Сара Камерон

Голодная степь Голод, насилие и создание Советского Казахстана

Посвящается Арнду

Пока духам умерших не воздана честь, живым процветания не видать.

(Ѳлі риза болмай, тірі байымайды.)

Казахская поговорка

Карта 1. Казакская АССР в 1933 году

ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Народы и места, о которых идет речь в этой книге, неоднократно переименовывались как в царское, так и в советское время. В годы Российской империи русские источники говорили о «Киргизской степи». Кочевых обитателей степи они именовали киргизами, хотя сами эти народы называли себя казаками. В ранний советский период русские источники стали называть степь Казакской, а ее кочевых жителей – казаками. В 1936 году Москва приняла другую орфографию для обозначения республики и ее титульного народа, назвав их Казахстаном и казахами. Для простоты я именую народы, о которых написана эта книга, казахами. Я использую термин «Казахская степь», рассказывая о степи в дореволюционную эпоху, и термин «Казахстан», когда речь идет о советском периоде, а также о периоде после обретения независимости. В своих цитатах я сохранила оригинальную орфографию. Для названия книги я выбрала термин «Голодная степь», хотя, строго говоря, это словосочетание относится лишь к части изучаемого мной региона. Голодная степь, также известная как Бетпак-Дала (или «Несчастливая степь»), – это огромное плато, расположенное в самом сердце Казахстана, к югу от Караганды.

Территория, которую впоследствии будут именовать Казахстаном, оформилась в советскую эпоху. Вначале она была известна как Киргизская Автономная Социалистическая Советская Республика (Киргизская АССР), а в 1925 году была переименована в Казакскую АССР. Будучи АССР, Казахстан входил в состав Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР). В 1936 году он приобрел статус союзной республики, Казахской ССР. Невзирая на все эти административные изменения, я называю республику просто «Казахстан».

Карты к настоящей книге начертил Натан Бёрч – при помощи программы ArcGIS 10.4.1 for Desktop от Esri Inc. Для создания карт непосредственно использовались топографические данные из «Global Multi-Resolution Terrain Elevation Data 2010 (GMTED2010)» (earthexplorer.usgs.gov) и данные о реках из ESRI. World Major Rivers // Data and Maps for ArcGIS (2016). Города удалось локализовать при помощи информации об их географических координатах, представленной в Википедии. Однако во всех остальных случаях данные, использовавшиеся при создании карт, являются приблизительными – в силу отсутствия точных источников для периода, которому эти карты посвящены. Сведения о водоемах взяты из трудов: Bregel Y. The Principal Geographic Features and Provinces [map] // An Historical Atlas of Central Asia. 2003. P. 3; ESRI. World Water Bodies // Data and Maps for ArcGIS. Источником данных о растительных зонах стали: Bies L. Cartography [map]. 2003; Bregel Y. The Principal Geographic Features and Provinces; Demko G.J. Natural Regions of Kazakhstan [map] // The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. 1969. P. 12; Global Multi-Resolution Terrain Elevation Data. Информация об административных границах почерпнута из: Bregel Y. The Principal Geographic Features and Provinces; Map Trust of the Moscow Department of Public Works, Map of the Asiatic Part of the USSR [map]. 1935; United Nations Environment Program (http://ede.grid.unep.ch/). Данные о железных дорогах – из: Bregel Y. The Principal Geographic Features and Provinces.

ВВЕДЕНИЕ

«Я был еще ребенком тогда, но я никогда этого не забуду, – говорит Ж. Абишулы (Ж. Әбiшұлы) о казахском голоде 1930–1933 годов. – До костей пробирает дрожь, когда я вспоминаю». Советские чиновники отняли у семьи Абишулы скот и зерно, оголодавшие люди бежали кто куда. Родственники его отца вообще покинули Cоветский Казахстан, перейдя китайскую границу. Для тех, кто остался, голод стал, по словам Абишулы, «молчаливым врагом». Он вспоминал арбу, которая собирала тела умерших, а затем вываливала их в братские могилы неподалеку от деревни. Много лет спустя, в годы Второй мировой войны, Абишулы довелось сражаться на передовой в рядах Красной армии. Несмотря на это, он считал, что «пережить голод было не легче, чем пережить войну»[1]. Нурсултан Абдиганиулы (Нұрсұлтан Әбдiғаниұлы), тоже переживший голод, помнит, как осенью 1932 года, когда он был семилетним мальчиком, несколько близких родственников умерли от голода прямо у него на глазах. Другие родичи бежали в Киргизию и погибли в горной долине. Абдиганиулы вспоминает, как в начале 1933 года «пришли настоящие черные тучи голода». Его семья переехала к югу, в Узынагаш, где его отец возглавил районную инспекцию. Хотя бабушка Абдиганиулы велела ему не вылезать из-под одеял, пока они будут путешествовать, потому что голодающие вполне могли похитить и съесть ребенка, Абдиганиулы выглядывал из-под одеял и видел разбросанные по земле трупы – мрачные вестники ужаса, царившего повсюду[2].

Как видно из подобных воспоминаний, период с 1930 по 1933 год был в Советском Казахстане, тогда известном как Казакская Автономная Социалистическая Советская Республика, временем невообразимого горя. Голод погубил полтора миллиона человек, или четверть всего населения республики, и опустошил территорию размером с Европейский континент[3]. Он уничтожил жизни и семьи и привел к разрушительным последствиям. Под воздействием голода более миллиона жителей Казахстана бежали на соседние территории Советского Союза (в Киргизию, Узбекистан, на Среднюю Волгу и в Западную Сибирь), а также в Китай (в особенности в западную провинцию, известную как Синьцзян), спровоцировав беспрецедентный по масштабу региональный кризис[4]. Некоторые из них так и не вернулись в Казахстан. Поэтому и в наши дни в Синьцзяне, России, Узбекистане и Кыргызстане продолжает жить немалое число казахов – зачастую это потомки тех, кто бежал от голода[5]. Некоторые перебрались в другие районы Казахстана. К концу бедствия более половины населения республики сменили место жительства.

До голода многие казахи практиковали подвижное скотоводство, с началом нового времени года откочевывая по заранее определенному маршруту со своим скотом – овцами, лошадьми и верблюдами[6]. Этот образ жизни господствовал в Степи на протяжении более чем четырех тысячелетий[7]. Он позволял приспособиться к нехватке хороших пастбищ и воды. Кроме того, это был важнейший показатель национальной идентичности, позволявший определить, кто в степных землях является «казахом», а кто – нет[8]. Но голод заставил казахов осесть на землю или отказаться от кочевого скотоводства как от экономической практики. Это не только привело к кардинальным изменениям в экономической жизни Степи, но и полностью трансформировало казахскую культуру и идентичность.

Для тех, кто выжил, годы голода стали глубокой травмой. «Сегодня я говорю людям, что не помню голод», – сказал Д. Ауелбеков (Д. Әуелбеков), который, по его словам, почувствовал «вкус голода», пережив бедствие маленьким ребенком[9]. Одним из самых ярких последствий голода стало то, что выжившие казахи превратились в национальное меньшинство в собственной республике. На протяжении советской эпохи у казахов в Казахстане было своеобразное положение: они были одновременно титульной национальностью и национальным меньшинством. В последовавшие после голода десятилетия несколько волн переселенцев прибыло в Казахстан. Так демографическая политика властей привела к дальнейшему сокращению доли казахов в населении республики[10]. Лишь по переписи 1989 года казахи обогнали по численности русских (39,7 и 37,8%), и только перепись 1999 года, проведенная спустя восемь лет после распада СССР, зафиксировала, что казахи составляют более 50% населения Казахстана, к тому времени уже независимого государства[11].

С точки зрения людских потерь голод в Казахстане, безусловно, был одним из самых гнусных преступлений сталинизма. Но история этого голода в большой степени осталась скрытой как в Казахстане, так и на Западе. Настоящая книга является попыткой рассказать эту историю и ответить на два вопроса, тесно связанные друг с другом: каковы были причины казахстанского голода 1930–1933 годов и как сведения об этом голоде, который долгое время практически не учитывался в нарративах о сталинской эпохе, влияют на наше понимание советской модернизации и национального строительства? Книга начинается с предпосылок голода, уходящих корнями в последние десятилетия Российской империи, и заканчивается медленным восстановлением республики в середине 1930-х, в годы, последовавшие за голодом. Я утверждаю, что причиной голода 1930–1933 годов в Казахстане стала решительная попытка Москвы превратить тюркоязычных мусульман-кочевников, известных как «казахи», вместе с конкретной территорией, Советским Казахстаном, в современную советскую нацию. Я прихожу к выводу, что казахский голод стал жестоким средством, позволившим создать Советский Казахстан как стабильную территорию с четко очерченными границами и как неотъемлемую часть советской экономической системы, а также выковать новую национальную идентичность казахов.

Однако эта проводимая государством модернизация была очень неравномерной. Во многих вопросах Москва так и не смогла достичь своих целей. Хотя в результате бедствия, в полном соответствии с целями московского «национального строительства», национальность стала главным маркером казахской идентичности, альтернативные формы этой идентичности исчезли не полностью. Да, казахские кланы трансформировались под влиянием голода и утратили связь со своими корнями, уходившими в систему кочевого скотоводства, но приверженность казахов тому или иному клану продолжала играть важную роль и после голода. Москва стремилась превратить Казахстан в центр производства мяса, способный соперничать с Чикаго, но радикальная программа преобразований под руководством государства привела к полному коллапсу скотоводческой экономики в республике[12]. К осени 1933 года более 90% животных в Казахстане погибли – удивительный поворот событий на территории, которая прежде была самым главным центром скотоводства в Советском Союзе[13]. Москва потратила более трех десятилетий на то, чтобы восстановить численность овец и крупного рогатого скота в республике до прежнего уровня[14]. В конечном счете, впрочем, ни Казахстан, ни казахов не удалось интегрировать в советскую систему в соответствии с первоначальными пожеланиями. Шрамы, оставленные событиями 1930-х годов, не давали покоя республике в советское время и способствовали ее трансформации в независимое государство в 1991 году.

Как получилось, что история казахского голода, одного из самых ярких следствий сталинской модернизации, оказалась оттеснена на задворки истории? Отчасти дело в том, что коллективизация, повлекшая опустошительный голод на Украине, в Казахстане, в бассейне Волги, на Дону и на Кубани, рассматривалась в основном с точки зрения земледельцев. В 1929 году Иосиф Сталин объявил первую пятилетку – радикальный план, согласно которому Советскому Союзу предстояло пройти индустриализацию и «догнать» капиталистический Запад. Основой этого модернизационного плана была коллективизация сельского хозяйства. Принуждая сельских жителей отказаться от своей земли и скота и вступить в колхозы, Москва стремилась взять под контроль продовольственные ресурсы страны и увеличить производство мяса и зерна, в первую очередь пшеницы. Введение колхозов позволяло Москве уничтожить местные учреждения, разорвать существующие связи между жителями и прочно установить советскую власть в сельской местности, так долго ускользавшей от контроля большевиков.

Рассмотрению этой атаки была посвящена обширная литература, сосредоточенная почти исключительно на советских крестьянах[15]. Подобный подход вполне оправдан: земледельцы составляли подавляющее большинство жителей СССР. Накануне Октябрьской революции 1917 года крестьяне насчитывали более 85% населения страны, в то время как доля промышленного пролетариата едва достигала 3%[16]. Большевики, захватив власть во имя «рабочего класса», обнаружили, что находятся во главе страны, по большей части состоящей из земледельцев. Во время нэпа (1921–1928) «крестьянский вопрос» был главной заботой большевиков, старавшихся обеспечить стабильные поставки хлеба из деревни в город и обсуждавших, как включить в государственные структуры эту идеологически подозрительную часть населения. Коллективизация была запущена Сталиным в разгар продовольственного кризиса, вызванного нехваткой зерна на государственных рынках, и имела целью заставить непокорных крестьян повиноваться власти.

Но из-за повышенного внимания к земледельцам другие грани коллективизации оказались в тени. На окраинах бывшей Российской империи большевики столкнулись с жизненными укладами, сильно отличавшимися от крестьянского: на Крайнем Севере преобладали охотники и собиратели, значительную часть населения Дальнего Востока составляли рыбаки и охотники, большинство населения Казахстана, Киргизии, Туркменистана, Кара-Калпакии, Бурят-Монголии и Калмыкии занималось кочевым скотоводством[17]. Если рассматривать историю коллективизации более широко, включая в нее и эти области, мы увидим, что Советский Союз был не только европейской, но и азиатской державой. Проводя коллективизацию, советская власть стремилась не только увеличить производство зерна, но и уйти от пастушеского скотоводства с далекими откочевками, заменив его сетью мясокомбинатов и скотобоен[18]. Подобно другим державам в межвоенный период, Советский Союз старался усилить государственный контроль над засушливыми областями и преобладавшими там кочевыми сообществами[19].

Рассказы о голоде, который породила советская коллективизация, по большой части – особенно на Западе – посвящены украинцам[20]. Этому есть несколько причин. Прежде всего, от голода умерло больше украинцев, чем представителей какой-либо другой национальности. По подсчетам ученых, в годы коллективизации жертвами голода стали от 5 до 9 миллионов человек[21]. Многие из них были украинцами, составлявшими большинство населения Украины, а также значительную часть жителей Кубани. Считается, что только на территории Украины умерло от 2,6 до 3,9 миллиона человек (как украинцев, так и представителей других этносов)[22]. В абсолютных цифрах Украина в годы коллективизации пострадала больше всех.

На Западе внимание к украинскому голоду поддерживается украинской диаспорой. С точки зрения многих украинцев, голод сыграл решающую роль в формировании национальной памяти. Значительная часть работ ученых об украинском голоде посвящена вопросу, использовал ли Сталин это бедствие, чтобы покарать украинцев как этническую группу, и дискуссии по этому вопросу часто переходят в яростную полемику, подогреваемую как идеологическими разногласиями, так и политической напряженностью, царящей в нынешних российско-украинских отношениях[23]. Прозвучали призывы к международному сообществу признать украинский голод геноцидом и потребовать от России компенсации за страдания[24]. Дабы заявления, что Сталин использовал голод для наказания украинцев как этнической группы, звучали более убедительно, некоторые ученые стремятся подчеркнуть «уникальность» страданий украинцев, принижая или вовсе обходя молчанием ужасные беды, выпавшие в тот же период на долю других групп населения, в частности казахов[25].

Но эмоциональными дискуссиями об украинском голоде оказались заслонены другие аспекты истории. Донские казаки и поволжские немцы тоже понесли несоразмерные с их численностью потери от голода[26]. Высокой была смертность от голода в таких средоточиях русского населения, как район Саратова. В Казахстане смертность от голода коррелировала с этнической принадлежностью: в то время как до его начала казахи составляли чуть меньше 60% населения республики, их доля среди умерших от голода достигала 90%[27]. Более миллиона казахов, или около 40% всех казахов республики, умерли от этого бедствия[28]. В конечном счете казахи потеряли от голода даже бóльшую долю своего населения, чем украинцы[29].

В самóм Советском Союзе история казахского голода замалчивалась, подобно другим преступлениям сталинизма. Немедленно после бедствия московские власти обвинили первого секретаря ЦК Компартии Казахстана, Филиппа Голощёкина, снятого с должности в начале 1933 года, в самый разгар голода, за «ошибки» и «перегибы» на посту руководителя республики. Голощёкин был яркой фигурой. К моменту занятия руководящей должности в Казахстане этот «старый большевик» (один из немногих, кто состоял в большевистской партии еще до Октябрьской революции 1917 года), стоматолог по образованию, успел накопить впечатляющий опыт революционной деятельности. Ходили слухи, что он принадлежал к тому узкому кругу партийных деятелей, которые организовали выполнение приказа Владимира Ленина казнить царя и его семью[30]. Голощёкин был известен своей твердостью и горячей преданностью делу большевизма – говорили, что когда один из членов партии обратился к нему с просьбой освободить отца из тюрьмы, то получил такой ответ: «У коммунистов не бывает отцов»[31]. В 1941 году, через несколько лет после снятия с поста, Голощёкин был расстрелян, как и многие другие старые большевики, тоже погибшие во время сталинских репрессий[32].

В последующие десятилетия деятельность Голощёкина на посту руководителя по-прежнему подвергалась критике, хотя сам голод официально не признавался[33]. В ходе подготовки к переписи 1937 года, первой после голода, чиновники обратили внимание на существенное сокращение казахского населения республики. Но скрыли голод, заявив, что в 1930–1933 годах значительное число казахов просто уехало на работу в соседние республики и изменение их численности объясняется исключительно этим. Таким образом, пропавшие казахи просто «переехали» – именно это объяснение демографических изменений в республике и стало господствующим[34]. Преемник Сталина, Никита Хрущев, в своем «секретном» докладе 1956 года осудил Сталина за множество преступлений, но обошел вниманием связанный с коллективизацией голод. Нурзия Кажибаева (Нұрзия Қажыбаева), пережившая казахстанский голод маленькой девочкой, вспоминала эти десятилетия: «Говорить о голоде в открытую было небезопасно: партия и власти осуждали подобные разговоры. Газеты, книги, школы и институты никогда не затрагивали эти вопросы»[35]. В последующие годы разговоры о перенесенных испытаниях велись частным порядком, а писатели вплетали тему голода в повести и рассказы на казахском языке[36].

На общественном уровне голод в Казахстане стал обсуждаться в конце 1980-х – начале 1990-х годов, когда ученые «обнаружили» ужасающие людские потери республики[37]. В десятилетие после обретения в 1991 году независимости тема голода господствовала как в деятельности ученых, так и в средствах массовой информации. В 1992 году Нурсултан Назарбаев (Нұрсұлтан Назарбаев), президент Казахстана, сам наследник советских времен, дал добро на расследование, и комиссия сочла голод в Казахстане геноцидом[38]. На этой волне интереса в 1990-е годы вышел ряд важных исследований. Вместе с тем многие тогдашние публикации повторяли советское объяснение голода, вводя лишь косметические изменения: Голощёкина обвиняли в том, что он воспроизводил бесчеловечные методы Сталина, добавляя им интенсивности с целью покарать казахов как этническую группу[39]. Голод начали называть «голощёкинским геноцидом». Эта фиксация на образе Голощёкина отчасти подпитывалась антисемитизмом: Голощёкин был евреем из бедной семьи, проживавшей в Витебской губернии, на западных окраинах России[40]. Некоторые казахстанские авторы, описывая поведение Голощёкина в ходе голода, использовали антисемитские клише, стремясь показать зло более выпукло[41].

До недавнего времени число научных работ на Западе, посвященных казахскому голоду, было незначительным; даже основные этапы бедствия и его причины оставались неизвестными[42]. Этому молчанию есть немало причин. В 1920–1930-е годы лишь немногие иностранные путешественники посетили Казахстан. Если кошмарный украинский голод стал известен на Западе благодаря валлийскому журналисту Гарету Джонсу, то в Казахстане подобного очевидца не нашлось[43]. Спустя примерно пятьдесят лет, в 1986 году, благодаря публикации эпохального труда Роберта Конквеста «Жатва скорби» украинский голод вновь вернулся под софиты. На фоне обострения холодной войны Конгресс США создал комиссию по расследованию украинского голода[44]. С тех пор благодаря активности украинской диаспоры, выделяющей гранты институтам и центрам украиноведения в Северной Америке, история украинского голода остается на переднем плане. А среди куда менее заметной казахской диаспоры подобного движения так и не возникло. Как следствие, казахский голод, в отличие от многих других преступлений сталинизма, так и не стал частью антисоветского нарратива холодной войны. Последняя глава настоящей книги подробно расскажет, как нынешнее руководство Казахстана – после огромного интереса к голоду, пробудившегося в 1990-е годы, – по большей части прекратило публичное обсуждение этой истории, дополнительно снизив вероятность, что ее подхватят на Западе.

Некоторое замалчивание голода в Казахстане может объясняться также другими факторами – например, остаточным влиянием эволюционной теории, подразумевающей, что исчезновение кочевых народов, превращение их в оседлые общества – неизбежное следствие современности. В научной литературе казахский голод часто оказывается «неправильным расчетом», «культурным непониманием» или списывается на «постыдное пренебрежение Москвы» к последствиям ее политики: подобная интерпретация, как представляется, затеняет насильственную природу этого бедствия[45]. Возможно, одна из причин того, что западные ученые так долго пренебрегали голодом в Казахстане, кроется в живучем, но ошибочном представлении, что коллективизация казахов была ненасильственной – или по крайней мере не такой насильственной, как сталинские преступления против оседлых обществ. Если голод среди казахов был отчасти вызван «естественными» причинами, то специалисты по советской истории должны прежде всего докопаться до тех преступлений, которые являются полностью рукотворными.

Сравнительно недавно свои труды о казахстанском голоде опубликовала международная группа исследователей – француженка Изабель Оайон, итальянец Никколо Пьянчола и немец Роберт Киндлер[46]. Опираясь на обширный круг архивных источников и используя разные подходы, в частности социальный, политический и экономический, они внесли важный вклад в понимание и главных этапов голода, и факторов, вызвавших его, и последствий голода для казахского общества. Труд Оайон включает в себя то, что она называет «социальной историей» перехода казахов к оседлой жизни при советской власти: особое внимание уделяется здесь не централизованному принятию решений, а катастрофическим последствиям насильственного перехода к оседлости для казахского общества[47]. Книга Пьянчолы, напротив, зиждется на экономической истории, и именно этот подход он использует, изучая трансформацию двух кочевых пастушеских обществ, казахского и киргизского, при советской власти[48]. Наконец, Киндлер в своем труде изучает роль насилия в казахстанском голоде, досконально разбирая, по словам самого Киндлера, как разные акторы использовали насилие для установления «порядка»[49]. Хотя эти ученые придерживаются разных точек зрения на то, в какой мере Москва осознавала размах кризиса, все они утверждают, что она стремилась использовать голод для полноценного включения казахов в государство, находящееся под властью партии[50].

Настоящая книга, поддерживая этот вывод, вместе с тем представляет собой попытку пересмотреть подход и к самому голоду, и к этому периоду истории СССР в целом. Попытку понять, в какой именно форме ожидалось включение казахов в советскую жизнь, причем особое внимание уделяется советскому национальному строительству и советской модернизации[51]. Здесь отслеживаются трения между этими двумя проектами, нередко происходившие по мере того, как Москва пыталась превратить казахов в советскую нацию и направить республику в советский модерн, и изучаются результаты этих двух проектов – бескрайние людские страдания и тотальный экономический коллапс республики, но вместе с тем и создание казахской национальной идентичности. Помимо этого, бедствие рассматривается в контексте более длительной истории сельскохозяйственной трансформации Степи, с затрагиванием вопросов экологической истории, никогда прежде не удостаивавшихся внимания историков казахского голода. В то время как прежние работы западных историков по данной теме опирались только на русскоязычные источники, в настоящем исследовании используются источники как на русском, так и на казахском языке, что способствует более глубокому пониманию тяжелых последствий голода для казахского общества.

Тема казахского голода, так долго не привлекавшая внимания, на самом деле представляет собой идеальный оптический прибор, показывающий преобразования сталинской эпохи. Настоящая работа, обращаясь к незападному региону СССР, проливает новый свет на вопросы советской модернизации[52].

В Казахстане советский модернизационный проект разительно отличался от такового в западных регионах СССР уже самим своим размахом: ставилась цель превратить в рабочих не просто крестьян, но кочевников, что означало куда более масштабный скачок по марксистско-ленинской исторической шкале. Первая мировая война сыграла решающую роль в преобразовании Европейской России, сделав вопросы политики актуальными для миллионов русских крестьян, служивших в армии, и заложив основу для наступления эпохи массовой политики. Однако в Казахской степи воздействие этого конфликта оказалось совершенно иным: подобно другим жителям Средней Азии, находившимся под властью Российской империи, казахи на протяжении большей части войны не призывались на боевую службу, а сама Степь лежала далеко от фронтовых линий[53]. Задачи Москвы усложняло и то, что казахская культура была в первую очередь устной, а не письменной. Уровень неграмотности в казахских аулах или кочевых лагерях превышал 90%[54]. Республика была огромной, но малонаселенной, а ее инфраструктура исчерпывалась небольшим количеством грунтовых дорог и телеграфных линий[55]. Газеты и другие материалы из Москвы достигали республиканской столицы, Алма-Аты, через 30–40 дней после того, как выходили в печать, а почтальонам порой требовалось проехать 300–400 километров по степи на верблюде, чтобы доставить письмо или посылку[56].

Сроки и темпы московского проекта модернизации в Казахстане тоже были особыми. В 1928 году, то есть через одиннадцать лет после Октябрьской революции 1917 года, Голощёкин заявил, что казахскому аулу Октябрьская революция еще только предстоит. Он провозгласил начало «Малого Октября» (революции сверху в стиле Октябрьской), который, по его мнению, должен был наконец принести в Степь масштабные социальные изменения. Члены партии аргументированно заявили, что для того, чтобы казахи догнали в своем развитии оседлое население, потребуется исключительная скорость, и с началом первой пятилетки ЦК Компартии Казахстана предложил одновременно посадить казахов на землю и провести среди них коллективизацию[57].

Однако программа государственной модернизации, исходившая из Москвы, имела целью преобразовать не только казахское общество, но и саму Казахскую степь. Климат Степи, как и в других пустынных и полупустынных зонах, отличался крайней нестабильностью. Распределение осадков сильно варьировалось от года к году. Нестабильным было и соотношение хороших и плохих почв: во многих местах земля постепенно засаливалась. Сухие ветры (суховеи), дувшие по всей Степи, периодически приводили к изменению формы и размеров степных водоемов. Мало того что подобный климат был незнаком советским экспертам, не укладываясь в их систему координат, основанную на представлениях о Европейской России, – его экологическая нестабильность бросала вызов марксистско-ленинским идеям экономического развития, основанным на представлении о стабильных и непрерывно растущих урожаях. Непредсказуемый степной климат означал, что сразу за обильным урожаем может последовать катастрофически малый.

Эта нестабильность была настоящим проклятием для тех, кто стремился превратить Степь в земледельческий регион. Первые волны русских и украинских крестьян, осмелившихся переселиться туда в годы Российской империи, пережили столь ужасные лишения из-за плохих урожаев, что Степное генерал-губернаторство временно закрыло Казахскую степь для дальнейшей колонизации. В начальные годы советской власти специалисты, ссылаясь на эту историю, предупреждали, что превращение казахов в оседлое население и дальнейшая аграрная колонизация Степи чреваты опасными последствиями. Но Центральный комитет решил, что возможность собрать великолепный урожай зерна в одном году перевешивает риск катастрофического урожая в году следующем. Летом 1931 года, когда опустошительная засуха еще усугубила голод, начавшийся зимой 1930/1931 года из-за коллективизации, ЦК потерпел поражение в этой игре, ставкой в которой были человеческие жизни. В своих планах заготовки зерна Москва так и не учла фактор экологической нестабильности, и казахам пришлось компенсировать недостачу из своих средств, что сделало голод еще более страшным.

В наши дни Казахстан занимает лидирующие позиции в мире по экспорту пшеницы – главного сельскохозяйственного товара в стране[58]. После падения Советского Союза некоторые деревенские домохозяйства в Южном Казахстане вернулись к пастушескому скотоводству, но животноводство играет куда менее важную роль в экономике страны, чем производство пшеницы[59]. Это крутое изменение системы землепользования, от кочевого скотоводства к оседлому земледелию, началось еще при Российской империи и резко ускорилось в годы сталинской коллективизации. Однако, несмотря на многочисленные заявления советских специалистов, что за годы первой пятилетки советская власть «покорит» природу, подчинив ее социалистическим целям, СССР подобно другим государствам, пытавшимся преобразовать засушливые земли, не преуспел в переделывании Казахской степи по своей мерке[60]. Голод прекратился, но земледелие в регионе оставалось непростым предприятием. Программу Никиты Хрущева по освоению целины (1954–1960), имевшую задачей увеличить количество возделываемых земель в Северном Казахстане и других регионах, пришлось прекратить в силу ряда факторов, одним из которых стали проблемы с урожайностью[61]. В 1960–1970-е годы земледелие в Казахстане страдало от регулярных засух, песчаных бурь и неурожаев[62]. Развитие Казахстана, как и других периферийных регионов СССР, оказалось в зависимости от природных факторов[63].

Пример кочевников-казахов показывает, какую огромную важность Москва придавала своему проекту национального строительства и какой разрушительный потенциал таился в этом проекте. Исходя из смеси практических и идеологических соображений, большевики замыслили разрешить национальный вопрос, или проблему этнического разнообразия бывшей Российской империи, отчасти поддержав это разнообразие. Москва даровала некоторым группам различные национальные формы, с национальными территориями, языками и культурами, стремясь превратить эти группы в сплоченные советские национальности[64]. Со временем этот масштабный проект начал включать в себя такие действия, как создание национальных учреждений образования, обучение и продвижение национальных кадров, стандартизация национальных языков, проведение национальных границ и написание национальных историй.

Но вся эта национальная политика была не столько четко очерченным планом действий, сколько рабочим набором идей и представлений о советской нации, который за время существования СССР не раз уточнялся. Основные принципы национальной политики были сформулированы в резолюциях, принятых на XII съезде РКП(б) и на специальной конференции ЦК в 1923 году. Сталин в своих речах периодически прояснял или пересматривал различные вопросы, связанные с национальной политикой, заявляя, что советские нации должны быть «национальными по форме, социалистическими по содержанию»[65]. Но в этих документах не содержалось подробных инструкций, как следует осуществлять национальное строительство[66]. Не могли в них быть предусмотрены и все те конфликты, к которым привели попытки создать нации, по самой своей природе склонные предпочитать собственные интересы, – создать их в рамках социализма, нацеленного на всеобщность. Советский проект национального строительства в очень значительной степени зависел от местных инициатив и от участия населения.

Идея, что казахи составляют нацию, пришла в Степь в конце XIX века. После Октябрьской революции 1917 года небольшая группа оседлых русскоязычных казахов сформировала политическую партию под названием Алаш-Орда и провозгласила казахское автономное государство с центром в городе Семипалатинске, на северо-востоке Степи. В 1919 году члены Алаш-Орды сдались большевикам и неохотно заключили союз с режимом, стремясь продвигать собственные автономистские идеи с опорой на большевистские обещания национальных свобод[67]. Но для большинства казахов на заре советской власти национальность совершенно не играла какой-то важной роли в повседневной жизни: например, Нурзия Кажибаева вспомнила, что ее семья в 1917 году слышала о таких казахских политических партиях, как Алаш-Орда, но заметила, что «их идеи и их образ жизни были непонятны обычным кочевникам-казахам»[68]. Понятие «казах» было прочно связано с кочевым образом жизни, не позволявшим сформировать тесную связь с «нацией», ассоциируемой с конкретной территорией. Термин «казах» был одновременно социальным и этническим: он указывал не только на этническую принадлежность, но и на образ жизни – кочевое скотоводство[69].

Хотя идея национальности была несовместима с кочевой жизнью, Москва пошла на исключительные усилия, чтобы превратить казахов в нацию. Власти стремились задействовать, мобилизовать и преобразовать казахов даже в самых отдаленных уголках республики[70]. Этот проект столкнулся с множеством трудностей, главная из которых заключалась в том, что культура в Казахской степи была тесно переплетена с экономикой. Поскольку большинство казахов были скотоводами-кочевниками, судьба их образа жизни при советской власти была одновременно вопросом экономическим (является ли кочевое скотоводство самым эффективным вариантом использования степных ресурсов?) и национальным (следует ли продвигать кочевое скотоводство, определяющий элемент казахской идентичности, как часть «национальной культуры» казахов?). Хотя на первых порах Москва прибегла к противоречивому подходу, поддерживая некоторые аспекты кочевого скотоводства и препятствуя другим, к 1928 году «национальные» и «экономические» цели пришли в соответствие друг другу. Кочевое скотоводство было провозглашено экономически неэффективным и противоречащим дальнейшему развитию казахской национальной культуры.

Этот факт позволяет по-новому взглянуть на затянувшуюся дискуссию о голоде на Украине. Большинство научных трудов, посвященных украинскому голоду, можно условно разделить на два противоположных лагеря – «национальный» и «крестьянский»[71]. Ученые, придерживающиеся второго подхода, считают, что голод, связанный с советской коллективизацией, был частью более обширного наступления на социальную группу – крестьянство. И заключают: хотя украинцы пострадали больше других, это было связано с тем, что большинство украинцев были крестьянами, а не с тем, что существовало какое-либо намерение покарать украинцев как группу[72]. Сторонники первого подхода, напротив, указывают на историю сложных отношений между украинцами и режимом и считают, что именно национальный вопрос, или желание Сталина покарать украинцев, привел к ужасающему числу жертв[73].

В Казахстане, как и на Украине, существовала очевидная связь между национальной идентичностью и социальной. Большинство казахов были кочевниками, а большинство украинцев, живших на Украине, – крестьянами. Дискуссия подразумевает, что у Москвы могли быть разные цели, вытекавшие из использования двух разных категорий, национальной и социальной. Либо Москва стремилась использовать голод в качестве оружия, чтобы покарать украинцев как национальную группу, либо же она стремилась использовать голод, чтобы покарать крестьян. Но, как показывает пример казахов, национальный и социальный подходы не обязательно противостояли друг другу, а могли служить взаимодополняющим и усиливающим друг друга целям. В ходе кризиса с беженцами Голощёкин и иные руководящие лица предпочитали называть голодающих казахов не беженцами, а откочевщиками, подразумевая, что те поднимаются на «более высокий» уровень национального развития, переходя к оседлой жизни. Представив кризис с беженцами важнейшим этапом национального развития, требующим повышенной бдительности с целью обеспечить переход казахов на следующий уровень, чиновники использовали одновременно язык советской экономической политики и советской национальной политики, оправдывая насилие против голодающих казахов.

Более комплексный взгляд на советскую национальную политику позволяет увидеть, как она могла быть в одно и то же время прогрессивной и в высшей степени разрушительной. Использование насилия против национальных групп не всегда указывало на отход от советского национального строительства, а, напротив, порой означало попытку консолидации национальных идентичностей и приведения их в соответствие с политическими целями СССР. Например, в самый разгар бедствия тысячи голодающих казахов были убиты при попытке бежать через китайско-казахскую границу в Синьцзян – край, имевший тесные исторические и культурные связи с Казахской степью, край, который многие казахи регулярно посещали в ходе сезонных откочевок. Хотя у решения об их убийстве было множество причин, в том числе страх со стороны Москвы, что беженцы установят контакты с врагами советской власти в Китае, руководство обосновало свою жестокость важнейшим догматом советского национального строительства – о связи национальности и территории[74].

В историографии приверженность советской власти национальному строительству считается не связанной непосредственно с главными направлениями большевистской политики – индустриализацией и коллективизацией. Существует представление, что национальная политика Москвы была той паллиативной, или «мягкой» мерой, которая позволяла представить главные устремления Кремля в более привлекательном свете[75]. Но руководители, действовавшие в Казахстане, вероятно, не видели никакого различия, считая, что вопросы экономики и «национальный вопрос» тесно переплетены друг с другом[76]. Квалификация национального строительства как «мягкой» политики тоже вызывает сомнения, поскольку сами казахи не всегда приветствовали советские инициативы в сфере национального строительства. Эта книга подтверждает, что казахский голод оказался столь разрушительным не вопреки советскому национальному строительству, а отчасти вследствие его.

Трансформация казахов в новую советскую нацию не была чем-то исключительно навязанным сверху. Она происходила при участии самих казахов, и эта книга показывает, как сами казахи повлияли на интеграцию Советского Казахстана в государственные структуры. Их участие в проекте национального строительства не ограничивалось такими задачами, как стандартизация национального языка или написание национальной истории[77]. Эта книга показывает, что Москва предоставила самим казахам осуществить ряд наиболее разрушительных ударов по их собственному обществу, доверив им определять, кого считать баем (кочевым «эксплуататором»), а также как проводить заготовки зерна и мяса на местном уровне[78]. Хотя такие учреждения, как Красная армия, где решительно доминировали чужаки из Европейской России, сыграли немалую роль во многих нападениях на казахов, ОГПУ стремилось разнообразить рядовой состав армии, считая, что более активное участие казахов сделает данные нападения более «эффективными»[79]. Поощряя казахов к участию в осуществлении этих кампаний на местном уровне, Москва сумела вбить клин в казахское общество, разрушая прежние связи и сея ожесточенную вражду в аулах.

Но национальность была сама по себе могучим орудием, и Москва не всегда могла его контролировать. Понятия национальных прав и национальных территорий, пущенные в оборот, могли использоваться разными акторами для продвижения целей, часто противоречащих целям режима. Многие национальные кадры, получившие благодаря национальной политике СССР возможность проводить кампании насилия на местном уровне, использовали эти кампании в своих личных интересах. Во время голода обострилась борьба за ресурсы, и некоторые группы прибегали к языку «национальности», чтобы оправдать нападения на других, в то время как режим пытался удержать растущее насилие под контролем. Идея, что Москва могла в любой момент отыграть назад свою национальную политику, представляется ошибочной: со слишком большими трудностями столкнулись власти, пытаясь противодействовать некоторым нежеланным последствиям своей национальной политики.

Каковы были причины казахского голода? Важнейшей из них, как и в других случаях голода в 1930-е годы, была насильственная коллективизация с ее изнуряющими требованиями по заготовке мяса и зерна. Но казахский голод, охвативший кочевое общество, имел черты, отличавшие его от тех бедствий, что свирепствовали в западной части Советского Союза. Местные кадры, от которых власть настойчиво требовала хлебозаготовок, в свою очередь выставили огромные требования по зерну кочевникам-казахам, потреблявшим пшеницу, но обычно не выращивавшим ее[80]. Чтобы выполнить эти требования, казахи наводнили рынки скотом. Как это случается, когда голод охватывает кочевое население, продавать скот стало невыгодно: хлеб очень подорожал, а животные сильно подешевели, и казахи оказались вынуждены продавать еще бóльшую долю своего скота[81]. Огромные нормы мясозаготовок еще больше разорили казахских скотоводов, лишив их средств к существованию – сезонных откочевок со стадами скота. Наконец, закрытие республиканских, областных и районных границ означало, что казахи не смогут добираться до пастбищ, необходимых, чтобы прокормить скот. Вместе с тем, хотя главной причиной казахстанского голода была политика Сталина, наследие Российской империи тоже следует признать важным фактором. Интенсивное заселение Казахской степи крестьянами в конце XIX – начале XX века привело к изменению маршрутов откочевки и структур потребления, сделав казахов более уязвимыми для голода.

Официальная политика Москвы по превращению казахов в оседлое население не была одной из главных причин казахстанского голода[82]. Власть выделила на нее незначительные ресурсы, и планы заставить казахов осесть на землю быстро провалились. Однако тяжелейшие требования по заготовке мяса и зерна, сопровождавшие коллективизацию, сделали то, чего не могла добиться официальная политика, – заставили казахов в силу полного и абсолютного их обнищания отказаться от кочевой жизни. После того как зимой 1930/1931 года начался голод, включились и другие факторы, сыгравшие важную роль в кризисе, в том числе засуха лета 1931 года, усугубившая бедственное положение казахов[83].

Относительная отсталость Казахстана также способствовала разрастанию бедствия. Москва, сосредоточившись на осуществлении головокружительной программы государственной модернизации, проигнорировала все предупреждения врачей, которые, обращая внимание на нехватку современного медицинского обслуживания в республике, призывали партию выделить больше ресурсов на здравоохранение и программы вакцинации[84]. Вместе с голодом распространились эпидемии тифа, оспы, туберкулеза и холеры. Главной причиной этих болезней был голод, но еще более губительными их сделали связанные с голодом побочные факторы – массовое перемещение населения и антисанитария[85]. Множество казахов умерло от болезней, сыгравших в казахском голоде куда бóльшую роль, чем в аналогичных бедствиях в западной части СССР. Там был более высокий уровень медицинской помощи и большинство жертв умирало именно от голода[86].

Хотел ли Сталин голода в Казахстане? Очевидно, что главной целью режима было радикальное преобразование казахов и Казахстана и власть не была обеспокоена тем, что этот процесс может привести к огромным людским потерям. Советские специалисты по сельскому хозяйству, многие из которых впоследствии окажутся в лагерях или будут расстреляны, предупреждали об опасностях насильственного превращения казахов в оседлое население или распространения земледельческих хозяйств в областях, подверженных засухе. Сталин несколько раз, в ключевые моменты, получал сведения о бедственном положении казахов: в конце 1930 года, когда голод только начинался, в январе 1931 года, когда стартовала вторая кампания по коллективизации, и, наконец, в конце 1932 года, когда кризис казахских беженцев достиг максимального размаха. После начала голода правительство приняло меры, усугубившие тяжелое положение казахов: республика получила ужасающий по объему план хлебо- и мясозаготовок, голодающих казахов выселяли из городов, убивали тысячи казахских беженцев при попытке пересечения ими китайской границы, отдельные районы республики «заносили на черную доску», что означало полный запрет на торговлю и на продовольственные поставки.

Всеобъемлющая программа государственной трансформации Казахстана была, безусловно, нацелена на культурное разрушение казахского общества, и, как я пишу в заключении, есть достаточно данных, указывающих, что казахский голод подпадает под более широкое определение – геноцид. Но не существует никаких данных, что Сталин планировал этот голод или стремился уничтожить всех казахов. Многие важнейшие события, связанные с голодом, от массового оттока беженцев и до катастрофического уменьшения численности скота, были контрпродуктивны с точки зрения интересов режима и представляли собой непредвиденные последствия кампании по коллективизации. Когда начался голод, власти в первую очередь уделяли внимание не умирающим от голода казахским кочевникам, а нуждам других групп населения республики – крестьян и рабочих, чей труд в полях и на фабриках играл решающую роль в выполнении первой пятилетки[87]. С огромным запозданием Москва выделила небольшую продовольственную помощь республике, но мало что из этой помощи достигло голодающих беженцев.

Сталин не предвидел масштабов кризиса. Вместе с тем история казахского голода должна заставить нас пересмотреть ряд допущений по поводу сталинизма и связанного с ним насилия. Сталинское правление в Казахстане часто представляется иным, не таким, как на западе СССР: называется хрупким и даже отсутствующим. Историки отмечают, что сталинское насилие в первую очередь отрабатывалось в западной части СССР, но эта книга показывает, что спектр насилия при Сталине был шире, чем считалось раньше[88]. Восток СССР тоже генерировал важные методы контроля над обществом и обменивался опытом управления населением с западом страны. При этом, когда Сталин начал свою жестокую политику, приведшую к казахскому голоду, он, видимо, не следил за развитием событий в Казахстане столь же внимательно, как за тем, что происходило в главных зерновых регионах, таких как Украина. Согласно журналу посещений Сталина, Голощёкин за весь период своего руководства в Казахстане встречался с ним всего дважды, и мало кто в ближнем кругу Сталина имел хорошее представление о республике[89]. Когда началась коллективизация, Измухан Курамысов (Ізмұхан Құрамысов), заместитель Голощёкина с 1929 по 1931 год, шутил, что некоторые московские руководители даже не могут показать Казахстан на карте. Другие, как он отметил, регулярно путали «казахов» и «казаков»[90].

Казахский голод ставит под вопрос и некоторые из наших представлений о сталинских иерархиях. Советское общество часто видят как иерархию страданий, в которой никто не страдал больше, чем заключенные в ГУЛАГе[91]. Но голодающих казахов согнали с их земли в Центральном Казахстане прямо в разгар голода, чтобы очистить место для строительства Карагандинского исправительно-трудового лагеря (Карлага), и они умирали от голода и болезней у самых ворот лагеря, в котором трудились заключенные. Казахский голод служит примером того, как многие, очень многие советские граждане сгинули в годы сталинского правления – не за стенами лагерей, не в массовых расстрелах Большого террора, а в канавах и покинутых деревнях, от голода, вызванного коллективизацией[92].

Почему казахи не сопротивлялись? И почему местные руководители продолжали осуществлять столь разрушительную политику? Как показывает эта книга, многие казахи сопротивлялись. В Казахстане, как и в других регионах, пострадавших от голода, в годы коллективизации были массовые восстания, и властям пришлось приложить немало усилий, чтобы их подавить. Мотивация местных руководителей могла быть самой различной. Некоторых принудили к сотрудничеству запугиванием. Другие стремились сделать карьеру в партии. Третьи верили в дело коммунизма, например Шафик Чокин (Шапық Шокин), казах, родившийся в крайней бедности и ставший президентом Академии наук Казахстана. В юности Чокин был представителем режима и в годы голода занимался конфискацией зерна и другого имущества казахов. Его действия получили высокую оценку начальства, и он поступил в Среднеазиатский институт инженеров и техников ирригации (САИИТИ) в Ташкенте (Узбекистан). Там он встретил казахских беженцев, умиравших от голода на городских улицах. Тем не менее Чокин впоследствии вспоминал: «Кто бы мне сказал тогда, что голод дело и моих рук, я не только бы не поверил, но и посчитал за оскорбление, мерзкую клевету». И заканчивал так: «Был уверен: мы несем не просто новый уклад, но и новую, самую справедливую модель жизни»[93].

Данное исследование опирается на источники и историографию на русском и казахском языках, собранные в ходе длительного полевого исследования в Казахстане и России, включавшего работу с документами в бывших партийных и государственных архивах в Алматы и Москве, а также в региональных архивах в Алматы и Семее. Задействован широкий круг опубликованных источников, в том числе выдержек из газет, этнографических описаний и сельскохозяйственных журналов. Многие из этих материалов, включая и документы бывшего партийного архива в Казахстане (теперь известного как Президентский архив), а также казахскоязычные источники, почти не использовались западными учеными[94]. Эти материалы проливают свет на ряд неизученных аспектов казахского бедствия. Архивные документы показывают, что Сталин был в курсе страданий казахов – ему об этом сообщали несколько раз, в ключевые моменты голода, – а кроме того, демонстрируют жестокость режима в отношении голодающих беженцев-казахов. Знакомство с исследовательской литературой на казахском языке позволяет начать диалог о голоде с казахстанскими учеными, многие из которых публикуются исключительно на казахском, а не на русском. Изучение же таких казахскоязычных источников, как устные рассказы, дает возможность услышать голоса тех, кто пережил голод, – голоса, которые практически не слышны в архивных источниках или мемуарах.

Последний пункт очень важен и показывает ряд важнейших методологических различий между исследованиями казахского голода и некоторых других преступлений сталинского режима, таких как система лагерей, система спецпоселений или даже украинский голод. В случае казахского голода подавляющее большинство жертв были неграмотны, а такие источники, как прошения, на которые историки привыкли опираться, чтобы получить картину происходившего, попадаются крайне редко. Многие исследователи собирали воспоминания об украинском голоде, чему отчасти способствовало расследование украинского голода Конгрессом США в 1980-е годы[95]. Аналогичная деятельность по сбору свидетельств о казахском голоде была гораздо более ограниченной и в целом началась намного позже, когда в живых оставалось уже гораздо меньше людей, переживших голод[96]. К моменту взятия интервью многие из них, в годину бедствия бывшие маленькими детьми, уже находились в преклонном возрасте и с трудом вспоминали события, связанные с голодом[97]. После крушения Советского Союза стали доступны многочисленные мемуары, дневники и письма людей, переживших украинский голод или ГУЛАГ, но не казахский голод[98]. Отчасти причиной этому была разница в уровне грамотности: процент тех, кто мог описывать события по мере их развертывания, был среди казахов существенно ниже. Но, вероятно, свою роль сыграло и более сдержанное отношение к теме голода в современном Казахстане. Тем не менее, создавая настоящую книгу, я стремилась по мере возможности учитывать и собственно казахские источники.

Основанная в том числе на архивных документах и этнографических исследованиях Российской империи и Советского Союза, эта книга обращает особое внимание на трудности, связанные с рассмотрением жизни кочевников через призму оседлого мира. Многие российские и советские чиновники считали поселение казахов на землю «правильным» с эволюционной точки зрения, частью поступательного движения истории, и приветствовали подобную перспективу. Эти чиновники были склонны изображать Российскую империю или Советское государство единственным движителем перемен в жизни кочевников, «современным» оседлым обществом, которое вступило в контакт с «отсталым» кочевым миром. Однако эти наблюдатели обратили внимание и на некоторые изменения в кочевой жизни, произошедшие до запуска Советским Союзом форсированной коллективизации в 1929–1930 годах, на те изменения, важную роль в которых сыграли экологические и экономические факторы. Более того, некоторые из этих изменений, произошедших до коллективизации, не были чем-то новым: например, растущая роль земледелия в жизни кочевников-казахов наблюдалась на протяжении долгого времени, по мере того как кочевники приспосабливали свои методы скотоводства к политическим и экологическим трансформациям. Будучи попыткой понять кочевую жизнь казахов, настоящая книга содержит анализ самих категорий, которые создавали чиновники (таких, как «полукочевой»), и выявляет, чтó эти категории могут рассказать о жизни кочевников, а также о взглядах на кочевой мир, превалировавших в Российской империи и Советском Союзе.

Настоящая книга выстроена в хронологическом порядке, в ней по очереди рассматриваются важнейшие события и факторы, ставшие причиной голода в Казахстане. Глава 1 посвящена Казахской степи под властью Российской империи. В частности, обнаруживается, что период массовой крестьянской колонизации Казахской степи в конце XIX – начале XX века привел к далекоидущим переменам в жизни кочевников и в экологических характеристиках самой Степи. Эти перемены, как заключается в главе 1, сделали казахов более уязвимыми для голода, что усугубило последствия беспощадной коллективизации, осуществленной советским режимом. В главе 2 рассматривается период с 1921 по 1928 год, изучается то, как советские чиновники и этнографы пытались вписать кочевников-казахов и природу Степи в свои марксистско-ленинские координаты. К 1928 году под влиянием масштабных изменений в Советском Союзе этот плавный период окончился: пастушеское скотоводство было признано экономически отсталой формой производства, к тому же препятствующей дальнейшему развитию казахов как советской нации. В главе 3 рассматривается первый этап натиска властей на кочевую жизнь казахов, натиска в рамках «Малого Октября», той запоздалой социальной революции в стиле Октябрьской, что началась в 1928 году. Здесь показано, как Москва приветствовала и поощряла участие самих казахов в этой кампании, позволявшее начать разрушение казахского общества изнутри. В главе 4 подробно изучается запуск форсированной коллективизации в 1929–1931 годах и выявляется, что он сопровождался более масштабным натиском на культуру и образ жизни кочевого общества. Из этой главы видно, что власти раз за разом игнорировали предупреждения об опасности расширения земледельческого фронтира республики в регионы, подверженные засухе. К зиме 1930/1931 года начался голод. Глава 5 рассказывает о борьбе Москвы за контроль над казахстанско-китайской границей в 1931–1933 годах, когда сотни тысяч голодающих казахов пытались бежать через границу и найти убежище в Синьцзяне. В отличие от западных рубежей СССР, на которых применялись менее жесткие методы контроля, советские пограничники начали стрелять в тех, кто пытался бежать из страны, что привело к ухудшению отношений с республиканским Китаем. В главе 6 изучается кризис беженцев в 1931–1933 годах – событие, вызванное экономическим коллапсом республики и еще усугубившее его. Эта глава показывает, как кризис способствовал тому, что на местном уровне стала распространяться идея национальности, хотя и не всегда в той форме, на какую надеялась Москва. Лишь в 1934 году голод наконец закончился – благодаря некоторому везению (в том числе прекрасной погоде и хорошему урожаю), а также возобновившемуся вниманию ряда столичных государственных ведомств к таким проблемам, как распространение болезней. Заключение посвящено развитию республики после голода. Кроме того, здесь рассматривается вопрос геноцида, а также показано, что именно может поведать нам о других случаях голода, связанного с советской коллективизацией, голод в Казахстане. Эпилог рассказывает, как этот голод увековечивали и вспоминали в Казахстане, ставшем независимым государством.

Карта 2. Зоны растительности Казахской степи и Закаспийской области

Глава 1

СТЕПЬ И УРОЖАЙ

Крестьяне, кочевники и трансформация Казахской степи, 1896–1921 годы

В конце XIX столетия более полутора миллионов крестьян из Европейской России переселились в Казахскую степь, что привело к полной трансформации региона и кардинальным переменам в жизни обитавших в ней кочевых скотоводческих народов[99]. Всего за двадцать лет – пик крестьянского переселенческого движения пришелся на 1896–1916 годы – Казахская степь, где с XV века господствовали тюрки-мусульмане, превратилась в полиэтничное и поликонфессиональное общество. В некоторых ее областях казахи стали меньшинством, по крайней мере с этнической точки зрения: к 1916 году в Акмолинской области поселенцы-славяне составляли 59% населения, а казахи – 34%. В некоторых северных уездах этой области произошли еще более яркие изменения – например, в Омском, где численность славян достигла 72%, а казахов было всего 21%[100].

Переселение славян в Казахскую степь привело не только к демографическим, но и к экологическим трансформациям. Большинство из этих переселенцев сеяли хлеб, и значительная часть Степи оказалась под плугом. К 1916 году северная часть Казахской степи стала важнейшим хлебородным регионом Российской империи, а кочевники-скотоводы во множестве были вытеснены со своих традиционных пастбищ. Произошел исторический сдвиг: земля, раньше принадлежавшая стадам животных и скотоводам, превратилась в регион со смешанной экономикой, в котором, помимо кочевников, жили многочисленные земледельцы.

Заселение Казахской степи крестьянами-славянами было частью более обширного процесса – происходившего в XIX веке движения славян в Сибирь, на Дальний Восток и в Среднюю Азию[101]. После отмены в 1861 году крепостного права многие крестьяне, известные как самовольцы, нелегально переселились в Казахскую степь, ища плодородных земель, которые они могли бы обрабатывать, – переселились, чтобы спастись от бедности и земельного голода – бича крестьянской жизни в некоторых областях Европейской России. В 1889 году Петербург, стремясь регулировать этот поток переселенцев и исходя из уверенности, что славянские колонисты будут играть цивилизующую роль в заселяемых ими регионах, издал закон «О добровольном переселении сельских обывателей и мещан на казенные земли», ставший первой попыткой центрального правительства взять переселение под свой контроль. Закон подтвердил, что сельскохозяйственная колонизация является официальной государственной политикой, и учредил программы переселения в Европейской России, Западной Сибири, а также Акмолинской, Семипалатинской и Семиреченской областях. В 1893 году началось строительство Транссибирской железнодорожной магистрали, в результате чего исчезло одно из немногих остававшихся препятствий к масштабной крестьянской колонизации этих областей, а именно необходимость трудного путешествия через Европейскую Россию на повозке, запряженной быками.

Российские имперские чиновники ожидали, что под влиянием переселенцев-крестьян казахи откажутся от кочевого образа жизни и перейдут к оседлому – Петербург в той или иной степени придерживался этого курса начиная с правления Екатерины II[102]. Власти надеялись, что распространение земледелия «цивилизует» местные народы и сделает земли в регионе более «производительными».

Однако, как показывает настоящая глава, хотя под воздействием массового переселенческого движения казахская практика кочевого скотоводства действительно стала изменяться, эти изменения не всегда соответствовали ожиданиям со стороны Петербурга. Пусть большинство кочевников и стали менее мобильными, но они взяли на вооружение новые стратегии – торговлю и сдачу пастбищ в аренду, что позволяло им сохранять кочевой образ жизни и приспосабливаться к социальным, политическим и экологическим изменениям в Степи. Первая мировая война и опустошительная Гражданская нанесли тяжелый удар по кочевому образу жизни, однако пророчества российских имперских чиновников о грядущем исчезновении такого «анахронизма», как кочевое скотоводство, и его смене оседлым образом жизни не сбылись[103]. В 1924 году, когда новое Советское государство начало делить регион на национальные республики, среди казахов по-прежнему господствовало кочевое скотоводство[104].

Уже на этом этапе дали себя знать многие факторы, которые ярко проявятся в будущем – при попытках советской власти превратить Казахскую степь в земледельческий регион. На долю поселенцев выпали ужасающие засухи, мороз и голод. Они мучительно приспосабливали привычные для них методы ведения хозяйства к экосистеме Степи. Казахская степь изобильна землей, но значительная часть этой земли была засушливой, засоленной или по иной причине не подходящей для возделывания. Из-за чрезмерного внимания к количеству «избыточной» земли в Казахской степи было трудно оценить всю сложность задачи и увидеть, что плодородные почвы регулярно чередуются здесь со скудными. В 1891 году, после вереницы неурожайных лет, Степное генерал-губернаторство временно закрыло Степь для дальнейшей колонизации[105]. Впоследствии, хотя многие переселенцы решили остаться на новом месте, около 20% прибывших вернулись в Европейскую Россию[106].

Наследие этой земледельческой колонизации, ее последствия для кочевников-скотоводов, славянских поселенцев и самой Степи отчасти позволяют объяснить масштаб казахского голода 1930–1933 годов, жертвами которого стали полтора миллиона человек, подавляющее большинство которых были казахи. Хотя имеющиеся в нашем распоряжении данные не позволяют провести всестороннее исследование того, как менялись экологические условия в регионе (систематический сбор данных о температуре и осадках в Казахской степи начался лишь в конце XIX века), другие материалы, в том числе архивные и этнографические, позволяют увидеть важнейшие изменения в отношениях между людьми, животными, климатом и окружающей средой[107]. Численность людей и животных стремительно росла, и наблюдатели отмечали, что некоторые источники воды высохли, а плодородие ряда земель истощилось. Поскольку и кочевники, и славянские поселенцы приспосабливались к изменявшимся условиям степной жизни, они установили тесные экономические связи друг с другом, обмениваясь хлебом и скотом. Хлеб стал играть все бóльшую роль в питании казахов, прежде основанном исключительно на мясе и молоке. Вероятно, их питание в целом стало менее обильным, повысив уязвимость этих людей для голода[108].

Как показали исследования, голод может быть результатом сочетания резких перемен и долгосрочных структурных процессов[109]. Программа стремительной трансформации страны, проводимая советской властью, была главной причиной казахского голода 1930–1933 годов, и маловероятно, чтобы в Казахстане без яростной атаки на кочевой образ жизни начался бы голод. Но свою роль сыграло и наследие Российской империи, и в первую очередь перемены, вызванные массовой крестьянской колонизацией Казахской степи в конце XIX – начале XX века[110]. Эти перемены, которые советские чиновники иногда видели, а иногда – нет, способствовали их представлению, что степная экономика находится в состоянии кризиса и единственный способ сделать Казахскую степь экономически продуктивной – насильственно посадить кочевников-казахов на землю. В конечном счете воздействие перемен, начавшихся в эпоху Российской империи, усилило эффект резкого изменения курса советской власти и сделало казахский голод более интенсивным.

Эта глава начинается с определения места кочевого скотоводства в более широком контексте – истории Центральной Евразии[111]. Здесь обозначаются важнейшие черты кочевого образа жизни и способы, при помощи которых кочевники регулярно приспосабливались к политическим и экологическим изменениям. Затем прослеживаются контакты казахов с Российской империей – процесс, который в XIX веке увенчался завоеванием Казахской степи. Рассматривается, как выглядела жизнь кочевников накануне крестьянского переселения, показываются тесные взаимоотношения между кочевыми методами ведения хозяйства и степной окружающей средой. Наконец, анализируется, как прибытие поселенцев-крестьян изменило различные грани этих взаимоотношений.

КОЧЕВОЕ СКОТОВОДСТВО И ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЕВРАЗИЯ

Практика кочевого скотоводства в степной зоне Центральной Евразии насчитывает не менее четырех тысячелетий[112]. В середине I-го тысячелетия до нашей эры североиранский народ скифов перебрался в западную степь и создал первую в истории региона кочевую державу. Греческий историк Геродот оставил знаменитое описание устройства скифской державы, уделив особое внимание скифскому мастерству конного боя и развитию торговли[113]. Впоследствии мусульманские географы давали Степи имена в зависимости от того, кто в ней жил. В начале VIII века нашей эры ее называли «Степь Гузов» – в честь тюрок-огузов. К XI веку получило распространение персидское имя «Дешт-и-Кипчак» – в честь кипчаков (половцев). Хотя после монгольского завоевания половцы перестали доминировать в Степи, название оставалось в ходу до XIX века, когда ему на смену пришел термин «Киргизская степь»[114]. Уже в советское время эту землю стали называть Казахской степью – имя, используемое и поныне. Этот пример показывает, что для многих история Степи – это история кочевников, связанная с образами воинственных всадников, совершающих набеги и свободных от стеснений оседлой жизни.

Но, как показали исследования, история кочевого скотоводства в Центральной Евразии значительно богаче, чем этот стереотипный образ. На протяжении веков кочевой образ жизни действительно господствовал в степных краях, в то время как оседлое население жило в оазисах или орошаемых долинах рек. Тем не менее находки археологов показывают, что в бронзовый век (3–2-е тысячелетия до нашей эры) в Степи наблюдалось заметное разнообразие видов экономической деятельности: если некоторые кочевые пастушеские общества уделяли особое внимание скотоводству, то другие занимались в первую очередь охотой[115]. Ученые доказали, что начиная с эпохи неолита и до современности в зонах господства кочевников существовало земледелие, игравшее вспомогательную роль, в том числе выращивание таких засухоустойчивых культур, как яровая пшеница, просо и овес[116]. Эти выводы шли вразрез с традиционным представлением, что в Степи единственным способом прокормиться было отгонное скотоводство. С другой стороны, они показали, что климатические трудности, с которыми сталкивалось земледелие, не были чем-то постоянным[117]. Эти и другие находки подтолкнули ученых к пересмотру взглядов на то, что представляло собой в действительности кочевое скотоводство Центральной Евразии и как оно менялось по прошествии лет[118].

Не так просто найти точное определение термина «кочевое скотоводство». Скотоводство – экономическая практика, заключающаяся в разведении скота и наблюдении за ним. В отличие от фермеров, обеспечивающих свой скот сеном и пищей и размещающих его в стойлах или загонах, скотоводы-кочевники держат своих животных на выпасе под открытым небом[119]. Кочевой образ жизни можно определить как стратегию или как регулярное и осмысленное перемещение людей[120]. Скотоводы-кочевники раз за разом целенаправленно передвигались с одного места на другое, чтобы пасти свои стада овец, верблюдов или лошадей. Большинство этих скотоводов занимались и другой деятельностью, дополнявшей основную, – торговлей, охотой и сезонным земледелием. Из-за необходимости перемещаться вместе со стадами животных кочевники обычно предпочитали такие жилища, которые легко разобрать и перенести на новое место, – шатры или юрты (киіз үй)[121].

Важно отметить, что жизненные стратегии кочевников не были чем-то неизменным и вневременным[122]. Как показали исследования, они меняли их перед лицом новых возможностей или новых опасностей[123]. В случае климатических изменений – например, температурных или связанных с количеством осадков – некоторые кочевники могли переключиться с круглогодичных миграций на сезонные. Общественно-политические перемены – например, появление новых людей или изменение политических структур – заставляли их увеличивать либо уменьшать опору на другие виды экономической деятельности, такие как земледелие или охота[124]. Наконец, кочевое скотоводство было обусловлено не только необходимостью приспособиться к окружающей среде – оно могло быть и политической стратегией. В тяжелые времена оно позволяло людям, почувствовавшим себя под угрозой, удалиться в более гостеприимные земли[125].

В конце XIX – начале XX века, когда началась массовая славянская колонизация Степи, российские чиновники стали свидетелями важнейших изменений в жизни кочевого населения, и эти изменения, казалось, подтверждали их представление, что начался тот уникальный исторический момент, когда кочевое скотоводство исчезнет перед лицом наступающей современности. Многие имперские чиновники считали, что превращение казахов в оседлое население эволюционно «правильно», и приветствовали его[126]. Наблюдая за жизнью кочевников, они были склонны видеть в Российской империи единственный движитель этих перемен. Именно близость казахов к оседлому (и, как считали российские чиновники, более культурному) обществу служила объяснением многочисленных изменений, в том числе и растущей зависимости кочевников от земледелия.

Но, как покажет эта глава, Российская империя была отнюдь не единственным движителем перемен в Казахской степи. Позиция казахов в ситуации массового крестьянского переселения вовсе не была пассивной. Изменения в их обществе, которые наблюдали представители Российской империи, в неменьшей степени обусловливались экологическими и экономическими факторами[127]. К тому же многие из этих изменений отнюдь не являлись чем-то уникальным. Нередко они были неотъемлемой частью региональной истории. В Центральной Евразии разделительная линия между кочевником-скотоводом и оседлым земледельцем зачастую была куда менее различима, чем в других регионах мира[128]. Стратегии, которые наблюдатели называли полукочевыми, такие как вспомогательное земледелие или укорачивание ежегодных миграций, вовсе не обязательно означали, что практикующий их народ переходит к оседлой жизни. Полукочевые формы деятельности тоже могли быть стабильными и долгосрочными. И если некоторые группы могли – под влиянием экологических, социальных или политических факторов – принять решение осесть на землю, другие группы, полукочевые или оседлые, точно так же могли перейти к кочевому образу жизни[129].

ВСТРЕЧА КАЗАХОВ И РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Использование для самоидентификации термина «казак» восходит к концу XV века. В 1459–1460 годах Жанибек (Жәнібек) и Кирей (Керей), называвшие себя потомками Чингисхана, отделились от Абулхаира, хана Узбекского улуса. После поражения в войне с ойратами (западными монголами) Абулхаир был ослаблен, и Жанибек и Кирей использовали эту возможность, чтобы вместе со своими сторонниками, группой кочевых племен тюркского и монгольского происхождения, перебраться в Семиречье. Они стали известны как узбек-казаки. Первая часть названия указывала на ханство, из которого они были родом, а тюркское слово «казак» применялось к людям и группам людей, покинувшим свой клан или своего правителя, чтобы жить бродячей жизнью[130]. Со временем часть последователей Абулхаира покинула его и присоединилась к этому новому объединению. К XVI веку Казахское ханство, как его теперь называли, стало господствующей силой в центральной и восточной части Степи, а потомки Жанибека, Кирея и их сторонников теперь звались просто «казаки».

Согласно народным сказаниям, в конце XVI века Казахское ханство разделилось на три надплеменные конфедерации, каждая из которых стала называться жузом (ордой). Со временем Старший жуз (Ұлы жүз) стал господствовать в Семиречье, Средний жуз (Орта жүз) – в центре Степи и на юго-западе Сибири, а Младший жуз (Кіші жүз) взял под контроль западную часть Степи[131]. Каждым из трех жузов управлял независимый хан, или военный правитель, хотя самые влиятельные из них были способны объединить все три жуза под своим началом: например, с 1680 по 1718 год все жузы находились под властью Тауке-хана. Обычно ханы были из чингизидской знати и претендовали на происхождение от Жанибека, Кирея и, следовательно, самого Чингисхана, основателя Монгольской империи. Чингизиды составляли часть небольшой аристократической элиты Казахского ханства, известной как «белая кость» (ақ сүйек) – в противовес «черной кости» (қара сүйек)[132].

Россия стала принимать участие в степной политике с середины XVI века, когда Московское государство завоевало Казанское и Астраханское ханства. Продвигаясь дальше в Степь, Россия распространила свою власть на Северный Кавказ, по ту сторону Уральских гор и, наконец, при Екатерине II, на Крымское ханство, расположенное на берегу Черного моря и ставшее частью России в 1783 году[133]. Вслед за этим пришли земледельцы-славяне, с XVIII века интенсивно осваивавшие пояс степей вокруг русских земель. Но расширение пограничья Российской империи спровоцировало частые конфликты между славянскими поселенцами и кочевыми народами Степи – башкирами, калмыками и казахами[134]. В Казахской степи, как и в других частях Российской империи, правительство возвело линию укреплений с целью преградить путь набегам кочевников на земледельческие поселения. Вплоть до середины XIX века Сибирская укрепленная линия в значительной степени определяла южную границу славянских поселений в Казахской степи[135].

На протяжении XVIII века Российская империя принимала все более активное участие в делах Казахской степи к югу от Сибирской линии, хотя многое в российско-казахских отношениях оставалось неопределенным. В XIX веке в силу целого ряда причин, от экономических до геостратегических, Российская империя стала укреплять свой контроль над Казахской степью[136]. Нельзя сказать, что российское завоевание прошло беспрепятственно – примером сопротивления служит могучее восстание Кенесары Касымова (1837–1847 годы), средоточием этого восстания были земли Среднего жуза, – но к концу XIX века Российская империя полностью включила в свой состав владения всех трех казахских жузов. В 1822 году Петербург утвердил Устав о сибирских киргизах [казахах], формально записав казахов Среднего жуза в российские подданные и реорганизовав управление этим жузом, в частности упразднив титул хана. В 1844 году Петербург издал Положение об управлении оренбургскими киргизами [казахами], провозгласившее земли Младшего жуза частью Российской империи. Земли Старшего жуза последними попали под власть России, после завоевания Ташкента (1865 год), Самарканда и Бухары (1873 год) и Коканда (1876 год)[137].

Власти приняли ряд постановлений, по которым земли Казахской степи оказались в государственной собственности. Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях, опубликованное в 1868 году, провозгласило земли в этих областях, примерно соответствовавшие территориям Младшего и Среднего жузов, государственной собственностью. Степное положение 1891 года, охватывая все эти земли, а также Семиречье, часть традиционных пастбищ Старшего жуза, основывалось на этом принципе государственной собственности. Статья 120 данного положения дополнительно указывала, что государство имеет право конфисковать излишки, то есть земли, не являющиеся необходимыми для кочевников[138]. Установив принцип государственной собственности, Петербург приступил к разграничению земель Казахской степи. Временное положение 1868 года разделило ее на области, уезды и волости, создав тем самым внутренние границы. По Петербургскому договору 1881 года Россия и Цинская империя согласились провести демаркацию международной границы, отделив казахов Китайского Туркестана от их сородичей, живших в Русском Туркестане. Невзирая на все эти границы, прочерченные на местном, региональном и международном уровнях, сезонные откочевки казахов через границу не прекратились. Но теперь на их пути были дополнительные помехи. Так начались масштабные перемены в образе жизни казахов.

КАЗАХИ И КОЧЕВОЕ СКОТОВОДСТВО

Один из самых выдающихся специалистов по кочевникам, покойный казахстанский этнограф Нурбулат Масанов (Нұрболат Масанов), называл казахскую практику кочевого скотоводства экологически детерминированным образом жизни. С его точки зрения, климатические условия Казахской степи сильно влияли на экономическую деятельность и культурные характеристики казахского народа и эта тесная связь существовала вплоть до начала радикальных реформ со стороны советской власти. Возможно, досоветская казахская идентичность в интерпретации Масанова слишком завязана на окружающую среду – как показывает эта книга, культура и политика тоже играли немалую роль в формировании казахской идентичности, – но тщательно проведенный им анализ демонстрирует тесную связь между ландшафтом Казахской степи и жизненными стратегиями ее обитателей[139]. Кочевое скотоводство было способом казахов адаптироваться к Степи и таким ее особенностям, как нехватка хороших пастбищ и воды.

