молодой редиски. На запотевшую бутылку Грахов посмотрел равнодушно и не возразил Лехе, когда тот налил и ему.

— Понимаю, не надо, а вот угощают, никуда не денешься, — сказал Леха. — Да и вовремя: клин клином вышибают.

— Помаленьку полезно, — поддержал его хозяин, тоже усаживаясь за стол. — Не пьем, а лечимся. Квас, ребята, прямо из холодильника.

Грахову налили в рюмку из голубого благородного стекла, себе в стаканы. И приятно, и неловко было Грахову оттого, что его выделили, и он, стараясь не морщиться, выпил. Запил холодным квасом, закусил яблоком, редиской, салом, выпил еще. Тяжесть в голове не исчезла, но прежней жестокой боли уже не было, была истома.

Хозяин подал горячую рассыпчатую картошку, нарезал еще розового, как мрамор, сала, и опять выпили. Поднимая третью рюмку, Грахов уже не ощущал запаха водки, не мутило его, как до этого после каждой рюмки. Все, к чему он прикасался, стало мягким на ощупь, щекотало пальцы, мягкими и приятными стали голоса Лехи и хозяина.

— Музыку! — внезапно потребовал Грахов. — Баха!

— Бах-бах! — подхватил его Леха.

Хозяин вдруг смутился, но оправился быстро, уклончиво сказал:

— Учиться даже некогда. Крутишься — вертишься.

— Да, — проговорил Леха. — Штучка-то дорогая. — Подумав, добавил: — Ну, не дороже, скажем, мотоцикла «Урал».

— Меня один хотел научить, — сказал хозяин. — Мы на сто первом километре жили. Народу темного жило там уйма. Вот… Ну играл там один. Музыкант, валютчик. Так он, знаешь, на чем хочешь играл. Возьмет пилу — играет. До того здорово, аж собаки воют. На бутылках еще. Развесит…

— На полных? — перебил его Леха.

— На пустых.

— Это, брат, действительно… Я вот в Киеве прошлое лето был. — Леха напустил на себя важность, приосанился. — Ну, в этой самой были… в лавре. Артисты там поют.

— Богу молятся?

— Да нет. Стоят и поют. Литургию. Ничего, не разгоняют. Плакать, правда, хочется…

— Искусство, — присоединился Грахов. — Таланты и поклонники… Вечная тема. — Не зная, что говорить дальше, желая рассеять сосредоточенность, с какой слушали его хозяин и Леха, продолжал: — Как-то Моцарт, кажется, лежал в своей спальне, слушал, как сын играет по соседству. Играл и не закончил. Оборвал на предпоследней ноте. Ну, скажем, — и он, для ясности выбрав всем знакомое, стал напевать: — Шумел камыш, деревья гнул… Поняли? — спросил он. — Гнул… А нужно было закончить: гнулись.

— «Ись» пропустил, — авторитетно кивнув, сказал хозяин. — Получилось вроде кошки без хвоста.

— Ну и что? — качнулся в сторону хозяина Леха. — Может, надоело, бросил.

— Моцарт лежал, лежал… — продолжал Грахов. — В полночь уже встал, подошел к фортепьяно, ударил по клавише — закончил.

— На «ись» ударил, — догадался хозяин.

— Верно.

Леха насупился, спросил грозно:

— И что этим он хотел доказать? Подумаешь, «ись». Чушь какая!

Грахов хотел пояснить, но не успел, хозяин опередил его.

— А то, что и нам надо ударить.

— Вот! Это я понимаю, — повеселел Леха.

Пили, закусывали, и Грахов постепенно стал пропадать для самого себя, подхватывала его нежная, неустойчивая волна, качала вниз-вверх…

— Знаете, — выговорил он вдруг распухшими, жарко пульсирующими губами. — Как ни странно… лошади иные тоже любят музыку…

Ему стало смешно, легко до одури, запомнил еще Грахов, как подходил к пианино, пробовал играть, листал альбом с фотографиями, сравнивая смуглого пионера с теперешним хозяином, опять смеялся. Потом его куда-то несли, снимали с него пиджак и ботинки, укладывали.

Тяжело сойдя с крыльца, Леха направился к самосвалу. Двустворчатый задний борт был его собственной конструкции, открывался двумя поворотами рычага. Хозяин, подойдя сзади, следил за Лехой недоверчиво, как бы не веря в успех затеи.

— Дверь придержишь, — наставлял Леха. — Я кузов приподыму. Ну, чего уставился? Ну, закосел малость, пройдет.

Хозяин шевелился вяло, еще и еще раз взвешивая маленькими быстрыми глазами Фаворита. Дверь была прислонена к задней кромке кузова, наклон крутой, но искать иного способа сгрузить лошадь уже некогда. Опять сильно сомневаясь, хозяин хотел возразить Лехе, но тот уже сел в кабину, пустил подъемник.

Кузов дрогнул, Фаворит, сжавшись от толчка и жужжащего звука, подался вперед, заскреб копытами по железу. Смятое плоское ведро, слетев, напугало хозяина. Следом упали на землю заводная ручка, холщовый мешочек, из которого, когда он шмякнулся, брызнул на траву влажный желтый овес.

Кузов все поднимался, и, как ни старался Фаворит удержаться на месте, его медленно сносило вниз.

Опасаясь не столько за лошадь, сколько за себя — как бы не придавило, — хозяин едва придерживал дверь. Он не сразу заметил, что лошадь повисает на поводе. Последним усилием задних ног лошадь пыталась удержаться в кузове. Дверь отлетела, ноги лошади сорвались, сама она вытянулась в судорогах, захрипела. Хозяин, отпрыгнув на заранее примеченное место, оглянулся сперва на ворота, затем подбежал к кабине. Молча сунул кулак в окно, попал не то в плечо, не то в шею, отчего Леха изумленно и бешено крикнул:

— За что, гад?!

— Висит она, — сказал хозяин придушенным голосом. — Удавится сейчас!

Леха метнулся к лошади, на мгновенье отрезвел. Этого мгновения хватило, чтобы понять, что ему, Лехе, грозит.

Лошадь билась на вздыбленном кузове, как огромная длинная рыба. Что-то охало в ней, собирались в комок, перекатывались мускулы. Она почти доставала землю задними копытами. Голубовато сверкали, стригли траву подковы.

Обратный ход подъемника был холостой, кузов опускался под собственной тяжестью, быстрее — под грузом, если бы он давил на переднюю часть. Леха, сделавшись вдруг тугим и красным, полез под ноги лошади, чтобы, видимо, хоть немного приподнять ее, но от первой же натуги его замутило. Он отполз, скрючился и прохрипел:

— Не стой, дурак! Косу давай!

Хозяин кинулся в сарай. Пока носился туда-сюда, Леха поднялся. Вырвал у хозяина косу, насадил лезвие на крепкий сыромятный повод. Коса цеплялась за кожу, гнулась, не резала. Наконец, когда лошадь затихла, Леха зацепил удачно, потянул с вывертом, повод лопнул. Лошадь соскользнула мешком, упала на бок.

Свет долго просачивался в закрытые глаза Фаворита — сначала зеленый сделался красным, знойным, отчего голова разогрелась, размякла. Сухая режущая боль разлилась по шее, кольнула холку, там остановилась, будто за ней уже не было тела. Вот так же долго Фаворит не чувствовал себя когда-то в детстве, упав на лугу. Расшалившись, слепо и радостно кинулся через ручей, слабые его ножки подломились. Мать покусывала и трепала его за уши, чтобы он поскорее очнулся.

Ожили глаза, уши… Возникли булькающие, будто из-под воды, голоса людей.

— Живая, — сказал один.

— Путай ноги, а то еще бросится.

— Может, поедете сейчас, отложим это дело? От греха подальше.

— Кому ты говоришь? Загоним в сарай и смотаемся. Пока ученый дрыхнет.

— Я-то не за себя.

— За себя сам отвечаю. Поднимай коня, а то разлегся посреди двора. Палкой по заду!

Но Фаворит встал сам. Встал и покачнулся: что-то в нем перекатилось с глухим звуком, горлом пошла кровь. Кровь шла недолго, скопилась во рту. Фаворит не показал ее людям.

Жокей Толкунов распутывал родословную Фаворита не час, не два.

Он не полагался, как раньше, на память, ослабленную болезнью, потому и завел тетрадь, как только была распознана высокая кровь Фаворита. Другой причиной стало неясное, пугающее временами предчувствие, что Фаворит — его последняя лошадь, данная ему не для утешения, а для последнего сильного света в жизни. Еще была причина — желание поверить в то, что найден след крови, когда-то потерянной и разбросанной. Он знал, но мало кому говорил, что по линии прапрадедушки Фаворит идет от орловско-ростопчинской породы. Переписываясь со старыми лошадниками, копаясь в доступных бумагах, он расплетал нити, связывал их, рисовал в уме судьбу этой породы перед ее исчезновением. Последние снимки, донесшие образцы горделивых, сильных коней с тем скрытым пламенем во всей осанке, которое пробуждало иные души от дремучего сна, были помечены предвоенными годами. Представляли породу на сельскохозяйственной выставке. И давно обнаружилось, давно волновало не одного Толкунова; лучшую отечественную породу тайно и явно унесла война. Разметала без вести табунками молодняка, прибрала поодиночке.

Не один Толкунов искал след крови, но нашел — во что верил с каждым днем все сильнее — пока он один. Медленно и постепенно, от звена к звену, шел Фаворит — носитель высокой крови. Оставалось одно — признать его продолжателем рода.

На скачках другое было. Признали его — любили и боялись. Все чаще в призах он бежал так, как если бы сам искал победу. Казалось, он  д у м а л. Как-то после броска — Фаворит сразу навязал темп скачке — жокей придержал его, хотя понял затем: напрасно. Фаворита, опасного соперника, дружно зажали «в коробку». Плотно обложив, скакали впереди, по бокам — нечем дышать. Фаворит до последней прямой бежал взаперти. Жокей сник было. А Фаворит даже не разглядел, а угадал между двумя передними лошадьми просвет, который, если не нырнуть в него мгновенно, мог бы сомкнуться. Фаворит узко, пружинисто вытянулся, скользнул в брешь, и жокей, доверяя лошадиному чутью, пустил ее; сам коротким призывным голосом как бы подстегнул лошадь в ее дерзком, упругом полете. Фаворит на полных махах прискакал к столбу первым.

…Бывали моменты, когда их — человека и коня — связывало особое, тайное родство, сливая в одно целое в едином согласном движении. В этом слиянии было что-то от чуда, но чуда видимого — творилось оно у всех на глазах.

Но не всем нравилось. Не все скачки выигрывали они легко, как могло показаться со стороны.

Прошлой осенью, в пору дождей, один день выдался особенно тягучий, скучный. С мутной моросью, липучими палыми листьями. Дождь, перестав, оставил после себя туман, зыбкий, серый; он растекся по ипподрому, подобрался к трибунам. Фаворит не сразу ощутил сырость, охотно ждал скачку, знал уже, она будет. По денникам разносили питье, задавали овес, и конюх говорил что-то веселое, подмигивал: не подкачай. Был он свой, заводской, приехавший вместе с Фаворитом и Толкуновым, щербатый, уютный конюх Саввич. Тихий, неброский, потому-то и в памяти Фаворита он занимал укромную, невидную ямку.

Фаворита вывели из денника в попоне. Вышел к нему из весовой Толкунов в голубом камзоле, мягких сапогах, шагал по-кошачьи легко, неслышно. Но вот, заметил Фаворит, держал он седло, шлем, скаковые очки вроде бы не так, как обычно. Чем-то был расстроен, взъерошен. Пока жокей седлал Фаворита, застегивал подпруги, поправлял потник, пальцы его в привычном волнении касались боков, крупа, приласкивали. И все-таки Фаворит почувствовал: жокея будто подменили. Нет, не заболел — подкрадывавшуюся к человеку болезнь Фаворит всегда улавливал. Тут было иное.

Загадка прояснилась, когда занимали второй фальстарт. Первый раз соседний жеребец метнулся к Фавориту вперехлест, образовалась толчея. И второй раз Фаворит увидел того жеребца рядом, понял, не случайно. Крупный рыжий жеребец нахраписто лез в соседи, горячился не в меру, караулил фиолетовым глазом Фаворита. Под стать ему наездник — рыжий, щекастый.

Поскакали. Фаворит вырвался сразу — низко, надежно вытянулся; копыта быстро, мягко кидали размякшую землю, и дорожка текла, послушно ложилась под ноги. Взяв препятствие, еще одно, уже в повороте Фаворит оглянулся. Рыжий его нагонял. Жестокий хлыст играл на его боках. Следом за ним, чуть поотстав, кучно шли остальные лошади. Фаворит оглянулся еще: как это рыжий, сырой, закормленный, побьет его?

Толкунов не посылал, словно не замечал ничего, лишь ноги дрожью выдавали волнение. Что же будет?

Фаворит чуть прибился к бровке — скатертью дорога!

Рыжий поравнялся, подоспели другие, но Фаворит чутко следил за ними, чтобы не дать себя запереть. Не ускользнула от него нечестная рука. Детина крепкой этой рукой как бы невзначай качнул рыжего, целясь в грудь Фаворита. Фаворит не успел укоротить махи, и в серой пелене тумана, в недоступном судейскому глазу месте сшиблись с рыжим, скаля зубы, дыша белым паром; помялись друг об друга. Рыжий, ошалело всхрапнув, отвалил, исчез.

Фаворит скакал, ждал, когда справится с собой Толкунов. В мгновение удара Фавориту почудилось, будто жокей и он — одно тело, переплетенное одними сухожилиями, одними напряженно звенящими сосудами и по ним единственное на двоих сердце гонит одну и ту же кровь. И он сжался, прянул так, как если бы берег не только себя, но и ту часть тела, которой стал для него Толкунов. Он ощутил его взмокший вдруг спиной, гривой — всем, чем удерживал, не давая сломиться, упасть.

Фаворит так и не дождался посыла. Жокей не дал шенкеля, не покачал поводьями, и Фаворита внезапно осенило: жалел его Толкунов. Фаворит вмиг решил сам: вдогон! Яростный, страстный звон наполнил его, хлестко ударил в ноги, снял тяжесть, понес его всего — ликующего, гневного — в засиневшее пространство. Фаворит разогнался в длинном, упоительно свободном броске, вторым — коротким, точно рассчитанным — настиг лошадей. Оттолкнулся далеко перед плетнем, в прыжке, на лету выиграв два-три корпуса, так же далеко, за плетнем приземлился. Взяв голову скачки, он больше не оглядывался и только на последней четверти последней прямой прислушался — в ушах звенел лишь ветер…

Фаворита завели в сарай. Он слушал: стучали ворота, вкрадчиво шумела машина. Все стихло. Только за стеной, в другой половине сарая, кудахтали куры и сыто хрюкал поросенок. Фаворит успокоенно всхрапнул, утомленно закрыл глаза — потянуло в сон. Дразнил его, будто мерещился запах влажного овса. Обыскивая сумрачный уголок, Фаворит ткнулся губами в таз, поставленный на ящик. Распаренный, отдающий бензином овес давился на зубах мягко, но с резучей болью застревал в глотке. Устав переваливать жвачку во рту, Фаворит с обидой отодвинулся от таза: есть хотелось, а нельзя. Он потоптался, послушал и проверил тело — сильных болей нигде не было, зато чувствовалась расслабляющая водянистая тяжесть. Заметив перед собой щель в стене, он снова замер. В желтом сиянии видны были огород, овражек, посверкивающие макушки верб, дальше — зеленый косогор, на нем белыми пятнами гуси. Выплескивались из овражка, нежно взлетали в небо детские крики, смех. Фаворит вдруг вспомнил себя — он тоже был маленьким, жил с матерью в табуне, выведенном на летние травы.

Так же ярко, как сейчас, не щадя себя, горело солнце над просторами, цвели берега, распадки; хмелили голову летучие запахи, будоражили, поднимали на длинные, уже окрепшие ноги — сосунок рывком уносился по равнине, и казалось ему в эти беззаботные минуты, что все на свете припасено и взращено для его радости. Он летел, чуть пугаясь своего топота, и следом за ним, поставив пушистые хвосты трубами, прижав уши, мчались, будто ловили его, сверстники.

Он подолгу стоял, провожая опечаленным взглядом угасающее солнце, до сумерек, до самой ночи, когда в тишине слышно, как падает сверху, откуда просвечивают звезды, знобкая прохлада, и слышно еще — радуясь чему-то, шуршит, поднимается будто спавшая днем трава.

Потом он лежал, греясь от бока матери, улавливая спросонья, как сочный теплый язык слизывает с остывающей шеи, со спины капли росы.

Всего одно лето — короткое мгновенье. Уже в конце его он познал жестокое оголовье, двойные, усмиряющие ярость и страх корды, удила. Так начиналась работа.

Смутная тень, мелькнув за щелью, насторожила Фаворита. Он разглядел мальчика, который поднимался из овражка зябкой походкой. Он вышагивал, нагнув мокрую голову, не разбирая тропинки, цедил сквозь зубы не то стон, не то плач. Фаворит подался, боднул лбом стену — обрадовался. Дождавшись, когда шаги мальчика поравняются с сараем, негромко, чтобы не отпугнуть, протянул: «Пи-и-ить»… Мальчик услышал. Подойдя к двери сарая, долго сдвигал что-то неудобное. Открыл дверь и застыл в проеме, не решаясь войти. Фаворит выгнул шею, пошевелил запекшимися губами.

Мальчик, не догадываясь, быстро прошмыгнул в глубь сарая, к поленнице. Фаворит дал ему рассмотреть себя, стоял, как на выводке: ноги в правильном поставе, уши стрелками, не шелохнется. Мальчик тоже притих, будто и не дышал вовсе, только руки его, загораясь огнем, просились дотронуться до коня, погладить.

Мальчик прижался спиной к поленьям, робко соображая, как вести себя с конем, смотрел-смотрел. И постепенно, будто туманом отделило его от всего, что было ему знакомо в этом сарае, все исчезло, остался один конь, вычерченный стушеванными призрачными линиями. Сошел с картинки, встал перед глазами. И вот ожил, плавно двинулся, раздвоился, и вот их уже три, четыре — много. Быстрые, как вихрь, мчали тачанку, неслись в эскадронах. Летели и летели белые кони по опаленной гулкой земле, падали в пыль и пепел. И хотя мальчик опять видел лишь одинокого, замершего коня в сарае, в ушах его звенел копытный топот, скакали еще лошади на призывный далекий звук боевой трубы.

Мальчик догадывался, что конь падал. Увидев на пыльной, тусклой шерсти куриный помет, щепки, он чуть растерялся и, убедившись окончательно, что конь живой, настоящий, побежал в сенцы, принес ведро с водой, мочалку, мыло. Приблизился нерешительно. Мотнув головой, конь снова пошевелил губами, потянулся к ведру — пить. Мальчик поднес и отошел.

Фаворит жадно втянул первый глоток, подождал со вторым, как бы оценивая вкус воды. Вода была не холодная, не теплая. Боль в горле немного утихла. Тогда он отпил еще и еще. Он бы выпил всю воду, но, помня, чем это кончится, взглянул на мальчика, умоляя убрать ведро. И в этот раз мальчик понял его.

Мальчик, подтащив ближе ящик, взобрался на него, мыл коня осторожно, едва касаясь спины мыльной мочалкой. Смыв пену, попятился, полюбовался на белое пятно, снова принялся мыть, теперь уже смелее.

Когда за сараем послышались шаги, мальчик спрыгнул с ящика, подбежал, чтобы закрыть дверь. Она скрипнула ржавой петлей, выдала.

— Андрюша?

Мальчик успокоился — это была мать.

— Здесь я, — ответил он. — Смотри, кто у нас.

— Кто? — насторожилась мать, успев разглядеть разбитую дверь, следы от машины. — Где отец?

— Смотри, кто у нас, — повторил мальчик.

Мать подошла, долго всматривалась, спросила тихо:

— Откуда такой взялся?

— Как из сказки, правда?

— Не лягается? — спросила мать и, лучше рассмотрев коня, ответила сама себе: — Нет. Добрый конь. Такой не лягается.

— Я его мою, — сказал мальчик.

Расхрабрившись, передвинул ящик, стал смачивать мыльной пеной гладкую шею коня.

— Дай, ма, гребенку, — сказал он. — Я ему гриву расчесывать буду.

— Моя не годится, — возразила мать. — Железную надо.

Сильно припекая, солнце погнало женщину в тень. Пройдя к поленнице, она села на чурак, смотрела на сына, на коня. Потом взгляд ее устремился вдаль, отыскал в ней что-то полузабытое, должно быть, свое. Женщина видела себя — тоненькую девчонку. Стояло раннее лето. Девчонка сидела за плетнем, пугливо и жалостливо глядела на фронтовика, который, поминутно давясь табачным кашлем, водил за уздечку коня. Конь был красивый, черный, как вороново крыло, с сизым отливом. Вместо передней ноги, ниже колена — деревяшка, поэтому конь спотыкался, резко, болезненно вскидывал голову.

Говорили, что Тихон Подъячев, кавалерист, в последний месяц войны на каких-то альпийских лугах чуть не догнал свою смерть. На всем скаку влетел в минное поле.

Сам контуженный, не дал пристрелить коня, залечил рану, привез в деревню.

Девчонкой это запомнила женщина и теперь, еще раз насмотревшись на белого коня, на мыльные напряженные руки сына, снова набрела глазами на свою далекую, будто подернутую дымом фигуру. Ей пошел уже семнадцатый год, когда она, пожив у бабушки в Сибири, вернулась в деревню. Может, и не вспомнила бы Тихона Подъячева с его хромым конем. Не было ни того, ни другого — конь умер на неделю раньше хозяина.

Но раз в сенокосный день, лежа на копне, поймала она слухом конский топот, гадала лениво: откуда бы? Присела. По чисто скошенному лугу ровным наметом нес седока конь — черный, блестящий, будто выточенный из камня. Подскакал прямо к ней, закружился, раскидывая всеми четырьмя копытами сенную труху. Спрыгнул с коня, крепко ступая молодыми ногами, подошел и протянул флягу с водой сын Тихона… С сыном того хромого коня, Жиганом.

Потом, бывало, едва спустится она к реке, не успеет снять с плеч коромысла, возникает вдали знакомый уже копытный стук. И вдруг тесно делалось в груди зачастившему сердцу. Она входила по колени в воду. Полоскала белье, желая, но не смея взглянуть туда, где парень расседлывал Жигана. Вздыхала и пугалась, словно тихие ее вздохи слышала вся деревня. Забываясь постепенно, смотрела, как переплывает реку Жиган, несется, черный и мокрый, по скошенному лугу с черным от загара седоком на спине. Возвращались сухие, обветренные; с пологого берега на всем скаку влетали в воду, и бежала с того места кругами частая, зеленая рябь. Проплывая мимо, парень украдчивым движением руки бросал ветку малины с перезревшими уже, докрасна настоявшимися ягодами.

Осенью забрали его в армию вместе с конем. И случилось так, что на письмо его из погранзаставы ответить она не смогла…

— Сынок, — сказала женщина. — Видела я, как коня моют. Его жгутами моют, полотенцем натирают. Тогда он блестит, как орех… Я тебе воды согрею.

— Тебе он тоже нравится? — спросил сын, подойдя к матери, ласкаясь. — Где же еще я его видел?..

Белое пятно, высоко захватив шею и спину коня, клином сходилось к животу, лоснилось. Понемногу мать и сын представили, каким станет конь, если его вымыть всего. Внезапно Андрюша встрепенулся, глаза его округлились, метнули радостный свет. Он вспомнил… На экране — застывшие четкими квадратами войска, Красная площадь. Из Кремлевских ворот выезжает всадник на белом коне. Следом второй — тоже на белом. Два белых коня плавно движутся к войскам, танцующими ногами цокают по брусчатке…

— Ма, — прошептал, рванулся Андрюша. — Ма, он парадный. Юбилейный парад помнишь? Ну, прямо вылитый! На нем парад принимают. Всех родов войск.

— Как же он к нам-то попал?

Андрюша потускнел, сказал боязливо:

— Может, отец… Купить он не мог, конечно.

— Кто ему продаст такого?

— Да я так… Вырвалось. Он же кричал, помнишь: «Я все могу купить…»

— А ты слышал, значит?

— У меня что, ушей нет?

Сильно печалясь, мать привлекла к себе сына, обняла, опять посмотрела на коня, видя в нем другого, надо думать, Жигана.

— У него, кажется, губа в крови, ма…

Она не ответила. Из открытой двери сеней, из дома донесся нечеткий, приглушенный звук, будто там кто плакал.

Грахов проснулся в слезах. Еще во сне неизвестно откуда подобралась к сердцу тоска, от нее сейчас избавлялся Грахов короткими облегчающими всхлипами. Ноздри процеживали запах сухой полыни, и тоска делалась острее, забиралась глубже. Не помнил Грахов, чтобы он когда-нибудь так вот слезливо жаловался на свою судьбу. Но и беспричинно не мог он плакать. И раньше у него бывали нелады с самим собой. Для ежедневного удобства Грахов заглушал в себе всякую тревогу, придумывая ей первую же легкую, угодливую причину.

Сейчас, глядя на пыльные, позолоченные отраженным светом стропила, он еще раз попытался отстраниться от тоски. И какую-то часть ее неожиданно взял на себя, вспомнившись, дядюшка.

Жил Грахов у дядюшки пять лет, пока учился в институте. Не особенно дружил с ним, но не избегал, с самого начала установилось между ними негласное соглашение не навязываться друг другу. С одной стороны — дядюшкина чуть наигранная ироническая откровенность, с другой — граховское снисходительное почтение. Дядюшка, вот кто любил и умел жить, как он сам говорил, не мешая жить и другим. Он охотно пояснял, как это дается: не всегда слышать то, что слышишь, и видеть, что видишь.

Порочная мудрость, облачаясь в речах дядюшки в шутливое одеяние, не настораживала, лишь забавляла. Так же, забавляя других и себя, дядя занимался науками — сразу тремя. Секрет, судя по его исповеди, был несложен. Когда двое, видя велосипед, говорили изобретателю, что перед ними перпетуум мобиле, он присоединял свой голос, становясь третьим.

Иногда дядя неузнаваемо менялся. Подавленный, с надеждой вглядывался в Грахова; утомленный взор его будто предостерегал и упрашивал: не повтори мой путь. Интеллигентный по всем полагающимся признакам, он вдруг заявлял, что интеллигентом не был, не будет — для этого нужно больше отдавать, чем брать.

Будто раскрывалась в нем рана, и он обнажал ее, сочащуюся перекипевшей кровью. Длилось это недолго — он снова надевал на лицо улыбку, и опять все любили его, расступались перед ним, безобидно потешным, милым и мудрым.

Почему же он не напомнил о себе, когда Грахов, уже сотрудник НИИ, колебался, взять ли ему диссертацию попроще? Или не отказываться от своей, пусть мучительно долгой темы — ведь она была у него, была!

В глазах снова сделалось влажно и темно.

Долго еще тянулись обрывочные нити раздумий, и теперь они, горестные, связывали, связывали Грахова со Светланой, подтолкнувшей его в круг легких удач. С Мариной он бы выстоял. Вдруг утомившийся Грахов почувствовал, что ему хорошо. Будто от гнета какого освободилась грудь — сладостно пусто в ней.

На стропилах лениво пошевеливались серые струпья из пыли. Уставясь на них, Грахов начал припоминать, как оказался в этом сумрачном углу среди старого тряпья.

Он встал, вышел на крыльцо. В ярком свете различил женщину и мальчика. Сам не зная зачем, извинился тусклым голосом, стыдливо прикрыл рукой лицо.

— Лошадь в сарае, — сказал мальчик.

— Значит, все-таки уехали, — проговорил Грахов. — Ну я ему устрою… Напоили они меня.

— А пусть себе калымят, — по-взрослому серьезно произнес мальчик, чем немного потешил Грахова. — Я коня вашего помою.

— Мне бы самому умыться, — сказал Грахов и стал снимать пиджак и стягивать рубаху.

Умылся, вошел в сарай. Увидел лошадь, ее отмытый добела бок, и защемило у него вдруг под сердцем; стараясь не прослезиться, держаться прямо, он приблизился к ней.

Фаворит узнал его и спружинился. Сухими строгими глазами остановил Грахова на полпути.

— Ого, — сказал Грахов, обиженно, украдкой взглянув на мальчика, — тот, удивленный, застыл в сторонке, — сердится…

— Может, на речку его сводить? — предложил мальчик.

— Речка глубокая?

— Мелкая, — вздохнул мальчик.

— Тогда и мыть его не надо. Нам еще ехать.

Говорил Грахов скучно, не слыша себя. Стоял в ушах ровный звон. Он попросил мальчика принести квасу; выпил, почувствовал, как изнутри поднимается новая хмельная волна, звон утихает.

— Как тебя зовут? — спросил он мальчика.

— Андрюша.

— Лошадь нравится?

— Она парадная?

— Верховая, — сказал Грахов, ощущая во всем теле веселящую перемену. — И в парадах, конечно, участвует…

Грахов неожиданно согнулся, не разгибаясь, пошел к забору, где была тень, лег там.

— Вам плохо? — спросил мальчик. — Принести еще квасу?

Грахов не ответил. Муть подкатила к горлу, глаза заслезились, закрылись, завращалась зеленая тьма. Смутно Грахов отметил, как руки Андрюши расстегнули ему воротник рубахи, пиджак. Расслышал слова:

— А вы два пальца в рот. Пройдет.

Мучительно стыдно было оттого, что мальчик здесь, лучше бы ушел. Но через мгновение Грахов снова задохнулся, лег плашмя.

Услышав шум машины, он испугался, но встать не смог: земля притягивала. Муть схлынула, зато осталась обезволивающая боязнь, что все повторится.

Самосвал въехал во двор.

— Хорошо на свежем воздухе-то, — сказал Леха, увидев Грахова.

— А ты что тут крутишься! — напустился хозяин на Андрюшу. — Марш в избу! Хотя… Погоди. На-ка вот, сбегай.

— Мне же не дадут, — сказал Андрюша. — Не пойду.

— Я тебе не пойду! Сегодня тетя Кланя торгует, даст.

— Ну тебя!

Андрюша заплакал.

— Мать тогда позови, сопля!

— Она опять на речку пошла.

— Что ты с ним, как с неродным, — проворчал Леха. — Скажи как следует, побежит.

Грахов лежал и, слушая, не слышал. Иначе пришлось бы ему заступиться за мальчика. Он вовсе не отрекся от мальчика, который только что участливо возился рядом. Он лишь внушил себе, что, не вмешиваясь, поможет Андрюше больше; ведь хозяин, отказавшись для приличия от своей затеи, выместит на сынишке потом. Так что лучше будет для Андрюши, если он послушается. И Грахов облегченно вздохнул, когда хозяин, припугнув сына ремнем, послал его за водкой.

— Давай сгружать, — сказал Леха. — Ехать мне еще сколько.

— Надумал сразу, что ли, скинуть? — спросил хозяин. — И не думай. По листу буду подавать.

— Не пори хреновину. Я тут до вечера проторчу.

— Давай хоть сена постелем. Побьются ведь. Добро же пропадет.

Носили и раскидывали сено.

Грахов догадался, привезли шифер. Листы сыпались один за другим, хозяин оттаскивал. Сенная труха, пыль летели на Грахова, набивались в нос, он, не вытерпев, чихнул.

— Доброго здоровьица! — мимоходом проговорил хозяин. — Извините за беспокойство.

И зазевался — несколько листов грохнулись разом, раскололись. Присевшему Грахову видно было, как хозяин бежит к кабине, трясет кулаком. Когда подъемник замолк, донесся резкий голос Лехи:

— Ну и что! Склеишь осколки, продашь.