Регион, где можно было встретить кочевников-казахов, включал несколько экологических зон: степь, полупустыню (которую иногда называют «пустынная степь»), пустыню и горы[140]. Степная зона была расположена к северу от Аральского моря и к югу от лесов Западной Сибири. Она составляла часть обширных степных пастбищных угодий, простирающихся с запада на восток Евразийского континента. К югу от нее лежали полупустынные и пустынные территории, которые кочевавшие казахи тоже не обходили вниманием. Здесь имелось несколько крупных по площади аридных территорий: Бетпак-Дала, плато Устюрт, Приаральские Каракумы и часть пустыни Кызылкум. Бетпак-Дала, самая обширная из них, представляла собой огромное плато, расположенное между рекой Сарысу на западе и озером Балхаш на востоке. Сегодня Бетпак-Дала находится в самом сердце Казахстана, к югу от Караганды. Устюрт, меньшее по размеру плато, располагалось между Каспийским и Аральским морями. Две другие аридные области, где бывали казахские кочевники, Приаральские Каракумы и Кызылкум, были классическими пустынями, с барханами[141]. Наконец, Казахская степь включала две горные гряды: Тянь-Шань на юго-востоке и Алтай на востоке, на границе пустынной и полупустынной зон. Земля, находившаяся рядом с этими горными хребтами, как правило, получала больше осадков, чем окружающие территории, а неподалеку от вершин Тянь-Шаня лежал очень плодородный регион, известный как Жетысу, или Семиречье. Впрочем, климатические различия между степными, полупустынными и пустынными территориями были не столь велики, и горные хребты являлись единственной резко выделяющейся климатической зоной. Кроме того, под воздействием экологических изменений границы этих зон могли меняться[142].

Для всех участков Казахской степи был характерен резко континентальный климат, с жарким летом и очень холодной зимой. В силу удаленности от океанов он был намного более суров, чем в аналогичных зонах, находившихся к западу, в Европейской России. Температура могла опускаться ниже –40 °С зимой и достигать +40 °С летом. Лишь в южных областях Степи, например в городе Верный (нынешний Алматы), средняя температура января поднималась выше нуля[143]. Осадки в регионе зависели от западных ветров, приходивших из Атлантики. На протяжении веков количество осадков определялось сдвигами Северо-Атлантического колебания (NAO [North Atlantic Oscillation. – Прим. ред.]). Отрицательная фаза NAO могла привести к обильным осадкам в Степи, а положительная означала их дефицит. По-видимому, в малый ледниковый период (примерно с 1500 по 1850 год) для Степи был характерен избыток осадков. Однако к концу XIX века климат был уже сухим и жарким[144]. Засушливость стала одной из определяющих черт Казахской степи.

Но дождей было не просто мало: в Казахской степи их распределение по сравнению со степями Европейской России было очень нестабильным. Количество осадков в разные годы и в разные времена года могло разительно отличаться. В пустынной и полупустынной зонах максимальное количество осадков, как правило, выпадало весной, а жаркое и сухое лето обходилось без или почти без дождей. В степной же зоне самым влажным периодом года обычно было лето. Таким образом, травы и прочая сезонная растительность сначала появлялись в пустынных и полупустынных зонах и лишь потом, в июне и июле, – в степной зоне[145]. Но общее количество годовых осадков решительно сокращалось по мере продвижения на юг, из степи в полупустыню, а затем в пустыню. В степи выпадало 250–500 миллиметров осадков, в полупустыне – 150–250, а в пустыне – менее 100 миллиметров. В каждой зоне важнейшим климатическим показателем был даже не объем осадков, а коэффициент увлажнения (отношение годовой суммы осадков к испаряемости за этот же период), как правило весьма низкий. Из-за долгих, солнечных и безоблачных дней и высоких температур осадки быстро испарялись[146].

На севере региона были черноземы. Эти почвы с высоким содержанием гумуса могли давать хорошие урожаи. К югу, в полупустынной зоне, почвы были каштановые. Подобно чернозему, каштановая почва могла быть довольно плодородной. Но в ней содержалось гораздо меньше гумуса, и регулярное вспахивание могло быстро истощить ее. Кроме этого, повсеместно встречались два других вида почв – солончак и солонец, особенно распространенные в пустынной и полупустынной зонах. Солончаковые почвы сформировались в результате выхода грунтовых вод на поверхность: испаряясь, вода оставляла на поверхности земли белые пятна соли. Если благодаря орошению или увеличению объема осадков солончаки вымывались, то превращались в солонцы. Вода, проходя через почву, способствовала формированию карбоната натрия, и почва становилась очень щелочной. Как солончаки, так и солонцы были скудными почвами, а их расположение – неравномерным (каштановые почвы могли чередоваться с солонцами и солончаками) и подверженным изменению в зависимости от погодных или оросительных факторов[147].

По всей Степи дули горячие и сухие ветры, известные как суховеи, собиравшие огромные горы песка и порождавшие яростные песчаные бури[148]. Из-за засушливого климата легко разгорались пожары, а суховей мог превратить небольшой огонь в устрашающее пламя, способное распространяться быстрее 10 километров в час[149]. Кроме того, эти иссушающие ветры способствовали испарению воды из открытых водоемов – озер и рек. Из-за испарения и других факторов, таких как периоды отсутствия или сильного дефицита осадков, водоемы региона, в том числе Аральское море, подобно хамелеонам, быстро меняли свои размеры и форму. Это обезвоживание наиболее ярко проявлялось в областях с наибольшей засоленностью. Русский путешественник Д.Д. Беротов, много странствовавший по Средней Азии, сообщал, что небольшие озера могут высыхать под жарким летним солнцем всего за один день, превращаясь в болота, усыпанные белыми кристаллами соли[150].

Особенно суровым был климат Бетпак-Дала, что дословно значит «Несчастливая степь». Жаркое лето сменялось холодной зимой и очень короткой весной. В летние месяцы температура могла колебаться сильнейшим образом, поднимаясь очень высоко днем и резко падая ночью. Облаков было, как правило, мало, и солнце могло палить непрестанно. Открытых источников воды было чрезвычайно мало, осадков выпадало мизерное количество. И даже когда случался дождь, его немедленно поглощала сухая земля плато[151]. В степной и полупустынной зонах повсюду росли травы и полынь (Artemisia). Но на плато Бетпак-Дала из-за сурового климата почти не было растительности, кроме низкорослых засухоустойчивых кустарников – саксаула и жузгуна (Calligonum caput-medusae), способных достать до грунтовых вод своими глубокими корнями. Эти редкорастущие светло-серые кустарники придавали Голодной степи характерный однотонный оттенок[152]. Нелегко было пересечь Бетпак-Дала – негостеприимное плато раскинулось на 75 тысяч квадратных километров, будучи по площади примерно равно всей Шотландии[153]. Не случайно среди казахов оно получило имя Несчастливой степи, а среди русских – Голодной[154].

Чиновники Российской империи и Советского Союза неоднократно называли Казахскую степь «естественным» ландшафтом, которого, по большому счету, не коснулась рука человека. Они искали указаний на оседлую жизнь, например постоянных жилищ, и, не обнаружив их, заключали, что местный ландшафт не менялся под воздействием человеческой деятельности[155]. Но, вопреки их впечатлениям, кочевники-казахи, подобно другим скотоводам, регулярно воздействовали на природу, чтобы приспособить ее к своим нуждам. Они поджигали участки степи, чтобы активнее росла свежая трава для их скота. Эти пожары, а также вытаптывание пастбищ мешали распространению кустарников и деревьев[156]. В Голодной степи и других областях, где было мало открытых водоемов, казахи выкапывали глубокие колодцы, позволявшие добраться до грунтовых вод[157].

Все климатические зоны Степи периодически страдали от засухи, а также от опустошительных морозов поздней весны – феномена, который на казахском языке называют джутом (жұт), а на русском иногда – гололедицей. Если засуха – общее бедствие пастушеских угодий, в особенности засушливых земель Африки и Ближнего Востока, то джут был характерен исключительно для Центральной Евразии[158]. Порой после весенней оттепели наступало внезапное похолодание, и на земле образовывалась корочка льда. Не в силах преодолеть эту преграду, отделявшую их от еды, стада животных начинали голодать. Масштабный джут приходил каждые десять–двенадцать лет, и казахи называли его «қоянның жұты» – джут в год Зайца (указание на год по китайскому календарю)[159]. Джут мог стать для кочевников настоящей катастрофой: иногда от него погибало более 90% скота в ауле[160].

Стремясь использовать степной ландшафт для собственных нужд, казахи вели свой скот на пастбища по заранее определенным маршрутам. Откочевка не была индивидуальным мероприятием: как правило, ее осуществляла небольшая группа, кочевой лагерь, который называли аулом. Каждый аул составляло несколько (от двух до восьми) семей, и все участники аула несли ответственность за общее стадо. Численность животных при ауле могла быть самой разной (поскольку овцам, к примеру, обычно требовалось куда меньше заботы, чем лошадям) и изменяться в зависимости от времени года или погодных условий. Когда животных становилось столько, что пастбища аула уже не могли их прокормить, появлялись новые аулы[161].

Большинство аулов отдавали предпочтение смешанным стадам. Особенно важную роль играли лошади и овцы, способные проходить большие расстояния и легко добывать еду из-под снега – незаменимое умение в климатических условиях Казахской степи. От лошадей получали мясо и кумыс (напиток из сброженного кобыльего молока), эти животные перевозили людей и товары, а овцеводство обеспечивало кочевников мясом и шерстью. Верблюды, будучи плохо приспособлены выкапывать еду из-под снега, встречались в Казахской степи гораздо реже, чем овцы или лошади. Впрочем, верблюдов можно было встретить в западной части Степи, где кочевали казахи Младшего жуза. В этом засушливом регионе верблюд был единственным животным, способным на дальние путешествия, и, следовательно, единственным средством перевозки товаров.

Казахи перемещались на новое место с началом нового времени года, двигаясь вслед за степной растительностью, то есть по кругу: с юга на север, а затем обратно на юг. Как правило, у каждого аула было по отдельному пастбищу для весны (оно называлось «көктеу»), лета (жайлау), осени (кузеу) и зимы (кыстау). Летние пастбища были особенно важны, поскольку именно они обеспечивали тучные травы, необходимые, чтобы скот кочевников нагулял жир. В зимние месяцы важнейшей задачей было найти защищенное от ветра пастбище, где снег был бы не слишком глубок, а животные могли бы отдохнуть от ветра и холода. Весенние и осенние пастбища обычно находились неподалеку от зимних: кочевники приводили свой скот на весеннее пастбище после того, как таял снег, но до того, как набирали полную мощь травы летнего пастбища. Когда травы на летнем пастбище начинали редеть, стада отправлялись на осеннее пастбище, а после первого снега откочевывали на зимнее[162].

Передвижения конкретного аула, их продолжительность, скорость, количество времени, проводимое на сезонных пастбищах, – все это зависело не только от времени года, но и от таких факторов, как физические особенности местности, наличие воды и корма, виды животных, о которых заботился аул, наличие и численность других людей и скота[163]. Некоторые аулы за год проходили не более 50–100 километров, а другие, например базировавшиеся на засушливом полуострове Мангышлак, где был дефицит как хороших пастбищ, так и источников воды, могли за тот же год пройти от тысячи до 2 тысяч километров[164]. Огромные расстояния, с которыми имели дело некоторые казахи, отличали их от других кочевых скотоводческих народов Средней Азии – туркмен и киргизов[165]. Такие катаклизмы, как джунгарское нашествие на юге Степи в XVIII веке, могли привести к изменению маршрутов откочевки, усилив конкуренцию за хорошие пастбища в не затронутых бедствием областях.

Важнейшую роль в кочевой жизни казахов играла генеалогия. Первоначально термин «казах» был маркером политической идентичности, обозначая тех, кто отделился от Абулхаира, хана узбеков. Но к XIX веку относившиеся к «черной кости» (простолюдины) все чаще определяли себя при помощи родословной, которую они составляли устно или письменно. С их точки зрения, генеалогические связи напоминали форму дерева. На его вершине был Алаш, мифический предок, чьими потомками они все себя считали. У Алаша было три сына: Бекарыс, Акарыс (Ақарыс) и Жанарыс, каждый из которых основал один из троих казахских жузов. Отпрыски этих трех сыновей основали племена внутри каждого из жузов. По мере того как время шло и племена разрастались, их потомки основывали группы и подгруппы, что позволяло им определить себя и свое родство с прародителем Алашем[166]. Самой маленькой из подгрупп был аул, и те, кто составлял аул, считали себя частью единого рода.

Впрочем, родство было не только основой идентичности. Именно оно управляло важнейшими экономическими аспектами жизни кочевых скотоводов. Отдельные кланы заявляли ата қоныс – право пасти скот на том или ином пастбище, впоследствии передавая это право по наследству. Когда нарушались маршруты кочевания или усиливалось давление на пастбища (например, во время джунгарского нашествия), главы различных кланов встречались и перераспределяли права на использование пастбищ[167]. Кроме того, существовали различные практики взаимопомощи, позволявшие кочевникам-скотоводам защититься от климатической нестабильности. В рамках одной из них, саун беру, казах, располагавший большим количеством скота, выделял бедному родственнику на зиму дойную корову. Бедный родственник был обязан сам заботиться о выпасе и прокорме коровы, но получал ее молоко и мог забрать ее приплод. Подобная взаимопомощь была необходимой стратегией выживания в природных условиях, в которых за несколько месяцев «богатые» и «бедные» могли поменяться местами.

Казахи в той или иной степени занимались и другой деятельностью, игравшей вспомогательную роль по отношению к скотоводству: земледелием, охотой, рыболовством или торговлей. В 1833 году офицер Генерального штаба Алексей Левшин, вероятно самый известный наблюдатель за жизнью казахов в имперскую эпоху, опубликовал текст, основанный на его наблюдениях в Оренбургской губернии. Он отметил, что некоторые казахи, обычно бедняки, потерявшие свой скот, занимаются земледелием вблизи рек и озер. Но предупреждал, что распространение земледелия не следует расценивать как переход казахов к оседлой жизни: «Впрочем, земледелие не делает их оседлыми. Они кочуют около пашен своих только до того времени, пока хлеб спеет. Сжав его и обмолотив, они берут с собою нужную часть оного, а остальную зарывают в землю до будущего посева и уходят в другие места»[168]. Как показывает наблюдение Левшина, казахи приспособили свои практики земледелия к кочевому образу жизни и природным условиям Степи. Кочевники были склонны выращивать быстрорастущие злаки, например просо, и хранить их в земляных ямах (ура). Там, где было необходимо орошение, они строили арыки – оросительные каналы[169].

КОЛОНИЗАЦИЯ КАЗАХСКОЙ СТЕПИ

Хотя колонизация Казахской степи была лишь частью более обширного процесса миграции славянских народов в Сибирь, на Дальний Восток и в Среднюю Азию в XIX веке, у нее имелся ряд отличительных черт. В противоположность Сибири, Казахская степь во времена Российской империи очень редко оказывалась местом ссылки. Наверное, самый известный человек, сосланный в этот регион, – писатель Федор Достоевский, ставший капралом в гарнизоне Семипалатинска. В отличие от Сибири и Дальнего Востока с их немногочисленными и рассеянными по всей территории коренными жителями в Степи имелось обширное коренное население – к 1897 году оно составляло 3 миллиона человек[170]. Климат Казахской степи тоже препятствовал введению оседлого земледелия: осадков здесь выпадало существенно меньше, чем в землях, расположенных к северу, а почвы были, как правило, не столь хороши. Благодаря сухому климату Степи яровая пшеница, любимая культура поселенцев, обычно отличалась прекрасным качеством. Но из-за частых засух урожаи ее были непредсказуемы и сильно разнились от года к году[171].

В целом крестьянское расселение было тесно связано с климатическими условиями Степи. В 1898 году территория, на которой кочевало большинство казахов, была разделена на несколько административных единиц: на Степное генерал-губернаторство, в общем соответствовавшее северо-восточной части Казахской степи (Акмолинская и Семипалатинская области), Туркестанское генерал-губернаторство (включавшее, кроме других территорий южной Средней Азии, Семиреченскую, Сырдарьинскую и Закаспийскую области, в которых жило значительное число кочевников-казахов), а также на Тургайскую и Уральскую области, не входившие ни в какую административную единицу[172]. Поселения в степных областях расположились поясом, соответствовавшим годовой сумме осадков. Акмолинская область со своими плодородными почвами быстро стала самой популярной среди поселенцев. Со временем заполнились крестьянами и северные районы Тургайской, Семипалатинской и Уральской областей. Но мало кто селился дальше к югу, где осадков было меньше, и линия, ниже которой годовая сумма осадков не достигала 200 миллиметров, в общих чертах совпадала с южной границей крестьянской колонизации[173].

Дальше к югу, в Русском Туркестане, картина колонизации казахских земель несколько отличалась, но по-прежнему была тесно связана с климатическими условиями региона. Опасаясь разрушительных последствий широкомасштабной крестьянской колонизации Туркестана, его руководство в 1896 году закрыло регион для поселенцев, а в 1898-м, когда Семиречье вошло в состав Туркестана, добавило и эту область в список закрытых для поселения. Но нелегальные переселенцы продолжали прибывать в Туркестан, и спрос на новые плодородные земли непрерывно рос. В 1890–1891 годах часть Европейской России пережила опустошительный голод, и обедневшие, голодающие крестьяне бежали в поисках хорошей земли до самого Туркестана. В 1910 году, в рамках масштабных аграрных реформ премьер-министра Петра Столыпина, запрет на поселение в Туркестане был отменен[174]. Главными точками притяжения для переселенцев стали Семиречье с его обильными дождями и плодородными почвами и, в гораздо меньшей степени, долина Сырдарьи. Мало кто перебирался в Закаспийскую область с ее сухостью, чрезмерной жарой и скудными почвами, и феномен крестьянской колонизации ее практически не затронул[175].

Крестьяне, селившиеся в Туркестане или степных областях, чаще всего приезжали со Средней Волги, а также из Левобережной и Степной Украины[176]. Причем среди этих крестьян были свои различия: те, кто поселился в Степи раньше других, обычно были известны как старожилы, а новоприбывших называли новоселами[177]. В Семипалатинской области группа крестьян, включавшая немалое число староверов, переселилась на Алтай. Этих крестьян стали называть алтайскими крестьянами или каменщиками (жителями гор), и у них постепенно развились собственные традиции, отличавшие их от других крестьян региона[178]. У казахов был свой набор имен для всех этих поселенцев, в том числе қарашекпендiлер («черные одежды», термин, указывающий на обычную одежду крестьян) и более ехидное имя – келімсектер (те, кто пришел без приглашения)[179].

Крестьяне находили землю разными способами. Некоторые обращались к «ходокам» – так называли разведчиков, которые заранее договаривались об аренде подходящей земли с казахскими или казачьими общинами. Когда эта практика стала легальной, ходоки начали приводить переселенцев напрямую в районы, подготовленные правительством для поселения[180]. Стремясь укрепить новую границу Казахской степи с Китаем, власти предлагали специальные субсидии тем, кто поселится в восточной части Семиреченской и Семипалатинской областей[181]. Беднейшие из новоприбывших просто вливались в существующие крестьянские поселения. На новом месте они часто захватывали «свободные» пастбища, входившие в цикл сезонного перемещения кочевников, что нередко приводило к конфликтам за право доступа к земле, воде и скоту. Региональные власти, столкнувшись с этой напряженностью и испытывая опасения по поводу самих крестьян, в особенности по поводу их бедности и нецивилизованности, тщетно просили Министерство внутренних дел остановить поток переселенцев[182]. Казахская поговорка «Люди прибывают, а земля не двигается» («Халық өседі, жер өспейді») намекает на перенаселение, возникшее на самых плодородных землях.

Оказавшись в Степи, многие новоприбывшие с трудом привыкали к незнакомому климату. Они сетовали на насекомых – комаров, оводов, слепней и гнус, появлявшихся в начале лета, на грызунов, способных уничтожить урожай, – например, на тушканчиков[183]. Деревьев вокруг не было, и поселенцам трудно было найти дрова для костра или лес для строительства жилищ[184]. Приходилось им сталкиваться и с более суровыми проблемами – с засухами, суровыми морозами, нашествием саранчи. В 1907 году поселенцы в Семиречье так пострадали от засухи и прочих лишений, что власти региона организовали продовольственную помощь[185]. В том же году Российское общество Красного Креста, изучив положение в степном регионе, отметило, что в каждой деревне есть больные цингой по причине плохого питания[186]. В 1911 году часть Казахской степи пережила сильнейшую засуху: по оценке властей Омского уезда, урожай пшеницы и других злаков был на 80% меньше прошлогоднего. Урожай был так плох, что крестьяне не смогли собрать достаточно зерна, чтобы посеять его в следующем году, и достаточно сена, чтобы прокормить свой скот. Степная трава тоже погибла от засухи, и животные, вынужденные ею питаться, болели[187].

Как по причине этих трудностей, так и в силу прочих факторов, например конфликтов с местными властями и кочевниками-казахами, значительная доля поселенцев-славян, около 20% от общего числа, уже до 1917 года вернулась в Европейскую Россию. Многие из тех, кто остался, стремились разнообразить свою деятельность, не ограничиваясь хлебопашеством, слишком подверженным таким угрозам, как засуха: некоторые крестьянские поселения в Тургайской и Семипалатинской областях стали специализироваться в первую очередь (или исключительно) на скотоводстве[188]. Со строительством Транссибирской магистрали и введением пароходного сообщения по реке Иртыш в 1880-е годы поселенцы начали импорт новых технологий в Казахскую степь, ввозя в том числе механические сенокосилки и тяжелые железные плуги, которые более эффективно вспахивали землю, чем деревянные[189]. Поселенцы не теряли связи с Европейской Россией, члены их семей путешествовали туда и обратно, и в Степи появились новые семена, в первую очередь более твердые сорта пшеницы, любимой культуры поселенцев, а также новые породы животных, в первую очередь черные овцы, ценимые русскими и казаками[190].

Крестьянская колонизация продолжалась, и казахи начали адаптировать свои практики кочевого скотоводства к новым условиям жизни в Степи. Из-за демаркации границ и из-за физического присутствия районов, заселенных славянами, казахи не могли использовать землю так, как делали это прежде. Чтобы компенсировать утрату части пастбищ, кочевники начали выращивать в Акмолинской и Семипалатинской областях (в целом соответствовавших землям Среднего жуза) сено для зимнего прокорма своих стад. Для защиты этих сенокосов и зимних пастбищ от посягательств крестьян и других кочевников некоторые казахи начали проводить по девять месяцев в году на своих зимних пастбищах, лишь на три месяца покидая их ради летних пастбищ, находящихся неподалеку[191]. С другой стороны, некоторые казахи Младшего жуза, напротив, увеличили размах своих сезонных откочевок: из-за множества новых крестьянских поселений им пришлось уходить дальше в поисках надежных источников воды и хороших пастбищ[192].

Одним из последствий этих изменений в землепользовании стало то, что многие кочевники преобразовали состав своих стад. Казахи, укоротившие свои маршруты, стали комплектовать стада животными, приспособленными к минимальному передвижению с места на место: теперь они в первую очередь пасли крупный рогатый скот, затем – овец и лишь в последнюю очередь – лошадей. До конца XVIII века крупный рогатый скот не составлял сколько-нибудь заметной доли стад у казахов. Коров сложно было перегонять на дальние расстояния, и они считались более капризными, чем овцы или лошади: вместо того чтобы интенсивно пастись, они съедали лишь верхний слой травы[193]. Однако теперь крупный рогатый скот составил у кочевников-казахов важную часть многих стад[194]. А вот численность верблюдов в Степи начала сокращаться – уменьшилось число кочевников, способных осуществлять достаточно дальние откочевки, необходимые для прокорма этих животных[195]. Хотя общая численность скота в Степи стремительно росла, поголовье животных в каждом конкретном ауле уменьшалось: лишь немногие аулы могли осуществлять дальние откочевки, необходимые для прокорма больших стад[196].

Некоторые казахи изобрели новые стратегии, позволявшие им справиться с проблемами, возникшими из-за славянской колонизации. В 1906 году, на заседании Тургайского областного правления по поводу распределения земли, власти отметили, что казахские хозяйства Кустанайского и Актюбинского уездов начали пахать землю и сеять хлеб: казалось, сбываются предсказания о закате кочевого образа жизни. Однако более подробная проверка выяснила, что казахи упомянутых уездов тайно отдали эти земли в аренду русским поселенцам, которые их и пашут. Заключение гласило: «Но несмотря на развитие земледелия, киргизы [казахи] этих уездов далеко еще не перестали быть скотоводами-кочевниками»[197]. Хотя сдача пастбищ кочевников в аренду была незаконной – Петербург считал эти земли собственностью государства, – это не помешало казахам, жившим в таких областях интенсивной крестьянской колонизации, как северные уезды Тургайской области, найти подобный дополнительный источник доходов.

Кроме того, казахи стали больше торговать с Россией. Эта степная торговля – отличавшаяся от той караванной торговли России со Средней Азией, которая проходила через Казахскую степь, – росла по мере продвижения Российской империи в регион. Казахи продавали живой скот и такие продукты животноводства, как шкуры, масло и шерсть, в свою очередь покупая у торговцев – как правило, у мусульман – хлеб, чай, керосин, спички, керамику и российские промышленные товары. Этот обмен происходил на сезонных ярмарках вблизи районов расселения крестьян или казаков либо на так называемых подвижных рынках в самой глубине Степи, куда торговцы прибывали вместе с кочевниками. Наиболее крупные ярмарки проходили в конце весны, когда скот начинал набирать вес, а также осенью, что позволяло казахам не искать пропитания скоту на зиму[198]. К концу XIX века казахи все чаще выращивали скот специально для российских рынков. Они продавали его крестьянам-славянам или купцам, которые после строительства Транссибирской магистрали могли поставлять этот скот в Европейскую Россию. Омский и петропавловский вокзалы стали центрами торговли скотом. В 1908 году из степных областей и из части Семиреченской и Сырдарьинской областей в Европейскую Россию были вывезены по железной дороге 400 тысяч голов скота, 6 миллионов шкур и кож и почти 6 тысяч тонн мяса[199]. Эта торговля, безусловно, сыграла роль в изменении состава казахских стад, поскольку крупный рогатый скот был особенно популярен среди российских потребителей[200].

Петербург занимался развитием торговли в Степи со времен Екатерины II. Эта торговля была прибыльной: власти скупали скот задешево, вручая взамен хлеб, который было бы дорого и трудно везти обратно в Россию. Кроме того, считалось, что рост хлебной торговли поможет «цивилизовать» казахов и превратить их в верных подданных империи[201]. В период интенсивной крестьянской колонизации (с 1896 по 1916 год) власти продолжали связывать потребление хлеба с переходом к оседлой жизни. В 1907 году статистик В.К. Кузнецов, изучавший казахское землепользование в Акмолинской области, провозгласил: «Масса населения постепенно отпадала от чисто кочевого быта, пользуясь притоком новых, побочных средств существования и усваивая в то же время потребности более культурного состояния, в особенности потребление хлеба»[202]. Он предсказывал, что «старинная киргизская пища», мясо и кумыс, вскоре уступит место питанию, основанному на хлебе и коровьем молоке[203].

В былые годы основой питания казахов были мясные и молочные продукты, получаемые от овец, лошадей и, в меньшей степени, верблюдов. Особое внимание уделялось мясу, потребление которого зависело от общественного положения: зажиточные кочевники ели мяса больше. Поздней осенью казахи забивали часть своих стад. Затем это мясо заготавливалось на зиму (процесс заготовки носил название «соғым»). В теплые месяцы года, с апреля по октябрь, когда животных можно было доить, более важную роль в питании казахов начинали играть молочные продукты. Это были кисломолочные напитки – кумыс, шубат (из сброженного верблюжьего молока) и айран (из сброженного овечьего молока), а также различные сыры и масла. В дополнение к этой мясомолочной диете некоторые казахи охотились или ловили рыбу, а другие потребляли и некоторое количество зерновых[204].

Впрочем, есть данные, что питание казахов начало меняться в XIX – начале XX века вместе с изменением экономических практик в Степи. После ряда продовольственных кризисов в 1830-е годы и особенно после опустошительного голода 1891 года российское руководство стремилось контролировать пищевые ресурсы российской сельской местности. Поставив цель покончить с голодом, имперские власти стали изучать связь между едой и здоровьем. К 1880-м годам земские деятели начали собирать данные о питании крестьян, чтобы в точности понять, сколько еды необходимо крестьянину для выживания. Вооруженные этими данными, они стремились разработать подходящую для всей России модель потребления, которая указывала бы, какую еду необходимо производить и какая доля этой еды может быть продана[205].

Питание кочевников было куда более сложной материей. В Казахской степи, как и во многих других нерусских областях империи, земств не было. Впрочем, различные статистические экспедиции, которым поручалось выяснить, сколько земли нужно кочевникам для выживания, собрали некоторое количество данных об их питании, сравнивая эти сведения с аналогичными данными по оседлым хозяйствам, принимаемыми за некий стандарт. В 1907 году Кузнецов обнаружил, что питание казахов Кокчетавского уезда стало менее обильным. По сравнению с 1896 годом потребление мяса и молока разительно сократилось, в то время как зерновых изменилось весьма незначительно[206]. Пытаясь объяснить эти изменения различными неточностями в данных, Кузнецов вместе с тем сделал вывод, что «питание почти половины киргизского [казахского] населения не достигает среднего уровня»[207]. Хотя данные Кузнецова были собраны в Акмолинской области, где активно селились крестьяне, и в год, когда некоторые области Российской империи страдали от голода, по ним можно судить о том, как начало меняться питание казахов. Мяса и молока они стали в целом потреблять меньше, а зерновые стали играть в их питании все более важную роль. Хотя некоторые из казахов выращивали зерно сами, большинство их покупали его, торгуя с оседлыми жителями. Если принять во внимание переход от мяса к зерновым, кажется вполне вероятным, что общая калорийность питания казахов снизилась.

В последние десятилетия Российской империи численность людей и животных в Казахской степи стремительно выросла. За двадцать лет (с 1896 по 1916 год) количество жителей Степи увеличилось более чем на 2 миллиона человек, и три четверти этого прироста составили славянские поселенцы[208]. Всего за одно десятилетие, с 1906 по 1916 год, число голов скота в северных областях Казахской степи выросло почти на 3 миллиона, или на 79%. Особенно ярко эти тенденции проявились в Акмолинской области, где рост поголовья скота за те же десять лет составил 135%[209]. Этот невероятный прирост людей и животных позволяют объяснить три фактора: прибытие новых поселенцев, растущее участие казахов в торговле скотом и относительно мирная жизнь по сравнению с XVIII веком[210].

Быстрый рост численности людей и животных стал дополнительной нагрузкой на природные условия Степи. Скота стало больше, и пастбища использовались теперь куда чаще. Кроме того, многие поселенцы не практиковали севооборот. Когда их участок земли переставал плодоносить, они переходили на новый, и в областях интенсивной крестьянской колонизации появилась новая проблема – истощение почв[211]. Кузнецов утверждал, что рост населения Степи ухудшил общую ситуацию с водоснабжением региона: «Леса везде поредели и с каждым годом истощаются все более и более, угрожая обезлесением целых больших районов и усилением высыхания естественных водоемов, столь драгоценных в местностях степного характера»[212]. Теперь, когда численность животных в Степи выросла и стада больше соприкасались друг с другом, повысилась вероятность эпидемий скота. В 1890 году власти Акмолинской области сообщали, что тысячи животных умерли от сибирской язвы и от чумы[213]. В 1911 году в результате падежа погибло более тысячи голов крупного рогатого скота в Усть-Каменогорске Семипалатинской области[214].

Самым ярким феноменом начала ХХ века был возникший тренд к оседанию казахов на землю. Российские власти обратили внимание на появление джатаков, бедных казахов, не имевших никакого скота. Эти казахи жили поблизости от русских поселений, где работали батраками[215]. Другие кочевники, отказавшись от идеи четырех сезонных пастбищ, стали ограничиваться двумя – летним и зимним. Это снижение мобильности привело к тому, что скотоводы стали меньше полагаться на свои юрты в холодное время года. Они стали воздвигать полустационарные глинобитные жилища (зимовки), а также убежища для своих стад на зимних пастбищах[216].

В 1914 году Российская империя вступила в Первую мировую войну, и в Казахской степи начался почти десятилетний период экономического и общественного кризиса. За этот срок области, где кочевали казахи, два раза пережили голод: Русский Туркестан страдал от него в 1917–1920 годах, а в 1920–1921-м разразился голод в Поволжье и долине реки Урал[217]. Этот второй по времени голод ударил главным образом по Европейской России, но задел и две русские губернии с сезонным казахским населением, Оренбургскую и Астраханскую. В обоих случаях голод был тесно связан с политическими неурядицами того времени. В 1916 году в ответ на высочайшее повеление призывать мусульман Средней Азии на работы, связанные с войной, вспыхнуло масштабное восстание и Русский Туркестан и Степь оказались охвачены волной насилия[218]. В феврале 1917 года Российская империя рухнула, и к 1918 году в Степи пылала Гражданская война.

Экономические связи в Степи оказались прерваны. Начало Первой мировой привело к нарушению казахской торговли скотом с Европейской Россией, и здесь, в Степи, цены на животных начали падать. Казахских лошадей реквизировали на нужды русской армии. Из-за восстания в 1916 году урожай хлеба в Семиреченской области оказался вполовину меньше, чем урожай 1914 года[219]. Зимой 1916/1917 года в Русском Туркестане случился масштабный джут, еще усугубивший последствия восстания: стада у казахов сократились на 20%, а летом 1917 года произошла засуха[220]. В последние десятилетия Российской империи хлопководческие районы Русского Туркестана стали сильно зависеть от поставок хлеба из Европейской России. Но к 1918 году железнодорожное сообщение с севером оказалось перерезано из-за боев, и значительная часть хлеба просто не достигла Русского Туркестана. Едва возникнув, Ташкентский Совет рабочих и солдатских депутатов немедленно взял под контроль продовольственные запасы Русского Туркестана, используя пищу, и в первую очередь хлеб, как средство контроля над местным населением.

По всей видимости, оба раза важнейшей причиной голода стали насильственные реквизиции зерна вооруженными людьми. В обоих случаях ситуацию усугубили природные явления – джут и засуха в Русском Туркестане, засуха в Поволжье в 1920–1921 годах. В обоих случаях проявились черты, которые впоследствии будут характерны для казахского голода 1930–1933 годов. Многочисленные беженцы, спасавшиеся как от поволжско-уральского, так и от туркестанского голода, наводнили Ташкент, веря, что найдут там еду: Ташкент даже был прозван «хлебным городом». На его улицах расположились голодающие[221]. Вскоре началось распространение таких болезней, как тиф и холера. Власти с трудом справлялись с эпидемиями. В сумятице восстания 1916 года более 300 тысяч кочевников – казахов и киргизов – бежали в Китай, и многие из них по дороге погибли.

Оба кризиса были особенно губительны для экономики края. В 1932 году И.А. Зверяков оценивал убыль скота на территории республики за 1916–1923 годы в 65%, а сокращение пашни – в 48%[222]. Хотя подсчеты Зверякова анахроничны (границы советской Средней Азии были прочерчены лишь в 1924 году), они тем не менее дают некоторое представление, насколько опустошительны были годы гражданских неурядиц. Из-за голода, насилия и оттока беженцев население Русского Туркестана сократилось в 1916–1920 годах на 2 миллиона человек[223]. Особенно суровые последствия этот кризис имел для кочевого населения провинции, казахов и киргизов, у которых стада за 1917–1920 годы сократились на 63%[224].

Кризис 1914–1924 годов, и в первую очередь нарушение путей сезонной миграции казахов и утрата стад, способствовал тому, что часть казахов осела на землю, а другие стали менее мобильными[225]. В целом процесс оседания казахов на землю, начавшийся под воздействием крестьянской колонизации Казахской степи, ускорился[226]. Это снижение мобильности, как правило, было тесно связано с картиной крестьянского расселения. К 1920-м годам кочевников, которые круглый год переходили с места на место, можно было найти лишь в областях с малым числом поселенцев – например, в Закаспийской области, населенной казахами Младшего жуза. Меньшинство казахов (возможно, менее 10%) осело на землю. Подавляющее же большинство продолжало жить кочевым скотоводством. Но их откочевки стали не такими дальними и в большей степени, нежели раньше, сопровождались вспомогательными видами деятельности – торговлей и земледелием[227].

Последние десятилетия Российской империи привели к важнейшим демографическим, экономическим и природным изменениям в Казахской степи. На самом базовом уровне главным изменением было то, что в Степи, где с XV века господствовали тюрки-мусульмане, появилось многочисленное славянское национальное меньшинство. Хотя и на протяжении раннесоветского периода переселенцы-славяне продолжали приезжать и уезжать, первая советская перепись, проведенная в 1926 году, позволяет составить представление об огромных демографических переменах, произошедших еще под властью Российской империи: казахи оставались большинством в своей республике, но лишь с небольшим перевесом (57,1%), а русские и украинские поселенцы (соответственно 19,6 и 13,2%) составляли подавляющее большинство среди неказахского населения[228]. Теперь, после проведения границ между государствами, в Синьцзяне (Китайском Туркестане) тоже оказалось существенное казахское меньшинство. Распашка новых земель в период интенсивной крестьянской колонизации привела к важнейшим изменениям окружающей среды, на которые обратили внимание многие наблюдатели: водные источники пересыхали, почвы истощались. Новые поселенцы поняли, что превратить Казахскую степь в земледельческий регион будет нелегко. Регулярно случавшиеся засухи, морозы и изменения почв означали, что гарантировать ежегодный стабильный урожай здесь очень непросто – и эта проблема не исчезла и в советское время.

Многие русские наблюдатели предсказывали, что кочевой образ жизни исчезнет, когда казахи близко познакомятся с Российской империей, но накануне установления советской власти подавляющее большинство казахов продолжали в той или иной форме практиковать кочевое скотоводство. Кочевники Центральной Евразии привыкли прибегать к различным стратегиям, чтобы приспособиться к политическим и климатическим изменениям, и в ответ на массовое переселение славян ограничили свою мобильность, увеличили торговлю с Россией и стали сдавать внаем часть своих пастбищ. Хотя этот период был отмечен тенденцией к частичному оседанию на землю, к практикам, которые российские чиновники называли «полукочевыми», исчезновение кочевого образа жизни при советской власти отнюдь не было чем-то предопределенным или неизбежным. Как показывает история Центральной Евразии в целом, формы «полукочевой» жизни в Степи могли быть устойчивыми и долговечными. Хотя некоторые экологические, социальные и политические факторы могли заставить группы кочевников осесть на землю, другие факторы точно таким же образом могли превратить оседлое или «полукочевое» население в кочевников[229].

Но было и одно решающее изменение. Казахи теперь потребляли больше хлеба и во все большей степени зависели от русских торговцев, продававших им этот хлеб. Представляется вероятным, что питание казахов в целом стало менее обильным, сделав их более уязвимыми для голода. Многие из указанных перемен усугубились из-за разрушений в период 1914–1924 годов, за который произошли вступление России в Первую мировую войну, крушение Российской империи и Гражданская война. Когда в 1924 году были намечены границы того, что впоследствии будет известно под именем Советского Казахстана, экономика региона находилась в глубоком кризисе, а урожаи и численность скота были намного ниже, чем до Первой мировой войны. Очевидно, что казахский голод 1930–1933 годов не случился бы без радикальных действий советской власти. Но, как показала настоящая глава, наследие Российской империи следует рассматривать в качестве важного усугубляющего фактора. Именно в этот период начались важнейшие перемены, сделавшие советский голод 1930–1933 годов более масштабным. Когда в рамках первой пятилетки Москва навязала республике тяжелейшие нормы поставки зерна, оказались разрушены торговые цепочки, которые со времен Российской империи играли для казахов столь важную роль. Осенью 1930 года в Казахскую степь пришел голод.

Глава 2

МОЖНО ЛИ ДОЕХАТЬ ДО СОЦИАЛИЗМА НА ВЕРБЛЮДЕ?

Дискуссии о будущем кочевого скотоводства в Советском Казахстане, 1921–1928 годы

Казалось маловероятным, что социализм пустит корни в новой Казакской Советской Республике. Ее создали в 1924–1925 годах из очень разнородных частей в ходе процесса, известного как «национальное размежевание», в рамках которого власти стремились создать на территории бывшей Российской империи национальные территориальные единицы. Центральный регион республики (так называемая Голодная степь), аридный и подверженный регулярным засухам, ничем не напоминал более плодородные ландшафты Европейской России. Ни фабричный труд, ни земледелие не играли первую скрипку в экономике республики. Эта роль принадлежала кочевому скотоводству. Так получилось, что в результате национального размежевания наибольшее число кочевников-скотоводов Советского Союза оказалось именно в пределах Казахстана; здесь их было существенно больше, чем в соседних Туркменистане и Киргизии, где тоже имелось значительное кочевое население. В последние десятилетия российской имперской власти многочисленные крестьяне-поселенцы из России и с Украины осели в северных и юго-восточных регионах республики, превратив участки Степи в возделываемые земли. Но коммуникации и дороги в Казахстане по-прежнему были развиты очень слабо. Часто не было лучшего способа добраться до отдаленного района, кроме как предпринять полное трудностей путешествие на верблюде. Казахская культура оставалась в первую очередь устной, а не письменной, и число неграмотных в казахском ауле превышало 90%.

Некоторые считали, что сама идея принести социализм на эту землю, с ее верблюдами и кочевниками, абсурдна. Высокопоставленный казахский деятель Султанбек Ходжанов (Сұлтанбек Қожанов) даже шутил по этому поводу: «До социализма на верблюде не доедешь» («Түйемен социализмге жете алмайсын»)[230]. На каком-то уровне эта фраза была всего лишь остроумной насмешкой недовольного функционера над непомерными амбициями Москвы (в 1925 году Ходжанова сняли с поста второго секретаря республики). Но вместе с тем шутка Ходжанова показывает, что в 1921–1928 годах, в период нэпа, оставалось много неразрешенных вопросов о том, как будет выглядеть преобразование Казахской степи под руководством Коммунистической партии. Можно ли доехать до социализма на верблюде? Может ли номадизм сочетаться с современным социалистическим обществом? Или же кочевой образ жизни несовместим с социализмом?

В значительной части советской сельской местности введение нэпа ознаменовало период относительного мира. Москва отказалась от военного коммунизма, заменив его чем-то вроде рыночного социализма. Помимо ряда реформ, ориентированных на рынок, нэп заменил насильственные реквизиции, имевшие место при военном коммунизме, продовольственным налогом. Крестьяне получили право сохранять излишки зерна и продавать их на свободном рынке. Но многие партийные деятели считали нэп не более чем временной уступкой. Глядя на окружающую жизнь через призму идеологии, они были убеждены, что рынки и частные торговцы несовместимы с социализмом. Они не забыли крестьянские восстания Гражданской войны и глядели на советских крестьян с подозрением. Если Советскому Союзу действительно предназначено стать государством рабочих и обогнать Запад, думали они, то «капиталистическую» практику нэпа необходимо уничтожить, а крестьян – коллективизировать.

Научная литература об эпохе нэпа в первую очередь интересовалась «крестьянским вопросом», или тем, как советская власть интегрировала непокорных крестьян в государство[231]. Однако пример Казахстана наглядно показывает, что период нэпа не сводился к крестьянскому вопросу. В Казахстане, как и в других восточных регионах СССР, власти имели дело не только с крестьянами, но и с совершенно чужеродными социальными группами – от кочевников-скотоводов до охотников, собирателей и рыбаков[232]. Даже крестьяне с трудом вписывались в картину мира большевиков; место же этих групп населения в марксистско-ленинской истории было еще менее очевидным. Крестьяне обеспечивали важнейший ресурс – хлеб. А понять, что могут производить восточные регионы, нередко страдавшие от морозов, низкокачественных почв или засушливости, было сложнее.

В годы нэпа судьба кочевников-казахов, как и советских крестьян, еще не была определена: специалисты и власти пробовали разные подходы и вели дискуссию о том, как лучше интегрировать их в государство[233]. На первых порах Москва подошла к «вопросу о кочевниках» противоречиво. Некоторые программы, например земельные реформы 1921–1922 годов, ослабили экономическую основу кочевого образа жизни, изменив системы землепользования[234]. Вместе с тем другие инициативы скорее способствовали мобильности казахов, чем мешали ей. Советские активисты, стремясь добраться до самых отдаленных уголков республики, кочевали вместе с аулами, а ряд постановлений подтвердил, что главной основой экономики Казахстана является скотоводство[235]. Эксперты республиканского Наркомата земледелия (Казнаркомзема) – агрономы, этнографы, географы, многие из которых не являлись большевиками, – утверждали, что кочевое скотоводство позволяет использовать природные условия республики наилучшим образом, и предупреждали, что любая попытка посадить казахов на землю приведет к катастрофическим последствиям. Играли свою роль и казахские деятели: Ахмет Байтурсынов (Ахмет Байтұрсынұлы), бывший участник Алаш-Орды, казахской политической партии, которая в Гражданскую войну выступала против большевиков, утверждал, что внутри казахского аула уже действует коммунизм.

В 1927–1928 годах началось ужесточение экономической политики во всех концах Советского Союза, а в Казахстане начала побеждать линия на быстрое уничтожение номадизма во всей республике. Специалистов, утверждавших, что кочевое скотоводство позволяет наиболее продуктивно использовать засушливые зоны республики, изгнали из Казнаркомзема и обвинили в «буржуазности». Байтурсынов, как и несколько других бывших членов Алаш-Орды, оказался в 1929 году под арестом. Теперь ученые, ссылаясь на колебания численности стад у кочевников в результате засухи, джута или эпидемий, уверенно заявляли, что кочевое скотоводство – в высшей степени нестабильное средство производства. Обличая тех, кто утверждал, что засушливая часть Степи не способна поддерживать существование оседлого населения, советские деятели провозглашали способность социалистического государства преодолеть предел, поставленный человеческой деятельности природой.

В соответствии с этим сдвигом ученые начали пересмотр казахской истории через призму марксизма-ленинизма. Они заявили, что «отсталая» практика кочевого скотоводства противоречит антиимперской политике национальностей, которую проводит советская власть, пообещавшая поддержать развитие казахов как национальной группы. Кочевое скотоводство, говорили они, препятствует превращению казахов в современную советскую нацию. Чтобы уничтожить «мелкобуржуазное» сознание казахов, их необходимо посадить на землю. Эксперты призвали к себе на помощь язык советского национального строительства. Кочевое скотоводство было признано экономически неэффективным и культурно отсталым.

Эта глава наглядно показывает, что вплоть до конфискационной кампании 1928 года даже на определенных партийно-государственных уровнях существовали альтернативные идеи о судьбе кочевого скотоводства. Тем самым здесь доказывается, что атака Москвы на кочевой образ жизни отнюдь не была чем-то предопределенным. Более того, сам факт существования защитников кочевого образа жизни выделял СССР на фоне остального мира: в других странах эксперты подчеркивали, что кочевой образ жизни непродуктивен и превращение кочевников в оседлое население позволит сократить вред, наносимый окружающей среде[236]. Вместе с тем эта глава подтверждает, что казахская практика кочевого скотоводства плохо сочеталась с идеями форсированной индустриализации, звучавшими в эпоху нэпа: причиной этому были, в частности, такие аспекты данной практики, как удаленность от рынков и тенденция к частым колебаниям численности скота. Наконец, борьба с инакомыслием, ознаменовавшая отход от нэпа, ослабила позиции таких защитников кочевого скотоводства, как беспартийные эксперты и казахские интеллигенты. В 1928 году власти решили проигнорировать их предупреждения. Режим начал программу «конфискации байских хозяйств», направленную против элит нескольких кочевых обществ, в том числе Казахстана, Киргизии и Бурят-Монголии. С этой кампании началось наступление партии на кочевой образ жизни, а также демонтаж его культурных и экономических основ.

В начале главы рассматриваются отношения между казахами и новым Советским государством сразу по окончании Гражданской войны и до создания республики в 1925 году. Затем анализируется жизнь Советского Казахстана после национального размежевания, в частности программа советизации казахского аула – попытка нового партийного секретаря, Филиппа Голощёкина, преобразовать казахское общество. Если в советской глубинке в целом эпоха нэпа была временем относительной стабильности, то в Казахской степи, где советская власть без особого успеха пыталась закрепиться, царил беспорядок[237]. Наконец, в этой главе анализируются различные дебаты и программы, убедившие партию, что кочевое скотоводство следует уничтожить.

КАЗАХИ И НОВОЕ СОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО, 1921–1925 ГОДЫ

В 1921 году Красная армия кое-как взяла под контроль Казахскую степь. Вскоре после этого Москве пришлось решать два срочных вопроса – о советской политике в области сельского хозяйства и о советской национальной политике. После Гражданской войны регион находился в глубоком экономическом кризисе, а численность скота и площадь возделанной земли упали значительно ниже дореволюционного уровня. Особенно пострадали от этих неурядиц казахи, на чьих землях в последние десятилетия Российской империи поселилось огромное число крестьян: от стад у казахов мало что осталось. Москве пришлось не только искать выход из разрухи, возникшей из-за Гражданской войны и интенсивного переселенческого движения в имперское время, но и разрабатывать сельскохозяйственную политику, которая подходила бы для смешанного хозяйства Степи, где кочевники-казахи занимались скотоводством, а переселенцы-крестьяне – земледелием.

Кроме того, перед Москвой стоял вопрос, как реализовать на практике ее антиимперскую национальную политику, нацеленную на поддержку и развитие некоторых нерусских групп населения. Советская национальная политика возникла под воздействием нескольких соображений. Первая мировая война стала поворотным моментом в распространении и развитии национализма – империи рушились, и активисты говорили на языке национальных прав. В годы Гражданской войны большевики использовали этот язык, чтобы отмежеваться от белогвардейцев и привлечь на свою сторону группы нерусского населения. Владимир Ленин заявлял, что большевики исправят несправедливости своего «колониального» предшественника, Российской империи, предоставив нерусским национальным меньшинствам одинаковые права с русскими. Более того, Ленин и его соратники, глядя сквозь призму идеологии, считали национализм необходимым этапом, который все должны пройти на своем пути к социализму. Если казахам и другим нерусским группам населения предназначено влиться в социализм, значит, Москва должна «помочь» этим группам в достижении данного исторического этапа – национализма – и в прохождении его.

В результате национального размежевания Средней Азии в 1924–1925 годах казахи и несколько других среднеазиатских «наций» получили свои собственные республики. В последующие годы прилагались усилия по развитию национальных языков, культур и историй[238]. Представителей новых наций вербовали в качестве активных участников процесса национального строительства. В рамках программы, известной как коренизация, Москва стремилась разбавить ряды бюрократии в каждой республике большим числом национальных кадров. Но, продвигая новые советские нации, власти вместе с тем стремились их контролировать. Тех представителей местных элит, которых записывали в «буржуазные националисты», могли подвергнуть резкой критике или исключить из партии. «Содержание» национальных групп тоже должно было соответствовать определенным параметрам. Например, чтобы двигаться вперед по марксистско-ленинской шкале истории, советским нациям надлежало быть экономически «производительными»[239]. В рамках такого национального строительства альтернативные формы идентичности, например кланы или принадлежность к наследственной элите, оказывались под ударом.

В 1920–1921 годах Москва приступила к одной из первых попыток осуществить на практике свою политику национальностей в Казахской степи, инициировав серию реформ по возвращению важнейших прав на землю и воду казахам и другим местным народам, на чьи земли во времена Российской империи массово заселялись славяне[240]. В июне 1920 года Политбюро начало земельную реформу, наметив этапы борьбы с «неравноправными отношениями», сложившимися между славянскими поселенцами и коренным населением Туркестанской АССР[241]. В результате этой реформы более 30 тысяч колонистов-славян были насильственно выселены со своих земель, дальнейшее переселение славян в регион было запрещено, а конфискованные земли перераспределены между кочевниками: казахами и киргизами[242]. В 1921 году вышли отдельные постановления по северной части Степи, лишившие уральских и сибирских казаков земель в Семипалатинской, Акмолинской, Тургайской и Уральской областях и передавшие эти земли казахам.

Планировщики стремились при помощи данной программы землеустройства поощрить казахов к оставлению кочевого образа жизни ради оседлого. Кроме того, Москва рассчитывала, что быстрая реорганизация систем землепользования искоренит влияние «богатых» глав родов и поможет советской власти лучше закрепиться в регионе[243]. Впрочем, на практике усилия по проведению земельной реформы не особо помогли в достижении этих целей. Уполномоченный по землеустройству в Семипалатинской области заметил: «Специалисты, сидящие в землеустроительных аппаратах, толковали эти декреты по-своему, даже многие были определенно против проведения их»[244]. Тем временем, отмечал он, казахи, крестьяне и самовольцы (нелегальные переселенцы), узнав о готовящихся реформах, поторопились захватить хорошие земли, пока государство их не перераспределило. Хотя дальнейшее переселение в Казахскую степь было запрещено, десятки тысяч самовольцев продолжали приезжать – и чиновники Казнаркомзема не знали, как остановить поток нелегальных переселенцев.

В Джетысуйской (Семиреченской) области Туркестанской АССР имелись и более серьезные проблемы. В этом плодородном регионе, где при Российской империи была массовая крестьянская колонизация и происходили этнические конфликты, наиболее ярко проявившиеся во время восстания 1916 года, попытки захватить земли поселенцев усилили этническую напряженность, так что между кочевниками и славянскими поселенцами начались вооруженные столкновения. В 1924 году Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) в Москве создал специальную комиссию для регулирования земельной реформы в Русском Туркестане. Столкнувшись с размахом этнического противостояния в регионе, комиссия стала рассматривать возможность создания внутри Казахстана четырех славянских округов, населенных русскими и украинскими колонистами, под прямым управлением из Москвы, без подчинения Казахстану[245].

Хотя от плана создания славянских округов в конечном счете отказались, экономика Джетысуйской области после земельных реформ лежала в руинах. С 1915 по 1920 год площадь возделанных земель сократилась на 50%, а количество голов скота – на 70%. Снижение обоих показателей продолжалось и в 1921 году[246]. Михаил Серафимов, глава этой комиссии, находившейся в Москве, утверждал, что источник всех бед не сами реформы, а неспособность казахов перейти к оседлой жизни: «Пахотные земли, отобранные у крестьян и переданные коренному населению, пустуют, порастая сорными травами, так как коренное население не привыкло к земледелию и своими примитивными орудиями не может обработать значительной площади»[247]. В более позднем докладе Казакстанского крайкома партии указывалось на «крупные ошибки» в осуществлении земельных реформ в Джетысуйской области и отмечалось, что в результате реформ цены на зерно стремительно выросли. Прежде Джетысуйская область была поставщиком хлеба, а теперь не могла сама прокормить даже себя[248].

Неудача земельной реформы стала знамением тех трудностей, с которыми предстояло столкнуться советской власти в деле преобразования этого полиэтничного региона. Выяснилось, что цели советской национальной политики и советского сельского хозяйства противоречат друг другу. Желание вернуть землю казахам и исправить несправедливости имперского времени углубило экономический кризис в регионе и ухудшило отношения между казахами и славянскими поселенцами. Более того, казахи не стали оседлым населением, как на то изначально надеялась Москва. Вместо того чтобы отказаться от кочевого образа жизни, многие казахи отдали полученные земли в аренду славянским поселенцам, как уже привыкли делать во времена Российской империи. Земельная реформа не ослабила казахские кланы, игравшие важнейшую роль в кочевой жизни, а, по всей видимости, усилила их[249].

«СОВЕТИЗАЦИЯ КАЗАХСКОГО АУЛА»

В 1925 году Голощёкин, первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, приехал в столицу республики Кзыл-Орду (Красную Орду), небольшой пограничный город с 20-тысячным населением, расположенный на юго-западе Степи, на железнодорожной магистрали Оренбург–Ташкент[250]. Назначение на данный пост фигуры такого масштаба указывало на растущее внимание Москвы к Казахстану – к этой огромной и малозаселенной республике, которая потенциально могла сыграть важнейшую роль в снабжении зарождающейся всесоюзной экономической системы продовольствием. Вместе с тем выбор в пользу Голощёкина показывал, насколько трудным Москва считает этот проект. Схватки вокруг земельной реформы продемонстрировали, что в республике с многочисленным и недавно прибывшим славянским населением нелегко насаждать советскую политику национальностей, поскольку любая попытка властей действовать в пользу казахов приводит к усилению этнической напряженности. Наконец, земельные реформы 1920–1921 годов показали всю шаткость власти Москвы в регионе.

Прибытие Голощёкина в Кзыл-Орду стало большим событием для работавших там большевиков. Украинец Михаил Ряднин, которому предстояло тесное сотрудничество с Голощёкиным в роли его личного секретаря, вспоминал: «Немногое мы тогда знали о Ф.И. Голощёкине, но и то, что было известно, внушало к нему какое-то особое уважение». По словам Ряднина, они слышали об участии Голощёкина в революции 1905 года, о его близких отношениях с такими знаменитыми революционерами, как Яков Свердлов и Сталин, о его роли в расстреле царя Николая II и его семьи. Самого Голощёкина Ряднин описал так: «Это был довольно крепко сложенный, хотя и поседевший уже мужчина лет 50, живой и необычайно подвижный; его голубые выразительные глаза, казалось, всюду поспевают и всё подмечают; задумываясь, он то и дело поглаживал свою острую бородку всей горстью левой руки»[251].

В Кзыл-Орду Голощёкин прибыл с впечатляющим революционным послужным списком. Он стал членом РСДРП в 1903 году. После того как партия раскололась, он присоединился к большевикам, вступив в их ряды тогда, когда они были небольшой подпольной организацией, только мечтающей о революции. После неожиданного захвата власти большевиками в октябре 1917 года численность партии выросла многократно: в нее ринулись как идеалисты, так и оппортунисты. Старые большевики, те, кто, как Голощёкин, вступили в партию еще до революции, стали в масштабах партии ничтожным меньшинством, но их почитали за то, как рано они ступили на революционный путь.

Голощёкин выучился на зубного техника, однако в 1903 году оставил эту профессию и присоединился к большевикам. Его ранняя революционная карьера была яркой: он, как уже говорилось, участвовал в революции 1905 года, а в 1909-м был арестован и сослан в Нарымский край. Из места ссылки Голощёкин бежал и вернулся в Москву. В январе 1912 года он поехал за границу, на Пражскую конференцию, где был включен в ЦК партии большевиков. По возвращении в Россию снова был арестован и сослан, на этот раз в Тобольскую губернию. В 1913 году вновь бежал из заключения, после чего был арестован и сослан в третий раз, теперь в Туруханский край, где ему улыбнулась фортуна: в 1917 году династия Романовых пала, и Голощёкин был освобожден.

Время, проведенное в ссылке, укрепило связи Голощёкина с радикальными кругами. Он был сослан в Нарымский край вместе с несколькими другими большевиками, в том числе со Свердловым и Бертой Перельман. Голощёкин влюбился в Берту, швею, которая, подобно ему, примкнула к большевикам в 1903 году. Они поженились и оставались вместе до самой смерти Берты в 1918 году[252]. Кроме того, Голощёкин тесно подружился со Свердловым, которому предстояло стать одним из главных организаторов Октябрьского переворота 1917 года. Но окончательно в историю партии Голощёкин вошел в годы Гражданской войны. В июне 1918 года Ленин приказал убить царя Николая II и его семью. Голощёкин, на тот момент комиссар Уральского военного округа, съездил в Москву за их смертными приговорами. Затем вернулся в Екатеринбург, где, как рассказывают, он, Свердлов и узкий круг других партийных деятелей участвовали в организации казни царя и его семьи[253]. После окончания Гражданской войны Голощёкин занимал ряд важных партийных должностей: был одним из членов партийной комиссии, которой было поручено наблюдение за Туркестаном, а затем стал председателем Самарского губернского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (1922–1925).

Голощёкин считал, что оказался в непростом положении, и в 1926 году рассказал о связанных с ним трудностях в письме, которое отправил в Москву, члену Политбюро Вячеславу Молотову. Голощёкин писал, что реальная власть в республике принадлежит казахским «эксплуататорам», известным как баи: «Совет фиктивен. Действительная власть в руках аткаментов и лично Председателя Совета, которые являются агентами и ставленниками бая. Бай господствует и подчиняет всех вплоть до коммунистов в ауле (впрочем[,] связь бая распространяется дальше[,] до ответработников губерний и даже краевых)». В целом, заключал Голощёкин, в республике никто особенно не пытался ввести советскую власть. «Беззаконие, произвол, взятка, хищение и укрывательство (особенно в южных губерниях) господствуют вовсю». Как он сообщал, русское население, хотя и «заражено шовинизмом» по отношению к местному казахскому населению, может считаться не худшим, чем в РСФСР, а вот в кочевом лагере казахов, в ауле, все обстоит иначе: «Аульный коммунист технически и политически безграмотен; членских взносов не платит; партийных обязанностей не несет. Группируется по родовому принципу и больше всего слушается бая и главаря группы, никто его не воспитывает, не организовывает»[254]. По оценке Голощёкина, партия едва проникла в кочевую жизнь и с точки зрения социалистического развития казахи существенно отставали от русского меньшинства республики.

На Пятой краевой партийной конференции, прошедшей всего за несколько месяцев до красноречивого письма Молотову, Голощёкин выдвинул новые лозунги с целью преобразования Казахстана. В рамках политики очередности казахи, титульная национальность республики, получали приоритет в наделении землей. Представители других национальностей должны были наделяться землей в соответствии с временем прибытия в Степь: приоритет получали те, кто прибыл до 1918 года. А поселенцев, приехавших в Казахстан после 1925 года, Голощёкин лишил прав на получение земли – таким образом он пытался остановить нелегальную колонизацию Степи[255]. Заявив, что «Октябрь миновал аул», то есть кочевникам Казахстана еще только предстоит пережить Октябрьскую революцию, Голощёкин провозгласил «советизацию аула»[256]. Эта кампания была посвящена инициативам по внедрению партийности в саму ткань кочевой жизни: предусматривалось создание местных учреждений – Советов, милицейских подразделений и районных судов, а также таких населенных пунктов, как «административные аулы». Кроме того, эта кампания давала добро на дальнейшее этнографическое изучение казахского аула, включающее в себя исследование практик землепользования и родовых отношений.

Важнейшей целью советизации аула было уничтожение «отсталости», что могло означать все на свете – от введения западных медицинских практик до попыток сократить влияние родовых кланов. На Шестой краевой партийной конференции Голощёкин заявил, что партия должна принести в аул ложки, ножи и вилки, а другие члены партии добавили к этому списку мыло, табуретки и стулья[257]. Стремясь ослабить могущественные кланы, партия ввела такие меры, как земельная реформа, налогообложение богатых глав родов и наказания для тех, кто провоцирует межродовую вражду. Кроме того, прозвучал призыв помочь представителям «более слабых» родов[258]. Хотя долгосрочной целью было искоренение кровнородственных отношений, на этом этапе советская власть пыталась построить систему паритета кланов, чтобы поставить внутриродовые отношения под контроль партии[259].

Несмотря на то что некоторые элементы кампании по советизации аула, такие как земельная реформа, были нацелены на ослабление социальных и экономических основ кочевой жизни, другие грани кампании парадоксальным образом прекрасно с этой подвижной жизнью сочетались. Под руководством Голощёкина партия в Казахстане разработала так называемые школы-передвижки, в которых учителя отправлялись в сезонную миграцию вместе со своими учениками. Также партия создала «красные юрты» и «красные караваны». Путешествуя вместе с кочевниками, активисты распространяли партийную пропаганду и обучали кочевников методам западной медицины. А кроме того, работали вместе с ними, стремясь повысить производительность животноводства. Тем временем статистики приложили огромные усилия, чтобы сосчитать кочевников Казахстана и впервые точно обозначить на карте места их жительства.

В общем и целом советизация аула напоминала кампанию «Лицом к деревне», проходившую среди крестьян РСФСР в 1924 году[260]. Изучая зорким оком сельскую местность, Москва стремилась снизить угрозу восстаний и беспорядков, исходившую от таких групп населения, как крестьяне или кочевники. Помимо этого, центр стремился таким путем собрать информацию о подвластном населении – и в сельскую местность поехали этнографы и агрономы. После ряда плохих урожаев власти беспокоились о снабжении страны продовольствием, и Москва желала узнать самый надежный способ получения от крестьян и кочевников хлеба и мяса[261].

В 1920-е годы в рамках кампании по советизации аула было проведено множество новых исследований казахских аулов. Специалисты Центрального статистического управления республики работали над созданием карты населения Казахстана[262]. Этнографы собирали новейшую информацию о расположении и генеалогии различных казахских родов[263]. Зимой 1925/1926 года многие из этих же деятелей помогли провести первую советскую перепись населения. Некоторые из тех вопросов, на какие эти этнографы искали ответы, не отличались новизной, и некоторые из этих экспертов, например В.Г. Соколовский, успели поработать над этнографическим изучением Казахской степи еще во времена Российской империи, но теперь власти считали тогдашние исследования устаревшими. Жизнь кочевников изменилась за революционное время самым радикальным образом, и партия теперь нуждалась в ответах на гораздо более широкий круг вопросов[264].

Однако эти этнографы столкнулись с проблемой: кочевников нелегко было сразу соотнести с категориями или единицами анализа, которые они, эксперты, использовали, изучая оседлый мир. Этнографы начали дискуссию о том, насколько полезны эти категории в приложении к кочевой жизни, а также о том, кáк достоверно измерить различные стороны кочевой жизни и кáк перевести их в форму статистики, чтобы они стали понятны планировщикам вроде Голощёкина. Например, чтобы начать перераспределение пастбищ кочевников – важнейший компонент программы советизации аула, – требовалось понять, как много земли использует кочевник. Вместе с этим этнографы поставили вопрос и об «оптимальном размере стада», или о точном количестве животных, которое нужно было для выживания конкретному кочевому лагерю.

Как обнаружили ученые, ни на один из этих вопросов не было четкого ответа. Кочевники двигались с места на место, вместо того чтобы обосноваться на каком-нибудь конкретном участке земли, который можно было бы измерить гектарами или иными условными единицами. Размер стада у кочевников мог сильно различаться в зависимости от того, по какой земле они шли, а также от таких стихийных бедствий, как засуха или джут. Наконец, состав стад у кочевников тоже сильно различался: некоторые аулы пасли крупный рогатый скот и овец, другие предпочитали верблюдов. Ученые пытались понять, должны ли аулы получать какие-либо льготы в зависимости от того, каких животных они пасут[265]. По подсчетам этих ученых, в большинстве регионов Советского Союза на одного человека приходилось примерно по одной корове. В Казахстане же на одного человека приходилось уже 1,61 коровы[266]. В самом ли деле кочевникам нужны все эти животные? Можно ли сделать кочевую жизнь более эффективной?

В.Г. Соколовский, глава Центрального статистического управления республики, подверг критике категории, которые его коллеги использовали для классификации казахов, – «кочевники», «полукочевники», «оседлые». Он утверждал, что кочевая жизнь за последние несколько десятилетий разительно изменилась и многие казахские методы хозяйствования уже не укладываются в одну из трех категорий. Хотя этнографы, определяя, кто является «оседлым», а кто – «кочевником», опирались на определенные параметры – например, на тип экономической деятельности (выращивание зерновых или животноводство), а также на дальность сезонных откочевок, – Соколовский считал, что все эти параметры редко могут отразить все тонкости степного образа жизни. «Кочевник», разводящий скот, мог летом перемещаться всего на 5–10 верст, если летнее пастбище находилось именно на таком расстоянии от его зимовки, а «оседлый» земледелец, выращивающий зерновые, порой проходил 25–30 верст до своего летнего пастбища[267].

Подсчитывая число кочевников в республике для первой советской переписи, статистики столкнулись с другими методологическими проблемами. В Европейской России они часто прибегали к технике, в рамках которой переписчики вместо посещения каждого дома опирались на сведения, полученные от других людей, или на утверждения местного чиновника, что, допустим, в данном конкретном районе имеется сто домохозяйств. Однако специалисты по статистике, работавшие в Казахстане, утверждали, что эта методология, которую они насмешливо называли чем-то вроде «заочной переписи», слишком ненадежна, учитывая огромные различия в размерах кочевых домохозяйств и склонность глав кланов, опасаясь увеличения налогов, преуменьшать численность своих общин. Вместо этого статистики предложили выбрать несколько репрезентативных регионов республики и на их основе подсчитать ее население в целом[268].

Эта информация должна была позволить создать первую всеобъемлющую карту населения республики. По мнению Соколовского, главы статистической комиссии Казахстана, лишь две существующие карты охватывали всю территорию и население республики – 40-верстная армейская топографическая карта, составленная в 1860-е годы, и схематическая 40-верстная же карта, составленная Госпланом. Ни одна из них не отражала огромного движения населения и колонизации региона в революционное время[269]. Кроме того, ни та ни другая карта ничего не сообщала о местонахождении кочевников республики. Эту проблему Соколовский продемонстрировал самым картинным образом, выступая перед группой руководящих партийных деятелей в Кзыл-Орде. Предъявив своим слушателям наиболее современную карту Кзыл-Ординского уезда, он отметил, что, если бы не присутствие на карте железной дороги и столичного города Кзыл-Орда, у зрителей было бы «полное впечатление абсолютно безлюдной пустыни»[270].

На карте, которую Соколовский триумфально развернул перед своей аудиторией, отсутствовало почти 80% населения уезда. Казалось, что в этом уезде живет только оседлое население родом из Европейской России. В реальности же, заявил Соколовский, в Кзыл-Ординском уезде находится 15–20 тысяч казахских домохозяйств, по численности населения заметно превосходящих город Кзыл-Орду. Полное и абсолютное отсутствие казахского населения на картах республики усугубляется тем фактом, что у чиновников нет имен ни для аулов, ни для объединений аулов, в отличие от таких традиционно признанных поселений, как города и деревни. Чтобы решить эту проблему, Соколовский и другие статистики изложили подробные планы по исследованию и составлению новой, 10-верстной карты, которая впервые в истории должна была учесть и кочевое население республики.

Трудности картографирования кочевого населения, говорил Соколовский, происходят от попыток соединить разные толкования номадизма с западными этнографическими методами определения населенных пунктов[271]. В Кзыл-Ординском уезде насчитывается 158 «административных аулов», которые не являются ни поселками, ни тем, что этнографы могли бы назвать настоящими «населенными пунктами». «Административный аул» состоит из нескольких различных аулов, расположенных на расстоянии друг от друга; местонахождение и радиус конкретного «административного аула» зависят от сезонных перемещений кочевников. Названий не было, и советские чиновники просто всё нумеровали – к примеру, аул № 1, находящийся в административном ауле № 2 такого-то района. «Административный аул» мог состоять из восьми, десяти или даже пятидесяти аулов, а отдельный аул в среднем насчитывал от пяти до пятнадцати домохозяйств, каждое из которых располагало передвижной юртой или полустационарным зимним жилищем. Каждый аул (который партийные планировщики иногда называли хозаулом) понимался как населенный пункт, хотя иногда даже внутри одного аула расстояние между отдельными юртами составляло 5–10 километров.