Однако выйдя из кабины, взялся помогать хозяину складывать шифер.

— Шавров, что же вы самовольничаете? — сказал Грахов, встав на ноги, на всякий случай опираясь на забор.

— Как? — непритворно изумился Леха, застыв с листом шифера в руках. — Как это самовольничаю?

— Вы же раздумали ехать.

— А вы и не помните, — посмотрев на Грахова, как на несмышленыша, ласково сказал Леха. — Вы же сами разрешили. Вот свидетель.

Леха кивнул на хозяина, а тот даже не прекратил работу, не отозвался, мол, и выяснять тут нечего, так было.

Грахову стало одиноко и грустно. Он оттолкнулся от забора, прошагал мимо машины, мимо сарая, на огород. Тропинка повела вниз, на берег, заросший молодым ольшаником, вербами. Грахов не пошел туда, где радостно повизгивала детвора, с разбега влетел в густой тальник, продрался и сразу очутился по колено в воде.

Маленькая мутная речка несла птичий пух и помет. Мелкая и невзрачная, она успокаивала. Словно ее-то Грахову не хватало. Постепенно забывая обо всем, разделся, кинул одежду на кусты. Лег животом на мягкое илистое дно, оставив наверху лишь голову, подпер руками подбородок, вдохнул теплую сырость, горький запах краснотала. Он наслаждался уединением. Он и раньше лечил себя бездумьем. Ни живое, ни мертвое не мешало ему усыпить себя, хотя он и бодрствовал. В такие минуты он становился вне мира, в котором жил, чтобы вернуться в него налегке, словно заново.

Коротко, стомленно заржала в сарае лошадь, в небе протянулся напряженный рокочущий шум реактивного самолета. Но звуки эти жили сами по себе, не трогая Грахова.

Вернулся Грахов в избу успокоенный, прошел к топчану, где оставил галстук, чуть посмеиваясь, слушал, о чем говорит Леха с хозяином.

— …Да он пробежится, клади на бочку тыщи… — говорил Леха, стуча вилкой.

— Новыми?

— Долларами.

— А на кой они мне нужны, доллары эти?

— Вот и я говорю.

— Заезжать-то будешь?

— Смотря как проводишь.

— Я ж тебя не обидел. Хошь, бутылку в дорогу дам?

— Давай. И сыграй мне что-нибудь на прощанье. На той вот штуке. Дорогая, наверно.

— Не играю я на пианино, сказал же.

— А стоит. Сын играет?

— Мал еще. Пусть стоит, чего ей не стоять. Не корова — есть не просит. Ко мне зять приезжает из города, друзья у него культурные.

— Да, культура, брат, такие деньги требует. Хоть воровать иди.

— Это верно. Держи-ка. Пей, да дело разумей.

Зазвенела посуда, и оба заговорили в один голос. Грахов вышел во двор.

В сарае тихо звякало ведро. Подойдя к двери, Грахов застал Андрюшу за работой: опять мыл коня. Почти забравшись ему под брюхо, увлекшись, старательно водил мочалкой, смывал пену. Только сейчас Грахов заметил, какая у Фаворита гладкая плотная шерсть; и как линии спины и груди, плавно сужаясь у шеи, тянутся вверх, очерчивают точеную голову, но не завершаются, будто бы требуя пространства.

Чувствуя себя лишним, Грахов направился к самосвалу, влез в кабину, нажал на кнопку сирены. Появился Леха, за ним хозяин; вышел из сарая, грустно уставился на Грахова Андрюша.

— Верно, пора и честь знать, — сказал Леха. — Грузить лошадь не будем, пусть на привязи пробежится до Кислянки, речка тут недалеко есть. Там рыбы много.

— При чем тут рыба? — спросил Грахов. — И кто коня привязывает к машине?

— Доподлинно известно, — важно сказал хозяин, — привязывают лошадей, и ничего, бегут.

— Да и грузить как? — спрашивал Леха. — Там я подгоню к обрыву, делов-то!

— Вы не бойтесь, — вкрадчиво, не глядя ни на кого, внушал хозяин. — У нас улица-то — всего три дома. Если бы из центра выезжать, другое дело. Там пролетарий живет, народ глазастый.

— Пять километров, — говорил Леха. — А то застоится.

— Кончайте базарить, — сказал Грахов. — Я согласен только в том случае, если поедем тихо.

— Как на похоронах, — заверил Леха, отойдя с хозяином в сторонку.

Будто торговались там в сторонке, топтались и кружили, тиская друг другу руки, расходились, снова сходились, лезли целоваться. Наконец Леха оторвался от хозяина, но тот, догнав его, снова обнял, напутствовал:

— На большак не сворачивай. Там сосенковские ездят. Напорешься еще на кого.

Фаворита вывели на корде, заменившей обрезанный повод. В солнечном свете Фаворит казался слепленным из двух половинок: один бок бел и чист, другой, как и был, с плотным налетом пыли.

Леха расхохотался.

— Раз я точно так побрился, — сказал он. — Одну щеку побрил, другую нет, бритва затупилась. Наградил бог волосом, прямо проволока.

Корду привязали слева.

Леха обтер рукавом зеркало заднего обзора, чтобы в пути следить за лошадью.

Выехали за ворота. Леха ехал медленно, как и обещал. Фаворит, приноравливаясь, вышагивал по густой траве, широко, чистым боком к мальчику, бежавшему по обочине. Миновали крайние дома, выбрались на дорогу — луговую, мягкую и ровную. Увидев, как понятливо идет лошадь — не отстает и не спешит, — Леха на лужке прибавил скорость. Фаворит перешел на рысь, косил глазом на мальчика. Андрюша бежал, махал рукой, улыбался ему, но скоро, не успевая за машиной, начал спотыкаться, и слышно стало — заплакал, что-то кричал вслед. Фаворит заржал на прощание и потерял его из виду. Корда натянулась, рванула больно.

6

НИИ физиологии племенных животных и Сосенковский конезавод жили раньше в согласии. До того момента, пока институтские не потребовали Фаворита. Раньше все делалось по первому телефонному звонку из института — названную лошадь грузили, доставляли сами коннозаводчики. Фаворита отпустили не сразу: время неподходящее. На носу весенне-летние конные испытания, запись на призы.

Надо сказать, против отправки Фаворита был жокей Толкунов. Как никогда ни в одну лошадь, жокей верил в Фаворита, ждал нового сезона. Этот сезон должен был стать для лошади триумфальным. Из фаворита — в триумфатора! Поколебать в этой вере жокея не могло бы даже предчувствие близкой кончины. Но смерть взялась бы за него — о чем будто бы в шутку говорил жокей — лишь со смертью лошади. Где-то далеко притаилась, отстала болезнь, ничем не напомнив ему о себе, не трогала вовсе.

Отпугнул ее человек.

Зимой он лечил лошадь — расправлялся с чужой болезнью, сам того не замечая, лечил и себя надеждой и верой, которые закаляли душу. Фаворит простудился, когда подули обманчиво-теплые весенние сквозняки. Напрасно скармливал ему ветврач антибиотики в толченом сахаре — Фаворит горел огнем. Жокей и конюх Саввич пошептались, смешали камфорное масло со скипидаром, растерли лошадь жгутами, обложили ватой, покрыли попоной. Старый, забытый способ помог. С жаром, горячим потом выходила простуда. Медленно спадала температура. К концу второй ночи Фаворит прояснившимися глазами наткнулся на жокея, который спал калачиком на охапке сена. Радостным всхрапом разбудил его, прихватил губами поданные пригоршнями отруби.

Тогда-то в человеке светло, звонко укрепился дух, дав сердцу новое свойство: принимать как радость даже печаль. Первый звонок из института не встревожил жокея. Он предложил послать взамен Фаворита другую, тоже классную лошадь. Но институтские стояли на своем, повторили запрос уже телеграфом: только Фаворита! Завод отказал.

Расцвела весна, пробудила во всем живом соки, и будто от самой отогретой солнцем земли взошли к Фавориту упругие силы. Он тревожно и сладостно откликнулся на запахи, занесенные легким ветром с обновленных далей. Запереступал нетерпеливыми легкими ногами; пронизанный предчувствием скорой борьбы, ударил копытами по молодой траве. Он торопился к ипподромным битвам и тонко улавливал любовь и страсть людей, готовящих его к тяжелой, но желанной работе.

Их он тоже торопил. Расшалясь, покусывал даже кузнеца, хотя и не медлил тот, ковал сноровисто, чисто. Фаворит, похваливая его, дергал зубами за рукав, словно бы говоря: «Знаю тебя, коваль ты хороший. Не расчищай глубоко, не подтягивай чересчур гвозди, не сердись, понимаю, не мне тебя учить. Вот спасибо!..»

И сам кузнец любовался на него, когда Фаворит, чутко сбалансированный ковкой, пустился по кругу.

Так жили в ожидании часа, о котором возвестят праздничные трубы, — от тех зовущих, ликующих звуков усталость забудется, светло накатит, облегчит тело благодарный восторг, с каким люди отзовутся на красоту и силу, людьми же сбереженную.

Но вдруг пришло неожиданное, черным по белому:

«Командировать в НИИ… для изучения возможностей улучшения пород верховых лошадей с применением научных методов».

Строгая бумага.

Жокей Толкунов погрузил Фаворита в специальный фургон.

Блеснула тогда, первой искрой ужалила болезнь.

Пока ехали лугом, Леха посматривал в зеркало заднего обзора, но видел плохо. Веки тяжелели, надвигалась темень. Хоть и вдвоем распивали последнюю бутылку, Лехе опять досталось больше. Он почти спал за рулем, и глаза уже не различали дороги, улавливая Лишь зеленый свет луга.

— Не гони, — дремотным, вялым голосом появлялся сбоку Грахов.

— Домой уже не хочешь?

— Хватит, Шавров, об этом.

— Мне-то что… Я о кукле твоей подумал. Гордячки пошли нынче — мансипированные. Ждать не будут долго. Ты-то хоть физиономией удался, не сразу отвернется. Грамотный, с будущим… У меня, брат, другое. Нельзя мне бабами бросаться. Я их с ходу.

— Как это? — спросил польщенный Грахов.

— Просто. Пока не очухалась. Тили-тили, трали-вали. Баюшки-баю…

— Быстрота и натиск.

— Соображаешь. Жисть коротка, как детская сорочка. Для себя некогда пожить. Вот женишься на Светке, детишки пойдут, тогда скажешь: Леха был прав. Или ты на этой, на тарабановской надумал?

— Тогда мне из института придется уйти, — доверительно сказал Грахов. — Заново все начать.

— Что она умеет-то, тарабановская?

— Чертежница, гравер. В институт готовится. В полиграфический, художником будет.

— Цветочки, значит, срисовывать станет. Ох, наплачешься…

— Давай сменим пластинку, — начиная уставать, сказал Грахов. — Лошадь бежит?

— Куда ей деваться…

Дорога, все еще ровная, беззаботно и спокойно лежала под выцветшим небом. Машина плавно катила по ней, мерно, без напряжения, гудел мотор. Сон нападал.

Сильная тряска вывела Леху из забытья. Он заметил: луг кончился, впереди серебрится молодая рожь. Выправив руль, повел машину по дороге и увидел в круглом пыльном зеркале смутные очертания бегущей лошади.

Леха знал по опыту, что даже короткий сон снял бы с него тяжесть. Было время, когда он не нуждался в отдыхе вообще. И пил, и работал. Но вот уже год, как Леха, сколько бы ни пил, внезапно просыпался среди ночи. Пошло это с того дня, когда Леха, возвращаясь из Шуваловского леса с дровами, свалился с самосвалом в овраг, перевернулся два раза. Машину отправили в капиталку, сам Леха недели две задыхался и кашлял, хотя и обошлось без переломов.

Леха еще никому не говорил, что будит его страх. Будто что-то большое, мохнатое, сидя на нем, спящем, медленно сползало с него, когда он просыпался. Билось холодным негреющим стуком сердце, и долго держался в груди остаток удушья. И то неясное, что уползало, не уходило совсем, стояло во тьме. Страх накатывал на Леху, и он, тараща глаза во мрак, слушал.

Или бывало так: он летит в темный колодец, чувствуя холодеющей спиной жуткую глубину. Вверху, куда он, падая, смотрит, уменьшается и постепенно гаснет голубой свет неба.

В последнее время Леха припасал на ночь фляжку, отпивал из нее. Это помогало, но тогда в углу начинали тихо петь песню. Судя по голосам, пели девушки, долго и приятно тянулась песня.

А ведь когда-то — Леха еще учился в ремесленном — отец удивлял его, спрашивая, хорошо ли поют ночью девки. Леха до полуночи лежал, слушая вскрики, пугливо вздрагивая от каждого шороха, дожидался песни, напрасно. Теперь Леха знал, что отцу чудилось. Когда отец был в силе, все строились, а он, плотник, шабашничал, где только мог. Поили и кормили там, где рубил избу. Больше поили. Приходя домой, отец добавлял, говоря, что там было для плоти, здесь — для души. Сажал Леху рядом, наливал, и пили, пока не кончится. Постепенно привилось. Гулял Леха широко и ненасытно. И вот с годами залегла в нем темная сила. Может, потому, что не хотел и боялся замечать ее, Леха пил по-прежнему много, по-прежнему шумно, по-молодому держался в застольях. Как молодой — почему он и оставался для всех Лехой, хотя уж и было ему под сорок.

Сейчас, сидя за рулем, Леха пожалел себя, слезы скопились в глазах, мешая смотреть на свет. Он ненадолго отпустил руль, потер ладонями лицо. Машина резко вильнула, будто ударилась обо что-то левым бортом.

Леха затормозил. Грахова толкнуло на лобовое стекло.

— Спишь, что ли? — спросил он, морщась от боли. — Пить надо меньше.

— Полегче, — сказал ему Леха. — Ты тоже хорош, когда спишь.

Самосвал стоял во ржи. Грахов вылез из кабины, подошел к лошади. Она застыла, сторожа глазами человека, не подпуская близко, в глубине синеватых зрачков уже не было прежнего терпения. Из запекшейся ссадины на губе, пробив плотную пыльную корку, выдавилась кровь.

Грахов медленно отвязал корду, спиной загораживая лошадь, процедил:

— Езжай один.

— Ты сначала подумай, — уныло проговорил Леха.

— Я уже все обдумал, — сказал Грахов, — и тебе советую. Если найдется, чем думать.

— Вот оно что, — всем телом вздрогнул Леха, стукнул тяжелым кулаком по обшивке кабины. — Ну и топай до Сосенок, а то в кабинетах у вас воздух больно вонючий. Подыши чистым.

Самосвал выехал из ржи, запрыгал по дороге. Грахов, подавив в себе желание крикнуть вслед, неуверенно потянул корду. Лошадь пошла за ним, мягко впечатывая ноги в землю. Грахов обрадовался. И напряженно смотрел на белесое облако пыли за самосвалом, почему-то боясь, что Леха развернется за холмом, поедет навстречу. Разжигая в себе упрямство, он решил и в самом деле пройти пешком до завода.

Впервые за день он радостно и ошеломленно огляделся вокруг. От солнца струился, заливая поля, не жаркий, но сильный еще свет. Изнемогали под сонным теплом далекие одинокие деревья, малые холмы. Коротко набегая, слабый ветер вычесывал из ржи парные запахи.

Грахов глубоко задышал, выгоняя из груди бензиновый дух. Сквозь туман головокружения разглядел вдруг близко сидящую на крупном голом камне пташку. Удивился, не узнав ее, — такая пестрая, с дергающимся хвостиком попалась на глаза впервой. Может, в книгах, когда студентом был, встречалась, но забыл, теперь не вспомнить. Грахов замедлил шаги, чтобы получше рассмотреть птаху, храбро постреливающую хвостом. Лошадь нагнала его, слегка задела щекой за плечо, словно приласкалась. Грахов споткнулся от неожиданности, ухватился рукой за упругую лошадиную шею.

Фаворит давно почувствовал, как смягчилось сердце человека, и в нем тоже рассосалось жесткое напряжение. Он сразу, как только самосвал бросил их вдвоем, понял: шедший рядом человек из-за него, Фаворита, поссорился с другим, уехавшим. Этот отвязал его от железа, выручил. Фаворит шел, четко и раздельно ставя копыта на твердь, будто учился ходить. В опасном беге за самосвалом он отвык от собственных ног, и сейчас каждый шаг был ему желанен.

Так они и шли — человек и лошадь — по тихому полю. Поровну падал на них свет солнца, одинаково мягко, ласково обдувал ветер. Оба пошли быстрее и легче, когда за холмом открылась свежая зеленая пойма, блеснула, притягивая, темная вода.

Перевалив первый холм, Леха хотел вернуться назад, но раздумал. Он знал, что за вторым холмом будет вода: не сама Кислянка, а старая речка. Грахова с лошадью удобно было ждать на ней. Вода приманивала Леху. Он еще у хозяина не зря говорил о рыбе; было у него новое средство, и вот выдался удобный момент испробовать его. В свое время Леха и сетями ловил рыбу, и глушил. Все надоело. Сейчас в жестяной баночке под сиденьем было что-то такое… Не видел он еще, как оно действует.

Поставив самосвал у небольшой заводи, он вышел, осмотрелся. Старица длинно, с поворотами уходила в кочковатый луг, заросший местами мелким кустарником. Вдоль глади водоема узкими полосками бежала светлая рябь, и там, где она тускнела, упираясь в камыш, вода тихо вздыхала. Рыба здесь, заметил Леха, водилась, но не она, тощая в эту пору, нужна была ему. Не ради рыбы как пищи, а ради опыта приступил Леха к делу.

Достав из-под сиденья банку, он открыл крышку и задохнулся: ядовито-желтый дым прыгнул в лицо. Леха откашлялся, вынул из банки оранжевый марлевый шарик. Скатившись с ладони, шарик упал на землю. Трава вокруг него быстро желтела и увядала. Леха отступил, будто красивая ягода могла взорваться.

Он обрадовался, когда на взгорке показались Грахов и лошадь. Леха поспешно сел у заводи, потупился для приличия, но потом, искоса наблюдая за Граховым и лошадью, сообразил: напрасно суетился. Его не замечали вовсе. Леха сначала удивился, затем испугался, глядя, как идут человек и лошадь, будто думают оба, и думают об одном и том же.

— Сюда, ребята! — как на подмогу позвал Леха, вставая и идя навстречу. Когда Грахов и Фаворит, вздрогнув, посмотрели на него, добавил, обращаясь к Грахову, который собрался расположиться поодаль: — Ладно, не дуйся. Дураков, что ли, вроде меня не видел? Иди-ка!

При этом он не отрывал глаз от шарика, налившегося бурой краской. Испепелив под собой траву, марлевый комочек жег теперь землю. Пока Грахов привязывал корду к самосвалу, Леха приделал к шарику хвост из ниток, подвесил гаечку. Подошел Грахов, отрешенный, прямой. На траве лежали уже три шарика с тремя хвостами разной длины. Леха колдовал над ними: на каждый выдавил по капле светлой жидкости из пипетки. Шарики шипели, вспухали, делаясь синими. Леха, стараясь выглядеть важно, подмигнул Грахову, который не то уже простил его, не то витал где-то не здесь. Следя за Лехой, не видел его. Он даже не засмеялся, хотя и было смешно, когда Лехины толстые пальцы скребли траву, никак не захватывая белеющие нитки. Он смотрел, как Леха размахивается, как мелькают в воздухе гайки, плюхаются в воду. Леха, кончив метать, накачал резиновый баллон.

Потом он стоял на берегу, из-под ладони наблюдая за водой. Вдруг что-то узкое быстрое вспороло воду — зеленая длинная щука метнулась в воздух, выбросилась на мель. Суматошно, будто вода жглась, запрыгали еще две рыбы, затихли в середине, круглые, белобокие. Затем сильно, разом зарябило — заплясала, хватая воздух ртами, мелкая рыбешка, подныривала, но какая-то сила выталкивала ее, клала набок. И плеск стоял, как от сильного дождя.

— Переборщил, — сказал Леха, сплюнув. — Дай ведро.

Он спихнул баллон на воду, лег на него животом, набычившись, пытался охватить взглядом всю рыбу, подсчитать.

— А говорят, рыба перевелась, — сказал он. — Уметь надо.

— Чем же это ты? — спросил Грахов.

— Не знаешь или притворяешься? — Леха заплыл в середину.

Грахов не знал и, кажется, знал; пахло чем-то знакомым, но Грахов, теряясь при каждом стуке, с которым падала рыба в ведро, не сразу признался себе, что запах этот слышал в своем институте, в химлаборатории.

— И много препарата надо? — крикнул Грахов, чтобы меньше слышать предсмертный рыбий плеск. — Доза какая?

— Вроде все вы чокнутые, ученые, — раздумчиво и охотно проговорил Леха. — Изобретаете разное, а как в деле употребить — ни бельмеса. Понятно, не для этого изобрели, паразитов этой штукой морят. Клещей всяких. — Он подкидывал на ладони рыбу, взвешивал, кидал в ведро. — А я не дремлю, кумекаю, брат. Врать не буду, не я первый пробую. Застукал прошлой осенью двоих, раскололись. А ваш брат, он сам придумывает, сам же рот разевает.

— А если нас теперь застукают, — встревоженно сказал Грахов.

— Рыбнадзор, что ли? Смеешься? Бог не выдаст, свинья не съест. Свидетелей нет, лошадь не в счет.

Оставшись один, Фаворит в трех шагах от берега тосковал по воде. Привязали его к машине с подветренной стороны, и на Фаворита несло всю вонь мотора. Походив челноком вдоль самосвала, Фаворит вытянул шею над капотом. Леха как раз швырнул рыбу в ведро, загреб короткими руками к другой, подплыв, поднял ее из воды, решил, что мелковата, отбросил и нацелился в третью. Временами река вскипала, и, будто из кипятка, выбрасывались в воздух очумелые рыбы. Затихнув, живой плеск снова возникал, разрастался, и вода шла кругами, качая молодой камыш. Фаворит слышал то, чего не могли слышать люди: рыбьи голоса.

Сильнее всех кричала щука, лежавшая близко на мели. Узкий костяной лоб, обсохнув на солнце, почернел, выпуклые глаза подернулись серой пленкой, но рыба еще жила..

Грахов давно уже посматривал на нее, вид большой рыбы пробуждал в нем затаенный инстинкт — легкая добыча сама лезла в глаза. Подобрав тяжелую головешку, он мелкими осторожными шагами сошел вниз. Высоко поднимая ноги, чтобы не шуметь, подобрался к щуке сзади, ударил.

Обозначился в воздухе запах холодной крови, отпугнул Фаворита. Отойдя за машину, он посмотрел в дальний конец старицы. Там раздольно зеленел луг, гладко, как бархат, одевал пологий спад холма, упирался в дрожащую голубоватую линию леса; от него, видел Фаворит, отделились, медленно двинулись пять-шесть точек. Табунок!

Люди не заметили, как обрадовался Фаворит.

— Ого! — откликнулся Леха на удар Грахова. — Во крокодил!

Убитую рыбу Грахов вынес на берег, аккуратно положил на траву.

— Дрова тащи! — крикнул Леха. — Уха будет мировая.

Он плыл к берегу, отгребая рыбу руками, как шугу. Мелкота пугалась, билась еще, но крупная рыба уже не шевелилась, спала мертвым сном.

Грахов огляделся. Берег вдоль воды и далеко кругом не был девственным. Горючего мусора валялось много. Сначала Грахов пошел по кострищам, приносил и складывал возле машины головешки, доски от ящиков, коробки. Два раза он замечал, как смотрит на него Фаворит, кивал головой, обещая заняться им, снова уходил. Набрел на старую одинокую иву. Огромным черным ртом открылось внизу обугленное дупло. Огонь прожег ствол изнутри, вышел наверху, задев основание крепкой ветки. Красные засохшие листья, все еще держась за ветку, позванивали на ветру. Но ива, даже пустая, стояла еще прочно. Пораскидав ржавые консервные банки, Грахов приготовил для Фаворита стоянку.

Леха быстро запалил костер, сел круглой спиной к огню, перебирал рыбу. Самую крупную отбрасывал, швырял в камыш без досады, словно спал и не видел, что делают руки. Грахов прибавил шагу, ступал нарочито громко. И Леха отозвался:

— Крупная, гляди, моментально дохнет. Во какая отрава. Чтобы крупную в пищу пускать, содовый раствор надо иметь. Забыл я это дело. Три процента соды, остальное вода. Так вот и ученым сделаешься…

Грахов разделся, отвязал Фаворита и повел берегом, отыскивая удобный спуск. За обгорелой ивой Фаворит сам высмотрел хорошее место, скользнул к воде, с ходу погрузился в приятную прохладу. Грахов едва поспевал за ним.

— Слушай, — окликнул Леха с берега, — заплыви-ка туда, где травили. Покидай рыбу покрупнее в камыш! Едут сюда…

7

Две машины — «Волга» и «Москвич» — проехали за иву, остановились. Проводив каждую взглядом, Леха ждал, когда выйдут из каждой, чтобы не гадать потом, кто приехал. Леха считал — четыре молодые пары. Вся компания, пока Леха настроился угадать, опасна ли она, быстро разделась. Девушек Леха сразу начал путать: были они почему-то на одно лицо, он смог отличить друг от друга лишь парней — по росту, еще по голосам. Даже Леху поразило, как все вместе — парни и девушки — двигались скупо, слаженно, составляя единое, заученно обживающее берег и воду.

Запел радиоприемник, затрещал, пустив первый дымок, костер, зазвенела посуда. Деловито, быстро осваивались.

Леха успокоенно улегся возле костра. Тихонько свистнув, махнул Грахову рукой: все в порядке.

Перестав понукать лошадь, Грахов ослабил намотанную на запястье корду. Фаворит облегченно отвалил от дохлой рыбы, от гиблого места, повернул и будто погнался за глотком чистого воздуха. Грахов испуганно прильнул к пыльной его, шершавой шее, почувствовал, как перекатываются, ускользают, играют мышцы коня, сливаются с водой, тоже упруго заигравшей. Отплыв подальше, Фаворит выпустил длинный сырой вздох, сбавил ход, слушал тихие всхлипы в камышах.

С берега повалили два дыма, тяжелые, соединились с водой, стлались, нагоняя Грахова и Фаворита. Лошадь закрутилась, снова устремилась к свежему воздуху, но Грахов, боясь упустить ее, завернул на берег. На мели отдышались, постояли, оба не желая расстаться с водой — она была теплее воздуха. Подождав, пока Леха появится из дыма, Грахов спросил:

— Мыла у нас нет?

— Нет, — сказал Леха, ныряя в дым.

Грахов набрал мягкого сочного ила, стал натирать лошади бок. Досадливо бросил — ил отваливался, сочился по шерсти, не цепляясь за нее.

Отделились от компании, шли берегом две девушки, важно и гордо несли легкие головы. Плотные, сильно тронутые загаром ноги ступали на траву небрежно, уверенно.

Грахов с надеждой, что они-то выручат, мучительно готовился окликнуть их. Потом насторожился. Что-то в их неслышно скользящих фигурах, в тусклых, будто невидящих глазах оскорбило Грахова; вдруг он догадался, что это — холод, примораживающий сердце, подобный тому, каким охватывало и его, Грахова, сердце, когда он, не замечая ничего живого рядом, везде только сам себе виделся. Девушки проходили мимо с нарочитым равнодушием, давая сколько угодно дотрагиваться до них глазами: вот они какие красивые, щедрые.

И все-таки Грахов, пересилив себя, спросил:

— Нет ли у вас, извините, мыла?

Одна остановилась, другая шагала, не взглянув, будто услышала непристойность. Та, что задержалась, была проще, но и она, брезгливо глянув на серую, как валенок, голову лошади, сказала:

— У нас только шампунь.

— Шампунь, — вслух подумал Грахов. — Я у вас куплю. Мне надо лошадь помыть.

Для девушки это прозвучало забавно: посмотрев вслед подруге, она засмеялась, пошла вдогонку; первая уже поравнялась с самосвалом, увидела за камышом рыбу.

— Откуда столько рыбы? — заинтересовалась она. Обернулась к Грахову: — Вы не знаете, что это за рыба?

— Она заснула, — неохотно откликнулся Грахов. — От гербицидов. Тут пролетал самолет, распылил ядохимикаты.

Девушки топтались возле камыша, как возле витрины. Будто приценивались, напряженно соображали, и вот одна, ткнув пальцем в белеющую на воде гущу рыбы, спросила:

— Она не свежая?

— Почему же? — сказал Грахов по-прежнему бесстрастно. — Мы из нее уху варим.

— Достаньте и нам, — предложила вдруг девушка. — Мы вам шампунь дадим.

Даже Фаворит понял: надо заплыть к рыбе, чтобы получить что-то взамен. Когда Грахов толкнул его в ту сторону, Фаворит покладисто двинулся к камышу, к которому ветром и рябью прибило всю рыбу.

Грахов обнял одной рукой лошадь за шею, другой вылавливал и бросал на берег рыбу за рыбой. Не считал даже сколько. Потом ждали плату. Шампунь принес парень. Спустившись вниз, подал флакон, спросил Грахова:

— А шашки у вас больше нет? Для хохмы.

— Какой шашки? — не понял Грахов.

— Ну, какой рыбу глушат.

Грахов невольно смерил его взглядом: парень стройный, гладкий, с ясными хорошими глазами. По виду заводила, затейник, всеобщий любимец. Грахов улыбнулся.

— Мы их в костер подкладываем, дров нет, — сказал он.

Вроде пошутил, а получилась, судя по дрогнувшим ресницам парня, издевка. Грахов отвернулся, повел Фаворита вглубь.

Слышал позади: «Ишака, что ли, моет?» — голос другого парня.

Смеялись громко, обсуждали, кого Грахов моет и кто он сам — джигит или караванщик? Грахов не обернулся, и скоро о нем забыли, даже Леха, позвав раза три, замолчал.

Грахов мыл коня с неожиданной для себя охотой, у него самого тело очищалось постепенно от гнета, свободно, легко дышалось ему. Светлая грусть сеялась из угасающего неба. Со всех сторон подкрадывалась тишина предвечернего часа. Солнце потеряло прежнюю яркость, и свет его косо падал на воду, на сияющие остриями камыши.

В этом беззвучии отдельно и упоенно шумела лишь большая компания. Словно устав от безмолвия в другом месте, наверстывала здесь. Радиоприемники двух машин ловили разную музыку, и танцующие пары сбивались, сталкивались, высоко взлетал смех.

Грахова зазнобило. Выйдя из воды, он почувствовал себя нескладным, смешным в черных прилипших трусах. Он торопливо вывел лошадь на берег, привязал к иве, побежал к костру.

Видно было, Леха уже выпил водки, похлебал ухи. Лежа на спине, не открывая глаз, он протянул налитый, видимо, для себя стакан, сказал:

— Что же ты никак не вылезешь из воды? Я ж ехать звал.

Грахов взял стакан, и его еще сильнее зазнобило от желания выплеснуть водку. Но на миг он представил, как Леха, вздрогнув белым животом, поднимается, как его красные глаза мечут упрек и обиду, и, холодея от одной мысли о скандале, поднес стакан ко рту. Пил опять неумело: поперхнулся, быстро черпнул ложкой ухи из ведра, обжег и без того обожженный горечью рот.

Внезапная тишина заставила Грахова оглянуться. Пьянея, он сел на теплый пепел, не сразу догадался, кого рассматривает большая компания.

Разглядывали Фаворита. Фаворит стоял под ивой, головой к воде, к золотисто-зеленому лугу за старицей, где он видел что-то ему лишь близкое, к чему тянулся всем своим длинным точеным телом. Он обсыхал и дымился. Прозрачный пар поднимался по тонким ногам вверх; легкий пар живым, трепетным светом обволакивал Фаворита, и казался он невесомым, призрачным сгустком света.

Снова чувствуя себя нескладным, ненужным здесь, влюбленно смотрел на лошадь Грахов. Она стояла по-прежнему без единого движения, навострив уши, ловила только ей доступные звуки.

Далеко на лугу Фаворит видел крохотный табун. Лошади, тускло поблескивая спинами, терялись в складках земли, появлялись, словно замирали и звали его. Он еще не слышал ни топота копыт, ни ржанья, но зов слышал — кровью, которая бежала в нем быстро и сильно, как если бы он бежал навстречу табуну сам. Но если и было в этой крови немного дикого, что толкало ударить острой подковой по узлу корды, срезать его начисто, чтобы пуститься потом в безумный, яростный бег, то сама же кровь, выдержанная, чистая, обуздывала себя.

Когда-то, молодой еще, не объезженный, он убежал от людей, долго бродил по полям, набегался и повалялся всласть и сам же вернулся в завод. Не было ни робости, ни смирения; привыкший к людям, к лошадям, он очень скоро затосковал, и тоска эта, пересилив короткую, мимолетную тягу к одиночеству, погнала его назад.

И теперь он, помня те бродяжные опасные дни и ночи, застыл выжидательно, не смел тревожить людей ржанием, только смотрел на движущийся табун. Стриганув ушами, уловил вдруг чуткую изумленную тишину вокруг. Оставаясь в прежней позе, он по взглядам, ощупывающим его, по немому восторгу, от которого стыдливо, тайком подергивалась обсыхающая кожа, догадался — глядят на него люди. Это было знакомо ему, так бывало перед скачкой, когда, убрав попону, прогуливали его.

В глазах Грахова сама собой сгустилась тьма, и в этих странных сумерках отпало, скрылось все лишнее — лошадь стояла одна, и чудилось, будто вглядывается она в оцепеневшие дали пустынной планеты, ждет первого человека. И виделся Грахову этот человек, идущий не один, — шагала рядом, преданно держась за руку, девушка. Грахов узнал себя, но не сразу девушку… Мгла рассеялась, и все стало на место — враз заговорившая компания, машины, Леха. Отдельно он высмотрел двух девушек, у которых выторговывал шампунь. Казалось, они поблекли, в фигурах, отчетливо неуклюжих, пропала уверенность.

— Хороша, каналья, — как бы подытоживая смотрины, сказал Леха.

— Знаешь, она, оказывается, без подстилки ехала, — прошептал Грахов.

— Верно, недоглядели, — проговорил Леха, как на собрании, легко и без раскаяния. — Впредь не допустим.

— Где грузить будем? — спросил Грахов.

— На мосту. Там подъезжать удобно.

— Затянулась наша одиссея, — вздохнул Грахов. — Пора трогаться. Дорога неважная.

— Не бойся. Я уже в форму вошел.

— Я не за себя.

— Ну, не хрустальная она, не расколется.

Сильно отяжелев, Леха откинулся на спину, закрыл глаза. Грахов заскучал, прислушался: за ивой, где расселась компания, тоже говорили о лошадях.

— У Наполеона был конь. Маренго, это верно. А кто скажет, как звали лошадь Александра Македонского?

— А у Дон Кихота?

— Это же анекдот. У одного студента спрашивают на экзамене: что такое Ренессанс?

— А он что?

— Отвечает: лошадь Дон Кихота.

— Значит, не знаете лошадь Македонского? Всем двойка с минусом. Запомните: Бу-це-фал.

— Ты что тут КВН устроил?

— Какая же у Санчо Пансы была лошадь, мальчики?

— У него, дорогая, был осел.

— Интересно, как этого коня зовут?

— Не зовут, а кличут.

— Ну, кличут как? Спросите у того, длинного, он, наверно, наездник.

— Не наездник, а Дон Кихот он и есть.

— А этот. Санчо на самосвале, да? Забавно.

— Они на вас ноль внимания. Конь тоже.

Фаворит следит за табунком, который шел теперь вдоль узкой задымленной лощины. Долетали оттуда, неслись сюда звуки: размеренные поскоки стреноженной лошади, отрывистые всхрапы. Весь уйдя в слух, Фаворит напрягался, как бы помогая незнакомому брату, идущему в путах. Когда табун, обходя болотистый пятачок луга, свернул в заросли, Фаворит призывно, рокочуще заржал. И ждал ответа. Но луг не отозвался. Лишь в дальнем конце старицы страстно заквакали лягушки. Потом воздух, мягко и нежно перемещаясь, донес слабый запах табунка — терпкий, горький. Фаворит радостно затоптался, выгибая шею то в одну, то в другую сторону.

Тогда-то среди приглашенных голосов выделился один:

— Застоялся он. Ему бы пару кругов проскакать!

— С таким, как ты, мешком на спине?

— Интересно, седла у них нет?

— Седло не поможет.

— Без седла на нем не удержишься, это точно.

— Плохому ковбою всегда что-нибудь мешает. Верно, девочки?

— Я бы и так проскакал. Только бы дали, — горячил себя парень, знавший клички лошадей великих завоевателей. — Я бы вам показал высшую школу верховой езды! Пожалуйста, пьяффе… А вот пассаж…

Парень, изображая лошадь, показывал приемы на четвереньках.

Грахов ясно слышал и слова, и смех, и сам посмеивался: забавный парень. Он насторожился, увидел, как парень вдруг рванулся к Фавориту, как догнали его на полпути, закружились. Не замечая в потасовке, куда движутся, оказались возле Фаворита, и чья-то рука ухватилась за корду. Фаворит отпрянул.

Грахов поднялся на ноги. Но Леха, обняв его за колени, усадил.

— Не лезь, — сказал он. — Сами разберутся.

— Они лошадь напугают, отвязать ее надо, — сказал Грахов, вырываясь. — Пусти.

— Она сама за себя постоит, не бойся, — сказал Леха.

Но Грахова он отпустил. Сам еще сидел, поджав под себя мягкие ноги, весь ватный, разомлевший. Все резкое, крупное отодвинулось от него, измельчало в глазах, и маленькая белая лошадка не казалась ему настоящей, как и люди. Он ловил крики, шум возни, но Грахова не было слышно, и Леха понял, что нет ничего страшного. Только увидев, как смеются парни, показывая на него пальцем, Леха отметил в голове странное шуршание, отчего все чуть прояснилось. До Лехи вдруг дошел во всей сложности смысл происходящего: обижая лошадь, кто-то обижает Леху.

Он встал и пошел, едва успевая поддерживать ногами тело, несущееся вперед.

— Во накачался верный Санчо!..

Этот крик поддразнивал Леху. Он не помнил, а может, не знал, кто такой Санчо, но по оттенку голоса, с каким произнесли имя, определил, что человеком тот был невеликим, потешным и трогать никого не трогал. Леху явно путали с кем-то.

Леха набрел на Грахова, уже отвязавшего лошадь, почему-то проникновенно, нежно погладил его по волосам, похлопал Фаворита по крупу, сказал загадочно:

— Плыви с ней на ту сторону, плыви. Я вас догоню там, слышь. Не бойся, одежу возьму, все возьму. Плыви…

Грахов не понял, для чего гонит его на тот берег Леха. Так и не спросив, зачем, потянул лошадь, и она охотно бросилась в воду.

— Робя, слушай сюда! — крикнул Леха в сторону большой компании. — Даю вам полминуты, робя. Спасайся, кто может.

— …А вы знаете, что правильный текст не «полцарства за коня», а «полкоролевства за коня», — не обращая внимания на Леху, говорил усмиренный эрудит.

— Ну, чего ты приперся, папаша? — наконец лениво спросил один. — Проспись иди. Мы ведь тоже того… Тяжело же.

— Иди, иди, за бабочками побегай!

Выждав, как обещал, полминуты, Леха сказал спокойно:

— Вы у меня узнаете, почем фунт железа!

Отойдя к костру, для наглядности поднял помятое ведро с остатками ухи, направился к самосвалу.

Грахов уже не видел и не слышал этого. Плыл, повиснув на шее лошади, и все плыло у него перед глазами. Он подтянулся, устроился удобнее, но муть столбом подкатила к горлу — Грахова повалило набок. Он скользнул бедром по гладкой тугой спине лошади, удержался. Вода журчала, цеплялась за ноги, стаскивала. Сквозь знобкий туман проступали камыши, берег был близок. Собравшись с силами, Грахов обернулся, чтобы взглянуть на оставшийся позади берег, но не рассмотрел ничего. Слышал только: прокатывались там, смешиваясь, голоса и рев моторов.

Грахову стало почему-то смешно, весело, и от смеха он совсем обессилел. Потом мгновенно, неизвестно откуда пришел испуг, и Грахов оторвался от лошади, ухватиться за нее больше не смог. Решив достать дно, вытянул ноги, окунулся с головой, чувствуя, как глубина тянет вниз, холодом вяжет ноги. Он забарахтался.

Проглотив воду, вторым глотком подавился, и кричать уже было нечем и некуда: вода сомкнулась.

Руки еще боролись, не находя ничего, кроме воды. Сам Грахов уже задохнулся, тьма уже отняла рассудок, когда вдруг судорожно замирающая рука наткнулась на толстую жесткую шерсть. Пальцы сжались в мертвой хватке, но сам Грахов этого уже не чувствовал.

8

Лежал он долго. Его пугало то, что голова была ни круглой, ни твердой, а была тьмой без ощутимых границ, и в ней тлела, согревая, горстка углей: совсем немного жизни. Постепенно он ощутил всего себя, но еще не торопился двинуть ногой или рукой.

Жизнь возвращалась к нему волнами, с теплом, которое, возникая в груди, разливалось по всему телу, покалывало. Трава под ним тоже теплела, влажно липла к животу и ногам, и Грахов благодарно вжался в нее, парную, мочалистую. Теперь не вода, а радость душила его. Потом волнение прошло и закрался страх: все ли в нем осталось тем, чем было?

Вот он наконец настоящий — из плоти, воды, и в нем мысль держится, пока плоть цела и невредима. В этот раз смерть лишь слегка задела его, занятая другими, спешила и миновала, и плоть снова живет, и пришла мысль. И надо беречься огня, воды, но прежде избегать того, что возмущает мысль, которая слепо бросает тело в опасность. Теперь, не находя силы для притворства, Грахов признался себе, что он и раньше думал так. Как бы подтвердив это, возникло ощущение уютной, чистой постели, в какой лежал бы не один, — преданно, чутко берегла бы его покой женщина, и обманывать себя он не стал: это была Светлана.

Перевернувшись на спину, он уставился в небо — холодное, глубокое. Он мог уже подняться, но почему-то боялся воды: она затаилась возле ног. Вода еще была в нем, пульсировала в горле, теплой мутью оттягивала желудок. В памяти осталась пустота — с того мгновения, когда он, утопая, не помнил себя, до первого проблеска. Домысливать этот провал было страшно. И только рука, вдруг судорожно вжавшись в траву, вспомнила.

Грахов настороженно притих, вслушался в небо — не уловил ни всхрапа, ни дыхания лошади…

Фаворит не сразу ушел от Грахова. Он дождался того момента, когда человек схватил первый глоток воздуха, когда он, облегченный, оживший, заснул исцеляющим сном.

Чтобы не мешать ему, Фаворит пошел на запах луговой травы, ткнулся в нее, пощипывая.

Его, еще мокрого, обступала прохлада. В глубине луга, вскинув голову, он тревожно всхрапнул: разыгрывалась, чувствуя волю, кровь. Она туго, горячо ударила в ноги, легко понесла Фаворита по траве — он летел, угадывая лощину, где пасся табун. Поглупев, как попало вскидывая ноги, несся он, и птицы едва успевали вспорхнуть из-под копыт. Кони будто ждали его. Они замерли и так, завороженно глядя на незнакомца, подпускали все ближе. Ни один не шелохнулся. Проскакав остаток расстояния правильным аллюром, Фаворит шагах в пятнадцати встал как вкопанный.

Первым мотнул головой, приветствуя его, старый гнедой мерин, расправил грудь, подобрал вислый живот. Чуть выдвинулся из-за него жеребец, видимо, молодой вожак. Драчун в детстве, Фаворит отвык от драк и сейчас, показывая, что пришел с миром, стал пощипывать траву. Он помнил: люди скоро хватятся его, кинутся искать, и было ему важно продлить недолгие минуты случайной свободы. За короткое время лошади, найденные им тоже случайно, не впустят его в табун. Не прогонят, но и не примут; он был чужим среди себе подобных. Он видел, как напряженно разгадывают кони, кто он, откуда пришел. Для них он был не от мира сего. Уцелевшие чудом трудяги, они не могли вообразить его в упряжке.

Будто сочувствуя ему, предлагая скрасить одиночество, робко двинулась к Фавориту вороная кобыла. Молодая, нежная, с гладким отливом, с неожиданной для ее масти пышной светлой гривой. Вздрагивая ноздрями, она доверчиво, ласково потянулась к Фавориту. Тронулся с места, вернул ее назад сердитый вожак. Вороная прянула в сторону, увернулась от белозубого оскала.

Фаворит следил за игрой, заметил, как жеребец, распаляя себя, преследует кобылу. И вдруг по тонким, прочным его ногам, обжигая сухие мускулы, поднялось пламя. Как ножом, он срезал подковой и высоко подбросил траву.

И тут ясное, стеклянно-отзывчивое небо донесло до ушей звук автомобильного мотора. Табун не обратил на него внимания. Один лишь Фаворит, тоскливо вскинув голову, смотрел туда, где люди, ненадолго забывшие о нем, трубили тревогу.

К Грахову приближался самосвал, широкий, приземистый, чем-то похожий на самого Леху. Леха забавлялся, играя сиреной — из коротких, длинных сигналов выстраивалась басовитая морзянка. Подъехал, спрыгнул рядом, наклонился.

— Восемь — ноль в мою пользу, — возбужденно сказал он. — Драпанули!..

Ничего не поняв, Грахов тихо, измученно спросил:

— Лошадь на глаза не попадалась?

— Как? — почему-то развеселился Леха. — Она ж с тобой была? Неужели спрятал?

— Тонул я, — сказал Грахов. — Она меня, по всей вероятности, вытащила. Потом, видимо, отошла.

— Ну, братец, ты меня такими сказками не потчуй, — протянул Леха. — Лошадь его вытащила! Сбежала, факт!

— Она где-нибудь рядом, — боясь, что Леха разозлится, торопливо проговорил Грахов. — Она же хорошо воспитана.

— Чудик ты! — изумился Леха. — Говоришь так, будто она детдомовская. Верно, далеко не уйдет. Мы ж с тобой моторизованные. «И танки наши быстры…» Вставай, хватит утопленника изображать.

— Когда теперь доберемся? — Грахов присел, поеживаясь, посмотрел на солнце. Низкое, с густым красным налетом, оно уже почти не грело.

— Давно б добрались, — быстро и сердито сказал Леха. — Мне старик этот… Молчанов все испортил. Кто его просил указывать мне, где ехать. Если бы не он, по бетонке бы катили, давно б доехали. Знать надо Леху.

— Непростой он мужик, — сказал Грахов. — Интеллигент.

— Он-то! — Леха даже вздрогнул. — Да из самого простого народа он и есть. Всю жисть в навозе копался, лошадям хвосты чистил. А дома у него что? Рыбки да цветочки, коней повырезал из поленьев, по углам наставил — и вся тебе обстановочка.

— Нам его не понять, не доросли еще, — сказал Грахов, как бы подытоживая давние раздумья. — А что касается народа, то мы все из него.

— Да, такая философия, — сказал Леха, удивленный и польщенный тем, что Грахов сказал о нем, как о равном. — Нам их не понять. Они спокойно жить не дадут. Помню, как глянет этот старикашка — хоть раскалывайся во всех грехах, хоть с повинной иди… — поймав себя на том, что начал говорить лишнее, Леха осекся, но успокоился сразу: Грахов не слушал его.

Леха взял его за плечи, повел к кабине. Грахов пошатывался, а самого Леху крепко держал на ногах азарт. Был он похож на охотника, который, закончив гон, пускается в очередной.

Напевая, Леха нажал на стартер, мотор послушно отозвался, помчал машину вдоль старицы. Неслись, круто повторяя каждый изгиб берега, заглядывая под каждый куст.

— Денек… — протянул Леха. — Работенка.

— Ни разу столько не пил я, Шавров, — простонал Грахов.

— Пора научиться…

Леха бросил самосвал на сизые заросли тальника, подминая, привстал, издал клокочущий вскрик — увидел табун! Широкое тупое рыло машины наезжало на коней, они ворохнулись в испуге.

— А ты плачешь, лошадей нет, — сказал Леха. — Смотри.

— Музейная редкость, — откликнулся Грахов, хватаясь за что попало, жестко мотало. — Последние аборигены.

Оба обрадовались, увидев Фаворита. Он стоял, не убегая от машины, спокойно наблюдая, свернет она в сторону или покатит на него. То ли зазевалась, то ли умышленно прибилась к нему вороная кобыла. Когда Леха нацелился в нее, чтобы отогнать, Фаворит осторожной рысью увел ее вперед.

— Попался, голубчик! — сказал Леха.

— Не трогай его! — зашевелился Грахов. — Его взять надо, а не гнать.

— А я не его, красотку эту, — сказал Леха. — Иначе не поймаем мы его. Ишь, пристала!

Фаворит понял: не его, а кобылу преследует машина. Резко, сердито тряхнув головой, покосился на нее, веля отстать. Вороная будто ослепла и оглохла, во всю прыть убегала от подстегивающего звонкого гула. Машина нагоняла их, и гудела теперь сама земля под ногами. Фаворит пустился резвым галопом. Ускорила свой бег и вороная, но видел Фаворит: оглядываясь часто, сбивает она себе дыхание, устает. Выкатив блестящие черные шары глаз, она неслась прямо, вовсе не догадываясь, что, сверни она вправо или влево, машина отстала бы. И Фаворит поскакал рядом, поддерживая ее, заботясь о ней.

Прыгало впереди, дробясь на косматые осколки, оранжевое солнце; земля, похолодевшая здесь, в низине, мякотью своей остуживала копыта. Долго летели по ней.

Машина упрямо мчалась за лошадьми, но даже она, железная, начинала сдавать; часто замигав, подала тревогу красная лампочка на панели управления.

Леха не заметил ее. Опьянел пуще прежнего — от озорства, от избытка веселой брызжущей силы. Он видел красивую черную спину кобылы, вспыхивающую белым дымом гриву, два струящихся впереди тела…

Земля, словно желая помочь лошадям, вздыбилась вдруг округлыми мшистыми кочками. Машина колотилась об них, кашлянула искрами; запахло жженой резиной, раскаленным металлом.

Леха лишь напружинился, туго зажал коленями дрожащую колонку руля.

Поддавался азарту и Грахов. Часто моргая, следил, как медленно, гнетуще медленно сокращается расстояние между капотом и крупом кобылы. Он помнил, что Леху нужно остановить вовремя, пока забава не превратилась в игру с огнем; несколько раз слово «стоп!» набухало у него на языке, и всякий раз он откладывал, считал, что еще рано. Да и не было пока ничего особенного: скачут лошади, как скакали бы без них.

Разогреваясь постепенно, Фаворит начинал находить в этом странном беге вкус, тоже входил в азарт. Он принял игру, но была еще вороная. Фаворит на полкорпуса опережал и вел ее, но вот повернуть с ней в сторону, чтобы сбить машину с ровного хода, ему не удалось.

Взглянув на вороную, Фаворит понял, что бежит она на «втором дыхании», уже легко и свободно. И в глазах уже не было прежнего ледяного блеска безумия, они были веселые, доверчивые.

Фаворит учуял запах гнили раньше, чем увидел узкий клин болота. Остерегающе всхрапнув, повел глазами на кобылу, позвал ее к себе, отвалил в сторону. Вороная запоздала. Ее, неумело повторившую маневр, развернуло, и задние ноги увязли в цепкой грязи. Она коротко заржала, будто вскричала сдавленно, по-собачьи жалобно потянулась к Фавориту. Он возвращался.

— Теперь ловить будем, — сказал Леха. — Пока она выскочит, мы его и поймаем. Он забыл, что у него корда волочится. Я на эту веревочку и наеду колесом, а? Во башка варит!

Фаворит вернулся к кобыле, стоял возле нее, то опуская, то вскидывая голову. Он насторожился, машина двигалась к ним вкрадчиво, метр за метром. Натужно дернулась вороная. Часто заходили ее бока.

— Может, мне выйти и позвать его? — беспокойно заерзал Грахов. — Он же не дурак, поймет.

— Погоди. Думаешь, обижу я его. Он мне уже нравится. Я бы с ним в разведку пошел.

Грахов хмыкнул, собравшись сказать что-то, но смолчал.

Отвлекшись, Леха забыл, что наезжает на корду. До кончика ее, темного и мокрого от росы, оставалось шагов шесть. Леха подъезжал на самых малых оборотах, делая вид, будто и не едет вовсе, а стоит на месте. Чтобы обмануть Фаворита, он даже не смотрел на него, изредка бросая взгляд на корду, поправляя руль.

Фаворит, прикрывая кобылу, ходил боком. Когда он выжидательно повернулся головой к машине, корда удобно для Лехи потянулась вдоль колесного хода. Принажав на газ, Леха двинул машину быстрее.

Фаворит выжидал до последних метров. Машина все надвигалась, мертвыми белыми зрачками сторожили Фаворита ее глаза. Он не знал, видит ли она ими. Подпустив ее совсем близко, Фаворит встал на дыбы, коротко ударил копытом по правому глазу. Стекло лопнуло, брызнуло осколками на траву.

— Смотри, гад, что делает, — восхищенно сказал Леха, невольно подавая назад. — Я пасую. Твоя очередь. Лови, как хочешь. Надо же… Учись!

За всем, что случилось в эти секунды, Грахов следил зачарованно, будто видел сон. Цветной, звуковой — мелькнула белая голова с приоткрытым в оскале розовым ртом, разбилось стекло. Занывшей рукой Грахов вспомнил шершавое прикосновение конской гривы.

— Совершенно справедливо, — старательно выстраивая слова, проговорил он. — Моя очередь. Я перед ним в долгу.

От быстрой езды, от жары и пропахшей бензином пыли в кабине Грахов захмелел заново. Вывалился на пружинистую бархатную почву, поднялся, посмотрел на коней.

Долгим отчаянным усилием вороная выдернула одну ногу, вторую. И пошла прочь, уводя Фаворита.

— Фаворит! — позвал Грахов растерянно. — Мы же с тобой джентльмены, Фаворит! Тпру-у!

Вороная, выравнивая шаг, прибилась к Фавориту взмыленной парной шерстью. Они удалялись, две лошади, обе темные в красном закатном сиянии.

За всю прожитую жизнь — четыре года и три месяца — Фаворит не знал настоящей любви. Сосунком он любил мать — с нежностью, до сих пор вспыхивающей в нем, когда он вспоминал запахи ее кожи, молока. Но в весенние, переполненные истомой ночи накатывала на него тоска иная, огромной неистраченной силой захлестывала сердце.

Другая любовь — мимолетная, расписанная по минутам, когда он сходился с кобылой, — опустошала и пугала его. Он запоминал лишь побеленные известкой стены, стойку, нервную сухую партнершу, очередную даму крови, которая тоже пугалась. Запоминал ненадолго, забывал быстро. Где-то потом рождались сыновья, дочери. Фаворит не видел их, а если бы и увидел, не узнал бы.

Теперь, поднимаясь по склону, поросшему редким дубняком, Фаворит почувствовал странный ток, покалывающий грудь. Шел он от вороной, от низкой терпеливой коротышки, шагавшей рядом. Не знавшая ни славы, ни затейливого жокейского хлыста, она не походила на прежних случайных подруг Фаворита. Она доверчиво, жертвенно покорилась своему чувству, шла, будто сознавая, с кем идет, кто стал ее защитником, не бросив высокомерно; тихо, радостно взглядывала черными глазами.

За дубняком горбилась вершина. С нее, с клеверного пятачка, виднелась широкая пойма, и дыхание ее, пронизанное запахами остывающих трав, доставало до лошадей, замерших в прощальном свете солнца. Внизу уже хозяйничал ветер, нагнал дыма и тумана в овраги, и в них уже по-другому, по-ночному перекликались птицы.

Сбегая к пойме нестройными улочками, неслышно, отдаленно жила деревня. Лишь ниже, там, где темнел узкий мост на поплавках, еще раздавались ребячьи голоса.

Уставшая на подъеме, легла на клевер вороная. Поймав ее выжидательный взгляд, прилег и Фаворит. И словно укрыла их, лежащих на открытой вершине, тишина, поразив Фаворита тем, что была она звучная. Едва уловимо шелестела трава, шуршала, будто осыпалась почва, и сам воздух, казавшийся неподвижным, тонко звенел в незаметном движении. Земля входила в Фаворита, наливая его приятной прохладной тяжестью.

Прижавшись к нему боком, тихо вздыхала вороная, нежно тыкалась губами в шею, зализывала пораненную стеклом ногу Фаворита.

Глядя на дымчатый простор, на круглое, как оранжевый зрачок, солнце над припухлым краем земли, Фаворит вспомнил море, темные, подернутые кипящим туманом скалы, был он когда-то у большой, гулко вздыхающей воды. Купался в ней, бежал по белой шипучей пене, втягивая живот от острых галечных укусов. Мчал в седле Толкунова, легкого, поджаренного таким же круглым, но очень жарким солнцем; карабкался в гору, высекая подковами искры из камней, и вдвоем они долго смотрели в голубую даль.

Вороная следила за Фаворитом, украдчиво любуясь им. Ей казалось, что она может долго еще смотреть на него, долго, пока не сгустятся сумерки.

Она простодушно, счастливо не следила за временем. Не подозревала вовсе, что их время уже истекло.

Грахову повезло — встретил местного конюха, ехавшего за табуном. Узнав, что вороная кобыла увела неизвестно куда сосенковского скакуна, конюх спешился, закурил. Прикрывая длинный белый шрам на щеке коробкой «Памира», проговорил:

— Я тут последний коневод. Макарыч зовут, по прозвищу Кривой. — Он улыбнулся другой, подвижной щекой, пояснил: — Мамонтовский бандюга шашкой полоснул. Спасибо хоть глаз не задел…

Скучая, сигналил Леха, торопил, но Грахов отмахивался. Макарыч, кажется, догадывался, где лошади.

— А вы его, никак? — спросил Грахов.

— Ну да, так я его и отпустил, — сказал Макарыч. — Дончак подо мной был, горячий, злой, как черт, вот и догнал.

— И что же?

— Силенок было маловато. Я тогда мальчиком был конюшенным. Все равно зарубил…

Видно было по нему, рад новому человеку. Но Леха не дал затянуться знакомству, стал отбивать на сирене морзянку.

Отправились искать Фаворита.

Макарыч ехал к дубняку на гнедой кобыле. Грахов шел. На подъеме конюх предложил ему ухватиться за стремя, и так поднялись на крутизну, остановились. Макарыч увидел наверху: на самом взлобке горушки лежали, светились в угасающих лучах солнца кони. Будто дремала, уткнулась в бок жеребца вороная; задумчиво стерег ее, выгнув белую шею дугой, Фаворит.

— Ах ты тихоня, — прошептал конюх. — Жениха-то отхватила какого. Да что же ты лежишь-то, как на перине? — И сказал Грахову: — Повадилась сюда, мечтает. Ну как не поймет, что не время мечтать! Да я бы ее на руках носил, кабы она сына иль дочку нагуляла с ним. Нет, лежит…

Треснула и обломилась под Граховым сухая дубовая ветка.

— Что же вы стоите? Давайте ловить, — сказал Грахов. — Вы потом свою в Сосенки отвезете, сделают одолжение.

— Ушли уже, — задумчиво отозвался конюх. — Испугались… Чепуха это, везти в Сосенки. Будут они высокую кровь разбазаривать!

— Какую кровь? — спросил Грахов.

— Высокую, — со значением повторил Макарыч. — Я-то думал, имеете к лошадям отношение какое.

— Некоторое, — смутился Грахов. — По научной части.

— Должны бы знать. Высокая, значит, по капельке, как нектар, отобранная. Чистая, как слеза. По ней и лошадь судят.

— Он меня выручил сегодня, — хвастливо сказал Грахов. — Из воды вытащил.

— Где это? На Старой речке, что ли?

— Совершенно верно.

— Этот вытащит, точно. Я вот тоже, можно сказать, жизнью обязан. Слыхали про кавкорпус Белова? Вот в нем я войну встретил. Топорок у меня был, вроде даже застенчивый. Не подумаешь. Из окружения вынес по снегу. Я ему последний сухарь отдал, сам к седлу привязался, чтобы, значит, не выпасть, скелет был фигуральный. Вынес меня и пал, кровь горлом пошла…

Конюх вывел гнедую на поляну, одним легким прыжком оказался в седле. Отвязывая на ходу аркан, сказал Грахову:

— Погуляйте тут. Мне одному сподручнее.

Поляна была маленькая, круглая. Грахов стоял в центре, опасаясь идти дальше, склоны казались отвесными. Возможно, под густой синей пеленой, в какую оделась вся пойма, под ней, пугая, угадывалась глубина, звала и притягивала, внушала Грахову, что ему нечего бояться, он сильный и смелый, и есть у него крылья. Это было похоже на то ощущение, какое появилось, когда Грахов ехал на свидание с Мариной; и не совсем похоже: если он тогда ощущал это и ехал к ней, то сейчас откупался лишь обещанием поехать.

Он снова видел себя, с собой — Марину и будто смотрел со стороны, оттуда, где стоял, разглядывая лошадей. Но воображения не хватало, чтобы увидеть ее и себя, парящими над ширью, взявшись за руки. Грахов горько, издеваясь над собой, засмеялся — крыльев не было.

Внизу, у подножия, быстро застучали копыта, возвращался Макарыч. По бокам его гнедой — Фаворит и вороная. Бежали они понуро, переглядывались.

Здесь, на поляне, горячо запереступали.

— Какая была бы свадьба, — вздохнул конюх. — Забирай, веди его…

Передал корду неохотно, с недоверием оглядев Грахова.

— Веди, веди, — сказал Макарыч. — Сущий он дьявол. Хорош! Не подпускал. Я ее на коленях уговаривал.

Фаворит уперся, выпустив из ноздрей белый пар. Грахов оступился. Стал наматывать корду на запястье.

— Не шали, не надо, — сказал Макарыч. — Веди нормально. Упустишь, не беда. А то понесет, костей не соберешь. — Подумав, добавил: — Другой бы понес.

Начиная тихо печалиться, он привлек голову вороной к себе, обнял ее, прикрыв ладонями глаза, сказал:

— Веди, хватит… И подождите меня там, покажу, как ехать.

Фаворит пошел, и что-то сдавливало ему горло, губы вздрагивали. И как только услышал прорезавшее воздух тоскливое ржанье, вскинул и запрокинул высоко голову — в его ответе не было грусти, в нем слышалась надежда.

9

— Ждать некогда, — отдуваясь, проговорил Леха. — Не видишь?

В той стороне, откуда отъехали часа полтора назад, небо кудрявилось белыми облаками, ниже они темнели, быстро набухали. Еще ниже, по самому краешку земли, бесшумно кралась клубящаяся чернота.

— Сюда не дойдет, — сказал Грахов. — Подъедем к мосту, погрузим, спокойно поедем.

— Я не против. — Леха смотрел на лошадь добродушно, даже ласково. — Но пойми, ежели дождь тут застанет, я перевал не возьму. Все колеса лысые, цепей нет. Привязывай, не тяни резину! Где удобнее, там погрузим.