На местах власти сталкивались с огромными трудностями в деле проведения кампании по советизации аула. Многие из ее элементов, например организация аульных Советов, были трудноосуществимы среди мобильного и разрозненного населения. Деревенские Советы были призваны служить ключевыми точками партийной деятельности на местном уровне. Они не только выполняли важнейшие административные функции на службе партии – к примеру, председатель деревенского Совета часто помогал осуществлять плановые заготовки хлеба или мяса, – но и позволяли канализировать энтузиазм трудящихся, а также просвещать их по поводу партии. В Степи все было иначе. Члены партии могли пасти свой скот на расстоянии многих километров от Совета, отделенные от него ревущими просторами снега и ветра. Даже внутри одного аула домохозяйства могли отстоять друг от друга на километры, а сами аулы находились еще дальше от центра административного аула, где собирался Совет. Таким образом, не то что собрать аульный Совет, а даже просто распространить информацию о партии было нелегкой задачей[272].

Активисты вскоре обнаружили, что географическое расстояние, разделяющее общины в рамках одного административного аула, – это не единственная преграда на пути формирования аульных Советов. Коммуникация была нелегким делом, шла ли речь о далеко разбросанных друг от друга членах аульного Совета или о чиновниках регионального и центрального уровня. Активисты, действовавшие на республиканском уровне, прилагали все усилия, чтобы наладить коммуникацию между партией и аульными Советами, но представления центра о технической оснащенности аулов часто граничили с абсурдом. Анкеты, отправляемые в аульные Советы, могли вернуться с самым неожиданным ответом. Так, на вопрос «Сколько радиоаппаратов имеется в аулах?» мог последовать ответ «Что касается радиоаппарата, то таких людей у нас нет»[273].

Активисты красной юрты столкнулись с массой препятствий в своей деятельности. Мало кто из них говорил по-казахски, и лишь немногие в аулах говорили по-русски. Одна московская активистка написала о своем разочаровании в программе красной юрты, указав на препятствие – огромные расстояния Казахстана: «В зимнюю стужу, при наших ветрах, по голой степи брести на собрание пешком за 20–30 верст совершенно невозможно. Впрочем, и за 5 верст не всякий отваживался прийти. Кончалась зима, наступала весна, мы вновь объявляли день делегатского собрания, и опять никто не приходил»[274]. Она заключала, что партия не имеет особой силы среди казахов[275]. Методы активистов, работающие в РСФСР, оказались по большому счету бесполезны в Степи, отмечала она, а работа с кочевниками требует совершенно особой тактики и других познаний: «Ведь казахи настолько отсталы и темны, что вот на всей этой долине вы наберете всего 2–3 грамотных людей. Почти никто из них не читает газет, все они имеют очень слабое представление о подлинном лице Советской власти – а вот о Ленине знают…»[276]

В 1926 году на закрытом заседании парткома республики партийные деятели обсуждали трудности, с которыми столкнулись в деле советизации аула. Один из выступавших заметил: «Предвыборная кампания показала, что никакого партийного влияния в момент выборов не имелось ни в одном ауле, ни в одной казакской [казахской] волости». Попытка организовать выборы в партию, по его словам, показала, что «баи и кулаки» гораздо лучше организованы, чем сами партийные работники[277]. Попытки перераспределения пастбищ кочевников тоже не обошлись без затруднений: активисты спорили, как измерять земельные участки (в человеческих шагах, с помощью лошади, с помощью веревки?) и как при этом учитывать разное качество земли. Возвращаясь следующей весной, активисты нередко обнаруживали, что землепользование вернулось к тому, что было до перераспределения, и земля осталась под контролем тех же самых родов, что и раньше[278].

Неудачи кампании по советизации аула стали наглядной иллюстрацией трудностей, с которыми сталкивалась партия, пытаясь проникнуть в самую ткань кочевой жизни. Поощряя кочевников к оседанию на землю, партия предлагала снижение налогов тем казахам, которые станут оседлыми жителями, но мало кто на это шел. Сами категории «оседлые» и «кочевники» были неоднозначны, и даже члены партии не могли договориться, как будет выглядеть жизнь оседлых казахов[279]. Кампания по перераспределению земли не смогла покончить с влиянием кланов. Более того, она, казалось, лишь укрепила их. На встрече с парткомом республики в 1926 году Голощёкин выразил разочарование результатами кампании. Он предупредил, что партия должна принять дальнейшие меры, дабы подорвать экономическую основу родо-племенных связей: «Если мы не в состоянии экономически уничтожить эти роды, то у этих родов есть свои интересы… которые тем или иным путем выявятся»[280].

БУДУЩЕЕ КОЧЕВОГО СКОТОВОДСТВА

В первые годы советской власти большинство специалистов, связанных с Казнаркомземом, утверждали, что кочевое скотоводство – лучший способ использования засушливых регионов Казахстана. Подобно своей родительской организации, Наркомзему РСФСР, Казнаркомзем был заполнен людьми с «подозрительными» дореволюционными связями. После захвата большевиками власти в октябре 1917 года и формирования однопартийного государства такие государственные учреждения, как Наркомзем РСФСР и Казнаркомзем, стали местами, где эти специалисты, изгнанные с важных партийных постов, могли оказывать влияние на аграрную политику. Столкнувшись в первые годы своей власти с острой нехваткой образованных кадров, большевики были вынуждены опираться на опыт подобных экспертов, которых они часто считали ненадежными и «буржуазными»[281].

В рамках Казнаркомзема одним из главных защитников сохранения кочевого скотоводства стал экономист и этнограф Сергей Швецов. Он успел проявить себя в революционной деятельности: бывший народник и земский работник, Швецов был в 1878 году арестован и сослан в Сибирь за участие в революционном движении. Вскоре после освобождения он вступил в партию социалистов-революционеров (эсеров). После Октябрьской революции Швецов, на тот момент правый эсер, то есть член антибольшевистской фракции в партии эсеров, пытался призвать к порядку первое заседание Учредительного собрания в 1918 году, но его не пустили на трибуну большевики и левые эсеры[282]. Вскоре Швецов оставил политику, погрузившись в научную работу, и стал одним из ведущих специалистов по Казахской степи, возглавив в 1926 году крупную научную экспедицию по изучению казахского аула.

В своем главном труде, «Казакское хозяйство в его естественно-исторических и бытовых условиях», опубликованном Казнаркомземом в 1926 году, Швецов утверждал, что кочевое скотоводство не является чем-то более отсталым, нежели оседлое земледелие, и на данный момент, будучи наилучшим образом приспособлено к природным условиям, представляет собой наиболее продуктивный из существующих вариантов[283]. Он считал, что партия должна не бороться с кочевым скотоводством, а стремиться повысить его производительность. Он предупреждал, что «уничтожение кочевого быта в Казакстане знаменовало бы собою не только гибель степного скотоводства и казакского хозяйства, но и превращение сухих степей в безлюдные пустыни»[284], – и теперь его слова звучат зловещим пророчеством.

Швецов и другие специалисты, сгруппировавшиеся вокруг Казнаркомзема, подвергли критике идею, что крупномасштабные изменения кочевого образа жизни, произошедшие при Российской империи, являются частью «естественного» исторического процесса, «эволюции» от кочевого скотоводства к оседлому земледелию. Ученый Евгений Шемиот-Полочанский оспаривал мнение тех, кто видел в этих переменах, в том числе в тенденции к оседлости и в появлении рынков, начало «классовой дифференциации» среди кочевников-казахов. По его словам, наблюдаемый феномен был проявлением не дифференциации, но «деградации» казахского домохозяйства, когда обездоленные кочевники, чьи земли захватили переселенцы, оказывались вынуждены осесть на землю: «Там, где такое оседание произошло, бедняки не улучшили своего положения[,] и производительные силы страны от этого не выросли»[285]. Партия, считал он, должна сосредоточить свои усилия на исправлении ошибок Российской империи, развивая животноводство, что позволит наилучшим способом использовать природные условия республики[286].

Эти ученые выдвинули несколько предложений о том, каким образом партия может оказать помощь кочевникам. Особенно беспокоили ученых огромные потери в стадах, регулярно происходившие во время джута или засухи; некоторые специалисты предлагали партии принимать превентивные меры – к примеру, организовать региональные резервы продовольствия[287]. Другие предлагали подталкивать кочевников к переносу зимних пастбищ в более плодородные земли или строить более качественные зимние жилища для кочевников и их скота[288]. В.И. Скороспешкин предложил ввести программы разведения скота, чтобы повысить качество стад у кочевников, а также создать мобильные подразделения ветеринаров и зоологов, которые будут кочевать вместе с аулами[289]. Он твердо защищал важность животноводства для Казахстана: «Можно говорить об укреплении этой отрасли, о подведении под нее прочной кормовой базы, можно говорить о реорганизации сельского хозяйства аула, но неправильно ставить вопрос о сокращении удельного веса животноводства в ауле и экономике Казакстана»[290].

В 1928 году в статье о производстве скота в Центральном Казахстане другой ведущий ученый из Казнаркомзема, экономический географ А.А. Рыбников, обратил внимание на то, что сухой климат нескольких штатов США, в том числе Айдахо, Вайоминга и Монтаны, сходен с климатом Центрального Казахстана[291]. Рыбников, активно участвовавший в движении народников в Российской империи, а в 1922 году ненадолго арестованный за «антисоветскую деятельность», заметил, что американцы создали в этих штатах Среднего Запада обширные ранчо для разведения скота, и предположил, что американские ранчо могут послужить примером для развития животноводства в Казахстане[292]. Он утверждал, что американцы, используя такие новшества, как создание крупномасштабных ранчо, регулирование сезонных пастбищ и водопользования, предоставление зимнего корма и строительство зимних стойл для скота, сумели увеличить и стабилизировать производство скота в сухом холодном климате. Благодаря этим методам, доказывал Рыбников, животноводство в США гораздо меньше страдает от таких угроз, как засухи или внезапные похолодания, которые в Казахстане продолжают приводить к резким колебаниям численности скота[293].

Другие использовали пример США уже как предостережение: так, М.Г. Сириус в статье 1928 года «К вопросу о более рациональном направлении сельского хозяйства в Северном Казакстане» показывал, насколько опасно отодвигать границу земледелия дальше в Степь[294]. Он был согласен с тем, что климат Среднего Запада США похож на казахстанский. Но, отмечал Сириус, американские фермеры в недавние годы были вынуждены бороться с тяжелейшей чередой засух и усилия по развитию земледелия в этих аридных землях оказались куда более дорогостоящими и куда менее успешными, чем ожидали американские планировщики. Сириус подверг критике тех, кто считал, что в Казахстане огромное количество свободной земли, ожидающей, когда ее начнут возделывать:

Тем более невозможно говорить или мечтать о колоссальных запасах свободных, прекрасных для посевов пшеницы целинных степей. Это совершенно нереальные мечтания. Естественно-исторические условия хозяйства Северного Казакстана настолько суровы, что без напряженной борьбы, без детального обследования каждой пяди земли, совершенно нецелесообразно осваивать новые земли земледельческим хозяйством[295].

Крупнейшие фигуры казахского общества, подводя итоги дискуссии, разгоревшейся в среде казахской интеллигенции в последние десятилетия Российской империи, тоже заговорили о будущем кочевого скотоводства[296]. В 1919 году Ахмет Байтурсынов, которому предстояло стать главой республиканского Наркомата просвещения, написал статью «Революция и киргизы [казахи]», в которой яростно нападал на тех, кто изображал казахский аул отсталым. Казахам вообще не нужно строить коммунизм, заявил он. В казахском кочевом лагере нет классовой дифференциации или частной собственности, а значит, в казахском ауле налицо существование «своеобразного социализма и коммунизма»[297].

Другие казахи озвучивали иные точки зрения. Выступая с речью на Первом съезде учителей республики, Смагул Садвакасов (Смағұл Сәдуақасов), молодой казах из Акмолинской области, имевший связи с некоторыми бывшими членами Алаш-Орды, в том числе с Байтурсыновым, заявил, что действительно надо держать курс на превращение казахов в оседлое население. Вместе с тем он предостерегал против спешки, утверждая, что этот процесс должен растянуться на несколько десятилетий. Оседание на землю, по его словам, следовало начинать на севере республики, где условия для оседлого земледелия более благоприятны, а затем постепенно продвигать на юг республики. В этих населенных пунктах казахи смогут продолжать заниматься животноводством, поскольку, уточнял Садвакасов, неправильно считать, что только земледелие является культурным образом жизни[298].

Но к 1927 году общий тон дискуссий о кочевом скотоводстве стал меняться. После первых нескольких лет, ознаменовавшихся успехами, нэп показал свою слабость. Производство продукции животноводства начало сокращаться, а производство зерна так и не достигло предвоенного уровня, в то время как население Советского Союза росло на 2–3% в год[299]. Кроме того, произошли два события, имевшие особое значение именно для Казахстана и вновь поставившие вопрос о будущем кочевого скотоводства. Во-первых, в декабре 1926 года началось строительство железной дороги Туркестан–Сибирь (Турксиб). До этого единственной прямой железнодорожной линией, соединявшей Среднюю Азию с Россией, была магистраль Оренбург – Ташкент, пересекавшая западную оконечность Казахской степи. Другие города Казахстана были слабо связаны как с РСФСР, так и с южной частью Средней Азии. Альтернативные пути передвижения были весьма нелегки: на то, чтобы преодолеть 1400 километров, отделявших Семипалатинск, город в северо-восточной части Казахстана, от Фрунзе в Киргизии, могло потребоваться до 70 дней путешествия с караваном верблюдов[300]. Число грунтовых дорог и автомобилей в республике было невелико. Во время весенней распутицы или зимних снегопадов дороги могли стать непроходимыми. Наступало бездорожье.

Москва возвещала строительство Турксиба как средство снизить зависимость советской власти от иностранного хлопка. Ожидалось, что новая железная дорога соединит хлопководческие области южной части Средней Азии с рынками в России и за границей. Кроме того, эта дорога должна была удешевить транспортировку зерна из сельскохозяйственных областей Сибири и Северного Казахстана в хлопководческие области Средней Азии[301]. Но перспектива соединения данного прежде отдаленного региона с другими рынками ставила вопрос о том, какие товары должны производить прочие части Степи и как надежнее вывозить эти товары при помощи железной дороги. Сам Голощёкин в письме к Глебу Кржижановскому, главе Госплана, отметил: «Его [Казахстана] потенции в области горных месторождений и сельского хозяйства уже сейчас сделались объектами внимания всех союзных органов, решающих огромной важности народно-хозяйственные задачи»[302].

Вторым важнейшим изменением, которое, впрочем, было связано с первым, стало возвращение к вопросу о крестьянской колонизации. В 1927 году ВЦИК при поддержке ЦК ВКП(б) создал еще одну комиссию по изучению земельной политики в Казахской степи. Этой комиссии было поручено изучить вопрос крестьянского переселения, установить «земельные нормы» для каждого отдельно взятого домохозяйства, а также рассмотреть вопрос очередности или приоритета казахов на получение земли. Всесоюзный переселенческий комитет предложил вновь открыть для переселения Кустанайский округ и четыре губернии (Уральскую, Актюбинскую, Акмолинскую и Семипалатинскую), а также южные области вблизи строящегося Турксиба. Комитет предсказывал, что благодаря крестьянской колонизации общая площадь засеянных полей более чем удвоится в земледельческих районах республики и вырастет шестнадцатикратно в полуземледельческих[303].

Чиновники все чаще указывали на более высокую производительность оседлого земледелия в сравнении с кочевым скотоводством. В 1927 году, выступая перед Земпланом (планирующим подразделением Наркомата сельского хозяйства РСФСР), агроном и экономист А.Н. Челинцев заявил: «Приходится констатировать колоссальную недоиспользованность их [природных ресурсов] в Казакстане, вследствие недостатка человеческой энергии». Следовательно, заключал он, приток переселенцев в Казахстан позволит резко увеличить производительность республики[304]. Допуская, что кочевое скотоводство может являться наиболее эффективным способом ведения хозяйства в местностях, где в год выпадает менее 200 миллиметров осадков, Челинцев вместе с тем утверждал, что в других областях республики, например в Уральской, вполне можно найти свободную землю для поселенцев[305]. К 1928 году под давлением вышеупомянутой комиссии ВЦИК Казахстан принял решение об отмене как очередности, так и запрета на переселение[306].

В атмосфере сгущавшегося идеологического давления небольшевистское происхождение многих ученых и казахских интеллигентов сделало их идеи более уязвимыми. На Шестой краевой партийной конференции, прошедшей в 1927 году, Швецов, Рыбников, Сириус и другие ученые, предлагавшие развивать кочевое скотоводство, были изгнаны из республиканского Наркомата сельского хозяйства. Их обвинили в том, что они встали на сторону казахских «националистов», таких как Байтурсынов, исключенный из партии в 1921 году[307]. Когда в 1928 году «Народное хозяйство Казакстана», главный сельскохозяйственный журнал республики, опубликовало статью Сириуса, редакция сопроводила ее комментарием, в котором Сириус подвергался осуждению за то, что он «проходит мимо ясных и конкретных решений партии и директив правительства». Редакция заявляла, что будущее развитие сельского хозяйства в Казахстане должно ориентироваться на три принципа: «(1) прогрессивный переход скотоводческого хозяйства к интенсивным формам; (2) мощное развитие зернового хозяйства и (3) внедрение технических культур»[308]. Хотя такой комментарий и не содержал открытого призыва уничтожить кочевое скотоводство, он намекал на то, что следует придерживаться этого курса, а также указывал на необходимость переориентироваться с животноводства на производство зерна.

Рыбникова, Швецова, Сириуса и других ученых, ратовавших за сохранение кочевого скотоводства, теперь порицали за «капиталистический» подход к сельскому хозяйству и связывали с «буржуазной» политикой таких ведущих ученых Наркомзема РСФСР, как Александр Чаянов и Николай Кондратьев[309]. Челинцев тоже пострадал: его арестовали и обвинили в участии в контрреволюционной (на самом деле несуществующей) партии[310]. Если Швецов, по всей видимости, умер в 1930 году от естественных причин, то Рыбников и Чаянов стали фигурантами показательного судебного процесса, прошедшего в Москве зимой 1930 года. После «признания» в антисоветской деятельности Рыбников пережил в тюрьме нервный срыв. В конечном счете он был освобожден, но лишь в 1937 году, а затем, в 1938-м, арестован снова[311]. Байтурсынов после изгнания из партии находился под плотным наблюдением госбезопасности: авторы одного из секретных докладов назвали его «комаром», подтачивающим сознательность казахского народа, и отнесли к числу руководителей казахских баев[312]. В 1929 году он был арестован вместе с несколькими другими участниками Алаш-Орды, но затем освобожден. В 1937 году он был расстрелян[313]. К истории Садвакасова мы еще вернемся в следующей главе, а сейчас просто отметим, что он тоже стал жертвой своих небольшевистских связей и «антипартийных» взглядов.

К 1930 году Казнаркомзем видоизменился: слишком многие из его ведущих специалистов были изгнаны. Наркомзем СССР, рассматривавший вопрос животноводства в Казахстане, теперь считал эту отрасль одной из самых отсталых в казахстанской экономике. Он подверг критике «примитивные способы» кочевого скотоводства, его уязвимость перед лицом таких катаклизмов, как засухи, джуты и эпидемии, а также его «совершенно неорганизованное кормодобывание и кормообеспечение». Наркомзем пришел к заключению, что кочевое скотоводство «является неустойчивой отраслью хозяйства, дает сильно колеблющуюся по размеру и низкую по качеству продукцию»[314]. Другие ученые пришли к сходным выводам, заявив, что джут – «необходимая принадлежность самогó кочевого хозяйства», и раскритиковали кочевников за неспособность подготовить запас кормов для своего скота на зиму[315].

В сложившейся атмосфере ученые наперегонки бросились писать идеологически «правильные» тексты с «научными обоснованиями», необходимыми для оправдания натиска партии на кочевое скотоводство. В исследовании 1930 года, «Причины организации перевода на оседлость казакских кочевых и полукочевых хозяйств», разработанном для Центрального исполнительного комитета республики, недвусмысленно сравнивалась доходность русских и казахских домохозяйств и обнаруживалось, что казахи получают с гектара земли меньше дохода, чем русские[316]. Другое исследование, также выполненное для ЦИК в 1930 году, разделило русские и казахские домохозяйства на три группы с точки зрения стоимости средств производства. Исследование показало, что во всех трех категориях казахское домохозяйство уступает в производительности русскому[317]. Ни в одном из этих исследований не было указано, как именно авторы подсчитывали валовую продукцию и доходность, но каждое служит наглядной иллюстрацией нового отношения к кочевому скотоводству, которое всё чаще клеймили за экономическую непродуктивность.

Теперь ученые не хотели признавать, что окружающая среда может как-либо ограничивать человеческую деятельность. Они объявляли войну пустыне. Заявив «борьбу за хозяйственное освоение миллионов га пустынь и полупустынь», они критиковали утверждения своих предшественников о невозможности поддержания оседлого земледелия там, где выпадает менее 250 миллиметров осадков в год[318]. При социализме, заявлял И.А. Зверяков, возможно полностью осушать болота, орошать пустыни и возделывать даже самые низкокачественные почвы. Способность социалистического государства одержать победу над окружающей средой показывает, насколько «современный человек мало считается с „непобедимыми“ силами природы», заключал Зверяков[319].

Теперь ученые объявили кочевое скотоводство культурно отсталым образом жизни, несовместимым с трансформацией казахов в советскую нацию. Этнограф Александр Донич провозгласил: «Дело не в том, отстало или не отстало кочевое хозяйство от естественно-исторических условий, и не в том, каков будет дальнейший срок существования кочевого хозяйства, и даже не в том, куда по нашему желанию должно бы эволюционировать кочевое скотоводство, а в том, что приспособить современную культуру к кочеванию нельзя». Донич утверждал, что подвижный образ жизни несовместим с развитием различных черт «современной культуры» – школ, библиотек, музеев, телефона, телеграфа, электрификации, почтовой службы, с развитием промышленности. Если партия хочет сделать казахов современным народом, заключал Донич, они должны осесть на землю[320].

Специалисты приступили к пересмотру истории казахов, пытаясь понять, как кочевое скотоводство вписывается в марксистско-ленинское миропонимание. Существовавшая на тот момент марксистско-ленинская теория не позволяла объяснить, как произойдет революция среди кочевников-скотоводов. Карл Маркс изначально ожидал революций в промышленном обществе, а Ленин, радикально изменив ряд идей Маркса, заявил, что революция может произойти и среди более «отсталой» социальной группы – российского крестьянства. Но ни Маркс, ни Ленин не оставили никаких указаний, каким образом будет происходить революция в такой кардинально иной общественной группе, как кочевые скотоводы, и возможна ли революция среди них в принципе, поэтому применение на деле марксистско-ленинских догм вело к еще более радикальной трансформации первоначальных идей Маркса.

Рассматривая казахов сквозь призму марксистско-ленинской теории, партийные ученые спорили о том, в какую часть эсхатологической временнóй шкалы их поместить (в первобытный коммунизм, в рабовладельческое общество, в феодализм, капитализм или социализм?). Это было нелегкой задачей, поскольку шкала была разработана для оседлых обществ. Но в условиях нарастающего идеологического давления отнесение казахов к какой-либо категории, «капиталистической», «феодальной» или иной, играло важнейшую роль. Лишь «правильно» идентифицировав с марксистской точки зрения уровень развития кочевых скотоводов, советские ученые могли выяснить, какие программы необходимы для их «осовременивания», а также необходимую скорость осуществления этих программ.

Если в прежних этнографических трудах о Казахской степи кочевой образ жизни часто оценивался как разновидность первобытного общественного порядка, как бесклассовое общество, то теперь эксперты стали утверждать, что кочевников-казахов можно отнести к «патриархально-феодальному» типу, занимающему промежуточное место между родовой патриархальной общиной и феодальным обществом[321]. Ученые утверждали, что на ранней стадии развития родовые общества, такие как казахское, могут существовать без различия между бедными и богатыми, но на последней стадии развития родовые конфликты будут становиться все более многочисленными и возникнет общество, основанное на классовых различиях.

В своей книге «Казакский колониальный аул» Габбас Тогжанов (Ғаббас Сәдуақасұлы Тоғжанов) утверждал, что казахи вступили в феодальную стадию развития в XV веке, после того как монгольское нашествие и господство Золотой Орды разрушили основы прежнего, бесклассового родового общества. Тогжанов, казахский филолог, учившийся в Московском институте народного хозяйства им. Г.В. Плеханова, заметил, что феодализм среди кочевников отличался от европейского феодализма[322]. Тогжанов описал господство среди казахов «феодальных султанов», в большой степени наследственных, а также «феодалов-родоначальников». Кроме того, заключал он, основой феодализма среди кочевников служит монополия не столько на землю, сколько на скот. Выводы Тогжанова сыграли важнейшую роль, предоставив идеологически приемлемое объяснение, почему, несмотря на все попытки проведения земельной реформы, не удалось покончить с влиянием казахских родов. Именно подобного «ответа» и ждал Голощёкин: чтобы покончить с влиянием могущественных кланов, партия должна была лишить «богатых» кочевников не земельных угодий, а скота. Это идеологическое оправдание сыграло важнейшую роль в кампании 1928 года против провинциальных элит.

Тогжанов утверждал, что русское завоевание Степи в XIX веке существенно изменило картину феодальных отношений между кочевниками-казахами. Обращая внимание на растущее число сезонных рынков, где торговали друг с другом оседлые жители и кочевники, и придавая особое значение появлению в Степи крупного рогатого скота, доселе невиданного в стадах у кочевников, Тогжанов делал вывод, что в феодальной жизни появились ростки капитализма и казахи поднялись на промежуточный уровень, который он называл «патриархально-феодальным». Хотя Тогжанов признавал, что степень «патриархально-феодальной» продвинутости в разных частях Степи была различной, он приводил данные, показывавшие, что даже пастухи, совершающие дальние сезонные откочевки, например адаевцы на полуострове Мангышлак, принимают участие в таких практиках, как торговля, что может позволить квалифицировать их как капиталистов[323].

В ходе этой промежуточной «патриархально-феодальной» стадии, по словам Тогжанова, «Казахский бай испокон веков старался выдавать свои классовые интересы за интересы своего рода, подрода или аула и всеми мерами и способами внушал казакским трудящимся, что он – не эксплуататор, а благодетель, защитник прав и интересов всего рода»[324]. Поэтому Тогжанов и другие авторы пытались выявить в кочевом обществе эквиваленты тех явлений, что считались эксплуататорскими в оседлых обществах: например, казахские практики взаимопомощи были соотнесены с барщиной, системой принудительного и неоплачиваемого крестьянского труда[325]. Вспомнив сталинскую формулировку о советских национальных культурах как о «национальных по форме, социалистических по содержанию», Тогжанов заявил, что казахское общество является «родовым по форме, классовым по содержанию»[326]. Он был убежден: чтобы казахи стали «национальными по форме», родовые связи должны быть разрушены.

Но если классовая система существовала среди кочевников еще с XV века, почему же они не продвинулись вперед по марксистской исторической траектории? Ученые решили, что ответ на этот вопрос кроется в самой практике кочевого скотоводства, которая вела к изоляции казахов и к более интенсивной эксплуатации со стороны баев[327]. Кочевая жизнь по самой своей сути укрепляла клановые связи, которые, в свою очередь, укрепляли позиции угнетателей-баев. Следовательно, чтобы казахи продолжили свое социалистическое развитие, надо было выполнить два условия: во-первых, устранить баев; во-вторых, посадить на землю все кочевое население республики. Назвав оседание на землю «острейшим орудием классовой политики», ученые требовали, чтобы партия как можно быстрее приняла меры по превращению кочевников-казахов в оседлое население, поскольку это позволит изжить «мелкобуржуазную» психологию казахов и «неизбежно повлечет за собой гибель байства как класса»[328].

Можно ли доехать до социализма на верблюде? Этим вопросом в 1921–1928 годах задавались Голощёкин, казахские деятели, этнографы и агрономы. Они измеряли степень совместимости кочевого скотоводства с социалистическим модерном. Предметом дискуссий являлись экологические особенности региона и будущая направленность советской политики в сфере национальностей и сельского хозяйства. Кочевой образ жизни выглядел как столь чуждый, что оказались востребованы мнения и интерпретации, исходившие от широчайшего круга деятелей. Этот ландшафт и это население не имели явного соответствия в марксистско-ленинских понятиях, завезенных партией из Европейской России.

На первых порах партия придерживалась противоречивого подхода к кочевому образу жизни в Казахстане. Притом что некоторые действия, такие как попытки земельной реформы, были нацелены на ослабление экономических основ номадизма, другие, такие как мобильные ветеринарные программы, имели задачей добиться вовлечения кочевников и улучшить показатели животноводства. На уровне стратегии большинство экспертов Казнаркомзема считали, что кочевое скотоводство является лучшим использованием ландшафта республики, в то время как некоторые казахские деятели, например Байтурсынов, критиковали саму идею отсталости кочевого образа жизни, утверждая, что казахский аул уже практикует собственную разновидность коммунизма. Подобно своей предшественнице, Российской империи, новое Советское государство стремилось к преобразованиям местной жизни в соответствии со своими желаниями, и казахи приспосабливались к этому – например, сдавая внаем свои пастбища, что позволяло им сохранить кочевой образ жизни.

Но по мере того как на территории Советского Союза слабел нэп, сторонники быстрой индустриализации начали одерживать верх над теми, кто предпочитал постепенные меры. Многие черты казахского кочевого скотоводства, в частности его отдаленность от рынков сбыта и неизбежные колебания численности животных, плохо сочетались с планами быстрой индустриализации. Идея, что кочевое скотоводство при социализме следует поддерживать и интенсифицировать, стала терять популярность. Небольшевистское происхождение многих экспертов, ранее выступавших в поддержку номадизма, сделало их идеи еще более уязвимыми; эти люди были изгнаны из Казнаркомзема и обвинены в буржуазности. Байтурсынов был исключен из партии и впоследствии арестован. В рамках нового курса, который останется неизменным в ходе конфискационной кампании и коллективизации, стратеги и другие специалисты поддержали и укрепили экономические цели советской власти, взяв на вооружение язык советского национального строительства: кочевое скотоводство было провозглашено отсталым образом жизни, несовместимым с превращением казахов в социалистическую нацию. В 1928 году власти начали кампанию против провинциальных элит в Казахстане и нескольких других регионах с преобладанием кочевого населения. Так начался натиск партии на кочевой образ жизни.

Изучение 1920-х годов, ознаменовавшихся периодом плавного развития, наглядно показывает, что власти отнюдь не были лишены информации о климатических трудностях Степи. До своего изгнания из Казнаркомзема Швецов и его коллеги отчетливо обозначили опасности, связанные с поселением кочевников на землю в регионе, страдающем от частых засух. Современные казахстанские ученые заявляли, что одной из главных причин казахского голода была неспособность советской власти принять во внимание экологические особенности региона[329]. Однако, если принять во внимание предупреждения со стороны Швецова и его коллег, а также непростую историю попыток Российской империи превратить Степь в земледельческий регион, в ходе которой переселенцам довелось перенести ужасающие засухи, морозы и голод, кажется очевидным, что советский подход к развитию Степи был обусловлен не только неспособностью учесть экологические факторы. Как покажут следующие главы, Сталин и его коллеги по ЦК приняли риск катастрофы, прекрасно осознавая, что казахам, возможно, придется тяжелее всего.

Глава 3

«МАЛЫЙ ОКТЯБРЬ» КАЗАХСТАНА

Кампания против казахских элит, 1928 год

В 1928 году двадцать шесть казахов, жителей Семипалатинской губернии, послали срочную телеграмму Сталину. Они написали, что их губерния, некогда игравшая важнейшую роль в животноводстве, превратилась в пустыню, совершенно лишенную животных, а «развитие и дальнейшее ведение хозяйства делается нецелесообразным, что составляет для нас источник бесконечных страданий и лишений»[330]. Горе, охватившее казахские семьи, свидетельствует о том, что резкое падение численности скота в 1928 году изменило жизнь кочевников-казахов самым радикальным образом. Для казахов животные были важнейшим источником еды и главным транспортным средством, которое давало возможность перевозить по Степи людей и товары. В ходе своих сезонных миграций казахи сильно зависели от продуктов животного происхождения: из овечьей шерсти изготавливались войлочные стены юрт, из овечьих кож – теплая зимняя одежда, позволявшая переносить суровые степные зимы, а навоз служил топливом для приготовления пищи. Обмен скотом играл важнейшую роль в многочисленных обычаях казахского общества – в выплате штрафов другому роду, в заключении политических союзов между родами, в выплате калыма – выкупа, который жених вносил за невесту перед свадьбой[331].

В Казахстане 1928 год стал известен как год Малого Октября. Той осенью партия начала кампанию по конфискации байских хозяйств, чтобы отобрать скот и имущество «богатых» представителей казахских элит, которые, как считалось, эксплуатируют своих родичей. Мишенью кампании стали 700 самых богатых и влиятельных баев: их вместе с семьями отправили в отдаленные районы республики или вообще выслали из Казахстана. Секретарь республиканской Компартии Филипп Голощёкин утверждал, что казахскому аулу, в отличие от русской деревни, Октябрьская революция 1917 года еще только предстоит. Его кампания должна была стать Малым Октябрем, то есть революцией по образцу Октябрьской: ей надлежало ускорить процесс классовой дифференциации в казахском ауле и пронизать партийностью всю казахскую жизнь[332].

Кампания по конфискации байских хозяйств была частью той партийной борьбы с «культурной отсталостью», которая развернулась к концу 1920-х годов по всему Советскому Союзу. В Средней Азии, где повседневная жизнь и обычаи сильно отличались от принятых в Европейской России, это стремление к преобразованию культуры проявилось особенно ярко[333]. Конфискация байских хозяйств была изначально задумана как атака на культурные и экономические основы кочевой жизни. Эта атака привела к обнищанию не только самих баев – главной мишени кампании, но и множества их сородичей, привыкших к покровительству и защите со стороны баев. Сокращение поголовья скота затруднило сезонные миграции казахов, а также сделало более трудной задачей добывание еды, создание жилища, разведение огня и изготовление теплой одежды. Коренным изменениям подверглись даже такие обычаи, как свадьба: Мухамет Шаяхметов (Мұхамет Шаяхметов), переживший голод, вспоминает, как его сестра Жамба испытывала страх и стыд, будучи вынуждена выходить замуж под покровом темноты, без нормальной свадебной церемонии и без выплаты калыма[334]. Многие из тех, кого записали в баи, принадлежали к наследственной элите, и их изгнание из казахских общин привело к фундаментальной перекройке иерархий, существовавших в обществе.

В прежние десятилетия кочевникам-казахам довелось пережить массовую крестьянскую колонизацию Степи, Гражданскую войну, голод и установление советской власти. Все эти события сделали казахов более уязвимыми перед лицом голода: на начало 1928 года, как сообщалось в докладе крайкома партии, земледелие восстановиться от опустошений Гражданской войны сумело, а вот объем продукции кочевых хозяйств по-прежнему на 10–15% отставал от довоенного[335]. Впрочем, казахи каждый раз находили возможность приспособить свои методы кочевого скотоводства к политическим, природным и общественным изменениям. Однако конфискация байских хозяйств нанесла мощнейший удар по кочевой жизни, резко снизив численность скота и внеся сильнейший разлад в казахское общество. К концу 1928 года казахи начали голодать.

Многие историки считали само собой разумеющимся, что атаки советской власти на конкретные этнические группы были в первую очередь делом рук чужаков – «русских» или «чиновников из Москвы»[336]. Но, как покажет эта глава, кампания по конфискации была особенно разрушительной именно потому, что ее проводили главным образом не чужаки, а сами казахи[337]. В пределах своей стратегии, специально разработанной, чтобы разрушить прежние связи и посеять яростную рознь внутри аула, московские власти предоставили самим казахам принимать важнейшие решения – кого именно считать баем и сколько именно имущества у него забирать. Эта схема, в рамках которой местные чиновники и общины получили широчайшие полномочия, будет воспроизведена в последующих кампаниях против «кулака», или крестьянина-эксплуататора, в других регионах Советского Союза. В конечном счете благодаря программе конфискации более тысячи казахов вошли в состав чиновничества и участие партии в казахской жизни стало куда более всеобъемлющим. Как сообщало новое руководство Казахстана, в девяти округах республики прошло 6251 общее собрание, посвященное этой кампании, – с 392 429 участниками[338].

Решение опереться на казахов было вызвано как практической, так и идеологической необходимостью. С практической точки зрения у властей попросту не было ресурсов, чтобы преобразовать обширный Казахстан без привлечения местных кадров, и это стало еще более очевидным после неудач кампании по советизации аула. Москва нуждалась в информации, которую можно было получить только от казахов, – например, кто входит в наследственную элиту, а кто не входит. Утверждение, будто нападение осуществлялось в первую очередь «чужаками», подразумевает, что в республике существовал полностью сформированный партийно-государственный аппарат, но изучение архивных записей 1920-х годов в Казахстане делает очевидной всю нереальность этого допущения.

И с идеологической точки зрения советское национальное строительство, или преобразование казахов в «современную» советскую нацию, не могло обойтись без самих казахов. Без участия местного населения были немыслимы не только стандартизация национального языка и создание национальной культуры, но и такие этапы фундаментальных «национальных» общественно-хозяйственных преобразований, как конфискация байских хозяйств. Москва не смогла бы вести казахов в социалистическую современность, если бы сами они оставались пассивными; их активное вовлечение в процесс модернизации было единственным средством достичь цели. Как показывает крайняя жестокость конфискационной кампании, использование террора против национальных групп вовсе не обязательно означало отход от московской политики национального строительства. Вместо этого террор был средством консолидации национальных групп: кампания по конфискации стала для властей инструментом как уничтожения потенциальных «врагов» в казахском обществе, так и более полного вовлечения других казахов в проект социалистического строительства[339].

Кампания по конфискации имущества у баев действительно выполнила ряд задач по «национальному строительству», поставленных властью. Множество местных кадров пополнило ряды низшего чиновничества. Казахи, вынужденные взять на вооружение принятую властями терминологию, стали оперировать такими классовыми категориями, завезенными из Европейской России, как «бедняк» и «середняк». В то же время конфискационная кампания не сумела преобразовать казахское общество в соответствии со всеми пожеланиями Москвы. Многие местные кадры использовали полученные ими широкие полномочия, манипулируя кампанией в собственных интересах. Некоторые казахи, узнав о планах властей, перерезали свой скот или продали его, чтобы уберечь от надвигающейся конфискации.

В конце 1927 года московское руководство начало создание новой системы внутренних границ в республике: на смену губерниям приходили округа, на смену уездам и волостям – районы, и этот процесс длился на протяжении всего 1928 года. Но кампания по конфискации наглядно показала, насколько сложно было властям добиться соблюдения этих границ: спасаясь от экспроприации, кочевники-казахи бежали в соседние округа, в другие республики СССР и в Китай.

Настоящая глава начинается с рассмотрения нескольких вопросов. Каково было представление Москвы о бае? Каковы были характеристики этой фигуры? В какой степени картина байской эксплуатации соотносилась с разломами, действительно существовавшими в казахском обществе? Затем речь пойдет о развитии программы конфискации и о том, как два ведущих казахских деятеля, Смагул Садвакасов и Ураз Джандосов (Ораз Жандосов), отреагировали на эту атаку, предпринятую против их собственного общества. После чего я рассмотрю одну из первых попыток осуществления конфискации в Семипалатинской губернии – эпизод, ставший известным как Семипалатинское дело, – и наконец обращусь к самóй конфискационной кампании.

ФИГУРА БАЯ

Советские ученые утверждали, что перейти к оседлой жизни казахам мешает эксплуатация со стороны баев, или, как их иногда называли, баев-полуфеодалов. Изучая историю казахов в Российской империи, ученые утверждали, что те были жертвами «двойного угнетения». «Колониальная» политика Российской империи угнетала казахскую «нацию», в то время как эксплуатация со стороны баев, многие из которых работали на Российскую империю, укрепляла кочевую жизнь и усиливала влияние «отсталых» казахских родов[340]. Казахское общество, заключали эти ученые, достигло исторической стадии, которую можно охарактеризовать как «патриархально-феодальную», на полпути между феодализмом и капитализмом. Чтобы помочь казахскому аулу «догнать» русскую деревню, достичь капитализма, а затем и социализма, партийным активистам надлежало ликвидировать самых богатых и влиятельных баев, позволив бедняку и середняку занять центральное положение в ауле.

Русский термин «бай» происходил от казахского слова бай («богач»), и фигура, обозначаемая этим словом, имела в глазах советских ученых ряд общих характеристик. Подобно своему собрату из русской деревни, кулаку, бай был зажиточен. Богатство его заключалось главным образом в животных: по одному из подсчетов, хотя баи составляли всего 6% казахского населения, им принадлежало 50% скота в республике[341]. За их скотом бесплатно ухаживали многочисленные родственники. Именно эти родственники выполняли работы, необходимые для поддержания кочевой жизни, – пасли скот бая, доили его кобыл и верблюдиц. Ученые считали, что трудятся они не по доброй воле: их вынуждает к этому система родственных связей, облегчающая и укрепляющая систему байской эксплуатации. Считалось, что многие баи возглавляют те или иные аристократические роды либо принадлежат к ним[342]. Кроме того, бай, возможно, связан с исламскими муллами и читает Коран. Но главным признаком бая считались не религиозные верования, а готовность эксплуатировать других как в экономическом плане, так и при помощи родственных связей[343].

Хотя фигура бая, казалось, определялась этими признаками, сама принадлежность к баям, как и к кулакам, была чем-то неоднозначным, изменчивым и часто оспаривалась[344]. В разное время и в устах разных людей слово «бай» могло иметь самые разные значения. Вопрос о том, кто является, а кто не является баем, зависел от того, к чьему суждению обращались. В конечном счете в категорию баев мог попасть практически любой казах; в рамках кампании по коллективизации в числе баев оказались главы родов, бывшие чиновники Российской империи, представители наследственной элиты, бедные казахи, потерявшие свой скот, некоторые советские деятели. Неопределенность термина «бай» была умышленной и способствовала разрушению ткани казахского общества.

Вместе с тем изображение казахской кочевой жизни через призму фигуры бая было сильно искаженным. Общественная и политическая деятельность, игравшая огромную роль в кочевой жизни, опиралась на систему родственных связей. Как правило, каждый казах знал по меньшей мере семь поколений своих предков и, знакомясь с другим казахом, рассказывал ему свою генеалогию. Это позволяло заглянуть в биографию и историю рассказчика, становясь чем-то вроде паспорта, выстраивающего отношения между жителями Степи[345]. Казахи придерживались экзогамии, и знание генеалогических связей играло роль при заключении брака: считалось, что мужчина и женщина не могут вступить в брак, если в пределах семи поколений у них есть общий мужской предок[346]. Кроме того, родственные связи выполняли и важнейшие экономические функции: различные генеалогические линии претендовали на определенные пастбища в определенное время года. В некоторых случаях члены той или иной ветви рода были обязаны оказать помощь нуждающемуся сородичу – например, выделив ему животных после чрезмерно суровой зимы.

Статус в казахском обществе зависел не столько от богатства, сколько от происхождения, возраста и интеллекта[347]. В старейшины рода, как правило, выбирали тех, кто проявил способности к руководству, военные таланты или юридическую проницательность, и эти люди играли важную роль в разрешении внутриродовых и межродовых споров. Бий был судьей, выносившим приговоры на основе обычного права, известного как адат. Аксакал («белая борода») намечал маршруты и даты сезонной миграции казахов, а также следил за пастбищными угодьями. Биев и аксакалов выбирали из «черной кости» (қара сүйек), простолюдинов, и их должности вовсе не обязательно передавались по наследству[348]. Кроме того, многие казахи находились в зависимости от тех или иных представителей аристократического слоя, известного как «белая кость» (ақ сүйек)[349]. В знатное сословие входили ханы – предводители жузов, султаны – сыновья ханов, а также группа, известная как торе (төре), – потомки султанов. К XIX веку многие торе стали главами отдельных родов. Все эти три группы принадлежали к Чингизидам – категории населения, претендовавшей на происхождение от Чингисхана. Их правила происхождения и родства отличались от тех, что существовали среди простонародья; в отличие от старейшин родов принадлежность к «белой кости» была наследственной[350]. Наконец, существовала отдельная каста – ходжи (қожа), игравшие в казахском обществе роль религиозных деятелей и посредников. Ходжи претендовали на происхождение от семьи пророка Мухаммеда. Подобно Чингизидам, ходжи придерживались своих собственных генеалогических правил. В казахских общинах в сферу деятельности ходжей входил ряд религиозных функций. В частности, они проводили мусульманские ритуалы, а также были проводниками исламского образования[351].

В Российской империи соотношение между сословиями изменилось. В системе косвенного управления многие Чингизиды сохранили привилегированное положение, став посредниками между народом и империей. Но их влияние в казахском обществе пошло на спад. Как правило, ханы играли главную роль в легитимации элитного статуса других Чингизидов, но с переходом Степи под власть Российской империи позиция хана оказалась упразднена. Статус Чингизидов в казахском обществе пострадал и от улучшения положения простолюдинов. Используя возможности торговли с Россией, «черная кость» взяла под контроль обширные угодья и стада. К концу XIX века началась концентрация ресурсов в руках простонародья, и положение того или иного человека в казахской общине стало все больше определяться не только его происхождением, но и зажиточностью[352].

Советские ученые видели в появлении этих «богачей» доказательство того, что в кочевое общество пришел капитализм, но положение людей, собравших большие стада, было не столь однозначно. Они не являлись собственниками скота, который пасли, и к накоплению богатства, как правило, не стремились. Их скот находился в общинной собственности, и они управляли им, играя роль патронов и покровителей своих родственников. Животные, носившие клеймо, или тамгу (таӊба), рода, регулярно перераспределялись между его членами. В тяжелые времена члены рода обращались друг к другу за помощью, в частности одалживая друг другу животных. Численность скота могла быть крайне неустойчивой – размеры стад могли сильно изменяться на протяжении всего лишь одного сезона в зависимости от засухи, болезней, джута или набегов соседних родов, так что «богатый» казах мог быстро стать бедным. Вот почему все эти методы взаимопомощи представляли собой важнейшее средство адаптации к трудностям степной жизни[353].

СПОРЫ КАЗАХСКИХ ПАРТИЙЦЕВ О БУДУЩЕМ КАЗАХОВ

Вероятно, партийцы-казахи лучше осознавали всю разрушительность конфискационной кампании для казахского общества, чем какая-либо иная группа в верхних эшелонах республиканской бюрократии[354]. Хотя большинство казахов накануне кампании оставались кочевниками, некоторые, небольшая доля, осели на землю и окончили высшие учебные заведения. Большинство из них окончили так называемые русско-туземные школы. Эти школы, первые из которых были созданы в Казахской степи в 1840-е годы, предоставляли образование на русском языке, а также на казахском c использованием модифицированной кириллицы. Куда меньший процент казахов составляли те, кто посещал мусульманские школы и получал традиционное мусульманское образование. Большинство представителей образованной казахской элиты происходили из Среднего жуза, а некоторые из них учились в Семипалатинске, самом большом городе Казахстана, расположенном в северо-восточном углу Степи[355].

Именно среди этой образованной элиты советская власть черпала кадры для республиканского чиновничества. Но доля казахских кадров оставалась невелика, особенно на высшем уровне, – одной из причин такого положения была небольшая численность образованных людей. В 1926 году Коммунистическая партия Казакстана насчитывала 31 910 членов, из которых лишь 11 634, или 36,5%, были казахами[356]. На республиканском уровне из 1036 высокопоставленных номенклатурных работников казахами были лишь 158 человек (около 16% от общего числа)[357]. Нехватка казахских кадров, в особенности на республиканском уровне, означала, что многие из тех, кто принимал важнейшие решения, определявшие будущее республики, часто не имели достаточного представления о кочевой жизни. С другой стороны, советская власть была вынуждена, по крайней мере на первых порах, привлекать даже некоторых казахов, стоявших на твердых антибольшевистских позициях.

Одним из наиболее ярких примеров служит сотрудничество большевиков и алашординцев – членов казахской политической партии, занимавшей в годы Гражданской войны антибольшевистские позиции. Алаш-Орда сформировалась после Октябрьской революции, когда группа светских русскоязычных казахов, многие из которых прежде были сторонниками кадетов (конституционно-демократической партии), провозгласила создание автономного Казахского государства. Политическая платформа партии включала в себя расширение казахской автономии, всеобщее избирательное право и отделение церкви от государства. Когда в Степь пришла Гражданская война, алашординцы встали на сторону белогвардейцев, против большевиков. Но в 1919 году Алаш-Орда капитулировала перед большевиками, и многие алашординцы, в том числе Алихан Букейханов (Әлихан Бөкейхан), торе и праправнук Бокей-хана (Бөкей Барақұлы), а также Ахмет Байтурсынов, стали играть видную роль в партии большевиков[358]. Более молодые и радикально настроенные казахи, выступавшие против Алаш-Орды, возмущались тем, что алашординцев приняли в партию. Однако на этом этапе московское руководство предпочитало не бороться с присутствием в партии многочисленных представителей Алаш-Орды.

Казахов в верхних эшелонах республиканского чиновничества было немного, но и среди представителей этой маленькой группы имелось множество противоречий. Линии разлома между казахскими членами партии определялись дореволюционными связями (в частности, с Алаш-Ордой), а также родственными узами, но важную роль играли и идеологические различия, в первую очередь вопрос о том, как продвигать «национальные» цели в социалистическом контексте[359]. Молодой казах Смагул Садвакасов стал одним из самых активных и красноречивых критиков государственного подхода к развитию казахов. Сохраняя близкие связи с Алаш-Ордой (Садвакасов был женат на дочери Букейханова Елизавете и тесно сотрудничал с Байтурсыновым в бытность того наркомом просвещения), он вместе с тем глубоко погрузился в теорию марксизма-ленинизма. Садвакасов написал несколько статей о кооперативах и критиковал власть за то, что она продолжает относиться к Казахстану как к источнику сырья и не строит фабрик на территории республики. Он сделал быструю карьеру в партии, став наркомом просвещения, издателем крупнейшей казахскоязычной газеты, «Еңбекші қазақ» («Казахский рабочий»), а в марте 1926 года даже встретился со Сталиным[360].

В резкой статье 1922 года «Что нужно казахскому народу?» Садвакасов изложил свой взгляд на то, чтó должна нести с собой советская политика национальностей. Он желал более широкого представительства казахов в рядах советской бюрократии: «Неказахи [басқа жұрт] не могут делать за нас нашу работу. Не потому, что они желают нам зла, но потому, что они незнакомы с нашим языком и традициями»[361]. Он подверг критике тех, кто счел бы его идеи недостаточно «коммунистическими». Напротив, утверждал Садвакасов, его борьба за равные права для казахов прекрасно укладывается в идеалы коммунизма: «Борьба за равенство – не национализм [теӊдiкке тырысу – ұлтшылдық емес]… Борьба за равенство – естественная черта обездоленных»[362]. Стать коммунистом, заявлял Садвакасов, не означает отказаться от своих национальных традиций, и тут же подвергал критике тех коммунистов, что выступают как «волки в овечьей шкуре»[363].

Но звучная критика властей за недостаточную помощь казахам, а также связи Садвакасова с Алаш-Ордой сделали его позиции уязвимыми. В статье 1924 года «Я вынужден отвечать» («Еріксіз жаүап») он гневно отвечал казахским деятелям, заклеймившим его как «националиста» (ұлтшыл). Садвакасов пришел к выводу, что, называя его националистом, они просто хотят доказать, что в большей степени, чем остальные, являются коммунистами[364]. Другие казахи выбирали иные способы гарантировать свое выживание. К примеру, Алиби Джангильдин (Әліби Жанкелдін), первый казах-большевик, вступивший в партию уже в 1915 году, регулярно писал Сталину, информируя его о деятельности Садвакасова и обо всех сложнейших линиях раскола среди казахских партийных работников. Возможно, это обеспечило безопасность самого Джангильдина[365].

Линии, разделявшие казахских партийных деятелей, менялись в зависимости от того, кто их определял. Было не вполне ясно, чтó в казахстанском контексте будут значить такие ярлыки, как «правый» или «левый», использовавшиеся для определения разных идеологических подходов в западной части СССР. Лев Троцкий, в 1920-е годы оказавшийся в изгнании в Алма-Ате, отмечал, что власти, периодически стремясь манипулировать казахскими группировками, пытаются использовать как реальные, так и воображаемые линии раскола[366]. Он заключал, что сеять рознь между казахами оказалось проще из-за сравнительно недавнего прихода коммунистического движения в Степь: «В общем, думается, что вследствие малой дифференцированности самой среды, идейные группировки среди коммунистов неизбежно должны иметь зыбкий, неустойчивый характер. Тем легче зачислять в „правую“ и в „левую“ фракции». Троцкий заметил, что администраторы, стремящиеся закрепить за собой репутацию «левых», склонны обнаруживать «кулацкий уклон» в «отсталых областях»[367].

По прибытии в Казахстан в 1925 году Голощёкин выявил три основные группировки казахских партийных работников: первую возглавлял Сейткали Мендешев (Сейітқали Мендешев), председатель ЦИК Казахстана, вторую – Султанбек Ходжанов, уже встречавшийся нам в предыдущей главе, бывший издатель газеты Алаш-Орды, ставший вторым секретарем партии в Казахстане, а третью – Садвакасов[368]. Голощёкин назвал «групповщину» одной из главных болезней казахского партийного руководства: «В чем выражается групповщина? В том, что во многих местах имеется руководство не комитета, а „вождя“ в кавычках… В жизнь проводится не то, что постановляет ЦК или крайком, а то, что в личном письме пишет какой-нибудь „вождь“»[369]. Важную роль в создании этих группировок сыграло, по мнению Голощёкина, национальное размежевание 1924 года, в результате которого казахские территории бывшей Туркестанской АССР, база поддержки Ходжанова, оказались объединены со степным регионом. Он заключал, что Ходжанов и Садвакасов, склонные к «правому уклону» «буржуазные националисты», сошлись друг с другом в ожесточенной схватке за власть[370].

В декабре 1925 года, на Пятой краевой партконференции, Голощёкин обвинил ряд высокопоставленных казахских деятелей в создании блока, который окрестил «августовским». По его словам, этот блок противостоял ему как руководителю республики и стремился помешать каждому его шагу[371]. Голощёкин прибег к серьезнейшим перестановкам, изгнав из аппарата двух влиятельнейших казахских деятелей – Ходжанова и Мендешева, которые были переведены на работу в Москву. Он привлек в республику нескольких партийных деятелей из РСФСР, в том числе Николая Ежова, который занял место Ходжанова, став вторым секретарем партии в республике. Включение Ежова в правящий круг Казахстана добавило руководству революционного опыта: подобно Голощёкину, Ежов вступил в партию до 1917 года и прежде работал партийным секретарем Семипалатинской губернии, расположенной на севере Казахстана. Несмотря на то что пребывание Ежова в Кзыл-Орде было недолгим – в феврале 1926 года этот деятель переехал в Москву, – он помог Голощёкину привести республику под более прочный контроль со стороны центра[372]. В последующие годы Ежову предстояло занять важнейшее место в советской иерархии – именно он возглавил НКВД на пике сталинского террора (1936–1938 годы).

Хотя споры по поводу курса, которым двигалась республика, не прекратились – в частности, на состоявшемся в ноябре 1926 года в Москве совещании национальных работников, членов ВЦИК и ЦИК СССР, Ходжанов и председатель ЦИК республики Жалау Мынбаев (Жалау Мыңбаев) раскритиковали медленные темпы коренизации и индустриализации в Казахстане, – Голощёкин смог провести на пленуме крайкома резолюцию, осуждавшую действия Ходжанова и Мынбаева[373]. В декабре 1926 года Голощёкин написал в ЦК – Сталину, Молотову и Станиславу Косиору – о процессе введения в партию казахских кадров. Он отметил, что более двадцати казахов выступили на пленуме с осуждением Ходжанова, Садвакасова и Мынбаева. По словам Голощёкина, эти речи отражали не междоусобную борьбу группировок, а «рост казахского актива, его стремление уйти от группировок, приближение и ассимилирование в партии»[374].

Михаил Ряднин, личный секретарь Голощёкина, вспоминал, что его начальник весьма ответственно относился к своим обязанностям в Казахстане: «Голощёкин был требовательным, достаточно суровым и резким»[375]. По словам Ряднина, он легко выходил из себя и мог во время встречи перейти на крик. Голощёкин работал подолгу и интенсивно и ждал того же от своих подчиненных. Ряднин вспоминал, что порой, возвращаясь домой с работы, он слышал телефонный звонок: «Это значило: у Ф.И. Голощёкина родилась какая-то мысль, а мне последует новое поручение»[376]. Иногда Голощёкин смягчался и позволял Ряднину пойти в кино с женой или отдохнуть в санатории. Но даже в этом случае первый секретарь ЦК Компартии Казахстана мог забыть свои обещания – и жена Ряднина оставалась одна в кинотеатре, в то время как ее муж покорно возвращался на работу[377].

Однако, если Голощёкин мог быть требователен, нет никаких указаний на то, что он испытывал какую-либо неприязнь к казахам, как то утверждают некоторые казахстанские ученые[378]. Голощёкин стремился изолировать тех казахских деятелей, которые, по его мнению, ставили под вопрос его власть, – Ходжанова, Мендешева и, в конечном счете, Мынбаева и Садвакасова, но одновременно старался наладить тесный контакт с теми казахами, которые могли помочь ему укрепить власть партии, – с Уразом Исаевым (Ораз Исаев), с 1929 по 1938 год занимавшим пост председателя республиканского Совнаркома, и Измуханом Курамысовым, вторым партийным секретарем республики в 1929–1931 годах. Сам Голощёкин, выступая на Пятой краевой партконференции, отмечал как опасность чрезмерного сближения с казахской интеллигенцией, так и опасность ее игнорирования: «Огульное отрицательное отношение к казинтеллигенции неверно, нужно ее привлечь к деловой работе… но это не исключает борьбы с буржуазно-националистической идеологией»[379].

Хотя Садвакасов оставался членом партии, кампания по конфискации байских хозяйств привела к обострению его конфликта с Голощёкиным и другими казахстанскими партийцами. На Шестой краевой партконференции, прошедшей в Кзыл-Орде в ноябре 1927 года, Голощёкин поднял вопрос об экспроприации казахских богачей. После речи Голощёкина, продолжавшейся более семи часов, на трибуну вышел Садвакасов, бывший на два десятилетия моложе Голощёкина. Он заявил: «Я лично не согласен с подобными мнениями товарища Голощёкина». Садвакасов выступил против утверждения, что общественные отношения в ауле остались прежними после революции 1917 года. По его словам, Голощёкин несправедливо выбрал для экспроприации именно казахский аул: «Короче говоря, наша классовая политика в аулах и селах должна быть одинаковой. Неправильно в казахских аулах проводить одну, в русских селах другую политику. Надо оседлать не только казахских баев, но и русских кулаков»[380]. В январе 1928 года, сразу после Шестой краевой партконференции, Садвакасов опубликовал в главном партийном журнале «Большевик» широко разошедшуюся статью «О национальностях и националах», открыто критикуя Голощёкина и перечисляя ошибки партии в национальном вопросе в Казахстане. По мнению Садвакасова, медленный темп коренизации объяснялся не пресловутой отсталостью восточных республик СССР, а сопротивлением внутри самогó партийного аппарата[381].

Совершенно иного взгляда на конфискацию придерживались другие казахские деятели, например Ураз Джандосов. Уроженец Алма-Атинской области, Джандосов был одним из немногих казахов Старшего жуза, вступивших в партию на раннем этапе. Он был противником Алаш-Орды и уже в 1918 году стал членом партии. После учебы в Сельскохозяйственной академии в Москве Джандосов легко входил как в русские, так и в казахские круги. Он идеально владел как русским, так и казахским языком и был знаменит своими ораторскими способностями. Джандосов был женат на неказашке, Фатиме Сутюшевой (в замужестве Джандосовой), татарке из Ташкента[382]. В статье 1928 года «Новый этап в разрешении национального вопроса» в «Советской степи», важнейшей русскоязычной газете республики, Джандосов написал, что в вопросе о национальном неравенстве достигнут серьезный прорыв и казахов уже нельзя считать «угнетенной» нацией. Теперь, заключал он, казахам следует обратить внимание на более важный вопрос национального преобразования – на «борьбу за свое освобождение от социального гнета». Экономическое могущество бая столь велико, писал Джандосов, что аульная беднота находится в полурабском положении, сохраняющем «патриархально-клановые» связи. Он призвал принять меры, чтобы покончить с этими «полуфеодальными отношениями»[383].

По окончании Шестой краевой партконференции в ноябре 1927 года Голощёкин преодолел возражения Садвакасова и нескольких других казахских партийных деятелей и провел резолюцию о кампании по конфискации имущества у казахских богачей. В мае 1928 года президиум партийного комитета республики принял резолюцию, критиковавшую Садвакасова, Ходжанова и Мынбаева за сопротивление конфискации, за «неправильное понимание и механическое проведение коренизации» и за то, что они позволили верхушке аула влиять на партию и Советы[384]. Партийные авторы связали рассуждения Садвакасова с теориями Байтурсынова, которого критиковали за заявления, что в казахском ауле уже существует нечто вроде коммунизма[385].

В результате серии чисток, прошедших в 1928, а затем в 1930 году, большое число высокопоставленных казахских деятелей, многие из которых прежде были членами Алаш-Орды, оказались сняты со своих постов. Хотя казахи не являлись исключительной целью этих чисток, они пострадали от них несоразмерно больше, в особенности поскольку число высокопоставленных деятелей-казахов и так было невелико[386]. В атмосфере всеобщей подозрительности изменились критерии подбора кадров из казахов. Ряднин, личный секретарь Голощёкина, вспоминал, что Ельтай Ерназаров (Елтай Ерназаров), казах из Сырдарьинской области, сменивший Мынбаева на посту председателя ЦИК республики, получил свой пост не по причине каких-либо талантов, а лишь потому, что не принадлежал ни к какой группировке: «Его достоинство было в том, что он не состоял ни в одной группировке, никого из группировщиков не поддерживал. А это было тогда немалой редкостью среди казахских работников»[387].

Карьеры Джандосова и Садвакасова после Шестой краевой партконференции развивались в разных направлениях, свидетельствуя об изменениях в советской политике национальностей на рубеже 1927 и 1928 годов. После того как Садвакасов подвергся осуждению, Джандосов занял его место, став наркомом просвещения. Он сыграл важнейшую роль в кампании по конфискации, публикуя в казахскоязычной прессе статьи, в которых объяснялись принципы экспроприации[388]. Джандосов состоял в партийном комитете, руководившем конфискацией, и был краевым уполномоченным по конфискации в Джетысуйском округе[389]. Позже он принял участие в создании одного из первых университетов на территории Казахстана, был первым директором Казахстанской национальной библиотеки. В 1937-м он был репрессирован и в следующем году расстрелян.

Садвакасов, напротив, оказался изгнан с поста наркома просвещения и редактора главной казахскоязычной газеты. В конце 1927 года он был отправлен в Ташкент (Узбекистан), где получил пост ректора Казахского педагогического института. Всего через несколько месяцев Садвакасов был уволен с этого поста и послан в Москву, где стал студентом Московского института инженеров транспорта[390]. Осенью 1933 года, работая на строительстве железной дороги Москва–Донбасс, Садвакасов заболел. Он умер в московской больнице в декабре того же года, в возрасте 32 или 33 лет[391].

И Джандосов, и Садвакасов стремились сыграть роль в формировании советской казахской идентичности, но у них было совершенно разное понимание того, как следует развивать казахское общество и какого направления нужно придерживаться[392]. Точка зрения Джандосова, возобладавшая в 1928 году, заключалась в том, что сами казахи должны под руководством Москвы начать радикальное социально-экономическое переустройство своего общества. По мнению Джандосова, это был единственный способ «догнать» русскую деревню. Садвакасов, в отличие от него, отказывался от столь резких мер развития казахского общества, в особенности если в русской деревне подобных мер не предпринималось. Он агитировал за дальнейшее развитие кооперативов, которые стали бы основой для более плавной трансформации экономических отношений как в ауле, так и в деревне. С точки зрения Садвакасова, развитию казахов мешали не столько проблемы внутри самогó казахского общества, сколько продолжавшееся сопротивление процессу коренизации со стороны чиновничества и недостаточная финансовая поддержка со стороны Москвы.

СЕМИПАЛАТИНСКОЕ ДЕЛО

В то время как Садвакасов, Джандосов, Голощёкин и другие спорили по поводу антибайской кампании, экономический кризис в республике – и во всем Советском Союзе – продолжал углубляться. Из-за неблагоприятной погоды урожай зерновых оказался меньше ожидаемого, а экономическое планирование усугубило эти последствия. В результате неразумной политики государственных закупочных цен крестьяне начали придерживать сравнительно дешевый хлеб и продавать государству более выгодные продукты животноводства и так называемые технические культуры – сахарную свеклу, хлопок и подсолнечник; это привело к тому, что закупленного государством зерна стало не хватать на нужды городского населения. Страх войны и «капиталистического окружения» усилил ощущение, что наступила чрезвычайная ситуация. Заявления властей, что повсюду таятся скрытые враги, еще никогда не звучали столь убедительно.

В январе 1928 года Сталин побывал в Южной Сибири, важнейшем хлебородном регионе Советского Союза, и призвал к разрешению кризиса при помощи принудительных мер. 20 января, находясь в Новосибирске, он послал телеграмму Голощёкину, в которой резко осудил повышение цен на хлеб в Северном Казахстане и прилегающих к нему регионах Сибири, заявив, что оно угрожает еще больше подорвать государственные хлебозаготовки[393]. Внутри самой республики Голощёкин и Кубяк, которому в скором времени предстояло стать наркомом сельского хозяйства РСФСР, объехали северные хлебородные области Казахстана и начали организовывать «тройки» для контроля за хлебозаготовками[394].

Как в зерновых районах Северного Казахстана, которые посетили Голощёкин и Кубяк, так и на юге республики положение ухудшалось из-за серии засух и джутов 1927–1928 годов. В январе 1928 года секретарь Джетысуйской губернии, находившейся на юге, написал в ЦК, сообщая об отчаянном экономическом положении вверенной ему территории. Всего в трех волостях губернии за январь погибло более 10 649 голов скота, и он подробно рассказывал о мероприятиях по выпасу части скота республики в соседней Киргизии, где травы не так пострадали от засухи. Несколько волостей Джаркентского уезда, по его словам, начали «буквально голодать»[395]. Из Сыр-Дарьинской губернии тоже сообщали про засуху и джут. Казахи этой губернии наводнили все рынки скотом, который им теперь негде было пасти, и скот стремительно упал в цене, в то время как цены на зерно взлетели до небес[396]. В северной Семипалатинской губернии стали нередки случаи голода, а также грабежи и «массовый падеж скота» из-за джута[397].

Сталин, будучи осведомлен о засухе и джуте, тем не менее ввел «временные меры»: на основании статей 107 и 62 Уголовного кодекса РСФСР он приказал арестовать тех, кто, как считалось, придерживает хлеб. Впоследствии этот подход стал известен в качестве урало-сибирского метода хлебозаготовок[398]. Такие меры в первую очередь применялись в Сибири, Казахстане и других регионах с «излишками хлеба» – с целью разрешить кризис хлебозаготовок и обеспечить хлебом города и рабочие площадки. Москва решила поддержать город в ущерб селу, и по всему Казахстану повысились требования к хлебозаготовкам. Для многих хозяйств Акмолинской губернии обязательные выплаты выросли в несколько раз – уполномоченные лица повышали налоги, совершенно не задаваясь вопросом, насколько люди способны их выплатить[399]. В Джетысуйской губернии, где некоторые волости уже голодали из-за засухи и джута, план хлебозаготовок был повышен в полтора раза, с 200 до 300 тысяч пудов. Для обеспечения выполнения планов в регионы были направлены дополнительные партийные работники[400].

Связанное с хлебозаготовками давление спровоцировало новые всплески насилия. Хотя официально конфискационная кампания началась лишь в августе 1928 года, в Семипалатинской губернии местные руководители, действуя по указаниям, полученным от Политбюро, предвосхитили ее начало и принялись реквизировать скот, зерновые и другие товары у казахов, прибегая при этом к угрозам, избиениям и принуждению. Семипалатинская губерния была выбрана не случайно. Расположенная на землях Среднего жуза, она имела важнейшее стратегическое и экономическое значение для Советского Союза. До революции область наводнили русские и украинские крестьяне, превратив ее в важнейший хлебородный регион. К востоку от нее находился китайский Синьцзян, отделенный от Семипалатинской губернии длинной и прозрачной границей. В раннесоветское время Синьцзян стал важнейшим торговым партнером СССР, и тот организовал регулярное пароходное сообщение по Иртышу, соединявшее Семипалатинск с Синьцзяном[401]. Центр губернии, Семипалатинск, играл важнейшую роль в казахской культуре. В царское время он получил известность как крупнейший центр исламского образования, соперничающий с Казанью и Оренбургом[402]. Здесь учились знаменитые казахские литераторы, в том числе поэт и философ Абай Кунанбаев (Абай Құнанбайұлы), а также романист и драматург Мухтар Ауэзов (Мұхтар Әуезов).

К началу советского этапа истории этот регион прославился размахом восстания против властей, а также беспорядками и беззакониями. В годы Гражданской войны именно здесь пользовалась наибольшей поддержкой Алаш-Орда. В 1920-е годы в Семипалатинской губернии и других пограничных регионах обосновались партизаны, известные как басмачи: близость к Китаю позволяла им поддерживать связи с тюркоязычными группами Синьцзяна. Кроме того, Семипалатинская губерния играла важнейшую роль в строительстве Турксиба. Тысячи неквалифицированных рабочих из России приехали в Семипалатинск в поисках работы, многие из них нелегально, и появление в городе этих людей, не имевших местных корней, привело к новым трениям между разными городскими общинами. Ухудшение экономического положения региона повлекло всплеск насилия: в мае 1928 года тысячи этих новых рабочих собрались на городской площади и разграбили кооперативы и государственные магазины[403]. В другой раз русские рабочие подвергли избиениям тысячи казахов, работавших на строительстве Турксиба[404].

Весной 1928 года, получив более 3 тысяч жалоб от казахов, пострадавших от реквизиций зерновых и скота, Политбюро начало расследование, ставшее известным как Семипалатинское дело. Расследование, во главе которого стоял Алексей Киселёв, секретарь ВЦИК, пришло к выводу, что «безобразия» затронули казахский аул, а не русскую деревню[405]. Чиновники по собственному произволу назначали штрафы и принимали решения о том, чей хлеб и скот подлежат конфискации: «Приезжает в аул уполномоченный, собирает сельсовет и решает, что у такого-то столько-то скота… считать не хотели. Нам жаловались, что таким образом высчитывали скот у казаков [казахов], живущих за 200 верст»[406]. В нижних слоях партии было «такое настроение, что можно штрафовать сколько угодно и никакого наказания за это не будет»[407].