Грахов оглянулся на тучу, стал привязывать Фаворита к своей стороне. Леха заметил, остановил его:

— Слева привязывай, слева. Я же его в кювет могу столкнуть.

И вот уже в который раз тронулись в путь. Через мост, к перевалу, прямо по солнцу. Оно уже не слепило, не грело, мигнув последним красным светом, утонуло. Дорога в гору шла ровная, укатанная, и серые тени ложились на нее, густели. Ударил сзади, приналег первый порыв ветра. Со всего поля легким дымом поднялась пыль, закружилась, соединилась в танцующих расшалившихся веретенах.

Свистел в кабине сквозняк. Мрачнея, Леха поехал быстрее, и надвигался на стекло край перевала.

— Посмотри, бежит? — спросил Грахов.

— Бежит, бедняжка, — вздохнул Леха. — Раньше с ними сами заводчики возились. Привозили, увозили сами. Фургон у них — люкс. Мне бы такой. Наш-то утиль.

— Нас бы не послали. Жокей слег.

— Знаю, видел. Доходяга. В седле, правда, как гвоздь, сидит. В чем душа только держится, не пойму. Жил бы, как все. Зарабатывает, что ли, много, жалко бросить?

— Не в этом дело. Не может иначе.

— Я вот тоже без руля не могу. Жить-то надо… фу, черт, мерещится, что ли?

Леха высунулся в окно, притормозил, досадливо глянул на Грахова.

— Вроде скачет кто-то…

— Конюх, — догадался Грахов.

— Вроде нашего Молчанова. Значит, устроит концерт.

— Кавалерист бывший.

— Рубаки они все. Ты давай поласковей с ним.

— Дипломат, — хмыкнув, Грахов поправил галстук, приосанился.

Промчался мимо всадник. Грахов узнал гнедую кобылу, прямую плоскую спину Макарыча. Толкнул коленом Леху, машина остановилась.

— Вы нас извините! — крикнул Грахов, высовываясь из кабины. — Боялись, дождь внизу застанет. Цепей у нас нет.

Макарыч слушал, держась и гарцуя впереди. Потом сердито, резко махнул хлыстом в сторону еще светлого розового горизонта, шагом повел гнедую.

Ветер усилился, хлестко ударил по кабине, и снова сорвалась, теперь уже пепельно-плотная, пыльная завеса. И на мгновенье будто застыла, озаренная отсветом молний.

Догнали конюха, поравнялись. Не поворачивая застывшего темного лица, он ехал, обдумывая что-то, и сейчас его молчание для Грахова было в тягость. Ветер яростно, урывками кидался на выцветшую рубаху конюха, мял кепку.

— Мы боялись… — снова крикнул Грахов. — Потому что…

— Я попону ему дарю, так и скажите, если спросят откуда, — отозвался конюх. — От Топорка еще, от того еще… — оборвал себя, оглянулся. — А вы… на веревочке.

Оглянулся. Катилась, черно заливала землю, блестела зарницами гроза.

— Сворачивай! — крикнул Макарыч. — Там ямы силосные. Посадим коня…

Безмолвно расстались, молча поехали дальше, в душную, гудящую черноту. Макарыч не сразу отстал, с полверсты провожал Фаворита. То слева, то справа осматривал его. Фаворит стоял надежно на старой мешковине, обложенный прошлогодней соломой. В дареной попоне, которая вздувалась от ветра, заботливо похлопывала по спине, подзадоривала.

Небо будто раскололось, тяжко и сыро вздохнула туча; осветилась, широко и раздольно подставила себя под дождь земля. Дождь пролил сразу, не дразня первыми одинокими каплями; зашумело, потекло разом.

Согнувшись под тяжестью струи, задымился Макарыч, набежавшей следом упругой волной накрыло его.

Сразу окатило и Фаворита. Загромыхал, наполнился мелкими брызгами, паром, свежестью кузов. Смачивалась, опадала солома, попона, затвердев, тесно обтянула Фавориту бока.

Дождь лил долго и щедро. Сначала теплая, приятная влага сочилась по шее, по груди и ногам, а под конец Фаворита охватило холодное, мокрое оцепенение. Его уже не трясло, не дергало, самосвал мягко скользил и проваливался.

Еще клубилось небо, мертвенно-бледно вспыхивала водяная пыль, косо летящая по ветру; гром ударял в землю, раскатисто обходил далекие поля.

Фаворит давно не попадал в грозу, сейчас, не пугаясь, слушал, впитывал ее загадочную, обворожительную мощь. И ему передалось из неба волнение, расшевелило влажно занемевшее тело, кровь, разыгравшись, горячо дошла до копыт. Тесно стало в кузове, в прелой соломе, и Фаворита, налившегося упругой силой, потянуло на простор, на напитанную дождем траву.

И вот небо не шумело, не лило больше. Чистый, мягкий звон сошел сверху, радостно, благодарно отозвалась земля — всеми голосами, обновленным, умытым своим ликом.

Как никогда, сильно, страстно любил эту родную землю Фаворит. Впрочем, лето он любил всегда. Еще зимой возникало в нем смутное томление — он ждал весну, которая сменится красным летом. Вот с такими быстрыми, окатными дождями, до звонкости ясными рассветами. Однако не сладким пышным пирогом оно снилось ему. Он знал его, как работу — от тренинга к тренингу, от скачки до скачки, и только между ними кажущиеся мгновением свидания с лесами, ручьями, травой. И все-таки не жаловался и ждал лета, счастливо следя за каждой весточкой о нем, — вот прострелились листья, пролетели первые стаи птиц, ровно зажурчал усмирившийся после паводка ручей.

До донышка исчерпав себя, день ушел, и, спеша захоронить содеянное им, надвигались сумерки, замерцавшие первыми слабыми звездами.

Старательно трудился самосвал, тревожа колесами зеркально застывшие лужи, вез свой груз в стынущую даль.

В тихом, по-вечернему раздумчивом согласии ехали Грахов и Леха. Предчувствие ночи начинало постепенно глушить дневное, и оба утомленно расслабились. Леха почти лежал на баранке, глаза его устало и дремотно шарили по сумеркам, разбавленным светом подфарников.

Душное тепло убаюкивало, валило набок Грахова. Его пушисто, сладко обволакивала темень, и приснилось: скачет на белом коне, играет хлыстом, бьет по взмыленным бокам — хочет догнать быстрый, ускользающий поезд. В окошке вагона лицо, знакомое и уже отчужденное, неясное…

Он проснулся, удивляясь, заново просмотрел сон, будто прокрутил кинопленку. И снова в зыбком печальном тумане, не прояснившись, не давая разглядеть отдельные черты, утонуло лицо. И плыла на ветровое стекло, забрызганное мертвыми бабочками, густая ночь. Она не торопила мыслей, откладывая их на завтра.

Расшевелился Леха, провел ладонью по замигавшей красной лампочке.

— Вот те на, — проговорил он. — Вода вся выкипела.

Струйка пара бежала по капоту, мохнато разлеталась легкими, призрачными клочьями.

— Ничего, залью где-нибудь, — сказал Леха. — Скоро уж конец. Бетонка скоро. Мигом доедем. Ох, и спать буду!..

Долго еще ехали по галечной, бодро простреливающей дороге. Объятая сном земля, заслышав шум машины, провожала ее пугливыми голосами и не успокаивалась сразу.

Фаворит ловил птичьи вскрики, шелест крыльев: пробивались сквозь близкие звуки, отчетливо различались перепелиные удары. Иногда вспыхивали, желто горели в лучах фар чьи-то застигнутые врасплох глаза. Не менялось лишь небо: каждая звезда, каждый светлый росчерк на своем месте. Только раз Фаворит, будто запнувшись, уронил голову, а когда поднял ее, звезды тихо снялись с насиженных мест, заскользили друг к другу, и в этом движении две-три не удержались, упали. Потом впереди, на уровне земли, внезапно выступили яркие, немигающие звезды, и Фаворит догадался: это огни.

Грахов тоже увидел огни, отметил их невольным, застоявшимся в груди вздохом: там бетонка. Взбодрился, выпрямился Леха. Щелкнул по надоедливой красной лампочке.

Дорога, спадая, вела вниз, к узкой галечной дамбе, которая заканчивалась деревянным мостом; мокро блестели по бокам дамбы, отбрасывали длинные шевелящиеся тени мелкие кусты.

Припав к стеклу, Леха высматривал в зарослях лазейку, ему знакомую. Остановил машину, выбрался из кабины, звякнул ведром.

Грахов заскучал, зябко передернув плечами, прижался к теплой спинке сиденья. Езда притупила усталость, загнала ее внутрь, а теперь тело спадало вниз, затяжелели ноги и руки. Сонными глазами Грахов наблюдал за Лехой, видел, как согнула, сдавила усталость и его. Леха взобрался на буфер, щурился от света, разбухшими пальцами скреб заушины, державшие капот. Слабый, рыхлый, придавленный сверху ночной тьмой, Леха разжалобил Грахова.

Потом Леха отгородился капотом, стучал еще, выкручивал что-то. Заклокотав, повалил пар, обдал стекло.

Грахов маялся — надоело сидеть в кабине, хотелось ехать, поскорее добраться до места и лечь в сухую, свежую постель, заснуть до утра.

Ему почудилось даже, что машина, угадав его желание, покатила, поскрипывая галькой. Ткнувшись в боковое, стекло лбом, вгляделся в темень: будто плыли мимо, мерцали листвой кусты. Грахов открыл дверь, напрягаясь, заглянул вперед, но из-за капота ему не было видно, стоит ли на буфере Леха. И вдруг его охватило тревожное предчувствие. Пока он справлялся с собой, машина двинулась быстрее, пар шарахнулся вбок, открыв завороженный ярким светом фар, притаившийся внизу мост.

В оцепеневшей голове Грахова промелькнула мысль о двух педалях у подножия руля, о ручном тормозе. И тут машину сильно тряхнуло и все стекло заволокло густо пошедшим паром.

Грахов прыгнул. Упав на кусты, не удержался, сорвался прямо на осоку. Почти не помня себя, поднялся, побежал к мосту, где еще метался свет и слышался сухой треск перил. Слепо кинулся в темноту, и его, бегущего, бесшумно поглотила вода. Уже там, в воде, ударил по ушам тупой глохлый звук, и река на мгновенье потекла вспять. И будто повторилось то, что было уже — потянуло его вглубь, вязало ноги; секунды две это длилось и кончилось тем, что, наткнувшись ногами на дно, он встал. Мелко было, по грудь. Зайдя под мост, различил в призрачном звездном свете машину. Черными кругами застыли вздыбленные колеса. В воде, под громоздкой тенью машины, словно варилось что-то, булькал и пузырился пар.

Вдоль дамбы шлепал по болоту, темно надвигался Леха. Он вошел в воду, сгорбился, не найдя сил пройти дальше.

Так они стояли, начиная торопливо, сбивчиво думать уже не о лошади и не о машине: каждый о себе. Но вот Грахов услышал… Он еще не верил, пока не припал ухом к покатому кузову. Лошадь дышала. Шумно втягивала воздух, выдыхала.

— Дышит, — прошептал Грахов и заплакал. — Дышит, ты слышишь?

Тоже припав к кузову, Леха слышал, как дышит и ждет лошадь.

— Там деревня, — рванулся Грахов к берегу. — Я людей позову. Сколько надо? Сто, двести человек? Всех подыму!..

Он выкарабкался на дорогу, побежал. Очнувшись вдруг, сильно и упруго кинулся следом за ним Леха.

На взгорке, откуда до тусклых редких огней деревни было совсем близко, Грахов услышал позади себя топот, понял, что скоро Леха догонит его.

Фаворит не знал, не гадал никогда, как придет к нему смерть. Он не знал, какая она, но сейчас виделась и хотелась она ему светлой: в широком ясном просторе, на всем скаку. И чтобы была мгновенной, без этой боли в ногах. Но жить для того, чтобы принять такую смерть, какую ой желал себе, Фаворит не хотел.

Когда после первой, ослепившей его боли разлилась по телу длинная стойкая боль, оборвалась в коленях, Фаворит понял: задних ног ниже колен нет.

Он еще мог бы жить, ждать два, три, может быть, четыре часа. Но вот он расслабил шею, приник в воде. Было тихо в накрывшем Фаворита темном железном ящике, журчала, тихо кружила вода. Фаворит напился досыта, не боясь уже гибельного опоя. Он пил воду, которая становилась все холоднее, втягивал ее, уже невкусную, ртом и ноздрями.

И все пил, пил.

Рассказы

В базарный день

Грешно спать в такую ясную и бодрую ночь. После осенних дождей, нагоняющей скуку хмари пришла первая сухая ночь — с луной и морозом. Тихими шорохами наполнилась изба, остывала; к окнам припадал легкий ветер, выводил на стеклах хорошо заметные в лунном свете узоры.

Федор Матвеевич закуривал одну папиросу за другой, смотрел, как дым смешивается с паром, синью заволакивает окно. Ни вставать и топить печь, ни спать не хотелось. Еще пару часов ему скоротать, — и тронется в путь — на базар. Принялся думать, почему не приехали Зина с мужем. Телеграмму прислали — чтобы ждал днем; до самого вечера томился Федор Матвеевич, извелся. Может, что случилось в дороге — неблизкая она, с пересадками надо добираться. Если утром нагрянут, встречать их некому, потому что уедет он спозаранку на базар. Неделю назад уговорились с Егором, давним другом, съездить в райцентр — за сапогами и бензопилой.

В избе так было накурено, что начали слезиться глаза. Федор Матвеевич пачку «Севера» бросил на пол подальше, чтобы нельзя было дотянуться до нее. Но опять в голову лезли всякие тревожные думы, и он не удержался, слез с кровати, нашарил пачку, достал еще одну папиросу. Покурил сидя, неторопливо пристегнул деревяшку к отнятой выше колена левой ноге. Оделся, повесил на дверь замок, ключ сунул под камень: Зина найдет.

Пока Федор Матвеевич запрягал лошадь, выезжал за ворота, совсем забрезжило. Будто светлым дымом подернулось небо, отчего луна и звезды потускнели и сделалось холодно.

Оберегая тепло, Федор Матвеевич не шевелился, глядел на спину лошади; не заметил, как добрался до развилки, где нужно было решить, по которой из двух дорог ехать, хотя обе они вели в Судислово, в Егорово село. Лошадь сама взяла влево — в лесу меньше ветра.

Темно в нем. Слышно, как потрескивает первый ледок, поскрипывают вчера еще мокрые, врасплох застигнутые морозом деревья. Набежит сверху ветер, и с них стеклянное крошево сыплется, медленно опадает вниз.

Вдруг в чащобе, пахнущей прелью, перемешались все лесные звуки и возникла тихая, до боли знакомая мелодия. Федор Матвеевич сдвинул на затылок шапку, вспомнил слова, подхватил:

Ты меня ждешь…

В молодости, на фронте, пел он эту песню под гитару, до того похожий лицом и голосом на артиста, которого видел и слышал в кинокартине, что его чуть с передовой не сняли, чтобы отправить в полковую самодеятельность. Не успели — ранило его в бою; пока лежал он в госпитале — война кончилась…

Лес поредел, открылась белая, вся в инее, опушка. Ван уже село виднеется, кое-где с труб слетает дымок. В окнах Егоровой избы, третьей с краю, света нет.

Подъехав близко, в душе ругая Егора, — ждать должен — Федор Матвеевич громко позвал:

— Яа-гор! А Ягор!..

— Вижу, иду! — откликнулся из-за угла Егор. — Подмогни, Матвеич…

Матвеич недовольно вздохнул — не сообразил Егор подтащить мешок к воротам, — однако молча сойдя с телеги, увязая деревяшкой в мерзлой грязи, двинулся помогать. У Егора тоже деревяшка, тоже цеплялась, и ковыляли они с мешком трудно. Поехали. Уже за селом отдышался Егор, спросил:

— Зятек-то не приехал?

— Застряли чего-то… Дорога, видать, забита.

— Приедут, никуда не денутся, — заверил Егор. — Смотрю, ты всего мешок один набил…

— А куда два-то? Лошадь не потянет. На базаре еще с ними торчать, людям глаза мозолить.

— А что тут такого? — вскинулся Егор. — Своя же картошка. Хочу — продаю. Нам со старухой ее девать некуда. Пропадает она. Не корысти ради… Мне пенсии хватает. А на базар с пустыми руками… — Егор вдруг схватился за грудь, закашлялся. — Воздух-то нынче какой. Дых перешибает, голову кружит…

— А я, башка дырявая, настоечки бутылку забыл, — проговорил Матвеич. — Спробовать с тобой хотел. Вишневая…

— Лучше бы не вспомнил… Хороша все-таки погодка!

Небо уже очистилось от серой дымки, сделалось сизым, прозрачным; по обе стороны простерлись синие от изморози поля. Впереди густой синью виднелся лес, отсек небо от земли.

Лошадь пошла быстрее. Егор повеселел, крутил головой, смотрел на серебристые стога соломы, на легкие, будто из дыма, березовые перелески.

— Гармонь ба сейчас! — вздохнул он.

— Ишь ты, молодой! — хмыкнул Матвеич.

Из-за леса поднялось непомерно большое солнце, озарило холодным светом оцепенелые просторы. Все вокруг засверкало, переменилось.

Веселые, чуть обожженные морозным ветерком, Матвеич и Егор въехали в городок. Звонко прогромыхали по асфальту, по булыжнику, и вот он, базар; гудят на нем одним забором отгороженные от глаз колхозный рынок и «толкучка». На рынке особой бойкости не чувствуется, зато рядом, над «толкучкой», даже воздух как бы накален, взбудоражен.

Видел Матвеич, как у Егора начинает подергиваться щека, губы складываются для разгульного свиста; он знал эту слабость Егора — привлечь к себе внимание хотя бы пустячным удальством, чем угодно потешить людей.

В новом полушубке, в бойко сидящей на голове линялой, кроличьей шапке, Егор высматривал место, где удобнее остановиться. Но Матвеич дернул его за рукав, показал на пустырь слева от ворот, и Егор понял, что дальше, на самый рынок, подвода не попадет. Быстро смирился, слез с телеги, отвел лошадь к забору.

Сволокли мешки.

Матвеич первым двинулся к рядам — к лысому мужику с мешком точно такой, как у них, картошкой.

— Почем? — спросил Матвеич.

— Рупь ведро, — ответил тот, глядя мимо.

— А в мешке сколько будет?

— Шесть ведер…

— За всю сколько берешь?

— Считать, что ли, не можешь? — обиженно протянул мужик. — Прошу шесть, отдаю за пять…

— Понятно, — проговорил Матвеич.

Вернулся к Егору, который, приплясывая на одной ноге, зазывал прохожую женщину:

— Налетай — подешевело!..

— Там за пять отдают, — сказал Матвеич. — Давай за четыре сбагрим свою…

— Алкоголик небось, — предположил Егор. — Похмелиться небось торопится!

— Давай за четыре, — уговаривал Матвеич. — Чего стоять-то? Не привык я, ей-богу…

Егор укоризненно покосился на Матвеича, продолжал:

— Эй, дамочка нарядная, забирай даром!..

«Дамочка» в ответ лишь снисходительно улыбнулась. Зато шедшая следом пожилая женщина прибавила шаг, направляясь к ним.

— Картошка-то больно хорошая, — оценила она, взяв картофелину, подержала в широкой ладони.

— Яблока вкуснее! — похвалил Егор.

— Четыре рубля, — поспешно сказал Матвеич.

— Шутите, никак? — ласково улыбаясь, сказала женщина.

— Истинная правда, — проговорил Матвеич. — Стоять неохота…

— А довезете? Тут недалеко.

— За доставку полагается, — недовольно проворчал Егор, но осекся от тычка — Матвеич начинал сердиться.

— Дам, дам, не обижу… — успокоила женщина.

Уложив мешки, молча ехали до тихого чистенького переулка; подкатили к дому с голубыми резными наличниками.

Через ворота, тоже резные, крашенные охрой, понесли мешок, высыпали, картошку на пол в сенцах, сходили за вторым. Стояли потом посреди двора, не глядя друг на друга, безмолвно ждали, пока женщина принесет деньги.

Она вышла, подала по четыре рубля каждому, а рубль за доставку протянула Егору отдельно.

Егор взглянул на Матвеича, понял: не простит он ему жадности; осторожно отвел от себя руку женщины, тихо проговорил:

— Не надо, пошутил я…

— Какие шутки… Картошка-то отборная, — оторопев, сказала женщина, пытаясь вложить рубль Егору в карман.

Егор увернулся, двинулся к подводе, обернулся у ворот, облегченно, радостно махнул рукой:

— До свиданьица… Шутник я.

Влез в телегу, взял вожжи; заметив, что Матвеич сел спиной к нему, сник и всю дорогу до базара ехал с видом провинившегося пацана.

Перед въездом остановились, прислушались к людскому гомону, который, ни на минуту не стихая, перекатывался над рядами.

Матвеич зашевелился, достал папиросы, мягко ткнул пачкой в плечо Егора. Оба закурили, встретились глазами. Егор задохнулся дымом, откашлялся, сказал хрипло:

— Сапог, боюсь, нет…

— Да шут с ними, — успокоил его Матвеич, выпростал из сена сапог, добавил: — В этих проходим. Нечего суетиться…

По лицу его пробежала улыбка, он глядел на поседевший висок Егора, может, вспомнил, как двадцатилетней давности случай свел их в этом городе.

Матвеич тогда в магазине сапог примеривал и собирался уже деньги за полную пару платить. А тут Егор подошел, пристал к Матвеичу: дай правый померить! И надо же — ему тоже сорок третий размер нужен. Ударили по рукам, купили в складчину. Потом лет пять горя не знали — поменялись теми сапогами, которые вроде бы довесками при покупке считались, скопились у каждого. С этого, можно сказать, дружба началась. За сапогами вместе ездили…

Егор угадал воспоминания Матвеича, опять поперхнулся, выплюнул окурок, озябшим кулаком протер глаза.

Главная теперь забота оставалась — бензопилу достать. Была у них одна старенькая, отработала свой век, даже на ремонт не берут. А дрова пилить — себе или кому еще по настойчивой просьбе — самая пора настала. Старым способом, конечно, не разучились еще распиливать, но силенки уже не те, а молодых не заставишь — им технику подавай…

— Пошли, что ли, — предложил Матвеич. — Хоть согреемся…

Солнце уже высоко стояло, подтаивала земля, густо поднимался над базарными рядами пар.

Матвеич и Егор заковыляли мимо прилавков, мимо разложенной на сбитой, грязноватой траве всякой всячины. Порой стояли оглушенные, без нужды заглядываясь каким-нибудь товаром, шли дальше. Матвеич вдруг повернул к шумливому мужику: уж очень складно и громко кричал тот. Сразу не понять, чем он торгует; из всего, что лежало перед ним как попало, различить лишь удалось обрывок телефонного провода, алюминиевую ложку, до блеска натертую наждаком.

Матвеич вынул из кармана полушубка радиокатушку бракованную (помогал по старой памяти соседскому мальчику мастерить детекторные приемники), незаметно бросил в кучу. Сделал вид, будто заинтересован товаром. Мужик сбавил голос, смерил взглядом Матвеича.

— Бери, бери, все сгодится! — сказал он. — У тебя, гляжу, ничего не заваляется, глаз — ватерпас!..

Матвеич нагнулся, катушку ту самую, им подброшенную, поднял:

— Транзистор! — со значением произнес мужик. — Дефицит.

— Почем? — спросил Матвеич.

— Сколько не жалко! Дай два целковых — пусть мне в убыток будет…

— Глянь, что делается-то? — печально проговорил Матвеич, посмотрев на Егора. — Что делается…

— Брось, Матвеич, игру затевать, — потянул его за рукав Егор. — Пошли отсюдова. Нет тут сапогов.

— Пошли!

Как бы в забывчивости постоял Матвеич, выронил радиокатушку, сильно скрипя ремнями протеза, отошел.

— Меня винишь, что я тиятр устраиваю, а сам… — сказал Егор. Не договорил, поймав во взгляде Матвеича такую грусть, какую никто не увидит, кроме него, Егора. — Весной пахнет… В раймаге найдем.

Народу в раймаге тоже не счесть, и звук под ногами такой, будто толкут стекло — пол песком посыпан. И ходить и дышать тяжко. Матвеич с Егором протиснулись к обувному отделу.

— Есть, Матвеич! — радостно сообщил Егор. — Наши — сорок третий размер!.. Барышня, подай, любезная, сорок третий! — обратился он к молоденькой продавщице. — Ему левый подай… — показал на Матвеича, который, усевшись на низенькой скамейке, ждал. — А мне правый…

То ли замечталась она, то ли выслеживала кого-то; после долгого молчания, так и не посмотрев на Егора, ответила:

— Сразу два не выдаем, если на примерку!

— А ты не давай, милая, — согласился Егор. Потом, догадываясь, почему не выдают сразу оба сапога, встревожился: — Или, думаешь, убежим мы с ними? Или не догоните рысаков таких?..

— Ладно, Егор, — примирительно сказал Матвеич, боясь, как бы Егор не вступил в бесполезный спор. — Пусть один дает, какой там…

Продавщица сунула Матвеичу сапог. Матвеич увернулся от каблука, стащил с ноги старый сапог, затянул потуже портянку, надел. Встал, сказал Егору:

— Норма вроде.

Вернув сапог, он ждал, когда свой, правый, померяет Егор. Тот повозился с сапогом, потопал, постоял на здоровой ноге.

— Жмет, — виновато, досадуя, что подвел Матвеича, сказал он. — Может, размер не тот?

— Сорок третий, гражданин! — уточнила продавщица. — Я не слепая.

— Да ведь и мы не хромые родились… — начиная волноваться, негромко проговорил Егор. Увидев, как по лицу Матвеича заходили желваки, сдержался, закончил с нарочитым смехом: — Неужто нога растет, в сапог не лезет?

Он быстро отошел от прилавка, будто кто поманил его, направился в отдел культспорттоваров. По-детски удивленный, остановился на полпути, завороженно смотрел в угол магазина. И Матвеич устремил взгляд туда: бежал там по кругу, по блестящим рельсам, тащил за собой пяток зеленых вагонов паровозик. Пощелкивали, сами переводились стрелки; загорались зеленым огнем, пропускали состав семафоры. Егор приблизился, восторженный, забывший обо всем на свете, опустился на колено, следил за работой железной дороги. Паровоз все стучал красными колесиками, бойко катились вагоны…

— Ну, прямо настоящая! — прошептал Егор, придвигаясь ближе. — Прямо сказка!..

Матвеич стоял рядом, то хмурясь, то улыбаясь.

— Знаешь, Матвеич! — дрогнувшим голосом сказал Егор, достал из кармана огрызок карандаша. — Знаешь, как мы в партизанах…

Матвеич не успел ни окликнуть его, ни остановить Егорову руку. Ужимаясь, делаясь незаметным, Егор поднес огрызок к рельсам. Паровоз вынырнул из туннеля, наскочил на препятствие, со звоном опрокинулся.

— Тама! — прошептал Егор.

Матвеич, не любивший скандалов, на мгновенье как бы оглох — так не хотелось ему слышать жужжания упавшей игрушки. Знал он по опыту, раздадутся сейчас голоса, начнется брань. И он сделал невольное движение к прилавку, пошел, глядя прямо на продавщицу, заслоняя от нее Егора. Она, услышав грохот, кинулась было на шум, но заметила Матвеича, шедшего к ней со странной решимостью.

Тем временем Егор опомнился, подобрал паровозик, зажал ладонью колесики, словно котенку рот, и тихо, замирая, опустил поезд на рельсы.

Прикрывая спиной Егора, Матвеич грузно оперся на мотоциклетную шину, попросил:

— Ружьецо шешнадцатый калибр, будьте добрые, покажьте…

Все слушал, что делается позади, при этом подкидывая, взвешивая ружье. Пошлепывал ладонью по шейке приклада, трогал пальцами желтоватый налет смазки на стволах. Услышав лязг вновь покатившего по рельсам поезда, вернул ружье, обернулся.

Егор тяжело поднимался с пола, отряхивался, глядел на Матвеича — не сильно ли расстроил? Вроде не очень. Егор улыбнулся, забывая о происшествии. Чуть наклонив голову, слушал: по соседству играли на аккордеоне. Заманивая Матвеича, поспешил туда. Беспокойно, челноком заходил вдоль прилавка, заметил тальянку.

— Подай-ка, барышня!..

Минуту спустя заиграл страдания, застучал деревяшкой. Ну, прямо молоденький он, совсем молоденький. Седой чуб выбился из-под шапки. Кружится у него голова, стосковался по веселью.

Матвеич, сам того не замечая, подергивал плечами.

Гармонь пела, туго рассыпала звуки, и до того был задирист, по-молодому диковат гармонист, что все оказавшиеся рядом люди затрясли головами. Кольцом окружили.

По спине Матвеича будто дробины посыпались, холодок пробежал. Как лет тридцать назад на деревенском пятачке — сейчас в пляс пустится. Стучала об пол его деревяшка.

— Потише, гражданин, здесь не пляшут!

— Эх, сплясал бы я тебе, кабы… — сказал Матвеич.

Ехали они домой под вечер, в закатной тишине. Снова подмораживало; густела, шлепала под копытами лошади грязь. С остывающих синих полей тянуло болотной сыростью, запахом прелой соломы. В холодеющем небе перекликались невидимые журавли. Может, их не было там, а только чудились едва слышные крики.

Тихо поскрипывала телега. То ли вздремнул, то ли задумался Егор; Матвеич вздыхал, никак не отставала от него досада.

— Нога что-то мерзнет, — наконец глухо, из сена, проговорил Егор. — Четунчик ба сейчас!..

— Отстань, — сказал Матвеич, будто мог бы четвертинку ту достать, но назло не станет. — Заслужил ты ее? Скоморошничал. Вася Теркин.

— Раз так получилось.

— С тобой всегда так.

— Скажешь: всегда!.. Выходит, я один виноват.

— Покуражился!.. Партизан… Кашу небось варил для партизан, а тут — игрушки под откос…

Трудно было Егору угадать, шутит Матвеич или говорит всерьез.

На всякий случай, чтобы не дать себя обидеть, сказал:

— Тоже мне — герой нашелся!

— Мне хоть в атаке оторвало, на броне…

— А я что — сам, что ли, отпилил, дурень? На мину нарвался…

— В тылу-то вражьем — мины?!

— А ты как думал? Или консервы они там закапывали.

— Разошелся! — проворчал Матвеич. — Судить, что ли, тебя собрался? Совесть тебе судья…

— Вона как ты… — поднимаясь, зябко кутаясь в воротник, сказал Егор. — Не веришь, значит. Может, бумагу тебе занесть, носом ткнуть, бюрократ проклятый?

— Липу-то?..

— Ну, погоди! — заполошно крикнул Егор. Внезапно перевалился через задок, шмякнулся наземь. Добавил вслед: — Уж ты пожалеешь!..

Услыхав возню, последовавший за ней глухой стук, Матвеич обернулся. Отстав от подводы, Егор стоял посреди дороги, рукавом вытирая перемазанное лицо. Матвеич натянул вожжи, придержал лошадь. Стал дожидаться, что будет дальше.

— Катись, катись, — хрипло прокричал Егор. — Не дождешься, не сяду!..

— Пешком пойдешь? — от досады Матвеичу сдавило горло. — Какой быстрый…

— Полечу на ТУ-104! — сердито отвернулся Егор.

Быстро темнело, сумерками затягивало поля, и лишь в небе задержалась еще ясная синь предвечерья.

В этом безмолвном, покойном просторе особенно тягостна была неожиданная ссора. Чувствуя давящую сердце вину, Матвеич подыскивал в уме такие слова, какими можно Егорову обиду снять и самого не уронить. Голова, однако, устала — ничего в ней подходящего не найти.

— Езжай, не задерживай, — крикнул ему Егор, не выдержал — пошел полем, минуя подводу.

Видно было, как трудно ковыляет он по размякшему за день жнивью, как размахивает руками, будто птица крыльями. Матвеич маялся, прикидывал, когда Егор выдохнется, свернет на дорогу.

— Черт хромой! — не то на себя, не то на Егора ругнулся Матвеич.

Тихонько пустил лошадь. Догнав Егора, уже шагавшего по дороге, сошел с телеги, и пошли они рядом.

Блестела грязь, цепко приставала к ногам. Долго шли, долго храбрились, частым дыханием выдавая усталость. Первым изумленно простонал Матвеич, увидел: лошадь ушла вперед. Крикнул в полумрак:

— Тпру-у, окаянная! Тпру-у!..

Телегу было слышно — месила она колесами грязь; все отдалялся ее шум. Матвеич и Егор разом подались вперед, изобразили нечто похожее на бег. Пробежав метров двадцать, Матвеич почувствовал, как обжигает спину и бедро ремень протеза. Потом стало невмоготу…

— Погоди, Матвеич, погоди, — подставил ему плечо Егор. — Не надрывайся… Не денется она никуда, станет…

— Не серчай, Егор, прости… — прошептал Матвеич.

— Точно, стоит! — сдавленным голосом сообщил Егор. — Вот бестия.

Он помог Матвеичу залезть в телегу, уложил, накрыл сеном. Взял вожжи в руки, и снова внизу затренькало, захрустело. Морозный ветер обжег лицо… Далеко за лесом блеснул желтый месяц.

— С сапогами-то… вина моя… — признался Егор. — Склероз это называется, Матвеич. Забыл, что двое носков на ногу натянул, сверху — портянка… Эх!.. Можно сказать, такая вот ночь была… — продолжал он, тоскливо уставясь на желтый серп луны. — Помню, теплынь. Правду сказать, без боев месяц жили. Крупные силы стянули, карателей ихних… Обложили прямо, дышать нечем. Нас троих — за картошкой. Поверишь, они, сволочи, картошку заминировали. Мешок успели нарыть, он-то, мешок, меня и спас. Очнулся — ноги нет. — Егор помолчал, вздохнул раз-два, добавил с силой: — А под откос пускал! Огня-то сколько, шума! В минном деле я шибко разбирался, на санях возили меня на диверсии-то…

— Ох! — простонал Матвеич.

— Неужто до крови? — забеспокоился Егор.

— Мокро чуток, — ответил Матвеич. — И стреляет…

— А то заночуй у меня, — предложил Егор.

— Зятек небось приехал — неудобно.

Впереди редкими огнями обозначилось Судислово, Егорово село.

— Доедешь? — спросил Егор, слезая с телеги.

— Тут ехать-то…

Матвеич сел, пожал руку Егору, поглядел ему вслед — на низкую сутулую фигуру в неярком свете окна. И поехал…

Ледок в лесу, кажется, был еще прежний, утренний. Кололся он нежно и младенческим своим звоном печалил душу. И снова запах веников, истопленной бани — запах забвения, увядшей листвы, еще одного незаметно пролетевшего лета.

Темная ночь,

Только пули свистят по степи…

Матвеич пел до самой деревни, пел у ворот, потом — во дворе, не торопясь в избу, хотя знал уже, что дочь с зятем приехали, горит свет и топится печь. Он распряг лошадь, напоил ее, дал сена.

Вошел в избу. Сильно хромая, направился к зятю: сидел за покрытым новой клеенкой столом, читал газету молодой, гладкий парень. Обнялись, поцеловались трижды, как полагается при такой редкостной встрече. Появилась Зинка. Не в меру располневшая, с быстрым цепким взглядом, какого раньше Матвеич не замечал. Она не скрыла, что недовольна, как одет Матвеич, как нескладно держится на ноге.

— Называется, родную дочь встречаем! — сказала Зина.

— На базар ездил, доченька, сапог искал… А ждал вас вчера.

— Ладно, умойся — ужинать будем.

Зять, звали его Костей, уткнулся в газету, будто, поздоровавшись, исполнил обязанность — теперь не подходи! Матвеич пробрался за печку, налил в тазик теплой воды, сыпанул туда марганцовки, снял протез. Опустил в воду распухший обрубок, откинулся на бревенчатую стену. Хорошо стало, тепло… Дочь отодвинула ситцевый полог:

— Ждем…

Матвеич выбрался, по пути прихватил бутылку, которую хотел утром в дорогу взять. Поставил на стол, к колбасе, к розовым ломтям рыбы, лимонным долькам. Не сразу разглядел бутылку коньяку, маленькие, с наперсток рюмки.

— Это еще что? — На лице дочери отразилось недовольство.

— Да маленько того — к приезду, — смущенно проговорил Матвеич.

— Убери пока, — сказала Зина.

Матвеич отнес бутылку в сенцы.

Зять сложил газету, спокойно, будто ничего не произошло, разлил по рюмкам коньяк.

— За наш отпуск! — подняла свою Зина.

Матвеич осторожно, боясь раздавить хрупкую, невидную в кулаке посуду, плеснул в рот.

— Колбасу ешь, отец!

Колбасу эту, нарезанную увесистыми кружочками, Зина пододвинула Матвеичу под руку, будто изголодался он по ней, век не видел.

— Мне лучше сала…

— Сало — это хорошо, — сказал зять, посасывая лимон. — Тем более — свое.

— А то чужое… — ощущая холодок, пробежавший между ним и зятем, проговорил Матвеич.

И посмотрел на того, вежливого, аккуратного до смертной скуки.

Помнил его другого: до отъезда в город, после техникума. Прыткого, живого — бывало, протез поможет пристегнуть, навоз раскидает на огороде, наденет шубу на голое тело, побежит в магазин. Руки у него и сейчас были широкие, тяжелые, а вот надо же — не тот. Будто внутри у него, чувствовал Матвеич, что-то запеклось, остыло, прямо камень. И лицо, и глаза поостыли, и не старайся выманить из них тепло.

С Зинкой случилось наоборот: была тихоня, глаза лишний раз не поднимет. С пятнадцати лет Матвеич растил ее один, без жены, рано умершей Татьянушки. А дитем малым была — болела часто. Чуть дунет сквозняк — лежит уже, вся в жару. От этого воспоминания Матвеичу даже как бы обожгло грудь. Как раз в том месте, куда дочь припадала маленькой болезненно горячей головой. Ночи не спал он, слушал, как она дышит — с присвистом, содрогаясь всем тельцем. А он боялся дышать — держал дочку, словно свечу со слабым, гаснущим пламенем…

Матвеич еще раз пригляделся к зятю, к дочери, вздохнул.

Пока училась на швею-скоростницу, Матвеич видел ее часто: приезжала, отсыпалась, отъедалась. Улетела, вышла замуж. Надолго. Знал Матвеич, что жива-здорова: денежные переводы не возвращаются, значит, получает. Потом приехали в отпуск. И вот сейчас приехали — через два года.

— Завгаражом теперь Костя, — поймав взгляд Матвеича, сказала Зина. — Больших людей обслуживает. На работу с портфелем ходит… Сапог-то купил?

— Нет, — вздохнул Матвеич.

— И не надо, — чему-то радуясь, вскочила Зина. — Мы тебе привезли. — Она вынесла из-за ширмы не сапог и не ботинок, а что-то похожее на то и другое, сверкающее пряжками, хромовое, с толстой подошвой. Матвеич принял подарок, пощелкал по блестящему, тупому носу, по подошве.

— Спасибо! — сказал Матвеич. Озабоченно вскинув на Зину глаза, спросил: — А Егору?

— Какому еще Егору? — озлилась она. — Что он — родня, что ли?

— Ну, ты ведь знаешь, — сглотнув комок в горле, тихо произнес Матвеич. — Ты же знаешь…

— Это мы доставали в специальном магазине для инвалидов, — пояснила Зина. — По блату. Там парами не продают.

От второй рюмки Матвеич поперхнулся, встал, вышел во двор. Месяц стоял высоко в небе, звездная россыпь вокруг серпа тускнела, подергивалась светлым туманом. Холодные пятна света неподвижно лежали на льду узкого пруда за воротами, ветер гнал по нему легкие пучки сена. Взвесив еще раз дареную обувь, Матвеич размахнулся ею, кинул. Где-то в середине пруда смачно хрястнуло, булькнуло раз-два, темно разлилась вода. Матвеич, не тая сожаления, вздохнул, присел, чтобы лучше рассмотреть, утонула обувь или еще держится на плаву. Вернулся во двор, запряг лошадь.

— Савраску отведу, — приоткрыв дверь, протаскивая в щель полушубок, сказал он. — Может, заночую…

Бутылку ту самую взял, сел в телегу. На околице лошадь сама свернула в лес — теплее, главное, короче до Судислова…

Генеральская баня

Баня стояла на окраине города, окнами на редкий, истерзанный перелесок. Двухэтажная, из красного кирпича. Никогда не засыхающая, продолговатая лужа перед ней в пору осенних дождей набирала силу, и ветер гнал светлую рябь, яркие кленовые листья к самым ступенькам. Два ряда проложенных к входу сосновых досок смачно гнулись под ногами, грузно колыхалась, отплывала баня — отраженная.

В обычные дни внутри было чисто и тихо. Только ветхие рамы, плохо державшие стекла, дробным дребезжаньем отзывались на гудки проходящих по ту сторону перелеска поездов. Плохо было с планом, утвержденным в горкомхозе, — население мылось в новой бане с красивым лепным фасадом, шикарной парикмахерской, лечебными душевыми.

Если бы не пятница… По пятницам, всегда ровно в два часа, в баню на зеленой «Волге» приезжал отставной генерал. И в пятницу в бане перебывало людей чуть ли не больше, чем за всю неделю — знающих толк в хорошем паре. Генерал любил попариться.

Истопник Николай, медлительный, вечно заросший, начинал приготовления еще в среду. Отлаживал газовую горелку, проверял тягу, перекладывал в печи камни. Топил он в ночь на пятницу, утром долго, празднично брился и к двум часам выходил на улицу встречать генерала. Зеленая «Волга» выруливала из-за станционных пакгаузов, не сбавляя скорость, врезалась бампером в лужу. Вода с сухим треском била по днищу машины, клокотала, окатывая борта. Не доезжая до ступенек, генерал глушил мотор, тормозил, и вода многократными полукружьями устремлялась вперед, захлестывала доски, шумела. Задержав дыхание — с похмелья, — истопник Николай открывал дверцу машины, принимал из рук генерала желтый кожаный саквояж, веники. И ждал, когда генерал отгонит машину в сторону, поможет выбраться из нее своему спутнику. Он еще ни разу не приезжал один, без этого немолодого, сухощавого спутника. Только так — вдвоем.

Оба они, пройдя мимо стоящего по струнке истопника, входили в баню.

На втором этаже, в предбаннике, старые стенные часы дважды издавали сырой, хриплый звук. Завсегдатаи, знавшие генерала, затихали. Дарья Ильинична, смотрительница и уборщица предбанника, суетливо, проворно обмахивала полотенцем два пустующих возле окна места. Внезапная перемена настораживала и тех, кто был впервой, — они замолкали, уставясь на облупленную, влажную дверь. Запахи распаренного березового листа, мыла и пота резче обозначались в эти минуты, тяжело разбухали ноги…

Распахнулась дверь. Первым показался Павел Силыч — так звали спутника генерала. Чуть поотстав, шел сам генерал — широкий, с одутловатым, властным лицом, резковатым, точным шагом.

— Здравствуйте!.. Здравия желаем! — приветствовали их, а двое-трое и встали, втянув голые животы.

Павел Силыч сразу свернул к окну, на ходу кивнув обнаженной седой головой. Генерал же, негнущийся, величественный, раскатисто, могуче произнес:

— Здорово, братцы! Как парок? Хорош?..

— Парок что надо!

— На верхотуру никто еще не лазил. Страшнее Африки!

— Ляшенко, — прогудел генерал. — Ты-то дрейфишь. А еще в танке воевал. Ну, братец.

Ляшенко, лет с полста, телом плотный, цвета каленой меди, сложив ладони фиговым листком, весь подобрался, засиял.

— Вперед батьки… — начал было он, но генерал уже не слушал его, удалился к своему месту, снимал зеленую, без погон, форменную рубаху.

Истопник Николай, успевший растелешиться, вышел из подсобки, неся чистые шайки, войлочную шляпу и брезентовые рукавицы. И закурил — тайком, в кулак, опасливо поглядывая на генерала, выпуская дым в форточку.

— Павел Силыч, ну-ка — сколько мы прибавили? — сказал генерал.

— Стоит ли, Петр Васильевич. Так и пар упустить можно.

— У Николая пару — на дивизию! — коротко хохотнул генерал. — Верно, Николай?

— Так точно! — расплылся истопник. — Гвардейский пар.

Павел Силыч нехотя прошел к красным весам, помрачнел, слушая скрип колеблющейся под ногами железной плиты. Так было каждый раз — негромко щелкала передвигаемая гирька, генерал вдруг сутулился, щурился, разглядывая полустершиеся деления весов. И Павел Силыч стоял — прямой, неподвижный и безучастный к этой затее. Стоял на весах, как на постаменте, с налетом нездоровой желтизны по всей легкой, иссушенной фигуре, бронзовой статуей в сумрачном, тихом предбаннике. И в глазах генерала, нет, не генерала — рыхлого, с одышкой, пожилого мужчины, — недолго плескалась тревога. И все, кто сидел недалеко от них, видели все это, ощущали причастность к чужой, неведомой беде…

Генерал стукнул ладонью по рычагу стопора, выпрямился и, как бы возвращаясь к прерванной игре, нарочито весело, громко сказал:

— Порядок в танковых войсках!.. Так поется, орлы, а? Начинайте артподготовку!

Он открыл дверь в моечную, быстро пошлепал по теплой, мыльной воде. Человек пять с Николаем впереди обогнали его, вошли в парную. Из нескольких кранов в пустые шайки разом ударила горячая вода. Полные, тяжелые шайки — из рук в руки, а там, на бетонном полу, выстраивались рядками. Пять… девять, дюжина. Спина Ляшенко взбугрилась, руки напряглись — р-раз! — и в дальний, темный угол полетела упругая струя. Мокро, гладко заблестела стена. Скатили полки, вода из последней шайки взметнулась к самому потолку. Истопник Николай наполнил медный, помятый ковш. Ляшенко ухватился руками за дверную ручку, уперся пятками в порог, подался назад.

— Поддай! — крикнул он.

Николай взмахнул ковшом, словно гранатой. «Ух-х», — дохнула жаром печь, уши заложило, дернулась, приоткрылась дверь. И еще дважды — «Ух-х»… «Ух-х!»

— Ах-х!..

Все сидели на корточках, обвыкали. Горячий пар обжигал легкие. Потихоньку вынули из шаек с горячей водой распаренные веники. Началось великое восхождение на верхотуру. Хлестались неистово, со стоном.

— Павел Силыч! — позвал генерал. — Господи, да вы ли это?

Павел Силыч слабо, боязливо бил себя по бокам — у самого подножия. Улыбнулся на зов генерала, поднялся на ступеньку выше. Глазами он так и хотел занять место генерала — тот лежал на верхотуре плашмя. Истопник Николай, посветлевший, неузнаваемый, в войлочной шляпе и рукавицах, потряс двумя вениками и ахнул ими по спине генерала.

— Ох-х!..

Нижние в приступе азарта, почти не помня себя, одолели еще ступеньку, яростнее замахали вениками. За ними — Павел Силыч, напряженный, ликующий. А истопник Николай все обрушивал и обрушивал на генерала раскаленные, жестокие веники…

Через полчаса расслабленно, устало выбрались в предбанник — отдышаться. Генерал весь горел. У длинной дощатой скамейки его сильно качнуло, не добравшись до своего места, сел. Павел Силыч, порозовевший, только белый лицом, взял кружку пива у Дарьи Ильиничны, отхлебнул и передал генералу. Тот выпил до дна — жадно, большими глотками.

— Молодец, Николай, — отдуваясь, прогудел он. — Угодил… Помните, — уже обращаясь к Павлу Силычу, продолжал он, — на польской границе баню соорудили за два часа. Вот банька была… Ряжевской узнал, на самоходке прикатил, мылся, мылся…

— Ряховский, — поправил его Павел Силыч. — Мешок воблы привез…

— Точно — Ряховский, — смутился генерал. — Что за человек был! Под Варшавой его — осколком навылет.

— Да, левый фланг у нас слабоват был, — оживляясь, четко, раздельно сказал Павел Силыч. — Если бы не Ряховский…

Он медленно повернул голову к окну, наполовину закрашенному белилами — оно желто, неярко вспыхнуло под лучом солнца. Как-то особо повернул голову — властно прочертив упрямым подбородком почти видимую в воздухе линию. И воинственно застыл, прислушиваясь к ровному голосу генерала.

…— Противник занимал все господствующие высоты. Успел создать глубокую, эшелонированную оборону…

Дарья Ильинична тихонько подметала пол, подбирала обрывки газет. Как начнет генерал про войну — тоскливо ей делалось, хоть плачь. Вспоминала она. Как муж уезжал на фронт, как плакала. Станция, теплушки, свисток паровоза. Сколько времени прошло, а все помнила этот свисток — с ним исчез ее Петр, навсегда… И этих ей жалко было, живых — ущербные они были, на вид только бодрые, а оденутся в чистое — сидят тихие, задумчивые. Генерал рассказывает, как танки идут в атаку сквозь гарь и огонь, а Павел Силыч глядит в окно, растирает широкий, багровый шрам поперек груди. Сидит в нем хвороба, гнетет. Слушала генерала Дарья Ильинична, видела: идут, громыхают страшные танки по дороге. На мясорубки похожие — крутятся зубчатые колеса, скрежещут. И Петра ее давят… И слабели у нее ноги, в глазах темнело — скорей на табуретку. Села Дарья Ильинична, прижалась лопатками к стене, закрыла глаза и вдруг сквозь шум в голосе услышала чей-то сиплый, плаксивый голос:

— Узнал я вас, товарищ генерал… Извиняюсь, это я — Пилюгин из полковой разведки… Старший сержант…

Павел Силыч то ли радостно, то ли насмешливо разглядывал неловкого, с длинными, темными руками мужчину, молчал.

— Неужели не припомните, товарищ генерал? На Днепре меня — под трибунал. Водобоязнь с детства… А вы спасли…

Истопник Николай, сидевший неподалеку с кружкой пива, нахмурился и уже присматривался, с какой стороны схватить этого Пилюгина. Не иначе как пьян тот изрядно, все перепутал, пристал к Павлу Силычу. А Пилюгин все не отходил, пот так лился по его лицу мутными, крупными каплями. И Павел Силыч, впустив голову, глухо, под ноги сказал:

— Да… На Днепре.

— Век не забуду. — В горле у Пилюгина булькнуло, он отвернулся к перегородке, позвал: — Вань, дай-ка, что там есть… — взял из рук перепуганного мальчика початую бутылку водки, тонко нарезанную колбасу. — Не побрезгуйте, товарищ генерал… Извините, немного выпивши. Меня ведь тогда, как сукина сына — в расход бы… Вы приказали: в бой его, в самое пекло! И пошел я. Во весь рост шел — ни одной царапинки.

— Пей, голубчик, пей, — мягко отстранив протянутую кружку, сказал Павел Силыч.

И потеплевшим, грустным взглядом смотрел, как пьет Пилюгин, и нельзя было угадать, узнал он или нет присевшего перед ним человека.

— В долгу я, — сказал Пилюгин. — Часто вспоминаю… А вы здесь… Может, строительный материал нужен? Подброшу…

— Не надо, успокойся, дружок, — прервал его Павел Силыч.

Дарья Ильинична огляделась вокруг: люди недоверчиво следили за происходящим, усмехались — мало ли что бывает, да еще спьяну, вот и Павла Силыча в генералы записали. А тот генерал, знай, настоящий, словно задремал, притих.

— Ну, хватит, сынок, не тревожь… — вступилась Дарья Ильинична. — Ступай, окатись холодной водичкой!

— Эх, родимая, — всхлипывая, протянул Пилюгин, — Да я жизни за него не пожалею… Да что там… — и, размазывая кулаками слезы, пошатываясь, побрел в моечную.

Прошла еще неделя. В пятницу с утра полил дождь. Как начал бить по крыше бани, по стеклам — грохот стоял, и темно было везде, неуютно. Перед баней пузырилась, кипела вода. К двум часам истопник Николай, закутавшись в пиджачок, вышел на улицу. За дождевой завесой едва обозначался перелесок, но станционных пакгаузов, откуда выныривала зеленая «Волга», не различить. Постояв минут десять на ступеньках, Николай промок до ниток, вернулся. Выпил пива в буфете, покурил. Снова спустился вниз, под дождь. Люди пробегали мимо — в плащах, с зонтиками, — он же, как был мокрый, так и стоял, все ждал.

С полчаса торчал, исхлестанный ливнем, продрог и, когда напала сухая, частая икота, поднялся наверх.

Выпил еще кружку пива, спросил у Дарьи Ильиничны:

— Ильинишна, не догадываешься, почему не приехали?

— Ливень-то какой, — сказала она. — Прямо потоп.

— В буран, в грозу приезжали, как штык.

— Может, машина спортилась. Железо все-таки.

— Эх!

Долго, до самых сумерек, маялся истопник Николай, места себе не находил. Наскреб на четвертинку, курил.

— А если домой к ним — узнать? — Подошел он к Дарье Ильиничне. — Где живут — не знаю.

— Приедут, Коля, приедут. На завтра, видать, отложили…

— Эх, беда!..

Десяток мужчин, знакомых генерала, ждавших его и Павла Силыча, осиротело сновали по предбаннику, ругались на дождь. Стемнело, когда они, наскоро помывшись, попрощались. И совсем одиноко стало Дарье Ильиничне, поняла она, что ей самой чего-то не хватало, потому устала, истомилась. Обозлилась вдруг, швырнула полотенце в угол, пошла к буфетчице Ане — может, от пива полегчает.

Истопник Николай домой не захотел, лег в подсобке спать. Где-то за полночь проснулся от ужасной головной боли, разбудил сторожа Макарыча.

— Чего, опять перебрал? — ворчливо поинтересовался сторож. — Ушицы, может, похлебаешь. Внук наловил ершей… Вот в кастрюльке — разогрей на плите, ступай.

— Пропаду я без них, Макарыч, — простонал Николай.

— Не пойму я тебя, ей-богу.

— А я сам не пойму себя, Макарыч. Не пойму — дурак я набитый или умный больно.

— Слабый ты человек, Николка.

— И то, может, верно. По этой причине, может, Клава ушла от меня. Пропаду я без генерала…

— А тебе он кто — родственник, помогает?

— Помогает, Макарыч…

Сторож вздохнул, прислушался: дождь с ветром налегли на крышу, захлопала железная кровля.

— Помогает, — повторил Николай. — Он мне нужен для душевного обмана, Макарыч. Вроде никакого перерыва в жизни после войны не было. Вроде молодой еще, не контуженный, служу большому человеку.

— Мудрено говоришь, Николка.

Сторож зевнул, подложил под голову еще один березовый веник, покосился на Николая.

— Побрился никак, чистенький, — сказал он.

— Это я всегда — к их приезду. А сегодня вот. — Николай поднялся, закурил. — Ну, дрыхни, Макарыч. Мне скоро — топить. Эх, дожить бы до пятницы…

Дождались пятницы. С утра не было Дарьи Ильиничны — пошла в город по делам, задержалась. Возвращалась уже часам к трем по прихваченной морозцем белой тропинке вдоль железнодорожного полотна. Перелесок стоял голый, томный, пахло осенней гнилью, шпалами. Близко, над головой, проносились с гулом поезда, протяжно свистели. И снова одиноко, тоскливо сделалось на душе. Последний грохотал особенно долго, товарняк, наверно, и Дарья Ильинична остановилась от слабости и сильного сердцебиения. Так и простояла, прижав к груди фанерный ящик — посылку с яблоками из Ташкента, от двоюродной сестры, — пока перестала дрожать земля.

Зеленую «Волгу» она заметила еще издали, неуклюже побежала — мешало старое тяжелое пальто, — а открыть входную дверь уже не смогла. Ей кто-то подсобил, поднялась в предбанник и не увидела никого, только услышала:

— …Миллионная группировка фельдмаршала Шернера занимала центр Чехословакии. Готовилась к расправе с населением Праги. И вот мы выступили…

Все или почти все были здесь, попивали пиво, слушали, кивали, переглядывались. И сияющий танкист Ляшенко, и истопник Николай — побритый и постриженный, трезвый.

И не было Павла Силыча. Место его возле окна пустовало, висело лишь его большое, расшитое полотенце. Почему-то и париться никто не стал, телом белые или смуглые от загара. Генерал поздоровался с Дарьей Ильиничной — утомленно как-то, грустно, не закончив рассказа, взялся за одежду.

— Парок пропал нынче, — сказал истопник Николай.

— Полно, братцы, — возразил генерал. — Вон сколько вас… Ну, марш — штурмовать парную! Ильинична доложит мне, кто сдрейфил.

Улыбаясь, посмотрел вслед уходящим в моечную. Потянулся за своим желтым саквояжем, но Николай опередил его, схватил, понес. Так и ушли они, Дарья Ильинична растерялась, бестолково, без нужды берясь то подметать, то смахивать пыль.

— Милок, — кинулась потом к незнакомому парню. — Открой-ка посылку. Ломай прямо, не успею.

Тот ударом об угол скамьи размозжил посылку. Сок брызнул из нее. Дарья Ильинична набила карманы халата яблоками, бросилась вдогонку.

Генерал уже завел машину, медленно отъезжал. Дарья Ильинична замахала руками, подлетела к дверце.

— Вот… Ташкентские, свежие… — сказала она. — Вам и Павлу Силычу.

Генерал вдруг отвернулся от нее, словно увидел в той стороне что-то важное. С минуту сидел так, сказал:

— Иди в машину, Ильинична. Прокачу немножко.

Голос его поразил Дарью Ильиничну. Она обогнула переднюю часть машины, уселась рядом с генералом. Поехали. Дарья Ильинична высыпала яблоки на сиденье.

— Какие яблоки — красота! — сказал он.

— Ташкентские… — успокаиваясь, повторила Дарья Ильинична.

— А Павел Силыч, генерал наш, помер, — сказал он.

До сознания Дарьи Ильиничны не сразу дошли его слова. Мимо проплывали белые, высокие дома молодого квартала, красные, желтые, синие автомобили, парень с гитарой, женщина с разинутым в хохоте ртом, — потом все слилось, размылось.

— Во вторник хоронили, — донеслось сбоку. — Троекратный залп, речи, венки… От самого министра обороны венок… Я у него адъютантом был, в войну. Когда шофера убило, попросился возить. После войны у обоих никого — два бездетных вдовца.

Машина повернула на шоссе, катилась бесшумно, ровно. Шины внизу шуршали, да ветер посвистывал. Заплакала Дарья Ильинична.

— А мне париться противопоказано. Для него, генерала, все делал — чтоб вспомнил, прошлым жил… Холодно тебе, Ильинична? Я печку включу…

Навстречу неслась и неслась дорога, сужалась, тускнела впереди, терялась, а за низинами, едва намеченная, продолжалась вновь — бесконечная, непривычно прямая.

Баня стоит на окраине города, окнами на редкий, истерзанный перелесок. Двухэтажная, из красного кирпича. По пятницам, всегда ровно в два часа, на зеленой «Волге» в баню приезжает генерал.

Прекрасный май

До знакомства с Настей он прилетал редко, раз в неделю. Рокот аэроплана, вначале слабый, замирающий, возникал по ту сторону обжитой нами горы, нарастал, доходя до раздельного, четкого тарахтенья. Трудный этот звук, опережая летательный аппарат, вопреки истине рисовал в воображении нечто неуклюжее, медлительное. Трактор или комбайн, но только не зеленый и легкий, как сорванный лист, аэроплан. Появляясь над круглой макушкой горы, он вдруг задыхался, неслышно соскальзывал в низину и там, снова обретя голос, кружил и резвился, после чего в горячем воздухе долго стоял нехороший запах примуса.

Лучше бы он не садился!.. Побросав рабочие места, мы собирались на песчаной лужайке пониже времянки, смотрели, как аэроплан делает круг за кругом, как посверкивают, хрупко подрагивают в мареве, надламываются крылья. Закончив последний развороту излучины реки, он исчезал за тополями, будто нырял в гущину зелени, падал в нее. В эти мгновения слух обострялся, ловил замедленные всхлипы мотора, странную, гнетущую тишину между всхлипами, ловил, казалось, даже шорох листвы, потревоженной ветром от винта. За тополями коротко гахало, и следом взметывался рев телят.

«Газик» начальника отряда сейсморазведки Пантюхина катил с «аэродрома» уже в тишине. Ах, Васька Крапивин! Как он легко, изящно выпрыгивал из недостойного земного транспорта! Пока мы перетаскивали с машины во времянку мешки с едой и почтой, пилот закуривал. К нему подходили, тоже закуривали, здоровались, почтительно ждали, когда Васька что-нибудь скажет. Но первые минуты он тоже молчал, лишь потрескивала от сильных затяжек его сигарета. Но вот затухал защемленный двумя крепкими пальцами огонек. Постепенно прояснялись, делались голубыми Васькины глаза, темный, тревожный блеск в них стаивал.

— На острове аморальная погода… — переиначив слово, напевал Васька, чем вызывал невероятное оживление и восторг. Увидев меня, позвал: — Как дела, старик?

Со мной Васька обходился как бы наравне, и причина тому — особая. Была у него тайна деликатного свойства, и мне бы о ней тоже не знать, если бы не случай. Точнее — если бы не дожди и случай… Дожди эти, пока мы обживали склон горы, лили день и ночь, размыли окрестные дороги; вздулась река, в стихийном буйстве снесла два главных моста. Нашим трестовским машинам, как сообщили по радио, не пробиться, застряли. И только установилась ясная погода и начали мы бурить и рвать тротилом гору — кончились запасы провизии, сели на гречневую кашу и кильки в томатном соусе. В Агибалове, в уютном селе пониже нашей стоянки, знакомых еще не завели. Дразнили, возносясь оттуда к нам, прямо сводили с ума запахи щей и прочей вкусной еды. По полдня вместо того, чтобы закладывать шурфы зарядом, мы рвали на зеленых лужайках щавель — на суп.

Еще бы немного… И тут прилетел аэроплан. Игрушечный, с одышкой, он низко пронесся над нами, лихо кружил, повторяя рельеф местности. Того гляди, врежется в гору или крышу чью. Покружив, аэроплан взял курс на нас, мы разбежались и не зря: упал с самолета, шмякнулся в том месте, где мы толпились, мешок, с треском лопнул. Разлетелись, попрыгали по склону буханки хлеба. За первым — второй мешок, третий… Хорошо хоть не мазал — все в кучу, всмятку! От обиды потемнело в глазах, я задрал голову; аэроплана уже не было, скрылся за горой, но что-то голубое, легкое парило в воздухе чуть в стороне. Я подбежал и поймал вымпел. И прочел такое:

«Ув. тов. землекопы! От имени славн. гражд. авиации вас приветствует летчик I класса Васька Крапивин. Да здравствует плодотворное сотрудничество во имя мира и блага всех народов! Буду завтра с грузом. Авиапривет!»

Едва отшумел вдалеке аэроплан, наши, уже не опасаясь, что прибьет мешком, поползли по изрытому песку, выкапывали круги колбасы, консервы, складывали в ящики. Один машинист — Каблуков — по прозвищу Сандро-Фанера (прицепилось к нему еще на лесозаготовках в Карелии), все стоял и смотрел на небо, щурился, мерил его глазами.