Комиссия пришла к выводу, что население было «терроризировано». Примерно 423 хозяйства с 22 тысячами голов скота бежали за границу, в Китай[408]. В целом, по оценке комиссии, 8592 хозяйства в губернии пострадали от насилия[409]. Доклад заканчивался выводом: «Одним словом, губерния, как мы ее просмотрели в течение нескольких месяцев со всех точек зрения, разрушена и экономически, и политически, разрушена всякая смычка»[410]. Хотя Киселёв жестко критиковал казахское партийное руководство, некоторые из представителей которого, как он обнаружил, торопили конфискационную кампанию, главным виновным Семипалатинского дела был признан партийный секретарь губернии Исаак Беккер, которого по итогам расследования отстранили от должности[411]. Начали работу следователи, возвращавшие жертвам насилия имущество и скот, но действовали они не слишком активно[412].

Динамика насилия в Семипалатинском деле стала мрачным предвестием грядущей официальной конфискационной кампании. В Семипалатинской губернии проведение конфискации было доверено уполномоченным из числа этнических казахов, которых с этой целью командировали в различные уезды и волости. Затем эти уполномоченные совместно с аульными Советами или на встречах с аульными членами партии принимали решение, кто будет считаться баем. Эти уполномоченные находились под сильнейшим давлением губернского парткома, требовавшего от них хлеба и скота. Киселёв заключал: «Уполномоченным на местах выдавались директорские мандаты, которые не могли не создавать у местных работников впечатления, что конфискацию нужно производить во что бы то ни стало и при всяких условиях»[413]. Но, требуя масштабного изымания зерновых и скота, губернский партком вместе с тем не выдал четких инструкций. В позднейшем докладе о конфискации в Чингистайском районе сообщалось, что «точных данных не имеется. Протоколы конфискации не подшивались, не просматривались, поэтому по делу конфискации не было никаких ограничений»[414].

Таким образом, семипалатинская кампания, как и последовавшая за ней официальная кампания по конфискации, были организованы так, что «перегибы» были неизбежны и фактически негласно санкционированы. Кроме того, в рамках этой кампании казахи не только могли, но и поощрялись к тому, чтобы самостоятельно принимать важнейшие решения – о принадлежности того или иного человека к баям, об объеме имущества и скота, подлежащего конфискации[415]. В некоторых случаях это привело к тому, что уполномоченные объединились с общинами, чьи припасы они должны были конфисковать, и защищали их от посягательств власти. В Каркаралинском уезде, по сообщению уездного парткома, как аульные коммунисты, так и местные рабочие оказались под влиянием рода Акаевых, организованно скрывавшего свой скот. Телеграмма парткому губернии гласила: «Требуем выслать Акаевых из пределов уезда как социально опасных»[416]. Власти Семипалатинской губернии в ответ назвали меры, принятые на уровне уезда, «недостаточными». Они приказали создать временную «пятерку» для контроля над конфискацией, которая включала бы несколько «сильных» партийных работников губернского уровня, и проинструктировали уездный партком о необходимости удвоить усилия по привлечению в партию бедняков, желательно из рода Акаевых[417].

В других случаях власти сообщали, что та или иная община с готовностью приняла участие в кампании против баев и стала использовать понятия, сформулированные властями. Но вопреки предсказаниям партийных специалистов, что атака на баев ослабит родовые связи, кампании против баев часто помогали сохранить и даже укрепить узы родства. Об этом свидетельствует доклад уполномоченного по конфискации в Аягузской волости, где соперничали два клана – Байгулак во главе с Нурахметом Малдыбаевым (Нұрахмет Малдыбаев), сыном влиятельного родового вождя Берикбола Малдыбаева (Берікбол Малдыбаев), и Барлыбай – более многочисленный, но не такой богатый род. Уполномоченный сообщал, что члены рода Барлыбай единогласно проголосовали за изгнание Малдыбаева, и отмечал:

Таким образом, беднота активна там, где видела реальную пользу от Советской власти, так, например… где среди бедноты нет из своего рода влиятельного представителя… и благодаря этого эту бедноту эксплоатировал родовик из другого рода. Эти бедняки не только против баев другого рода, но и против баев своего рода. Например, на собрании… где население происходит из рода «Барлыбай», высказались за выселение своего бая… и при присутствии этого самого бая[418].

Хотя некоторые казахи с готовностью взяли на вооружение выдвинутую властью систему координат, они гораздо менее охотно шли на создание новых связей, например классовых, с бедняками из других родов. Уполномоченный констатировал: «Отрицательной стороной этой активности является то, что эти активные бедняки не хотят взять на свой буксир бедняков другого рода… в данном случае родовые гордости имеют место»[419].

Кампания по конфискации взаимодействовала с существующей системой связей, в частности родственной, и порой способствовала ее укреплению. Вместе с тем она создавала новые трещины в казахском обществе: одни казахи обвиняли других в нарушении казахских обычаев, таких как береке – поддержание гармонии в ауле. Уполномоченный по Аягузской волости приводил пример:

Некто бедняк Хусани из Мало-Аягузского аула заявил, что бедняки Средне-Аягузского аула уже не мусульмане, ибо такого человека, как Малдыбаева [то есть Малдыбаев], не выдали бы. А в Мало-Аягузском ауле казаки [казахи] все еще казаки, казакское береке они не нарушали, устроили береке и решили не выдавать ни одного бая. Кроме того, активные бедняки не могут ужиться с пассивными бедняками[,] и потому, например[,] на собрании пассивный бедняк – находясь под влиянием бая, на собрании начинает защищать того или иного бая, а активист начинает доказывать то, что необходимо для выселения этого бая, начинаются прения, прения переходят в споры, а споры начинают принимать родовой характер…[420]

Как показывает донесение уполномоченного, кампания вбивала клин в казахское общество, внутри которого начинались споры о том, что значит быть мусульманином или казахом.

Приказ заблаговременно начать кампанию против баев в Семипалатинской губернии исходил из Политбюро. Как позже не без лукавства отмечал Сталин, «у нас в П.Б. решено маленько конфискнуть баев в пользу беднячка и середнячка скотовода»[421]. Расследование перегибов началось лишь тогда, когда стало очевидно, что последствия кампании, в частности бегство огромного числа жителей в Китай и стремительное сокращение поголовья скота в губернии, вредят долгосрочным экономическим интересам Советского Союза[422]. Действительно, некоторые из методов, вызвавших возмущение комиссии Киселёва в ходе Семипалатинского дела, – избиения, принуждение, чрезмерные штрафы – были вновь применены в ходе официальной конфискационной кампании, развернувшейся в течение того же самого года, причем применены в гораздо более крупном масштабе. Однако на сей раз Москва не провела никакого официального расследования, и пострадавшие не могли надеяться на возвращение отнятого имущества[423].

Власти решили использовать Семипалатинское дело, чтобы достичь нескольких целей: изъять зерновые для преодоления хлебного кризиса, нейтрализовать сопротивление хлеборобов, как и в других зерновых регионах Советского Союза, и нанести удар по тем представителям казахской интеллигенции, которые представляли собой политическую «угрозу». Беккер, к примеру, вел переписку с секретарями уездных парткомов о том, насколько продвигаются аресты самых влиятельных казахов[424]. Хотя члены комиссии Киселёва возмутились «безобразиями», произошедшими в Семипалатинске, в деле восстановления справедливости комиссия ограничилась полумерами. Беккер, «злодей» Семипалатинского дела, был уволен, но, несмотря на это «наказание», отделался легко. С 1928 по 1930 год он учился марксизму-ленинизму в Коммунистической академии в Москве. В 1932 году вернулся в Казахстан, став первым секретарем Карагандинского областного комитета партии в самый разгар голода. Затем занимал важные посты в Таджикистане и Узбекистане, а в 1937 году умер от неизвестной болезни[425].

В Семипалатинском деле проявились и многие стороны будущего голода. Из-за огромного давления сверху местные руководители заставляли кочевников-казахов – людей, которые питались хлебом, но обычно его не растили, – выполнять тяжелейшие планы хлебозаготовок[426]. Чтобы добыть необходимое количество зерна, казахи наводнили рынки своим скотом[427]. Продажа скота стала еще более интенсивной из-за засухи и джута, нанесших огромный урон кормовой базе Семипалатинской губернии: казахи стремились избавиться от животных, которых уже не могли прокормить. Это привело к возникновению фактора, типичного для голода в пастушеских обществах: хлеб чрезвычайно вырос в цене, а животные стали относительно дешевы[428]. В том же году кризис казахского общества углубился еще больше: стартовала официальная кампания по конфискации.

ОФИЦИАЛЬНАЯ КАМПАНИЯ ПО КОНФИСКАЦИИ

Все началось осенью 1928 года[429]. Постановление о конфискации было направлено против «наиболее крупных скотоводов из коренного населения, своим имущественным и общественным влиянием препятствующих советизации аула», которые сохраняли свою власть, опираясь на «полуфеодальные, патриархальные и родовые отношения»[430]. Некоторые территории республики выводились из-под действия конфискационной кампании, в частности те, где продолжались земельные реформы (хлопководческие волости Кара-Калпакской автономной области и Сыр-Дарьинской губернии), а также отдаленный Адаевский округ – «в силу особых условий его хозяйственного развития»[431]. Голощёкин, заявивший, что «Семипалатинская губерния является у нас самой байской, с наибольшими связями среди ответработников-казахов в Казахстане и Москве», сумел добиться, чтобы губерния, еще не оправившаяся от разорения, была включена в список территорий, где следует провести конфискацию байских хозяйств[432]. Таким образом, в то самое время, когда комиссия Киселёва искала способы, которые позволили бы вернуть имущество пострадавшим, власть готовилась нанести новый сокрушительный удар по Семипалатинскому округу.

В Москве Центральный комитет ВКП(б) в целом наметил план кампании, позволив атаковать не более 700 самых «злостных» баев Казахстана[433]. Затем ОГПУ подсчитало, сколько баев будет «обнаружено» в каждой из административных единиц республики. Кампания была обращена против двух разных типов байского хозяйства – против «крупных скотоводов» и «полуфеодалов», которых предполагалось обнаружить в количестве соответственно 600 и 100 человек[434]. В категорию «полуфеодалов» входили «ранее привилегированные» группы – потомки султанов и ханов (Чингизиды), а также бывшие деятели Российской империи. Главным критерием другой категории, «крупных скотоводов», было «богатство», измеряемое численностью голов скота во владении байского хозяйства. В рамках новой схемы классификации, имевшей цель укрепить партийный контроль над Степью, все районы республики с казахским большинством были разделены на «кочевые», «полукочевые» и «оседлые»[435]. Критерии определения «крупных скотоводов» отличались от района к району. К примеру, в оседлом районе хозяйство считалось «байским», если имело более 150 голов скота, в полукочевом эта цифра достигала 300, в кочевом – 400[436].

Процесс определения, кто является баем, а кто нет, задействовал несколько разных уровней партийно-государственного аппарата и несколько секторов казахского общества. Уполномоченные ОГПУ составляли досье на потенциальных кандидатов на конфискацию, описывая их деятельность, связи и имущество. На основе этих данных республиканский партком составлял список лиц, подпадающих под конфискацию. Список пересылался окружным парткомам, которые предлагали кого-нибудь в него включить или, наоборот, из него исключить[437]. После составления окончательного списка на места были отправлены более тысячи уполномоченных, все без исключения казахи, – чтобы руководить конфискацией. Там они проводили экспроприацию в сотрудничестве с районными комитетами конфискации, а также комитетами бедноты. У тех, кого записывали в баи, а также у членов их семей отбирали бóльшую часть скота и имущества, чтобы передать комитетам бедноты и колхозам. Семьдесят пять баев с членами семей планировалось выслать из республики, а остальных отправить в другие районы Казахстана, удаленные от их родных мест. Целью такой стратегии было отрезать эти семьи от членов рода, которые могли бы прийти им на помощь[438].

Хотя благодаря классификационной схеме и упорядоченной цепи инстанций кампания по конфискации байских хозяйств представлялась чем-то законным, она была спроектирована так, что споры, разногласия и «перегибы» были неизбежны. Совнарком республики сохранил за собой право отнести то или иное хозяйство к «крупным скотоводам» и конфисковать, даже если оно не достигало предусмотренной для района пороговой величины[439]. На районном уровне не было достаточного контроля над действиями уполномоченных и комитетов, и они нередко отбирали имущество и скот у тех, кто не входил в официальный конфискационный список[440]. Многочисленность государственных и партийных ведомств разного уровня, участвовавших в конфискации и притом нередко имевших разные интересы, привела к множеству разногласий. Часто случалось так, что вокруг судьбы того или иного бая разворачивалась настоящая война между районными, окружными и республиканскими чиновниками[441].

Разные группы казахского общества стремились повлиять на кампанию, что приводило к регулярному переписыванию списков конфискации[442]. Изучив список по Семипалатинскому округу, Ныгмет Нурмаков (Нығмет Нұрмақов), председатель Совнаркома, настоял на том, чтобы в список были включены еще два имени – Мусатай Молдабаев (Мұсатай Молдабаев), который «знаменит во всех отношениях», и Кабдий Бейсекеев, «крупнейший бай, одновременно имеющий крупное хозяйство в степи и в городе»[443]. В секретном докладе Голощёкину представители ОГПУ уточняли, что «под действие декрета подпали близкие родственники целого ряда краевых работников, главным образом сторонников и даже идеологов „правого“ крыла парторганизации», в том числе родственники Габбаса Тогжанова (Ғаббас Тоғжанов), сменившего Садвакасова на посту главного редактора «Еңбекші қазақ», и родственники Бекайдара Аралбаева, бывшего секретаря ЦИК республики. Эти партийные деятели прилагали все усилия, чтобы спасти своих родных от выселения, в то время как «левое» крыло партии, руководимое Сакеном Сейфуллиным (Сәкен Сейфуллин), стремилось сохранить эти имена в списке – с целью «подорвать политический престиж своих оппонентов»[444].

Кроме того, было не вполне ясно, что означают в применении к казахскому обществу некоторые ключевые для кампании понятия, например «хозяйство». В своей повседневной жизни кочевники опирались на широкую сеть родственников, куда более обширную, чем малая семья. Следовало ли всех этих родственников считать частью одного «хозяйства»? Подобные определения играли решающую роль: если добавить к хозяйству несколько родственников и их скот, оно могло оказаться «байским». В письме, обращенном к партийной комиссии, Измухан Курамысов утверждал, что баи пользуются трудом и ресурсами широкого круга членов семьи: «мачехи», «взрослые сыновья», «пасынки», «племянники», «усыновленные племянники», «братья от разных и даже от одной матери» – все эти члены семьи, по словам Курамысова, должны были считаться частью одного и того же «хозяйства»[445]. Ему вторил Джанайдар Садвакасов (Жанайдар Сәдуақасов), уполномоченный по конфискации в Сыр-Дарьинском округе. В своем письме к партийной комиссии, которая принимала жалобы от людей, считавших себя ошибочно отнесенными к баям, он предупреждал, что «количество членов [казахской] семьи превышает обычную норму»[446]. Стремясь покончить с практикой искусственного объединения нескольких хозяйств в одно, Ныгмет Нурмаков, председатель Совнаркома республики, отправил телеграфное указание окружным исполкомам. Он написал: «Имеются случаи, когда благодаря такому подходу в одной семье объединяются 60–45 человек, что в жизни совершенно не встречается»[447]. Однако, несмотря на предупреждение со стороны Нурмакова, ни на республиканском, ни на окружном, ни на районном уровне так и не было дано четкого определения, что же можно считать «хозяйством», и эта ситуация позволила местным чиновникам осуществлять кампанию по конфискации так, как они того желали.

Вопрос об определении хозяйства имел существенные последствия не только для тех, кого обвинили в принадлежности к баям, но и для многочисленных членов их семей, обреченных на бедность и изгнание. В телеграмме, направленной окружным руководителям, Ерназаров, председатель ЦИК Казахстана, распорядился: женщины, желающие развестись со своими мужьями-баями, а также дочери баев, желающие выйти замуж, сосланы не будут. Они имеют право остаться на прежнем месте жительства, а бывшие жены баев получат часть имущества своих мужей[448]. Эта стратегия была нацелена на разрушение казахских семей, и многие семьи действительно оказались вынуждены принимать тяжелейшие решения. В Сыр-Дарьинском округе, как сообщал Джанайдар Садвакасов, феномен фиктивных разводов среди вторых и третьих жен баев принял «массовый характер»: таким образом эти женщины (а во многих случаях и сами баи) пытались найти способ защитить членов своих семей[449].

Конфискационная кампания вкупе с призывом казахов на военную службу привела к сокращению числа мужчин в ауле. В байстве обвиняли почти исключительно мужчин, и в отсутствие мужей (или бывших мужей) многие женщины стали играть важнейшую роль в попытках защитить баев[450]. Шаяхметов, переживший голод, вспоминает, что залы судебных заседаний были заполнены ответчицами-женщинами, в числе которых была и его мать, вызванная в суд по обвинению, что ее муж является баем. Подобно другим ответчицам, его мать после фиктивного суда приговорили к двухлетнему домашнему аресту[451]. В ситуации, когда многие взрослые мужчины-казахи оказались под арестом или в изгнании, женщины часто оставались единственными, кто документировал полнейший ужас, воцарившийся в республике осенью 1928 года. В прошении, отправленном в Москву, Зейнеб Маметова (Зейнеп Мәметова) просила освободить ее мужа, бывшего члена Алаш-Орды, советского чиновника и одноклассника Ураза Джандосова. Она описала, как происходила экспроприация имущества другого человека, Садыка Жердектабканова, жившего в одном с ними районе. «Члены комиссии раздевали последнего почти догола. Завязывали ему рот и приставляли револьвер к груди, требуя рассказать, где еще имеется у него скот, спрятанное добро и т.д.». Когда стало ясно, что скота у него после конфискации не осталось, они исхлестали его голую спину до крови. Беременная жена Жердектабканова, увидевшая лужи крови, умерла от сердечного приступа[452].

Архивы полны писем протеста, которые писали Сталину, членам ЦИК РСФСР и республиканским чиновникам люди, арестованные в качестве баев, или их родственники. Неясно, достигло ли хоть одно из этих писем своей цели, но они служат наглядной иллюстрацией того, как казахи взяли на вооружение понятия советской власти[453]. Маметова в своем прошении старательно подчеркивает скромное происхождение своего мужа, заявляя, что он – сын «рядового казака [казаха]-бедняка». Упоминает она и о предках мужа, пытаясь показать, что он не принадлежит к могущественному роду: «Мой муж происходит из захудалого рода „Шуйе“, из племени „Найман“»[454]. Житель Семипалатинского округа подробно рассказал о своих татарских предках, тщетно доказывая, что он не казах и, следовательно, не должен подпадать под конфискацию[455]. Турагул Ибрагимов (Турағұл Ибрагимов), сын известного казахского писателя Абая Кунанбаева, приложил исключительные усилия с целью доказать, что происхождение его семьи не особенно знатное. Абай Кунанбаев был сыном султана Кунанбая (Құнанбай Өскенбайұлы), и Ибрагимов пытался доказать, что султан являлся всего лишь «обычным управителем». Постановление о конфискации, утверждал он, применимо лишь к «потомкам ханов и агасултанов», которые, по его словам, были ханскими управителями[456].

Письма свидетельствуют и о тяжелейших лишениях, выпавших на долю этих людей и их семей в изгнании: депортации подлежали и пожилые родственники записанных в баи, включая их 85-летних дедов и бабушек[457]. В своем прошении Ибрагим Маманов написал, что у него и его семьи в месте изгнания нет ни скота, ни сельхозинвентаря. Никто не хочет брать на работу «ссыльных». Он предсказывал: «И вот все мы, с малыми детьми[,] почти обречены на голодную смерть»[458]. Турагул Ибрагимов описывал подобные же лишения, сообщая, что его сослали в Сыр-Дарьинский округ, находящийся на расстоянии более тысячи километров от его родного Семипалатинского округа. В Сыр-Дарьинском округе у него не было никаких средств, чтобы прокормить себя и свою семью. Дело Ибрагимова пересмотрено не было, и в 1934 году он умер в Чимкенте, куда был сослан[459].

Партийные документы этой поры в подробностях фиксируют разрушение старого образа жизни в результате грабежей со стороны активистов. Серия телеграмм Нурмакова и Ерназарова сообщает о многочисленных примерах конфискации таких «предметов домашнего обихода», как «ковры», «платье» и «белье»[460]. Распоряжение конфисковать и передать в Центральный государственный музей республики такие предметы, как «старинные арабские и персидские рукописи», «родовые списки» и «золотая и серебряная посуда»[461], красноречиво свидетельствует о последствиях кампании для казахской наследственной элиты. Хотя значительная часть экспроприированного скота предназначалась колхозам, многие активисты попросту захватили самых лучших животных для себя. Случалось и так, вспоминал Шаяхметов, что активисты собирали скот и загоняли его в загоны. Там животные и оставались – по большому счету забытые, без укрытия и еды. С началом зимы эти животные, бывшие основой самого образа жизни кочевников-казахов, начали массово дохнуть, и чиновники, стремясь избежать эпидемий, заставляли местных хоронить гниющие трупы[462].

Некоторые казахи боролись, стремясь избежать конфискации. Они распределяли свой скот между родственниками, продавали его или забивали. В определенных случаях родственники или сторонники тех, чье хозяйство было конфисковано, мстили активистам, и некоторые из тех, кто «обнаружил» бая, заплатили за это своими жизнями[463]. Но все же самым обычным ответом на конфискацию стало бегство – стратегия, которую кочевники не раз применяли в прошлом при неблагоприятных политических или климатических изменениях. Казахи бежали в Киргизию, Сибирь или, через границу, в Китай[464]. Хотя в конце 1927 года московское руководство начало создание новой системы внутренних границ в республике, добиться их соблюдения было сложно. Казахи часто бежали из одного округа в другой, чтобы уйти от конфискации[465]. Даже после ареста многие записанные как баи, когда их пытались доставить к месту ссылки, скрылись, исчезнув в песках у озера Балхаш[466].

Подводя в письме к ЦК итоги конфискационной кампании, Голощёкин утверждал, что «середняк в ауле стал центральной фигурой»[467]. Партия прославляла эту кампанию как важнейший этап в формировании казахского чиновничества: «Вся тяжесть работ по конфискации пала, преимущественно, на плечи казахской части организации. Уполномоченные, агитаторы комиссии целиком вербовались из казахов-коммунистов»[468]. Впрочем, Голощёкин признавал, что кампания не была лишена недостатков; в первую очередь она не смогла достичь намеченных цифр конфискации: «Характер самого объекта конфискации – скот, легко передвигающийся, легко распыляемый, легко реализуемый на базарах и рынках»[469]. Он сообщал, что партия конфисковала 144 474 головы скота, выполнив план (225 972 головы скота) всего на 64%[470].

Партийные документы позволяют получить представление о людях, которых арестовали в качестве баев. Из 696 экспроприированных баев 73% были классифицированы как «полукочевые», примерно 18% были «оседлыми» и 8% – «кочевыми»[471]. Из двенадцати административных единиц, прошедших через конфискацию, наибольшее число баев было обнаружено в Сыр-Дарьинском (106 человек), Алма-Атинском (82) и Уральском (66) округах[472]. По официальной статистике, арестованные баи принадлежали к следующим категориям: царские чиновники и потомки ханов (245 человек), аксакалы и бии (76), муллы и религиозные деятели (8), бывшие участники и функционеры Алаш-Орды (44). Остальные баи (323 человека) классифицировались как «крупные скотоводы», являвшиеся «антисоветскими элементами в ауле»[473].

Эти статистические данные наглядно показывают, какие изменения происходили в казахском обществе после конфискации. Хотя Алаш-Орда пользовалась поддержкой в разных казахских племенах, наиболее крепкими ее позиции были среди образованных казахов из племени аргынов (арғын) Среднего жуза[474]. Таким образом, атака на Алаш-Орду привела к сильнейшему сокращению числа аргынов в верхних эшелонах партии. Большинство «бывших царских чиновников и потомков ханов», вероятно, принадлежали к наследственной элите «белой кости», и кампания нанесла поистине сокрушительный удар по этой части казахского общества. Куда меньше, по-видимому, пострадала религиозная элита, из которой, судя по всему, было арестовано всего восемь человек. Самой многочисленной категорией арестованных были «баи – крупные скотоводы». Этот факт в сочетании с общим числом конфискованного скота (указанным как 144 474 головы) свидетельствует о серьезнейших последствиях кампании для кочевого образа жизни казахов. Если принять во внимание, что в ходе кампании было выявлено 696 баев, общее число депортированных, включавшее членов байских «хозяйств», могло превышать 10 тысяч человек.

Вместе с тем важно отметить, что некоторые люди, принадлежавшие к группам, обозначенным властями как мишени кампании, не были тогда арестованы. Санджар Асфендиаров (Санжар Аспандияров), торе, продолжал работать ректором Казахского педагогического института и затем директором Казахского медицинского института (ныне – Казахский национальный медицинский университет им. С.Д. Асфендиярова)[475]. Мухтар Ауэзов, которому предстояло стать самым знаменитым писателем Советского Казахстана, был арестован лишь в 1930 году, несмотря на алашординское прошлое и, по некоторым данным, принадлежность к ходжам[476]. В письме к Голощёкину, написанном после ареста Ауэзова в 1930 году, представители ОГПУ утверждали, что арестованный, прежде «определенно выражавший» «свою буржуазно-националистическую идеологию», начал от нее отказываться. Исходя из этой перемены, а также из «отсутствия казакских литературных кадров», они рекомендовали освободить Ауэзова из заключения и позволить ему учебу в Среднеазиатском государственном университете (САГУ) им. В.И. Ленина в Ташкенте[477]. В 1932 году Ауэзов был освобожден и начал свою выдающуюся литературную карьеру[478].

Бывало и так, что те, кто проводил кампанию, сами принадлежали к группам, против которых она официально была направлена. Карим Токтабаев (Кәрім Тоқтабаев), в прошлом член руководящего комитета Алаш-Орды в Тургайской области, стал членом комиссии крайкома по конфискации байских хозяйств, контролировавшей общие показатели кампании и выступавшей арбитром в дискуссиях о судьбе того или иного индивида. Кроме того, он являлся уполномоченным крайкома по конфискации в Семипалатинском округе, где имела место масштабная атака партии на Алаш-Орду. В последующие годы Токтабаев продолжал служить на важнейших постах в республиканской бюрократии. С 1929 по 1931 год он был наркомом земледелия Казахстана, а с 1931 по 1933 год – председателем постоянного представительства Казахской ССР при ВЦИК в Москве. Осенью 1933 года он был арестован и умер в ссылке в Воронеже в 1936 году[479]. Как показывают примеры Токтабаева, Ауэзова и Асфендиарова, хотя ради нужд власти категорию «бай» можно было расширить, точно так же ее можно было – в случае политической необходимости – и сузить[480].

В своем влиятельном труде «Благими намерениями государства» ученый Джеймс К. Скотт исследовал неудачи некоторых государственных проектов по переустройству общества, включая и коллективизацию в РСФСР. Он подчеркнул, что местные практические навыки, savoir faire, могли бы позволить исправить ошибки авторитарного государственного планирования, того, что он назвал «высоким модернизмом»[481]. Однако пример Малого Октября в Казахстане как будто противоречит выводам Скотта по поводу авторитарного государственного планирования. Сама конструкция этого государственного проекта по переустройству общества была нацелена не на отталкивание, а на привлечение и поощрение местных участников. ЦК и ОГПУ наметили общие контуры программы (общее число байских хозяйств, подлежащих конфискации, и их административное распределение), но осуществление важнейших сторон этой программы было поручено самим казахам. Как показала эта глава, участие казахов стало главным фактором, определившим и характер кампании (кого она затронула, а кого – нет), и размах насилия. В данном случае местные ноу-хау не смягчили ошибок авторитарного государственного планирования, а скорее лишь усугубили кризис. В результате конфискационной кампании казахское общество начало разрушаться изнутри.

С точки зрения московского руководства, многие результаты Малого Октября можно было считать успешными. В результате кампании в казахском обществе произошла частичная социальная революция, нейтрализовавшая сопротивление таких «врагов», как алашординцы и «белая кость», ханы, султаны и торе. Ряды советской бюрократии начали пополняться «черной костью» – в противовес царскому времени, когда казахи, взаимодействовавшие с властью, обычно принадлежали к «белой кости». Вовлеченность казахских уполномоченных в кампанию по конфискации сделала их участниками и выгодополучателями государственных программ. Эта кампания позволила руководству начать создание местных партийных и бюрократических органов, необходимых для проведения коллективизации.

Но кампания по конфискации байских хозяйств имела и неожиданные последствия, отчасти предвещавшие проблемы самой коллективизации. Во многих частях республики местной бюрократии почти не было, и алма-атинскому руководству было нелегко не только руководить кампанией, но и получать достоверную информацию о ходе событий. Чтобы избежать конфискации, множество казахов обратились в бегство. Таким образом, кампания, которая планировалась как первый этап в превращении казахов в оседлое население, фактически способствовала не сокращению, а увеличению движения населения в республике. Вызванные ею опустошения усугубила коллективизация, которая началась зимой 1929/1930 года.

Карта 3. Западный Казахстан в 1933 году

Глава 4

КОЧЕВНИКИ В ОСАДЕ

Первая волна коллективизации в Казахстане

В конце 1929 года ЦК дал санкцию на запуск ключевого элемента пятилетнего плана – форсированной коллективизации. Большевики никогда в полной мере не принимали нэп – политику, в рамках которой крестьяне-единоличники продавали свой хлеб государству, и это неприятие проявилось особенно ярко в 1927–1928 годах, когда на государственных рынках наблюдалась сильнейшая нехватка хлеба. К концу 1929 года ряд факторов, в том числе экономические решения, события на международной арене, внутренняя политика и идеологические соображения, перевесили чашу весов в пользу форсированной коллективизации[482]. Сталин отказался от нэпа и провозгласил первую пятилетку – масштабную программу по трансформации Советского государства. Планировалось провести индустриализацию с опорой на сельское хозяйство. Советская власть стремилась при помощи коллективизации взять под контроль запасы продовольствия и повысить его производство: хлеб планировалось продавать за иностранную валюту, используя ее для финансирования масштабных промышленных проектов, без которых построение социализма считалось немыслимым. Как хлеб, так и мясо следовало выкачивать из деревни, чтобы кормить растущее число голодных промышленных рабочих.

От Казахстана ожидалось одно из наиболее радикальных преобразований: превращение казахов, самой многочисленной группы кочевников в Советском Союзе и титульной национальности в республике, в оседлое население. Решительную атаку на кочевой образ жизни начали с кампании 1928 года против казахских элит и не собиралась прекращать. Советская власть предложила одновременно сделать казахов оседлым населением и коллективизировать их: партком республики назвал это решение «оседанием на базе сплошной коллективизации»[483]. Казахстану надлежало стать первопроходцем, первой территорией Советского Союза со значительным кочевым населением, которая перейдет к оседлой жизни[484]. Считалось, что оседание кочевников на землю «освободит» земли для выращивания хлеба, что, в свою очередь, позволит радикальным образом увеличить посевные площади республики, а власти смогут отправить в Казахстан тысячи новых сельскохозяйственных поселенцев[485]. В полном соответствии с глобальным трендом на рыночно ориентированное производство мяса советская власть предложила «коллективизировать» (то есть конфисковать) казахские стада и передать их огромным совхозам, которые, как ожидалось, займут более 45 миллионов гектаров[486]. Вблизи железнодорожных станций в Казахстане было решено построить гигантские комбинаты для переработки животных, выращиваемых в совхозах: таким образом, считали планировщики, мясо, шкуры, шерсть и молочные продукты будут с легкостью отправляться в другие части Советского Союза[487]. В представлении партийных экспертов Казахстан имел все возможности побороться с Чикаго за место крупнейшего центра мясной промышленности.

Превращение казахов в оседлое население тоже, казалось, сулило огромные выгоды. Григорий Гринько, заместитель наркома земледелия, заявлял: «Переход казакского населения к оседлому хозяйству автоматически высвобождает крупные земельные излишки, которые должны быть использованы частично для переселения, но главным образом под совхозное строительство»[488]. Казакский крайком предсказывал, что за годы первой пятилетки посевные площади республики вырастут с 4 до 16 миллионов гектаров[489]. Для дальнейшей легитимизации грядущих перемен и для обоснования их важности использовался язык советской национальной политики. Казах Измухан Курамысов, заместитель Голощёкина, утверждал, что оседание казахов на землю, которое он обозначал эвфемизмом «перестройка казакского аула», ничуть не противоречит экономическому развитию республики. Напротив, он убеждал членов партии «твердо помнить, что одно из другого вытекает»[490].

В республике был создан Комитет по оседанию кочевого и полукочевого казахского населения КАССР (Оседком). Но с началом первой пятилетки быстро стало ясно, что упорядоченного и просвещенного перехода к оседлой жизни под эгидой Оседкома не получится. Московское руководство добивалось, чтобы казахи обнищали, утратили свои стада, перестали быть кочевниками и превратились в неотъемлемую часть государства. Активисты начали коллективизацию кочевых округов, выставив им головокружительные требования по поставкам хлеба и мяса. В то же самое время крайком прибег к другим средствам, криминализовав ряд практик, необходимых для поддержания кочевого образа жизни, например резню животных в зимнее время или откочевку на сезонные пастбища через границу.

Зимой 1931/1932 года регионы Советского Союза с многочисленным крестьянским населением, в первую очередь Украина, Поволжье, Дон и Кубань, пережили ужасающий голод, вызванный коллективизацией. В Казахстане голод развивался по другому сценарию: в нескольких частях республики он начался уже летом 1930 года. В этой главе прослеживаются шаги, спровоцировавшие начало голода, а затем, к концу 1931 года, его эскалацию, в результате которой голод охватил уже всю республику. Как показывает эта глава, голод в Казахстане не был вызван какой-либо одной причиной. Хотя важнейшим фактором была коллективизация, ее удар пришелся по обществу, уже ослабленному массовой крестьянской колонизацией Казахской степи в царское время и захватом скота у кочевых элит в ходе конфискации 1928 года. Засуха, охватившая Степь летом 1931 года, усугубила разрушительные последствия коллективизации и способствовала дальнейшему распространению голода среди казахов.

Нет никаких данных, указывающих, что Сталин сознательно желал, чтобы казахи умирали от голода. Но Сталин был готов к тому, что в Казахстане, как и в других регионах СССР, будет некоторое количество смертей, которое поспособствует достижению более масштабных политических и экономических целей советской власти. Центральный Комитет решил не обращать внимания на трудности, с которыми столкнулась Российская империя, когда пыталась превратить Степь в земледельческий регион, и теперь, игнорируя настойчивые предупреждения специалистов об опасностях земледелия в засушливом климате, стремился посадить кочевников на землю в надежде добиться фантастических урожаев зерна. В ситуации начавшегося бедствия предпочтение было отдано производству зерна, а не сохранению стад животных, и члены ЦК осознавали, что в результате их решения казахи могут пострадать больше других. На протяжении 1930 и 1931 годов ЦК не раз получал известия о страданиях казахов, но несколько факторов – в том числе стереотип, что скот у кочевников всегда имеется в изобилии, – способствовали тому, что давление на республику в плане хлебо- и мясозаготовок практически не снижалось. Более того, московское руководство проявило редкостную жестокость, уже после начала голода отправив в республику новых людей, в том числе «спецпереселенцев» (крестьян, сосланных в другие районы СССР) и узников ГУЛАГа. Их приезд увеличил количество ртов в республике, а поселили их на земле, с которой согнали казахов.

Вместе с тем, хотя власти в Кремле предполагали, что превращение кочевников в оседлое население может привести к голоду, они не предвидели его масштабов. В тот момент, когда ЦК начал коллективизацию в Казахстане, чиновничество было недостаточно развито для контроля над процессом. Коллективизация, призванная укрепить власть партии в Степи, продемонстрировала всю хрупкость этой власти, а в отдельных случаях и ослабила ее[491]. Московское начальство, твердо намеренное искоренить практику кочевого скотоводства, не смогло разработать альтернативный способ ведения хозяйства, и на протяжении 1931/1932 года численность скота в республике стремительно падала, поставив под вопрос статус Казахстана как главной базы животноводства в СССР. Зимой 1931–1932 годов, когда от огромных стад осталось лишь воспоминание, кочевники-казахи обратились в отчаянное бегство. Власти приняли меры, чтобы остановить исход населения республики из Советского Союза, и голод пошел на новый виток.

КОНТУРЫ КАМПАНИИ

Казахстан был смешанной хозяйственной зоной, регионом, где жили как крестьяне, так и кочевники-скотоводы, и это отразилось на том, как в республике проходила коллективизация. На обширных территориях Казахстана, в первую очередь в северных хлебородных областях, в большой степени населенных русскими и украинскими крестьянами, «сплошная» коллективизация произошла раньше, чем в большинстве других мест Советского Союза[492]. Здесь, как и в прочих «производящих» районах (где производство зерна превышало его потребление), завершение коллективизации было намечено на весну 1931 года[493]. В остальных частях республики, в том числе в большинстве областей с кочевым скотоводством, коллективизацию было решено провести в более медленном темпе, с полным переходом к колхозному хозяйству лишь в конце 1933 года.

Ожидалось, что оседание на землю и коллективизация пройдут поэтапно. Первыми будут кочевники-казахи, живущие в «производящих» районах, на переднем крае коллективизации. Вслед за ними, в 1930 году, станут оседлыми и пройдут коллективизацию 84 340 хозяйств – около 20% от всего кочевого населения республики[494]. Кочевники из других районов республики должны были осесть на землю в последующие годы, в соответствии с принципом «оседания на базе сплошной коллективизации»[495]. Ожидалось, что осевшие на землю казахи будут либо работать в колхозах, либо участвовать в различных индустриальных проектах.

Но эти подробные планы по трансформации республики были разработаны в спешке. Под давлением Москвы, стремившейся провести коллективизацию как можно скорее, крайком поместил некоторые районы в первую волну коллективизации несмотря на то, что, по признанию самих членов крайкома, степень пригодности этих районов для земледелия оставалась неизвестной. Лишь после завершения первой волны коллективизации Ураз Исаев, председатель Совнаркома республики, поднял вопрос об изучении природных условий различных районов Казахстана[496]. В то же время, хотя в целом было известно, что хлеб, наряду с мясом и молочными продуктами, составляет важную часть питания многих казахских скотоводов, не было предпринято усилий к тому, чтобы понять, какое место хлеб занимает в их питании, или учесть это в государственном планировании первой пятилетки[497]. В 1928 году чиновник Петропавловского округа забил тревогу. Он написал, что Центральное статистическое управление Казахской АССР недооценило количество зерна в рационе казахов:

Что означает в 1928 году брать норму [потребления хлеба] 1908 года? По меньшей мере не заметить, пройти с завязанными глазами мимо тех социально-экономических процессов, какие совершались в ауле за последние годы. В Петропавловском округе из семи казрайонов теперь нет ни одного чисто кочевого и только один полуоседлый. Отсюда нужно сделать вывод, что нормы для казнаселения теперь должны год от года строиться, приближаясь к оседло-земледельческому населению[498].

Однако нет сведений, что призыв этого чиновника был услышан. Под давлением ЦК, требовавшего быстрого продвижения вперед, республика очертя голову ринулась в коллективизацию. И перед самым началом коллективизации напрямую в ЦК пришло еще одно, последнее предупреждение. В 1928 году Моисей Фрумкин, на тот момент заместитель наркома финансов СССР, предупредил ЦК об опасностях строительства совхозов в таких регионах, как Казахстан, с их нерегулярными осадками и периодическими суховеями: «Продукция зерна в таких условиях может дать и приличные результаты, но в отдельные годы следует ожидать гибели значительной части урожая»[499]. Однако ЦК не прислушался к предсказанию Фрумкина, решив, что плюсы от нескольких лет хороших урожаев стоят риска плохого урожая. Когда летом 1931 года разразилась засуха, казахам пришлось восполнять дефицит зерна, что ускорило наступление голода.

ПЕРВАЯ ВОЛНА КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ

Массовая коллективизация, начавшаяся в Казахстане зимой 1929–1930 годов, в теории должна была опираться на ограниченную сеть колхозов республики и сочетаться с интенсивной битвой за «ликвидацию» бая и кулака. До кампании 1929–1930 годов самым распространенным типом коллективного хозяйства в республике был ТОЗ – товарищество по совместной обработке земли. В рамках ТОЗа, простейшей формы колхоза, участники совместно обрабатывали землю, вместе с тем сохраняя личную собственность на сельскохозяйственных животных и на большинство инструментов. Впрочем, многие из этих «колхозов» существовали только на бумаге, а предыдущие попытки коллективизации затрагивали почти исключительно крестьян-славян, а не казахское население республики[500].

В некотором роде ход коллективизации 1929–1930 годов в Казахстане был аналогичен тому, что происходило на большей части территории Европейской России: множество крестьян, куда больше, чем было предусмотрено планами, оказались насильно загнаны в колхозы зимой 1929 года, а весной 1930 года покинули их. Активисты Казахстана, как и других регионов Советского Союза, практически не получили инструкций о том, как будет проходить коллективизация, и действовали хаотично. Некоторые крестьяне были вынуждены вступить в нежизнеспособные колхозы-гиганты, а другие оказались в артелях – колхозах, где животные и инструменты конфисковывались и переходили в «коллективное» владение[501]. Около 20 тысяч кулацких хозяйств, находящихся в областях, намеченных для полной коллективизации, предполагалось выселить в отдаленные регионы республики[502]. Чиновники Наркомзема РСФСР 7 марта 1930 года отчитались, что коллективизация охватила 40% всех хозяйств Казахстана, то есть планы коллективизации в республике перевыполнены более чем на 150%[503].

Тем временем проект оседания на землю, который партком республики провозгласил «основной проблемой социалистического строительства в Казахстане», рухнул на глазах[504]. Оседком, созданный в январе 1930 года для превращения казахов в оседлое население, был устроен сложнейшим образом: он должен был координировать работу бесчисленного количества государственных ведомств республиканского уровня, от Наркомата земледелия до наркоматов здравоохранения и просвещения, которым следовало проводить в жизнь элементы плана по оседанию казахов на землю – выявлять подходящие участки земли, строить дороги, рыть колодцы, возводить жилье, школы и больницы для нового оседлого населения. По подсчетам чиновников, эта работа должна была обойтись в огромную сумму, более 318 миллионов рублей, но организаторы выделили на проект менее 12 миллионов рублей государственных средств. Взамен они заявили, что оседание на землю будет финансироваться главным образом за счет средств населения – весьма ироничный поворот событий, учитывая, что многие партийные эксперты объясняли необходимость оседания на землю бедностью и нуждой кочевой жизни[505].

Лишенный финансовой и организационной поддержки, проект оседания на землю зачах. В мае 1931 года Оседком по-прежнему не располагал никакими сведениями о процессе оседания на землю в 30 районах из 65, где, как ожидалось, этот процесс должен был проходить. Ныгмет Сыргабеков (Нығмет Сырғабеков), заместитель председателя Оседкома, заключал: «Частичные обследования показывают, что работы там почти нет»[506]. В Гурьевском районе местный комитет по оседанию на землю не смог в 1930 году ничего сделать. Когда в апреле 1931 года наконец началась работа, большинство кочевников, которых предполагалось посадить на землю, бежали из района, и лишь 69 из 500 хозяйств удалось обнаружить и посадить на землю[507]. В 1931 году Сыргабеков написал письмо Исаеву, в котором жаловался на отсутствие какого-либо продвижения: «Вопросам оседания не придается серьезное значение, так как ни одна из них [организаций] не знает фактически о том, как проходит на местах работа по оседанию»[508].

Предпринятые усилия по превращению кочевников в оседлое население быстро показали, сколько трудностей несут с собой попытки распространить земледелие на отдаленные районы Казахстана. Прежде многие кочевники пили воду из ручьев и колодцев на своем пути. А оседлая жизнь требовала наличия источника пресной воды поблизости от места жительства. Чтобы посадить казахов на землю, московское руководство должно было создать широкую сеть колодцев в засушливых районах республики. Но оросительные проекты страдали от сильнейшего недофинансирования: Карим Токтабаев (Кәрiм Тоқтабаев), нарком земледелия Казахстана, оценивал в 4,48 миллиона рублей стоимость одного лишь строительства колодцев для новых поселенцев, в то время как Наркомзем СССР выделил на все проекты орошения в Казахстане в 1931 году только 1,17 миллиона рублей[509]. В некоторых случаях районные комитеты по оседанию, испытывая давление со стороны Алма-Аты, требовавшей быстрых результатов, даже не изучали земли, выделяемые для заселения, – практика, которую Сыргабеков назвал «„наметкой“ социалистических „городков“ на песке»[510]. Часто казахи обнаруживали, что их новые жилища находятся в болотах, оврагах или на бесплодных солончаковых почвах.

Скудное финансирование проекта и сложная структура Оседкома приводили к спорам между различными ведомствами. Газеты республики обвиняли тот или иной наркомат в эгоистичном поведении (ведомственности) и неспособности продвинуть вперед проект поселения на землю[511]. Чиновники Оседкома заявляли, что наркоматы понимают поселение кочевников на землю лишь в самой «упрощенной форме», как строительство дома и выделение земли: «…в результате ставка на очередность, не поняли, что оседание – комплекс социально-хозяйственных мероприятий по коренной перестройке кочевого хозяйства»[512]. Кроме того, как отмечали деятели Оседкома, никто, казалось, не понимал, что делать с этими хозяйствами после того, как они осядут на землю: «Ни один наркомат, ни одна краевая и окружная организация не имеют ясного представления о том, что же они будут делать в связи с переводом на оседлость почти 90 тысяч казакских хозяйств»[513].

Но в то время, как Оседком пытался начать свою работу, происходило оседание на землю по совершенно иному сценарию: к оседанию приводила быстрая коллективизация кочевых районов и разграбление стад, принадлежавших кочевникам. Вопреки директивам, предусматривавшим поэтапную коллективизацию, многие кочевые районы коллективизировались так же быстро, как и оседлые. И хотя это было совсем не то оседание на землю, за которое агитировала партия, оно служило тем же самым целям: освобождению «излишков» земли и перекачке ресурсов – труда и животных – государству. Эта атака на кочевой образ жизни опиралась на лозунг «оседание на базе сплошной коллективизации», подчеркивавший, что скорость превыше всего. В Челкарском районе, где казахи составляли большинство населения, а на февраль 1930 года не было ни одного колхоза, окружной партком решил коллективизировать 55% населения и создать несколько больших совхозов. Челкарский чиновник описал хаос, начинавшийся после сгона стад животных, принадлежавших кочевникам:

Нужно отметить, что по вопросам коллективизации в животноводческих районах работники не имеют никаких указаний. Районные и даже окружные работники не знают практически, как подойти к коллективизации в животноводческих районах. Уполномоченные, работающие в аулах, которые, кстати сказать, очень плохо инструктировались, знают, что всех нужно коллективизировать, что нужно собрать скот, но что же дальше делать – никто на этот вопрос ответить не может[514].

В Сыр-Дарьинском округе районные активисты получили приказы создать четыре совхоза по 80 тысяч овец в Сары-Суйском районе и четыре совхоза по 100 тысяч овец в Таласском районе; расследование, которое позднее проводил секретарь ЦИК Казахстана Абдолла Асылбеков, пришло к выводу, что «эти планы, эти цифры строились без всякого учета возможностей осуществления их». Отметив полное отсутствие какого бы то ни было жилья для колхозников и загонов для овец, Асылбеков сухо отметил: «Даже трудно сказать, что эти цифры взяты с потолка, потому что, когда берут цифры с потолка, и то думают об этом и сомневаются в том, что эти цифры подходящие»[515].

На Украине, в РСФСР и других хлебородных регионах ведущую роль в коллективизации играли опытные члены партии и рабочие из Москвы и других промышленных центров, ставшие известными как двадцатипятитысячники после решения ЦК отправить на руководство коллективизацией 25 тысяч рабочих. Именно они обучали местные кадры[516]. Тысяча двести этих активистов прибыли в Казахстан, но едва ли кто из них проводил коллективизацию в кочевых районах республики[517]. Вместо них руководили уполномоченные, избираемые окружными парткомами. В своем расследовании Асылбеков указал на товарища Сафонова, отправленного руководить коллективизацией в Таласском районе, как на типичного представителя этой группы. Он был «батрак, только что перед отъездом в Талас выдвинутый, малограмотный, который по приезде в район предупредил о том, что он является выдвиженцем и очень мало разбирается в вопросе о коллективизации»[518].

Пост уполномоченного стал карьерным лифтом для многих молодых и малообеспеченных казахов. Одним из самых знаменитых казахов, оказавшихся в числе уполномоченных, был Шафик Чокин, впоследствии ставший президентом Академии наук Казахстана. Большую часть его детства семья Чокина жила в бедности, на доход от одной-единственной дойной коровы. Его отец умер от пневмонии, когда мальчику было всего шесть лет от роду[519]. В 1930 году, когда Чокин был еще подростком, окружной партком выбрал его уполномоченным по конфискации, сопровождавшей коллективизацию. Чокин вспоминал: «Как и многие другие, я с упоением воспринял „знак доверия партии“, когда меня отобрали в бригаду уполномоченным»[520]. Чокин был направлен на конфискацию в Чубартауский район, находившийся вдали от его родного Баянаульского района. Это решение, как вспоминал Чокин, отнюдь не было случайным: «Направляли нас так далеко, видимо, потому, что в местах тех, для многих из нас незнакомых, нет родных, близких, просто знакомых»[521]. Работа Чокина как уполномоченного была высоко оценена начальством: ему даже предложили место секретаря Чубартауского райкома, но он отказался от этого поста, предпочтя стать студентом Среднеазиатского института инженеров и техников ирригации, который находился в Ташкенте[522].

Уполномоченных и других местных исполнителей подталкивали к максимально быстрому проведению коллективизации, и это влекло беззакония и перегибы. Халим Ахмедов (Ғалым Ахмедов), переживший голод, вспоминал, что поведение многих активистов (белсендiлер) соответствовало казахской поговорке «Попроси подстричь волосы – голову снесут» (Шаш ал десе, бас алған). Активисты перевыполняли планы по заготовкам, силой заставляя население повиноваться[523]. В Аксуйском районе, как обнаружил окружной чиновник, местные кадры принимали решения совершенно произвольно: «Болтаются, ездят из аула в аул, мне кажется, занимаются вообще нечистым делом (едят ворованное мясо, помогают прирезать)». Не лучше вели себя и районные активисты: «На словах за колхоз, на деле его разлагают. Никто из 150 бельсенды [«активист» по-казахски] никакой не несет работы»[524]. В Каркаралинском районе представитель государственной инспекционной комиссии отметил: «Рядовой колхозник, вступая в колхоз, отдает всё, и за ним остается только право безотказно работать и голодать». Колхозные активисты распределяли скот и зерно бесконтрольно, и любой из них мог избить или застрелить колхозника, просто «если тот чем-либо оказался ему не по душе». В одном ауле колхозные активисты вышвырнули из колхоза десятки людей. Эти люди, полуодетые, босые (активисты забрали их обувь), оставшиеся без пристанища в разгар зимы, потеряли пальцы ног из-за мороза[525]. Особенно тяжело переносили коллективизацию старики. Мухамет Шаяхметов, переживший голод, вспоминал, как активисты подняли его больную бабушку с кровати, забрав ее матрас, одеяла и шаль. Через два дня бабушка, глубоко потрясенная тем, что произошло, скончалась[526].

Очень часто уполномоченные обнаруживали, что в кочевом районе, который им поручено коллективизировать, вообще нет партийного руководства. Эта проблема вставала особенно остро на уровне аулов, и некоторые уполномоченные сами создавали импровизированное партийное руководство: «В худшем случае [уполномоченный] сам собирает несколько человек, называя их „активистами“, и на заседании этих активистов составляют план действий»[527]. В других случаях партийное руководство существовало, но не слишком соответствовало «государству рабочих». В пятнадцатом ауле Илийского района, как сообщал глава ЦИК республики Ельтай Ерназаров, жену муллы приняли в партию и сделали председателем колхоза. В аулах, отмечал Ерназаров, не работают советскими методами, «господствует административный произвол председателей аулсоветов». Каждый, кто осмелится пожаловаться на руководство, привлекается к ответственности. «Партийная ячейка существует формально, – заключал Ерназаров, – фактически никакой работы не ведет»[528].

Когда появились новые казахские колхозы, некоторые из них сильно отличались от того, что представляло себе московское начальство. Власти призывали к созданию «интернациональных» или многонациональных колхозов, утверждая, что новые поселенцы из Европейской России смогут помочь казахам приспособиться к оседлой жизни, а те научат поселенцев местному языку и обычаям. Призывали, кроме того, к созданию колхозов, состоящих из представителей нескольких разных родов: это позволит уменьшить значимость родства в жизни казахов[529]. Но активисты игнорировали подобные указания. В некоторых случаях создавались колхозы, основанные на родственных связях, вне зависимости от того, один ли род жил в районе[530]. В этих так называемых родовых колхозах члены колхоза захватывали государственные ресурсы, в том числе машины и прочее сельскохозяйственное оборудование, в свою собственность, вместо того чтобы использовать их для производства зерна и других товаров на благо государства[531]. Таким образом, некоторые казахские колхозы способствовали укреплению тех самых черт казахской культуры, которые Москва мечтала уничтожить[532].

Партия превозносила колхоз как место совместного труда и общения. Но в Казахстане далеко не все колхозы соответствовали таким ожиданиям. Некоторые состояли из 10–20 хозяйств, каждое из которых обитало в юрте. Эти хозяйства могли отстоять друг от друга на 2–3 километра, и общий радиус некоторых казахских колхозов приближался к 90 километрам. В отдельных случаях коллективизация не влекла за собой оседания на землю. В так называемых кочевых колхозах казахи продолжали вести кочевой образ жизни, пусть и в форме колхоза. В Сары-Суйском районе «районный центр с его партийно-советскими организациями кочует вместе с населением, как летом, так и зимой, помещаясь в кибитках»[533]. Члены Союза колхозов республики уговаривали партию возобновить усилия по созданию смешанных, а не родовых колхозов и возмущались лжеколхозами[534].

Но самым главным последствием первой волны коллективизации стало обеднение казахов. Они утратили не только стада, которые им пришлось доставить в колхоз, но и тех животных, которых им пришлось продать, чтобы выполнить тяжелейшие требования по хлебозаготовкам. Хотя природные условия в большинстве кочевых районов были неблагоприятны для выращивания зерновых, этим районам и находившимся в них колхозам были спущены фантастические планы посевов. В Кармакчинском районе «не имелось ни инвентаря, ни воды, ни приспособленных земель», однако в нем было намечено засеять 9 тысяч гектаров[535]. В Балхашском районе, кочевом, где не было оседлого земледелия, руководство приняло план в 10 тысяч пудов зерна и 15 тысяч пудов семян. Казахи, не имея никаких средств к выращиванию этого зерна, были вынуждены покупать его. Ерназаров писал: «Барана меняли за 15 ф[унтов] хлеба, корову за 1½ п[уда], кобылу за 2 п., верблюда за 3 п., хорошего коня за 4 п. Таким образом, казахский животновод в районе вынужден был менять последнюю корову на хлеб, чтобы выполнить распоряжение местных органов»[536]. Район перевыполнил планы хлебозаготовок, но страшной ценой – за счет уничтожения стад, принадлежавших казахам.

Не весь скот был реквизирован либо продан: некоторые казахи пересекли границы районов или округов, спасая свои стада от хватки государства. Зейтин Акишев (Зейтiн Ақышев), переживший голод в Баянауле в Павлодарском округе, вспоминал, что отец уговаривал семью перерезать весь скот, будучи уверен, что лучше «съесть его самим, чем отдать собакам». Некогда богатая семья сохранила лишь одну серую кобылу, скрыв ее в горах из-за опасений дальнейших репрессий[537]. Уничтожение скота было не только способом избежать государственной конфискации, но и средством выживания. Прежде многие казахи покупали зерно у русских и украинских крестьян, живших на севере республики. Коллективизация разорвала эти связи, лишив казахов важнейшей части их питания. Теперь, оставшись без хлеба, казахи могли рассчитывать только на мясо – а значит, на свои стада, таявшие на глазах. Семья Акишева в конечном счете зарезала свою кобылу, последнее свое животное, чтобы пережить зиму. Угроза голода и воровства встала в полный рост – и отец Акишева охранял мясо кобылы, стоя возле него с топором[538].

Даже когда скот достигал колхоза, численность стад стремительно сокращалась. Для кочевников мобильность была стратегией, средством найти для своих стад достаточное количество травы и воды. Во время суровых степных зим они подыскивали для своих животных укрытые пастбища. На 1928 год численность казахских стад составила 37,5 миллиона голов – больше, чем в любой другой республике СССР, и включение всей этой массы скота в колхозную систему было огромным по размаху начинанием, требовавшим строительства зимних стойл, заготовки воды и фуража (что представляло особую трудность в засушливых районах Казахстана, где было мало источников воды и мало земли, пригодной для выращивания сена или иного фуража), а также прививания животных (непривычных к жизни в тесном контакте друг с другом) от различных болезней[539].

Ряд партийных экспертов, указывая на снижение численности стад во время засухи или джута, заявляли, что кочевое скотоводство – в высшей степени ненадежный способ производства. Но партия не смогла разработать действенную альтернативную систему в климатических условиях Степи. В совхозе «Овцевод» в Кзыл-Ординском районе всего за месяц пало 3852 головы скота, в том числе 560 овец, насмерть замерзших в одну особенно холодную ночь, и 176 овец, ставших жертвами оспы. В Самарском районе совхоз не смог отчитаться по поводу отсутствия 9 тысяч коров. Массовый падеж скота происходил из-за нехватки зимних стойл и из-за отсутствия фуража для остающихся животных[540]. Активисты, опасаясь эпидемий и не будучи способны прокормить конфискованный скот, начали массовый его забой. Этот забой нередко происходил в отдалении от железнодорожных линий. В отсутствие транспортных средств или хранилищ для мяса трупы животных гнили под открытым небом, превращаясь в рассадники болезней[541]. В 1930 году началось стремительное снижение численности скота. В 1931 году в результате расследования, проведенного секретарем ВЦИК Алексеем Киселёвым, обнаружилось, что потери скота за два года составили более 70% (см. таблицу 4.1).

Таблица 4.1. Численность скота в Казахстане, 1929–1931 годы (в тысячах голов)

Источник: ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 1007. Л. 5 (Докладная записка о состоянии животноводства в Казакской АССР, 28 ноября 1931 г.).

Сокращение числа животных привело к изменению всего ритма жизни в казахском ауле. Шаяхметов вспоминал, что «над аулом висела зловещая тишина: ни мычания, ни блеяния, ни ржания»[542]. Подобная же тишина, как выяснил чиновник Алма-Атинского округа, воцарилась и в колхозах Аксуйского района: «Колхоз „Жоламан“ 16[-го] аулсовета имеет 140 дворов, не имеет ни одной животной скотины, не только лошадей, но нет даже овцы, козленка, даже нет во всем колхозе дворовой собаки. Колхоз „Берлик“ 15[-го] аулсовета имеет 5 полуживых лошадей, колхоз „Оркен“ объединяет 210 дворов, имеет 3 тягла и больше также никакого скота». Он продолжал: «Берите любой колхоз – тягло потеряно, разворовано, уничтожено. Из 500 лошадей, которые область дала, все съедены»[543].

Хотя сокращение численности скота было, вероятно, наиболее ужасающим именно в Казахстане, подобные же процессы происходили в ходе первой волны коллективизации и в Бурят-Монголии, и в Киргизии – в других регионах Советского Союза с многочисленным кочевым населением. Вместо того чтобы сделать животноводство более эффективным, коллективизация повлекла уничтожение скота – важнейшего хозяйственного ресурса. Пытаясь остановить этот повсеместный процесс, 20 февраля 1930 года Политбюро издало постановление «О коллективизации и борьбе с кулачеством в национальных и экономически отсталых районах». Постановление призывало к осторожным действиям в регионах с большим количеством скота, к проведению подготовительной работы до начала коллективизации. Но не предлагало никаких конкретных изменений в политике, кроме «исправления» поведения кочевых жителей, тем самым подразумевая, что в уменьшении численности скота виновны не директивы партии, а сами кочевники[544].

На угрозу коллективизации кочевники ответили бегством через границу и забоем скота. Однако сами по себе эти действия были не только стратегией, применяемой в чрезвычайных ситуациях, но и каждодневными хозяйственными методами. Многие казахи в ходе сезонных миграций пересекали границу с Китаем. Поздней осенью казахи забивали часть своего скота, заготавливая мясо на зиму, – практика, известная под названием «согым» (соғым). Таким способом казахи обеспечивали себя пищей на зиму (то есть на то время, когда их животные давали недостаточно молока), а также избавляли себя от необходимости искать пастбища для большого числа животных в скудные зимние месяцы. Но постановление Политбюро размыло границу между каждодневными и экстраординарными мерами и криминализовало ряд обыкновенных практик, необходимых для поддержания кочевого образа жизни. Чиновники теперь могли предпринимать в отношении кочевников, «пытающихся эмигрировать за границу с целью угона скота», жесткие действия, вплоть до конфискации скота и всего имущества, а ОГПУ получило приказ укрепить пограничные патрули в регионах кочевого скотоводства[545]. Местным властям было дозволено принять «решительные меры» против убоя скота в регионах, населенных кочевниками[546]. Теперь власти Казахстана изображали согым преступным деянием, тем самым лишая казахов главного источника пищи в зимнее время[547].

Этот натиск на кочевой образ жизни привел к дальнейшему росту недовольства народа. За первые шесть месяцев 1930 года более 80 тысяч жителей республики приняли участие в восстаниях – в некоторых из них участвовало не менее 3 тысяч человек[548]. Впрочем, первая волна коллективизации вызвала беспорядки по всему Советскому Союзу. В статье, опубликованной 2 марта 1930 года в «Правде», Сталин пошел на попятную. При этом в разрушительных последствиях коллективизации он обвинил не избранные им самим насильственные методы, а местных деятелей, которые, испытывая «головокружение от успехов», бросились перевыполнять план и коллективизировать огромные сельские просторы. И хотя именно московское руководство поощряло стремительную коллективизацию «отсталых» национальных регионов, Сталин подверг критике местных чиновников за то, что они решили «механически пересаживать образцы колхозного строительства в развитых районах в районы неразвитые». Он писал: «Надо тщательно учитывать разнообразие условий в различных районах СССР при определении темпа и методов колхозного строительства»[549].

Во многих местах форсированная коллективизация была временно приостановлена и крестьяне сразу же покинули колхозы. Но в Казахстане показатели коллективизации продолжали расти даже после выхода сталинской статьи и в апреле 1930 года превысили 51%[550]. На заседании крайкома партии, состоявшемся 21 марта 1930 года, было сделано заключение, что «директивы по борьбе с извращениями в колхозном движении до сих пор не проникли в толщу партийных масс». Комитет пришел к выводу, что партия недостаточно сильна в регионах: «…даже некоторые окружные руководители не сумеют на деле обеспечить проведение в жизнь директивы цека»[551]. Когда чиновники республиканского уровня отправились выяснять, почему колхозы в некоторых кочевых районах еще не распущены, они взяли с собой вооруженные отряды ОГПУ[552]. К маю 1930 года уровень коллективизации наконец начал снижаться, но она продолжалась достаточно долго, чтобы привести к дальнейшему падению численности скота в республике и ухудшению положения казахов[553].

На Седьмой казахстанской краевой конференции ВКП(б), прошедшей с 30 мая по 6 июня 1930 года в Алма-Ате, партийные деятели признали, что первая волна коллективизации привела к особенно тяжелым последствиям для кочевых регионов. Теперь, когда Сталин призвал адаптировать стратегии коллективизации к местным условиям, участники конференции активно критиковали тех, кто торопился с коллективизацией кочевых районов. Но, как заметил Голощёкин, многие из участников конференции сами были виновны в тех грехах, в которых они теперь обвиняли других: «Проверьте себя, товарищи руководители. Вы писали, что у вас идет замечательно коллективизация в кочевых и полукочевых районах». Обнищание казахов, по словам Голощёкина, было прямым последствием той непреклонности, с какой проводилась коллективизация в кочевых районах: «Когда заготовляли хлеб у несеющих хозяйств, что им было делать, как не обменивать скот на хлеб? А когда в некоторых местах заготовляли шерсть, заставляли зимой стричь овец, разве от этого не падал скот?»[554]

К лету 1930 года в отдельных районах Казахстана начался голод. Доклад, составленный ОГПУ, сообщал, что в некоторых частях республики «продзатруднения… местами носят характер массового голода». В трех северных округах (Семипалатинском, Павлодарском и Актюбинском) голодало 109 809 человек, и неизвестное число людей страдало от голода в 24 районах других округов[555]. В циркулярном письме, направленном нескольким членам ЦК, Голощёкин предупреждал о «все усиливающемся тяжелом положении с хлебом по Казахстану» и сообщал о случаях смерти, тяжелой болезни и раздувания от голода[556]. Показателем бедственного положения республики стало бегство более чем 100 тысяч казахов на Среднюю Волгу. Молотов заявил, что новоприбывшие помешали хлебозаготовкам и вступили в конфликты с местным населением, и потребовал, чтобы Голощёкин остановил их бегство из Казахстана[557].

ПЕРВАЯ ПЯТИЛЕТКА И АДАЕВЦЫ

Но в разных концах этой огромной республики – размером в семь раз больше Германии – картина голода могла отличаться. На отдаленном полуострове Мангышлак в Западном Казахстане коллективизация отнюдь не играла решающей роли в наступлении бедствия. Адаевцы, важнейший местный род, голодали уже в 1929 году, до начала первой волны коллективизации, и причиной тому были засуха, джут и различные действия партии[558]. Этот район, известный в 1928–1929 годах как Адаевский округ, регулярно называли «самым слабым из всех округов Казахстана»[559]. Он стал ярчайшей иллюстрацией тех трудностей, с которыми сталкивалась партия в различных частях республики, – ее попыток создать надежное чиновничество нижнего звена, наладить связь с удаленными регионами, наработать понимание засушливого ландшафта и путей его использования. Здесь все эти проблемы присутствовали в гипертрофированном виде. На протяжении большей части 1920-х годов Мангышлак находился под советским контролем чисто номинально, и когда в рамках первой пятилетки партия попыталась интегрировать его в советское общество, это привело к массовым восстаниям.

На момент своего создания в 1928 году Адаевский округ занимал территорию в 345 тысяч квадратных километров, то есть существенно бóльшую, чем, например, территория Великобритании, но его население не превышало 190 тысяч человек[560]. Округ включал полуостров Мангышлак, вдававшийся в Каспийское море, а также скалистое плато Устюрт. Добраться до Адаевского округа было нелегко. Из-за отсутствия дорог путешествие из соседнего Актюбинского округа могло занять более двадцати суток на верблюде. Климат Адаевского округа был исключительно суров: зимы были тяжелы, почвы бедны. Ни на полуострове, ни на плато не было поверхностных вод, и адаевцы использовали масштабную систему колодцев. Партийный доклад сообщал: «Пресная вода в округе настолько редко встречается, что адаи пресную воду пьют не иначе как с солью, натуральный же вкус пресной воды вызывает такое же отношение, как в нашем обиходе непосоленный суп»[561]. Как в силу этих природных факторов, так и по причине общей изоляции полуостров Мангышлак оказался в царское время практически не затронут волнами крестьянской колонизации, трансформировавшими другие районы Степи в царское время, и Адаевский округ был населен почти одними казахами (составлявшими здесь 97,7% населения)[562].

В исследовании Адаевского округа, проведенном в 1928 году ЦИК Казахстана, было сделано заключение, что кочевые практики адаевцев весьма своеобразны и «термин „кочевой“ здесь нужно применить не так, как он применяется в других губерниях Казахстана, где имеется кочевое население»[563]. В отличие от других кочевников Казахской степи, адаевцы непрерывно передвигались с места на место, не создавая сезонных лагерей, – эта стратегия имела целью по максимуму использовать скудные водные ресурсы региона. За один год кочевой лагерь мог преодолеть расстояние более чем в 2 тысячи километров[564]. Адаевцы пасли овец, а также особую породу одногорбых верблюдов, ценимых за исключительную выносливость. Этих животных они выменивали на зерно в Российской империи и Хивинском ханстве[565]. Однако численность стад на полуострове Мангышлак была до крайности неустойчивой. Джут, или, как уже упоминалось, поздние весенние заморозки, регулярно приводил к сокращению адаевских стад на 35–40%. Особенно суровый джут мог привести к гибели почти 80% животных[566].

Масштабы падежа скота у адаевцев сделали их любимцами советских агрономов и ученых. Адаевцы служили для них символом «нестабильности» и «низкой продуктивности» кочевой жизни[567]. Но суровость климата в Адаевском округе, в особенности нехватка воды, ставила вопросы о том, насколько способна превозмочь природные ограничения советская власть. К началу первой пятилетки чиновники стали называть самые засушливые регионы республики (в том числе Голодную степь) «Центральным Казахстаном»[568]. Агроном Б.Н. Семевский заключил, что Адаевский округ – «Центральный Казахстан в Центральном Казахстане», или самая засушливая часть в высшей степени засушливого региона[569]. Хотя Семевский довольно свободно обошелся с географией (Адаевский округ находился на западе республики), он смог передать, с какими трудностями столкнулась партия. Докладная записка 1929 года сообщала, что в Адаевском округе «буквально негде оседать», кроме нескольких оазисов, уже перенаселенных. Ограниченные водные ресурсы региона сделали невозможным выращивание сена, необходимого для содержания животных в загоне. Авторы записки приходили к выводу, что вся территория округа «для оседания не пригодна по почвенным, климатическим и гидрологическим особенностям»[570].

Как Российская империя, так и Советский Союз не могли в полной мере закрепиться на Мангышлаке. В 1928 году государственные чиновники признали, что революция 1917 года едва задела Адаевский округ[571]. На протяжении большей части 1920-х годов Мангышлак олицетворял один-единственный человек – Тобанияз Алниязов (Тобанияз Әлниязұлы). Алниязов был знатного происхождения: являлся потомком Конай-батыра, адаевца, боровшегося против Хивинского ханства. В царское время Алниязов был бием (судьей и старейшиной рода), а также администратором округа. Впоследствии он перешел на сторону большевиков и стал председателем Революционного комитета Адаевского уезда[572]. Но из-за своего происхождения и дореволюционных связей, а также из-за авторитета, которым Алниязов пользовался среди адаевцев, он вскоре оказался под подозрением: ОГПУ докладывало, что адаевцы называют Алниязова своим «ханом» и что «в свое время ни одно партийное или советское мероприятие в бывшем Адаевском уезде не проводилось без согласия Алланиязова [Алниязова]»[573]. В 1924 году он предстал перед судом в Оренбурге и был смещен со своего поста председателя Революционного комитета уезда[574]. Перестав быть советским чиновником, Алниязов по-прежнему оказывал огромное влияние на дела Мангышлака: некоторые чиновники, присланные из Алма-Аты, проводили здесь не более десяти дней, после чего возвращались назад[575]. Особую известность получил инцидент, когда Шабден Ералиев, вице-председатель ЦИК Адаевского округа, таинственным образом вывалился из лодки в Каспийское море и утонул; впоследствии Алниязова обвинили в его смерти[576]. Из-за слабости партийных сил в Адаевском округе здесь не проводилось кампании 1928 года по конфискации байских хозяйств. Составленный в 1928 году партийный доклад о первых годах советской власти на Мангышлаке констатировал: «В то время партия совершенно не руководила работой соворганов»[577].