— Хамье же эти летуны! — с яростью проговорил он. — Ничего, доберусь и до него!..

И нагнулся, вынул из песка сплющенный кусок хлеба, ожесточенно откусил. Послушав, как он ест — так жуют стакан, — я спрятал записку Васьки-летуна в карман.

Прилетел он утром, как обещал. Чуть раньше, собрав белые камни, мы выложили ниже рабочей площадки: «Дурак». Васька его заметил, пролетал дважды, ложась на левое крыло, крутил головой, словно не верил глазам. Какова все-таки сила фольклора! Как трясся плотным телом, мстительно гыкал Сандро-Фанера, следя за сатанинским пилотажем Васьки-летуна!

Не сбросив груза, Васька улетел, наверно, обиделся; носился среди холмов, пропадал надолго, снова появлялся. Не слышно стало его, вроде улетел, но вдруг, направляясь к сейсмографам, переходя наискосок площадку, я обомлел, остановился. Аэроплан беззвучно падал на тополя возле реки. Донесся немощный, кудахтающий звук, и рухнул он то ли в реку, то ли еще куда. Все, кто был на горе, ждали взрыва.

Колька Шустов, шофер, не выдержал — кинулся к стоящему у огородного плетня «газику». Догнав Кольку, втиснулся в машину и я. Она не заводилась никак, но уже катилась вниз, громыхала разбитым капотом. Ехали по крутым, кривым улочкам, и на ветровое стекло набегали тени от высоких тополей. Я крутился на заднем сиденье, ловил просветы между деревьями: нет ли дыма?

Не было ни огня, ни дыма. Сел аэроплан на лужайку шагов двадцать пять шириной. Слева тополя стеной, справа, под обрывом — глубокий прозрачный Зай. Плыли вниз по течению две белые козы, жалобно кричали. Перекликались всюду, горланили гуси.

И шли к аэроплану три женщины — быстро, с недоброй решимостью. Семенила впереди сухонькая старушонка с тяжелым полотенцем в руке. Обогнав женщин, мы подъехали к Ваське, но нас он не заметил. Щурясь от сигаретного дыма, поигрывая блестящей зажигалкой, дожидался женщин.

— Это что ж ты, идол, с неба валишься, скотину насмерть пугаешь? — крикнула бабка, но близко к аэроплану не подошла, как не решилась пустить в ход по горячке захваченное мокрое полотенце. — А ежли б дите тут играло?

— А мне видно сверху все!.. — без особой живости пропел Васька-летун. И добавил утомленно: — Падать было некуда, бабуся… Бензин кончился, я больше не буду.

— Бензин, бензин… — проворчала бабка, послушала, как сипит что-то, булькает в моторе, махнула рукой: — И впрямь как мой самовар! И то хорошо — в огород не залетел…

Васька курил и молчал, поскрипывал под его локтем хрупкий плетень; затуманенно смотрел то на женщин, то на пропеллер, до него от плетня — два метра, не больше.

— Коза-то моя! — всплеснула руками старушка, довольно ловко побежала. За ней последовали и остальные две.

— Привет! — сухо поздоровался с нами Васька-летун. — Оценил ваш юмор. Иначе бы не сел — за это мне строгач влепят, если пронюхают, ясно?

На ходу расстегивая реглан, он уходил от нас вдоль берега, вслед за женщинами. Бросив на траву кожанку, принялся снимать рубаху, обернулся, крикнул:

— Выгружайте мешки, товарищи Салтыков и Щедрин!.. Козу вытащу из воды!..

Потом я провожал его в обратный путь. Влезая в кабину, он зацепился за что-то регланом, обронил бумажник, большой, уже стершийся до блеска. Бумажник раскрылся, и ветер погнал по траве деньги, фотографии. Я быстро поймал их, а за узким серым листком бумаги бегал долго, настиг уже среди тополей. Наступив ногой, осторожно прихватил за краешек, поднял — газетная вырезка. Я удивился: точь-в-точь такая лежала в одной из папок у меня.

Возвращая пилоту вещи, газетный листочек я держал отдельно, сказал:

— У меня есть точно такая…

Тогда Васька, как я полагаю, допустил грустную оплошность. Невзначай, не успев осмыслить, к месту ли говорит, он произнес:

— Чур, никому ни слова!

И глянул на меня с тоской, растерянно, и понял я, что Васька-летун проговорился. И он понял это, понял, что я жду пояснения к неожиданной, странной фразе. Смиренно, с легкой досадой сказал:

— Обо мне это…

Резко отвернулся, натянув шлем, крикнул: «От винта!» — тот завращался, обдал меня жаром, запахом перегретого масла. Пока Васька разворачивался, примеривался к лужайке, я вспомнил небольшую заметку под рубрикой «Фельетон», которую в свое время прочитал, вырезал и хранил в числе других любопытнейших газетных сообщений. А случай был… Летал в небе аэроплан, опрыскивал ядохимикатами поле. Вошел вдруг в крутое пике и — на лесополосу, где, как выяснилось позже, подвыпившая компания жгла костры из молодых, срубленных на корню деревьев. Дважды атаковал аэроплан пикник, в третий раз один из компании, обороняясь бутылками из-под «Особой московской», попал в плоскость. После вынужденной посадки пилот (фамилия изменена) ввязался в неравную драку…

Ветер с пылью ослепил меня; Васька взлетел; когда я извлек попавшего в глаз комара, аэроплан удалился в сторону брызжущего красным светом солнца.

Ночью полил дождь. И днем сыпал — тоскливо, нудно бил по крыше времянки. Ворочались, храпели на нарах ребята. К вечеру я надел тяжелые, отсыревшие сапоги, скользя по разжиженной крутизне, спустился в село. У самой избы-читальни, куда направлялся, упал, угодил лицом в лужу. Полежал немного, злясь на себя, на неловкость свою, на дождь. Если бы не эти заманчивые, светлые окна пятистенки… Вернулся бы во времянку, заснул! А тут встал, смахнул с лица грязь и вошел. И не напрасно — сидела там девушка, которая, судя по взгляду, соскучилась по живому человеку. Черные, живые глаза, когда я робко двинулся к книжным стеллажам, смотрели на меня с состраданием и мягкой усмешкой. Я удивился этой способности ее взгляда сочетать два разных выражения. Все меня удивляло, радовало в эти мгновения: белое, нежное лицо девушки, пуховый черный полушалок на шее, самодельный пестрый абажур над столиком, запах книжного тлена…

— Добрый вечер! — сказала она, чуточку смущаясь, отодвигаясь в тень. — Самый храбрый читатель. Не испугался дождя…

В том-то и дело, что был я не самым храбрым — тихо поздоровался, тихо, тоже держась в тени, назвал несколько нужных и ненужных книг. Она прошла вдоль стеллажей, вернулась, развела руками: не было ни тех, ни других. И, конечно, не будет — названные книги были из программы четвертого курса архивного института. Но я молча следил, как она идет к стеллажам второй раз, тянется на цыпочках, ловит свалившийся полушалок, волнуется. У меня в левом сапоге хлюпала вода, тем не менее я осмелел, спросил:

— Как вас зовут?

— Настя…

За дверью зашумело — кто-то уверенно поднимался по ступенькам. Вошел коренастый малый в шуршащей «болонье», быстро прошагал расстояние от порога до стеллажей, которое я так робко одолел. Прямо, начальственно оглядев меня, не найдя ничего особенного, подмигнул Насте. Она ответила короткой, напряженной улыбкой, смутилась. Подавив в себе внезапно возникший дух соперничества, я сказал:

— Пожалуй, я сегодня ничего не возьму…

— Почему? — спросила Настя.

— Книги не отмываются…

Пошел, обернулся у порога, запомнил Настю… Засыпая во времянке, слушая уже слабый шелест дождя, я все еще видел ее. А ночью она мне приснилась…

И голос, неожиданно проникший в душную времянку, словно тоже приснился:

— Летит, шайтан!..

Я сидел на нарах, не совсем веря тому голосу, хотя знал уже, что сообщил о «летающем шайтане» дядя Юсуп, местный татарин, наш сторож. Натягивая на ходу брюки, выбежал наружу, в сырой после дождя утренний воздух, обалдел. Села внизу не было. На восходе небо наливалось теплой розовой краской, чистое, без пятнышка. А в долине нежилось тучное, белое облако, и в нем горласто орала петушня.

Я прислушался: летит Васька, тарахтит себе спокойненько, будто пашет. А туман-то, туман!.. Я кинулся во времянку, растолкал Кольку Шустова. Когда вышли наружу, Васька уже заканчивал круг, окуная кончики крыльев в туман, который неохотно заворочался под ним. Сумасшедший он все-таки, Васька: со второго круга погрузился в самую гущину тумана. И больше не появлялся. Посадил он машину или нет, я не понял — Колька Шустов завел мотор, заглушил все звуки…

Везло Ваське-летуну. Он сидел на поваленном плетне, курил и разглядывал лежащего возле ног гуся. Белый гусь был мертв.

Колька, рывком вылезая из-за баранки, крикнул:

— Чего народ баламутишь, летун? Башку так недолго свернуть, понял?

Васька растерянно, виновато улыбнулся, сказал, снова переводя опечаленный взгляд на белого гуся:

— Белый он — вот в чем беда! Разглядишь разве? — от глубокой затяжки догорала Васькина сигарета. Он далеко отшвырнул окурок, встал с плетня, зашагал к реке. — Жарко у вас, как в Африке, где я никогда не был… — Уже из-под обрыва громко добавил: — Сегодня обедаю у вас! Червонец заплатил старушке за красавца…

Потом мы передали гуся дяде Юсупу, тот — супруге, тихой, светлой Гульсум-апа. К обеду гусь вернулся — на огромном, еще горячем противне, золотистый, обложенный петрушкой и молодым зеленым луком. В достойной тишине Сандро-Фанера, до этого трижды мывший руки, отломил гусиную ножку и подал Ваське. Пилот, взяв ножку двумя пальцами, вдохнул аромат, зажмурился от удовольствия, но есть не стал — ждал, когда всем достанется по куску. Ели без обычной торопливости, чинно, как в лучших домах… Дядя Юсуп разлил по кружкам холодный айран — терпкое, кисловатое и, как мне показалось, чуть хмельное молоко. Когда я протянул кружку за добавкой, дядя Юсуп хитро и ласково улыбнулся:

— Проголодался, джигит… Слышал старый Юсуп: вниз ходил джигит.

— Да-а, — признался я. — В избе-читальне был, книгу выбирал.

— Вай-вай, — покачал головой дядя Юсуп, поглядев на меня как на обреченного. — Самый хороший книга там уже выбрали, опоздал! Жених у нее — большой человек, директор овощной фабрики…

Лучше бы не сказал! Залпом выпив айран, я выбрался из времянки, догнал Ваську-летуна. Он медленно шел по склону, смотрел на далекие розовые холмы, на пылающую за селом речную излучину, думал.

— Хорошо на земле, только скучно, — сказал он, увидев, как я поравнялся. — Дойдем до моей керосинки…

Аэроплан стоял на лужайке, в кругу из голой детворы. Кто посмелее приближался к хвостовому оперению, опасливо дотрагивался и отбегал. Заметив нас, мальчишки рванули к берегу, стали сигать в реку вниз головой.

— Эх! — вздохнул Васька.

Повеяло незажившей, застарелой тоской, неведомой, чужой болью.

— Истребителем я был, — сказал Васька, обходя стороной белый островок из ромашек. — Два года летал — ничего… Потом — боли в затылке после звукового барьера. На Ли-2 предложили вторым пилотом. А я вроде обиделся, что списывают… Теперь вот — сельхознавоз, пожарники… Или, скажем, вы… Вы хоть с юмором ребята..

— Слушай, — сказал я, боясь, что он совсем закиснет от тоски или, наоборот, выкинет какой-нибудь номер. — Слушай, читать любишь?

— Смотря что…

— Тут библиотека есть шикарная. Пошли?

— Я не против…

И повел я Ваську-летуна по булыжной, чистенькой тропиночке в глубь села, к пятистенной избе с кружевными занавесочками. Там Настенька! Она приснилась мне этой ночью, и сейчас, неуверенно ступив на выскобленную ступеньку крыльца, я пережил мгновенье слабости и смутного волнения.

Открыв дверь, я увидел вовсе не Настеньку, а того вчерашнего малого, только без «болоньи» — в клетчатой рубахе и белом полотняном пиджаке. Белую капроновую шляпу он держал в руке, временами нервно покручивал. Вышла из-за стеллажей с книгами, видимо услышав шаги, Настенька.

— Проходите! — сказала она, с едва уловимой усмешкой глянув на Ваську-летуна.

Я почувствовал себя обделенным. Вдруг заговорил тот, как я догадался — «большой человек, директор овощной фабрики»:

— Жалуются на вас, товарищ…

Говорил он, обращаясь к Ваське. Пилот, вроде заробевший при виде Настеньки, вовсе растерялся.

— Говорят, плохо летаете! — наслаждаясь, пояснил директор.

— Что значит — плохо? — спросил Васька, видимо не допускавший, что его могут назвать никудышным летчиком.

— Гусей давите, — сказал директор.

Упоминание о гусе, только что съеденном в братской трапезе, вернуло Ваське-летуну спокойствие.

— По правилам госавтоинспекции, товарищ, — сказал он. — За гуся полагается штраф до десяти рублей…

— Штраф уже уплачен, — сказал я.

Заметил, как Настя поднесла к лицу руку — она беззвучно смеялась. Быстро скрылась за книгами, спросила оттуда:

— Будете что читать?

— Если найдется, «Корабль дураков» — ответил я.

Директора это насторожило. Он надел капроновую шляпу, нарочито громко топая, показывая, что он здесь хозяин, вышел. А я почувствовал: пока я провожал директора взглядом, потом недолго листал журнал, рядом что-то произошло. Точно — Васька-летун встретился глазами с Настей, стоял, неузнаваемо кроткий и нежный.

И прилетел Васька Крапивин свататься. Нет, не сразу — до того совершал чуть ли не по рейсу в день. Возил утренние выпуски газет, вечерние; завалил лучшими сигаретами, пастами для бритья, лосьонами — огуречным и маковым. Раз даже мороженое доставил и — никто не понял, зачем — модные подтяжки. Может, намекал Васька: мол, перестану летать, понадобятся! Читал он много; прилетал, сразу — в библиотеку, пропадал часа два, выбирал книгу, выходил смиренный, божественно-небесный, садился в аэроплан, улетал. Мы смотрели, как Васькин летательный аппарат стрекозой взмывает в небо, входя в крутой вираж, на полных оборотах проносится над шиферной крышей избы-читальни, вздыхали.

Тихими вздохами наполнялась вся долина. В сизой предвечерней дымке ржали кони, бродили смутные тени. Курились над рекой легкие пары, и временами, удивляя нас, сеялся из ясного неба невидимый теплый дождик. Был месяц май. Были округлые холмы вдоль спрятанной в зеленых ложбинах реки — будто спины женщин, которые, припав губами к воде, утоляют жажду. Все это — вздохи и шорохи ночей, майская иносказательность холмов — предвещало скорую перемену.

И прилетел Васька!

Знали мы: сватовства в обычном смысле не будет. Как сообщил дядя Юсуп, мать Настеньки — против Васьки, за директора овощной фабрики. Отец, некогда служивший шофером в дипломатической миссии, — ни за кого. Брат Насти, Шурка — за Ваську, второй брат Павел — за директора. Так что соотношение сил было не в пользу Васьки.

— Воровать невеста, а то пропал, — сказал дядя Юсуп, и его морщинистые, впалые щеки порозовели. — Сам воровал, на коне скакал, за мной скакали, стреляли… — молодея от воспоминаний, распрямляя увядшую грудь, дядя Юсуп подмигивал нам, разжигал Ваську. — Догнали меня, конь споткнулся, хромой стал, но я Гульсум не уронил… Бить хотели, а Гульсум говорит: «Я его жена…» Конь скакал, стреляли, она жена стала. Как было раньше, понял?..

Васька слушал, кивал, посматривал наружу — ждал сумерек. Был он в сером в полосочку пиджаке, чуть расклешенных по последней моде брюках. В белой рубашке.

— Эх, где мои семнадцать лет? — вздохнул Сандро-Фанера.

Смеркалось, густели внизу, в селе, тени. Васька встал, подойдя к порогу, бледнея, сказал:

— Ну вот что… Пошел я.

Как бы благословляя сам себя, слабо махнул рукой, повернулся и зашагал. В селе загорались огни, кто-то наяривал на тальянке.

Захотелось ночной тишины, речной прохлады. И двинулись мы гуськом к Васькиному аэроплану. Расселись на берегу. Кто-то разделся, бултыхнулся в реку, застонал от блаженства. Я сидел, глядел на черную воду, думал, и частило, радуясь неизвестно чему, сердце. Всходила луна.

Решив искупаться, я начал стаскивать затвердевшую от пота рубаху, не успел — позади крикнули:

— Ваську бью-ут!..

Я резко вскочил, рубаха на спине треснула; не совсем еще веря услышанному, я сначала спросил самого себя: «Ваську бьют?», потом громко, с подлаиванием заорал:

— Ваську бью-у-ут!..

Побежал в сторону села. Двое или трое обогнали меня у крайних домов нагишом, в прилипших к коленям трусах. Я отставал в своих тяжелых сапогах, но продолжал бежать к фонарям напротив избы-читальни: там что-то перемещалось, сходилось и расходилось, столбом стояла пыль.

Опоздал я. Куражился один Сандро-Фанера. Двое гонялись за ним, ловили; Сандро выскальзывал из объятий, как намыленный, кидался в темень, белыми от гнева глазами отыскивая обидчиков Васьки-летуна. А их след простыл.

Сам Васька, сидя на бревнах, тихо, умиротворенно улыбался. Лежал на коленях оторванный рукав недавно прекрасного пиджака. Спокойным жестом усадив меня рядом, обнял, сказал:

— Можешь поздравить. Вот не знал, что втрескаюсь, как обыкновенный дурак! — и крикнул: — Сандро!.. Меня уже не бьют, Сандро!..

Сандро-Фанера недоверчиво всмотрелся в него, узнал и проговорил с обидой:

— Чего же с собой телохранителя не взял? Каждый день, что ли, сватаешься?..

— Погоди, еще все впереди, — загадочно пообещал Васька-летун. Он, видимо, предчувствовал еще одно приключение.

— Ты, наверно, писать об этом будешь, а? — сказал он, когда мы поднимались в гору. — Не сразу, ладно… Вот женюсь, остепенюсь. Начну на дальних авиалиниях летать — ребята зовут, — тогда валяй!.. Знаешь, нам, летунам, без любимого человека, который на земле ждет, просто нельзя… Ты что, не слушаешь, что ли, скучно?..

Я слушал его, но плохо — вспомнил вдруг, что на новой рабочей площадке, километрах в двух, забыл сейсмограф, вспомнил и похолодел: кроме сейсмографа, — подумаешь, пролежал бы до утра, — забыл там пакет с детонаторами. Набредут еще мальчишки…

Сказав об этом Ваське, я кинулся вправо по склону, по песку, по сухой короткой траве, по камням. Бежал, падал; высоко забрался, сделалось ветрено, от этого тихо и одиноко, появилась странная глухота. Наконец-то: воронки от взрывов, пепельно-серый, застывший в лунной мертвенности участок. Жутко… Туда бросился — сюда. Внезапно в глубокой, тоже неживой долине раз-два стукнуло, чихнув, взревел мотор. Не чудится ли?

Я нашел пакет и сейсмограф, стал спускаться вниз, а рокот аэроплана нарастал, будто летел он мне навстречу. Я до рези в глазах всматривался в небо — увы! — никаких летающих предметов. Только пройдя полпути, я разглядел самолет — не летел он вовсе, а катил, поднимая пыль, по дороге в райцентр.

— …Не дай бог, попадет в ГАИ, — услышал я, подбегая к времянке.

— Что такое?

— Что, что? — вскинулся Колька Шустов. — Задний мост я у свово козла снял, вот что! А то бы повез… — Нацелив ухо на далекий, замирающий рокот, пояснил: — То ли язва, то ли аппендикс… У одного тут, из села. Помирал… Ну, и повез Васька в райбольницу.

Ночь мы не спали. Выходили из времянки, слушали. Уже на рассвете, стомленный полудремой, я уловил знакомый рокот. Не поверил ушам, снова задремал. Васька шумно ввалился, и я поперхнулся от густого запаха бензина и пыли.

— Живой, мужик-то! — весело сообщил Васька, кидаясь на нары, отбирая у меня подушку. Засыпая, как бы между прочим шепнул: — Крыло чуть не отвалилось — за столб задел. Каша заварится!..

Днем закрепили, чем могли, крыло; для проверки надежности Сандро-Фанера отбил на аварийной плоскости флотскую чечетку. Васька запустил мотор, полетел. До горизонта летел, не свалился… День мы его ждали, два. Пока ждали, слух дошел: в воскресенье свадьба. Не терял даром времени директор, да кто на его месте сидел бы и смотрел. И вот запиликала внизу гармонь, сновала туда-сюда голубая директорская «Волга» — вся в сирени.

Третий прошел день, на четвертый, трясясь от натуги, стреляя вонючим дымом, поднялся к времянке грузовик. Нагловатый шоферюга, по-военному козырнув для потехи, открыл задний борт, развязно сказал:

— Принимайте пайку, братцы-кролики!

— Чего, чего? — вскипел вдруг Сандро-Фанера. — Кто тебя прислал-то?

— Ничаво, — отозвался шоферюга. — Не бойтесь, сам бы не прикатил…

— Ну, ладно, ладно! — примирительно сказал Сандро-Фанера. Не в курсе, почему авиацию отменили?

— Этого, что ли… который в аварию попал?

— Ну, — опять начал заводиться Сандро-Фанера. — Васька Крапивин. Летчик первого класса!

— Знаем, отлетался, — коротко хихикнув, сказал шоферюга. — Говорят, баб катал на ероплане, ха-ха!

— Ну ты, — опасной походкой пошел на него Сандро-Фанера. — Закрой рот — кишки простудишь.

То ли ударить того хотел, то ли слово еще какое сказать, но раздумал, повернулся и быстро ушел к буровой установке.

А я вспомнил, как ввалился тогда на рассвете Васька во времянку, весело сказал: «Живой, мужик-то!» Начальству, видать, не доложил, смолчал.

А гармонь внизу все пиликала, и ученические звуки царапали слух, печалили. И тянулся длинный, нескладный день.

К вечеру, просидев неделю на разных трестовских совещаниях, приехал исхудавший Пантюхин, начальник отряда. Пошатываясь, забрался в свою, втрое поменьше нашей, времянку, послушал, как идут дела, что творится в селе, что с Васькой.

— С одной стороны — плохо, — сказал он после некоторого раздумья. — С другой стороны — хорошо…

Слабо шепнув, что будить его лишь в случае пожара, лег спать, мы знали: на сутки, не меньше. Значит, скоро сниматься, а куда — не все ли равно? Здесь мы разведали, оконтурили нефтяной горизонт — глубокий, но богатый.

День догорал, начинались долгие сумерки. Пахло сиренью, остывающими травами, землей.

Я надел чистую рубаху, сморщенные — месяц лежали в рюкзаке — ботинки, вышел из времянки, чтобы спуститься вниз, к избе-читальне. Заметил у плетня, за «газиком», две тени. Узнал, бросился к ним — стояли, томились Настя с младшим братом Шуркой.

— Здравствуй! — прошептала Настя. — Мы тебя караулим… Вы тут все знаете, да?.. Так ему и сообщи: они надумали на воскресенье, а завтра я его жду… Он знает… — не поймешь, то ли всхлипнула, то ли засмеялась в кулачок. — А сейчас помоги Шурке вещи отнести. Побежала я.

Быстро прильнула ко мне, обожгла сухими губами щеку, оттолкнулась и побежала, чиркая ногами по траве.

Я очнулся, спросил: «Куда?» Не дожидаясь ответа, поднял большой узел, понес.

— Не туда, — догнав меня, толкнул Шурка. — В Раменский лес, через гору. Там посадочная площадка люкс!..

— Не жалко сестру-то? — спросил я.

— Не-е.. Я сам полярным летчиком буду, — сказал Шурка. — Когда Наська ревет по нему — во жалко!..

Отнесли узлы, замаскировали. Вернувшись во времянку, я растолкал Кольку Шустова — радиста по совместительству, — сказал:

— Открывай вахту!

Набросал на листке:

«В Управление вспомогательной гражданской авиации при «Главтрестбурразведнефть» — для летчика первого класса Крапивина Василия. Она любит и ждет завтра к двенадцати ноль-ноль. Свадьба с немилым в воскресенье».

Дважды передали текст дежурному радиотелеграфисту и не закрывали вахту, сидели, слушали, как посвистывает, улюлюкает ночной эфир. В девять утра получили ответ:

«Ваше радиосообщение, входящий номер такой-то, от… мая, передано по назначению. Ответственный по поддержанию связи с действующими отрядами сейсморазведки при… Супов».

Следом, спустя минут пять, поступила вторая радиограмма:

«Начальнику 12-го специализированного отряда сейсморазведки тов. Пантюхину. Поздравляю с присуждением переходящего Красного знамени министерства за досрочную разведку важного месторождения… За неслужебное использование средств радиосвязи объявляю выговор. Управляющий трестом».

— Первое — знамя, — сказал Колька Шустов. — Выговор он что — не первый, не последний.

Выйдя наружу, я прислонился к горячей стене времянки — не разлепить было распухших, тяжелых век. Остро пахло сиренью. Стояла кругом тишина, истома. Я даже испугался, подумав, что все разбежались. Увидел потом: сидят, молчат — кто у плетня, кто на ящике из-под взрывчатки.

Подошел Пантюхин, отоспавшийся, бодрый, взял у меня листки с записями радиограмм. Сказал весело:

— Неплохо, — помедлив, добавил: — Но и хорошего мало.

Он осекся, оглядел ребят, удивленно, слабо коснулся вспотевшего вдруг лба. Сунулся во времянку: рабочие спецовки были аккуратно сложены в углу. Пантюхин еще раз внимательно посмотрел на каждого, — все одеты в чистые рубахи, — присвистнул, ушел к себе и заперся.

День был ясный, с прозрачными легкими дымками на спадах холмов. Из села, из яблоневых садов цедилась к реке настоявшаяся за ночь сырость. Там, в селе, тоже было тихо.

Был час, когда случается редкое, особенное: собрались, сидят вместе, но думает каждый в одиночку, и все ждут одного. И всему, что есть вокруг, ждется…

Я умылся, надел свежую рубаху. Медленно пошел в гору. Время было — одиннадцать с половиной.

Вот и вершина. Земля раздалась вширь, размылись и мягко дрожали в мареве линии холмов. Я уловил ровный печальный звон высокого ветра. Стало чисто, светло — словно причастился к высоте, к небу. Все суетное, мелкое просеялось, упало в песок.

Теперь, спустя много лет, услышав мягкий стук аэроплана, я останавливаюсь. Будто снова вижу: в сизой майской дали над радужно засиявшими холмами возникает самолетик. Игрушечный, легкий, со старческой одышкой и — надо же! — такой преданно-надежный.

Я провожаю взглядом самолетик, как залетевшую в небо лошадь, — редкая встреча! — пока он не исчезнет, не смолкнет совсем. Хорошо становится вдруг, как тогда, до слез хорошо.

Антон, сельский фотограф

Как раз этим летом ему перевалило за тридцать. Круглая дата прошла без торжества и грусти — Антон позабыл даже самый день рождения отметить. Уже спустя неделю спохватился — стало быть, он, по его выражению, тридцатилетний огурчик, до того счастлив, что не ведет счет даже годам.

И тогда же, примерно в середине июня, ранним розовым утром толкнула ему в грудь, стеснила дыхание острая тревога. Потом она сменилась долгим, тягучим волнением, которая погнала Антона, босого и растерянного, на простор.

С этого все началось…

Будто вино бродит в нем с той поры, хмелит голову, а глаза ясные, не замутненные, и видят они далеко. Вроде ничего не изменилось вокруг, но ощущение такое, будто узнает он все уже знакомое первый раз.

Вот и ходят они с Кавалером, старой дворняжкой, к тихой, скромной речушке Верде.

Глядят с косогора, как раздольно встает над землей день, на величавый простор смотрят, на высокие, еще не успевшие осесть стога сена, на дальний, стушеванный дымкой лес. Постепенно солнце стряхивает с себя утреннюю вялость, загорается ярко и радостно. Быстро снимается с травы ночная сырость; слетаются с обнаженных лугов, жмутся к кустам птицы.

В эти минуты что-то творилось с Антоном, а что — сам не знал. Светло, чисто делалось на душе, кружилась голова. Замечал он: птицы поют звонче, сильнее обозначаются запахи трав. И возникало смутное ощущение родства со всем, что есть кругом: с деревьями, камнями, водой…

Потом они возвращались домой. Антон готовил завтрак — рвал зеленый лук с грядок, тугие шершавые огурцы, варил вкрутую пару яиц. Кормил Кавалера размоченным хлебом, остатками вчерашних щей, и скоро они едва угадываемой в густой траве тропинкой шли к фотоателье. Стояло оно мутной, с водянистыми буквами вывеской на сельсовет, в центре села. Утром плотная тень скрывала крыльцо, берегла капли росы. Антон скрипел дверью, входил в прохладный, со стоялым фиксажным духом коридорчик. Приготовив громоздкую пластиночную камеру к съемке, он выбирался, садился на ступеньку.

Сидел он подолгу, не шевелясь, не замечая, как солнце заворачивает на крыльцо, как вянут, опадают листья лопухов. Замирал, будто сморенный сном, но не спал Антон. Глаза его, сощуренные, смотрели на пыльную тропинку — странные, зрящие вглубь. По выгоревшим ресницам, чуть подрагивавшим, по изменчивому движению губ можно было догадаться — Антон думает или вспоминает.

Или видится ему вот эта покойная, дремотная сейчас улица иной, когда в базарные дни катили по ней подводы и машины, когда бойко и весело жила она. Сколько тогда перебывало в ателье баб и мужиков, девчат и парней — уйма!

Районный центр был тогда в Завидном. Антону, заваленному работой, — ни подумать, ни посидеть. Шли сюда и в одиночку, и семьями; косяками школьники шли, делегаты после совещаний.

Привык Антон к работе, хорошим, по выражению заведующего ателье Пилюгина, спецом сделался. Умел даже с заезжими городскими товарищами обходиться.

Потом… Тяжело вспоминать… Укрупняли районы — центр перенесли в Желтухино, отсюда двадцать километров. С неделю суета стояла. Грузили канцелярский и домашний скарб, уезжали.

Антон тоже грузил. Егор Пилюгин держал в руке бумагу с перечнем вещей, подлежащих отправке на новое место, выкрикивал: «Шесть пачек сульфита!», «Десять банок красной кровяной соли!..» И Антон выносил, выносил… Он уже знал, что Пилюгин не возьмет его в Желтухино. И все-таки, пока не услышал вполголоса, совестливо сказанное: «Двадцать три бутылки из-под «Московской» и трогаем!» — Антон ждал: Пилюгин передумает. Пилюгин уже из кабины протянул ему руку, распорядился:

— Остаешься тут, Антоха. Чтоб через неделю «точка» действовала! Выручку перечисляй на счет районного комбината бытового обслуживания! Действуй, Антоха! Зарплата сохраняется…

И укатил. Медленно опадала вниз пыль, поднятая колесами грузовика, и долго в ней слышался, отдаляясь, обиженный лай Кавалера. Вернулся Кавалер тихой, шатающейся походкой, будто успокаивая, прижался к Антону, лизнул горячим языком щеку. Не совладев с собой, Антон тоже прижался к собаке, уткнулся лицом в пыльную шерсть…

Антон расшевелился, как бы стряхнул с себя воспоминания — хватит. От безделья они лезут в голову, а прежняя настоящая грусть уже перекипела. Так что хватит. Вон даже Кавалер, будто распознав, какие думы думает Антон,, неодобрительно стучит хвостом по ступеньке.