Но в 1929–1930 годах, по мере ускорения первой пятилетки, Алма-Ата удвоила свои усилия по установлению контроля над округом. Стремясь ослабить адаевский род, в июне 1929 года республиканские власти ликвидировали Адаевский округ, разделив его между Актюбинским и Гурьевским округами[578]. В этом же году Переселенческое управление, нечто вроде предшественника Оседкома, но меньше по размеру, приняло решение, что несколько тысяч адаевцев вместе с другими жителями «Центрального Казахстана» должны быть переселены и посажены на землю в связи с «кризисным состоянием» их хозяйств[579]. Экономическое положение адаевцев действительно ухудшилось, но отчасти из-за вмешательств самой партии. В 1927 году они пережили засуху, за которой в 1928 году последовал джут. Из-за кампании по конфискации байских хозяйств в 1928 году, а также ввиду повышенной нормы хлебозаготовок в северных округах республики адаевцы не смогли обменять свой скот на зерно, игравшее важную роль в их питании. Весной 1929 года от голода страдала примерно треть населения округа – 60 491 адаевец[580]. Ища спасения, тысячи адаевцев бежали в Туркмению – край, который многие из них не раз пересекали в ходе ежегодных миграций.

Вмешательство Переселенческого управления было атакой на образ жизни адаевцев, попыткой включить в состав государства беспокойную группу населения, сумевшую по большому счету избежать хватки как Российской империи, так и нового Cоветского государства. Переселенческое управление добивалось, чтобы адаевцев, бежавших в Туркмению, возвращали в Казахстан. Граница между республиками была закрыта, и адаевцы оказались отрезаны от южных пастбищ и сезонных рынков. Те из адаевцев, кто подпал под первую волну оседания, включая и возвращенных из Туркмении, были отправлены туда, где не хватало рабочих рук, в том числе в Сыр-Дарьинский округ (где власти планировали развивать Пахта-Арал, гигантский хлопководческий совхоз), на берега Аральского моря (работать на заготовке рыбы) и в некоторые районы Актюбинского округа[581]. Власти сочли, что доля баев среди адаевцев особенно высока, и в рамках процесса оседания на землю было решено ликвидировать байские хозяйства и депортировать баев[582]. В конечном итоге было принято решение об одном из самых капитальных преобразований в республике: все население Адаевского округа следовало переселить и посадить на землю, а тех адаевцев, что остались бы в округе, переселить поближе к орошаемым территориям[583].

Однако действия Переселенческого управления лишь увеличили хаос на Мангышлаке и ускорили обнищание адаевцев. Хотя 2 тысячи адаевцев, бежавших в Туркмению, планировалось поселить в Сыр-Дарьинском округе, только 240 хозяйств осело на землю. Остальные бежали обратно в Туркмению. Для тех, кто остался, не было домов, а еды было заготовлено слишком мало, и 35 человек умерло[584]. Адаевцы, которых было решено переселить в Актюбинский округ, отказались переезжать и даже угрожали уполномоченным[585]. В декабре 1929 года доклад ОГПУ сообщал о возникновении «контрреволюционных» банд на полуострове Мангышлак, которые имели на руках оружие, оставленное белогвардейцами в годы Гражданской войны. Согласно этому докладу, в состав банд входили баи, бывшие царские чиновники и даже некоторые члены партии, а требовали бандиты восстановить Адаевский округ[586]. Сообщалось, что Алниязов увел 350 адаевских хозяйств в Туркмению, где собрал отряд из 60 человек с оружием[587]. Осенью 1930 года Алниязов и несколько его сторонников были захвачены в плен и расстреляны тройкой ОГПУ[588]. К началу 1931 года восстал весь Мангышлак. Первая попытка партии интегрировать Адаевский округ в Советское государство закончилась крахом.

1931 ГОД. РЕПРЕССИИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

В остальной республике продолжались репрессии. В марте 1930 года Голощёкин обратился к Сталину с просьбой сократить нормы мясозаготовок для Казахстана. По словам Голощёкина, выполнение этих норм означало забой 30–35% скота в республике, что ставило под удар не только будущие посевы (без скота вспахать поля не представлялось возможным), но и рост стад[589]. Однако в июле 1930 года Павел Постышев, секретарь ЦК, сообщил, что поставки мяса в Москву практически прекратились. Он приказал усилить давление на Казахстан и на другие регионы, снабжавшие город мясом[590]. Вскоре Казахстан стал главным поставщиком мяса как для Москвы, так и для Ленинграда[591]. В последние месяцы 1931 года, в то самое время, когда численность стад республики достигала всего лишь 30% от показателей 1929 года, Казахстану было приказано поставить в Москву и Ленинград 59 500 тонн мяса, или более чем в два раза больше, нежели должна была поставить любая другая область или республика[592]. Также сыграла свою роль устойчивая, хотя и ошибочная уверенность многих членов ЦК, что кочевники-казахи продолжают прятать бесчисленное множество скота. Объехав Казахстан и Киргизию – два региона, где кочевники составляли большинство, – Анастас Микоян, нарком внешней и внутренней торговли, написал в телеграмме, направленной в ЦК: «На деле громадные количества неучтенного скота»[593].

В то время как московские и ленинградские чиновники, устроившись со всеми удобствами, ужинали казахским мясом, крайком под давлением центральных властей инструктировал партийных секретарей, чтобы они удвоили усилия по отысканию скота. Были организованы массовые кампании по поискам животных, которых «байству, зажиточной верхушке удалось скрыть от государства», «угнать… в горы, пески и т.д.», и обещаны награды каждому колхознику, который таковых животных найдет[594]. И хотя Казахстан находился в куда более тяжелом положении, чем Ленинград, Голощёкин под давлением ЦК пообещал отправить в испытывающий «затруднения» Ленинград дополнительные 1500 голов скота. Отметив, что этот скот придется привозить из отдаленных районов республики, он обратился с просьбой прислать дополнительные материалы и «испытанных товарищей» из РСФСР, которые помогут ему доставить скот до железной дороги[595]. На долю жителей Мангышлака выпали особенно жестокие кампании мясозаготовок[596]. После недолгого отступления весной 1930 года, связанного со статьей «Головокружение от успехов», темпы коллективизации в 1931 году вновь ускорились, взлетев с 32% в январе до 68,9% в декабре[597]. Крайком поощрял активистов подталкивать казахов к переходу от более свободной формы колхоза, ТОЗа, к более запретительной – артели[598]. Этот натиск преследовал две цели: горожане получали больше мяса на ужин, а казахи теряли свое имущество, что облегчало прекращение кочевого образа жизни и полноценное включение казахов в государство. Лишенные своих стад, казахи уже не могли осуществлять сезонные миграции.

В теории казахи должны были получать больше хлеба – в качестве компенсации за потерю своей прежней пищевой базы. Но третий секретарь республики, Лев Рошаль, признавался, что этот проект осуществляется «очень скверно» и различные ведомства перекладывают вину за недостаточное снабжение казахов хлебом друг на друга[599]. Более того, многие регионы, населенные кочевниками, по-прежнему должны были осуществлять хлебозаготовки: осенью 1930 года Рошаль во время горячей перепалки с Молотовым на заседании ЦК, посвященном хлебозаготовкам, предупредил, что «нажим в кочевых районах не может быть таким же, как в европейских районах», а «основной прирост идет за счет оседающего казахского населения»[600]. Однако в марте 1931 года Николай Шверник, посланец Политбюро, объехал Казахстан и пришел к выводу, что в его «глубинных пунктах… до сего времени находится значительное количество хлеба»[601]. Сталин 1 июля 1931 года послал Голощёкину гневную телеграмму, сообщая, что будет считать его лично ответственным за доставку из отдаленных районов республики 64 тысяч тонн зерна[602].

Опасаясь гнева Сталина, Рошаль быстро повысил требования по хлебозаготовкам. В телеграмме в Аксуйский район, где большинство населения составляли казахи, он потребовал поставки 200 тонн зерна в течение пяти дней, предупреждая: «Малейшее промедление, невыполнение задания к сроку Крайком расценивает как лично Ваше сознательное нежелание выполнять задание партии»[603]. Но к середине июля 1931 года значительная часть Казахстана, в первую очередь его северные хлебородные районы, страдала от ужасной засухи. К примеру, в Семипалатинске, находящемся на севере Казахстана, выпало всего 4,2 мм осадков в июне и 3,4 мм в июле, в то время как обычно в эти месяцы выпадало от 30 до 40 мм дождя[604]. Рошаль, командированный крайкомом в Актюбинск для инспектирования хлебозаготовок, писал: «В степи стоит действительно невыносимая жара, земля буквально стонет по влаге. Поздние посевы как пшеницы, так овса и проса (июньские)[,] как правило[,] не развились»[605]. К концу июля 1931 года несколько ведущих членов крайкома (Голощёкин в это время находился в Москве) написали Сталину и другим членам ЦК, сообщая, что по причине засухи республика неспособна выполнить план по хлебозаготовкам[606]. Сбылось предсказание Фрумкина, что неустойчивый климат республики будет периодически приводить к плохим урожаям. Тем не менее с точки зрения сталинского планирования нельзя было перекладывать ответственность ни на московское руководство, ни на климатические условия: республика была обязана восполнить недостаток зерна.

Урожай оказался провальным, а центр продолжал отправлять в Казахстан людей, увеличивая количество ртов в республике. К 1931 году она стала одним из главных мест назначения для спецпереселенцев — кулаков, насильственно изгнанных из своих деревень в предыдущие месяцы коллективизации. В 1930–1931 годах ОГПУ сослало в Казахстан 261 227 спецпереселенцев[607]. Большинство из них прибыли извне, как правило из Европейской России, хотя кулаки и баи, переселенные из одной части Казахстана в другую, тоже составили небольшую группу (6765 хозяйств) в рамках категории спецпереселенцев[608]. В 1930 году первая волна спецпереселенцев была отправлена заниматься рыболовством на берегах Аральского моря, а прибывшие в 1931 году были посланы в различные районы республики выращивать пшеницу, хлопок и добывать уголь[609].

Абсолютное большинство спецпереселенцев (253 637 человек) прибыли в 1931 году – несмотря на очевидное ухудшение экономического положения в регионе. Николай Болдырев, отправленный вместе с семьей в Казахстан, вспоминал: «Нас повыкидывали из вагонов в сухой солончаковой степи в 10 км от начинавшего тогда строиться шахтерского города Караганды, без воды и продовольствия». Он продолжал: «Кроме ковыля и верблюжьей колючки – караганника, там ничего не было»[610]. Спецпереселенцы, отправленные на Аральское море, страдали от нехватки питьевой воды. Зоя Алексеева, посланная туда вместе с семьей, вспоминала начало голода в 1930 году: «А кормили плохо, многие умерли»[611]. Положение в республике, где уже начинались хаос и отчаянная борьба за выживание, еще усугубилось из-за того, что в 1930 году в Казахстан бежало около 150 тысяч человек, спасавшихся от раскулачивания в Сибири[612].

Но и посреди этих бескрайних людских страданий московское руководство по-прежнему было сосредоточено на промышленном развитии. В августе 1931 года ЦК провозгласил, что Карагандинский угольный бассейн в Казахстане станет одним из важнейших центров добычи угля в Советском Союзе[613]. Некоторые спецпереселенцы (подобно семье Болдырева) к тому времени уже трудились в карагандинских шахтах, однако это объявление предвещало грандиозный рост размеров и значения Карагандинского угольного бассейна. Чтобы прокормить растущее число карагандинских рабочих, Москва должна была обеспечить источник пищи, который находился бы недалеко от промышленных объектов. В 1931 году был основан Карагандинский исправительно-трудовой лагерь (Карлаг), расположенный вблизи карагандинских шахт, и сюда стали посылать заключенных со всего Союза. В Карлаге они занимались главным образом земледелием, выращивая урожаи и разводя скот для тех, кто трудился в шахтах. Казахи могли голодать, а работники угольных шахт – нет. Советская власть в очередной раз подтвердила, что промышленность является ее главным приоритетом, который следует обеспечить любой ценой. В декабре 1932 года Карлаг насчитывал 10 400 заключенных[614]. В последующие годы он продолжал расти. Ему предстояло стать одним из самых крупных лагерей в Советском Союзе и просуществовать дольше, чем большинству из них[615].

Чтобы расширить систему исправительно-трудовых лагерей в Казахстане и программу спецпереселенцев, московские власти начали захватывать казахские пастбища и «переселять» (то есть депортировать и принудительно сажать на землю) казахов, проживавших в других областях республики. В мае 1930 года Совнарком Казахстана передал в юрисдикцию ОГПУ 110 тысяч гектаров земли в Каркаралинском округе, где казахи составляли большинство населения[616]. В 1931 году, когда голод в Казахстане стал еще сильнее, многие казахи пытались вернуться в Караганду: Дамеша Ермекова (Дәмеш Ермекова), жена Темирбека Жургенова (Темiрбек Жұргенов), наркома просвещения Казахстана в 1933–1937 годах, вспоминала, что «голодные люди из последних сил потащились в Караганду». Она продолжала: «До Караганды было несколько десятков километров, и многие не выдерживали тягот пути, падали и умирали прямо по дороге»[617]. Рассказ Ермековой показывает, до какой степени страдания дошли голодающие казахи, изгнанные в засушливые районы Степи. Даже Караганда, центр принудительного труда, казалась им местом, где было больше шансов найти еду.

С началом первой пятилетки Кремль приступил к решающему бою с кочевым образом жизни. Коллективизация вкупе с непосильными, опустошительными хлебо- и мясозаготовками вела к обнищанию казахов, терявших свои стада – основу всего их существования. Стремясь искоренить кочевой образ жизни, власти криминализовали ряд обычных кочевых практик. Чиновники рассказывали о благотворных последствиях оседания на землю – «освобождении» земли, материальных и трудовых ресурсов, а также о грядущем взлете производительности земледелия в республике, но попытки осуществить эти преобразования закончились ничем. Зимой 1930/1931 года, когда в Казахстане распространился голод, Москва приняла меры, повлекшие дальнейшее ухудшение жизни в республике. Власти послали в Казахстан новых жителей (спецпереселенцев, свободных переселенцев-земледельцев и заключенных) и выделили им землю, отняв ее у кочевников, хотя сложнейшие планы «переселения» кочевников, живших на этой земле, еще и не начали осуществляться. Исходя в своих действиях отчасти из стереотипа о богатстве кочевников, ЦК выбрал в качестве приоритета интересы промышленности (задачу прокормить рабочих в Ленинграде, Москве или Караганде), не оказав никакой помощи голодающим казахам.

Пытаясь разобраться в намерениях советской власти, связанных с коллективизацией, ученые чаще всего выносили за скобки погодные условия – независимую переменную, которая была неподконтрольна властям[618]. Другие, фокусируя свое внимание на коллективизации перед наступлением голода на западе СССР, утверждали, что причиной неудач советской власти в 1929–1932 годах могла быть ее неспособность понять природные явления, предвидеть их и найти на них ответ[619]. Настоящая глава предлагает другой взгляд на роль природных факторов. Я подчеркиваю, что ЦК ВКП(б) располагал четкой информацией о рисках оседания кочевников на землю и о возможности засухи. Но, сконцентрировав свое внимание на увеличении производства зерновых, ЦК счел допустимым риском то, что в результате некоторые казахи могут пострадать.

Впрочем, хотя московское руководство предвидело возможность голода, оно столкнулось с рядом неожиданных последствий. Чиновничество низшего и среднего звена оказалось недостаточно развитым для наблюдения за процессом коллективизации. В некоторых районах республики советская власть существовала лишь номинально. Численность скота стала стремительно снижаться, поскольку руководство не сумело разработать систему животноводства, которая могла бы заменить кочевую. Тем временем казахи обратились к классической стратегии кочевников – стали спасаться бегством в соседние республики и в Китай. К концу 1931 года начался новый этап голода: это был нарастающий региональный кризис, совладать с которым руководству страны оказалось очень нелегко.

Карта 4. Китайско-казахстанская граница в 1930 году

Глава 5

НАСИЛИЕ, БЕГСТВО И ГОЛОД

Голод в Казахстане и советско-китайская граница

В октябре 1930 года, незадолго до выпадения снега, который делает путешествия на дальние расстояния невозможными, сорок семей казахов и дунган (китайских мусульман), а также один человек из Европейской России собрались вместе, съехавшись из нескольких пограничных районов, – в стремлении бежать из Советского Казахстана[620]. Их путь лежал на восток, в безлюдные и пустынные степные земли, и наконец в Илийскую долину в китайской провинции Синьцзян. Готовясь к этому нелегкому пути и, возможно, предчувствуя, что они уже никогда не вернутся в свои дома в Советском Союзе, эти семьи взяли с собой свое самое ценное имущество – в том числе лошадей и верблюдов (на лошадях ехали люди, на верблюдах везли добро). Более мелкий скот – овцы, козы, возможно коровы, неспособные быстро двигаться по пересеченной местности, – был продан или зарезан перед отправлением[621]. Эти люди надеялись, что их путь закончится в китайской провинции, тесно связанной с Восточным Казахстаном узами географии, культуры и родства. Выбранная ими дорога была нелегкой, но наезженной: год за годом и век за веком по ней передвигались кочевники-скотоводы.

Но бегство закончилось совсем не так, как ожидалось: когда группа подошла к китайской границе, по ней открыли огонь преследователи, двигавшиеся за беглецами с того момента, как те покинули приграничный город Текели. Девять семей сумели бежать, а остальные были убиты или захвачены в плен. Государственное контрольное ведомство, республиканский Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ), отметило, что доклады районных уполномоченных ОГПУ об инциденте противоречат друг другу. Большинство представителей ОГПУ идентифицировали преследователей, открывших огонь по беженцам, как государственных пограничников. Один сообщил, что убитых было восемнадцать человек, в том числе трое детей и несколько женщин, а другой – что девятнадцать, в том числе трое детей и четыре женщины[622]. Хотя один утверждал, что у семей было конфисковано оружие, а именно три ружья и одна сабля, все опрошенные уполномоченные указали, что семьи никак не сопротивлялись нападавшим[623]. Подводя итог докладам представителей ОГПУ, описывавших преследование беглецов и сопутствующее насилие, доклад НК РКИ сообщал: «Так как, по материалам, имеющимся в Каратальском районе[, ГПУ] отмечается, что, во-первых, никакого сопротивления со стороны бежавших не было, во-вторых, в числе убитых было много бедняков, в-третьих, оставшихся в живых несколько женщин и девочек насиловали, в-четвертых, был грабеж убитых и тех, кто остался в живых, то необходимо это дело рассмотреть подробнее»[624]. Последующее расследование, проведенное ОГПУ, подтвердило, что в числе убитых были бедняки и небогатые люди; доктор, осмотрев женщин и детей, подтвердил, что многие были изнасилованы[625].

Этот инцидент, ставший известным как Каратальское дело, – лишь один пример ужасающего насилия, царившего на границе Китая и Казахстана в начале 1930-х годов. Недавно открытые в Казахстане архивные коллекции, содержащие доклады сотрудников ОГПУ, переписку советских деятелей и депеши работников консульства СССР в Синьцзяне, пролили свет на один малоизвестный факт: в 1930 и 1931 годах на китайской границе были убиты тысячи людей, пытавшихся уйти от царившей в Казахстане безысходности[626]. Куда больше было тех, кто в 1928–1933 годах сумел перебраться в Синьцзян: возможно, их число составляло около 200 тысяч человек[627].

Причиной бегства этих людей стали катастрофические последствия первой сталинской пятилетки, в рамках которой в Казахстане планировалось одновременно посадить кочевников-казахов на землю и коллективизировать их. К концу 1930 года множество людей в республике голодало, в некоторых районах начались открытые восстания, а кочевники бросились в отчаянное бегство. Толпы голодающих казахов, полагавшихся на знание путей сезонной миграции и на исторические связи Казахской степи с Западным Китаем, заполнили пограничные переходы из Казахстана в Синьцзян.

Не сумев ни остановить этот исход, ни убедить казахов вернуться назад из Синьцзяна, советская власть решила действовать силой, и в отдаленном пограничье СССР воцарился террор. Причиной этому были как беззаконие, процветавшее в Казахстане, так и отчаяние властей, стремившихся модернизировать республику. Вводя жесточайший пограничный контроль, они надеялись прекратить падение экономики Казахстана, в первую очередь остановить массовый отток рабочей силы и животных в Китай. Суровость принимаемых мер отражала и стремление советской власти осуществить свою национальную политику – соединить отдельные группы этого пограничья в сплоченные и четко определенные национальности. Стремясь покончить с существующими маркерами идентичности, власти использовали пограничный контроль, чтобы разрубить «проблематичные» связи с заграницей, родственные или религиозные. Использовали язык национальной политики, в рамках которого национальность была неразрывно связана с территорией, и это означало, что трансграничные миграции несут в себе опасность.

Не желая признавать, что в исходе из Казахстана виновна политика первой пятилетки, в частности коллективизация и высокие требования по хлебозаготовкам, московские власти изобретали себе врагов. Хотя, наряду с мирной миграцией кочевников через границу, действительно существовали сообщества повстанцев, чиновники предпочли считать любое движение через границу махинациями шпионов и мятежников. Принятые властями жестокие меры привели к смерти тысяч людей, разорвали много давних связей, существовавших между двумя регионами, и увеличили напряженность в отношениях с Китайской Республикой.

НАРОДНОЕ ВОССТАНИЕ

Конфликт на границе с Китаем был лишь одним из проявлений неспокойной ситуации, сложившейся в Казахстане в целом. В 1929 году на его территории силами ОГПУ и подразделений Красной армии были подавлены три крупных восстания, в каждом из которых участвовало несколько сотен повстанцев[628]. К началу 1930 года в Казахстане, как и в других частях Советского Союза, где проходила скоростная коллективизация, распространились волнения: по данным ОГПУ, в республике за этот год произошло восемь больших восстаний, в которых приняли участие тысячи человек[629]. Используя запасы оружия, оставленные белогвардейцами в ходе Гражданской войны, повстанцы успешно захватили город на юге республики – Сузак и город в Центральном Казахстане – Иргиз. Взяв под контроль территорию, повстанцы возвращали жителям конфискованное имущество, освобождали заключенных из тюрем и разрушали зернохранилища. Другие вновь открывали мечети, закрытые в ходе антиисламской кампании, и освобождали авторитетных религиозных деятелей. Особенно жестокая схватка разгорелась на полуострове Мангышлак в Западном Казахстане, где советская власть с трудом пыталась закрепиться на протяжении всех 1920-х годов. С 1929 по 1931 год на полуострове было 15 вооруженных конфликтов, в которых приняли участие 15 тысяч повстанцев[630]. По мере продолжения боев полуостров обезлюдел: тысячи казахов бежали с Мангышлака в Туркмению. Распространение волнений по республике привело к стремительной эскалации насилия, которое применяли обе стороны, стремясь напугать противника или продемонстрировать свою силу. Рассказывали, что повстанцы, взяв Сузак, отрезали головы, руки и уши местным членам партии[631]. Рассказывали, что сотрудники ОГПУ и районные начальники пили кровь тех, кого они расстреляли[632].

Большинство восстаний в республике началось в кочевых районах, обложенных тяжелейшими требованиями по хлебо- и мясозаготовкам в первую волну коллективизации. Но эти реквизиции, по всей видимости, не были единственной причиной восстаний. На юге республики, который располагался ближе к святым местам Средней Азии, важную роль, по-видимому, играл религиозный фактор. Протестующие требовали вновь открыть мечети, закрытые в ходе антиисламской кампании советской власти[633]. Даже члены партии районного или аульного уровня часто выступали против властей, в союзе с повстанцами сражаясь против подразделений Красной армии. На территориях, охваченных восстаниями, партийное чиновничество низшего звена перестало существовать, и ОГПУ нередко выступало единственным источником информации о ходе действий в районах, находящихся под контролем восставших.

Многие вожди повстанцев своим происхождением и биографией напоминали Тобанияза Алниязова, который, вопреки всем советским законам, на протяжении 1920-х годов правил Мангышлаком как своей вотчиной. Они претендовали на знатное происхождение, а в дореволюционные годы служили волостными управляющими[634]. Некоторые руководители восстаний были религиозными деятелями, давно находившимися в конфликте с советской властью. К примеру, Ильяс-ишан, претендовавший на происхождение от пророка Мухаммеда, организовал восстания в Кара-Калпакской автономной области и подстрекал адаевцев выступить против советской власти. Еще в 1919 году отец Ильяс-ишана, Идрисджан Кутлыходжаев, известный как Каракум-ишан, возглавил масштабное восстание против советской власти в Уральске. По данным ОГПУ, в 1920-е годы Каракум-ишан «имел огромнейшую популярность и авторитет» в религиозных кругах как в Кара-Калпакской автономной области, так и в собственно Казахстане и на территории бывшей Хорезмской Республики[635]. После его смерти в 1927 году Ильяс-ишан унаследовал дело своего отца и его религиозное влияние.

Природные факторы были в большой степени на стороне повстанцев. В. Попов, сотрудник ОГПУ, принимавший участие в подавлении восстания на Мангышлаке в 1930–1931 годах, вспоминал, как трудно было нейтрализовать бунты в отдаленных регионах. Хотя некоторые работники ОГПУ имели в распоряжении автомобили, их двигатели в ходе движения по пустыне заполнялись песком. Догнать повстанцев верхом тоже не могли: каждый раз выяснялось, что имеющиеся кони недостаточно сильны, чтобы выдержать темп, задаваемый более крепкими конями повстанцев[636]. Многие восставшие были детально осведомлены о водных ресурсах региона, что в условиях нехватки воды являлось ценнейшей информацией. Как вспоминал Попов, восставшие, покидая лагерь, отравляли колодцы, чтобы помешать силам Красной армии преследовать их[637]. Из-за трудностей путешествия по Степи ОГПУ иногда использовало тактику, применявшуюся и другими государствами с кочевым населением. Информация собиралась при помощи самолетов-разведчиков, определявших с воздуха размеры и местонахождение повстанческих отрядов[638]. Затем их расстреливали из пулеметов с воздуха[639].

По всей видимости, этническая напряженность не играла важной роли в восстаниях, но неспокойное положение обостряло этнические конфликты в регионе. Большинство повстанцев были казахи, а силы ОГПУ и Красной армии, направленные на подавление восстаний, в большинстве своем комплектовались уроженцами Европейской России. Представители ОГПУ предупреждали, что подобные межнациональные конфликты «политически невыгодны» для работы партии в регионе, и призывали более активно использовать единственную в Красной армии казахскую кавалерийскую дивизию, чтобы сделать нападения на банды повстанцев более «эффективными»[640]. На Мангышлаке, где большинство повстанцев принадлежало к роду адаевцев, алма-атинское руководство прибегло к другой тактике. На полуостров с целью разрешения конфликта были отправлены члены партии из рода адай. Сейткали Мендешев, нарком народного просвещения республики, попытался достичь соглашения с повстанцами и остановить поток беженцев в Туркмению, в то время как Толесин Алиев (Төлесiн Әлиев) возглавил казахскую кавалерийскую дивизию, сражавшуюся против повстанцев[641]. В итоге их усилия увенчались успехом: в конце 1931 года было подавлено Мангышлакское восстание, одно из немногих еще продолжавшихся народных движений[642].

Конфликт в республике способствовал дальнейшему разрастанию массовой эмиграции, начавшейся из-за голода: обездоленные люди бежали как от наступающей Красной армии, так и от попыток вождей повстанцев взимать с них налоги и призывать их на службу в повстанческие войска[643]. Восставшие искали укрытия в далеких углах Степи или бежали в соседние республики. Обширное движущееся людское море включало в себя самых разных людей – кочевников, осуществлявших обычные сезонные миграции, беженцев, искавших спасения от голода, и повстанцев, скрывавшихся от Красной армии. Но к 1930 году московское руководство стало считать угрозой любое движение людей в республике, к какой бы из этих групп они ни принадлежали. Самой же опасной формой бегства в Казахстане, как и в других регионах Советского Союза, считалось бегство за границу. Если государственная граница пропускала людей на выход, она могла пропустить их и на вход – в том числе иностранных агентов и шпионов, которые будут подстрекать жителей СССР к новым восстаниям и новому бегству за границу.

Специалисты по западным регионам Советского Союза показали, что в годы первой пятилетки большевики придерживались в пограничных районах политики «кнута и пряника»[644]. Жители этих районов пользовались особыми преимуществами и были освобождены от некоторых тягот; в то же время они находились и под особой угрозой, поскольку здесь власти внимательнее, чем обычно, искали и устраняли классовых врагов[645]. В конце 1929 – начале 1930 года, когда коллективизацию переключили на более высокую скорость, проблем с безопасностью прибавилось – и власти стали еще более пристально смотреть на западное пограничье Советского Союза, в особенности туда, где жили этнические группы, являвшиеся титульной национальностью в соседней стране, например поляки и латыши. В марте 1930 года московское руководство приказало переселить тысячи поляков с западного пограничья в глубь Советского Союза[646].

Но в пограничных районах Казахстана положение к концу 1930 года было более отчаянным и вместе с тем более неустойчивым[647]. К этому моменту массовыми восстаниями были охвачены и Казахстан, и Украина, однако казахские повстанцы могли использовать политическую нестабильность Синьцзяна, чтобы находить убежище, перегруппировываться и планировать новые нападения. В то же самое время сотни тысяч голодающих также начали искать укрытия в Синьцзяне, и сдерживание этих мирных беженцев, движущегося населения, привычного к сезонным миграциям со своими стадами, было задачей, совершенно не похожей на контроль за оседлым населением Украины и Белоруссии. Более того, кочевники, уходя из Казахстана, забирали с собой свой скот. Отбытие большого числа людей являлось и само по себе очень тревожным обстоятельством как с политической, так и с экономической точки зрения. Но все было еще хуже: стремительно сокращалось количество животных, необходимых для обрабатывания земли и транспортировки грузов, и это серьезнейшим образом угрожало планам советской власти по трансформации сельского хозяйства.

ТЕСНО СВЯЗАННЫЕ ЗЕМЛИ

В годы первой пятилетки граница с Китаем стала местом особенно ожесточенных схваток. Масштабы кровопролития привели к тому, что два региона, прежде между собой неразрывно связанные, оказались изолированы друг от друга. На протяжении долгого времени Восточный Казахстан и территория, ныне известная как Синьцзян («Новая граница»), были соединены узами географии, родства, религии и торговли. Синьцзян отделен от Центрального Китая огромным расстоянием и могучими природными барьерами – горами и пустынями; казахстанско-синьцзянское пограничье изолировано в еще большей степени. Несколько речных долин в Джунгарии, полупустынном северном районе Синьцзяна, открывали доступ в Казахскую степь. Долина реки Эмель вела в Центральный Казахстан, в том числе в Караганду, а долина Иртыша открывала прямую дорогу на Семипалатинск – один из немногих городов Казахстана. Плодородная долина реки Или тоже была легкодоступной с западного направления, из Казахстана, при этом будучи в большой степени изолированной от остального Синьцзяна Тянь-Шанем и хребтом Боро-Хоро.

Географическое положение Синьцзяна было исключительным. На протяжении XIX – начала XX века он являлся важнейшим театром «Большой игры» – стратегического соперничества Британской и Российской империй за лидерство в Центральной Азии. К началу XX века Синьцзян граничил с семью различными государствами и советскими республиками: с Россией на севере, с Монголией на востоке, с Казахстаном, Киргизией и Таджикистаном на западе, с Афганистаном и Индией на юге. Географ Оуэн Латтимор, впечатленный стратегической важностью Синьцзяна, дал ему знаменитое определение – «стержень Азии» («pivot of Asia»)[648].

Китайско-казахстанское пограничье представляло собой сложное смешение народов и образов жизни, мусульман и немусульман, кочевников и оседлого населения[649]. Синьцзян населяли многочисленные тюрки-мусульмане, которых и в СССР, и в Китае считали уйгурами и казахами[650]. Эту часть Центральной Азии, включавшую и Синьцзян, традиционно определяли как часть «Туркестана» – данный термин использовался, чтобы отличить территории, населенные тюркоязычными кочевниками, от ираноязычных территорий дальше к югу. Впоследствии возникло деление на «Русский Туркестан» и «Китайский Туркестан» – на западные земли, подвластные русскому царю, и восточные, где правила Цинская династия[651]. Синьцзян был преимущественно мусульманским регионом: уйгуры и другие мусульмане были здесь куда более многочисленны, чем поселенцы-хань из Китая.

При царях и императорах местные жители оставались в тесном контакте со своими единоверцами по другую сторону границы, с которыми их соединяло множество связей. Суфии и ученые Семипалатинска, важнейшего центра исламского образования в восточной части Казахской степи, были связаны с сообществами Китайского Туркестана[652]. Джадидизм, исламское реформистское движение, возникшее в Российской империи, процветал в Синьцзяне благодаря влиянию татар-мусульман[653]. После возникновения Китайской Республики и Советского Союза сети пантюркизма позволили создать ощущение единства вопреки государственным границам. Связь с Синьцзяном поддерживали и басмачи, не прекращавшие партизанскую войну в советской Средней Азии; нередко они искали убежища на землях, подвластных Китаю.

Перечислим группы населения, обитавшие по обе стороны границы. Казахи были большинством с советской стороны и крупным национальным меньшинством в Синьцзяне. Уйгуры составляли большинство в Синьцзяне (хотя на фоне населения всего Китая были немногочисленны) и национальное меньшинство в нескольких районах Казахстана. С обеих сторон границы жили и несколько других народов, в частности киргизы и дунгане (также известные как хуэй). Обитали здесь и славянские поселенцы (русские и украинцы) и небольшое количество сибирских казаков. При этом несколько казахских родов были заметно представлены по обе стороны границы[654].

На раннем этапе истории Советского Союза и Китайской Республики многие контрреволюционные движения распространялись как из Синьцзяна в Восточный Казахстан, так и в обратном направлении. На протяжении 1920-х годов отряды басмачей – партизанского движения, охватившего всю Среднюю Азию, – бежали через границу в Синьцзян, а также в Иран и Афганистан, где продолжали поддерживать связи с близкими им группами в советской Средней Азии[655]. В самом Синьцзяне у власти находились военные деятели, порой предпочитавшие налаживать отношения с Советским Союзом, а не с китайским правительством. Один из самых ярких правителей Синьцзяна, Шэн Шицай, генерал-губернатор с 1933 по 1944 год, пригласил в свое правительство советников из СССР и даровал концессии, открывшие Советскому Союзу доступ к минеральным богатствам Джунгарии. В 1930-е годы в Синьцзяне начали зарождаться пантюркистские националистические движения, а в 1933 году сепаратисты провозгласили недолговечную «Восточно-Туркестанскую Исламскую республику». С 1932 по 1934 год бóльшая часть Синьцзяна была охвачена восстаниями. Благодаря военному вмешательству СССР Шэн Шицай одержал верх и восстановил свою власть над Синьцзяном[656].

БЕГСТВО ЗА ГРАНИЦУ НАЧИНАЕТСЯ

Подписанный в 1881 году Петербургский договор формально демаркировал границу между Русским Туркестаном и Китайским[657]. Группы, прежде свободно пересекавшие границу двух государств, были вынуждены сделать выбор в пользу одного из них и укоротить маршруты своей миграции. Тем не менее люди, оставшиеся по одну или другую сторону нового рубежа, продолжали ускользать за границу в поисках спасения от преследований или от неблагоприятной экономической ситуации. Пограничная стража могла время от времени закрывать на это глаза, особенно если прибытие либо отбытие той или иной группы было желаемым. Но и Россия, и Китай стремились взять под контроль переход границы, иногда требуя выдачи тех или иных групп, которые, как считалось, жили соответственно на российской или китайской стороне.

Первый мощный поток переселенцев пришелся на 1881 год, дату закрытия границы: около 50 тысяч дунган и уйгуров бежали из Китайского Туркестана, где им пришлось бы остаться под властью Цинской династии, и поселились в Семиречье[658]. С 1912 по 1914 год, когда Казахскую степь наводнили русские и украинские переселенцы из Европейской России, тысячи кочевников-казахов бежали в Илийскую долину в поисках пастбищ[659]. Российские власти требовали возвращения многих из тех, кто бежал, но китайское руководство отвечало, что число репатриантов не может превышать 6 тысяч. Начиная с восстания 1916 года в Средней Азии и на протяжении эпохи революции и Гражданской войны многие группы населения, жившие в Средней Азии, бежали от одной революционной власти (будущего Советского Союза), чтобы поселиться на территории, где правила другая революционная власть – юная Китайская Республика[660]. Сотни тысяч казахов, киргизов, дунган и славянских поселенцев бежали из Русского Туркестана, и белогвардейские офицеры расположились лагерем в Кульдже (ныне – Инин), в Илийской долине, совсем рядом с границей, где имели возможность строить заговоры против советской власти[661].

В 1925–1928 годах кочевые скотоводы по-прежнему могли переходить государственную границу в ходе миграций. Но в начале 1928 года, когда распространились слухи о готовящейся кампании по конфискации байских хозяйств, множество людей приняли решение о бегстве из Казахстана. По данным партии, из Семипалатинского округа в Китай бежали 423 хозяйства с 22  тысячами голов скота; большинство из этих хозяйств покинули страну до начала кампании[662]. Агенты ОГПУ, находившиеся в приграничных районах, составляли списки тех, кто был арестован при попытке уйти в Синьцзян, с подробным перечислением конфискованного у них скота[663]. Партийные деятели выражали удивление по поводу того, что большинство беглецов нельзя было считать баями – они скорее относились к бедноте. С точки зрения партийцев, это бегство отчасти объяснялось наличием трансграничных родственных связей и отчасти – влиянием баев-эксплуататоров. Голощёкин и его коллеги представляли дело таким образом: баи принуждали своих родичей к бегству, а иностранные агенты помогали им перебраться через границу[664].

Хотя число беглецов из Семипалатинского округа было сравнительно невелико, оно все же являлось достаточно высоким, чтобы обеспокоить партию. Потеря ресурсов (рабочих рук и скота) была существенна и сама по себе, но высшие партийные руководители, в том числе Сталин и нарком иностранных дел Георгий Чичерин, выражали беспокойство по поводу политических последствий бегства казахов из своей собственной автономной республики в Китай[665]. Теперь, когда Советское государство продвигало ранее «угнетенные» национальности, сам факт того, что такое множество представителей «освобожденных» народов с готовностью бежит к своим заграничным сородичам, мог произвести самое неприятное впечатление[666]. Чтобы справиться с этой проблемой, партийные деятели обсуждали создание буферной зоны вдоль границы Казахстана с Синьцзяном, но этот план так и остался неосуществленным[667]. Как и в случае волны беглецов из революционной России в 1916–1920 годах, чиновники пытались убедить переселенцев вернуться обратно в Казахстан. В рамках программы амнистии казахи и поселенцы-славяне получили позволение вернуться из Синьцзяна вместе со своим скотом до 19 февраля 1929 года[668].

Но, хотя во время расследования бегства из Семипалатинского округа граница с Китаем удостоилась особого внимания, в 1930 году, когда в Казахстане интенсифицировались попытки ускорить выполнение первого пятилетнего плана, бегство из автономной республики достигло чрезвычайных масштабов. Земли, прилегавшие к границе, опустели. Целые аулы исчезали в одночасье, а в Китай шел стабильный поток людей из приграничных районов. В Зайсанском районе, где большинство составляли казахи, за 1930 год в Китай ушло 1238 хозяйств, или почти треть населения[669]. Согласно «неполным» партийным данным по трем пограничным районам Семипалатинского округа, в течение лишь одного 1930 года пограничники задержали 2481 хозяйство при попытке бегства с «огромным количеством скота»[670]. В Кегенском районе обеспокоенные чиновники докладывали, что 600 хозяйств переселились в приграничные горы и ждут весны, чтобы уйти в Китай[671]. По неполным данным ОГПУ, в 1930 году бежали 15 302 человека, а в 1931-м – 36 985 человек[672].

Советские чиновники обратили внимание, что эта новая волна бегства за границу затрагивает в первую очередь казахов и уйгуров[673]. Пограничные районы с казахским большинством теряли жителей с огромной скоростью – «Здесь мы имеем случаи укочевок даже колхозников, даже колхоз в целом во главе с председателем», – в то время как в соседних пограничных районах, где население было русским, «эмиграционное движение отсутствовало»[674]. Даже советское аульное руководство и члены комсомола бежали в Китай, в первую очередь казахи, а также уйгуры[675]. Изумленные чиновники все время обнаруживали, что немного опоздали. ОГПУ докладывало о случае, когда колхозники перед бегством за границу нацарапали прощальное послание на стене колхоза: «Пятилетку выполнили в один день. Берите с нас пример!»[676]

Рассказы о лучшей жизни, ждавшей в Синьцзяне, звучали более убедительно из-за отчаянной нехватки товаров в пограничных районах. Было практически невозможно найти такие предметы первой необходимости, как спички, керосин, соль. Очевидцы сообщали, что казахи облачались в овчинные шкуры, потому что им больше нечего было надеть[677]. В октябре 1931 года доклады ОГПУ продолжали констатировать нехватку самого необходимого. Снабжение товарами достигло абсурда: в то время как у многих приграничных жителей не было сахара и даже обуви, несколько пограничных районов получили из окружного центра крупные поставки духов[678].

Но главной проблемой оказался сильнейший дефицит чая, ключевого элемента среднеазиатской кухни. Нехватка чая, как заметили партийные чиновники, привела к росту контрабанды и увеличению оттока населения:

Купить, например, барана за деньги – дело нелегкое, и заплатить за него нужно около 50 руб., но достаточно иметь ¼ [кирпича] чая, и вы получите любого барана. Лошади (наиболее удобное имущество при укочевках) в большей цене, но на два кирпича чая, говорят, можно выменять хорошую лошадь. Богат и славен тот, кто больше имеет чая. И немудрено, что баи, если судить об их имуществе по количеству имеющегося у них скота, представляются бедняками. Немудрено после этого, что в одном из дунганских или таранчинских кишлаков[679], говорят, из-за чая была сорвана посевная кампания. Немудрено, что чай – главный контрабандный товар. Немудрено, что скот, лодки и прочее имущество, какое только есть у казахов, он [казах] с огромными трудностями и риском отправляет в Китай, чтобы там на это выменять чай[680].

У властей такое всепоглощающее стремление пограничных жителей (прежде всего казахов, уйгуров и дунган) к чаю вызывало беспокойство, особенно с учетом мобильности казахского «богатства» (скота). Если бай решит заняться выгодной чайной торговлей, а не разведением скота, он легко сможет замаскироваться и нанести сильнейший ущерб живущим в пограничье общинам, которые скорее обменяют на чай свое последнее животное, чем отправятся засевать поля под водительством партии. А нелегальная торговая сеть, в первую очередь нацеленная на чай, поможет баю тайно создать склад чая, быстро обменять этот чай на лошадей, собрать группу родичей и в одночасье исчезнуть за границей. Советские руководители, твердо намеренные остановить отток населения из республики, теперь были озабочены воображаемыми сетями баев-чаеторговцев, легко пересекающих границы.

Бегство в Синьцзян между тем нарастало, и алма-атинское руководство пыталось придумать стратегию, которая позволила бы остановить отток населения и скота. В апреле 1930 года Казахский совнарком принял постановление о высылке широкого круга лиц – угрожавших, по мнению Казсовнаркома, безопасности республики. Речь шла о высылке на 100 километров вдаль от пограничных районов. В числе этих лиц были баи и кулаки, уличенные в попытке или планировании бегства, баи и кулаки, чье имущество уже пересекло границу, и все члены байской или кулацкой семьи, если ее глава уже находился за рубежом[681]. Поскольку многие чиновники считали, что наличие родственников за границей способствует бегству, план депортировать баев, имеющих таких родственников, был логичной превентивной мерой.

Но по мере того как всеобщее бегство начало парализовать пограничные районы, а доклады о вмешательстве баев продолжали поступать, отчаявшиеся местные руководители стали прибегать ко все более креативным мерам, чтобы это бегство остановить. Районные чиновники в сотрудничестве с пограничниками и ОГПУ, опираясь на постановление 1930 года, собирали подробные досье на подозрительных лиц, где, в частности, указывали, сколько времени те провели за границей и есть ли у них родственники в Синьцзяне. По инициативе районных чиновников люди или семьи, сочтенные особенно опасными, были высланы подальше от границы[682]. Представители ОГПУ на местах изо всех сил старались научиться вычислять признаки готовящегося бегства, которые позволили бы останавливать беглецов еще до отправления. Так, обратили внимание, что чаще всего бегство происходит весной. Рост продажи или забоя овец и другого мелкого скота в пограничном районе указывает, что какая-то группа населения, вероятно, готовится к бегству в Китай[683]. При случае местные руководители, действуя по собственной инициативе, осуществляли превентивные рейды и конфисковали все, что могло потребоваться для бегства, – например, лошадей[684]. Хотя некоторые районные чиновники предлагали депортировать отдельные группы населения, например переселять дальше на запад тех, кто живет у границы, алма-атинское руководство ОГПУ отвергло подобные предложения, посоветовав вместо этого вновь сосредоточиться на партийной работе[685].

Однако если алма-атинские чиновники считали, что энергичная организационная работа среди колхозников и бедноты, а также повышенное внимание к распределению собранного государством зерна помогут остановить бегство, то чиновники в пограничных районах сообщали, что люди бегут за границу именно из-за алма-атинских директив, в особенности из-за тяжелейших государственных требований по хлебозаготовкам. Один районный администратор, возмущенный тем, что республиканское руководство отказало ему во всех просьбах снизить нормы заготовок овса и скота для его района, писал: «Неужели в интересах партии усиление укочевки в Китай главным образом бедняков?»[686]

В марте 1931 года в письме к Молотову и Сталину Голощёкин и Шалва Элиава предложили осуществить ряд изменений, в том числе наладить снабжение пограничных районов повышенным количеством хлеба и товаров. Кроме того, они рекомендовали партии обратить более пристальное внимание на состав колхозов в таких районах. Особенно склонны к бегству были колхозы, состоявшие из представителей одного рода или из людей, связанных иными родственными узами, и Голощёкин и Элиава рекомендовали полностью распустить их. Они считали, что активисты должны взяться за дело и заменить их действительными колхозами, организованными из представителей самых разных родов, а баи и главы родов должны отправиться в изгнание.

ШПИОНЫ И ПОВСТАНЦЫ: ПОИСК КОЗЛОВ ОТПУЩЕНИЯ

Алма-атинские руководители представляли бегство в Синьцзян «одной из форм сопротивления классового врага». Они считали, что рост бегства в 1930 и 1931 годах предвещает более интенсивную классовую войну, поскольку баи убедили представителей других социальных классов уйти вместе с ними за границу[687]. Конфискации 1928 года в пограничных районах были проведены плохо, писали эти руководители, что привело к чрезмерному влиянию эксплуататоров[688]. Однако анализ данных о социальном составе потенциальных эмигрантов привел чиновников к тревожному выводу: большинство беглецов в Синьцзян нельзя было отнести к баям, они были людьми куда более скромного достатка[689]. Алма-атинское руководство пыталось рационализировать это бегство, утверждая, что баи используют «перегибы» и «ошибки» низшего звена администрации, чтобы убедить представителей других классов бежать вместе с ними. Но при всем при том, отмечали советские чиновники, баи опираются и на родственные связи и это серьезнейшая проблема на обширной территории, где родственные связи часто распространяются по ту сторону административных границ.

Баи, по словам чиновников, распускали фантастические слухи о коллективизации, и в частности о том, что дети будут коллективизированы (подобно скоту) и отправлены прочь из своих семей. Целый ряд чиновников из разных районов сообщили об этом ложном слухе[690], и алма-атинские деятели предложили пересмотреть подход партии к казахскому населению: «На первый взгляд кажется чудовищным, что такой вздорный слух может восприняться за правду. Но если принять во внимание беспросветную темноту и почти поголовную безграмотность населения, не имеющего никакого представления о газете и книге, при отсутствии советского живого слова, тогда станет понятно, почему самые вздорные слухи воспринимаются населением, сильно их тревожат и наводят на них страх»[691]. Хотя слух о том, что государство заберет детей у родителей, был, вероятно, одним из самых распространенных, ходили и другие слухи, подталкивавшие людей к эмиграции: например, что государство конфискует все предметы быта[692]. Во многом подобно тому, как во время Семипалатинского дела целые общины бежали за границу из-за слухов о надвигающейся конфискации, в 1930 году множество казахов покинуло республику из-за слухов о коллективизации.

Но партия, вместо того чтобы попытаться найти решение проблем, подталкивавших людей уходить из республики, – таких проблем, как насильственная коллективизация и голод, – стала на официальном уровне объяснять бегство жителей Казахстана влиянием «иностранных агентов». По словам чиновников, эти самые агенты распространяли среди пограничного населения слухи о новой жизни в Китае, свободной от тех стеснений, которые казались неизбежными, если остаться жить в Советском Казахстане: «Через этих лиц широко распространяются способствующие откочевкам слухи о свободной жизни в Китае, где нет бедных, а все богатые, что там много хлеба и мануфактуры, налоги незначительные и [что] китайское правительство оказывает эмигрантам содействие, наделяет землей, вплоть до выделения бежавших в самостоятельную волость»[693]. Многие из этих иностранных шпионов, по словам чиновников, сотрудничали с баями, которые, придерживаясь исторических традиций сезонной миграции, продолжали спокойно пересекать границу Китая с Казахстаном[694].

Советские пограничники в районах, соседствовавших с Китаем, – в числе этих пограничников был и Константин Черненко, будущий генеральный секретарь ЦК КПСС, – сыграли важную роль в борьбе с бегством[695]. Они составляли списки влиятельных баев, которые, как считалось, раздувают антисоветские настроения или осуществляют вооруженные рейды на советскую землю из-за границы[696]. Кроме того, пограничники отслеживали роды, считавшиеся наиболее опасными (например, род керей, активно присутствовавший по обе стороны границы), а также ходжей, представлявших в казахском обществе религиозную элиту[697]. В отдельных случаях осуществлялся надзор за теми, кто считался особенно влиятельным человеком, например за Аленом Чжинсахановичем Кугедаевым (Ален Кугедаев, сын Женисхана Кугедаева), видным представителем рода керей, жившим в Синьцзяне начиная с восстания 1916 года. Как сообщали советские пограничники, следившие за каждым движением Кугедаева в Синьцзяне и ошибочно назвавшие его «казахским князем», он «категорически» отказался выдавать и Советскому Союзу, и Китаю некоторых эмигрантов из Казахстана, поскольку, заявил он, «это его братья»[698]. С точки зрения советской власти, упоминание Кугедаевым родства в таком контексте усугубляло проблему. Кажущееся влияние этого «казахского князя» означало, что коммунисты, вероятно, так и не смогли добиться того, чтобы классовые интересы стали выше родственных связей.

В своих докладах агенты ОГПУ выражали особенно сильное беспокойство по поводу группы, которую они называли китказахами, имея в виду казахов с китайским гражданством. Как сообщала полиция, китказахи использовали родственные связи с советскими гражданами, чтобы проникать на территорию пограничных районов Казахстана и выводить своих родственников в Синьцзян: «Зачастую отмечается оказание прямой помощи казахами – китайскими подданными укочевникам, в виде высылки из-за кордона вооруженной силы для сопровождения»[699]. Рассказы о «вооруженных бандах китказахов» тревожили правительство по целому ряду причин. Считалось, что китказахи действуют в темном мире родовых связей и используют влияние баев, чтобы принудить своих родичей бежать вместе с ними за границу. Эти отсталые родовые связи, в свою очередь, мешают казахам осознать собственные классовые интересы в Советском Казахстане. Более того, в глазах советской власти китказахи были «китайцами» и были «вооружены». Они являлись воплощением сразу двух навязчивых призраков – народного восстания и китайского влияния в Казахстане.

Страх перед бандитами и народными восстаниями на границе еще усилился из-за устойчивого притока нелегальных иммигрантов: весной 1930 года в Восточный Казахстан переселилось около 150 тысяч жителей Сибири. В телеграмме Молотову и Кагановичу Голощёкин сообщал, что многие из этих самовольцев должны классифицироваться как «кулаки» или «подкулачники». Еще большее беспокойство вызывало то, что многие из этих новоприбывших стали селиться у границы с Китаем и установили деловые связи с зарубежьем, в том числе отмывая деньги белогвардейских офицеров, живших в Западном Китае (в одном случае речь шла об огромной сумме – «2000 рублей золотом и 10 000 рублей дензнаками»). Голощёкин сообщал, что руководство округов начало выселять самовольцев из приграничных районов Казахстана, но присутствие этих поселенцев по-прежнему создает «сильные осложнения» для партийной работы[700].

На протяжении 1930 и 1931 годов советская власть с трудом удерживала контроль над восточной границей республики. Повстанцы, многие из которых имели на руках оружие, оставленное белогвардейцами в годы Гражданской войны, перебрались в Синьцзян, чтобы перегруппироваться и вновь вторгнуться в Казахстан. Пограничные чиновники в отчаянии писали, что никакие усилия не помогут перекрыть границу. Начались открытые бои: пограничники и партийные активисты выслеживали и убивали всех, не делая различий между вооруженными повстанцами и беззащитными беженцами. Группы беглецов, за которыми следовали пограничники, насчитывали по 400 человек и больше, и доклады агентов ОГПУ документировали насилие, происходившее чуть ли не каждый день. В ходе кровавых столкновений, ставших почти неизбежными, некоторых эмигрантов убивали, других брали в плен, а многие скрывались в горах. Партийные активисты захватили сотни лошадей, огромное число ружей, патронов и сабель[701].

Обнаружив, что дорога в Синьцзян преграждена, беглецы из Казахстана часто двигались на юг, в Киргизию, надеясь пересечь границу там. Киргизское руководство было в смятении, обнаружив на своей территории тысячи мигрантов, чье присутствие грозило нарушить политический баланс в республике. Высшие чины Киргизии начали писать гневные послания Голощёкину, утверждая, что мигранты из Казахстана «распространяют среди киргизского населения контрреволюционные слухи о голоде… и усиливают эмиграционные настроения[, агитируя] за уход населения в пределы Китая»[702]. С точки зрения киргизских властей, ужасающее экономическое положение Казахстана и неспособность правительства республики контролировать собственную границу с Китаем стали угрозой стабильности и безопасности всей советской Средней Азии.

Хотя Голощёкин и другие высшие руководители Казахстана были прекрасно осведомлены о том, что в Казахстане голодают десятки тысяч людей, они продолжали называть насилие против эмигрантов средством защиты революции, тактикой, необходимой, чтобы остановить мятежников и восстановить порядок[703]. Впрочем, сотрудники ОГПУ, располагавшиеся в Кульдже, с китайской стороны границы, рассказывали в 1931 году, что даже «самые беспощадные мероприятия» не смогли остановить бегство через границу:

Никакие суровые меры борьбы пограничников с переходом границы не дали реальных результатов в смысле сокращения беженского потока. Мероприятия борьбы были самые беспощадные: в течение года по границе с Илийским округом было убито более 1000 человек, намеревающихся перейти нелегально на китайскую территорию… В истекшем году в связи с массовой укочевкой усилилось бандитское движение. Оно преимущественно формировалось на китайской территории, главным образом из беженцев СССР, хорошо знакомых с пограничной полосой. Эти же беженцы ведут усиленную агитацию за укочевку и, с другой стороны, делают нападения на мирных жителей пограничной полосы[704].

В докладах агентов ОГПУ бегство представлялось тесно связанным с восстаниями, и его искоренение становилось важнейшим шагом в борьбе с повстанцами в пограничных районах. Мятежники, как считалось, придерживались «националистических» целей, будучи в том числе связаны с Алаш-Ордой. Одним из центров Алаш-Орды некогда являлся Семипалатинск, и бывших алашординцев подозревали в том, что они имеют отношение к контрреволюционным ячейкам, находящимся по ту сторону границы[705].

Рассказы об отдельных пограничных инцидентах, например о Каратальском деле, описанном в начале главы, показывают, как выглядело применение силы с целью остановить эмиграцию. И хотя алма-атинские чиновники начали расследование Каратальского дела, вопрос о том, кто отдал приказ и осуществил нападение на сорок семей – пограничники, чрезмерно ревностные колхозники или кто-то еще, – оставался неясным до самого конца расследования. Возможно, нет ничего удивительного в том, что виновники Каратальского дела стали известны не сразу, и все же расследование, проведенное Наркоматом Рабоче-крестьянской инспекции, поражает своей медленностью и вялостью. Вместе с тем партия, для вида искавшая виновных в расстрелах, использовала это расследование, чтобы наблюдать за деятельностью влиятельных лиц и членов их семей по ту сторону границы. Главный следователь в своем докладе скрупулезно отметил, что в то время, как стреляли в другие семьи, несколько родственников могущественного родового вождя Сейд-Ахмета Мухамеда бежали в Китай[706].

Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции начал свое расследование 24 января 1931 года, когда с октябрьского расстрела прошло более трех месяцев[707]. Представитель наркомата, подписывавшийся просто «Панчехин», получил от районных чиновников несколько противоречащих друг другу отчетов и заявил, что некоторые уполномоченные ОГПУ в Каратальском районе (в конце 1930 года, после изменения административных границ, он стал Талды-Курганским районом) сознательно мешали серьезному расследованию. Многие местные руководители, опрошенные Панчехиным, утверждали, что полноценного расследования не было из-за родовых и байских связей, поскольку партийные активисты стремились прикрыть людей из своего рода. Более того, как обнаружил Панчехин, тела убитых все еще лежали у границы и гнили в зимнем снегу; районные чиновники сочли предложение осмотреть трупы «бесцельным». Они считали, что вместо этого следует продолжать работу с беднотой. Каратальское дело обсуждалось и в особой докладной записке, отправленной в крайком и посвященной изменению границ районов, но и она не содержала каких-либо ясных выводов[708].

Некоторые чиновники Каратальского района, опрошенные в ходе расследования, проводимого Наркоматом Рабоче-крестьянской инспекции, утверждали, что семьи были вооружены и потому стрелять в них было «правильно». Но другие задавались вопросом, а имелось ли вообще у беглецов оружие, и считали, что нереалистичные требования по хлебозаготовкам, внедряемые чрезмерно агрессивными районными руководителями, обездолили множество семей разных национальностей и не оставили им другого выбора, кроме как бежать. Одни считали пострадавших вооруженной группой, другие – беженцами. Каратальское дело показывает, что советские руководители с готовностью закрывали глаза на насилие и, когда это было им удобно, игнорировали вполне реальные различия между мятежниками и беженцами. Однако спор о том, какое определение применять к жертвам расстрела в Каратальском районе, имел отношение не только к внутренним, но и к зарубежным делам советского государства.

ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ ПЕРЕПАЛКА

Тем временем советские руководители были чрезвычайно встревожены событиями, происходившими в Китае. Между 1928 и 1933 годами, когда шло массовое переселение из Казахстана в Синьцзян, в Китае тоже царил беспорядок, и СССР периодически разрывал, а затем опять возобновлял дипломатические отношения со своим соседом[709]. В сентябре 1931 года императорская Япония оккупировала Маньчжурию, а в Синьцзяне продолжали править военные власти. Советское руководство с трудом контролировало свою сторону границы, но и с китайской стороны дело обстояло не лучше. В Москве боялись, что Китайское государство не способно контролировать собственные границы. Это означало, что остановить поток мигрантов, устремлявшихся в восточном направлении, можно только силой.

Свои контакты в Синьцзяне были и у других держав – у Англии и Японии. Опасаясь вмешательства англичан или японцев, советские руководители с ужасом думали о прозрачной границе длиной 1700 километров. В годы правления Шэн Шицая и Англия, и Япония стремились распространить свое влияние на Синьцзян, и регион прославился «убийствами, интригами, разведкой и контрразведкой»[710]. Тюркские повстанцы Синьцзяна искали военной поддержки со стороны Японии, и в 1933 году несколько японских генералов оказались замешаны в заговоре по установлению во Внутренней Азии (включавшей Синьцзян) марионеточного режима[711]. Немалое беспокойство вызывало и английское влияние. Уже в конце XIX века англичане размещали агентов в Кашгаре, используя Индию как базу для разведывательных действий. При советской власти ничего не изменилось: из Британской Индии по-прежнему было удобно следить за Синьцзяном и советской Средней Азией.

Советское руководство испытывало сильнейшую паранойю в связи с беспорядками в Синьцзяне и все больше утверждалось во мнении, что люди, переходившие границу, были не беженцами, а мятежниками. Доклады сотрудников ОГПУ, отправленные в январе 1931 года Льву Карахану, советскому послу в Китае и заместителю наркома иностранных дел, подробно описывали воображаемые повстанческие организации вблизи границы: «Банды эти были тщательно организованы. Имели своих организаторов, связаны были с отдельными лицами из низовой администрации… Вели агитацию за уход в Китай среди жителей советской пограничной зоны, обещая содействие уходу и устройству их на китайской территории»[712].

К марту 1931 года, за несколько месяцев до японского вторжения в Маньчжурию, страх перед иностранными агентами в Казахстане достиг верхнего слоя партийной бюрократии. Голощёкин и Элиава, заместитель наркома внешней торговли, предупреждали Сталина и Молотова, что дипломатическое и торговое представительства СССР в Синьцзяне, «засоренные чуждым разложившимся элементом» и «переплетенные с русскими белогвардейцами», помогают китайскому правительству организовать бегство из Казахстана. Немало вражеских агентов, считали Голощёкин и Элиава, находится и в рядах советских пограничников на китайско-казахстанской границе. Причем за вмешательством в дела Казахстана стоит не только Китай: «По имеющимся сведениям, Нанкин в последний период усиливает нажим на Синь-цьзянскую провинцию, все более подчиняя ее своему влиянию, а стоящие за спиной Нанкина англичане проявляют большой политический и торговый интерес к Синь-цьзяну»[713]. Доклад Элиавы и Голощёкина показывает, что советское руководство пристально следило за событиями в Синьцзяне. Попытки нанкинского правительства установить более плотный контроль над провинцией, означавший проникновение туда англичан, воспринимались как вмешательство во внутренние дела СССР.

Возвращение к тематике Большой игры привело к тому, что советскому руководству начали повсюду мерещиться двойные агенты и иностранные шпионы. После тревоги, связанной с «агентами», которые, как сообщалось, вели тайные переговоры с китайским консульством в Алма-Ате, было приказано пользоваться каналами ОГПУ для всей официальной корреспонденции[714]. В «Казакстанской правде», главной русскоязычной газете республики, звучали опасения, что англичане или даже японцы строят планы вторжения в Советский Союз через Синьцзян[715]. Проницаемость границы приводила советское руководство в ужас, и за каждым пограничным инцидентом ему виделась работа иностранных эмиссаров.

Дипломатическая переписка 1930 и 1931 годов между китайскими чиновниками Илийской долины и консульством СССР в Кульдже показывает, как страхи советского руководства перед восстаниями и иностранным вмешательством привели к международному конфликту. В 1930 году, когда поток беженцев из Казахстана начал истощать ресурсы Китая, судьба беженцев и безопасность китайско-казахстанской границы стали предметом острой дискуссии между советским консульством и китайскими дипломатами. Иммигранты продолжали прибывать, и китайцы сообщали, что из-за катастрофического положения Казахстана число беженцев чрезмерно велико – настолько, что эффективно охранять границы Синьцзяна просто невозможно. Беглецы-казахи, стараясь миновать советских пограничников, выбирали «разные мелкие тропинки», которые сложно было контролировать, или по нескольку недель держали под наблюдением высокогорные базовые лагеря, следя за пограничными патрулями, а когда патруль проходил дальше, пересекали границу[716].

Китайские дипломаты направили в советское консульство в Кульдже целый ряд гневных писем, обвиняя СССР в нарушении порядка и безопасности в регионе. Советские пограничники в Казахстане, будучи не способны остановить поток беженцев или преградить путь контрреволюционной угрозе из-за границы, начали осуществлять вооруженные рейды на китайскую территорию, где, согласно китайским докладам, они прибегали к «жесточайшим мерам», расстреливая беженцев, конфискуя скот и грабя трупы. Одна кровавая схватка произошла после того, как советские пограничники перешли в Синьцзян, преследуя отряд из 200–300 человек[717]. В другом случае пастух-кочевник сообщил китайским пограничникам о массовом захоронении в пустыне вблизи советской границы. При изучении этого захоронения были найдены тела более чем полусотни беженцев-казахов, взрослых и детей, а также восемь дохлых лошадей. Расследование показало, что все они умерли от ран, нанесенных огнестрельным оружием или саблями[718].

Китайцы выступили с протестом, назвав советские рейды в Синьцзян нарушением «международного права» и «китайского суверенитета» и предупредив, что такие рейды несут угрозу для «дружеских отношений» соседних стран: «Если бы только наша пограничная охрана, услышав звуки выстрелов, открыла бы ответный огонь и возник бы большой пограничный конфликт, то ответственность за этот конфликт, ясно каждому, легла бы на советскую сторону»[719]. Угрозу эти рейды несли и для коренного населения Синьцзяна, которое, как сообщали китайские власти, в ужасе бежало с пограничных территорий, бросив свои юрты и имущество. Советские же дипломаты, продолжали китайцы, упрямы – они требуют выдачи беженцев и скота, а сами не хотят вернуться в Синьцзян и забрать тела тех, кого они убили[720]. Впрочем, синьцзянские власти не прекращали сотрудничества с Советским Союзом: в частности, весной 1930 года более 2 тысяч человек были выданы СССР[721].

Начавшийся в Казахстане кризис перехлестнул через границу, вызвав пререкания между советскими и китайскими дипломатами по поводу нестабильности, связанной с проблемой беженцев. Этот конфликт быстро достиг высших эшелонов партии: 13 февраля 1931 года Сталин и Молотов послали телеграмму по поводу казахстанско-китайской границы Элиаве, распорядившись, чтобы тот «немедленно на месте» провел «неотложные мероприятия совместно с Голощёкиным»[722]. Голощёкин и Элиава ответили 8 марта, предупредив, что «политическое положение приграничных с Китаем районов Казакстана чрезвычайно неблагополучное, несмотря на ряд мер, принимаемых крайкомом». Они предложили произвести чистку всех представителей СССР в Синьцзяне, в том числе торговой миссии и консульства. Весной 1931 года, вопреки всем нападениям на мигрантов в Казахстане и Синьцзяне, бегство, по словам Голощёкина и Элиавы, «снова усиливалось»[723].

Советскому руководству было исключительно трудно контролировать границу с Китаем. На всем протяжении этой длинной и прозрачной границы даже хорошо скоординированные попытки остановить бегство терпели неудачу из-за свойств степи, в которой беглецам так легко было скрыться. Однако чиновников доводили до отчаяния не только особенности ландшафта, но и чрезмерная подвижность главных государственных ресурсов, которые они так мечтали привязать к какому-нибудь конкретному месту, – людей и скота. Граница между Казахстаном и Синьцзяном разделяла родственников и семьи. Эти родственные и семейные связи стали рушиться, когда советская власть прибегла к силе, чтобы преградить путь через границу.

Пытаясь установить прочный контроль над китайско-казахстанской границей, советские чиновники сталкивались с проблемами, не имевшими аналога на западном пограничье СССР, – там не было в высшей степени мобильного населения, привыкшего к сезонным миграциям, а ресурс, лежавший там в основе экономики, не поддавался легкой транспортировке. Проблемы, связанные с географией и образом жизни, стали еще сложнее из-за начала чудовищного голода, в пропорциональном плане худшего из бедствий, связанных с коллективизацией в Советском Союзе. Тысячи людей бросились в Синьцзян – кто в поисках еды, а кто для взаимодействия с повстанцами.

Вместо того чтобы депортировать проблемные группы населения, как это было сделано на западном пограничье, советское руководство прибегло к насилию, убив несколько тысяч людей, пытавшихся перейти границу. Трудно сказать, исходил ли соответствующий приказ из Москвы, но центральное руководство молчаливо одобрило эти убийства. Насилие, хаос и вооруженные рейды вдоль границы продолжались, несмотря на вред, который они несли советско-китайским отношениям. Одной из причин происходившего был навязчивый страх многих советских чиновников перед слабостью Китайского государства и масштабами иностранного, в первую очередь японского и английского, влияния в Китае. Кроме того, советские чиновники стремились покончить с народными восстаниями: в годы голода в Казахстане разгорелись восстания, оказавшиеся одними из самых масштабных в истории СССР. Яростная атака на казахский образ жизни черпала оправдание в важнейшем принципе советской национальной политики – в идее, что национальность тесно связана с территорией.

Глава 6

КАЗАХСТАН И ПОЛИТИКА ГОЛОДА, 1931–1934 ГОДЫ

«Страдание не покидало наши головы; глаза наши были полны слез». Так Дуйсен Асанбаев, которому повезло выжить, вспоминал отчаяние, царившее на последнем этапе казахского голода, когда более миллиона казахов бежали, пытаясь найти убежище в других частях республики или за ее пределами[724]. Советская кампания по коллективизации, стартовавшая зимой 1929/1930 года, положила начало двум годам человеческих страданий во всех уголках Казахстана и привела к голоду и бегству – в том числе за границу, в Китай. Но к зиме 1930–1931 годов продовольственный кризис в республике стал настолько тяжким, что в бега подались практически все казахи. Решение оставить родной край далось казахам нелегко – они покидали пастбища предков и родовые владения. Сэден Малимулы (Сэден Мәлiмұлы), которому тогда было одиннадцать лет, вспоминал, как тяжко им с матерью было решиться покинуть свой аул и уйти на северо-восток республики, где на шахтах работали русские и где, как надеялись Сэден и его мать, легче было найти пропитание[725]. Казахские стада практически прекратили свое существование, и те, кто оставался на месте, не имели почти никаких шансов выжить: Зейтин Акишев, работавший учителем в Семипалатинске, вспоминал, как ходил по покинутым селениям на окраине города. Большинство лачуг были пусты, но в одной он нашел тесно переплетенные скелеты обнявшихся влюбленных[726].

Московское руководство предвидело, что натиск партии на казахскую кочевую жизнь приведет к голоду, однако не ожидало этой массовой миграции, крупнейшего переселения с XVIII века, со времен джунгарского нашествия. Беглецы были почти поголовно казахами – потому, что голод нанес свой главный удар по казахскому аулу, и потому, что казахи были скотоводами-кочевниками, не раз практиковавшими бегство в случае неблагоприятных природных или политических условий. Они наводнили города и промышленные объекты в Казахстане, соседние территории СССР – Западно-Сибирский и Средне-Волжский края в РСФСР, Узбекистан, Киргизию и Туркмению, и бежали за границу – в Китай и, в меньшей степени, в Иран и Афганистан. Таким образом, масштабы связанного с голодом бегства в Казахстане были куда бóльшими, чем в западных землях СССР. Всего за восемь месяцев, с июня 1931 по февраль 1932 года, количество зарегистрированных хозяйств в республике уменьшилось на 22,8%: в бега ушли более 300 тысяч хозяйств, более миллиона человек[727]. Один районный чиновник охарактеризовал 1931 год, когда началось это могучее движение населения, следующим образом: «Все население казакских аулов было, так сказать, на колесах»[728]. Массовый исход казахов из сельской местности облегчил участь некоторых из них, но большинство беглецов не нашли спасения. К 1934 году, когда закончился голод, в этом беспрецедентном катаклизме погибло около 1,5 миллиона человек, или четверть населения республики.

Московское руководство представило это движение страдающих людей как знак успеха и прогресса. Их называли не беженцами, а откочевщиками. С точки зрения Филиппа Голощёкина, руководителя и партийного секретаря республики, появление откочевщиков было частью необходимого перехода, когда казахи, избавляясь от отсталых кочевых практик, превращались в социалистическую нацию. Он заключал: «Старый аул сейчас разрушается, он в движении к оседанию, к покосу, к земледелию, переходу от худших земель к лучшим; и в движении к совхозам, к промышленности, к колхозному строительству». Есть, конечно, и те, кто тоскует по прошлому и не понимает социалистического будущего, – они «паникерствуют, предсказывают гибель»[729]. Чиновники предупреждали, что этот этап перехода потребует особой бдительности, и партия атаковала кочевое скотоводство еще более яростно, взяв на вооружение фантастические планы по еще более быстрому оседанию казахов на землю. Как и в других регионах Советского Союза в годы коллективизации, московское руководство ответило на общественный катаклизм самыми безжалостными методами: чтобы помешать бегству голодающих, границы были закрыты, беженцы подвергались проверке и надзору, голодающих людей выселяли из городов как «нежелательные элементы», а некоторые районы республики «заносились на черную доску», что означало полный запрет торговли и поставок продовольствия[730].

Однако Москва была не в силах контролировать этот кризис. Врачи предупреждали, что по уровню развития современной медицины Казахстан уступает большинству регионов страны, и призывали партию направить больше ресурсов на развитие общественного здравоохранения и программы вакцинации в республике, но чиновники, поглощенные головокружительной программой государственной модернизации, проигнорировали эти предупреждения[731]. Вместе с голодом по степи распространились такие болезни, как тиф, оспа, холера и туберкулез, и сравнительная недоразвитость региона увеличила масштабы бедствия. Чтобы поесть, голодные люди убивали последних животных, и численность скота в республике продолжала стремительно сокращаться, ставя под вопрос статус Казахстана как главного поставщика мяса для Москвы и Ленинграда. Животных теперь не хватало и для обработки полей, поэтому колхозники были вынуждены засеивать поля вручную, а чиновники начали покупать скот в Китае. Козлом отпущения за срыв мясо- и хлебозаготовок стал Голощёкин: в разгар кризиса его сняли с должности и заменили на армянина Левона Мирзояна.

На первых порах язык советской национальной политики играл свою роль в войне против кочевого образа жизни, поскольку московское руководство объявляло искоренение номадизма благотворным для национального развития казахов в Советском Союзе и для хозяйственного развития Казахстана. Но поток беженцев в соседние советские республики ярко продемонстрировал противоречие между советской политикой национального строительства и советской сельскохозяйственной политикой. Желание местных жителей изгнать из своих республик «иностранных» казахов приводило к яростным столкновениям, а чиновники этих республик протестовали, заявляя, что предложения поселить казахов там, куда они бежали, противоречат «национальным» правам данных республик. Если национальное размежевание 1924 года привело к институционализации связи между национальностью и территорией, то кризис беженцев способствовал закреплению этой концепции на местном уровне[732]. Однако он же продемонстрировал, что дискурс национальности – могучее орудие и Москва не всегда в силах его контролировать. В 1934 году голод наконец закончился – благодаря тому, что республиканские чиновники приложили усилия для восстановления стад, для борьбы с распространением эпидемий, а также для решения вопроса беженцев. Но даже выжившие в этой катастрофе еще долго и мучительно вспоминали ее.

КРИЗИС БЕЖЕНЦЕВ

Осенью 1931 года экономика Казахстана была в руинах. Численность скота продолжала стремительно падать. ЦК, запоздало признав размах бедствия, учредил комиссию для изучения вопроса, которую возглавил Алексей Киселёв, секретарь ЦИК РСФСР, в 1928 году расследовавший Семипалатинское дело. Комиссия выяснила, что за два начальных года первой пятилетки Казахстан потерял ошеломительные 28,7 миллиона голов скота, почти 70% всех своих стад. Пытаясь снять ответственность с московского руководства, комиссия заключила, что в этих потерях в большой степени виновны казахи, продававшие и резавшие свой скот (с точки зрения комиссии, это было его «разбазариванием»), а также что сыграли роль ошибки местного руководства[733]. С учетом экстренности и неотложности проблем, предложения комиссии Киселёва явно не были адекватными: рекомендовалось создать еще одну комиссию, которая, объехав весь Казахстан, представит ЦК свои рекомендации[734].

В самой республике чиновникам пришлось иметь дело с другой проблемой, которая, впрочем, была тесно связана со стремительным снижением численности скота, – с проблемой бегства населения. Как показала предыдущая глава, в 1928 году, с кампанией по конфискации, началась первая волна бегства, направленная в основном в сторону Китая. К концу 1931 года, когда голод усилился, казахи все чаще стали бежать в другие регионы Советского Союза, и это бегство становилось все более отчаянным. На первых порах большинство казахов бежали на север, в РСФСР, главным образом в Западную Сибирь и в Среднее Поволжье – регионы, игравшие важную роль для путей сезонной миграции некоторых казахов Среднего жуза. Но голод делался практически всеобщим, и многие беженцы стали уходить на юг – в южные области Казахстана, в Узбекистан, Киргизию и Туркмению. Переживший голод Дуйсен Асанбаев, с которым мы встретились в начале главы, вспоминал бесчисленных арқа қазақтар, или казахов из Центрального и Северо-Восточного Казахстана, заполонивших южные области республики, где Дуйсен жил со своей семьей[735]. Некоторые устремились по знакомым дорогам, освоенным во время предыдущего голода, – в частности, в Ташкент, куда стекались голодающие беженцы в годы Гражданской войны. Даметкен Шотбаева, пережившая голод, вспоминала, что по обочинам дорог, ведущих в Ташкент, лежали трупы казахов, не дошедших до города[736]. Другие продолжали спасаться бегством в Китай и, гораздо реже, в более далекие иностранные государства – Иран и Афганистан.

На первых порах некоторые беженцы брали с собой скот и семейное имущество. Но к зиме 1931/1932 года большинство беглецов не имели уже ничего, и в источниках подчеркивается их нужда и обездоленность. Один из чиновников Западно-Сибирского края писал: «Как общее правило, казахи идут значительными группами, плохо для наших условий одеты, без каких-либо продовольственных запасов»[737]. В другой части того же края заведующая районным женсектором отметила: «Эти казахи целыми днями бродят из двора во двор, просят подаяния, но им не дают и гонят и даже не пускают обогреться, потому что они все обмерзли, вши, полуголые, еле-еле живые»[738]. Полное обнищание беженцев, уходивших на юг, начнется позже, однако к зиме 1932/1933 года их уже описывали подобным же образом. Сейткали Мендешев, вернувшийся из московского изгнания и ставший во главе республиканского Наркомата просвещения, писал: «Они превратились в неорганизованную, голую, голодную, нищенствующую, в буквальном смысле этого слова, массу. Они стихийно двигались по всем районам Кара-Калпакии, покрывая пути своего движения свежими могилами, а часто и трупами»[739].

В поисках еды беженцы стремились в города, на железнодорожные станции и на строительство промышленных объектов. Пять спецпереселенцев, живших в Павлодаре, писали в Президиум ЦИК: «Из районов голод гонит в Павлодар все новых и новых голодающих. Обессиленные люди тянутся по всем дорогам и гибнут в пути»[740]. Как сообщал представитель отдела цветных металлов, на Балхашских медных рудниках сотни беженцев толпились у рабочей столовой, сражаясь со спекулянтами и торговцами в надежде получить продовольственные карточки[741]. Ужасные сцены можно было увидеть из окна поезда: Камил Икрамов вспоминал, как, путешествуя со своим отцом, Акмалем Икрамовым, первым секретарем ЦК КП(б) Узбекистана в 1929–1937 годах, он увидел на станции Казалинск «скелеты, живые скелеты с маленькими детскими скелетиками на руках»[742].

Беженцы селились на железнодорожных станциях, в покинутых зданиях, в церквях. Если они не могли найти укрытия, то жили под открытым небом. Виктор Серж, революционер, проживший часть 1930-х годов в изгнании в Оренбурге, в Средне-Волжском крае, вспоминал: «В развалинах церквей, на заброшенных папертях, на краю степи, в предгорьях Урала видели мы лежавшие вповалку, медленно умиравшие от голода семьи киргизов [казахов]»[743]. Нехватка водоснабжения и отсутствие канализации превратили лагеря беженцев в питательную среду для болезней. Распространились тиф, оспа, туберкулез и холера. С приходом зимы беженцы стали умирать от холода. Чиновник Западно-Сибирского края писал: «Сообщаю, что в нашем Ключевском районе положение с каждым днем все ухудшается, переходит в сплошной кошмарный ужас… бродят женщины-казашки с маленькими ребятишками на руках, и они, ребятишки, уже мерзлые, и сами женщины пухлые от голода»[744].

По мере усиления кризиса беженцев усилилась и партийная риторика о необходимости быстрого оседания казахов на землю. Тайная резолюция крайкома и Совнаркома республики, принятая в декабре 1931 года, ставила цель посадить на землю всех казахов к концу 1932 года – гораздо быстрее, чем предусматривалось прежними планами[745]. Снова стал широко использоваться лозунг «оседания на базе сплошной коллективизации», который подчеркивал, что повышенная скорость необходима, чтобы «помочь» казахам «догнать» более развитые народы, и противоречил постановлению Политбюро от февраля 1930 года, требовавшему «осторожности» при проведении коллективизации в «экономически отсталых национальных районах». Идея всеобщего оседания на землю к концу 1932 года, оседания, при котором, как обещали планировщики, новое оседлое население будет обеспечено «европейского типа строениями» и соответствующими культурными учреждениями, была абсолютной утопией[746]. Проект плановой седентаризации, принятый в 1930 году, не сработал из-за бюрократических распрей и недостатка финансов. Но вся ответственность за неспособность партии посадить казахов на землю была возложена на откочевщиков – население, по определению находившееся в движении, – и более жесткая линия партии в отношении оседания кочевников на землю позволяла использовать насилие против всех, кто этой линии не соответствовал.

Администраторы всех мастей видели в появлении откочевщиков знак обострения классовой войны. Газетные статьи рекомендовали «тщательную очистку рядов откочевщиков от классово чуждых элементов и их агентов» и советовали властям «зорче держать партийный глаз», потому что «бай и кулак всеми силами будут стараться „тихой сапой“ посадить откочевщика снова на верблюда»[747]. В своих докладах сотрудники ОГПУ использовали более угрожающие термины, такие как бандоткочевка или вооруженная откочевка, тем самым подразумевая, что нет особой разницы между голодающими и повстанцами, против которых сражается Красная армия[748].

Откочевщик вызывал не сочувствие, а опасения. Он ассоциировался с болезнями, беспорядком и контрреволюционным поведением. Действия многих откочевщиков, казалось, подтверждали это описание: рост преступности и антиобщественного поведения вообще крайне характерен для периодов голода, поскольку голодающие люди готовы идти на самые крайние меры, лишь бы добыть еды[749]. Секретарь парткома Западно-Сибирского края гневно писал Голощёкину, что в Славгороде откочевщики занялись конокрадством и грабежом. Они отбирают хлеб «у граждан не только на улице, но и в квартирах, куда казахи приходят группами по 5–8 человек, требуя снабдить их хлебом». В городских столовых, сообщал он, казахи «подбирают хлебные крошки, вылизывают тарелки, а иногда прямо отбирают пищу у столующихся»[750]. В самом Казахстане банды откочевщиков, как сообщал чиновник Максимо-Горьковского района, устремились на север, в Сибирь. Проходя через различные районы, они воровали лошадей и скот, а также грабили людей «не только ночью, но и днем»[751]. Вместо того чтобы назвать истинную причину подобного поведения, а именно отчаянное стремление Москвы любой ценой провести коллективизацию, чиновники возлагали ответственность за беспорядки на откочевщиков, тем самым создавая замкнутый круг, лишь поощрявший дальнейшие репрессии против голодающих[752].

В соседних республиках СССР, куда бежали сотни тысяч казахов, граница между понятиями «казах» и «откочевщик» стала размываться. Во всех казахах начали видеть угрозу, в том числе и в тех, кто не был беженцем, а переселился в давние годы, до возникновения новых «национальных» границ. Откочевщики превратились в дважды нежеланных людей. Они не только представляли собой кочевников – отсталую общественную категорию, с которой советская власть обещала покончить, – но и были к тому же «иностранцами», национальностью «казахи», покинувшей свою титульную республику, – Казахстан. Их присутствие в соседних республиках было прямой угрозой правилу, установленному во время национального размежевания 1924 года, – что национальность должна совпадать с территорией. И местные жители теперь, в кризисной ситуации – речь шла об их собственном выживании в голодное время – завладели этим пониманием национальности, сформулированным властями, и использовали его для собственных целей – для объяснения и оправдания нападений на «иностранных» казахов.

В Западной Сибири, где оказались многие беженцы первой волны, сыграл свою роль и давний конфликт между крестьянами, обрабатывавшими землю, и кочевниками-казахами, регулярно проходившими через крестьянские земли в ходе сезонных миграций. В письме к Роберту Эйхе, первому секретарю Западно-Сибирского крайкома ВКП(б), местный чиновник подробно описывал проявления «великодержавного шовинизма» русских в отношении казахов. В Алейском районе сани, на которых ехала группа пьяных русских, праздновавших религиозный праздник, наехали на группу казахов, так что сломалась оглобля. «Используя это как повод, русские выскочили с саней и начали избивать казахов», – писал он. На районном вокзале, продолжал автор письма, «заведующий нанес побои и оскорбления казаху и прогнал его в шею из буфета». Чиновник заключал: «Избиения, в основном, внешне без причины – бьют потому, что это казахи»[753]. Возродилась такая старинная крестьянская практика, как самосуд, – и жертвами стали сотни казахов, убитых в шахтерских районах Кузбасса[754]. Местные выдвигали предложения запретить казахам появляться на улице после наступления ночи и выслать всех казахов из региона[755].

Зимой 1931/1932 года, когда поток голодающих казахов усилился, а вместе с ним выросла и угроза эпидемий на заводах и в городах, Западно-Сибирский край начал насильно высылать казахов. В Алейском и Шипуновском районах, как писал член парткома Восточно-Казахстанской области, «без агитмассовой работы, без учета социального лица, без участия партийно-комсомольской общественности казахов собирали через милиционеров и исполнителя сельсовета. Эти „организаторы“ ставили перед собой задачу: в течение 24 часов очистить район от казахов»[756]. По словам автора этой докладной записки, они выломали двери и окна лачуг, где жили казахи, а затем запихнули последних в переполненные вагоны, где не было ни воды, ни пищи, ни тепла, и отправили в Казахстан[757]. Чиновники Восточно-Казахстанской области сообщали, что голодающих казахов переправляют через республиканскую границу и выбрасывают из вагонов, не задумываясь о том, из какой части Казахстана они происходят[758]. Пытаясь контролировать собственную границу, исполком Западно-Сибирского края приказал создать на железнодорожных станциях вблизи границы Казахстана «изоляционно-пропускные пункты», которые будут проверять пассажиров на наличие болезней, прежде чем дать им разрешение продолжать путь на север[759].

Движение казахов в обоих направлениях через границу продолжалось, и между Голощёкиным и Эйхе разгорелся острый спор. Подобно Голощёкину, Эйхе был давним бойцом революции. Начав свою деятельность как член партии «Социал-демократия Латышского края», Эйхе впоследствии стал заместителем продкомиссара на Урале и наконец главой Западно-Сибирского крайкома ВКП(б). Спор Голощёкина и Эйхе отражал разное содержание, которое они вкладывали в понятие бегства казахов через республиканскую границу. С точки зрения Голощёкина, подавляющее большинство беглецов были «баи», обладавшие «значительным количеством скота». Голощёкин сформулировал обвинение, к которому не раз будут прибегать чиновники Казахстана в перепалках с представителями соседних республик: власти Западно-Сибирского края захватили скот откочевщиков, а затем представили их «как каких-то нарушителей границ и голодобеженцев» и пытаются отправить назад в Казахстан. Более того, заявил Голощёкин, западносибирские власти отправляют в Казахстан всех казахов, в том числе и тех, кто долгое время проработал в сибирских колхозах. Он просит власти Западно-Сибирского края оказать помощь обедневшим казахам, вычистить из их числа «баев», а в Казахстан отправлять их постепенно, в первую очередь выслав тех, у кого есть скот и кто сможет поучаствовать в весенней посевной кампании[760].

В словах Голощёкина была доля правды. До зимы 1931/1932 года некоторые казахи бежали в соседние республики со своим скотом. В докладе, составленном ОГПУ, был детально перечислен скот, потерянный Казахстаном в пользу Узбекистана в 1931 году: «9399 верблюдов, 2253 лошади, 99 243 овец и коз и 1125 ослов»[761]. В 1930 году, согласно докладам представителей ОГПУ, туркменские власти приложили усилия, чтобы заманить казахов и их скот в свою республику, – в частности, обеспечив бесплатную паромную переправу (кратчайший путь из Западного Казахстана в Туркмению лежал через Каспийское море) и запретив капитанам перевозить казахов обратно в Казахстан[762]. Особенно прославилось «дело андижанских верблюдоводов», когда казахские чиновники обвинили узбекских в попытке интегрировать в экономику Узбекистана тысячи казахов вместе с их верблюдами[763]. Но дискурсом национальности пользовались не только республиканские чиновники. Некоторые беженцы в Туркмению, относившиеся к первой волне, утверждали, что их нельзя возвращать, поскольку они не «казахи», а «каракалпаки»[764].

Однако к весне 1932 года, когда начался спор Эйхе и Голощёкина, любые попытки охарактеризовать обнищавших казахских беглецов как «богачей» или потребовать возвращения тех, у кого имеется «скот», звучали бессмысленно. В своем ответе Эйхе высмеял заявление Голощёкина, что большинство беглецов в Западную Сибирь составляли баи: «Весь вопрос только в том, почему в этом году контрреволюционная работа бая-кулака была столь успешна, что ему удалось сбить тысячи бедняцко-середняцких хозяйств». Эйхе утверждал, что организация помощи откочевщикам возможна только в Казахстане: «Организовать в Западно-Сибирском крае какую-нибудь базу по снабжению откочевавших нуждающихся казахов означает поощрять дальнейшую откочевку». Он отверг голощёкинскую идею об отделении баев от остальных казахов, сказав, что и «это можно сделать только в Казахстане»[765]. Еще резче, по сообщению уполномоченного из Восточно-Казахстанской области, высказался уполномоченный ОГПУ из Западно-Сибирского края: «Вы хотите превратить наш край в опытное поле тем, что мы должны ваших граждан учесть по районам, социальному положению – открыть статистику, после этого собрать и кормить их, и, наконец, отправлять их только по вашим нарядам[,] – с этим не согласны!»[766]

Ответ Голощёкина показывает, до какой степени проблемным стал вопрос контроля над республиканской границей. Голощёкин подверг критике Эйхе за неспособность контролировать границы Западной Сибири, утверждая, что каждый день оттуда в Казахстан прибывает по тысяче человек, в основном «кулаки» и «батраки». Он неохотно согласился, что Казахстан должен принять назад тех, кого вышлют из Западной Сибири, но неоднократно повторил, что республика переживает величайшие трудности и потому не может принять больше ни одного человека[767]. Позже в этом же месяце по распоряжению крайкома был создан комитет, во главе которого встал Ураз Исаев, председатель Казсовнаркома. В задачи комитета входило следить за возвращением в Казахстан бедняцких и середняцких хозяйств и посылать этих людей на фабрики и строительные площадки республики[768]. Границы Казахстана с другими советскими республиками начали патрулировать подразделения легкой кавалерии – с целью воспрепятствовать дальнейшему движению населения[769].

К 1932 году положение с болезнями стало критическим. Крайком сообщил, что в трех северных областях (Восточно-Казахстанской, Карагандинской и Актюбинской) наблюдается эпидемия тифа, а в одной из них (Актюбинской) – еще и эпидемия черной оспы. Крайком предупреждал, что к началу осени в этих областях могут начаться «массовые заболевания населения города и деревни»[770]. Особенное беспокойство крайком испытывал в отношении промышленных районов, например Карагандинского угольного бассейна, где существовала опасность встреч беженцев с рабочими[771]. Было принято решение, что откочевщики, представляющие собой двойную опасность: как носители болезней и как «социально вредные элементы», должны будут проходить фильтрационные пункты, прежде чем их допустят на промышленные объекты, в точности как «спецпереселенцы», то есть высланные из родных мест крестьяне[772]. В этих фильтрационных пунктах врачи должны были проводить полный медицинский осмотр откочевщиков (включающий мытье, выведение вшей и прививки от оспы), а чиновники – собеседование, целью которого было убедиться, что на промышленные объекты будут отправлены беженцы только надлежащего социального происхождения[773]. Все откочевщики должны были проходить карантин в изоляторах. Таким образом, обсуждение откочевщиков приобрело откровенно медицинский характер, и на них стали смотреть с еще бóльшим подозрением[774].

Проверка откочевщиков была организована плохо. Никто, казалось, не имел представления, сколько беженцев вернулось в республику. В Карагандинской области уполномоченный писал: «О количестве возвратившихся хозяйств фигурируют несколько цифр (7000, 6000, 9000) – все они неточны, иногда выдуманы»[775]. В апреле 1932 года, в рамках серии небольших продовольственных займов Казахстану и другим регионам Советского Союза, Политбюро выделило миллион пудов (16 тысяч тонн) еды «возвращающимся из других районов казахским хозяйствам»[776]. Но мало что из этой еды дошло до голодающих беженцев. Заведующий облздравом Восточно-Казахстанской области обнаружил, что ежедневная норма равняется 300 граммам хлеба, хотя правительство разрешило выдавать по 600 граммов. Более того, он обнаружил, что «карточек, учета нет. Все делается на глазок. Слабые, которые не в состоянии получить сами, остаются без продуктов, сильные, в том числе семипалатинские воры и спекулянты, получают по несколько порций и продают на базаре»[777]. В фильтрационных пунктах не было крыши над головой, и многие беженцы продолжали жить под открытым небом. Смертность была ужасающей: в Семипалатинске из 11 тысяч беженцев умерло 4107 человек[778].

Устройство беженцев на промышленные объекты и в колхозы тоже проходило с трудом. Многие из этих людей так ослабели от голода и болезни, что не могли работать. В Семипалатинске завод принял на работу 400 откочевщиков, но через три дня половину из них уволили, а другой половине так и не выдали продовольственных пайков[779]. Большинство беженцев составляли обездоленные кочевники, не говорившие по-русски и не имевшие навыков, полезных для работы на заводе или в колхозе. В Актюбинской области, как сообщалось, руководство одного завода заявило: «Откочевщики не способны работать, они лодыри». В других случаях директора заводов отказывались принимать откочевщиков, требуя: «Дайте нам рабочих из русских»[780]. Стремление брать на работу не беженцев-казахов, а спецпереселенцев было столь распространено среди фабричных администраторов, что крайком даже рассматривал вопрос о запрещении трудоустраивать спецпереселенцев – по причине «значительного количества безработных казахов»[781]. Изгнанные с заводов и из колхозов, беженцы нередко возвращались в соседние республики – чиновники назвали этот феномен «обратной перекочевкой». Другие, прослышав, что в том или ином районе республики оказывается помощь беженцам, стремились туда, и крайком призывал районное руководство к более интенсивной борьбе с подобным бегством, которое, по мнению крайкома, было «спровоцировано байством»[782].

Экономическое положение республики продолжало ухудшаться, и попытки остановить бегство населения терпели крах. В секретной резолюции от июня 1932 года крайком признал, что в республике имеет место массовый голод[783]. В июле того же года доклад республиканского Наркомата земледелия констатировал, что Казахстан «целиком потерял» свое значение основной животноводческой (мясосырьевой) базы Союза. То небольшое количество скота, которое все еще оставалось в руках кочевников, не могло, согласно докладу, обеспечить «минимальных нужд населения даже в молоке». В докладе заключалось: кочевое население республики «находится сейчас в острокритическом состоянии, требующем самых срочных практических мероприятий»[784].

Сложно объяснить, почему Москва не вмешалась на этом этапе. Сталин и другие члены ЦК были не слишком озабочены нуждами голодающих казахов, но стремительное падение численности скота в республике, в 1932 году очевидное для любого члена ЦК, напрямую угрожало экономическим интересам Советского Союза. Казахстан был главным поставщиком мяса в Москву и Ленинград. В силу нехватки тракторов и автомобилей животные были жизненно необходимы: они вспахивали пшеничные поля Казахстана и перевозили руководителей из одного конца огромной республики в другой. Частичную ответственность за отсутствие своевременной реакции следует возложить на Сталина, который, будучи до крайности озабочен хлебозаготовками, по всей видимости, не уделял особого внимания вопросам скотоводства[785]. Другой причиной медленной реакции московских руководителей можно считать устойчивость мифа об огромных стадах скота в распоряжении кочевников. Голощёкин жаловался в письме Сталину и Центральному Комитету: «Некоторые из работников аппаратов в центре мыслят Казахстан по старинке. Мыслят кочевые и полукочевые районы с неисчислимым количеством скота и этим порождают ряд отрицательных явлений»[786]. Сталин и другие члены ЦК продолжали верить, что Казахстан – страна невероятных богатств. Поэтому политика в отношении скота не подверглась существенным изменениям, и численность стад продолжала снижаться.

ВЫЖИВАНИЕ

К 1932 году повсюду в Казахстане царил голод. Беды было не избежать нигде – ни в сельской местности, ни на заводе, ни даже в столице, Алма-Ате, где трупы лежали прямо на улицах. Хотя хуже всего пришлось казахскому аулу, в 1932 году практически любой человек в республике – русский колхозник, местный партийный руководитель, заводской рабочий – был голодным. Чтобы выжить, требовались изобретательность, везение, а порой и жестокость. Наблюдая за поведением людей во время голода, русско-американский социолог Питирим Сорокин, знакомый с голодом Гражданской войны в России, обнаружил, что чувство голода может оказаться сильнее самых могущественных запретов, вынуждая некоторых даже к совершению «в высшей степени антиобщественного акта каннибализма»[787]. Голод в Казахстане не был исключением: он тоже вел к росту преступности и разрыву общественных связей.

Те, кто пережил голод, вспоминали, как вся жизнь оказалась подчинена задаче поиска еды. В своих мемуарах Мухамет Шаяхметов рассказывал, что старые друзья семьи не пускали его к себе, отказываясь даже предоставить ночлег: «Каждого занимало теперь только одно: как найти еды на завтрашний день – или на сегодняшний день, или немедленно, чтобы заглушить приступ голода. Даже самые добросердечные люди и ближайшие друзья и родственники уже не могли помочь друг другу»[788]. В поселке Бурло-Тюбе шайка голодных людей воровала и грабила. Уполномоченный писал: «Члены этой шайки не останавливаются перед тем, чтобы убить откочевщика за его хлеб. Один из этой шайки при нас одним ударом свалил одного откочевщика на землю, и тот лежал долго без памяти»[789]. Путешествовать по Степи стало опасно для жизни как из-за бандитов, так и из-за эпидемий. Кокен Бельгибаев (Көкен Белгiбаев), переживший голод, вспоминал, как его друг Молдакаш (Молдақаш) надеялся вернуться в аул, чтобы спасти своих родственников, но в конечном счете решил, что добираться до аула будет слишком опасно[790].

Некоторые пытались в меру своих сил помочь голодающим. Переживший голод Зейтин Акишев, с которым мы уже встречались в этой главе, вспоминал, как некоторые партийные деятели с огромным риском для себя отправлялись в Степь, находили брошенных детей и привозили их в детские дома[791]. Семнадцатилетняя Татьяна Невадовская, дочь сосланного в Казахстан профессора Гавриила Невадовского, записала в дневнике, что носила голодающим воду и еду[792]. Но по мере того как города заполнялись мертвыми и умирающими, многие люди начали черстветь душой. Голодающие казахи стали привычным зрелищем, а их смерти в убогих лачугах или прямо на улицах города уже никого не удивляли. Один чиновник Западно-Сибирского края писал: «Группы казахов представляют собой ужасающий вид. Как отдельный пример сообщаем следующий факт: на ст[анции] Славгород на вокзале в течение трех суток валялся труп умершего казаха, и на это никто не обращал внимания»[793]. Виктор Серж вспоминал, что в Оренбурге «мимо лежавших на солнцепеке, на пустырях то ли живых, то ли мертвых киргизов [казахов] народ проходил, не глядя: что жалкая, торопливая беднота, что чиновники, военные и их буржуазного вида дамы, короче, те, кого мы называли „8% довольных жизнью“»[794].

Жизнь людей преобразил страх. Вера Рихтер в юности путешествовала по Степи со своим отцом, Владимиром Рихтером, сосланным эсером. Когда они остановились на ночлег, Вера вышла из жилища посмотреть на верблюдов, за которыми ухаживали местные казахи, и закричала, когда верблюд напугал ее. Мать Веры бросилась во двор. Вера вспоминала: «Руки у нее вздрагивали, когда она взяла меня за плечи и повела в жилье… Позже уже я поняла их ужас: они подумали, что меня поймали и рвут голодающие»[795]. Многие люди испытывали подобные эмоции. «Население поселка, в котором мы остановились, не голодало само (во всяком случае те, в чьих домах разместился обоз), но боялись и голода, и голодающих… Они тщательно запирали свои дома и запирались сами, были молчаливы, угрюмы, недоброжелательны»[796].

Широко ходившие слухи о «каннибализме убийц», то есть об убийстве людей ради их мяса, тревожили многих людей, в первую очередь родителей, боявшихся, что голодающие украдут их детей. В Западной Сибири и Среднем Поволжье рассказывали, что откочевщики едят русских детей[797]. Свидетели голода описывали отдельные случаи убийств с целью каннибализма. В частности, в Шуском районе, в месте, где голодающим выдавали еду, чиновница по фамилии Данеман упоминала, что видела, как беженец взрезал живот умирающего беженца, достал оттуда печень и дал ее другому голодающему, который съел ее сырой[798]. Другие источники свидетельствуют о том, что являлось, по всей видимости, «каннибализмом выживших», или поеданием трупов[799]. В феврале 1933 года сотрудники ОГПУ задержали в Аулие-Ата женщину, продающую человеческое мясо. Доктор, произведя осмотр, сделал вывод, что это мясо ребенка шести-семи лет[800]. Халим Ахмедов, переживший голод, вспоминал свои встречи с людьми, варившими человеческое мясо[801].

Многие, чтобы выжить, стали потреблять суррогатную пищу. Люди, пережившие голод, вспоминали, как они ели грызунов и дикие травы, как шли через поля в поисках масақ – остатков урожая[802]. Другие вспоминали, как отказывались есть грызунов, поскольку это противоречит исламу[803]. В Шуском районе, по свидетельству той же Данеман, голодающие стали собирать колючки местного растения джигима (лох узколистный, Elaeagnus angustifolia). Целый день уходил на то, чтобы собрать достаточно колючек на одну лепешку, и те, кто ел подобный хлеб, испытывали страшную боль в желудке[804]. Другие доедали кожи от своих подстилок, сделанных из шкур животных. По описанию Данеман, подстилку держали над огнем, сжигая шерсть, а затем жевали кожу. Некоторые ели коровью или лошадиную кожу, но это были «главным образом дети и совсем умирающие» – такой пищи было мало и на всех не хватало[805].

Число беспризорных детей выросло многократно: по данным партии, в начале 1932 года в республике было 20 700 беспризорников, а в начале 1933 года их число достигло 71 тысячи[806]. Большинство очевидцев признавали, что эти цифры, скорее всего, сильно занижены. В 1932 году чиновники республиканской детской комиссии сообщали, что только у угольных рудников Караганды собралось 1700 голодающих детей[807]. В Павлодаре, как сообщили пятеро ссыльных, детские дома оказались настолько переполнены, что перестали принимать новых детей: «По городу ежедневно встречаются десятками покинутые, замерзающие, истощенные, опухшие от голода дети всех возрастов. Обычный ответ их: „Отец умер, мать умерла, дома нет, хлеба нет“»[808].

Иногда эти беспризорники действительно были сиротами. Сэден Малимулы, с которым мы встретились на первой странице этой главы, оказался в детском доме после смерти матери[809]. Но многие семьи бросали своих детей – потому, что такова была их душераздирающая стратегия выживания[810]. Количество ртов в этих семьях было слишком велико, и родители оказывались перед тяжелейшим выбором: какого ребенка взять с собой, а какого бросить[811]. Другие, возможно, верили, что в детском доме у ребенка будет больше шансов выжить, чем если он останется с родителями. Впрочем, неясно, так ли оно было на самом деле: в Павлодаре один из приютов, в котором оказывались голодающие дети, «вернее должен быть назван моргом», как выразился один из ссыльных. Пол приюта был устлан телами умерших детей, которые никто не убирал[812]. В Кзыл-Ординском районе на юге республики в первые несколько месяцев 1933 года уровень смертности в детских домах составил 60%[813]. Виктор Серж вспоминал, как пытался вручить ребенка в Оренбурге милиционерам, чтобы они отвели его в детский дом, но те не согласились: «Да они от таких отказываются, потому что сами подыхают с голода!»[814]

Одной из самых неотложных проблем стало погребение мертвых. Данеман рассказывала, что на пути в деревню Гуляевку видела трупы, которые «валялись» по дорогам или в кустах саксаула на обочинах дорог[815]. В деревне Уштобе чиновник транспортного отделения сообщал, что трупами усеяны дороги и заполнены канавы вдоль железнодорожных путей. Жители деревни уже не имели сил рыть новые могилы, и каждая яма в деревне давно была заполнена трупами, припорошенными снегом[816]. В городах и других населенных пунктах необходимость убирать трупы стала важнейшей проблемой. Повсюду распространилась вонь от непогребенных тел, и, как следствие, возник широкий спектр болезней – от холеры до тифа. Пережившие голод часто вспоминают арбу (запряженную лошадьми повозку), собиравшую трупы с городских улиц[817]. Затем эти трупы сбрасывались в места массового захоронения на окраинах городов. Видеть своих близких погребенными таким образом было настоящим мучением: эти массовые захоронения нарушали исламскую традицию, требующую, чтобы лица мертвецов были обернуты тканью, а тела повернуты лицом к Мекке[818].

Какие факторы определяли, выживет человек или умрет? Членство в партии не гарантировало выживания. Описывая ужасающую ситуацию на пункте выдачи еды беженцам в Гуляевке, где «ноги трупа лежали на лице живого», Данеман писала: «Среди возвращенцев были и члены партии, и комсомольцы. Мне председатель сельсовета Белоусов сказал, что даже показывали ему свои партийные билеты. И они тоже умирали вместе со всеми»[819]. Впрочем, многим связь с государственными структурами помогла выжить. Зейтин Акишев в годы голода стал школьным учителем в Семипалатинске, и это обеспечило ему, как он вспоминал, постоянный рацион проса от государства[820]. Те, кто работал на промышленных стройках – угольных шахтах Караганды или медных шахтах Балхаша, по-видимому, имели куда лучшие шансы на выживание. Это подтверждают и партийные документы: когда летом 1932 года положение в республике в очередной раз ухудшилось, чиновники Наркомата тяжелой промышленности СССР потребовали, чтобы поставки мяса, хлеба и других товаров в «отдаленные районы» республики были прекращены – и перенаправлены в такие промышленные пункты, как Балхаш[821]. Беженцы-казахи, изгнанные из этих промышленных зон из-за недостаточных навыков по сравнению со спецпереселенцами или другими группами населения, практически не имели надежды где-либо еще найти еду.

Крайняя нужда беженцев-казахов резко контрастировала с жизнью, которую вели представители партийной элиты, лишь краем глаза видевшие голод из окон хорошо оборудованных вагонов. Агнесса Миронова, жена Сергея Миронова, заместителя полномочного представителя ОГПУ по Казахстану, вспоминала, как путешествовала по Казахской степи во время голода: «Вагон был пульмановский, из царских, еще николаевский. Салон обит зеленым бархатом, а спальня – красным. Два широких дивана. Проводники, они же повара, стряпали нам на славу»[822]. Миронова видела голодающих спецпереселенцев за окном и вместе с тем впоследствии вспоминала: «А тогда среди вымирающих селений в нашем вагоне, обитом бархатом, было полно провизии. Мы везли замороженные окорока, кур, баранину, сыры, в общем, все, что только можно везти»[823]. Как показывают мемуары Мироновой, годы голода привели к крайнему неравенству, когда партийная элита вела сверхпривилегированную жизнь на фоне нищеты кочевников-казахов.

«ЛЮДИ УМИРАЛИ, ХОТЯ МЫ МОГЛИ ИХ СПАСТИ»

Осенью 1932 года московское руководство объявило о ряде изменений в казахской политике, главным из которых стало постановление ЦК ВКП(б), принятое 17 сентября 1932 года[824]. Согласно этому постановлению все кочевые хозяйства республики на два года освобождались от централизованных хлебо- и скотозаготовок. Кроме того, было дано разрешение на дополнительную помощь этим хозяйствам хлебом и семенами. Казахские хозяйства в животноводческих районах получали разрешение держать у себя 100 голов овец, 8–10 голов рогатого скота, 3–5 верблюдов и 8–10 лошадей для личного пользования. Подобные же разрешения, хотя и менее щедрые, были предоставлены жителям районов, классифицированных как оседлые. Рекомендованный тип колхоза в животноводческих районах тоже изменился: на смену более жесткой артели пришел более простой ТОЗ[825]. Партия отозвала лозунг «оседания на базе сплошной коллективизации» и решила продвигать более постепенный подход к коллективизации среди нового оседлого населения[826].

И все же постановление от 17 сентября не слишком улучшило положение казахов. В преамбуле к постановлению ЦК в очередной раз подтвердил, что оседание кочевников-казахов на землю является правильной стратегией, и тем самым дал повод для новых репрессий против голодающих беженцев. Республиканские чиновники жаловались, что многие из обещанных Москвой поставок зерна вообще не пришли или пришли с сильной задержкой. Хотя постановление от 17 сентября дало разрешение держать скот для личного пользования, разрешение это ничего не значило, поскольку скота в республике практически не осталось. Руководители республиканского, областного и районного уровней отнесли распределение помощи и внедрение обещанных постановлением изменений к задачам низкого приоритета и практически не отслеживали их выполнение.

В то время как московское начальство подавало новую политику, воплотившуюся в постановлении от 17 сентября, как путь к хозяйственному восстановлению Казахстана, Молотов и Сталин продолжали требовать от республиканской администрации новых хлебопоставок. Так, 8 ноября они написали верховному руководству Казахстана, требуя «действительного перелома в хлебосдаче»[827]. И 10 ноября крайком принял решение заносить на черную доску отдельные районы республики, сознательно применяя методы террора, за несколько дней до этого испробованные против голодающих жителей Украины и Кубани[828]. А 21 ноября от Сталина пришла телеграмма, в которой утверждалось, что «хлебозаготовки в Казахстане падают скачками и ведут к фактическому прекращению заготовок». Сталин давал понять, что крайком и Казахский совнарком должны «перейти на рельсы репрессии»[829]. В конечном счете на черной доске оказался 31 район республики[830]. В декабре 1932 года Политбюро приняло решение о депортации тысяч кубанских казаков: примерно 10 тысяч из них были сосланы в Казахстан, увеличив количество ртов в республике и усугубив ее бедственное положение[831].

За нехватку хлеба кто-то должен был ответить, и козлом отпущения стал Голощёкин. В начале 1933 года по приказу ЦК ВКП(б) он был снят с поста партийного секретаря республики. Официально Голощёкин был назначен на новый пост – главного государственного арбитра при СНК СССР. Но в его карьере наметился быстрый спад. Отбытие Голощёкина из Казахстана в феврале 1933 года было отмечено лишь небольшой статьей, затерявшейся на третьей странице республиканской газеты[832]. В августе 1933 года эта же газета публично раскритиковала Голощёкина за ошибки его руководства и за грубое нарушение ленинско-сталинских принципов[833]. Оказавшись в опале в Москве, Голощёкин страдал от депрессии и подумывал о самоубийстве[834]. В 1941 году он был расстрелян, разделив участь многих из тех, кто вступил в партию на заре ее существования.

Приказ снять Голощёкина с должности секретаря крайкома пришел из Москвы, из ЦК, но каким именно образом этот чиновник попал в опалу у Сталина и других высших руководителей, остается неизвестным. На республиканском уровне Голощёкин потерял поддержку в последние несколько месяцев перед смещением, однако не вполне ясно, было ли это недовольство связано с импульсом из центра. В письме к Сталину в июле 1932 года Исаев отчасти связал ужасающее экономическое положение республики с голощёкинским руководством. Он сообщил, что, по его мнению, «товарищ Голощёкин не будет иметь необходимой силы для решительного поворота»[835].

В августе и сентябре 1933 года, после своего смещения, Голощёкин написал ряд гневных писем Сталину и Кагановичу, протестуя против «бесцеремонной „проработки“ и оголтелого шельмования меня, которое сейчас происходит в Казакстане под руководством крайкома». Он призвал ЦК вмешаться в дискуссию и четко изложить, в чем были его ошибки[836]. Голощёкин решительно отвергал попытки своего преемника, Левона Мирзояна, охарактеризовать все семь лет его, Голощёкина, руководства как «антипартийные» и «антиленинские» и подчеркивал, что ЦК не раз поддерживал и одобрял его действия в Казахстане[837].

Тем не менее, несмотря на написанное в сентябре 1932 года письмо в ЦК, в котором Голощёкин критиковал «ошибки и недочеты» кампании по коллективизации в Казахстане[838], именно он стал козлом отпущения за провал хлебозаготовок в республике. Подобно многим своим коллегам в соседних республиках, Голощёкин был жестоким правителем, безжалостно трудившимся над преобразованием вверенной ему республики. Но вместе с тем он был и прагматичным администратором, который пытался бороться с негативными последствиями деятельности партии в Казахстане и просил союзный центр смягчить политику в отношении республики, когда считал, что эта политика идет во вред экономическим интересам СССР. Другой причиной различий в политике Голощёкина и его преемника может быть фактор внешнего давления: Мирзоян встал во главе республики именно в тот момент, когда политика центра в отношении Казахстана стала меняться. Хотя репрессии при Мирзояне не прекратились, при нем произошел ряд иных изменений, указывавших на желание Москвы компенсировать экономический ущерб.

В Казахстан, на смену Голощёкину, Мирзоян прибыл в начале 1933 года. Он родился в крестьянской армянской семье в нагорно-карабахской деревне и по окончании всего лишь восьми классов школы отправился в Баку – важнейший каспийский порт и главный политический центр Кавказа. Там он вступил в партию большевиков и работал под началом Сергея Кирова, выдающегося революционера с обширными связями в партии, впоследствии ставшего во главе ленинградской партийной организации. С началом первой пятилетки Мирзоян переехал в РСФСР, где стал сперва секретарем Пермского окружкома, затем вторым секретарем Уральского обкома и наконец занял должность первого секретаря Казахстанского крайкома ВКП(б).

Мирзоян имел немало общего со своим предшественником. Оба они рано, еще до октября 1917 года, вступили в большевистскую партию, и обоим предстояла одна и та же участь – стать жертвой чисток в партии (Мирзоян был казнен в 1939 году, Голощёкин – в 1941-м). Но были между ними и важные различия. Прежде всего, они принадлежали к разным поколениям. Голощёкин был примерно на двадцать лет старше Мирзояна и стал совершеннолетним в 1890-е годы, когда в России начали разрастаться марксистские кружки. Мирзоян же вырос в совершенно другой ситуации: он родился в 1897 году, а в общественную жизнь вступил после революции 1905 года, которая стала серьезным вызовом самодержавию и привела к мобилизации групп населения, представлявших все цвета политического спектра. Жена Мирзояна, Юлия Тевосян, служила связующим звеном между ним и высшими слоями московского партийного чиновничества (Иван Тевосян, брат Юлии, был руководителем группы заводов треста «Спецсталь», а впоследствии наркомом судостроения СССР, министром черной металлургии и наконец послом в Японии), а в годы пребывания Мирзояна в должности секретаря крайкома она играла важнейшую роль в общественной жизни Алма-Аты, став директором Алма-Атинского института марксизма-ленинизма[839].

Положение дел в Казахстане глубоко поразило Мирзояна. Контраст между жизнью в этой республике и там, где Мирзоян работал прежде (Урал, Кавказ), был огромным. Хотя Казахстан закончил первую пятилетку, которая, как заявляли советские руководители, приведет к построению в этом регионе современной социалистической жизни, – с точки зрения Мирзояна, республика погрязла в отсталости. Вскоре после прибытия он написал письмо Кагановичу, в котором сообщал, что Алма-Ата, столица республики и его новый дом, – «паршивенькая деревенька и, конечно, в несколько раз хуже любой северо-кавказской станицы». Он писал, что рабочие ушли из города, поскольку общежития для них были в ужасном состоянии. Из-за спора различных городских ведомств в Алма-Ате нет электричества и с наступлением темноты единственным источником света остаются керосиновые лампы[840].

Однако наибольшим потрясением для Мирзояна стало ужасное состояние, в котором находилась республика. Рассказывая Кагановичу о мертвых телах, заполнивших городские улицы, он подвел итог: «Я уезжал из Москвы[,] будучи уверенным в том, что обстановка в Казахстане тяжелая, но то, что я увидел здесь, превысило все мои ожидания»[841]. Партия не только не смогла модернизировать сельское хозяйство – местные чиновники, к примеру, регулярно жаловались, что обещанные тракторы так и не прибыли, – но даже вынудила население вернуться к более примитивным методам, чем те, что использовались до первой пятилетки. В южных районах Казахстана, где раньше пахали на быках и коровах, колхозники, лишенные скота, теперь вспахивали землю вручную. Этот метод было до ужаса неэффективен: 18–20 человек работали целый день, чтобы засеять всего один гектар. Тем не менее стада скота в республике сократились до такой степени, что, по подсчетам Мирзояна, тысячи гектаров приходилось засеивать вручную[842].

Хотя именно при Мирзояне произошло восстановление Казахстана, результаты его деятельности были не столь однозначными, как может показаться из часто некритичной оценки казахстанских историков[843]. Подобно своему предшественнику, Мирзоян был беспощаден, когда стремился к достижению целей, поставленных партией. Вскоре по прибытии в Казахстан он сообщил в письме к Кагановичу, что республика примет строжайшие меры против организаторов откочевки и против тех, кто ворует зерно или скот. Хотя под мирзояновское описание «врагов» мог подпасть практически любой голодающий беженец в республике, Мирзоян требовал от партии повышенного применения самых суровых мер наказания, включая расстрелы[844]. Он подверг резкой критике партийных деятелей, которые отправляли ему «слезливые телеграммы», упрашивая прислать побольше продовольственной помощи их областям. В ответ на подобную отчаянную просьбу он мог отказать области в дальнейшей помощи и уволить ее руководителя[845].

Некоторые из худших жестокостей голодного времени случились именно при Мирзояне. Ведомства республиканского уровня не приложили особых усилий, чтобы продовольственная помощь действительно достигла голодающих беженцев. Имел место вопиющий инцидент: один уполномоченный положил в карман приказ о выдаче продовольственной помощи находящимся неподалеку беженцам. Не обращая внимания на то, что поблизости умирают от голода сотни людей, он пышно отпраздновал свою свадьбу. За пирами и празднествами прошел целый месяц, прежде чем он вспомнил о приказе, который мог спасти десятки людей от ужасной смерти, и наконец извлек его на свет[846]. В Восточном Казахстане колхозники убили беженца, сбросив его в двухметровую канаву и поливая холодной водой[847]. Так на самом последнем этапе голода была упущена возможность уменьшить ужасающие потери от случившегося бедствия.

В ноябре 1932 года был упразднен Оседком: это решение молчаливо признавало размах кризиса беженцев, а также невозможность осуществления прежних планов советской власти по превращению кочевников-казахов в оседлое население. Споры между республиками продолжались, и соседи Казахстана, оказавшиеся в затруднительном положении из-за огромного числа беженцев, обратились в Госплан за продовольственной помощью, после чего союзный центр наконец вмешался. Для решения вопроса откочевщиков была создана новая комиссия на союзном уровне, и возглавить ее предложили самому высокопоставленному казаху в Москве – Турару Рыскулову (Тұрар Рысқұлов), заместителю председателя Совнаркома РСФСР. В самой республике был создан отдельный комитет, взявший на себя обязанности переставшего существовать Оседкома; впрочем, его главной задачей было не поселение кочевников на землю, а управление делами казахских откочевщиков и возвращенцев – тех, кто возвращался в Казахстан.

На заседании комиссии 22 февраля 1933 года Рыскулов принял решение, что первой задачей будет установить численность откочевщиков и их распределение по соседним с Казахстаном республикам. Затем следует обеспечить их работой, в том числе включив в весеннюю посевную кампанию[848]. Вопреки протестам представителей Западно-Сибирского, Средне-Волжского краев, Киргизии и ряда других регионов, Рыскулов стоял на том, что партия должна не репатриировать беженцев в Казахстан, как прежде, а постараться поселить их в тех областях, куда они бежали. Он поручил каждой области назначить чиновников, которые будут контролировать процесс трудоустройства беженцев-казахов. То небольшое меньшинство беженцев, для которых не удастся найти подходящей работы, поступит в распоряжение Наркомата труда СССР. Для их трудоустройства Рыскулов предложил создать большие колхозы[849].

Мирзоян вел кампанию в поддержку изменений в политике партии. Он начал ездить по Казахстану и активно переписываться с коллегами в соседних республиках. В письме к киргизским коллегам, отправленном 12 марта 1933 года, он признал, что смертность в Казахстане является «значительной», и убеждал их не посылать откочевщиков назад в Казахстан[850]. В тот же день он отправил письмо к партийному руководству Уральска и Петропавловска в Северном Казахстане, сообщая, что возвращение откочевщиков временно прекращено, и инструктируя не принимать беженцев[851]. В конце месяца, 29 марта, Мирзоян написал Сталину и Молотову в Москву. Призвав ЦК увеличить работу с соседними республиками, чтобы остановить возвращение беженцев в Казахстан, он сообщал, что положение с откочевщиками внутри республики остается «очень трудным»[852].

Отношения Казахстана с соседями продолжали ухудшаться. Казахстанские чиновники утверждали, что беженцы подвергаются дурному обращению и дискриминации в соседних республиках[853]. В конце апреля 1933 года Исаев написал гневное письмо своему коллеге в Киргизии, обличая «бездушное, формальное отношение советских органов вашей республики к откочевщикам-казакам…». По версии Исаева, толпа из 800 голодающих казахов находилась на вокзале во Фрунзе с 19 по 23 апреля 1933 года, надеясь на получение помощи. «Положение этих откочевщиков было кошмарным, – писал Исаев, – каждый день среди них подбиралось 6–7 трупов умерших от голода». Исаев считал, что «киргизское правительство никаких мер не приняло, кроме того только, что потребовало направления откочевщиков в Казакстан», и осуждал киргизов за их бесчеловечное отношение к страданиям казахов[854].

Голодающие казахские беженцы продолжали передвигаться по региону, и местные чиновники сообщали о новых беспорядках и проявлениях насилия. Реагируя на эти сообщения, Рыскулов в июле 1933 года отправил предупреждение руководителям республик и областей, наводненных откочевщиками, и приказал с удвоенным вниманием трудоустраивать казахов[855]. В том же месяце председатель Средне-Волжского крайкома издал для местных руководителей циркуляр с инструкциями, как устраивать беженцев-казахов на работу в колхозы края. Он предупреждал, что многие откочевщики на первых порах могут оказаться не способны выполнять «сложные работы», прежде всего с использованием сельскохозяйственной техники, но отмечал, что партия наложила особый запрет на «насильственные и всякого другого рода незаконные действия в отношении выселяемых казахов-кочевников»[856].

ВОССТАНОВЛЕНИЕ

В 1934 году партийные наблюдатели впервые с 1928 года отметили рост численности скота в республике. Хотя и в 1934-м некоторые части Казахстана продолжали голодать, в целом размах бедствия уменьшился[857]. Это изменение в жизни республики было отчасти обусловлено переменой в политике, а именно запоздалым распоряжением перенаправить ресурсы, предназначенные для оседания казахов на землю, на решение вопроса беженцев. Возможно, Мирзоян был более эффективным руководителем, чем Голощёкин, и лучше чувствовал проблемы, с которыми партия сталкивалась на местах. Его переписка с московскими властями, особенно по вопросу о казахских партийцах, показывает, что он был готов честно оценить ряд неудач партии. Вместе с тем Мирзояну и просто повезло. В 1934 году были превосходные погодные условия и хороший урожай. В это же время целый ряд московских государственных ведомств начал проявлять внимание к проблемам, вызванным голодом, в том числе к росту заболеваемости и к огромному количеству беспризорных детей.

В республике продолжалось обширное движение населения, и руководство стало прилагать особые усилия, чтобы остановить эпидемии. В начале 1933 года более 450 тысяч человек, или 10% населения республики, жили в лагерях у железнодорожных вокзалов. В апреле того же года в рамках общесоюзной кампании по очистке городов от «нежелательных элементов» республиканские руководители приказали изгнать сотни тысяч беженцев с мест их размещения вблизи вокзалов и приложить усилия для проверки беженцев и возвращения их на работу глубже в Степь[858]. В Южном Казахстане, где свирепствовали оспа и тиф, чиновники приказали школьным учителям в отдаленных областях провести вакцинацию школьников. С помощью учителей партия в 1933 году сделала в Южном Казахстане более 200 тысяч прививок от оспы[859].

По всей видимости, Мирзоян лучше чувствовал тяжелое положение беженцев-казахов, чем его предшественник, и лучше понимал необходимость безотлагательных мер. В письме к Сталину и Кагановичу, написанном в июне 1933 года, Мирзоян подчеркивал важнейшее изменение в политике:

Вопроса оседания в старом смысле слова фактически не существует, ибо по существу на сегодня в Казахстане нет такого кочевого и полукочевого населения, которое не уходило бы в откочевки… Если раньше было грубейшей ошибкой казахстанской организации форсирование оседания кочевого населения, то сейчас стало абсолютно необходимой задачей форсировать оседание откочевщиков, ибо это население, которое не имеет никакого хозяйства, никакого скота, и находится фактически на шее государства[860].

Другие, например Киселёв, описывали положение с беженцами в еще более резких выражениях, называя усилия по поселению вопросом «жизни и смерти» для лагерей беженцев, не имеющих средств к существованию[861]. Таким образом, если некогда программа оседания на землю стала основанием для яростного натиска на казахский образ жизни и причиной начала самого голода, то теперь она вводилась вновь – уже с целью спасения обездоленных казахов и прекращения экономического кризиса, опустошившего республику. К середине 1933 года республиканские чиновники, возобновившие усилия по седентаризации казахов, насильно переместили и посадили на землю более полумиллиона беженцев. Большинство из этих беженцев (402 627 человек) оказались в колхозах, а остальные были направлены на производство хлопка, сахарной свеклы и табака (33 тысячи человек) или в совхозы (73 806 человек)[862].

На собрании комиссии, которую возглавлял Рыскулов, было объявлено, что партия окажет дополнительную помощь бездомным казахским детям как в Казахстане, так и в соседних регионах, а также удвоит число воспитателей в детских домах республики[863]. Кроме того, чиновникам было поручено создание «детских бригад», которые бы обошли улицы городов республики и привели брошенных и голодающих казахских детей в детские дома. К концу осени 1933 года положение с беспризорниками в Казахстане несколько улучшилось, и представитель детской комиссии, обсуждая эту проблему, заметил: «Недостатков еще много, но их уже меньше, чем было»[864].

Наблюдались сдвиги и в отношении партии к животноводству. В июне 1933 года Совнарком СССР дал разрешение на дополнительные закупки скота в Синьцзяне с целью пополнения стад Казахстана, тем самым признав, насколько сильно сократились казахские стада. Республика, прежде являвшаяся главным поставщиком скота в Советском Союзе, теперь сама зависела от поступлений животных из Китая. В Синьцзяне планировалось закупить около 50 тысяч животных, в том числе лошадей, коров, овец и коз, а еще 70 тысяч предполагалось приобрести у китайских торговцев на сезонных рынках в самом Казахстане – в Алма-Атинской и Восточно-Казахстанской областях[865].

К концу 1933 года власти ослабили свое давление, направленное на поселение казахов в тех областях, куда те бежали. А в 1934 году было заявлено, что массовый отток казахов за пределы республики «ликвидирован»[866]. Власти вновь стали пытаться вернуть некоторое количество беженцев в Казахстан; этот проект, целью которого было поселить беженцев-казахов в местах, где недоставало рабочих рук, в первую очередь в местах производства сахарной свеклы и хлопка, растянулся почти до конца 1930-х годов. Несмотря на прежние предупреждения партийного руководства, мероприятия по возвращению беженцев вновь не обошлись без обвинений в дискриминации и разжигании национальных конфликтов. Местные чиновники из соседних республик сообщали, что значительная часть их усилий по интеграции беженцев-казахов потерпела крах, поскольку местные жители изгоняли откочевщиков силой. Казахские чиновники республиканского уровня продолжали обвинять соседние регионы то в игнорировании беженцев-казахов, то в пользовании их рабочей силой и скотом.

Затратные государственные меры по перемещению беженцев растянулись на бóльшую часть 1930-х годов, надолго пережив сам голод. В 1935 году в Узбекистане продолжали жить тысячи обездоленных беженцев-казахов, занимавших самое маргинальное положение в обществе. Они жили под открытым небом и переходили из одного колхоза в другой в поисках пропитания, подвергаясь нападкам со стороны местного населения, которое называло их «людоедами» или «немусульманами». Некоторые беженцы-казахи, способные к работе, устроились на заводы и в колхозы, и казахские чиновники гневно обвиняли узбекское правительство в том, что оно отказывается возвращать в Казахстан лучших работников (ударников) из числа беженцев[867]. Но даже когда Казахстану и его соседям удавалось достичь согласия по поводу процедуры возвращения беженцев, осуществляемые с этой целью мероприятия нередко приводили лишь к дальнейшему увеличению смертности. В конце 1933 года власти Кара-Калпакии собрали группу беженцев-казахов, чтобы отправить их в Казахстан через Аральское море – на пароме. Многие беженцы так долго ждали его прибытия, что умерли от голода; другие, поняв, что паром может так и не прийти, отправились домой пешком через пустыню. Когда же судно наконец прибыло и казахи погрузились на борт, многих ждала смерть, потому что еды и воды на пароме оказалось недостаточно[868].

Последний этап казахского голода характеризовался общественным кризисом – появлением более миллиона голодающих беженцев-казахов, перемещавшихся как по республике, так и за ее пределами, – а также полным коллапсом экономики Казахстана. На этом этапе причины голода и средства борьбы с голодом переплелись друг с другом. Москва ответила на кризис беженцев новыми репрессивными мерами, еще более усугубившими бедственное положение голодающих. В то же время союзный центр не принял никаких мер, чтобы остановить сокращение поголовья скота, и с 1931 по 1933 год численность стад продолжала падать. Более четверти населения Казахстана умерло за время голода, и рабочих рук стало недоставать. Зéмли Голодной степи опустели и колхозы закрылись, потому что некому было работать. Союзному центру мнилось, что оседание кочевников на землю и коллективизация позволят увеличить производительность животноводства. Но вместо этого правительственные меры привели к тотальному экономическому коллапсу Казахстана.

Лишь в 1934 году московское руководство сумело переломить эту тенденцию. В своем новом обличье программа оседания на землю стала средством преодоления экономического кризиса в республике и обозначила масштабную перегруппировку населения Казахстана. Теперь казахи были коллективизированы, пусть даже большинство из них жило в колхозах самой простой разновидности, ТОЗах, а не в огромных совхозах, как некогда планировало союзное руководство. Кризис беженцев способствовал закреплению дискурса национальности на местном уровне, и казахи начали думать о «Казахстане» как о территории. Однако долгое и мучительное выздоровление казахов от ран, нанесенных им голодом, лишь началось. Этот процесс будет рассмотрен в заключении и эпилоге.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Последующие несколько лет явились для Казахстана временем долгого и мучительного восстановления. Многие из выживших описывали травматические ощущения: Ибрагим Хисамутдинов, переживший голод в детстве, видел умирающих на улицах казахов, когда шел в школу. Более пятидесяти лет спустя он вспоминал: «В ушах до сих пор слышится отчаянный вопль погибающих и взывающих о помощи людей»[869]. Другие, когда окончился голод, начали отчаянные поиски членов семьи, потерянных в годы бедствия. Сэден Малимулы, с которым мы встретились в главе 6, оказался в детском доме после смерти своих родителей. Через несколько лет его старший брат, попавший во время голода в заключение, вышел на волю. В 1937 году, спустя четыре года после окончания голода, братья наконец нашли друг друга, и старший забрал младшего из детдома[870]. Другим повезло меньше: на глазах Давитбека Нуртазина (Дәвитбек Нұртазин), впоследствии мужа мемуаристки Нурзии Кажибаевой, умерли от голода все его родные, а сам он вырос в детдоме[871]. Подобная судьба выпала на долю многих молодых казахов – после голода население детских домов многократно увеличилось. В большинстве детдомов говорили в первую очередь по-русски, что сыграло важнейшую роль в жизни казахских детей, которые выросли в детдомах.

Проект советской модернизации смог достичь далеко не всех своих целей. Коллективизация привела к экономической и гуманитарной катастрофе во всех уголках Советского Союза, но нигде ее последствия не были столь разрушительны, как в Казахстане. Из-за голода республика потеряла около полутора миллионов человек – четверть своего населения – и ее заводы и колхозы столкнулись с серьезной нехваткой рабочей силы. Казахстан, прежде игравший роль главной базы скотоводства в Советском Союзе, потерял за время голода 90% своих стад[872]. Поголовье овец и крупного рогатого скота достигло докризисного уровня лишь в 1960-е годы[873], а численность верблюдов так и не восстановилась. В 1933 году, после того как объявили о завершении первой пятилетки, в республике не было самых базовых объектов инфраструктуры: отсутствовала прямая телеграфная связь между Москвой и Алма-Атой, как и между Алма-Атой и многими областными центрами[874]. В самой Алма-Ате не было электричества и приходилось пользоваться керосиновыми лампами[875]. Но некоторых целей правительство вполне достигло. Кочевое скотоводство перестало существовать как экономическая система. Коллективизация многократно повысила уровень интеграции казахов в партийно-государственные учреждения. Стержневым элементом казахской идентичности стала национальность. Однако то, как проходила трансформация Казахстана в эти годы, должно заставить нас посмотреть другими глазами на тот самый «скачок» в государственном развитии Советского Союза и наращивании его мобилизационного потенциала, благодаря которому еще недавно в основном аграрная страна превратилась в державу, победившую нацистскую Германию, и начала соперничать с Соединенными Штатами за власть над миром[876]. Скачок этот был очень неровным, и в Казахстане многое выглядело иначе, чем в некоторых западных частях СССР.

Показателем проблем, с которыми советская власть столкнулась в попытках трансформировать засушливую казахскую степь, стало то, что в октябре 1932 года ведущие московские руководители задались вопросом, не являются ли сезонные миграции наилучшим способом выпаса казахских стад. Эти мысли решительно шли вразрез с прежним подходом, предполагавшим создание громадных и неподвижных совхозов. В письме к Сталину Рыскулов выражал сомнение, правильно ли было сосредотачиваться на поиске корма для находящегося в стойле скота, когда республика располагает «огромными естественными пастбищными богатствами» для пропитания животных. Если бы партия обратила внимание на «климатические и природные особенности в Казахстане», говорил Рыскулов, эти пастбища позволили бы увеличить количество скота в республике. Он приводил в пример сезонные изменения на юге Казахстана: в зимние месяцы скот прекрасно чувствует себя в низинах, но летом эти же самые пастбища становятся непереносимо жаркими. Трава, которой питаются животные, не выдерживает жары, а сами животные страдают от укусов насекомых. Рыскулов отмечал, что если перегонять скот на горные пастбища летом, а затем, в зимние месяцы, возвращаться с ним в низины, это позволит эффективно использовать особенности климата республики[877].

После голода действительно стали прибегать к сезонным миграциям как к средству выпаса скота. В годы Второй мировой войны московское руководство эвакуировало значительное количество скота из прифронтовой полосы в степь, и колхозники пасли этих животных, используя старинные казахские маршруты миграций[878]. В 1950-е годы в некоторых частях республики партия взяла на вооружение «отгонное хозяйство», что позволило увеличить стада. Отказавшись от прежнего упора на строительство постоянного жилья «европейского типа», партия теперь восхваляла юрты как лучший вид жилища, самый подходящий для некоторых областей Степи[879]. Пастухи по-прежнему осуществляли сезонные миграции верхом, но теперь власть оказывала им техническую поддержку, предоставляя трактора для перевозки более тяжелых грузов, а также грузовики, снабжавшие пищей отдаленные регионы. Чтобы наилучшим образом задействовать ландшафт, пастухи иногда пересекали границы, используя пастбища в Киргизии или Узбекистане[880].

Но все это не было возрождением кочевого скотоводства. Речь шла скорее об окончательной его профанации. Практики кочевой жизни получили новые, идеологически выдержанные имена: руководители сезонных миграций, прежде аксакалы, звались теперь «специалистами», а кочевые лагеря, прежде аулы, стали «бригадами»[881]. Число казахов, задействованных в сезонных миграциях, тоже было невелико – видимо, не более 100 тысяч человек[882]. Большинство казахов, переживших голод, обнаружили, что их прежний образ жизни полностью уничтожен. Тёкен Бекмагамбетов (Төкен Бекмағамбетов), покинувший родной аул и ставший свидетелем смерти отца и бабушки от голода, вернулся домой и обнаружил, что его аул пуст. Берега реки были усеяны человеческими костями, а покинутые юрты начали гнить[883]. Сельская местность лежала в руинах, и некоторые казахи бежали в город, тем самым способствуя быстрому росту урбанизации в республике[884].

Особенно страшный удар пришелся на Центральный Казахстан, включавший в себя Голодную степь. В декабре 1933 года Мирзоян писал Сталину: «Когда-то Центральный Казахстан был основным местом казахского скотоводства, но теперь этот район, в силу малочисленности населения и отсутствия скота, пришел в упадок и [его ресурсы] не используются»[885]. Хотя подсчет числа жертв казахского голода до сих пор ждет своего полного демографического исследования (в отличие от украинского голода, пока еще не было попыток всеобъемлющего изучения смертности в ходе казахского бедствия на областном или районном уровне), тем не менее вероятно, что самым пострадавшим был именно этот регион, где издавна пасли свои стада казахи Среднего жуза[886]. Казахи, пережившие голод в других частях республики, вспоминают толпы беженцев, приходивших из Центрального Казахстана. Эти беженцы были обнищавшими до крайности, и некоторых из них издевательски называли людоедами[887]. В годы, последовавшие за голодом, выросло население южных регионов республики – как из-за прибытия беженцев, так и из-за стремления властей переместить людей на юг для развития хлопчатобумажной промышленности[888].

Впрочем, опустевшие земли Центрального Казахстана подарили союзным властям новую возможность[889]. После голода Казахстан стал холстом для творчества кремлевских руководителей: здесь осуществлялись самые радикальные демографические преобразования. Карлаг, располагавшийся в Центральном Казахстане лагерь принудительного труда, многократно вырос и стал одним из крупнейших и наиболее долговечных лагерей ГУЛАГа. Территория Карлага превышала площадь многих европейских стран, а через его ворота проследовали сотни тысяч узников, происходившие главным образом из западных областей Советского Союза[890]. Кроме того, Казахстан стал важнейшим местом ссылки различных групп населения: в годы Второй мировой войны около миллиона человек, в том числе немцы, чеченцы и крымские татары, были изгнаны из своих домов в других частях Советского Союза и депортированы в Казахстан[891]. Голод в большой степени ускорил и сделал возможной масштабную демографическую трансформацию Казахстана в советские годы. Став меньшинством в результате голода, казахи вновь превысили 50% населения в своей титульной республике лишь после крушения СССР.

Коллективизация принципиально изменила отношения казахов с партией и государством. Нурзия Кажибаева вспоминала, что накануне коллективизации «люди в наших аулах имели смутное представление о Ленине и Сталине; сами эти имена слышали лишь немногие казахи»[892]. После голода все изменилось. Теперь участие в советских мероприятиях структурировало всю жизнь Нурзии. Ее семья, бежавшая во время голода в Китай, вернулась в Казахстан, и ее отец, Кажибай (Кажыбай), вступил в колхоз. За свою работу он получил награды от правительства и стал директором овцеводческого колхоза. Нурзия ходила в советскую казахскую школу и активно участвовала в таких организациях юных коммунистов, как октябрята и пионеры[893]. Мухамет Шаяхметов вспоминает, что до 1929 года власти не имели особого влияния на кочевую жизнь его семьи. Но после тяжелых страданий во время коллективизации (отец Мухамета был записан в кулаки и умер в годы голода) Шаяхметов перестал кочевать, поселился в русской деревне и стал пионерским вожаком[894]. В годы Второй мировой войны усилия властей по мобилизации казахов тоже сыграют важную роль в их дальнейшей интеграции в советские учреждения[895]. Однако еще раньше, после коллективизации, казахи уже попали в зависимость от партийного государства, лишившего их средств к существованию и расшатавшего саму структуру их общества.

После голода главным маркером казахской идентичности стала национальность[896]. В своем коротком «Этнографическом рассказе», опубликованном в 1956 году, выдающийся казахский журналист и писатель Габит Мусрепов (Ғабит Мұсiрепов) описал приключения молодого активиста, который пытается понять, почему обитатели аула Жанбырши отказываются вступить в колхоз. Приехав в аул, он узнает, что его жители – торе, представители наследственной казахской элиты, и обнаруживает сильнейший контраст между запустением и застоем этого аула, «живого кладбища», и знакомых ему колхозов. Активист возмущается: «Сколько же веков, сколько бесплодных веков потеряли мы, казахи, пока такие торе правили нами?»[897]

Рассказ Мусрепова о коллективизации, подразумевающий, что советская власть позволила казахам избавиться от пережитков прошлого и стать едиными в национальном плане, можно прочитать как описание его собственной жизни казаха в СССР. Мусрепов повествует от первого лица. Подобно активисту, описанному в рассказе, он в начале коллективизации работал учителем в Боровском лесном техникуме. Мусрепов был свидетелем ужасов голода – он вошел в число тех пяти казахских интеллигентов, которые подписали в июне 1932 года «Письмо пятерых» к Голощёкину с критикой партийного подхода к развитию животноводства в республике, – однако же впоследствии стал выдающимся казахским писателем, председателем правления Союза писателей Казахстана и секретарем Союза писателей СССР[898]. Карьера Мусрепова воплощает собой один из парадоксов советского времени в Казахстане: казахское общество было опустошено голодом, но в то же время власти предоставляли казахам возможность получить образование и сделать карьеру.