Внезапно с неба свалилась духота. Антон высмотрел в просвете улицы, за сизым леском, дождевую тучу. Она кругло взбухала, поднималась, как на дрожжах. Тень от нее уже легла на землю, и все кругом потускнело, притихло. Исчезли мухи, вялыми комками замерли в лопухах куры.

На чернильном фоне тучи что-то сверкнуло и потухло. Нет, не молния. Антон встал. И не разглядел, а угадал: идет к нему Прошка Черданцев, матрос заграничного плавания. Быстро шагает, торопит какую-то девушку. Это так ярко блеснули его золотые нашивки. Антон рассмотрел лакированный козырек фуражки, устрашающе туго растянутой на проводке, надраенные ботинки. Рядом с Прошкой трудно вышагивала, словно жалела ноги, нездешняя девушка.

— Салют, амиго! — сказал Прошка.

Антон поискал в памяти красное слово, но не нашел, будто споткнулся на мысли: вместе вороньи гнезда разоряли, семилетнюю школу закончили.

— Здорово!.. — проговорил Антон. — Вы ко мне, что ли?

Со стороны тучи, успевшей затянуть полнеба, налетел сырой ветер, налег на лопухи, спугнул кур. Ни леса, ни поля уже не видно было, и вот задымились крыши крайних изб, и ветер, все усиливаясь, погнал светлую дождевую завесу вдоль улицы.

— Полундра, спасайся, кто может! — весело крикнул Прошка, легонько толкнул подругу в коридор ателье, проскользнул туда сам.

Антон вошел следом, включил свет. Прошка уже сидел на стуле напротив камеры, обнимался.

— Испорти пару кадров, Антоха! — сказал он.

Как ни старался Антон скрыть радость, улыбка промелькнула на его лице. Нашлась все-таки работа. Он принес из лаборатории кассеты, полез в черный мешок, навел на резкость. Изображение было перевернутым — в верхней части кадрового окна двигались, искали позу две пары ног. Две белые, округлые, подымались из темной глубины юбки, рядом колыхались Прошкины — в клешах.

Одну за другой шесть кассет сменил Антон. Увлекся, не замечал, как от ударов грома вздрагивает, оседает ветхий аппарат. Снимал, пока не запахло паленым — перегрелись лампы, мощностью по триста свечей каждая.

— Тут зачет на тропического кочегара запросто сдать можно, — сказал взмокший, слегка потрепанный Прошка.

Антон не знал, хорошо или плохо это — тропический кочегар. Виновато улыбнулся, сказал:

— Зайди через два часа…

— Ух ты! — задохнулся от неожиданности Прошка. — Да ты король объектива, Антоха!

Фотограф проводил их до крыльца. Дождь уже кончился — мутные ручьи бежали по колеям, журчали, несли гусиный пух, шелуху. Глядя вслед удалявшейся паре, на почерневшие, грустные крыши домов, Антон вдруг почувствовал уже не раз изведанное волнение. Потянуло на улицу, на мокрую траву. Но Антон осторожно, будто держал в руке переполненную чашу, прошагал в лабораторию. Проявлял пластинки, шаманствовал.

Потом тонкой иглой водил по нежной пахучей эмульсии, убирая едва заметные черточки морщинок вокруг Прошкиного рта. Темный негативный лоб Прошки наискосок пересекал узкий шрам. Антон поднял на свет пластинку, представил: в мрачном заграничном кабаке, среди матросов, затеявших поножовщину, лихо носится Прошка, которому милее деревенский кулачный бой. Где-то читал Антон про отчаянные матросские драки. И про трещину Карлион, лежащую поперек Атлантической впадины, как шрам на лбу Прошки…

В дверь постучались; самое время — снимки, накатанные на стекло, весело постреливали, сыпались на пол. Прошка скользнул взглядом по отпечаткам, выловил из широких карманов сразу две бутылки вина.

— Сколько с меня, амиго? — спросил он, покосился на бутылки, добавил: — Это не в счет. Это тоже…

С журналом, сверкающим глянцевой обложкой, вразвалку приблизился к Антону; развернул журнал, хитровато сощурился на Антона, спросил:

— А так бы смог сфотографировать?

На гладком листе проступали, будто сквозь мглу, очертания нагого девичьего тела. Хоть и не было в том изображении ничего непристойного, Антон смутился, уклончиво проговорил:

— Баловство это. Не по моей части…

— Темнота, — сказал Прошка. — Искусство это, брат. Я ж тебе не похабщину подсовываю. Уж я-то разбираюсь, нагляделся. Тут статейка есть, прочти, интересная…

Он кинул журнал на стол, и словно подменили его — слетела с него важность, озорно заблестели глаза.

Он запустил руки в карманы, вытащил — на ладонях захрустели деньги. Иностранные.

— Доллар, — сказал Прошка. — А вот фунт стерлингов… Какими прикажете расплатиться, сэр?

Антон приподнял за уголок фунт стерлингов, как бы взвесил, опустил обратно, решительно сказал:

— У меня их банк не примет… Давай нашими, русскими!

— Браво! — сказал Прошка. — И будем пить рашен вино!

Антон понял, что выпивки не избежать — расчистил стол.

От Махачкалы до Баку

Луны плавают на боку… эх!

Не в полный голос, а тихо, с хрипотцой запел Прошка, шагнул с крыльца на разжиженную дорогу. Подружка отстала, сбоку по траве шла, искоса поглядывая на окна, смущенно улыбаясь. Антон махнул ей вслед рукой: мол, ничего, бывает, и провожал взглядом Прошку, пока тот не скрылся в своем дворе.

Антон еще постоял, глядя на ясное предвечерье, пытаясь понять, чем это его разбередил Прошка. Зря о нем, о Прошке, говорят, будто он человек не основательный, бродит по свету, а потом, навещая родные места, сорит фартовыми деньгами. Такой он вот, Прошка, — не поймешь какой.

Антона до нынешнего лета тоже тянуло неизвестно куда, видно, потому, что не стало прежней повседневной занятости. Теперь ему не хочется никуда, и никакая тоска не накатывает на него в такое вот предвечерье. Земля эта, хорошо знакомая ему, видится иной, чем она была прежде.

Пока Антон стоял на крыльце, пока размышлял, уставясь на лужицу, — небо сделалось синим, и в нем слабо прорезались две-три звезды.

Антон вернулся к столу, растолкал Кавалера — пора домой. Заметил журнал, придвинул ближе — был он на русском языке, и все, что изображено на фотографиях, вроде знакомо; равнина, подернутая зыбким утренним туманом, жиденький перелесок, река. Успокаивали, приманивали эти снимки — вот одиноко стоит белая лошадь, а стога вокруг нее черны, строги; старый, уже никому не нужный ветряк на ромашковом лугу. Снова леса, холмы…

И девушка, проступающая сквозь ровную негустую тень, с мягко очерченными линиями обнаженных рук и ног уже не отпугнула Антона. Уловил он какую-то неназойливую связь между нежной округлостью холмов на соседнем снимке и смутными очертаниями девичьего тела…

Оторвав взгляд от журнала, Антон оглядел витрину с образцами фотографий, — то было своего рода руководство для Антона, и ни разу ему в голову не пришла мысль преступить его. Снимки групповые, портреты — анфас и в профиль… Тут и виньеточка — с парочкой голубей на уголочке, с надписью: «Помни меня, как я тебя».

Антон делал такие снимки, не спрашивая, хороши ли они, — людям и себе в радость. Правда, иной отпускник из города, зайдя сюда, ухмылялся, кривил рот, но такого клиента с претензиями Антон даже на стул не сажал, объявлял перерыв.

«Темнота»… Не обидел, а только позабавил его Прошка этим словом. Антон и раньше видел удивительные фотографии в разных журналах, смотрел на них спокойно, без зависти. Что толку завидовать, мучить себя, если у него, Антона, нет соответствующей техники для съемок? И кому нужны его снимки, когда фотографов, отменно владеющих своим ремеслом, развелось великое множество?

И все-таки сам себе признался Антон — капелька горечи появилась вот тут, под сердцем. Он один на все село фотограф, и не протирать бы ему штаны на крыльце, дожидаясь случайного заказчика, а самому расшевелиться, пусть даже не ради пополнения кассы. Кто же, если не он, возьмется снимать тех же односельчан, вроде бы неинтересных и надоевших в неразлучной жизни, но добрых по натуре, работящих?

Вздохнув, Антон еще и еще раз полистал журнал, в самом конце нашел статейку, о которой говорил Прошка. Называлась она: «Приглашение к сотрудничеству». Написал ее польский фотограф, и в ней, между прочим, призывал своих собратьев «показать единство мира, в котором живем». Природа живая и неживая — едины.

Антон даже вздрогнул, до того тревожно и радостно сделалось, что даже вспотели руки. Ведь это он доискивался до этой истины, нутром ее постиг, и вдруг она открылась вся в совсем простых словах. Вот после этого верь, что судьбы нет, не она подослала, как на подмогу, Прошку Черданцева!

Но вдруг, усмиряя преждевременную радость, пришла грусть: чем снимать-то? Был у него старенький ФЭД, два объектива к нему с разными фокусными расстояниями — длинным и коротким. Года два назад в комиссионке на свои деньги купил, по горячке — ни разу еще не понадобились они Антону. Ими только гвозди забивать, а не в конкурсах участвовать.

Смиренный вышел Антон из ателье, запер дверь, тихо позвал Кавалера. По тропинке, еще с весны протоптанной, двинулись домой.

Вечер был свеж и ясен. В свете луны тускло блестели крыши, сверкала не успевшая просохнуть картофельная ботва. Тишина и покой, казалось, уже усыпили село, хотя свет горел в окнах, слышались отдаленные голоса, а со стороны дома культуры долетали звуки гармони.

Антон успокаивался, вышагивал ровно, улыбаясь, опять вспоминая Прошку: надо было ему, холере, разбередить понапрасну человека. Но сердце уже унялось, не прыгало больше в груди, как птичка в клетке, спокойно радовалось привычному — прозрачному, неподвижному небу, запаху дождя, земли. Так хорошо ему стало, что захотелось петь или упасть на траву и лежать на спине, глядя на звезды, на луну.

Он не сразу заметил, как тропинка кончилась, очнулся, когда занесло на середину улицы, где лишь трактору можно проехать. Увязнув крепко, Антон на мгновенье растерялся, пристыженно замер. Кто-то шел вдоль улицы, прижимаясь к палисадникам; попало в полоску света, промелькнуло белое платье, послышался испуганный вскрик, — Кавалер загородил дорогу, — и Антон угадал: Надя идет, соседка.

— Не бойся, Надя, — сказал Антон, пытаясь высвободить застрявший в грязи ботинок. — Своих не узнаешь?

— Ничего не вижу, на концерт лечу, — откликнулась Надя. — Филармония приехала.

— А я вот залетел…

— Я в ботиках, давайте помогу.

Что-то помешало Антону возразить; он смотрел, как Надя, хрупкая пичужка, окончившая в прошлом году десятилетку, торопится к нему, всплескивает руками.

— Это ты зря, Надюша, — проговорил Антон. — Я бы сам выкарабкался. Это я, можно сказать, замечтался…

Несильно ухватившись за протянутую Надину руку, он дернул ногой, почувствовал, как она выскользнула из ботинка; зашагал скорее, чтобы Надя не заметила, чем кончилась совместная борьба с грязью.

Удивила его Надя. Терпеливо и бережно вела за руку до самой травы. Грусть появилась — будто в самом деле совсем уже немощный он, без силенок. Надя одернула платье, нашарила под плетнем сверток, — видать, туфли завернула в газету — собралась идти; но не сразу ушла, стояла, как охваченная внезапным стыдом, напружиненная, глядела на Антона. И сам Антон, еще не зная почему, оцепенело смотрел на нее, боясь дыханием отпугнуть девушку. Тень от избы лежала позади нее; на глубокой, неподвижной черноте отчетливо выделялась девическая фигура. До того хрупкая и нежная, что боязно слово вымолвить — может обломиться, рассыпаться в пыль. Тяжести в той фигуре будто никакой, одна оболочка, пронизанная светом и воздухом, и неизвестно, что станет с ее красотой, если коснуться рукой. Антон осторожно шевельнулся, кашлянул.

— Анфиса Ивановна, наверно, ждет, — тихо проговорила Надя.

Антону досадно стало, что Надя поняла его восторг по-своему, намекнула: жена, мол, Анфиска, у тебя есть, не забывайся.

— Спасибо, выручила, — сказал он. — Это я вспомнил… Мысль одну ты во мне пробудила… — Он осекся, быстро пояснил: — Да ничего худого, ты не думай, Надя.

— Я и не думаю, — успокоила его Надя. — Просто интересно.

— Да ну, — сказал Антон, не решаясь. — Видел я тебя… Купалась ты. На Пьяной Луке. Не подглядывал, набрел случайно… Я тебя за камень принял.

Выговорившись, он облегченно вздохнул, чем помог и Наде освободиться от смущения.

— Загорала, наверно, — сказала она. — Нам сейчас план прибавили, некогда загорать. Искупаемся в обед, и назад, к чернобуркам.

Прошлой весной, как только закончились выпускные экзамены, двенадцать девушек из Надиного класса пошли на звероферму работать. Об этой молодежной бригаде слух пошел по всему району, потом напечатала статью областная газета. Теперь, знал Антон, от прежних двенадцати остались восемь — две замуж вышли за нездешних, еще две в город махнули. Бригадирствовала у них жена Антона Анфиса, она рассказывала.

— Уехать не собираешься? — спросил Антон.

— Нет, — ответила Надя. — В техникум подам заявление, на заочный.

— Заходи как-нибудь к нам, сфотографирую по всем правилам…

— Вы только обещаете.

— Слово даю… А теперь беги, опоздаешь.

Сам он не сдвинулся с места, помня, что на правой ноге нет ботинка, подождал, пока стихнут Надины шаги. Что же такое творилось в голове его, когда он увидел девушку в призрачном сиянии луны, когда она, до этого подавшая горячую руку, показалась ему легкой, пустотелой скульптурой, без единой капельки живой крови в ней? И почему он, не уверенный, что именно ее видел на Пьяной Луке, наговорил на нее — тоже не понятно.

Но хорошо он помнил видение, словно бы открывшее в нем глубоко припрятанное око; то самое, что в сонной дреме смежило веки, не допуская до себя света, выжидая своего часа.

Антон неторопливо побрел к дому. Так же медленно, слушая собственные тихие шаги, он брел по берегу тогда, в теплое июньское утро. Слышал еще: выпархивают из близких кустов птицы, кидаются вниз, к воде. Оттуда, снизу, доносятся их вскрики, и оттуда поднимается, процеживается в ноздри запах отогревшихся камней. Много их там, одни неизвестно как держатся на крутом откосе, на обнаженном срезе, другие, уставшие от постоянного напряжения, сорвались, лежат у воды, придавливая и тесня друг друга. Давно уже между ними идет невидимая глазу борьба. Многие уже вышли из этой борьбы, застыли наполовину или по самую макушку в воде, обкатанные, обточенные.

Среди них вот и сидела девушка. И никак не распознал бы Антон живого существа в ней, если бы не зашевелилась она. Неподвижная, она с виду камнем была — с округлой, точеной спиной, поджаренной на солнце.

Антон хлопнул калиткой, очнулся от стука. Кавалер раньше него влетел в сени, радостно заскулил, заскреб лапами дверь. Анфиса открыла, застряв в дверном проеме, всмотрелась в Антона.

— Где же тебя носит-то? — сильным голосом спросила она. — Капусту не полил, куры голодные…

— Подожди, подожди, — поднимая к виску руку, не в силах остановить думу, проговорил Антон. — Ну виноват, исправлюсь.

Прошел мимо озадаченной Анфисы, сел на диван, закрыл глаза.

— Выпивший, что ли? — еще больше изумилась Анфиса. — С кем это ты?

— Прошка заходил. Да что там… По стакану яблочного. Выветрилось уже. Тут другое, не мешай мне, прошу…

Подобным обращением он окончательно разжалобил Анфису.

— План, может, горит, — сочувственно поинтересовалась она.

Антон не отозвался. Анфиса больше не трогала его, занялась хозяйством, изредка оглядываясь на Антона, пытаясь угадать, что с ним.

Антон все думал. Заметив, как притихла, участливо смирилась Анфиса, проникся к ней давно забытой нежностью. Надо сказать, последнее время не ладили они между собой, хотя и делали вид, что у них все как у добрых людей. Этой весной разлад начался. Норовистая, суровая Анфиса привыкла командовать у себя там, на звероферме, и под властью своей держала Антона, не скрывая этого даже при людях. До какой-то поры Антон не задумывался, хорошо или плохо обходится она с ним, казалось ему, что так и должно быть, если ей нравится видеть его покорным и безответным.

До весны это тянулось. Почувствовал Антон перемену в себе, будто проснулся, протер глаза, по-иному взглянул на все вокруг, в том числе на Анфису. Ей не хватило чутья заподозрить перемену, которая все дальше уводила Антона от привычного семейного уклада. И странно: не защищался Антон, возражая Анфисе, будто выгораживал дитя, о рождении которого Анфиса не догадывается и повредить ему может.

С каждым разом все упорнее противился ей Антон, и пошла прежняя жизнь кувырком. Постепенно оба устали, поостыли, но Анфиса не расставалась с желанием вернуть в дом былые порядки…

— Может, приглянулась какая молоденькая? — бросив возиться, оторопело спросила Анфиса. Смерила взглядом Антона, обессиленного от затаенной, источающей думы, сказала себе: — Быть этого не может…

Она сама молодая, здоровая, кровь с молоком, даже не рожала, береглась, как городская ее подруга Раиса, которая, приехав сюда, писаной красавицей разгуливает, ухмылочку прячет, когда встретится ей нарожавшая детей, заботами отягощенная ровесница.

— Пойду отдохну, — сказал Антон, поднимаясь с дивана. — Ты Кавалера накорми…

Он долго лежал на сеновале, уставясь на чуть заметную прореху в крыше сарая. Просачивался сквозь нее ясный свет неба, угадывалась вышина, где перемигивались звезды.

Сон не шел. Опять и опять вспоминал Антон статью в журнале; просто в ней сказано: «живое и неживое — едино…» От младенчества до старости, до конца дней человек чувствует связь между ним и всем животворным миром, но не каждый может постигнуть ее разумом без чужой подсказки. Читать больше надо, любознательность развивать.

Помнил Антон, как поразили его в прошлом году гоночные автомобили; гостил у двоюродного брата, мастера спорта, в областном городе, попал на автотрек. Сидел на трибунах, смотрел: разгоняются одна за другой машины, несутся по кругу. Приплюснутые, пестрые, скользят по дорожке, и чудовищная сила постепенно заносит их на крутизну. Глаза едва схватывают быстрые, ускользающие тела машин, и внезапно промелькивает в голове сравнение — будто пасхальные яйца вихрем гонит по кругу. А ведь был человек, отметил сейчас Антон, первым догадавшийся придать машине сходство с яйцом, которого природа одарила завидной обтекаемостью…

Встревоженно забилось сердце, разогнала истому. Антон слез с сеновала, вошел в избу. Анфиса стелила себе постель; недавнего смятения уже не видно было в ней.

— На концерт не захотела, — проговорил Антон, хотя были припасены другие слова.

— С чего это ты обо мне стал заботиться? — со скукой сказала Анфиса.

— Да так… Помоги мне в одном деле. Не знаю, как тебе объяснить-то. Деликатность тут требуется, понимаешь?

— Говори, может, пойму, — обиженно отозвалась Анфиса.

— В конкурсе хочу участие принять, — сказал Антон. — Фотографию послать в журнал.

— Портрет, что ли?

— Нет. Сложную задачу надо решить. — Антон усиленно размышлял. — За что вот люди природу любят? Ты, например, за что ее любишь?

— Нравится смотреть.

— А что ты чувствуешь при этом?

— Ну, хорошо мне становится, приятно.

— В общем, тянется душа к ней…

— Тянется. К чему ты клонишь-то?

— Да к тому, что природа — мать всему. Что земля, что ты — одно и то же.

— С навозом бы еще меня сравнил, ненормальный…

— Просто земля живет сама по себе, без разумения… А человеку голова дана, душа. В этом вся разница. А тело из того же материала, из которого камень состоит.

— Понятно, — сказала Анфиса, хотя в голосе слышалось сомнение. — При чем тут я-то?

— Мне вас, девчат, сфотографировать надо. На Пьяной Луке, меж камней.

— Снимай, что особенного-то… — повеселев, проговорила Анфиса. — Нашел из-за чего страдать.

— Лучше утром… Приведи их купаться, назад не торопи.

— Все равно разбегутся, когда увидят тебя.

— А я с противоположного берега буду снимать. Все уже продумано.

— Подглядывать, значит, будешь?

— Настоящие художники, когда замыслы свои претворяют, натурщицу нанимают. Видела «Спящую Венеру»? С кого он ее рисовал?.. У меня условий таких нет. И задача у меня другая…

Подняв затяжелевшую голову, Антон коротко взглянул на Анфису. По сощуренным, насмешливым глазам, по игривой улыбке ее догадался — не так поняла. Подавил досаду, смиренно улыбнулся.

— Сделай одолжение, — сказал он, поднимаясь. — Блажь, конечно. Верно говорят, каждый по-своему с ума сходит.

— Ладно, приходи, — мягко, жалостливо сказала Анфиса.

Среди ночи сон пропал совсем. Антон раза два принимался усыплять себя, считая до ста, но из этого ничего не вышло. Когда в прорехе над головой развиднелась предутренняя серость, Антон соскользнул по лесенке вниз. Кавалер будто ждал его, радостно виляя хвостом, метнулся к нему.

Вышли на тропинку. Розовый свет зари пробивался сквозь туман, густо затянувший край земли. Теплый, прозрачный вблизи пар медленно поднимался вверх, смешивался с мглой.

Предчувствие такого утра, когда накануне дождем напитанная земля будет млеть и дышать под лучами солнца, не давало Антону заснуть.

Придя в фотоателье, Антон быстро приготовил все необходимое для съемки. Легко, без вчерашней грусти собрал свою нехитрую технику. Не в ней, в технике, главное… Протер объективы, проверил, припав ухом к задней крышке ФЭДа, убедился: пленка идет хорошо, не застревает, не царапается.

Вышел на улицу. Заря уже отвоевала себе широкий, красный клок, и свет от нее распространился по небу, отразился в окнах, в мокрой траве. Стараясь перекричать друг друга, будили село петухи.

Пока Антон шел к реке, луга засветились вовсю, а в кустах начали перепархивать, посвистывать птицы. Все вокруг пробуждалось ото сна. Солнце еще медлило показаться, словно дожидалось момента, когда каждая травинка, каждая букашка, стряхнув дрему, нацелятся в его сторону, откуда брызнет первый желтый луч.

Оглядывая чуть подернутые дымком, но уже далеко распахнувшиеся дали, Антон заметил на дороге, темной ниточкой обозначенной на косогоре за селом, одну фигуру, вторую. Двигались они к синему бору, там звероферма.

Антон постоял на берегу, завороженный гладью воды, разделся, не чувствуя озноба, поплыл. Одежду и фотоаппарат держал в поднятой над водой руке, другой греб.

Вынесло его к галечному плесу, и, сам не зная, чему радуется, Антон благодарно ткнулся лицом в гальку; прохладные камушки расступились, ударил в нос острый ракушечный запах.

Вылез из воды Кавалер, отряхнулся, удивленно разглядывал хозяина, у которого, казалось, не было сил встать. Собрался уже помочь…

Антон поднялся. Неторопливо оделся, зашагал вдоль берега. Видел, как спокойно, величественно выплывает из зыбкого тумана солнце. Разом озаряются стога, кусты, камни…

Вот она, Пьяная Лука. Названа так потому, что река здесь всю свою невеликую мощь бросает на высоченный каменистый выступ, не одолеет его никак, круто сворачивает, Не один год, а долгие века долбит и точит вода каменную преграду. Летом, осенью, зимой она крупинку за крупинкой вымывает из основания выступа; весной же, войдя в силу, яростно дыбится река, довершает втихомолку проведенную ранее работу. И отваливаются тогда глыбы, падают в кипящую пучину. Потом, как только отшумит половодье, обнажаются раны великана, и смотрит он с высоты на свои поверженные осколки.

Не раз видел Антон: как слезы, струятся по выступу тоненькие, светлые ключи, будто оплакивает одряхлевшая махина давнюю свою первозданность. Сейчас с виду мирно живут они, река и скала, простив друг другу обиды.

Кругами ходит темная вода, омывает округлые камни. Покойно, дремотно застыл выступ, но каждая прожилка на срезе его напряжена, как нерв… И вдруг словно изнутри камня выдавился, взвился в небо живой девичий смех…

В этот день никто не видел Антона. Кое-кто удивился, не найдя на крыльце фотоателье знакомой, ссутулившейся фигуры, рядом с которой дремлет калачиком свернувшаяся собака.

Из всех людей, кого можно было спросить, куда запропастился фотограф, одна Анфиса знала: там он, в своем фотоателье. Ничего, сказала бы она, перебесится, выйдет.

Между тем Антон заканчивал работу.

Первый отпечаток — тридцать на сорок — долго плескался в проявителе. Затем бледно проступили валуны — овальные, округлые, как спины упавших в земном поклоне женщин, и слегка размытые туманом обнаженные женские тела — живое, теплокровное повторение округлых камней.

Часов и реле времени у Антона не было. Проявляя снимок, он вел счет времени по старинке — по ударам собственного сердца. Сорок шесть ударов он насчитал, пока на его глазах возникал мир — от младенчества до зрелости. Этот мир купался сейчас в маленькой кюветке с раствором — твердые камни и уязвимая плоть слились в нем, сроднились.

Не вернется

Даже в рощице слышался ржаной запах. Никак не глушил его по-вечернему парной дух березового листа. Был он всюду, запах чистой, только намолоченной ржи, и будто всюду караулил Семена, не давая о себе забыть.

Странно: весной так вот стойко мерещился Семену запах моря. С талых снегов, с первых прогалин тянуло горьковатой сыростью, и чудилось — совсем близко, за избами станционного городка, пробуждается ото сна море.

По этой же тропинке, хорошо различимой сейчас в сумерках, Семен возвращался домой и в весеннюю пору. После ночного рейса, в резиновых сапогах, он трудно вышагивал по размягшему снегу, угадывая тропинку чутьем. И тогда, как сейчас, на опушке вдруг натекала в ноги давно знакомая тяжесть. И будто совсем увязали ноги, сами собой останавливались. Не заставляя себя идти, Семен стоял, видел два дома, громоздко обозначенных в серой мгле. Уже три года стояли они, крупнопанельные, на здешнем пустыре, и все-таки не мог к ним привыкнуть Семен. Каждый раз глаза его натыкались то на один, то на другой дом, будто боясь сразу узнать, в каком из них дожидается Катерина.

И сейчас, как тогда, Семен пересилил себя, добрался до подъезда, медленно отсчитав затяжелевшими ногами ступени, нажал на кнопку звонка.

Катерина впустила Семена, не взглянув на него, повернула в кухню. И несся оттуда, пока Семен умывался, стук без толку переставляемой посуды.

С этого и начиналось! Звон стекла и фарфора равномерно, долго стегал слух, приготавливал Семена к привычному и неизбежному. Лучше бы им не оставаться наедине. Хоть бы в гости кто заглянул…

Отогнав уныние, напустив на лицо бодрость, Семен прошагал к окну; стоял, тихонько насвистывал.

— Веселишься… — сказала Катерина, появляясь в комнате. — В ресторане, что ли, был?

— Был, — отозвался Семен.

— Я сижу, как дура, а он по кабакам шастает, — проговорила Катерина.

Семен прошагал в свой угол, притих. Вот уже месяц с лишним как ударился в детство — мастерил кораблик. По рисунку из старой книги, попавшей ему в руки весной, когда сносили бывшую избу-читальню. Что-то вроде душевного смятения пережил он, едва увидев на картинке легкий, словно летящий по волнам корабль под всеми парусами.

Почти готовый, теперь клипер стоял на тумбочке, и Семен изредка щурился на него, ощущал сладкую, облегчающую тоску.

Катерина включила телевизор, а чтобы звук телевизора не мешал ей говорить самой, убавила громкость. Села в кресло.

Семен выстругивал якорь. Работа уводила его от голоса Катерины, и все равно слух сам собой настраивался на ее голос:

— …На участке домик стоит без крыши, — говорила Катерина. — Ему хоть бы хны. Шифер бы достал, цемент для погреба. Нет, паруса шьет, простыни переводит. Ты бы посмотрел, какой гараж Архаровы отгрохали… «Жигули» скоро пригонят.

— На то они архаровцы, — откликнулся Семен.

— Вот, вот… — оживляясь, сказала Катерина. — Тебе бы язык почесать. А ведь они не больше нас получают. Откуда у них берется?

— ОБХСС дремлет, а то бы знала, — проговорил Семен.

Снова уставился на клипер, на полированную гладь тумбочки, в которой, как в заштилевшей воде, отражались паруса. Долго разглядывал обводы корпуса, — по ним, если чуть раскачиваться, сочились мягкие живые блики света, и казалось, — стронется с места клипер, заскользит, чиркнет по воздуху длинным, дерзко вздернутым бушпритом.

Глаза Семена начинали гореть радостным, еще никем не замеченным огнем. И даже голосу Катерины, ровно бьющему в спину, не погасить было того пламени.

…— При твоей-то работе. Жил бы король королем. Как Чохочу.

Это она о Грише Сучкове, который, как и Семен, работал экспедитором. Оба — Семен и Гриша — доставляли с дальних торговых баз товары и продукты. Гриша занялся новым для него делом позже Семена, но быстро пообтерся, не скрывая, хвастался: «Чо хочу — достану!» — вот отсюда и прозвище — «Чохочу».

— Тебе бы лишь с бабами путаться, — подступила наконец к главному Катерина. Остановив взгляд на часто заходивших лопатках Семена, — тот доделывал якорь, — спросила: — Что ты делал в четверг с Люсей Барашковой? На складе.

— Стеклотару принимал, — ответил Семен.

— А не матрасы? Мягкие они?

— У нее спроси.

— И спрошу, дождется, — пообещала Катерина. — Дождется, вытурят ее оттуда, киску такую… А тебя — из профсоюза!

— Может, хватит на сегодня. Завтра скучно будет.

— Тебе хватит. Хватит дурачком прикидываться… Мало было тебе Клавки? Мало, что ребенка от тебя она нажила? Все же говорят: сын от тебя… Вылитый.

Семен знал, что будет дальше: жена заплачет. Сначала из нее вырвется придушенный, жалобный стон, и забьется Катерина надолго, опять и опять разжигая и жалея себя. Семен встанет, принесет воды, положит руку на горячее белое плечо жены, постоит так, удивляясь холоду и пустоте в своей груди, в которой будто каменеет, без боли замирает сердце. Много раз так было…

Но в этот раз Семен, услышав плач жены, не нашел силы поднять себя на ноги; только ближе придвинулся к своему клиперу, вздохнул, отчего легкие паруса, будто уловив засвежевший ветер, вздрогнули.

— Ну что ты молчишь, бревно чертово… — совсем расстроилась Катерина. — Молишься, что ли, на игрушку эту? Чокнулся… Скажи хоть, было у вас что с Люськой?

— Было, — сказал вдруг Семен. — Было, отстань только.

— И с Клавкой? — переставая всхлипывать, спросила Катерина. — Душу-то очисти…

— Было, — отрешенно откликнулся Семен.

— Сын, значит, твой? Люди зря не будут…

— Сын…

Кто знает, может, и сын был у них с Катериной, если бы не пошла она тогда к знахарке, из ума выжившей старухе, чтобы тайком, без его ведома, избавиться от плода. Мальчик или девочка — гадать уже поздно. Когда Катерина, узнав, что после старухиного искусства ей уже никогда не изведать материнства, созналась во всем и заплакала, Семен тоже плакал. А ведь не он учил ее: «Поживи для себя, детей народить всегда успеешь». Родители ее, которые, хотя и не поскупились на свадьбу, видно было, затаили на единственную дочь обиду: выбрала малого без кола, без двора, только из армии. И все-таки жалко Семену ее — были у них свои радости, любовь была. И он привязался, терпел потом, когда она, озлобившись на себя, стала дергать и Семена, донимать его то ревностью, то корыстью.

Теперь вот невмоготу.

— Ну и ступай к ним, милуйся, — спокойно, устало проговорила Катерина. — Чего сидеть, изображать… Убирайся!

Семен не заметил, как она метнула в его сторону моток ниток. Будто пробудил его ото сна сухой, хрупкий треск дерева. Он не успел поймать клипер, сорванный с подставки. Кораблик упал к ногам, лежал, похожий на ком белого тряпья и струганых палочек.

Медленно-медленно отливала с лица Семена кровь. В жуткой тишине он, бледный, негнущийся, опустился на колени и стал выправлять поломанные мачты.

— Как же это, Катя? — сказал он, поворачивая к жене до неузнаваемости растерянное, беззащитное лицо. — Ты бы… ты бы лучше меня утюгом по морде.

— Ты что — ненормальный, что ли? — тоже растерялась Катерина. — Семен!..

Семен не отозвался, встал, понес клипер, как убитую птицу, к двери, потом обратно; и все ходил туда-сюда, отыскивая что-то онемевшими глазами. Остановился у чуланчика, выволок оттуда картонный ящик из-под телевизора. Опустив в него кораблик, обвязал бечевкой, молча потянулся к пиджаку.

— Семен, — еще раз позвала Катерина.

И поняла вдруг, что не обернется, не вымолвит ни единого слова, даже не вздохнет. Внезапно проснувшимся женским чутьем угадала она — не вернется ни сегодня, ни завтра.

Семен вышагивал по тропинке, еще не зная, куда идет, зачем; шел от своего дома на звук маневрового паровоза — там поселковые избы, станция. Над водокачкой, заволакивая только взошедшую луну, клубился пар. Далеко было видно ясное небо, внизу же от него легла на землю серая душная мгла. Из нее, со стороны элеватора, долетел к Семену запах преющей ржи — опять мутил голову. Он представил: катят и катят по ночной дороге из его родной деревни Жатки машина за машиной, груженные зерном. Сорок километров оттуда, столько же обратно. Изба там, мать одинешенька. Последний раз выбрался к ней ранней весной, в распутицу. Переночевал, оставил гостинцы, уехал. А ведь тянуло его к деревенской житухе, к тамошнему простору, но вот будто прирос он и к этой местности, держался за нее. Бывало, намекал Катерине насчет деревни — ни в какую…

Семен очутился на знакомой узкой улочке, издали высмотрел светлые окна пятистенки, к которой подъезжал два раза на автофургоне. У него и в мыслях не было повидаться с Люсей Барашковой, и он, уже пройдя мимо дома, неожиданно для себя вернулся, постучал.

Люся открыла, застыв в дверном проеме, вгляделась в Семена. Он не видел, удивилась ли она ему, но по слабому жесту, каким Люся пригласила его в дом, догадался — удивилась.

— Смелая ты, — кашлянув, сказал Семен, следуя за ней.

— А чего бояться?

— Суббота все-таки, шатаются разные… — Впервые разглядев ее как следует, — на работе носит старый халат, — Семен решил, что она, хоть и молодая совсем, не из пугливых девок. Спокойная, крепкая. Видать, собралась куда-то, принарядилась, и смотрела на Семена прямо, — довольна, что он застал ее опрятную, причищенную.

— Я на минутку, — снова кашлянув, сказал Семен. — Если есть, ниток мне суровых дай.

— Пуговицы, что ли, поотлетали? — спросила Люся, скользнув за ширму. — Так я пришью.

— Авария у меня, — вздохнул Семен, доставая из ящика клипер. — Так сказать, ЧП. Ты вроде одна?

— Одна, — откликнулась Люся.

Семен задернул занавески на окне, принялся распутывать такелаж клипера, поднимая его на свет, поворачивая по-всякому — то палубой вверх, то килем. И так увлекся, что не сразу заметил Люсю — она, увидев в руках экспедитора затейливую штуковину, обомлела, боязливо подняла ладошку ко рту. Неслышно подошла к столу, все еще не понимая, чем занят Семен, спросила:

— Что это у вас?

— Модель корабля, — важно пояснил Семен. — Называется — чайный клипер. Самый быстроходный парусник был…

— Понятно, — кивнула Люся, подавая нитки.

— Подержи-ка…

И долго чинил мачты, расправлял паруса; будто вовсе забыл про Люсю, по-прежнему недоуменно глядящую на кораблик, на хорошо вымытые, мягкие волосы Семена, — касались, ох как они касались девической груди.

— Люся, — проговорил Семен строго, уловив между делом неровное дыхание девушки. — Нас кто в четверг видел на складе? Не знаешь?

Отодвинулся, взял клипер, который со всей недавней величавостью взметнул ввысь стройные мачты.

— Когда свет отключили?

— Ну да, на тарно-мебельном складе…

— Вроде тетя Паша заглядывала, сторожиха, — сильно смущаясь, сказала Люся.

— Тогда понятно…

— Неужели она могла подумать…

— Думать не запрещается.

— Знать же должна. Вы бы не позволили.

— А если бы позволил, — грустно улыбнулся Семен. — Взял да позволил.

— Неправда, — убежденно сказала Люся. — Наговариваете на себя.

— А ты бы сопротивлялась? — с любопытством спросил Семен.

— Не шутите так, — отрезала Люся.

— Не сердись, — сказал Семен. — От голода это у меня.

— Я вас накормлю, — расшевелилась Люся. — Щи на первое, нототения жареная…

— В ресторан пойду, на станцию, — остановил ее Семен. — Пива выпью…

Поднял с порога ящик, подмигнул с порога Люсе, чем окончательно развеселил ее. И так, с ящиком, с мягкой чудаковатой улыбкой, вошел Семен в ресторан, подсел к служебному столику, к новенькой официантке, спросил:

— Клава работает?

— Здесь, — ответила она, узнав его. — Позвать?

— Не надо, подожду. Принеси мне пива бутылок пять.

Потом он пил пиве, посматривал в зал, почти не слыша его шума, начиная неизвестно отчего тревожиться.

Кто-то, подойдя к заграничному проигрывателю, кинул в него пятак, для верности ударил по лакированному корпусу кулаком, отошел:

Ваше благородие, госпожа Разлука, —

Мы с тобой давно друзья, вот какая штука…

Кажется, уже слышал эту песню Семен. Точно — в кино. Но сейчас в ней выделилась особенная, хорошо понятная Семену печаль. Он посидел, смежив веки, чувствуя приятную слабость от выпитого пива; когда песня кончилась, открыл глаза и в синеватой дымке разглядел Клаву. Она стояла близко, боком к нему, снимала с подноса закуску, подавала на стол. Семен отчетливо рассмотрел шпильку, которой она прикрепила к волосам белый кокошник. Она ставила и ставила тарелки, выслушивала длинноволосого юнца в красной рубахе, — то ли заигрывал он с ней, то ли заказывал еще что, не поймешь.

Семен думал, провожал и встречал взглядом Клаву, снующую от стола к буфету, обратно. Она еще не заметила Семена, отшибленного в тень, а если бы и высмотрела его, — кивнула бы приветливо, ничего больше.

Семен давненько приглядывался к ней, захаживал сюда; садился вот так, как сейчас, в угол, задумчивыми глазами ловил Клавину фигуру, прямую, терпеливую, челноком мелькающую туда-сюда.

Как-то раз, узнав, что осталась она без дров, подвез ей целый фургон бракованной деревянной тары; свалил возле домика Клавы, уехал. Догадалась она потом, подошла к нему, совала деньги.

Все внимательней присматривался к ней Семен и однажды, подгадав момент, догнал ее на машине, идущую домой. Будто случайно напросился подвезти. И тоже будто ненароком, переключая скорость, задержал руку на Клавиной коленке, о чем долго жалел после. Так хватила она кулаком по руке, что едва не очутились в кювете.

Зачем он тогда пристал к ней, Семен не смог бы объяснить и сейчас — дурного в голове не было.

Клава снова появилась в зале, и Семен, привлекая к себе внимание, сильно звякнул стаканом. Клава повела в его сторону глаза, черные, подрисованные самую малость. Лицо ее, чуть окаменевшее от трудной, однообразной работы, смягчилось, потеплело сразу.

Семен поманил ее.

— Привет! Как жисть? — спросила Клава.

— Сижу вот, — сказал Семен.

— Телевизор купил?

— Не-е… Тут, Клава, такая игрушка — ахнешь!

— Для кого? Для жены, что ли?

— Секрет, — сказал Семен, с непонятной для себя нежностью глядя в усталые, тихие глаза Клавы.

— Ты что это? — смутилась Клава. — Выпил много?

— Трезвый, как телеграфный столб.

Он склонился над своим ящиком, открыл его.

— Называется — чайный клипер, — сказал Семен.

— Здорово, — проговорила Клава. — В кино видела. Точная копия. Подарили?

— Сам сделал, — признался Семен. — В прошлом веке на таких гонки устраивали, — стал рассказывать он. — Из Китая чай везли. Кто первый доставит груз чая, тому — приз. Ох, капитаны были тогда. Отчаянные головы. Представляешь, в Атлантике, у мыса Горн, в дождь, шторм… А сколько их на рифы повыбрасывало — жуть! Такой народ — моряки.

— Ты что — моряком был? — у Клавы загорелись глаза. — Тоже плавал?

— Ну да, — сказал он. — Так сказать…

— А ходишь, молчишь…

— А чего трепаться, — скромно проговорил Семен.

— А я ни разу еще моря не видела. — Клава обернулась на шум — юнец из компании стучал ножом по бутылке. — Их вот только и видишь.

— Подойдешь еще?

Клава опять выслушивала того юнца в красной рубахе, сдержанно, терпеливо улыбаясь. Тот напоказ храбрился, заказывал какое-то несусветное блюдо, а дружки, галдя вразнобой, разжигали его.

Картина эта не очень-то смущала сейчас Семена. Он следил за Клавой, думал: такая уж работа, ничем особенно не удивишь ее — наслушалась, насмотрелась всякого. Привыкла — деваться некуда. Третий год маялась с ребенком одна. Брошенкой ее не назовешь — замужем не была, всего-то недельку погуляла с заезжим лейтенантиком, который, уехав, не показывался больше — как в воду канул. Вот и тянула с тех пор Клава свой воз, молча и гордо снося пересуды; загасила в себе огонь, смирилась. Оттого, может, походка украдчивая, осторожная, будто боязно ей что-то уронить и разбить. А как поведет глазами, постоянно тоскующими неизвестно о чем, — иной мужик так и тянется. А станционные бабы, народ бдительный, настороже — ничего не пропустят…

Клава, ублажив наконец разгулявшуюся компанию, снова подсела к Семену.

— Тут качка тоже порядочная, — сказала она. — К концу смены пол качается, как палуба.

— Угощают? — спросил Семен.

— Предлагают, — не скрыла Клава. — Пить, что ли, стану…

— Привязываются?..

— Бывает.

— Сын-то не болеет? — неожиданно спросил Семен.

Тепло сказал, заметил, как слабо вздрогнула Клава, засветилась изнутри, и показалось еще — будто радостно и тихо вздохнула. Вдруг отодвинулась, проговорила спокойно:

— Ничего. Живет сынуля…

— Да я так, — стиснув стакан, глядя на светлые пузырьки в пиве, сказал Семен. — Посмотреть бы хоть дала…

— С чего это? — недоверчиво сощурилась на него Клава. — Не экспонат же он…

— Да шутят разные… На меня, говорят, смахивает. Интересно.

Решив, что допустил лишку, тоже отодвинулся, ждал, рассердится Клава или нет. С минуту так посидели: насмешливо-жесткая Клава и смущенный, потерянный Семен.

Кажется, Клава обдумывала, как ей быть, но она лишь улыбнулась, отчего вокруг рта легли жесткие, старящие складки.

— Ну что ты меня все разглядываешь? — сказала она. — Нос у него пуговкой… Тоже мне — папаша нашелся! Своего бы давно завел.

— А у меня что — рубильник? — спросил Семен, потрогав нос. — Нормальный. Да я зря не напрашиваюсь. Кораблик вот… Может, возьмешь?

Клава не ответила, обернулась — требовали ее. Тот же самый юнец поманивал ее тонким, вялым пальцем.

Подавив первое глухое раздражение, Семен попристальней всмотрелся в компанию. Молодые ребята, с виду школьники, по случаю летних каникул нестриженые, патлатые. Нет, просто модные… Тот, который в красной рубахе, совсем вошел в раж, тыкался в меню, запрокидывался, длинной, нетвердой рукой тянулся к Клавиному бедру. Дотронулся все-таки. Клава легким, заученным движением смахнула руку.

Семен смотрел, увлекся и не сразу понял, что его трясут за плечо. Рядом стоял Гриша Сучков, Чохочу. От его нейлоновой приталенной куртки пахло нежными женскими духами.

— Позвольте присесть, — сказал Чохочу. — Уж полночь близится, а Германа все нет… Ищу я тебя. Выпить не с кем.

— Садись, рассказывай, — разрешил Семен.

— За импортом сегодня ездил, — сказал Чохочу. — Коньяк югославский имеется…

— У меня от него живот болит, — сказал Семен.

— Это называется: воспаление хитрости. — Чохочу был навеселе — расстегнут до пупа. — Пиво сосешь… Страдаешь.

— Придержи язык, — проговорил Семен. — Я же тебя не трогаю.

Чохочу, крупный, с широким смуглым лицом, добродушно и лениво простил Семену грубоватое предостережение. Извлек из кармана бутылку, держал под столом.

— Налить? — спросил он.

— Со склада?

— Ну.

— Нарвешься, Гришка, худо тебе будет.

— Ты не каркай. Положенное взял. Не тебе объяснять — бой это называется.

— Боя-то не было. Упаковка у них хорошая.

— Соображаешь. Тебе бы в народном контроле… Вот бы наплакались… Солнце всходит и заходит…

— Ты-то, конечно, выпросишь себе камеру с солнечной стороны.

Довольный, Чохочу рассмеялся, плеснув в рот коньяка, схватил стакан Семена, запил пивом.

— Хороший ты мужик, — весело сказал Чохочу, влюбленно рассматривая Семена. — Я бы тебе зубы выбил — золотые вставил.

Но Семен уже не слушал его; смотрел на Клаву, смотрел, задержав дыхание, — рука ее окаменела от напряжения, вот-вот ударит по пальцам юнца, которыми он все еще норовил достать до передника.

— Понятно, — протянул Чохочу, поймав взгляд Семена. — Помешал я…

— Брось ты, — отмахнулся Семен. — Молокососы…

— Это братвинские, — сказал Чохочу. — Гулять сюда приезжают. Знаю я их. Ты за Клавку не бойся. Она сама их отошьет. Ты мне вот что скажи, Сём, поедешь за меня завтра?

— Нет, — ответил Семен…

— Мне в гости надо, Сём. Гарнитур тут одним достал, обмыть…

— Уйду я с этой работы, Гриш…

— Не валяй дурака. Или диплом у тебя в кармане? Хотя… обрадуешь только начальство. И жену, конечно. На прошлой неделе на базу приходила, выспрашивала: как ты, с кем ты…

Семену вдруг стало скучно, тоскливо. Захотелось на улицу, на чистый воздух. Он нагнулся, выдвинул из-под стола картонный ящик с клипером.

— Прибарахлился? — спросил Чохочу. — Со склада что-нибудь?

Бросив концы бечевки — начал уже завязывать, — Семен распахнул ящик: смотри! Чохочу полез ближе, долго и туго соображал, в чем ценность этих белых тряпичных лоскутьев.

— Ха, калоша с парусами, — откинувшись, произнес он. — Я-то думал… — поискав глазами Клаву, не найдя ее, — ушла в буфет, — добавил: — Понятно… Романтика…

Подозрительно, исподтишка взглянул на Семена, застегнул рубаху. Бутылку поднял с пола, спрятал в карман.

— Не поедешь, значит, — старательно выговаривал слова. — Пойду будильник заведу…

— Будь здоров, не кашляй, — сказал вслед ему Семен.

Он сидел, раздумав уходить, желая еще раз увидеть Клаву. Из дальнего угла, от двери с намалеванным голубой краской петушком, шел юнец в красной рубахе, пошатываясь, миновал свой столик, приблизился к Семену.

— Продаете что интересненькое? — склонился он над столом. Провел ребром ладони поперек горла: молчать будет, могила! — Можно и мне взглянуть…

— Обойдешься, — сказал Семен.

— Ну, ну, — еще что-то добавил, неслышно шевеля распухшими губами, отошел. Сообщил своим — там уже, за столом: — Курица у него в ящике… Закуска живая.

Зашумели, оборачиваясь, поглядывали на Семена.

Снова захотелось уйти — подальше от этих закосевших сосунков, от запаха пережаренных бифштексов, табака. Но, увидев, как появляется Клава, как мягко просыпается на ее лице улыбка, — сидит Семен, ждет — он усмирил себя.

За тем столом — глаза бы не смотрели! — рассчитывались бойко и суетливо, доставали скомканные трешки, пятерки, а этот, в красном, расправлял деньги. Сверился со счетом, сунул деньги Клаве в карман передника. Клава, в который раз отстранив руку юнца, достала из кармана выручку, пересчитала, вернула рубль с мелочью.

— Не надо, — жестом отодвинув от себя сдачу, сказал юнец. — На чай…

Клава шла к Семену. Юнец сгреб деньги со стола, догнал ее; длинный и нескладный, загородил Клаве путь, ловил ее руки.

— Отстаньте же… — сильно побледнев, проговорила Клава.

Семен встал. Взяв парня за локоть, легонько толкнул в сторону стола, откуда следила за веселой возней остальная компания.

— Ну, ну, — промычал парень от неожиданности. — Ну, погоди!

Одобрительно смеясь, компания снималась с мест — уходили гуськом, не глядя ни на Клаву, ни на Семена.

— Посиди, отдохни, — сказал Семен Клаве.

— Отстань, — вдруг тем же голосом, каким отгоняла парня, произнесла Клава. — Заступничек…

Вроде всхлипнула при этом, повернулась спиной, быстро зашагала между столами.

Оставшись один на виду у всего зала, в котором ненадолго перестали пить и есть, Семен смутился, торопливо сел на свой стул. Допил пиво — стакана три-четыре — положил деньги на стол, поднялся.

Так и знал: ждали его на улице. Стараясь шагать ровно, Семен двинулся к скверику напротив — там фонарей больше, светлее. Слышал: идут следом, нагоняют. Броситься бежать было стыдно да и опасно — можно оступиться и упасть, затопчут. Знал он здешние страсти при драках.

— Закурить не найдется?..

— Некурящий он, инфаркта боится…

— Рыцарь печального образа…

Семен шел, чутко вслушиваясь в звуки шагов — неприятно, когда внезапно бьют в спину, — но не оглядывался. Ребята начитанные, может быть, недавние отличники или, как принято их теперь называть, хорошисты, решили просто поиздеваться и отвалить.

— Коробейник он…

— Аршин мал-алан…

До электрички им, соображал Семен, остается самая малость, но тянуть время ему не удастся, — скверик кончался, а там, за узким проходом, чернела пустынная площадь, и там они совсем обнаглеют.

Семен свернул на травку, сочно зеленеющую под фонарем, поставил в сторону ящик с корабликом. Вначале они будто бы растерялись, увидев, как Семен, спокойный и даже задумчивый, поджидает их. Только тот, обиженный, в красной рубахе, не замедляя шага, подошел близко.

— Закурить, спрашиваю, не найдется? — спросил он.

— Не курю, для других не ношу, — отозвался Семен.

— Может, закуришь?..

Малый рылся в кармане, остальные молча подступали. Карауля их прояснившимися глазами, Семен прижался спиной к фонарному столбу: так надежнее. Не уследил он за рукой близко стоявшего малого. Неумело ударив в грудь, тот отскочил, снова набросился; дружки пошли стеной. Двух-трех Семен успел достать кулаками, оторвался от столба и на этом кончился. Зашли сзади, крутанули; рубили сплеча, не давая упасть. Разбежались разом — то ли заметили кого, то ли еще что помешало, но уловил Семен сквозь тошнотворный гул: убегают. Боли он не ощущал, только во рту пересохло и нечем было дышать. По обрывкам слов, по удивленно-недоуменным голосам, уже далеким, догадался — прихватили ящик, вскрыли. Лежа на прохладной земле, Семен полуобморочным сознанием отмечал, как удаляются они, дерутся между собой, отнимая друг у дружки кораблик. Потом далеко и смутно, как во сне, хрястнуло — будто лопнула струна.

И у Семена в груди что-то лопнуло, и сразу с облегчающим стоном он глотнул воздух.

Легко и пусто сделалось в нем. И постепенно в этой головокружительной пустоте выделялась слабая еще радость. Не убили, не пырнули ножом, не отбили печенки. Так себе — съездили пару раз по уху, по шее. Семен отполз со светлого места за сирень, передохнул, попытался встать. Поднялся, хватаясь за решетку изгороди, удержался на ногах.

Выбравшись из скверика, медленно побрел, сам не зная зачем, к железной дороге. Мимо вокзала, мимо светофоров, брызжущих в затекшие глаза красным светом. Споткнулся на путях, встал на четвереньки — и так до самого поля добрался, до стерни, наткнулся на охапку соломы, упал.

Солома приняла его, сняла боль, не ту, что ломила сейчас ноги и руки, а другую. Эта долго копилась и высвобождалась теперь. Семен засыпал, видел сны, в снах — детство, которое, засев в тайниках памяти, будто выждало своего часа, чтобы нашептывать и нашептывать о себе. Семену виделся маленький мальчик, с пушистой, как у цыпленка, головой; бледное городское лицо его морщится, ловит солнечный свет, глаза запоминают: вот гуси, вот телега, вот лебеда… Так много нового, что он, дитя эвакуации, слабеет от жадности, с какой слушают его уши и глядят глаза. Не гудит небо, не тявкает зенитка, стоявшая у них под окном на детской площадке, не дрожит мать. Доверчиво засыпает мальчик на первой в жизни соломе. Тихо сеется из неба, прохладно ложится на него роса…

Так во сне спящим себе приснился Семей. Прохлада была настоящая — Семена знобило. Разодрав веки, Семен выпрямил затекшие ноги, полежал, уставясь в белесое, близкое к рассвету небо. Перевернулся, ткнувшись в солому, сильно, как зверь, втянул в себя ржаной дух.

Обратно он шел полем, беря правее, на старые каменные домишки станционного городка. Унимая дрожь, перескакивал через сизые, росой тронутые рельсы, напевал.

…Девять граммов — в сердце: постой, погоди!

Не везет мне в смерти, повезет в любви.

Вспомнилась, напросилась та песня — ресторанная. И не было уже в ней печали для Семена, в ней слышалась надежда.

На востоке небо розовело, а самый низ тлел угольком. Все яснее становилось вокруг, но близ домов и среди деревьев еще держалась дремотная мгла.

Мучительно припоминая, в какую дверь надо стучаться, Семен продрался сквозь кусты акации, очутился прямо перед окном. В нем горел свет, и на тюлевой занавеске пошевеливалась смутная тень.

Семен тихонько побарабанил пальцами по стеклу. В медленно образовавшемся просвете рассмотрел лицо Клавы. Семен почувствовал, как зачастило сердце, понял: если не сядет тут же — упадет. Вся боль, вроде бы унявшаяся, разом пробудилась, подкосила. Обступала его и жглась крапива, но Семен опустился на землю, сидел, не зная, что будет дальше.

Он слышал, как вышла Клава в коридорчик, поскребла дверь, высматривая, видимо, в щель — есть ли кто. Может, она и узнала уже его, но не верила еще, что мог он, Семен, припереться сюда среди ночи. А он сидел, не в силах вымолвить хоть бы одно слово — немой, непонятно отчего оцепеневший.

— Семен! — наконец слабо позвала Клава. — Это ты? Что ты тут потерял?

Сгорая от стыда, Семен отчаянным усилием сдвинулся, потянулся к двери.

— Клава… — хрипло прорвалось из него.

— Иди, Семен, голубчик, домой… Отоспись, — стала увещевать его Клава сдавленным голосом. — Поздно уже…

— Не пьяный я, Клав, — прошептал Семен. — Некуда мне деваться…

Клава, что-то бормоча про себя, откинула крючок, показалась — в телогрейке, накинутой поверх ночной рубахи, в шлепанцах на босу ногу.

— Что с тобой, Семен? — негромко, но строго спросила она, не решаясь подойти близко. — Неужели…

— Ну да, — отозвался Семен из крапивы. — Сейчас я встану. Слабость женская в коленках…

— Неужели они? Значит, Танька правду говорила: за тобой будто пошли…

— Было немножко… Для разнообразия.

— Семен…

Она подала ему руки, помогла подняться и отшатнулась: разглядела лицо Семена.

— Господи…

— Ерунда, — сказал Семен, скрывая испуг: разукрасили, видать, здорово. — Ты меня чаем напои…

— Иди, только тише топай, — обняв Семена одной рукой, зацепив пальцами за брючный ремень, Клава втащила его, тяжелого, вконец растерянного от приступа слабости. — Мишутка просыпался, животиком мучался, еле уложила…

Она доволокла его до одной-единственной кровати, а он замотал головой — на чистую-то постель! — но сопротивляться долго не смог.

Клава выскользнула в сенцы. Зашипел керогаз, звякнула кастрюля.

При свете настольной лампы, поставленной на щелястый пол, комнатка казалась высокой, но уютной, до того чистой и уютной, что Семен невольно попытался прихорошиться. Хотя бы стряхнуть соломинки, пригладить волосы. Не вышло. Устав досадовать на себя, он принялся осматривать комнатку. Затаился вдруг: стояла в углу, прижатая боком к стене, железная кроватка, и в ней, услышал Семен, посапывал человечек. Можно было различить в сумраке выпростанную из одеяла ручонку, которая будто приготовилась поймать что-то легкое и невидимое, падающее сверху. Завороженный, будто бы первый раз видя детскую руку, Семен не двинулся, когда Клава внесла в комнату тазик с горячей водой. Она заслонила от Семена кроватку.

— Не будешь встревать по пустякам, — шепнула Клава, почувствовав, как болезненно дернулся Семен от прикосновения влажной ваты. — Сама бы справилась…

Семен терпел, постепенно оживал; смотрел из-под распухших век на Клаву, и вот перед ним будто бы Катерина — давнишняя, любящая его. Такая вот тонкая и гибкая, с ловкими, бережными, как эти, руками. И все это — простоволосая, низко склоненная женская голова, кроватка с малышом, слабый, покойный свет, — тоже оттуда, из давнего. Как могло все сложиться…

— Жену вспомнил? — неизвестно как догадалась Клава.

— Ушел я от нее, — шевельнул губами Семен. — Совсем.

Клава, задержав дыхание, на время перестала возиться. Коленки ее, невинно мявшие Семену бок, затяжелели — точно каменья.

— Как же так? — спросила Клава. — Сюда, значит, завернул, больше некуда. Что люди скажут?

— Не волнуйся, береги здоровье…

— Уходи, пока не рассвело, — сказала Клава, сползая с края кровати. — Обо мне ты подумал?

— Куда я такой уйду? — рассудительно проговорил Семен. — Сможешь, оттащи к откосу, там отлежусь…

— Так и думала: с дуринкой… Господи!

Клава уткнулась в одеяло и заплакала.

— Не реви ты. Мишку разбудишь, — тоже маялся Семен. — Ну, так вышло. Приполз…

Широкой, горящей огнем ладонью он легонько накрыл голову Клавы — волосы у нее были прохладные, мягкие.

— Прости, — молвил Семен. — Ты положи меня на пол, сама ложись и спи. Спать полезно. Успокаивает.

— Если тебе негде ночевать, так сам ложись…

За окнами тихо и печально светало. Лампе уже не перебороть было белого света утра. Из угла весело выглянула разрисованная цветочками печь.

Семен и Клава, застигнутые нарождающимся новым днем, надолго примолкли, и почему-то боязно было им шевельнуться.

— А где твой этот… — нарушила тишину Клава, не отрываясь от одеяла. — Чайный корабль?

— Нету его, — отозвался Семен. — Наскочил на рифы.

— Красивый был…

— Знаешь, я его как увидел на картинке, так жизнь стал понимать иначе… Чудно, конечно. Летит себе, все ему нипочем.

— Я думала, ты его в море видел.

— Не был я моряком. Соврал. Танк водил в армии.

— Разбили его?

— Танк-то?

— Корабль…

— Новый сделаю. Жалко, конечно… И вообще — все заново начну.

Будто от тычка вздрогнул, скрипнул своей кроваткой Миша, повернулся на другой бок, затих. Лег к окну личиком, которому утренний свет придавал бледно-голубоватый оттенок.

— Точно, похож на меня, — изумился Семен. — Фотография у меня есть. Такой же я был — божий одуванчик.

Клава, стряхнув с головы руку Семена, вскинулась, поглядела прямо, готовя что-то высказать, но не удержалась от улыбки.

— Похож? Черт страшный…

— Ты в деревне родилась? — внезапно спросил Семен.

— В сибирской.

— Я сразу понял, как тебя увидел. Руки крепкие, работящие. Давно не была у родных-то?

— Боюсь я их, — опять уронив голову, сказала Клава. — Строгие. До сих пор пишу, что замужем, муж на Севере, приедет.

Вот так-то. Вот и Семен, как ни храбрился, сейчас не совладал с собой; сколько ни ершись, душа мягкая предать когда-то должна — и словно с нее самой сорвалась теплая капелька. А тут уже другая напрашивалась, и Семен, помаргивая, стал сгонять ее, но веки не слушались. Сквозь мутноватую пелену он разглядел округлую спину Клавы, белую обнаженную шею, с которой сползла, бойко топорщилась кружевная полоска ночной рубахи. И только сейчас Семен догадался, что все это время, пока ночь сменялась днем, Клава стояла на коленях.

— Больно колени-то… — сказал он, снова дотронувшись до волос Клавы. Хотел сказать другие слова, но долго давился ими, как казалось, давно приготовленными: — А ты напиши родным: приехал с Севера.

И разжался весь, выговорился. Он, закрыв глаза, вслушался в себя, почувствовал, как ждется ему, до того ждется, что до звонкости прыгает в груди сердце. Ему, глупому, но чуткому, поверил Семен, когда оно приняло ответ, недоступный для разума.

В этот раз Клаву было едва слышно, будто выплакивала она печаль, накопленную за долгую разлуку.

Плач ее не мешал ни Семену, ни сыну, ни дню, встающему над землей по-летнему разгульно и высоко.

Content

Последний снег

Повести

Сестра милосердия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Высокая кровь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Рассказы

В базарный день

Генеральская баня

Прекрасный май

Антон, сельский фотограф

Не вернется