Рассказ Мусрепова заканчивается поспешным отъездом активиста из полумертвого аула и не сообщает, продолжил ли «казахский народ» по окончании голода придерживаться форм идентичности, которые Мусрепов подверг критике в своем рассказе, таких как родство, ислам, принадлежность к наследственной элите. Тем не менее все свидетельствует, что голод не уничтожил эти связи, а всего лишь трансформировал их. Около половины казахских хозяйств покинули свой район в годы голода, а вместе с тем и свои семьи или большие, расширенные семьи, – и многие так и не вернулись домой. Это означало, что родственные связи трансформировались и потеряли присущие им в кочевую эпоху экономические функции[899]. Но значение родственных связей в жизни казахов оставалось большим: в 1950 году этнографическая экспедиция в Кегенский район Алма-Атинской области обнаружила, что большинство колхозов района состоят из одного родового подразделения, руу (рұ). В браке члены колхоза, по словам автора указанного исследования, придерживались «колхозной экзогамии». Следуя казахской традиции, запрещавшей брак внутри родового подразделения, казахи брали себе жен из другого колхоза[900]. Нурзия Кажибаева вспоминает, что в годы, последовавшие за голодом, живший в деревне торе стал ее «духовным наставником». Жители деревни собирались вместе, чтобы читать мусульманскую поэзию, а Коран по-прежнему оставался самым драгоценным имуществом отца Нурзии[901].

В сегодняшнем Казахстане кочевое скотоводство не исчезло. Оно существует как нечто вроде полезного прошлого, как элемент, который правительство Казахстана использует для своего проекта национального строительства. Некоторые казахстанские ученые, желая подчеркнуть глубокие и древние истоки казахской культуры, утверждают, что своими корнями казахи восходят к скифам – народу, уже в 1-м тысячелетии до нашей эры создавшему первую из известных степных держав[902]. Различные государственные проекты подчеркивают сложнейшее устройство кочевых обществ, правивших Степью вплоть до российского завоевания, и их способность к инновациям. В конце 1960-х годов советские археологи нашли в одном из курганов республики останки скифского воина. В сегодняшнем Казахстане этот воин, известный как «Золотой человек» (Алтын адам) из-за золотых пластин на его одежде, стал важнейшим государственным символом. Памятники «Золотому человеку» стоят в центре Алматы и у посольства Казахстана в Вашингтоне[903].

Как знакомство с казахским голодом может помочь понять коллективизацию и голод, имевшие место в других регионах Советского Союза? В феврале 1932 года Юсуп Абдрахманов, председатель Совнаркома Киргизии, написал в своем дневнике про лагеря казахских беженцев, возникшие на окраинах киргизской столицы Фрунзе. Подробно обрисовав нищету казахов, он заметил: «Так не показывает ли участь казахов и будущность киргиз? Похоже на то»[904]. Предсказание Абдрахманова не сбылось: коллективизация в Киргизии не привела к массовому голоду. Но его наблюдение заставляет задуматься, почему у других кочевых народов Советского Союза не было столь интенсивного голода, какой постиг казахов. Хотя между Казахстаном и Киргизией было немало общего – в обеих республиках имелось многочисленное коренное население, состоявшее из кочевых скотоводов, и существенное количество русских и украинских поселенцев, – голод в Киргизии оказался намного менее суровым. Считается, что в Киргизии от голода погибло около 39 тысяч человек[905].

Историю усилий союзного правительства по коллективизации кочевых групп населения еще предстоит написать, но некая общая картина уже начинает вырисовываться[906]. Многие кочевые народы одновременно становились оседлыми и проходили коллективизацию, и это означало серьезнейший разрыв с прежним образом жизни. Прочерчивание границ, которое шло рука об руку с коллективизацией, по самой своей природе было особенно разрушительным для кочевых народов: надзор властей за районными, областными, республиканскими и международными границами отрезал кочевых скотоводов от важнейших ресурсов (от диких животных и пастбищ), тем самым делая их прежний образ жизни невозможным. Несмотря на существование плана поэтапной коллективизации СССР, которая должна была начаться с «более развитых» (то есть земледельческих) районов, некоторые кочевые районы были коллективизированы даже быстрее, чем оседлые[907]. Поголовье скота сократилось по всему Советскому Союзу, но самые ужасающие потери в численности стад пришлись на регионы кочевого скотоводства. В Бурят-Монголии поголовье скота уменьшилось на 62%[908]. Примерно на треть оно сократилось в зависимой от СССР Монгольской Народной Республике[909]. В Киргизии стада сократились на 78%[910]. По мере того как положение ухудшалось, кочевники-скотоводы выбирали старинную и проверенную стратегию, которую они не раз применяли в неблагоприятных политических или природных условиях, – бегство. В регионах кочевого скотоводства они могли уходить на очень далекие дистанции[911].

Однако же из всех этих пастушеских регионов лишь Казахстан пережил суровый голод. Почему так? Монголия избежала еще большей катастрофы, когда Сталин, получив в 1932 году известия о произошедших опустошениях и охвативших республику восстаниях, приказал Монгольской народно-революционной партии прекратить коллективизацию, которая еще не была закончена. Монгольская народно-революционная партия была вынуждена окрестить свою прежнюю политику «левацким уклоном» и перейти к «новому курсу» – к более постепенной социально-экономической политике[912]. Коллективизация стала добровольной, и многие скотоводы продолжали вести кочевой образ жизни. Процесс коллективизации Монголии растянулся на несколько десятилетий: лишь в 1959 году она была сочтена завершенной[913].

Тем временем в СССР насильственная коллективизация пастушеских регионов продолжалась. Чтобы дать окончательный ответ на вопрос, почему именно в Казахстане была столь ужасающая смертность, потребуются более подробные данные, в том числе сравнение метеорологических условий и показателей смертности от голода в различных регионах кочевого скотоводства, как на областном, так и на районном уровне. Тем не менее и сейчас можно выдвинуть несколько предположений. Историк Никколо Пьянчола считает возможным объяснением разную политику в этих регионах. Коммунистические партии Туркмении и Киргизии, двух других среднеазиатских республик с многочисленным кочевым населением, действовали под эгидой Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б), которое ориентировало регион в первую очередь на производство хлопка. Казахстан находился в иной экономической зоне, и в нем действовали иные правила. Он был производителем хлеба и мяса, поставщиком их в Москву, Ленинград и в хлопководческие регионы Средней Азии. Когда повысились требования по хлебо- и мясозаготовкам, Казахстан со своей специализацией на производстве пищи пострадал больше всех[914]. Существуют и другие факторы, позволяющие объяснить размах казахского голода, в том числе решение Москвы отправить в республику 200 тысяч спецпоселенцев и изгнать казахов с их земли для создания Карлага. Это решение, безусловно, обострило конкуренцию за продовольствие в республике.

Два самых масштабных голода сталинского времени произошли один в Казахстане, другой на Украине. Считается, что на Украине из-за голода и связанных с ним болезней умерло от 2,6 до 3,9 миллиона человек (из 33 миллионов), а в Казахстане, по имеющимся данным, умерло 1,5 миллиона (из 6,5). Вопрос о том, как разделить этих умерших по этническому признаку, является более сложным, но многочисленные исследования показали исключительную разрушительность казахского голода. В 1998 году американская комиссия, которой было поручено расследование украинского голода, заключила, что казахи из-за голода потеряли бóльший процент своего населения, нежели украинцы[915]. В 2010 году Парламентская ассамблея Совета Европы приняла резолюцию в память о жертвах голода, связанного с советской коллективизацией. В отношении казахского голода авторы резолюции отметили: «…предполагается, что [в Казахстане] число погибших по отношению ко всему населению было наиболее высоким среди народов бывшего СССР»[916].

Сравнивать казахский голод с украинским сложно из-за очевидного информационного дисбаланса. Украинский голод был предметом многочисленных научных работ. Многие из исследователей этой темы изучали ее через особую призму, отыскивая данные, которые позволили бы осудить Россию за преступления против украинцев как этнической группы. Казахский голод изучался в гораздо меньшей степени, и казахстанские авторы куда меньше фокусировались на этническом измерении. Кроме того, многие из важнейших материалов Архива президента Республики Казахстан, такие как фонд 719, оказались в распоряжении исследователей только в последние пятнадцать лет и, соответственно, не были доступны исследователям первой волны. Эти материалы так и остались неизученными, потому что правительство Казахстана предпочитает тему голода не поднимать. На Украине, в отличие от большинства постсоветских государств, архивы бывшей госбезопасности открыты, что позволяет получить лучшее представление о том, как в годы голода развертывались репрессии. В Казахстане же такие архивы остаются закрытыми для всех, кроме небольшого числа местных исследователей.

Несмотря на это, можно сделать ряд выводов. Во-первых, пример казахского голода опровергает утверждения многих историков украинского голода, что советская власть была уникально жестокой по отношению к голодающим украинцам. Многие методы, применявшиеся властями в ответ на украинский голод и впоследствии сочтенные специфически украинскими, – например, закрытие границ, мешавшее бегству голодающих, изгнание беженцев из городов, занесение страдающих от голода районов на черную доску – использовались и против голодающих казахов[917]. А вот в Казахстане кремлевское руководство действительно приняло ряд чрезвычайно жестоких мер, не имеющих очевидных аналогов на Украине, – например, расстрел тысяч голодающих казахов на границе с Китаем и изгнание казахов с их пастбищ в разгар голода для строительства Карлага. Можно утверждать, что во многих отношениях казахский голод был более разрушителен, чем украинский, потому что принес с собой куда более глубокую культурную трансформацию, чем пережили украинцы, а именно утрату кочевого образа жизни.

Во-вторых, пример казахского голода показывает, что ряд существующих объяснений украинского голода уже не выдерживают критики. Коллективизация не была нападением исключительно на крестьянство – это была общесоюзная атака на чуждые категории населения. Казахский кризис начался еще до украинского (масштабный голод ударил по Казахстану зимой 1930/1931 года, а по Украине – зимой 1931/1932-го), и ряд жестоких методов, например закрытие границ, были испробованы в Казахстане раньше, чем на Украине. Эти данные противоречат утверждению, что особая тактика, использованная властями против голодающих украинцев, положила начало новым методам обращения с национальными группами[918]. Другие жестокие технологии, использованные в Казахстане, наоборот, были смоделированы по образцу тех, что применялись против голодающих украинцев. Казахский крайком 10 ноября 1932 года разрешил использование террора, аналогичного тому, что был применен против украинцев на Кубани всего за несколько дней до того. Как показывают эти примеры, союзное руководство не воспринимало один голод в отрыве от другого. Напротив, методы, применяемые в одном случае, влияли на выбор тактики в другом случае.

Наконец, включение казахского голода в общий нарратив о коллективизации показывает необходимость пересмотреть наши представления о государственном насилии против определенных этнических групп и о настроениях советского руководства. Отношения украинцев с властью были традиционно сложными, чего нельзя сказать о казахах. Но реакция государства в этих двух случаях мало чем различается. В Казахстане, как и на Украине, в годы голода было несколько волн репрессий против местных элит, в том числе против Алаш-Орды. Как и на Украине, неудачи сельского хозяйства были непосредственно связаны с вопросами национальной культуры. В то время как голод усиливался, партийные деятели продолжали решительный натиск на кочевой образ жизни, исходя из привычных стереотипов, в частности из представления, что кочевники по-прежнему располагают огромными стадами.

В декабре 1932 года вышло два отдельных постановления, в которых Политбюро критиковало политику украинизации, включавшую в себя поддержку украинских партийных деятелей и украинского языка. Впоследствии многие ученые сочли эти постановления исключительными, указывающими на решительный поворот в советской политике национальностей, в частности, к коллективному наказанию украинцев как национальной группы[919]. Но, как показывает пример Казахстана, в отношениях с национальными кадрами всегда была напряженность. Союзное руководство стремилось к продвижению казахских и украинских кадров, но в неменьшей степени и к контролю над ними. Эти постановления Политбюро были частью более широкой картины.

Следует ли называть казахский голод геноцидом? Это зависит от того, какое определение геноцида мы будем использовать. Термин «геноцид» впервые применил Рафаэль Лемкин, польско-еврейский юрист, объяснивший свое понимание данного термина в книге «Правление государств „Оси“ в оккупированной Европе»[920]. Термин Лемкина приобрел дополнительное значение в 1948 году, когда Генеральная Ассамблея ООН приняла Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. Этот документ (известный также как Конвенция о геноциде) определяет геноцид следующим образом:

…действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую:

а) убийство членов такой группы;

b) причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы;

с) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение ее;

d) меры, рассчитанные на предотвращение деторождения в среде такой группы;

e) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую[921].

Таким образом, чтобы какая-то политика подпадала под юридическое определение геноцида, она должна сочетать в себе определенные действия (a–e) и намерение «уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу». Если же речь идет о политических группах, тогда это определение не действует, поскольку ограничивает возможные жертвы геноцида национальными, этническими, расовыми или религиозными группами. В ходе переговоров, предшествовавших заключению конвенции, Советский Союз был одним из тех государств, которые успешно боролись против упоминания о политических группах[922].

Советская власть стремилась радикально трансформировать казахское общество и не беспокоилась о том, что подобная трансформация приведет к бескрайним людским страданиям. Однако нет никаких данных, что эти планы насильственной модернизации когда-либо включали в себя стремление уничтожить казахов как группу. Хотя московское руководство в самый разгар голода прибегало к таким безжалостным мерам, как изгнание голодающих беженцев из городов и занесение деревень на черную доску, целью этой тактики была не борьба с казахами как таковыми, а всего лишь решение проблем, которые власть считала политическими, – остановить распространение болезней, ликвидировать беспорядки в городах, нехватку хлеба на государственных рынках. Таким образом, с точки зрения Конвенции о геноциде, которая и есть источник юридического определения геноцида, казахский голод геноцидом, по-видимому, не является, поскольку существующие данные не указывают на то, что власти стремились уничтожить казахов как этническую группу. Впрочем, если мы обратимся к первоначальному определению геноцида, которое сформулировал Лемкин и которое включает не только физическое уничтожение, но и политическое, социальное или культурное, то казахский голод, вероятно, можно считать геноцидом. Ведь при помощи коллективизации советское руководство стремилось уничтожить кочевой образ жизни – ключевую часть казахской культуры и идентичности.

Но фиксация на понятии геноцида мешает увидеть картину в целом. Казахский голод был преступлением против человечности. Он привел к смерти более миллиона гражданских лиц и к физическим и душевным страданиям тех, кто выжил. Тот факт, что в глазах общественности главнейшим и окончательным преступлением стал геноцид, под юридическое определение которого казахский голод, видимо, не подпадает, вовсе не уменьшает страданий казахов и не делает казахский голод менее достойным внимания. Напротив, этот факт – что казахский голод, будучи одним из самых гнусных злодеяний сталинского режима, не вписывается в юридическое определение геноцида, – должен заставить историков вновь задуматься о том, как мы классифицируем и изучаем массовые преступления и их осуществление. Делая столь сильный упор на те случаи, которые соответствуют принятому определению геноцида, мы тем самым, возможно, скрываем другие массовые преступления, такие как казахский голод, которые тоже имели политическое происхождение и были не менее разрушительны для человеческих жизней.

ЭПИЛОГ

В 2011 году Нурзия Кажибаева, пережившая казахский голод 1930–1933 годов, отметила, что некоторые казахи, по-видимому, предпочитают обходить тему голода молчанием. Она рассказала о своем родственнике Хамите, «советском казахе», комсомольце и студенте мединститута. Хотя его родной дед умер во время голода, Хамит сердился на родителей, спрашивая их: «Зачем вы без конца возвращаетесь к теме голода? Почему вы не ели хоть немного хлеба?» Критикуя Хамита, Кажибаева восклицала: «Как слаба наша память! Или наши потомки стали манкуртами?»[923] Легенда о манкуртах – людях, потерявших память, – была популяризована киргизским писателем Чингизом Айтматовым в его важнейшей книге «И дольше века длится день»[924]. Эта книга, опубликованная в 1980 году, подвергала советскую жизнь тонко закамуфлированной критике, и слово «манкурт» в скором времени стало уничижительным термином, применяемым к представителям нерусских национальностей, теряющих в Советском Союзе свою культурную и лингвистическую идентичность[925].

В Казахстане термин «манкурт», а также несколько его синонимов, например шала-казах (полуказах) и асфальтный казах (о казахах-горожанах), широко распространились, причиной чему стали важнейшие изменения советского времени. К 1989 году 62% казахов заявляли, что бегло говорят по-русски, тогда как другие среднеазиатские национальности были существенно хуже знакомы с русским языком[926]. Многие казахи, особенно городские, с трудом говорили по-казахски, в немалой степени из-за неофициальных практик, обеспечивавших русскому языку привилегированный статус. Казахстан капитально изменился в результате миграций и депортаций советского периода, которые привели в республику не только русских, но и украинцев, немцев, корейцев, поляков и иные этнические группы, и к концу 1980-х годов процент межэтнических браков в Казахстане был одним из самых высоких по СССР[927]. Хотя после крушения Советского Союза многие новоприбывшие покинули Казахстан, некоторые остались. На сегодняшний день эта страна – полиэтничное общество с многочисленным русским меньшинством (23,7% населения)[928].

Слова Кажибаевой наводят на ряд общих вопросов. Как казахи вспоминают голод? Почему, в отличие от Украины, где украинский голод стал ключевым событием при создании национальной памяти, голод в Казахстане обсуждается сравнительно мало? Мой эпилог не может дать окончательного ответа на эти вопросы – то, как в Казахстане вспоминают голод, заслуживает отдельного полноценного исследования. Но я надеюсь, что данный эпилог заставит людей задуматься на эти темы и укажет возможные направления дальнейших изысканий[929]. Он подтвердит, что вопрос голода оказался переплетен с более широким вопросом – как казахам следует вспоминать советское прошлое, – а также с нынешними отношениями Казахстана и России. Для казахских активистов, стремящихся сохранить память о казахском голоде, украинский голод стал одновременно и положительным, и отрицательным примером. Недавние попытки президента Нурсултана Назарбаева и его преемника, Касым-Жомарта Токаева, вновь начать обсуждение казахского голода продемонстрировали, насколько трудно сочетать две стратегии, которых казахское руководство придерживается в одно и то же время: развитие полиэтничной гражданской нации и апеллирование к этническому казахскому национализму[930]. Впрочем, важнейшие вопросы индивидуальной ответственности за кризис, который постиг людей, живших в 1930-е годы, по-прежнему не привлекли особого внимания.

После взрыва интереса в 1980–1990-е годы (когда большинство авторов в основном сосредоточились на поношениях в адрес Голощёкина как главного творца голода и на воспевании казахского противостояния советской власти) в конце 1990-х годов общественное обсуждение голода в Казахстане приостановилось. Призывы казахских активистов к суду над организаторами голода перестали звучать публично[931]. Число популярных книг и научных исследований по истории голода существенно сократилось. Когда в 2007 году, занимаясь собственными изысканиями, я общалась с казахстанскими аспирантами, они говорили мне, что их научные руководители рекомендуют избирать для исследований другие темы. Пожалуй, самым ярким символом произошедших изменений стало то, что мемориал жертвам казахского голода, планировавшийся в Алматы (бывшей Алма-Ате) с 1990 года, оставался невоздвигнутым – на этом месте продолжала стоять лишь простая каменная плита с надписью. Побывав там в 2007 году, я увидела, что тропинка к плите заросла сорняками, а тротуар поблизости усеян пустыми пивными бутылками.

В 2012 году публичное обсуждение голода возобновилось, но уже без прежнего размаха. В восьмидесятилетнюю годовщину голода, в мае 2012 года, президент Назарбаев разрешил проведение масштабной международной конференции «Голод в Казахстане: трагедия народа и уроки истории», и выступления участников этой конференции широко обсуждались и транслировались государственными СМИ[932]. Конференция сопровождалась открытием в Астане, новой столице Казахстана, мемориала, посвященного голоду. Мемориал составляют «Стена скорби», покрытая решетчатым узором (напоминающим кереге – внутренний деревянный каркас казахской юрты), и, на переднем плане, скульптурное изображение голодающих казахов. С 1997 года Казахстан отмечает 31 мая как День памяти жертв политических репрессий. Самим названием этот день увековечивает память лишь тех, кто пострадал от политических репрессий, но не тех, кто умер от голода. Тем не менее, хотя название осталось прежним, с 2012 года в этот день памяти упоминают и о жертвах голода. В 2017 году наконец был воздвигнут и мемориал в Алматы – прошло двадцать пять лет с тех пор, как было выбрано место для памятника и установлена плита. Скульптура из бронзы и гранита изображает казашку с истощенным ребенком на руках, у ног которой стоит пустой казан (қазан), популярный у казахов сосуд для приготовления пищи.

Однако это новое общественное обсуждение отличалось от первого: в своей речи на открытии в Астане мемориала, посвященного голоду, Назарбаев не только воздержался от использования термина «геноцид», но и довольно мало сказал об ответственности советской власти за это массовое злодеяние. Вместо того он предостерег казахов от искушения «политизировать» бедствие, намекнув на украинцев, требовавших от России репараций за украинский голод[933]. С этого момента казахстанские историки вновь занялись исследованиями голода, но иначе, чем их предшественники в 1990-е годы. Вместо того чтобы создавать новые интерпретации, ученые сконцентрировались на важнейшей (но, вероятно, вызывающей меньше противоречий) работе по публикации документальных фондов, связанных с голодом, по выявлению имен погибших и локализации массовых захоронений, где покоятся многие жертвы голода[934].

Как объяснить этот период молчания и последовавший за ним период ограниченного общественного обсуждения? Выяснение причин подобных сдвигов потребует дальнейшего исследования, но уже сейчас можно сделать несколько предположений. Казахстан поддерживает тесные отношения с Россией, и Назарбаев, как теперь и его наследник Токаев, возможно, опасался, что полноценное обсуждение голода обострит дипломатические отношения или вызовет раздражение со стороны многочисленного русского меньшинства Казахстана. Действительно, подход казахстанских лидеров к голоду напоминает тот подход, который избрали некоторые российские ученые, пользующиеся поддержкой государства. Эти ученые, указывая на существование голода в нескольких регионах Советского Союза, отвергают украинские обвинения в геноциде, утверждая, что голод, связанный с советской коллективизацией, был «общей трагедией советских народов» и должен «соединять», а не разделять народы России и Украины. Впрочем, такие авторы не слишком много говорят и о виновности советской власти в произошедших бедствиях[935]. Принятая в Казахстане официальная интерпретация голода сфокусирована не на страданиях казахов и обвинении чужаков, а на сотрудничестве разных народов в общей беде. Поэтому нет ничего удивительного в том, что самым знаменитым мемуаристом, запечатлевшим казахский голод, стала представительница другого народа – Татьяна Невадовская, дочь сосланного в Казахстан профессора Гавриила Невадовского. Ее дневники и стихи полны пронзительных описаний голодных лет, а также усилий, которые она прикладывала для спасения голодающих казахов[936].

Вероятно, одной из причин решения Назарбаева начать официальное поминовение голода стало общественное давление. В 2008 году Парламентская ассамблея Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) прошла в Астане. Она приняла резолюцию в память жертв украинского голода. В резолюции признавалось, что голод был вызван «жестокими преднамеренными действиями и политикой тоталитарного сталинского режима», но, к разочарованию некоторых украинцев, голод так и не был назван геноцидом[937]. Некоторые казахи, комментировавшие резолюцию, задались вопросом, почему на встрече в Астане режим Назарбаева как будто поддержал российскую позицию. По их мнению, казахи должны были поддержать украинские заявления о геноциде и потребовать от ОБСЕ признать геноцидом и казахский голод[938]. В 2010 году Парламентская ассамблея Совета Европы (ПАСЕ) приняла резолюцию в память о жертвах голода, связанного с советской коллективизацией, отметив, как упоминалось выше, что смертность среди казахов в годы голода, по всей видимости, оказалась пропорционально наиболее высокой в Советском Союзе. Это заявление стало толчком для казахстанских активистов, требовавших прекратить молчание властей по поводу казахского голода[939]. Несколько депутатов парламента подали премьер-министру Казахстана петицию о необходимости более широкого официального признания казахского голода, со строительством мемориального комплекса, посвященного его жертвам[940].

Эти события подтолкнули режим Назарбаева к решению начать в 2012 году официальное поминовение голода. И все же относительное отсутствие дискуссии в Казахстане может объясняться не только позицией правительства, но и другими причинами. Вопрос, кто является жертвой, во многих семьях очень непрост, и вытаскивание полной картины бедствия на поверхность, возможно, заставит казахов встать лицом к лицу с неоднозначными фактами собственной истории, в том числе и с той ролью, которую многие казахи сами сыграли в катастрофе. Другой непростой вопрос – кто виноват. Некоторые казахстанские ученые просто указывают на Россию, используя пример голода, чтобы продемонстрировать всю злостность российского влияния на казахское общество[941]. Другие отвечают, что Россию нельзя винить в казахском голоде. Алдан Смайыл, депутат казахстанского парламента, заявил: «Мы не должны просить извинений [за голод], потому что их не у кого просить – та страна уже не существует»[942]. В этой версии событий ответственность за бедствие должен нести Советский Союз, не Россия.

Для некоторых казахов нежелание обсуждать голод связано с более широким вопросом – оценки советского прошлого в целом. Как объяснил мне один казахский коллега, многие казахи признают, что советский эксперимент привел к огромным людским потерям, но вместе с тем считают, что советская модернизация имела и положительные стороны, одной из которых было превращение казахов из «отсталого» кочевого населения в современное оседлое общество[943]. После обретения Казахстаном независимости Институт истории и этнологии им. Ч.Ч. Валиханова (Шоқан Уәлихан) выпустил пятитомный труд «История Казахстана с древнейших времен до наших дней»[944]. Однако том, описывающий советский период истории Казахстана, вышел лишь после большой задержки – яркий признак того, насколько трудно было казахам создать пригодный к употреблению нарратив советского прошлого.

Другим показателем разных взглядов на голод является отсутствие в Казахстане единого, общепринятого названия для казахского голода. Если на Украине есть устойчивый термин, обозначающий украинский голод, – Голодомор (объединяющий слово «голод» со словом «мор»), то казахский голод известен под самыми разными названиями: ақтабан шұбырынды (босоногое бегство), ұлы ашаршылық (великий голод), великий джут, голощёкинский геноцид и казахский голодомор. Каждый из этих терминов делает упор на разные факторы. Например, термин ақтабан шұбырынды, который раньше использовался для описания опустошительного джунгарского нашествия на Казахскую степь в 1723 году, помещает казахский голод в рамки более широкого нарратива истории казахов и перенесенных ими страданий. Термин «великий джут» напоминает о кочевом прошлом казахов, когда регулярно случался массовый падеж стад из-за джута, но оставляет открытым вопрос, насколько этот голод был рукотворным. Наконец, термин «казахский голодомор» служит намеком на то, что память о казахском голоде выросла как бы в тени украинского голода.

Официальный подход правительства Казахстана к истории голода тоже не лишен противоречий. Призывы не политизировать бедствие не раз переплетались с замаскированными апелляциями к казахскому этническому национализму. На открытии мемориала жертвам голода, которое состоялось 31 мая 2017 года в Алма-Ате, мэр города Бауыржан Байбек отметил: «Согласно данным ученых, из-за голода рост населения страны отстал на сто лет». Он также заявил, что статуя казашки с истощенным ребенком – правильный выбор для памятника, поскольку «мать – источник всего чистого, основание нации, гарантия будущего»[945]. Для многих казахов вопрос голода переплетен с непростым вопросом этнического баланса страны, с тем вопросом, на который намекают как комментарий Байбека, так и, возможно, сама скульптура. Некоторые казахские ученые утверждают, что, если бы голода не случилось, в мире было бы не 18, а 25 миллионов казахов или даже больше[946].

Вскоре после обретения республикой независимости правительство Назарбаева приложило усилия, чтобы увеличить число казахов в Казахстане. Обещая землю и гражданство, правительство сумело привлечь в страну почти миллион заграничных казахов[947]. Многие из этих вернувшихся, известных как оралманы (оралмандар), – потомки тех, кто бежал из Казахстана в годы голода. Но интеграция оралманов в государство, капитально изменившееся за годы советской власти, оказалась делом трудным. Некоторые из них не говорят на русском языке, играющем важнейшую роль во многих городах Казахстана, другие используют для чтения и письма на казахском языке модифицированный арабский алфавит, а не кириллический, который применялся на протяжении большей части советского периода и остается в употреблении и поныне[948]. Некоторые казахстанские казахи смотрят на оралманов с недоверием, считая, что казах, бежавший из республики в годы голода, бросил свою страну в трудную минуту[949].

Тема памяти казахов о голоде еще хранит много тайн. В частности, заслуживает исследования вопрос, как казахи обсуждали это бедствие и передавали знание о нем следующим поколениям. Тем временем собственные изыскания казахов, посвященные голоду, который разорил казахское общество и коренным образом изменил казахскую культуру, но одновременно с этим и создал новую казахскую национальную идентичность, остаются незавершенными.

БЛАГОДАРНОСТИ

Для меня большое удовольствие выразить благодарность тем учреждениям, чья финансовая помощь сделала этот проект возможным. Хотя они не несут ответственности за мои выводы, без их щедрой помощи я не смогла бы закончить эту книгу. Изучение темы и написание текста начались в Йельском университете. Я получала стипендию для выпускников Йельского университета, Йельскую стипендию Эндерса, стипендию Смита Ричардсона от Йельского центра международных исследований безопасности, студенческую стипендию Фулбрайта по Казахстану, а также стипендию Американского совета ученых обществ / Меллона на окончание диссертации. Кроме того, я получила финансовую поддержку для изучения немецкого, русского и казахского языков и благодарю за помощь Программу Государственного департамента США по иностранным языкам и страноведению, а также программу Title VIII Государственного департамента, Научный совет по социальным наукам, Центр исследований международной безопасности и Йельскую аспирантуру искусств и наук. Другие фонды позволили мне провести дополнительные архивные исследования, чтобы расширить охват этого проекта, и обеспечили мне возможность неотрывной работы над ним, благодаря чему я смогла создать эту книгу. Такой возможностью я обязана стипендии Меллона / Американского совета ученых обществ для молодых ученых в Центре Мак-Миллана в Йельском университете, стипендии Title VII для молодых ученых в Международном центре поддержки ученых Вудро Вильсона, гранту на исследования от Международного научного совета по исследованиям и обмену, стипендии Карсон от Центра окружающей среды и общества им. Рэйчел Карсон, летней исследовательской стипендии аспирантуры Мэрилендского университета в Колледж-Парке, гранту на исследования от Фонда Гарри Франка Гуггенхайма и стипендии Клюге от Библиотеки Конгресса.

Лора Энгельштейн была моим наставником как в Йельском университете, так и за его стенами. Она была рядом со мной, когда мой проект был еще в зародыше, и учила меня тщательно работать, ясно выражать мысли и придерживаться эмпирического подхода. Она с готовностью отвечала на бесчисленные вопросы, которые я ей задавала, и выдерживала мои кризисы, возникавшие в последнюю минуту. Даже когда я давно уже перестала быть ее студенткой, она щедро делилась со мной своим временем, писала мне рекомендательные письма, оставляла замечания по поводу заявок на гранты и читала (или перечитывала) черновики глав этой книги. Она резко критиковала меня, помогая придавать форму страницам этой книги, но вместе с тем и поддерживала в те минуты, когда мне это было особенно нужно. С учетом того, что профессия историка требует очень большого количества времени, удивительная готовность Лоры быть наставником является чем-то уникальным. Но именно эта работа, так часто остающаяся забытой и недостаточно признанной, позволяет полю истории расти и развиваться, а таким проектам, как мой, – приносить плоды.

Другой человек из Йеля, которого я хочу поблагодарить, – Тим Снайдер. Он поддерживал мой проект с самого начала. На протяжении тех долгих лет, что я им занималась, это значило для меня очень много. Тим сыграл важнейшую роль на самом первом этапе, вылавливая идеи из беспорядочных черновиков глав этой книги, и его глубокие и значимые предложения помогли книге стать намного лучше. Бен Кирнан поделился своими впечатлениями и тщательно вычитал мои черновики. Кроме того, я хотела бы поблагодарить Аббаса Аманата, Пола Бушковича, Уте Фреверта, Джона Мерримана, Питера Пердю, Стива Пинкуса и Марси Шор. В Йельском университете мне повезло быть частью дружеской группы коллег-аспирантов, в которую входили Лайя Белселлс, Хейдон Черри, Фейт Хиллис, Чарльз Кейт, Анджа Мантей, Кэтлин Минахан, Филипп Нильсен, Хелен Вейт, Ирина Вушко и Шарлотта Уолкер-Сейд. Джессика Чома стала моей близкой подругой. Я в долгу перед друзьями из аспирантской группы чтения, терпеливо читавшими первые черновики этого проекта. Их имена – Дэниел Брюкенхаус, Лиза Пинли Коверт, Кэтрин Данлоп, Йедида Канфер, Кармен Кордик, Иден Кнудсен Мак-Лин, Лора Робсон и Ник Раттер. В долгие дни написания книги они оказывали мне поддержку тогда, когда это было особенно нужно, а их предложения помогли придать этой книге форму.

Мои исследовательские путешествия в Казахстан ознаменовались множеством приключений, и я благодарна судьбе за то, что случайно обнаружила место, где так хорошо быть иностранным исследователем. Я смогла поговорить со многими казахстанскими историками, и они были так добры, что поделились со мной множеством материалов. Хочу поблагодарить Жулдусбека Абылхожина, Таласа Омарбекова, Сабита Шилдебая (Сәбит Шiлдебай) и Макаша Татимова (к сожалению, умершего до публикации этой книги) за то, как щедро они делились со мной своим временем. Я надеюсь, что этот проект станет свидетельством динамичности казахстанской науки. Мне помогали сотрудники Архива президента, Центрального государственного архива, Алматинского областного государственного архива, Центра документации новейшей истории в Семее и Центрального государственного архива кинофотодокументов и звукозаписей. Хотелось бы выразить признательность Сауле Сатаевой, которая помогла найти некоторые из фотографий, используемые в данной книге. В самой первой своей поездке в Казахстан я встретила семью Аубакировых, и город Алматы всегда был освещен для меня их добротой и хорошим настроением. Асель Шаяхмет стала близкой подругой, а ее семья – моим родным домом во время поездок в Казахстан. На протяжении долгих лет Асель терпеливо отвечала на мои многочисленные вопросы о казахской культуре. В Алматы я должна также поблагодарить Брайана Карлсона, Стэнли Кэрриера, Мег Дрисколл, Анну Генину, Дженет Килиан, Альберта Лэнга, Меган Рэнсиер, Дела Шваба, Асият Сулейменову и Миру Тулеуп. В Москве хочу выразить благодарность Дженнифер Фоорт, Ирине Плевако и Дженет Лини Сарайве.

Мне повезло быть частью доброжелательной и интеллектуально стимулирующей группы ученых, изучающих Среднюю Азию. Адриенна Эдгар с самого начала поощряла мой интерес к региону, читала ранние черновики моего проекта, а в последующие годы продолжала оставаться источником незаменимых советов. Марыся Блэквуд, Ян Кэмпбелл, Вирджиния Мартин, Габриэль Мак-Гвайр, Джефф Сахадео и Эд Шац оказывали мне поддержку и были наставниками в вопросах, связанных со Средней Азией. В последние годы на Западе изучение казахского голода расцвело, и я признательна другим историкам, работающим над этой темой, – Роберту Киндлеру, Изабель Оайон, Мэтту Пэйну и Никколо Пьянчоле – за их коллегиальность и великодушие. Мое понимание казахского голода значительно улучшилось благодаря тому, что я имела возможность обмениваться с ними мыслями и находками.

Были и другие люди, тоже внесшие свой вклад в то, что мой проект стал книгой. Если бы не поддержка со стороны Амира Вайнера, я, возможно, так и не стала бы историком, и я ему очень признательна. В студенческие годы я имела счастье работать с Лу Робертс, и она оставалась для меня образцом и позднее. Хочу также выразить свою благодарность тем ученым, которые дали мне возможность делиться черновиками глав книги и представлять предварительные результаты моих изысканий в их научные учреждения. Эти ученые слишком многочисленны, чтобы назвать их поименно, но я признательна им и их слушателям, которые приняли такое активное – и такое плодотворное – участие в моей работе. Джереми Фридман прочитал рукопись книги на раннем этапе и предложил ряд ценных замечаний. Другие тоже критиковали ее или предлагали свои идеи, которые оказали на меня влияние. Это Николас Брейфогл, Кейт Браун, Дэвид Брофи, Криста Гофф, Андреа Грациози, Филиппа Хетерингтон, Фейт Хиллис, Пол Джозефсон, Виктор Кондрашин, Кристоф Мауч, Тимоти Нунан, Кормак О’Града и Стивен Уиткрофт.

Мэрилендский университет в Колледж-Парке, где я преподаю, стал для меня живым интеллектуальным домом. Я признательна заведующему моей кафедрой, Филу Сургелю, за поддержку и разрешение уходить в творческие отпуска, которые позволили мне закончить исправленную версию этой книги. Я признательна судьбе за двоих удивительных коллег, специалистов по истории России и Восточной Европы, Михаила Долбилова и Петра Козицкого. Кейт Кин стала мне замечательным другом. Другие люди, которых я хочу поблагодарить в Мэрилендском университете, – Ала Кречун, Ахмет Карамустафа, Джон Лэмп, Элизабет Папазиан, Ричард Прайс, Марша Розенблит, Люда Шарая и Том Зеллер. Вашингтон, округ Колумбия, – потрясающее место для историка Советского Союза, и я вынесла немало ценного для моего проекта из общения с коллегами в рамках семинара по истории России в Джорджтаунском университете.

Этот проект не был бы возможен без помощи многочисленных архивистов и библиотекарей. Таня Лоркович и все сотрудники Славянского читального зала Мемориальной библиотеки Стерлинга в Йеле помогали мне найти труднодоступные материалы из Средней Азии. Гарри Лейч и Джоан Уикс оказывали мне помощь в Библиотеке Конгресса. За помощь в библиотеке Мак-Келдина в Мэрилендском университете я благодарю Эрика Линдквиста. За помощь в сложных переводах с казахского языка и другую помощь в моих исследованиях я в долгу перед Сериком Бейсембаевым, Уланом Бигожиным, Талгатом Кадировым, Ольгой Литвин и Арыстаном Молдабековым. Натан Бурч начертил красивейшие карты, которые опубликованы в этой книге.

Версия пятой главы настоящей книги была опубликована под названием «Насилие, бегство и голод: китайско-казахстанская граница и казахский голод, 1930–1931 гг.» (Violence, Flight, and Hunger: The Sino-Kazakh Border and the Kazakh Famine, 1930–1931в книге «Сталин и Европа: подражание и господство, 1928–1953 гг.» (Stalin and Europe: Imitation and Domination, 1928–1953 / Edited by R. Brandon and T.D. Snyder. Oxford, 2014. Р. 44–73), а версия первой главы была недавно опубликована под названием «„Люди двигаются, а земля остается неподвижной“: кочевники, поселенцы и экология Казахской степи, 1870–1916 гг.» («People Arrive but the Land Does Not Move»: Nomads, Settlers, and the Ecology of the Kazakh Steppe, 1870–1916) в книге «Окружающая среда Евразии: природа и экология в евразийской истории» (Eurasian Environments: Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History / Edited by N.B. Breyfogle. Pittsburgh, 2018. P. 43–59). Я признательна обоим издателям за возможность переиздать версии этих глав в составе настоящей книги.

Мне доставило большое удовольствие работать с издательством Корнелльского университета над созданием этой книги. Я благодарю Роджера Хейдона за его интерес к проекту. Он всегда отвечал на мои вопросы с терпением и добротой и внес много ценных редакторских предложений, улучшивших книгу. Кроме того, именно Роджер нашел двух замечательных рецензентов – Дэвида Бранденбергера и Ребекку Мэнли. Я благодарю Дэвида и Ребекку за заботу и внимание, с которыми они рецензировали книгу. Их глубокая критика помогла мне отточить мои аргументы и спасла меня от ряда ошибок. Кэролин Паунси была потрясающим техническим редактором. Я признательна Карен Лоун и Эллен Мёрфи за их помощь в производственном процессе, как и Кармен Адриане Торрадо Гонсалес за помощь с маркетингом. Я счастлива, что «Новое литературное обозрение» согласилось выпустить русский перевод этой книги. Хочу поблагодарить Алексея Терещенко за его тщательный и элегантный перевод и Ирину Жданову за ее дружеские чувства и поддержку проекта.

Я в неоплатном долгу перед родственниками и друзьями, которые поддерживали меня на последних стадиях проекта. Йедида Канфер прокомментировала несколько глав и поделилась своими впечатлениями. Изабель Каплан оказала помощь, необходимую в последний момент. Джин Гэлбрейт была удивительным другом на протяжении более тридцати лет. Она прочитала всю книгу в рукописи и сделала ряд ценных предложений. Кейт Гэлбрейт тоже прокомментировала всю книгу, и ее зоркий редакторский глаз помог сделать текст более легким для чтения. Мои родители, моя сестра Энн и мой зять Эли всегда были для меня неисчерпаемым источником любви и поддержки. Моя дочь Изабель и мой сын Томас родились, когда этот проект был близок к завершению, и принесли в мою жизнь очень много счастья. Но прежде всего я благодарна моему мужу, Арнду. Он слишком много лет прожил с этим проектом и всегда был готов оказать мне помощь. Его радость жизни была вдохновением для меня, а его мягкое чувство юмора успокаивало в самые трудные дни. Именно ему с любовью и благодарностью я посвящаю эту книгу.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ОБЪЕМ АТМОСФЕРНЫХ ОСАДКОВ В КАЗАХСКОЙ СТЕПИ, 1921–1933 ГОДЫ

A. Ежемесячный объем атмосферных осадков в отдельных местах Казахстана, 1931 год (в мм)

B. Средний ежемесячный объем атмосферных осадков в отдельных местах Казахстана, 1921–1930 годы (в мм)

C. Год с наименьшим объемом осадков в отдельных местах Казахстана, 1921–1933 годы (в мм)

Источник: Таблицы составлены по данным из кн.: Williams M.W., Konovalov V.G. Central Asia Temperature and Precipitation Data, 1879–2003. Boulder, 2008. Если данных в источнике не было, подсчет средних величин соответственно корректировался.

СЛОВАРЬ

адат обычное право в казахском обществе

аксакал глава клана в казахском обществе, выбиравший направление и время сезонной миграции и заведовавший пастбищами

АО автономная область

артель промежуточный тип колхоза, в котором рабочий скот и орудия труда находятся в совместной собственности. Более высокий уровень обобществления, чем в ТОЗе

АССР автономная советская социалистическая республика

аул кочевой лагерь, как правило состоящий из двух–восьми хозяйств. Кроме того, советский административный термин, казахская территориальная единица меньшего размера, чем район

бай советский термин, обозначающий богатого казаха или казаха-эксплуататора

белая кость аристократический слой в казахском обществе, включавший ханов, султанов и торе (төре)

бий глава рода в казахском обществе, судивший по обычному праву (адату)

верста единица измерения расстояния, приблизительно равная 1066 м

Госплан Государственная плановая комиссия при Совете труда и обороны СССР

джут весенняя гололедица, которая могла привести к массовому падежу скота у кочевников

жуз надплеменная конфедерация в казахском обществе

колхоз коллективное хозяйство

коренизация политика по поддержке нерусских языков и продвижению нерусских элит на нерусских территориях

крайком краевой комитет ВКП(б). В книге, как правило, речь идет о Казахстанском крайкоме

Наркомзем Народный комиссариат (Наркомат) земледелия

нэп новая экономическая политика

ОГПУ Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР, аналог тайной полиции, орган госбезопасности с 1922 по 1934 год

Оседком Комитет по оседанию кочевого и полукочевого казахского населения Казахской АССР при СНК КАССР

откочевщики термин, использовавшийся в годы голода для обозначения беженцев

очередность в этой книге – политика предоставления казахам приоритета при покупке земли в Казахстане

пуд русская мера веса, равная 16,38 кг

РСФСР Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

самовольцы незаконные поселенцы-крестьяне

середняк крестьянин со средним уровнем доходов. Этот термин использовался и для обозначения казаха со средним уровнем доходов

Совнарком (СНК) Совет народных комиссаров

совхоз государственное сельскохозяйственное предприятие

согым (соғым) ежегодный осенний забой скота казахами с целью запасти еды на зиму

солончак тип почвы, возникающий, когда на поверхность поднимаются грунтовые воды, оставляя белые пятна соли

ССР советская социалистическая республика (союзная республика)

султан сын хана, часть белой кости (элиты) казахского общества

суховей сухой горячий ветер, регулярно наблюдающийся в Степи

ТОЗ товарищество по совместной обработке земли, простейшая и наиболее свободная разновидность колхоза, при которой все животные и большинство орудий труда находятся в частной собственности

торе (төре) потомки султанов, часть белой кости (элиты) казахского общества

ходжа в казахском обществе религиозный деятель, претендовавший на происхождение от пророка Мухаммеда

ЦИК Центральный исполнительный комитет

черная кость казахские простолюдины

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

АПРК Архив президента Республики Казахстан

АПРФ Архив президента Российской Федерации

ГААО Государственный архив Алматинской области

ГАНО Государственный архив Новосибирской области

ГАРФ Государственный архив Российской Федерации

РГАСПИ Российский государственный архив социально-политической истории

РГАЭ Российский государственный архив экономики

РГИА Российский государственный исторический архив

РЦХИДНИ Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, в настоящий момент подразделение РГАСПИ

ЦА ФСБ РФ Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации

ЦГАНХ Центральный государственный архив народного хозяйства (ныне известный как РГАЭ)

ЦГАРК Центральный государственный архив Республики Казахстан

ЦДНИВКО Центр документации новейшей истории Восточно-Казахстанской области

СПИСОК КАРТ

Карта 1. Казакская АССР в 1933 году

Карта 2. Зоны растительности Казахской степи и Закаспийской области

Карта 3. Западный Казахстан в 1933 году

Карта 4. Китайско-казахстанская граница в 1930 году

БИБЛИОГРАФИЯ

I. НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ АРХИВНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Архив президента Республики Казахстан (АПРК), г. Алматы

Ф. 141. Центральный комитет ВКП(б) Казахской АССР

Ф. 719. Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции КазАССР

Ф. 725. Уполномоченный комиссии партийного контроля (1934–1937) [УполКПК при ЦИК ВКП(б)]

Ф. 811. Институт истории партии при ЦК КПК

Государственный архив Алматинской области (ГААО), г. Алматы

Ф. 142. Алма-Атинское окружное земельное управление

Ф. 591. Алма-Атинская окружная комиссия по конфискации барских хозяйств при Президиуме Окрисполкома

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), г. Москва

Ф. 374. Центральная контрольная комиссия ВКП(б), Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции СССР

Ф. 393. Народный комиссариат внутренних дел РСФСР

Ф. 1235. Всероссийский центральный исполнительный комитет РСФСР

Ф. 3260. Федеральный комитет по земельному делу при Президиуме Всероссийского Центрального исполнительного комитета

Ф. 3316. Центральный исполнительный комитет СССР

Ф. 6985. Комиссия ВЦИК по вопросам оседания кочевого и полукочевого населения

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), г. Москва

Ф. 17. Центральный Комитет ВКП(б)

Ф. 62. Среднеазиатское бюро ЦК ВКП(б) (Средазбюро)

Ф. 94. Фракция РКП(б), ВКП(б) во Всероссийском центральном исполнительном комитете (ВЦИК), на съездах Советов, в Президиуме ЦИК СССР

Ф. 112. Политсектор управления уполномоченного Наркомзема СССР в Средней Азии

Ф. 558. Сталин (наст. Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878–1953)

Ф. 607. Бюро по делам РСФСР при ЦК ВКП(б)

Ф. 613. Центральная контрольная комиссия ВКП(б) (ЦКК)

Российский государственный архив экономики (РГАЭ), г. Москва

Ф. 7486. Министерство сельского хозяйства СССР

Центр документации новейшей истории Восточно-Казахстанской области (ЦДНИВКО), г. Семей

Ф. 1. Семипалатинский губернский комитет

Ф. 3. Семипалатинский окружной комитет

Ф. 15. Восточно-Казахстанский обком ВКП(б)

Ф. 17. Рабоче-крестьянская инспекция (Восточно-Казахстанская обл. КК ВКП(б) – РКИ)

Ф. 73. Семипалатинский губернский исполнительный комитет

Ф. 578. Восточно-Казахстанская областная контрольная комиссия

Ф. 598. Семипалатинская районная комиссия по улучшению жизни детей

Центральный государственный архив Республики Казахстан (ЦГАРК), г. Алматы

Ф. 5. Центральный исполнительный комитет Киргизской (Казахской) АССР

Ф. 19. Заведующий переселенческим управлением Семиреченской области Главного управления землеустройства и земледелия

Ф. 30. Совет народных комиссаров Казахской АССР (Совнарком, СНК)

Ф. 44. Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции Казахской АССР (НК РКИ)

Ф. 64. Степное генерал-губернаторство

Ф. 74. Народный комиссариат земледелия Казахской АССР (Наркомзем, НКЗ)

Ф. 82. Народный комиссариат здравоохранения Казахской АССР

Ф. 135. Центральная комиссия по конфискации имущества баев и полуфеодалов

Ф. 247. Казахский краевой колхозцентр (Казкрайколхозцентр)

Ф. 509. Центральная детская комиссия по улучшению жизни детей при ЦИК Казахской АССР (Каздеткомиссия)

Ф. 698. Центральное статистическое управление Казахской АССР

Ф. 938. Особая комиссия по землеустройству южных губерний Казахской АССР и Киргизской АССР при ВЦИК РСФСР (Особкомзем)

Ф. 962. Государственная плановая комиссия (Госплан) при Совете народных комиссаров Казахской АССР (1921–1936)

Ф. 1000. Переселенческое управление при Совете Народных Комиссаров Казахской АССР

Ф. 1179. Комитет по оседанию кочевого и полукочевого казахского населения при Совете народных комиссаров Казахской АССР

Ф. 1380. Народный комиссариат юстиции Казахской АССР (Наркомюст КазАССР)

Ф. 1431. Народный комиссариат снабжения Казахской АССР (Наркомснаб КазАССР)

II. ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ

А. Газеты

Казакстанская правда

Советская степь

Б. Журналы и периодические издания

Большевик Казакстана

Народное хозяйство Казакстана

В. Книги, стенограммы, статьи

7-я Всеказакская конференция ВКП(б): Стенографический отчет. Алма-Ата, 1930.

15 лет Казакской АССР, 1920–1935 / Под ред. С.Н. Нурпеисова, У.Д. Исаева, Н.И. Гусева и др. Алма-Ата, 1935.

Абдирайымов С., ред. Голод в казахской степи: письма тревоги и боли. Алматы, 1991.

Абдрахманов Ю. 1916. Дневники. Письма к Сталину. Фрунзе, 1991.

Аграрная история Казахстана (конец ХІХ – начало ХХ в.): Сборник документов и материалов / Авт.-сост. С.Н. Малтусынов. Алматы, 2006.

Айтматов Ч. И дольше века длится день. М., 1980.

Аристов Н.А. На борьбу с засухой и джутом. Петропавловск, 1927.

Байтурсынов А. Революция и киргизы // Революция в Средней Азии глазами мусульманских большевиков. Оксфорд, 1985. С. 109–114.

Бежкович А.С. Земледелие украинцев-переселенцев южной части Семипалатинской губернии // Материалы Комиссии экспедиционных исследований / Под ред. С.И. Руденко. Л., 1930. Вып. 16: Украинцы-переселенцы Семипалатинской губернии.

Беротов Д.Д. Страна свободных земель. СПб., 1908.

Брискин А. В стране семи рек. М., 1926.

Брискин А. На Южтурксибе (очерки Турксиба). Алма-Ата, 1930.

Брискин А. Степи казакские (очерки степного Казакстана). Кзыл-Орда, 1929.

Весь Казакстан: Справочная книга 1931 года / Под ред. В. Ланько. Алма-Ата, 1931.

Виленский М.М. Здравоохранение в Казакстане. Кзыл-Орда, 1928.

Владимирцов Б.Я. Общественный строй монголов: монгольский кочевой феодализм. Л., 1934.

Влияние колонизации на киргизское хозяйство. СПб., 1907.

Всесоюзная перепись населения 17 декабря 1926 г.: краткие сводки. Народность и родной язык населения СССР. М., 1927.

Геродот. История / Пер. с греч. и коммент. Г.А. Стратановского. М., 1972.

Голод в СССР, 1929–1934: В 3 т. / Отв. сост. В.В. Кондрашин. М.: Федеральное архивное агентство, 2011–2013.

Голод в СССР: 1930–1934 гг. Сборник документов / Сост. О.А. Антипова и др. М.: Федеральное архивное агентство, 2009.

Голощёкин Ф.И. Партийное строительство в Казакстане: Сборник речей и статей (1925–1930 гг.) / Подгот. к печ. В. Муравьёвым, М. Рядниным и Д. Смирновым; под общ. ред. П.М. Рысакова. М.; Алма-Ата, 1930.

Гонимые голодом: Документы о судьбе тысяч казахов, бежавших в Сибирь в начале 30-х годов / Под ред. В.С. Познанского. Алматы, 1995.

Григорьев В. Народописание: Оренбургские киргизы – их честность и уменье в торговом деле. М., 1864.

Елубаев С. Ақ боз үй. Алма-Ата, 1989.

Записки Семипалатинского отдела Общества изучения Казахстана. Семипалатинск, 1929.

Зверяков И.А. От кочевания к социализму. Алма-Ата, 1932.

Из истории величайшей трагедии казахского народа 1932–1933 гг.: Сборник документов. Семипалатинск, 2005.

Из истории депортаций. Казахстан 1930–1935 гг.: Сборник документов / Отв. сост. Е.М. Грибанова, А.С. Зулкашева. Алматы, 2012.

Икрамов К. Дело моего отца: Роман-хроника. М., 1991.

Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года. СССР. М., 1962.

Ищенко М.М., Казбеков И.С., Ларин И.В., Щёлоков Б.К. Особенности сельского хозяйства Адаевского уезда / Под ред. И.В. Ларина. Алма-Ата, 1928.

Казаки: антропологические очерки / Под ред. С.И. Руденко. (Материалы Особого комитета по исследованию союзных и автономных республик. Серия Казакстанская. Вып. 11.) Л., 1927.

Карагандинская область: к 15-й годовщине Казакстана. Сборник статей. Петропавловск, 1935.

Коллективизация сельского хозяйства Казахстана (1926 – июнь 1941 гг.): Документы и материалы / Под ред. А.Б. Турсунбаева. Алма-Ата, 1967. Ч. 1.

Кондратьевщина в Казакстане: Сборник / Под ред. Е. Фёдорова. Алма-Ата, 1931.

Красный террор: из истории политических репрессий в Казахстане (Сборник документальных материалов 20–50-х годов ХХ века) / Сост. М. Койгельдиев, В.И. Полулях, Ш.Б. Тлеубаев. Алматы, 2008.

Краткий исторический очерк Семипалатинского края (до 1917 года). Семипалатинск, 1929.

Крымов Д.Б. Живые богатства Казакстана. М., 1928.

Кузнецов В. Киргизское хозяйство в Акмолинской области: В 5 т. СПб., 1909–1910.

Қайран Ораз Жандосов замандастар көзiмен. Легендарный Ораз: Ураз Джандосов глазами современников / Ред. А. Жандосов. Алматы, 1999.

Қарлаг: Нәубет жылдардың жазылмас жарасы (естеліктер) = Карлаг: Вечная боль суровых времен (воспоминания) = Karlag: Endless Pain of Hard Times (Memoirs): Сборник: В 3 т. / Под ред. Н.О. Дулатбекова. Караганда, 2010.

Қыдырбекұлы Б. Алатау. Алма-Ата, 1986.

Қызылдар қырғыны / Ред. Б. Хабдина. Алматы, 1993.

Левон Мирзоян в Казахстане: Сборник документов и материалов (1933–1938 гг.) / Отв. ред. Л.Д. Дегитаева; отв. сост. Е.М. Грибанова. Алматы, 2001.

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. СПб., 1832, репринтное издание: Алматы, 1996.

Леонов Н.И. В степных просторах: Как живут и чем промышляют киргизы (казаки). М., 1927.

Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б): на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930.

Мекебаев А. Құпия қойма. Алма-Ата, 1979.

Мусрепов Г. Этнографический рассказ / Пер. с казахского А. Белянинова // Советский рассказ. Антология. М., 1975. Т. 2. С. 148–160.

Мұхтарұлы С. Кәмпеске. Алматы, 1997.

Народ не безмолвствует: Сборник статей / Сост. М.И. Пономарёв. Алматы, 1996. С. 13.

Нарымская ссылка (1906–1917 гг.): Сборник документов и материалов о ссыльных большевиках / Под ред. и с предисл. И.М. Разгона; сост. А.П. Акаченок, К.В. Воронова, Н.А. Вышлова и др. Томск, 1970.

Насильственная коллективизация и голод в Казахстане в 1931–1933 гг.: Сборник документов и материалов / Под ред. М.К. Козыбаева; сост. К.С. Алдажуманов и др. Алматы, 1998.

Новейшая история Казахстана: Сборник документов и материалов / Сост. К. Каражанов, А.С. Такенов. Алматы, 1998.

Нухат А. «Юрты-кочевки»: к работе женских «красных юрт». М., 1929.

Отчет краевого комитета VI Всеказакской партийной конференции. Кзыл-Орда, 1928.

Петров В.И. Мятежное «сердце» Азии: Синьцзян. Краткая история народных движений и воспоминания. М., 2003 (репринтное издание).

Под грифом секретности: Откочевки казахов в Китай в период коллективизации. Реэмиграция. 1928–1957 гг.: Сборник документов / Сост. О.В. Жандабекова. Усть-Каменогорск, 1998.

Полочанский Е.А. За новый аул-кстау. М., 1926.

Попов В. Походы далеких дней // Чекисты Казахстана: Сборник воспоминаний и очерков / Сост. Н.И. Милованов, А.Ф. Минаичев. Алма-Ата, 1971.

Родневич А. От колониального вырождения к социалистическому рассвету: О Казакстане. М., 1931.

Россия и Центральная Азия. 1905–1925 гг. Сборник документов / Сост. Д.А. Аманжолова. Караганды, 2005.

Садвакасов С. Избранное / Ред. К. Акимбеков. Алматы, 1994.

Садуақасұлы С. Екi томдық шығармалар жинағы / Ред. М. Кұл-Мұхаммед. Алматы, 2003. 2 т.

Сафаров Г. Колониальная революция (опыт Туркестана). Алма-Ата, 1921, репринтное издание 1996.

Серж В. От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера / Пер. с франц. Ю.В. Гусевой, В.А. Бабинцева. М.; Оренбург, 2001.

Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: В 4 т. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М., 1998–2012.

Советское руководство. Переписка, 1928–1941 гг. / Сост. А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая, О.В. Хлевнюк. М., 1999.

Соколовский В.Г. Казакский аул. К вопросу о методах его изучения государственной статистикой на основе решений V-й Всеказакской партконференции и 2-го пленума Казрайкома ВКП(б). Ташкент, 1926.

Список населенных пунктов (в том числе и аулов-кстау) и схематическая десятиверстная карта Казакстана. Кзыл-Орда, 1928.

СССР по районам. Казакстан / Сост. В.П. Вощинин. М.; Л., 1929.

Степная трагедия: Адайское восстание 1929–1931 гг. / Автор проекта Ж. Набиев; пер. с казахского Б. Жумалиевой. Алматы, 2010.

Страницы трагических судеб: Сборник воспоминаний жертв политических репрессий в СССР в 1920–1950-е гг. / Отв. ред. Л.Д. Дегитаева; сост. Е.М. Грибанова и др. Алматы, 2002.

Тогжанов Г. Казакский колониальный аул. М., 1934.

Тогжанов Г. О Байтурсынове и байтурсыновщине. Алма-Ата, 1932.

Трагедия казахского аула: 1928–1934. Сборник документов / Сост. А.С. Зулкашева, Г.Т. Исахан, Г.М. Каратаева. Алматы, 2013. Т. 1.

Трагедия казахского аула: 1928–1934. Сборник документов / Сост. А.С. Зулкашева, Г.Т. Исахан, Ж.А. Сатаева. Алматы, 2018. Т. 2.

Трагедия казахского народа: Сборник документов и материалов. Голод 20-х, 30-х годов ХХ века в Казахстане / Ред. М. Тахаева. Алматы, 2010.

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939. Документы и материалы: В 5 т. / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. М., 1999–2006.

Троцкий Л. Национальные моменты политики в Казахстане. Письмо Г.Я. Сокольникову, 11 марта 1927 г. // Архив Троцкого / Под ред. Ю.Г. Фельштинского. Т. 2: Коммунистическая оппозиция в СССР (1923–1927). С. 197–199.

Тынышпаев М. История казахского народа: [Учебное пособие] / Сост. и авт. предисл. А.С. Такенов, Б. Байгалиев. Алматы, 2002.

Ураз Джандосов. Документы и публицистика (1918–1937 гг.) / Под ред. М.К. Козыбаева и др. Алматы, 1999.

Фиельструп Ф.А. Скотоводство и кочевание в части степей Западного Казакстана // Казаки. Антропологические очерки. Л., 1927.

Харузин А.Н. К вопросу о происхождении киргизского народа. М., 1895.

Чокин Ш. Четыре времени жизни: Воспоминания и размышления. Алматы, 1992, репринтное издание 1998.

Шаяхметов М. Судьба: Документальная повесть. Алматы, 2002.

Швецов С.П. Казакское хозяйство в его естественно-исторических и бытовых условиях. Л., 1926.

Шемиот-Полочанский Е.А. Главные элементы экономической связи новых государственных образований в Средней Азии и задачи Киргизской республики по сельскому хозяйству. Ташкент, 1925.

Шмидт А.Э. Материалы по родовому составу казакского населения юго-западной части Шимкентского уезда. Ташкент, 1927.

Klid B., Motyl A.J., eds. The Holodomor Reader: A Sourcebook on the Famine of 1932–1933 in Ukraine. Edmonton, 2012.

Kopelev L. Education of a True Believer. New York, 1980.

Nelson Fell E. Russian and Nomad: Tales of the Kirgiz Steppes. New York, 1916.

Nurtazina N., ed. Great Famine of 1931–1933 in Kazakhstan: A Contemporary’s Reminiscences // Acta Slavica Iaponica. 2012. Vol. 32.

Serge V. Memoirs of a Revolutionary / Transl. from French by P. Sedgwick with G. Paizis. New York, 1951, reprinted 2012.

Shayakhmetov M. The Silent Steppe: The Story of a Kazakh Nomad under Stalin / Transl. by J. Butler. London, 2006.

Viola L., Danilov V.P., Ivnitskii N.A., Kozlov D., eds. The War against the Peasantry, 1927–1930 / Transl. by S. Shabad. New Haven, 2005.

Williams M.W., Konovalov V.G. Central Asia Temperature and Precipitation Data, 1879–2003. Boulder, 2008.

III. ИСТОРИОГРАФИЯ: КНИГИ И СТАТЬИ

Аблажей Н.Н. Казахский миграционный маятник «Казахстан–Синьцзян»: эмиграция, репатриация, интеграция. Новосибирск, 2015.

Абылхожин Ж. Инерция мифотворчества в освещении советской и постсоветской истории Казахстана // Масанов Н.Э., Абылхожин Ж.Б., Ерофеева И.В. Научное знание и мифотворчество в современной историографии Казахстана. Алматы, 2007.

Абылхожин Ж.Б. Традиционная структура Казахстана: социально-экономические аспекты функционирования и трансформации. Алматы, 1991.

Абылхожин Ж.Б., Козыбаев М., Татимов М.Б. Казахстанская трагедия // Вопросы истории. 1989. № 7. С. 53–71.

Алимбай Х., Муканов М.С., Аргынбаев Х. Традиционная культура жизнеобеспечения казахов: очерки теории и истории. Алматы, 1998.

Алланиязов Т.К. «Контрреволюция» в Казахстане: чимбайский вариант. Алматы, 1999.

Алланиязов Т.К. Крестьянские выступления 1929–1932 гг. в Казахстане: опыт и проблемы изучения. Алматы, 2002.

Алланиязов Т.К., Таукенов А. Последний рубеж защитников номадизма: история вооруженных выступлений и повстанческих движений в Казахстане (1929–1931 годы). Алматы, 2008.

Алтынбеков П. Ақиқат пен қасiрет (1933–1938 ж.ж.). Астана, 2001.

Аманжолова Д.А. На изломе: Алаш в этнополитической истории Казахстана. Алматы, 2009.

Аргынбаев Х.А. Историко-культурные связи русского и казахского народов. Павлодар, 2005.

Балакаев Т.Б. Колхозное крестьянство Казахстана в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Алма-Ата, 1971.

Батырбаева Ш.Д. Голод 1930-х гг. в Кыргызстане // Советские нации и национальная политика в 1920–1950-е годы: Материалы VI международной научной конференции. Киев, 10–12 октября 2013 г. / Отв. ред. Н.А. Волынчик. М., 2014.

Буттино М. Революция наоборот: Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР / Пер. Н. Охотина. М., 2007.

Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана. Барнаул, 2003.

Вяткин М.П. Батыр Срым. М., 1947.

Габжалилов Х.М. ХХ ғасырдың 30-шы жылдарындағы Қазақстандағы аштық демографиясының зерттелуi туралы // ҚазҰУ хабаршысы. 2005. № 38. С. 12–15.

Генис В.Л. Депортация русских из Туркестана в 1921 году («Дело Сафарова») // Вопросы истории. 1998. № 1. С. 44–58.

Грозин А.В. Голод 1932–1933 годов и политика памяти в Республике Казахстан. М., 2014.

Дахшлейгер Г.Ф., Нурпеисов К. История крестьянства Советского Казахстана. Алма-Ата, 1985.

Жакишева С.А. Баи-«полуфеодалы» в Казахстане на рубеже 20–30-х годов XX в.: историко-источниковедческий анализ проблемы. Дис. … канд. ист. наук / Институт истории и этнологии им. Ч.Ч. Валиханова. Алматы, 1996.

Жаулин К. Асыра сiлтеу салдары: Маңғыстау өнiрiңдегi 1931–32 жылдардағы ашаршылық туралы не бiлемiз? // Ақтаңдақтар ақиқаты. 2003. C. 53–55.

История Казахстана с древнейших времен до наших дней: В 5 т. / Ред. М.Х. Асылбеков и др. Алматы, 2010.

Каминский К.П. Пятилетний план развития и реконструкции сельского хозяйства Казахстана // Народное хозяйство Казахстана. 1930. № 5–6.

Касымжанова Г. Архив памяти. Алматы, 2003.

Киндлер Р. Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане / Пер. с нем. Л.Ю. Пантиной. М., 2017.

Койгельдиев М.К. Сталинизм и репрессии в Казахстане 1920–1940-х годов. Алматы, 2009.

Компартия Казахстана за 50 лет (1921–1971 гг.). Рост и регулирование состава партийной организации республики / Под ред. З. Голиковой, П. Пахмурного, Т. Позняковой. Алма-Ата, 1972.

Кондрашин В.В. Голод 1932–1933 годов: трагедия российской деревни. М., 2008.

Кондрашин В.В., Пеннер Д. Голод: 1932–1933 годы в советской деревне (на материалах Поволжья, Дона и Кубани). Самара, 2002.

Конквест Р. Жатва скорби // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 83–100.

Корбе О.А. Культура и быт казахского колхозного аула (к 30-летию Казахской ССР) // Советская этнография. 1950. № 4. С. 67–91.

Кто есть кто в Казахстане: Биографическая энциклопедия. Алматы, 2010.

Кудерина Л.Д. Геноцид в Казахстане. М., 1994.

Кульчицкий С.В. Почему он нас уничтожал? Сталин и украинский Голодомор. Киев, 2007.

Кучкин А.П. Советизация казахского аула. М., 1962.

Қазақстандағы ашаршылық: халық қасіреті жəне тарих тағылымы. Голод в Казахстане: трагедия народа и уроки истории. Great Famine in Kazakhstan: Tragedy of the Nation and the Lessons of History. Сборник материалов международной научной конференции. 31 мая – 1 июня 2012 года / Под общ. ред. Б.Г. Аягана. Астана, 2012.

Қуандықов Е. Сұрең салған сұрқия саясат: ғылыми мақалалар мен зерттеулер. Алматы, 1999.

Қыдырбекұлы Б. Алатау. Алма-Ата, 1986.

Малтусынов С.Н. Аграрный вопрос в Казахстане и Государственная дума России 1906–1917 гг. (социокультурный подход). Алматы, 2006.

Малышева М.П., Познанский В.С. Казахи – беженцы от голода в Западной Сибири (1931–1934 гг.). Алматы, 1999.

Масанов Н.Э. Кочевая цивилизация казахов: Основы жизнедеятельности номадного общества. Алматы, 1995, репринтное издание 2011.

Масанов Н.Э. Мифологизация проблем этногенеза казахского народа и казахской номадной культуры // Масанов Н.Э., Абылхожин Ж.Б., Ерофеева И.В. Научное знание и мифотворчество в современной историографии Казахстана. Алматы, 2007. С. 52–131.

Махат Д.А. Баспасөз: сталиншiлдiктiң Қазақстанда орнығуы (1925–1956 жж.) [Текст]. Астана, 2007.

Махат Д.А. Қазақ зиялыларының қасиретi. Алматы, 2001.

Медеубаев Е.И. Военный коммунизм в Казахстане. Актобе, 2003.

Мендикулова Г.М. Казахская диаспора: история и современность. Алматы, 2006.

Мерль Ш. Голод 1932–1933 годов – геноцид украинцев для осуществления политики русификации // Отечественная история. 1995. № 1. С. 49–61.

Михайлов В. Хроника великого джута. Алматы, 1990, репринтное издание 1996.

Мүхатова О. Қазақстандағы XX ғасырдын алғашқы онжылдықтарындағы аграрлық реформалар тарихнамасы (1900–1929 жылдар). Алматы, 1998.

Мырзахметов М. Қазақ қалай орыстандырылды. Алматы, 1993.

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник / Науч. ред. А.А. Чернобаев. М., 2010.

Наумкин В., Шапиро К., Хазанов А., ред. Пасторализм в Центральной Азии. М., 1997.

Омарбеков Т. 20–30 жылдардағы Қазақстан қасіреті. Алматы, 1997.

Омарбеков Т. Зобалаң: күштеп ұжымдастыруға қарсылық 1929–31 жылдары болған халық наразылығы. Алматы, 1994.

Омарбеков Т. Қазақстан тарихының ХХ ғасырдағы өзекті мәселелері: Көмекші оқу құралы. Алматы, 2003.

Омаров М. Расстрелянная степь: Документальное повествование. Алматы, 1994.

Осокина Е.А. Иерархия потребления: о жизни людей в условиях сталинского снабжения 1928–1935 гг. М., 1993.

Правда о голоде 1932–1933 годов = 1932–1933 жылдардагы ашаршылық ақиқаты / Под ред. Б.Г. Аягана. Алматы, 2012.

Пылев А.И. Басмачество в Средней Азии: этнополитический срез (взгляд из XXI века). Бишкек, 2006.

Рыбников А.А. Перспективы рационализации и реконструкции скотоводства засушливого центрального Казакстана // Народное хозяйство Казакстана. 1930. № 1. С. 1–22.

Сариев И. Кровавое побоище // Степная трагедия: Адайское восстание 1929–1931 гг. / Автор проекта Ж. Набиев; пер. с казахского Б. Жумалиева. Алматы, 2010. С. 11–256.

Скороспешкин В.И. К вопросу о реконструкции животноводческих хозяйств в КАССР // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 8. С. 1–19.

Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. М., 2010.

Славинский Д.Б. Советский Союз и Китай: история дипломатических отношений, 1917–1937 гг. М., 2003.

Слёзкин Ю. Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера / Пер. О. Леонтьевой. М., 2008.

Слёзкин Ю. Дом правительства. Сага о русской революции. М., 2019.

Слёзкин Ю. СССР как коммунальная квартира, или Каким образом социалистическое государство поощряло этническую обособленность // Американская русистика. Вехи историографии последних лет: Советский период. Самара, 2001. С. 329–374.

Слёзкин Ю. Эра Меркурия: евреи в современном мире / Авторизир. пер. с англ. С.Б. Ильина. М., 2005.

Тайжанова Г.Е., ред. Казахи: историко-этнографическое исследование. Алматы, 1995.

Талдыбаев Ж. Аштықтан келген демографиялық апат // Abai. 2000. № 1. С. 28–33.

Tәтимов М. Әр қазақтыӊ терiнде тол шежiресi iлүлi тұрғанға не жетсiн // Жұрағат. 2006. № 9–10. С. 2–5.

Тәтимов М., Алиев Ж. Дербестiмiз – демографияда. Алматы, 1999.

Тимофеев Е. Проблема пустыни // Народное хозяйство Казахстана. 1929. № 8–9.

Толыбеков С.Е. Общественно-экономический строй казахов в XVII–XIX веках. Алматы, 1959.

Турсунбаев А.Б. Из истории крестьянского переселения в Казахстан. Алма-Ата, 1950.

Турсунбаев А.Б. Казахский аул в трех революциях. Алма-Ата, 1967.

Турсунбаев А.Б. Победа колхозного строя в Казахстане. Алма-Ата, 1957.

Турсунова М.С. Казахи Мангышлака во второй половине XIX века. Алма-Ата, 1977.

Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир: Избранные научные труды. СПб., 2008.

Халидуллин Г. Политика советского государства в отношении казахских шаруа (1917–1940 гг.). Алматы, 2001.

Хасанов Ш. Первые победы // Карагандинская область к 15-й годовщине Казакстана. Петропавловск, 1935. С. 11.

Ходарковский М. Степные рубежи России: как создавалась колониальная империя. 1500–1800 / Пер. А. Терещенко. М., 2019.

Центральная Азия в составе Российской империи / Под ред. С. Абашина, Д. Арапова, Н. Бекмахановой и др. М., 2008.

Центральный комитет КПСС, ВКП(б), РКП(б), РСДРП(б): Историко-биографический справочник / Сост. Ю.В. Горячев. М., 2005.

Челинцев А.Н. Перспективы развития сельского хозяйства Казакстана // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 4–5. С. 3.

Чжен К.Ф. Исторические связи и современные отношения между Китаем и Казахстаном. Алматы, 2001.

Шмидт А.Е. Материалы по родовому составу казакского населения юго-западной части Шимкентского уезда. Ташкент, 1927.

Шулков П.С. Оптимальные размеры трудового пастбищно-кочевого овцеводческого хозяйства // Народное хозяйство Казакстана. 1929. № 4–5. С. 63–78.

Щеглова Т.К. Ярмарки Западной Сибири и степных областей во второй половине XIX века: из истории российско-азиатской торговли. Барнаул, 2002.

Яковенко М.М. Устные рассказы Агнессы Ивановны Мироновой-Король о ее юности, о перипетиях трех ее замужеств, об огромной любви к высокопоставленному чекисту ежовских времен С.Н. Миронову, о своих посещениях кремлевских приемов и о рабском прозябании в тюрьмах и лагерях, – о жизни, прожитой на качелях советской истории. М., 1997.

Adamets S. Guerre civile et famine en Russie: Le pouvoir bolchevique et la population face à la catastrophe démographique, 1917–1923. Paris, 2003.

Adams B.F. Reemigration from Western China to the USSR, 1954–1962 // Migration, Homeland, and Belonging in Eurasia / Eds. C.J. Buckley, B.A. Ruble. Washington, DC, 2008. Р. 183–203.

After the Holodomor: The Enduring Impact of the Great Famine on Ukraine / Eds. A. Graziosi, L.A. Hajda, H. Hryn. Cambridge, MA, 2013.

Applebaum A. Red Famine: Stalin’s War on Ukraine. New York, 2017.

Arnold D. Famine: Social Crisis and Historical Change. New York, 1988.

Bacon Е.Е. Central Asians under Russian Rule. Ithaca, 1966.

Barnes S.A. Death and Redemption: The Gulag and the Shaping of Soviet Society. Princeton, 2011.

Batbayar Т. Stalin’s Strategy in Mongolia, 1932–1936 // Mongolian Studies. 1999. Vol. 22. Р. 1–17.

Benson L., Svanberg I. China’s Last Nomads. Armonk, NY, 1998.

Bregel Y. An Historical Atlas of Central Asia. Boston, 2003.

Bregel Y. Uzbeks, Qazaqs, and Turkmens // The Cambridge History of Inner Asia / Eds. N. Di Cosmo et al. Cambridge, 2009. P. 221–236.

Breyfogle N.B., Schrader A., Sunderland W., eds. Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History. New York, 2007.

Brower D.R. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. New York, 2003.

Brown K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland. Cambridge, MA, 2004. Chap. 3.

Brown К. Gridded Lives: Why Kazakhstan and Montana Are Nearly the Same Place // American Historical Review. 2001. Vol. 106. No. 1. Р. 17–48.

Bruno A. The Nature of Soviet Power: An Arctic Environmental History. Cambridge, 2016.

Campbell I.W. Knowledge and the Ends of Empire. Ithaca, 2017.

Campbell I.W. The Scourge of Stock Raising: Zhŭt, Limiting Environments and the Economic Transformation of the Steppe // Eurasian Environments: Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History / Ed. N.B. Breyfogle. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2018. P. 60–74.

Carmack R.A. «Fortress of the Soviet Home Front»: Mobilization and Ethnicity in Kazakhstan during World War II. PhD diss., University of Wisconsin, 2015.

Carr E.H. The Russian Revolution from Lenin to Stalin, 1917–1929. New York, 2004.

Chakars М. The Socialist Way of Life in Siberia: Transformation in Buryatia. Budapest, 2014. Р. 72.

Chandler A. Institutions of Isolation: Border Controls in the Soviet Union and Its Successor States, 1917–1993. Montreal, 1998. Chap. 5.

Chang С. Rethinking Prehistoric Central Asia: Shepherds, Farmers, and Nomads. London, 2018.

Chang C. The Study of Nomads in the Republic of Kazakhstan // The Ecology of Pastoralism / Ed. P.N. Nardulias. Boulder, 2015. P. 17–40.

Chase W. Workers, Society, and the Soviet State: Labor and Life in Moscow, 1918–1929. Chicago, 1987.

Chen F., Huang X., Zhang J., Holmes J.A., Chen J. Humid Little Ice Age in Arid Central Asia Documented by Bosten Lake, Xinjiang, China // Science in China. Series D: Earth Sciences. 2006. Vol. 49. No. 12. P. 1280–1290.

Cherfas T. Reporting Stalin’s Famine: Jones and Muggeridge. A Case Study in Forgetting and Rediscovery // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. No. 4. P. 775–804.

Christmas S. The Cartographic Steppe: Mapping Environment and Ethnicity in Japan’s Imperial Borderlands. PhD diss., Harvard University, 2016.

Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine. New York, 1986.

Coquin F.-X. La Sibérie: Peuplement et immigration paysanne au 19e siècle. Paris, 1969.

Crews R.D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA, 2006 (см. рус. пер.: Круз Р. За пророка и царя. Ислам и империя в России и Центральной Азии. М., 2020).

Cronin S. Tribal Politics in Iran: Rural Conflict and the New State, 1921–1941. London, 2007.

Cronon W. Changes in the Land: Indians, Colonists, and the Ecology of New England. New York, 1983.

Dave В. Kazakhstan: Ethnicity, Language, and Power. New York, 2007.

Davies R.W. Stalin as Economic Policy Maker: Soviet Agriculture, 1931–1936 // Stalin: A New History / Eds. S. Davies, J. Harris. Cambridge, 2006. P. 121–139.

Davies R.W. The Industrialization of Soviet Russia. London, 1980. Vol. 2: Soviet Collective Farm 1929–1930.

Davies R.W. The Socialist Offensive: The Collectivisation of Soviet Agriculture, 1929–1930. London, 1980.

Davies R.W., Wheatcroft S.G. Stalin and the Soviet Famine of 1932–33: A Reply to Ellmann // Europe-Asia Studies. 2006. Vol. 58. No. 4. P. 625–633.

Davis D.K. The Arid Lands: History, Power, Knowledge. Cambridge, MA, 2016.

Davis М. Late Victorian Holocausts: El Niño Famines and the Making of the Third World. New York, 2002.

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, 1969.

Di Cosmo N. Ancient Inner Asian Nomads: Their Economic Basis and Its Significance in Chinese History // Journal of Asian Studies. 1994. Vol. 54. No. 4. P. 1092–1126.

Diener A.C. One Homeland or Two? The Nationalization and Transnationalization of Mongolia’s Kazakhs. Washington, DC, 2009.

Edgar A.L. Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan. Princeton, 2004.

Edgerton-Tarpley K. Tears from Iron: Cultural Responses to Famine in Nineteenth-Century China. Berkeley, 2008.

Eickelman D.F. The Middle East and Central Asia: An Anthropological Approach. Upper Saddle River, 2002.

Elie M. Desiccated Steppes: Droughts, Erosion, Climate Change and the Crisis of Soviet Agriculture, 1960s–1980s // Eurasian Environments: Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History / Ed. N.B. Breyfogle. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2018. P. 75–93.

Ellman M. The Role of Leadership Perceptions and of Intent in the Soviet Famine of 1931–1934 // Europe-Asia Studies. 2005. Vol. 57. No. 6. P. 823–841.

Esenbel S. Japan’s Global Claim to Asia and the World of Islam: Transnational Nationalism and World Power, 1900–1945 // American Historical Review. 2004. Vol. 109. No. 4. P. 1140–1170.

Fitzpatrick S., ed. Cultural Revolution in Russia, 1928–1931. Bloomington, 1977.

Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Oxford, 1994 (см. рус. пер.: Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы. Деревня. М., 2001).

Fletcher R.S.J. British Imperialism and «The Tribal Question»: Desert Administration and Nomadic Societies in the Middle East, 1919–1936. Oxford, 2015.

Fletcher R.S.J. Running the Corridor: Nomadic Societies and Imperial Rule in the Inter-War Syrian Desert // Past and Present. 2013. No. 220. Р. 185–215.

Forbes A.D.W. Warlords and Muslims in Chinese Central Asia: A Political History of Republican Sinkiang, 1911–1949. Cambridge, 1986.

Fowler M.C. Mikhail Bulgakov, Mykola Kulish, and Soviet Theater: How Internal Transnationalism Remade Center and Periphery // Kritika: Explorations in Russian and Soviet History. 2015. Vol. 16. No. 2. P. 263–290.

Frachetti M.D. Pastoralist Landscapes and Social Interaction in Bronze Age Eurasia. Berkeley, 2008.

Frank A.J. The Qazaqs and Russia // The Cambridge History of Inner Asia / Eds. N. Di Cosmo et al. Cambridge, 2009. P. 363–379.

Frank A.J., Usmanov M.A., eds. Materials for the Islamic History of Semipalatinsk. Berlin, 2001. P. 1.

Genina А. Claiming Ancestral Homelands: Mongolian Kazakh Migration in Inner Asia. PhD diss., University of Michigan, 2015.

Getty J.А., Naumov O.V. Yezhov: The Rise of Stalin’s «Iron Fist». New Haven, 2008.

Grant В. In the Soviet House of Culture: A Century of Perestroikas. Princeton, 1995.

Graziosi A. The Great Soviet Peasant War: Bolsheviks and Peasants, 1917–1933. Cambridge, MA, 1996 (см. рус. пер.: Грациози А. Великая крестьянская война в СССР: Большевики и крестьяне, 1917–1933. М., 2001).

Gross J.T. Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Poland’s Western Ukraine and Western Belorussia. Princeton, 1988.

Hagenloh P. Stalin’s Police: Public Order and Mass Repression in the USSR, 1926–1941. Washington, DC, 2009.

Happel J. Nomadische Lebenswelten und zarische Politik: Der Aufstand in Zentralasien 1916. Stuttgart, 2010.

Haslam J. The Soviet Union and the Threat from the East, 1933–1941: Moscow, Tokyo, and the Prelude to the Pacific War. Pittsburgh, 1992.

Hedeler W., Stark М. Das Grab in der Steppe: Leben im GULAG. Die Geschichte eines sowjetischen «Besserungsarbeitslagers» 1930–1959. Paderborn, 2008.

Heinzen J.W. Inventing a Soviet Countryside: State Power and the Transformation of Rural Russia, 1917–1929. Pittsburgh, 2004.

Himka J.-P. Encumbered Memory: The Ukrainian Famine of 1932–1933 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. No. 2. P. 411–436.

Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, 2005.

Hirsch F. The Soviet Union as a Work-In-Progress: Ethnographers and the Category Nationality in the 1926, 1937, and 1939 Censuses // Slavic Review. 1997. Vol. 56. No. 2. P. 251–278.

Hryn H., ed. Hunger by Design: The Great Ukrainian Famine and Its Soviet Context. Cambridge, MA, 2008.

Hudson А.Е. Kazak Social Structure. New Haven, 1964.

Hughes J. Stalin, Siberia, and the Crisis of the New Economic Policy. Cambridge, 2004.

Humphrey C. Marx Went Away – but Karl Stayed Behind. Ann Arbor, 2001.

Humphrey C., Sneath D. The End of Nomadism? Society, State, and the Environment in Inner Asia. Durham, 1999.

Iğmen A. Speaking Soviet with an Accent: Culture and Power in Kyrgyzstan. Pittsburgh, 2012.

Irons W. Nomadism as a Political Adaptation: The Case of the Yomut Turkmen // American Ethnologist. 1974. Vol. 1. No. 4. Р. 635–658.

Isajiw W.W., ed. Famine-Genocide in Ukraine, 1932–1933: Western Archives, Testimonies, and New Research. Toronto, 2003.

Islam, Society and States across the Qazaq Steppe (18th – Early 20th Centuries) / Ed. N. Pianciola, P. Sartori. Vienna, 2013.

Ivanov A.V. Conflicting Loyalties: Fugitives and «Traitors» in the Russo-Manchurian Frontier, 1651–1689 // Journal of Early Modern History. 2009. Vol. 13. No. 5. P. 333–358.

Jacobs J. The Many Deaths of a Kazak Unaligned: Osman Batur, Chinese Decolonization and the Nationalization of a Nomad // American Historical Review. 2010. Vol. 115. No. 5. Р. 1291–1315.

Jansen М., Petrov N. Stalin’s Loyal Executioner: Nikolai Ezhov, 1895–1940. Stanford, 2002. P. 18.

Jones R.E. Bread upon the Waters: The St. Petersburg Grain Trade and the Russian Economy, 1703–1811. Pittsburgh, 2013.

Jungbluth F., Van-Veen T.S. Kazakhstan’s Livestock Sector: Supporting Its Revival. Washington, DC, 2004.

Kaiser R.J. The Geography of Nationalism in Russia and the USSR. Princeton, 1994.

Kamp M. The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity, and Unveiling under Communism. Seattle, 2006.

Kamp М., Zanca R. Recollections of Collectivization in Uzbekistan: Stalinism and Local Activism // Central Asian Survey. 2017. Vol. 63. No. 1. Р. 55–72.

Keller S. To Moscow, Not Mecca: The Soviet Campaign against Islam in Central Asia, 1917–1941. Westport, 2001.

Kendirbaeva G. «We are Children of Alash…» // Central Asian Survey. 1999. Vol. 18. No. 1. Р. 5–36.

Kendirbai G. Land and People: The Russian Colonization of the Kazak Steppe. Berlin, 2002.

Khalid A. Making Uzbekistan: Nation, Empire and Revolution in the Early USSR. Ithaca, 2015.

Khazanov A.M. Nomads and the Outside World / Transl. by J. Crookenden. New York, 1983.

Khlevniuk О. Master of the House: Stalin and His Inner Circle / Transl. by N. Seligman Favorov. New Haven, 2009.

Khodarkovsky M. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads 1660–1771. Ithaca, 1992.

Kilian J. Allies and Adversaries: The Russian Conquest of the Kazakh Steppe. PhD diss., George Washington University, 2013.

Kindler R. Stalins Nomaden: Herrschaft und Hunger in Kasachstan. Hamburg, 2014.

Kligman G., Verdery K. Peasants under Siege: The Collectivization of Romanian Agriculture, 1949–1962. Princeton, 2011.

Koigeldiev М. The Alash Movement and the Soviet Government: A Difference of Positions // Empire, Islam and Politics in Central Eurasia / Ed. T. Uyama. Sapporo, 2007.

Kopelev L. Last Grain Collection (1933) // Education of a True Believer. New York, 1980. P. 224–286.

Kosicki P.H. Forests, Families, and Films: Polish Memory of Katyń, 1943–2015 // East European Politics and Societies and Cultures. 2015. Vol. 29. No. 4. P. 730–760.

Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Vol. 2. No. 1. P. 111–164.

Lattimore O. Inner Asian Frontiers of China. New York, 1940.

Lattimore O. Pivot of Asia: Sinkiang and the Inner Asian Frontiers of China and Russia. Boston, 1950.

Lee J.-Y. Qazaqlïq, or Ambitious Brigandage, and the Formation of the Qazaqs: State and Identity in Post-Mongol Central Eurasia. Boston, 2016.

Lee P.Y., ed. Meat, Modernity, and the Rise of the Slaughterhouse. Durham, NH, 2008.

Lemkin R. Axis Rule in Occupied Europe: Laws of Occupation, Analysis of Government, Proposals for Redress. Washington, 1944.

Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power: A Study of Collectivization. New York, 1968.

Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York, 1985.

Linden К.Е. Representations and Memory of the Collectivization Campaigns in the Mongolian People’s Republic, 1929–1960. MA thesis, Indiana University, 2015.

Loring B. Building Socialism in Kyrgyzstan: Nation-Making, Rural Development and Social Change, 1921–1932. PhD diss., Brandeis University, 2008.

Malikov Y. Tsars, Cossacks, and Nomads: The Formation of a Borderland Culture in Northern Kazakhstan in the 18th and 19th Centuries. Berlin, 2011.

Manley R. Nutritional Dystrophy: The Science and Semantics of Starvation in World War II // Hunger and War: Food Provisioning in the Soviet Union during World War II / Eds. W.Z. Goldman, D. Filtzer. Bloomington, 2015. P. 206–264.

Manley R. To the Tashkent Station: Evacuation and Survival in the Soviet Union at War. Ithaca, 2009.

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, 2001 (см. рус. пер.: Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011).

Martin V. Kazakh Chinggisids, Land, and Political Power in the 19th Century: A Case Study of Syrymbet // Central Asian Survey. 2010. Vol. 29. No. 1. Р. 79–102.

Martin V. Law and Custom in the Steppe: The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Nineteenth Century. Richmond, Surrey, 2001.

Massell G. The Surrogate Proletariat: Muslim Women and Revolutionary Strategies in Central Asia, 1919–1929. Princeton, 1974.

McDonald T. Face to the Village: The Riazan Countryside under Soviet Rule, 1921–1930. Toronto, 2011.

McGuire G. By Coin or By Kine? Barter and Pastoral Production in Kazakhstan // Ethnos. 2016. Vol. 81. No. 1. Р. 53–74.

Merl S. Bauern unter Stalin: Die Formierung des sowjetischen Kolchossystems 1930–1941. Berlin, 1990.

Michaels P.A. Curative Powers: Medicine and Empire in Stalin’s Central Asia. Pittsburgh, 2003.

Mikhailov V. The Great Disaster: Genocide of the Kazakhs / Transl. by K. Judelson. London, 2014.

Millward J.A. Eurasian Crossroads: A History of Xinjiang. London, 2007.

Millward J.A., Tursun N. Political History and Strategies of Control // Xinjiang: China’s Muslim Borderland / Ed. S.F. Starr. Armonk, 2004. P. 63–100.

Moon D. The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Oxford, 2013.

Morrison A. Killing the Cotton Canard and Getting Rid of the Great Game: Rewriting the Russian Conquest of Central Asia, 1814–1895 // Central Asian Survey. 2014. Vol. 33. No. 2. P. 131–142.

Morrison A. Peasant Settlers and the Civilizing Mission in Russian Turkestan, 1865–1917 // Journal of Imperial and Commonwealth History. 2015. Vol. 43. No. 3. P. 387–417.

Naimark N.M. Stalin’s Genocides. Princeton, 2010.

Northrop D. Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia. Ithaca, 2004.

Nove А. An Economic History of the USSR 1917–1991. New York, 1992.

Ó Gráda С. Eating People Is Wrong, and Other Essays on Famine, Its Past, and Its Future. Princeton, 2015.

Ó Gráda C. Famine: A Short History. Princeton, 2008.

Ohayon I. La sédentarisation des Kazakhs dans l’URSS de Staline: Collectivisation et changement social (1928–1945). Paris, 2006.

O’Keeffe B. New Soviet Gypsies: Nationality, Performance, and Selfhood in the Soviet Union. Toronto, 2013.

Olcott M.B. The Collectivization Drive in Kazakhstan // Russian Review. 1981. Vol. 40. No. 2. P. 122–142.

Otter C. Planet of Meat: A Biological History // Challenging (the) Humanities / Ed. T. Bennett. Melbourne, 2013. P. 33–49.

Patenaude B.M. Big Show in Bololand: The American Relief Expedition to Soviet Russia in the Famine of 1921. Stanford, 2002.

Payne M.J. Seeing Like a Soviet State: Settlement of Nomadic Kazakhs, 1928–1934 // Writing the Stalin Era: Shelia Fitzpatrick and Soviet Historiography / Eds. G. Alexopoulous, J. Hessler, K. Tomoff. New York, 2011. P. 59–86.

Payne M.J. Stalin’s Railroad: Turksib and the Building of Socialism. Pittsburgh, 2001.

Penner D’Ann R. Stalin and the Ital’ianka of 1932–1933 in the Don Region // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 39. No. 1–2. P. 27–67.

Perdue P.C. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA, 2005.

Peyrouse S. The Russian Minority in Central Asia: Migration, Politics, and Language. Washington, DC, 2008.

Pianciola N. Décoloniser l’Asie centrale? Bolcheviks et colons au Semireč′e (1920–1922) // Cahiers du monde russe. 2008. Vol. 49. No. 1. P. 101–143.

Pianciola N. Famine in the Steppe: The Collectivization of Agriculture and the Kazak Herdsmen, 1928–1934 // Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. No. 1–2. P. 137–192.

Pianciola N. Stalinismo di frontiera: Colonizzazione agricola, sterminio dei nomadi e costruzione statale in Asia centrale, 1905–1936. Rome, 2009.

Pianciola N. Stalinist Spatial Hierarchies: Placing the Kazakhs and Kyrgyz in Soviet Economic Regionalization // Central Asian Survey. 2017. Vol. 36. No. 1. P. 73–92.

Pianciola N. Towards a Transnational History of Great Leaps Forward in Pastoral Central Eurasia // East/West: Journal of Ukrainian Studies. 2016. No. 2. P. 75–116.

Pohl M. The Virgin Lands between Memory and Forgetting: People and Transformation in the Soviet Union, 1954–1960. PhD diss., Indiana University, 1999.

Privratsky B.G. Muslim Turkistan: Kazak Religion and Collective Memory. Richmond, 2001.

Prospects for Pastoralism in Kazakstan and Turkmenistan: From State Farms to Private Flocks / Ed. С. Kerven. New York, 2003.

Rabinowitch A. The Bolsheviks in Power: The First Years of Soviet Power in Petrograd. Bloomington, 2008 (см. рус. пер.: Рабинович А. Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде. М., 2007).

Reeves M. Border Work: Spatial Lives of the State in Rural Central Asia. Ithaca, 2014.

Robbins R.G. Famine in Russia, 1891–1892: The Imperial Government Responds to a Crisis. New York, 1975.

Rosen A.M., Chang C., Grigoriev F.P. Paleoenvironments and Economy of Iron Age Saka-Wusun Agro-Pastoralists in Southeastern Kazakhstan // Antiquity. 2000. Vol. 70. No. 285. Р. 611–623.

Rosenberg D. The Collectivization of Mongolia’s Pastoral Production // Nomadic Peoples. 1981. No. 9. P. 23–39.

Rottier P. Creating the Kazak Nation: The Intelligentsia’s Quest for Acceptance in the Russian Empire, 1905–1920. PhD diss., University of Wisconsin, 2005.

Rudelson J.J. Oasis Identities: Nationalism along China’s Silk Road. New York, 1997.

Rudnytskyi O. et al. Famine Losses in Ukraine in 1932 and 1933 within the Context of the Soviet Union // Famines in European Economic History / Eds. D. Curran et al. New York, 2015. P. 192–222.

Sabol S. Russian Colonization and the Genesis of Kazak National Consciousness. New York, 2003.

Sabol S. «The Touch of Civilization»: Comparing American and Russian Internal Colonization. Boulder, 2017.

Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865–1923. Bloomington, 2007.

Salzman P.C. Pastoralists: Equality, Hierarchy, and the State. Boulder, 2004.

Satia P. The Defense of Inhumanity: Air Control and the British Idea of Arabia // American Historical Review. 2006. Vol. 111. No. 1. P. 16–51.

Schatz Е. Modern Clan Politics: The Power of «Blood» in Kazakhstan and Beyond. Seattle, 2004.

Scott J.C. The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia. New Haven, 2009.

Sen A. Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation. Oxford, 1981.

Serels S. Starvation and the State: Famine, Slavery, and Power in Sudan, 1883–1956. New York, 2013.

Shahrani M. The Kirghiz and Wakhi of Afghanistan: Adaptation to Closed Frontiers. Seattle, 1979.

Shakanova N.Z. The System of Nourishment Among the Eurasian Nomads: The Kazakh Example // In Ecology and Empire: Nomads in the Cultural Evolution of the Old World / Ed. G. Seaman. Los Angeles, 1989. P. 111–117.

Shearer D.R. Elements Near and Alien: Passportization, Policing, and Identity in the Stalinist State, 1932–1952 // Journal of Modern History. 2004. Vol. 76. No. 4. Р. 835–881.

Shearer D.R. Policing Stalin’s Socialism: Repression and Social Order in the Soviet Union. New Haven, 2009.

Shlyakhter A. Smugglers and Commissars: The Making of the Soviet Border Strip, 1917–1939. PhD diss., University of Chicago, forthcoming.

Siegelbaum L. Those Elusive Scouts: Pioneering Peasants and the Russian State, 1870s–1950 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. No. 1. P. 31–58.

Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, 1994 (см. рус. пер.: Слёзкин Ю. Арктические зеркала. М., 2008).

Slezkine Y. The House of Government: A Saga of the Russian Revolution. Princeton, 2017 (см. рус. пер.: Слёзкин Ю. Дом правительства. М., 2019).

Slezkine Y. The Jewish Century. Princeton, 2006 (см. рус. пер.: Слёзкин Ю. Эра Меркурия. М., 2007).

Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53. No. 2. P. 414–452 (см. рус. пер.: Слёзкин Ю. СССР как коммунальная квартира // Американская русистика. Вехи историографии последних лет: Советский период: Сб. ст. Самара, 2001. С. 329–374).

Smith A.K. Recipes for Russia: Food and Nationhood under the Tsars. DeKalb, 2008.

Smith J.L. Works in Progress: Plans and Realities on Soviet Farms, 1930–1963. New Haven, 2014.

Sneath D. The Headless State: Aristocratic Orders, Kinship Society, and Misrepresentations of Nomadic Inner Asia. New York, 2007.

Snyder T. Bloodlands: Europe Between Hitler and Stalin. New York, 2010.

Snyder T. Sketches from a Secret War: A Polish Artist’s Mission to Liberate Soviet Ukraine. New Haven, 2005.

Sokol E.D. The Revolt of 1916 in Central Asia. Baltimore, 1953.

Sorokin P. Man and Society in Calamity: The Effects of War, Revolution, Famine, Pestilence upon Human Mind, Behavior, Social Organization, and Cultural Life. New York, 1942, reprinted 1968.

Stebelsky I. The Frontier in Central Asia // Studies in Russian Historical Geography / Eds. J.H. Bater, R.A. French. London, 1983. Vol. 1. P. 143–173.

Stebelsky I. Wheat Yields and Weather Hazards in the Soviet Union // Interpretations of Calamity from the Viewpoint of Human Ecology / Ed. K. Hewitt. Winchester, MA, 1983. P. 202–218.

Sternberg T. Tradition and Transition in the Mongolian Pastoral Environment // Modern Pastoralism and Conservation: Old Problems, New Challenges / Eds. T. Sternberg, D. Chatty. Cambridge, 2013. P. 141–159.

Studies on Central Asian History in Honor of Yuri Bregel / Ed. D. DeWeese. Bloomington, 2001.

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, 2004.

Suny R.G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford, 1993.

Suslov S.P. The Physical Geography of Asiatic Russia / Transl. by N.D. Gershevsky. San Francisco, 1961.

Sysyn F., Makuch A., eds. Contextualizing the Holodomor: The Impact of Thirty Years of Ukrainian Famine Studies. Toronto, 2015.

Taaffe R.N. The Geographic Setting // The Cambridge History of Early Inner Asia / Ed. D. Sinor. Cambridge, 1990. P. 19–40.

Tauger M.B. The 1932 Harvest and the Famine of 1933 // Slavic Review. 1991. Vol. 50. No. 1. P. 70–89.

Thomas A. Kazakh Nomads and the New Soviet State, 1919–1934. PhD diss., University of Sheffield, 2015.

Treadgold D.W. The Great Siberian Migration: Government and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Princeton, 1957.

Ualiyeva S.K., Edgar A.L. In the Laboratory of Peoples’ Friendship: Mixed People in Kazakhstan from the Soviet Era to the Present // Global Mixed Race / Eds. R.C. King-O’Riain et al. New York, 2014. Р. 72.

US Commission on the Ukrainian Famine. Investigation of the Ukrainian Famine, 1932–1933: Report to Congress. Washington, DC, 1998.

Uyama Т. The Geography of Civilizations: A Spatial Analysis of the Kazakh Intelligentsia’s Activities, from the mid-19th to the Early 20th Century // Regions: A Prism to View the Slavic-Eurasian World / Ed. K. Matsuzato. Sapporo, 2000.

Vallin J., Meslé F., Adamets S., Pyrozhkov S. A New Estimate of Ukrainian Population Losses during the Crises of the 1930s and 1940s // Population Studies. 2002. Vol. 56. No. 3. P. 249–264.

Velikanova O. Popular Perceptions of Soviet Politics in the 1920s: Disenchantment of the Dreamers. Basingstoke, 2013.

Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. New York, 1996 (см. рус. пер.: Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М., 2010).

Viola L. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. New York, 1987.

Viola L. The Unknown Gulag: The Lost World of Stalin’s Special Settlements. Oxford, 2007 (см. рус. пер.: Виола Л. Крестьянский ГУЛАГ: мир сталинских спецпоселений. М., 2010).

Watts M. Silent Violence: Food, Famine, and Peasantry in Northern Nigeria. Berkeley, 1983.

Weiner D.R. Models of Nature: Ecology, Conservation, and Cultural Revolution in Soviet Russia. Pittsburgh, 1988.

Werner С., Purvis-Roberts К. Cold War Memories and Post-Cold War Realities: The Politics of Memory and Identity in the Everyday Life of Kazakhstan’s Radiation Victims // Ethnographies of the State in Central Asia: Performing Politics / Eds. M. Reeves et al. Bloomington, 2013. Р. 285–309.

Werth N. Cannibal Island: Death in a Siberian Gulag // Transl. from French by S. Rendall. Princeton, 2007.

Werth N. La Famine au Kazakhstan 1931–1933: Le rapport à Staline du 9 mars 1933 // Communisme. 2003. No. 74/75. P. 9–18.

Westren M.H. Nations in Exile: The «Punished Peoples» in Soviet Kazakhstan. PhD diss., University of Chicago, 2012.

Wheatcroft S.G. Famine and Food Consumption Records in Early Soviet History, 1917–1925 // Food, Diet, and Economic Change Past and Present / Eds. C. Geissler, D.J. Oddy. New York, 1993. P. 151–174.

Wheatcroft S.G. Soviet Statistics and Nutrition and Mortality during Times of Famine, 1917–1922 and 1931–1933 // Cahiers du monde russe. 1997. Vol. 30. No. 4. P. 525–557.

Wheatcroft S.G., Davies R.W. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933. New York, 2009.

White R. The Roots of Dependency: Subsistence, Environment, and Social Change among the Choctaws, Pawnees, and Navajos. Lincoln, 1983.

Whiting A.S., Sheng Shih-ts′ai. Sinkiang: Pawn or Pivot? East Lansing, MI, 1958.

Yessenova S. Soviet Nationality, Identity, and Ethnicity in Central Asia: Historic Narratives and Kazakh Ethnic Identity // Journal of Muslim Minority Affairs. 2002. Vol. 22. No. 1. P. 11–38.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Илл. 1.1. Казахская юрта в долине Текес. Азиатская экспедиция Мордена и Кларка, 1926 год. American Museum of Natural History Library. Image #267740.

Илл. 1.2. Кочевники-казахи в долине Текес. Азиатская экспедиция Мордена и Кларка, 1926 год. American Museum of Natural History Library. Image #267742.

Илл. 1.3. Казашка готовит бауырсак, мучное блюдо. Северо-восток Казахской степи, до 1917 года.

Илл. 2.1. Филипп Голощёкин. Центральный государственный архив кинофотодокументов и звукозаписей Республики Казахстан. Изображение № 2-91443.

Илл. 2.2. Доклад Голощёкина на VI Всеказахстанском съезде Советов. Архив президента Республики Казахстан. Ф. 896. Оп. 1. Д. 1609.

Илл. 3.1. Кочевник-казах. Северо-восточный Казахстан, 1920-е годы. Центральный государственный архив кинофотодокументов и звукозаписей Республики Казахстан. Изображение № 5-3497.

Илл. 3.2. Смагул Садвакасов (слева) и Мухтар Ауэзов в Семипалатинске в 1921 году. Центральный государственный архив кинофотодокументов и звукозаписей Республики Казахстан. Изображение № 2-122944.

Илл. 4.1. Молотьба в казахском колхозе. Павлодарская область, 1930-е годы. Центральный государственный архив кинофотодокументов и звукозаписей Республики Казахстан. Изображение № 5-3660.

Илл. 4.2. Аул с пастухом справа. Кумдойль, река Уил. Адаевский уезд. Фотография С.И. Руденко. Из кн.: Казаки: антропологические очерки / Под ред. С.И. Руденко. (Материалы Особого комитета по исследованию союзных и автономных республик. Серия Казакстанская. Вып. 11.) Л., 1927. С. 91.

Илл. 4.3. Верблюжата на привязи. Жангильды-Мола. Адаевский уезд. Фотография С.И. Руденко. Казаки: Антропологические очерки. С. 89.

Илл. 6.1. Беженцы от голода. Северо-Восточный Казахстан, 1930-е годы. У них есть теплая одежда, а значит, они, вероятно, относятся к первой волне беженцев. Центральный государственный архив кинофотодокументов и звукозаписей Республики Казахстан. Изображение № 5-3621.

Илл. 6.2. Казахи возвращаются в Северо-Восточный Казахстан из Западной Сибири. 1932 год. Центральный государственный архив кинофотодокументов и звукозаписей Республики Казахстан. Изображение № 5-3568.

Илл. 7.1. Незаконченный памятник жертвам голода в Алматы. Надпись на казахском и русском языке гласит: «На этом месте будет установлен памятник жертвам голода 1931–1933 гг.». Фотография автора, июль 2007 года.

Илл. 7.2. Президент Нурсултан Назарбаев выступает на открытии мемориала жертвам казахского голода в Астане. Фотография автора, май 2012 года.

1

Абішұлы Ж. Өткеннің өксігі // Қызылдар қырғыны / Ред. Б. Хабдина. Алматы, 1993. С. 57.

2

Әбдiғаниұлы H. Қызыл қырғынның қасіреті // Қызылдар қырғыны. C. 37–39.

3

Чтобы установить численность жертв казахского голода, потребуется всеобъемлющее исследование, но очевидно, что он унес ошеломляющее количество жизней. Недавно вышло демографическое исследование, авторы которого, используя такой метод определения численности населения, когда из общего числа смертей вычитаются те, которых без голода не случилось бы, оценили избыточную смертность Казахстана (то, что они назвали «прямыми потерями») за 1932–1934 годы в 1,3 миллиона человек и численность не рожденных в эти годы детей («непрямые потери») в 228 тысяч человек. Вместе с тем авторы предупредили, что это лишь частичная оценка, поскольку масштабный голод в республике начался уже до 1932 года. См.: Rudnytskyi О. et al. Famine Losses in Ukraine in 1932 and 1933 within the Context of the Soviet Union // Famines in European Economic History / Eds. D. Curran et al. New York, 2015. P. 208, 210. Стивен Г. Уиткрофт и Р.У. Дэвис, отчасти опираясь на официальные данные по смертности в Казахстане в период голода, считают, что жертвами казахского голода стали от 1,3 до 1,5 миллиона человек. См.: Wheatcroft S.G., Davies R.W. The Years of Hunger. New York, 2009. Р. 412.

4

Исходя из данных Президентского архива в Казахстане, издатель одного собрания документов утверждает, что за период с 1929 по 1933 год из республики бежали 1 миллион 130 тысяч человек. См.: Левон Мирзоян в Казахстане: Сборник документов и материалов (1933–1938 гг.) / Отв. ред. Л.Д. Дегитаева; отв. сост. Е.М. Грибанова. Алматы, 2001. С. 292. Жетпис Талдыбаев, изучавший архивы госбезопасности, называет близкую к этому цифру (Талдыбаев Ж. Аштықтан келген демографиялық апат // Abai. 2000. № 1. С. 28–33).

5

О казахской диаспоре см.: Мендикулова Г. Казахская диаспора: История и современность. Алматы, 2006.

6

Как объясняется в настоящей книге, сам термин «кочевник» является спорным и разные наблюдатели определяют его по-разному. Тем не менее советская статистика позволяет составить определенное представление об экономической деятельности казахов накануне коллективизации. По данным 1929 года, 26,9% казахов были оседлым населением, в то время как остальные в той или иной форме придерживались кочевого образа жизни. См.: Родневич Б. От колониального вырождения к социалистическому рассвету. М., 1931. С. 15.

7

О долгой истории кочевого скотоводства в степном регионе см.: Frachetti M.D. Pastoralist Landscapes and Social Interaction in Bronze Age Eurasia. Berkeley, 2008.

8

Масанов Н. Кочевая цивилизация казахов: Основы жизнедеятельности номадного общества. Алматы, 1995, репринтное издание 2011. С. 548. Об истории термина «казак» как социальной категории см.: Самойлович А. О слове «казак» // Казаки. Антропологические очерки / Под ред. С.И. Руденко. Л.: АН СССР, 1927. С. 16.

9

Әуелбеков Д. Тышқан етін жегізген // Қызылдар қырғыны. С. 73–75.

10

Эти программы включали в себя депортацию так называемых спецпереселенцев, депортацию различных национальностей, эвакуацию заводов и других промышленных центров в Среднюю Азию в ходе Второй мировой войны, а также выдвинутую Никитой Хрущевым программу освоения целины, в результате которой в 1950-е годы сотни тысяч переселенцев приехали заниматься сельским хозяйством в Казахской степи. См.: Peyrouse S. The Russian Minority in Central Asia: Migration, Politics, and Language. Washington, DC, 2008. Р. 2.

11

Согласно переписи 1999 года, казахи составляли 53% населения Казахстана: Ibid. P. 1.

12

О сравнении Казахстана и Чикаго см.: Pianciola N. Sacrificing the Kazakhs: The Stalinist Hierarchy of Consumption and the Great Famine in Kazakhstan of 1931–1933 // Thirty Years of Crisis: Empire, Violence, and Ideology in Eurasia from the First to the Second World War / Ed. T. Uyama. Sapporo, в печати.

13

В докладе, составленном ОГПУ в октябре 1933 года, подсчитано, что численность животных в республике по сравнению с 1929 годом сократилась на 90,8%. В кочевых районах, где потери были еще более тяжелыми, они оценивались в 99,5%. См.: Центральный архив ФСБ РФ [далее – ЦА ФСБ РФ]. Ф. 2. Оп. 11. Д. 1050. Л. 53–56 (Спецсообщение ПП ОГПУ по Казахстану о состоянии животноводства в республике, 25 октября 1933 г.) // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939. Документы и материалы / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. М.: РОССПЭН, 2001. Т. 3. С. 811.

14

О падении численности скота в республике см.: Behnke R.H., Jr. Reconfiguring Property Rights and Land Use // Prospects for Pastoralism in Kazakstan and Turkmenistan: From State Farms to Private Flocks / Ed. С. Kerven. New York, 2003. Р. 76.

15

Davies R.W. The Socialist Offensive: The Collectivisation of Soviet Agriculture, 1929–1930. London, 1980; Fitzpatrick S. Stalin’s Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Oxford, 1994; Graziosi А. The Great Soviet Peasant War: Bolsheviks and Peasants, 1917–1933. Cambridge, MA, 1996; Lewin М. Russian Peasants and Soviet Power: A Study of Collectivization. New York, 1968; Merl S. Bauern unter Stalin: Die Formierung des sowjetischen Kolchossystems 1930–1941. Berlin, 1990; Viola L. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. New York, 1987; Eadem. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. New York, 1996.

16

Viola L. Peasant Rebels under Stalin. Р. 15.

17

В западной части Советского Союза тоже существовали мобильные группы некрестьянского населения, например ромы. О ромах см.: O’Keeffe В. New Soviet Gypsies: Nationality, Performance, and Selfhood in the Soviet Union. Toronto, 2013.

18

О глобальном сдвиге в сторону производства мяса для «рынка», а не для личного потребления см.: Lee P.Y., ed. Meat, Modernity, and the Rise of the Slaughterhouse. Durham, NH, 2008; Otter С. Planet of Meat: A Biological History // Challenging (the) Humanities / Ed. T. Bennett. Melbourne, 2013. Р. 33–49.

19

Об усилиях шаха Резы по государственному строительству в Иране см.: Cronin S. Tribal Politics in Iran: Rural Conflict and the New State, 1921–1941. London, 2007. О действиях Британской империи по установлению контроля над бедуинами см.: Fletcher R.S.J. British Imperialism and «The Tribal Question»: Desert Administration and Nomadic Societies in the Middle East, 1919–1936. Oxford, 2015.

20

Исключением является: Wheatcroft S.G., Davies R.W. The Years of Hunger.

21

Омельян Рудницкий и его соавторы оценивают «прямые потери» за период с 1932 по 1934 год в 8,7 миллиона человек (Rudnytskyi О. et al. Famine Losses in Ukraine. Р. 208). Уиткрофт и Дэвис оценивают избыточную смертность за период с 1930 по 1933 год в 5,7 миллиона человек (Wheatcroft S.G., Davies R.W. The Years of Hunger. P. 415).

22

Фокусируясь на периоде с 1932 по 1934 год, Рудницкий и его соавторы оценивают «прямые потери» Украины в 3,9 миллиона человек, а «непрямые» – в 600 тысяч (Rudnytskyi О. et al. Famine Losses in Ukraine. Р. 208, 210). Жак Валлен и его соавторы, тоже опираясь на метод реконструкции населения, оценивают прямые потери Украины из-за голода в 2,6 миллиона человек (Vallin J., Meslé F., Adamets S., Pyrozhkov S. A New Estimate of Ukrainian Population Losses during the Crises of the 1930s and 1940s // Population Studies. 2002. Vol. 56. No. 3. P. 249–264). Некоторые исследователи украинского голода приводят более высокие цифры: Роберт Конквест утверждает, что 5 миллионов этнических украинцев умерли на Украине и еще миллион – на Северном Кавказе (Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine. New York, 1986. P. 303).

23

Обзор политики памяти, связанной с украинским голодом, содержится в статье Джона-Пола Химки: Himka J.-P. Encumbered Memory: The Ukrainian Famine of 1932–1933 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. No. 2. Р. 411–436.

24

Большинство российских исследователей при поддержке правительства России отрицают, что голод являлся геноцидом. См.: Голод в СССР: 1930–1934 гг. Сборник документов / Сост. О.А. Антипова и др. М.: Федеральное архивное агентство, 2009; Кондрашин В.В. Голод 1932–1933 годов: трагедия российской деревни. М.: РОССПЭН, 2008; Голод в СССР, 1929–1934: в 3 Т. / Отв. сост. В.В. Кондрашин. М.: Федеральное архивное агентство, 2011–2013.

25

См., например, вступление к кн.: The Holodomor Reader: A Sourcebook on the Famine of 1932–1933 in Ukraine / Eds. B. Klid, A.J. Motyl. Edmonton, 2012. Р. xxxiv–xxxvii, где заявляется, что украинский голод рассматривается на фоне последствий коллективизации в целом, но где нет ни одного упоминания о голоде в Поволжье, на Дону или в Казахстане.

26

Мы по-прежнему очень мало знаем об обоих этих случаях. Важным исключением является следующая статья: Penner D’Ann R. Stalin and the Ital’ianka of 1932–1933 in the Don Region // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 39. No. 1–2. Р. 27–67.

27

Согласно советской переписи 1926 года, последней перед наступлением голода, казахи составляли незначительное демографическое большинство в республике (57,1%), в то время как русские (19,6%) и украинские (13,2%) поселенцы составляли крупные этнические меньшинства. См.: Всесоюзная перепись населения 17 декабря 1926 г.: краткие сводки. Народность и родной язык населения СССР. М., 1927. С. 82.

28

Рудницкий и его соавторы не делят тех, кто умер в Казахстане, по этнической принадлежности. Уиткрофт и Дэвис заключают: «Число казахов, умерших от голода 1931–1933 годов, вероятно, превышало один миллион, а общее число жертв, вместе с русскими и другими жившими в Казахстане национальностями, вероятно, составляло от 1,3 до 1,5 миллиона» (Wheatcroft S.G., Davies R.W. The Years of Hunger. P. 412). По оценке Марты Брилл Олкотт, голод унес жизни 1,5 миллиона этнических казахов (Olcott M.B. The Collectivization Drive in Kazakhstan // Russian Review. 1981. Vol. 40. No. 2. P. 122–142). Некоторые казахские исследователи считают, что общее число жертв было куда более значительным. В 1992 году Нурсултан Назарбаев, президент Казахстана, разрешил провести расследование голода, и специальная комиссия определила, что от голода погибло 2,2 миллиона этнических казахов. О результатах расследования, осуществленного этой президентской комиссией, см.: Насильственная коллективизация и голод в Казахстане в 1931–1933 гг.: Сборник документов и материалов / Под ред. М.К. Козыбаева; сост. К.С. Алдажуманов и др. Алматы, 1998. С. 15. Макаш Татимов и Ж. Алиев считают, что жертвами голода стали 2,5 миллиона этнических казахов (Татимов М., Алиев Ж. Дербестимиз – демографияда. Алматы, 1999. С. 216).

29

US Commission on the Ukrainian Famine. Investigation of the Ukrainian Famine, 1932–1933: Report to Congress. Washington, DC, 1998. P. 136; Conquest R. The Harvest of Sorrow. P. 198.

30

Slezkine Y. The Jewish Century. Princeton, 2006. P. 178–180 (см. рус. пер.: Слёзкин Ю. Эра Меркурия: евреи в современном мире / Авторизир. пер. с англ. С.Б. Ильина. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 234, 237).

31

Эту историю рассказал в своей автобиографии Максут Джелисбаев. См.: Красный террор: из истории политических репрессий в Казахстане. (Сборник документальных материалов 20–50-х годов ХХ века) / Сост. М. Койгельдиев, В.И. Полулях, Ш.Б. Тлеубаев. Алматы, 2008. С. 113.

32

Кто есть кто в Казахстане: Биографическая энциклопедия / Сост. Д.Р. Ашимбаев. Алматы, 2010. С. 287.

33

Советские историки не упоминали о голоде, хотя и признавали «ошибки» и «перегибы» в ходе коллективизации, в каковых в первую очередь винили неправильное руководство, которое осуществлял Голощёкин. См.: Турсунбаев А.Б. Казахский аул в трех революциях. Алма-Ата, 1967; Он же. Коллективизация сельского хозяйства Казахстана, 1926–1941 гг. Алма-Ата, 1967; Он же. Победа колхозного строя в Казахстане. Алма-Ата, 1957; Дахшлейгер Г.Ф., Нурпеисов К. История крестьянства Советского Казахстана. Алма-Ата, 1985.

34

О дискуссиях по поводу переписи 1937 года см.: Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, 2005. P. 282.

35

Nurtazina N., ed. Great Famine of 1931–1933 in Kazakhstan: A Contemporary’s Reminiscences // Acta Slavica Iaponica. 2012. Vol. 32. P. 127.

36

См., например: Елубаев С. Ақ боз үй. Алма-Ата, 1989; Мекебаев А. Құпия қойма. Алма-Ата, 1979; Қыдырбекұлы Б. Алатау. Алма-Ата, 1986.

37

См., например: Абдирайымов С., ред. Голод в казахской степи: письма тревоги и боли. Алматы, 1991; Абылхожин Ж.Б., Козыбаев М., Татимов М.Б. Казахстанская трагедия // Вопросы истории. 1989. Вып. 7. С. 53–71; Абылхожин Ж.Б. Традиционная структура Казахстана: Социально-экономические аспекты функционирования и трансформации. Алматы, 1991; Омарбеков Т. Зобалаң: күштеп ұжымдастыруға қарсылық 1929–31 жылдары болған халық наразылығы. Алматы, 1994; Idem. 20–30 жылдардағы Қазақстан қасіреті. Алматы, 1997.

38

Комиссия заключила: «Размах трагедии был столь чудовищным, что мы можем с полным моральным правом назвать ее проявлением политики геноцида». См.: Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 6.

39

См., например: Абдирайымов С., ред. Голод в казахской степи; Абылхожин Ж.Б., Козыбаев М., Татимов М.Б. Казахстанская трагедия.

40

Вполне вероятно, что его первоначально звали не Филипп Исаевич. По ряду сообщений, настоящие имя и отчество Голощёкина были «Шая Ицович-Исакович». См.: Центральный комитет КПСС, ВКП(б), РКП(б), РСДРП(б): Историко-биографический справочник / Сост. Ю.В. Горячев. М., 2005; Кто есть кто в Казахстане. С. 287. Подобно другим революционерам, представителям этнических меньшинств, Голощёкин, возможно, решил выбрать имя, которое звучало бы по-русски. Неясно, была ли его фамилия настоящей.

41

См.: Михайлов В. Хроника великого джута. Алматы, 1990, репринтное издание 1996; Қуандықов Е. Сұрең салған сұрқия саясат: ғылыми мақалалар мен зерттеулер. Алматы, 1999. Михайлов, журналист, потомок спецпереселенцев, опубликовал свой текст о голоде на русском языке в 1990 году. Затем этот текст был переведен на казахский язык, несколько раз переиздавался на русском и стал одним из самых широко известных повествований о казахском голоде. В настоящий момент книга переведена на английский. Из нее были вычеркнуты несколько самых яростных антисемитских высказываний, но некоторые были сохранены (Голощёкина Михайлов называет «большевиком-цареубийцей» и сравнивает с «вампиром», жаждущим «крови»). Издатели, прославляя эту книгу как новаторскую, не обращают внимания на ее очевидные антисемитские нотки. См.: Mikhailov V. The Great Disaster: Genocide of the Kazakhs / Transl. by K. Judelson. London, 2014. P. 100, 113–114. Антисемитизм сыграл роль и в памяти об украинском голоде. См.: Himka J.-P. Encumbered Memory.

42

Важное исключение из правила – следующая статья: Olcott M.B. The Collectivization Drive in Kazakhstan. Олкотт, не имевшая доступа к казахстанским или российским архивам, считает, что катастрофа в большой степени стала результатом ошибок Сталина и других московских руководителей, которые, по ее мнению, плохо понимали сложность экономики кочевого скотоводства. В небольшом разделе, посвященном казахскому голоду, Роберт Конквест в значительной степени опирается на работу Олкотт и приходит к аналогичным выводам (Conquest R. The Harvest of Sorrow. P. 189–198).

43

Cherfas Т. Reporting Stalin’s Famine: Jones and Muggeridge. A Case Study in Forgetting and Rediscovery // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. No. 4. Р. 775–804.

44

В 1988 году эта комиссия в числе прочего вынесла решение, что «Иосиф Сталин и его окружение осуществили геноцид украинцев в 1932–1933 годах». См.: US Commission on the Ukrainian Famine. Investigation of the Ukrainian Famine. P. vii.

45

В кратком очерке о казахском голоде Норман М. Наймарк пишет: «В данном случае важнейшей причиной голода были не намеренные кровожадные действия со стороны властей, но постыдное невнимание Москвы к последствиям разрушения кочевой экономики в результате ее [Москвы] принудительной политики „седентаризации“» (Naimark N.M. Stalin’s Genocides. Princeton, 2010. P. 76). Роберт Конквест утверждает, что казахское бедствие было вызвано экономическими и политическими ошибками, а на более глубоком уровне – «непониманием культур в широчайшем смысле этого слова» (Conquest R. The Harvest of Sorrow. P. 194).

46

Американский ученый Мэтью Пэйн тоже работает над монографией, посвященной голоду.

47

Ohayon I. La sédentarisation des Kazakhs dans l’URSS de Staline: Collectivisation et changement social (1928–1945). Paris, 2006.

48

Pianciola N. Stalinismo di frontiera: Colonizzazione agricola, sterminio dei nomadi e costruzione statale in Asia centrale, 1905–1936. Rome, 2009.

49

Kindler R. Stalins Nomaden: Herrschaft und Hunger in Kasachstan. Hamburg, 2014. P. 16. Английский перевод книги Киндлера должен скоро выйти в издательстве Питтсбургского университета. Рус. пер.: Киндлер Р. Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане / Пер. с нем. Л.Ю. Пантиной. М.: РОССПЭН, 2017.

50

Пьянчола называет этот процесс «этатизацией», которую определяет как «включение казахов в государство, управляемое из Москвы» (Pianciola N. Famine in the Steppe: The Collectivization of Agriculture and the Kazak Herdsmen, 1928–1934 // Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. No. 1–2. Р. 147). Киндлер называет этот процесс «советизацией при помощи голода», определяя его как «большевистскую программу по принуждению людей к вступлению в подданство при помощи провоцирования кризиса» (Kindler R. Stalins Nomaden. Задняя сторона обложки).

51

Сравните мой взгляд с подходом Роберта Киндлера, утверждающего, что ученые, которые фокусируют свое внимание на советской политике национальностей, занимаются «ориентализацией» Средней Азии, искусственно выделяя ее из общего советского мира. По мнению Киндлера, национальное строительство никогда не играло более важной роли, чем построение социализма. См.: Kindler R. Stalins Nomaden. Р. 25–26.

52

Литература о советской модернизации была в основном посвящена западной части Советского Союза и игнорировала восточную. Исключением из этого правила является книга Слёзкина: Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, 1994 (рус. пер.: Слёзкин Ю. Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера / Пер. О. Леонтьевой. М.: Новое литературное обозрение, 2008).

53

О роли Первой мировой войны в политизации русского крестьянства см.: Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Vol. 2. No. 1. Р. 127. Казахов, как и других жителей Средней Азии, не призывали на военную службу до 1916 года – пока не пришел приказ призвать мужчин Средней Азии в трудовые батальоны, действующие за линией фронта. Этот приказ спровоцировал массовое восстание против призыва в армию. О восстании 1916 года см.: Brower D.R. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. New York, 2003. Chap. 1 and 6; Happel J. Nomadische Lebenswelten und zarische Politik: Der Aufstand in Zentralasien 1916. Stuttgart, 2010; Sokol E.D. The Revolt of 1916 in Central Asia. Baltimore, 1953.

54

Согласно статистическим данным партии, в 1920-е годы 93% казахов и 98% казашек были неграмотны. См.: Архив Президента Республики Казахстан [далее – АПРК]. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1643. Л. 104 [Стенографический отчет заседания бюро крайкома ВКП(б)].

55

В 1926 году население Казахстана равнялось 6,5 миллиона человек. См.: Всесоюзная перепись населения 17 декабря 1926 г. С. 82.

56

Эта почтовая система была не слишком эффективна: случалось так, что в июле аул получал циркуляр, рекомендующий отпраздновать 8 марта Международный женский день. См.: Кучкин А.П. Советизация казахского аула. М., 1962. С. 112.

57

Об использовании аналогичной риторики в отношении охотников и собирателей Севера см.: Slezkine Y. Arctic Mirrors. Р. 220.

58

US Department of Agriculture (USDA). Foreign Agricultural Service. Commodity Intelligence Report: Kazakhstan Agricultural Overview. https://www.pecad.fas.usda.gov/highlights/2010/01/kaz_19jan2010/.

59

На 2002 год в Казахстане производством скота занимались 80 тысяч «частных семейных фермеров». См.: Jungbluth F., Van-Veen T.S. Kazakhstan’s Livestock Sector: Supporting Its Revival. Washington, DC, 2004. О современной практике подвижного пастушества в Южном Казахстане см.: McGuire G. By Coin or By Kine? Barter and Pastoral Production in Kazakhstan // Ethnos. 2016. Vol. 81. No. 1. Р. 53–74.

60

Об идее природы как препятствия, которое следовало «покорить», см.: Weiner D.R. Models of Nature: Ecology, Conservation, and Cultural Revolution in Soviet Russia. Bloomington, 1988. Р. 168–171. Об усилиях колониальных держав по трансформации засушливых регионов см.: Davis D.K. The Arid Lands: History, Power, Knowledge. Cambridge, MA, 2016.

61

Pohl М. The Virgin Lands between Memory and Forgetting: People and Transformation in the Soviet Union, 1954–1960. PhD diss., Indiana University, 1999.

62

Elie М. Desiccated Steppes: Droughts, Erosion, Climate Change and the Crisis of Soviet Agriculture, 1960s–1980s // Eurasian Environments: Nature and Ecology in Imperial Russian and Soviet History / Ed. N.B. Breyfogle. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2018. P. 75–93; Stebelsky I. Wheat Yields and Weather Hazards in the Soviet Union // Interpretations of Calamity from the Viewpoint of Human Ecology / Ed. K. Hewitt. Winchester, MA, 1983. Р. 202–218. Производство пшеницы в независимом Казахстане продолжает страдать от частых засух, а Министерство сельского хозяйства США назвало Казахскую степь «зоной рискованного земледелия». См.: USDA Foreign Agricultural Service. Commodity Intelligence Report: Kazakhstan Agricultural Overview. https://www.pecad.fas.usda.gov/highlights/2010/01/kaz_19jan2010.

63

Другие исследования периферии Советского Союза тоже подчеркивают важную роль, которую отношения с окружающей средой сыграли в жизни СССР. Энди Бруно выдвинул идею, что сама природа участвовала в коммунистическом проекте. См.: Bruno А. The Nature of Soviet Power: An Arctic Environmental History. Cambridge, 2016.

64

О советской политике национальностей с точки зрения центра см. в числе прочих: Hirsch F. Empire of Nations; Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, 2001 (рус. пер.: Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011); Suny R.G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford, 1993; Slezkine Y. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. 1994. Vol. 53. No. 2. Р. 414–452 (рус. пер.: Слёзкин Ю. СССР как коммунальная квартира, или Каким образом социалистическое государство поощряло этническую обособленность // Американская русистика. Вехи историографии последних лет: Советский период: сборник Самара, 2001. С. 329–374).

65

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 9, 12.

66

О Советском Союзе как о незавершенной работе см.: Hirsch F. The Soviet Union as a Work-In-Progress: Ethnographers and the Category Nationality in the 1926, 1937, and 1939 Censuses // Slavic Review. 1997. Vol. 56. No. 2. Р. 251–278.

67

Аманжолова Д.А. На изломе: Алаш в этнополитической истории Казахстана. Алматы, 2009; Kendirbaeva G. «We Are Children of Alash…» // Central Asian Survey. 1999. Vol. 18. No. 1. Р. 5–36. О происхождении Алаш-Орды см.: Rottier Р. Creating the Kazak Nation: The Intelligentsia’s Quest for Acceptance in the Russian Empire, 1905–1920. PhD diss., University of Wisconsin, 2005; Sabol S. Russian Colonization and the Genesis of Kazakh National Consciousness. New York, 2003.

68

Nurtazina N., ed. Great Famine of 1931–1933 in Kazakhstan. P. 113.

69

В своих воспоминаниях Мухамет Шаяхметов свидетельствует, что перед тем, как начался голод, кочевое скотоводство играло центральную роль в жизни его семьи (Shayakhmetov М. The Silent Steppe: The Story of a Kazakh Nomad under Stalin / Transl. by J. Butler. London, 2006. P. 3–10).

70

Хотя империи тоже стремились использовать категории идентичности для управления различными группами населения, пример кочевников-казахов, вероятно, лучше всего иллюстрирует исключительную важность, которую Москва придавала своему проекту национального строительства. Официальные лица Британской империи, к примеру, однозначно отвергали идею, что из кочевников-бедуинов можно создать национальность. По этому вопросу см.: Fletcher R.S.J. Running the Corridor: Nomadic Societies and Imperial Rule in the Inter-War Syrian Desert // Past and Present. 2013. No. 220. P. 185–215.

71

Есть незначительное количество работ, авторы которых не согласны ни с одной из этих двух интерпретаций. Так, Тимоти Снайдер утверждает, что Сталин использовал голод для решения двух срочных проблем, а именно «угрозы» войны с Польшей и дефицита хлеба (Snyder T. Sketches from a Secret War: A Polish Artist’s Mission to Liberate Soviet Ukraine. New Haven, 2005. Chap. 5). Марк Б. Таугер, отвергая идею, что украинский голод был рукотворным, считает причиной голода реальную нехватку хлеба, вызванную плохим урожаем 1932 года (Tauger M.B. The 1932 Harvest and the Famine of 1933 // Slavic Review. 1991. Vol. 50. No. 1. P. 70–89).

72

См.: Wheatcroft S.G., Davies R.W. The Years of Hunger; Мерль Ш. Голод 1932–1933 годов – геноцид украинцев для осуществления политики русификации // Отечественная история. 1995. № 1. С. 49–61.

73

Об украинском голоде написана обширная литература, в значительной части на украинском языке. Первопроходцем стал Роберт Конквест: Conquest R. The Harvest of Sorrow. См. также: Applebaum А. Red Famine: Stalin’s War on Ukraine. New York, 2017; Hryn H., ed. Hunger by Design: The Great Ukrainian Famine and Its Soviet Context. Cambridge, MA, 2008; Isajiw W.W., ed. Famine-Genocide in Ukraine, 1932–1933: Western Archives, Testimonies, and New Research. Toronto, 2003; Кульчицкий С.В. Почему он нас уничтожал? Сталин и украинский Голодомор. Киев, 2007; Sysyn F., Makuch A., eds. Contextualizing the Holodomor: The Impact of Thirty Years of Ukrainian Famine Studies. Toronto, 2015. Терри Мартин считает, что национальность не была первичным фактором и непосредственной причиной голода, но стала играть важную роль в ходе кризиса, приведя к национальному террору против Украины и Кубани в 1933 году (Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 273–307).

74

О связи между национальностью и территорией в советском контексте см.: Reeves M. Border Work: Spatial Lives of the State in Rural Central Asia. Ithaca, 2014. Chap. 2.

75

Терри Мартин утверждает: «Партийное руководство помещало свою политику национальностей не в большевистские/небольшевистские рамки, а скорее в рамки жесткой и мягкой политики. Жесткая политика включала в себя главные задачи большевиков, а мягкая создавалась, чтобы сделать эту политику приемлемой для широких кругов населения» (Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 21).

76

Отмечая, что в той или иной форме скот выращивают 90% казахов, республиканские чиновники указывали: вопрос развития скотоводства в республике является не только экономическим, но и национальным. См.: Материалы к отчету Казакского краевого комитета ВКП(б): на VII Всеказакской партконференции. Алма-Ата, 1930. С. 6.

77

В недавних трудах подчеркивается широкое участие масс в советском национальном строительстве, но не рассматривается конкретно вопрос насилия. См.: Edgar A.L. Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan. Princeton, 2004; Fowler М.С. Mikhail Bulgakov, Mykola Kulish, and Soviet Theater: How Internal Transnationalism Remade Center and Periphery // Kritika: Explorations in Russian and Soviet History. 2015. Vol. 16. No. 2. Р. 263–290; Khalid А. Making Uzbekistan: Nation, Empire and Revolution in the Early USSR. Ithaca, 2015; O’Keeffe В. New Soviet Gypsies. Отчасти исключением является Мартин, отметивший роль «народной этнической враждебности» в проведении границ (Martin T. The Affirmative Action Empire. Chap. 8).

78

Здесь я вступаю в дискуссию с литературой, подразумевающей, что натиск Москвы на конкретные национальности осуществлялся чужаками – русскими или чиновниками, присланными из Москвы. Классический пример подобного подхода – книга Конквеста (Conquest R. The Harvest of Sorrow). Литература о насилии против национальных групп в СССР часто мало что говорит о том, как подобный натиск происходил на местах. Об отсутствии внимания к вопросу о действиях на местном уровне в случае украинского голода см.: Himka J.-P. Encumbered Memory. P. 424–425.

79

Об усилиях ОГПУ по более широкому использованию единственной казахской конной дивизии в Красной армии см.: АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 136; Попов В. Походы далеких дней // Чекисты Казахстана: Сборник воспоминаний и очерков / Сост. Н.И. Милованов, А.Ф. Минаичев. Алма-Ата, 1971. С. 53, 61.

80

Пьянчола стал первым, кто разработал и объяснил этот сюжет. См.: Pianciola N. Famine in the Steppe. P. 148–152.

81

Об ухудшении условий торговли между пастухами и земледельцами в ходе эфиопского голода 1972–1974 годов см.: Sen А. Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation. Oxford, 1981. Chap. 7.

82

Противоположный взгляд см. в работе: Payne M.J. Seeing Like a Soviet State: Settlement of Nomadic Kazakhs, 1928–1934 // Writing the Stalin Era: Shelia Fitzpatrick and Soviet Historiography / Eds. G. Alexopoulous, J. Hessler, K. Tomoff. New York, 2011. Р. 59–86.

83

Данные по температуре и осадкам в Казахстане в этот период указывают на то, что климатические условия не играли какой-либо важной роли в казахском голоде, за вычетом лета 1931 года, когда количество осадков в Северо-Западном Казахстане (важном зерноводческом районе) было очень незначительным. Более подробно данный вопрос рассмотрен в главе 4.

84

В 1928 году партийный специалист по здравоохранению отметил, что затраты Казахстана на душу населения в сфере здравоохранения – одни из самых низких в Советском Союзе. Если в Казахстане разгорится эпидемия, предупреждал он, то она станет самой настоящей бурей. См.: Виленский М.М. Здравоохранение в Казакстане. Кзыл-Орда, 1928. С. 4.

85

О связи между болезнями и голодом см.: Sen А. Poverty and Famines. Р. 50.

86

О роли современных медицинских услуг в изменении природы смертей, связанных с голодом, см.: Ó Gráda С. Famine: A Short History. Princeton, 2008. Р. 108–128.

87

Пэйн и Пьянчола оба подчеркивают этот момент. Пэйн утверждает, что после того, как у кочевников-казахов изъяли весь скот, местные кадры стали воспринимать их как «лишних людей» (Payne M.J. Seeing Like a Soviet State. Р. 70). Пьянчола утверждает, что беженцы-казахи занимали самый нижний уровень в иерархии полезной производительности с точки зрения государства (Pianciola N. Famine in the Steppe. P. 190). Точка зрения, что сталинский режим выстроил «иерархию потребления», используя еду в качестве политического инструмента, позволявшего отдавать предпочтение одним группам и карать другие, изложена в кн.: Осокина Е.А. Иерархия потребления: о жизни людей в условиях сталинского снабжения 1928–1935 гг. М., 1993.

88

Тимоти Снайдер подчеркивает важность «кровавых земель» – региона между Россией и Германией, где власть удерживали Гитлер и Сталин (Snyder Т. Bloodlands: Europe Between Hitler and Stalin. New York, 2010; рус. пер.: Снайдер Т. Кровавые земли. Европа между Гитлером и Сталиным. Киев, 2015).

89

Возможно, в журнале посещений Сталина отмечены не все его встречи, поскольку за период с 1924 по 1927 год записи являются фрагментарными. Тем не менее здесь указано, что за время пребывания Голощёкина в должности секретаря ЦК Компартии Казахстана Сталин и Голощёкин встречались дважды: 28 июля 1928 и 17 сентября 1932 года. Также возможно, что Голощёкин встречался со Сталиным во время посещения им Сибири в 1928 году. В любом случае редкость их встреч впечатляет. О записях журнала посещения Сталина см.: На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник / Науч. ред. А.А. Чернобаев. М., 2010.

90

7-я Всеказакская конференция ВКП(б): Стенографический отчет. Алма-Ата, 1930. С. 48–49.

91

Уделяя особое внимание Карлагу в Центральном Казахстане, Стивен Барнс утверждает, что узники лагерей были наименее важными членами советского общества (Barnes S.A. Death and Redemption: The Gulag and the Shaping of Soviet Society. Princeton, 2011. Р. 42).

92

Николя Верт подчеркивал исключительную важность случаев рукотворного голода 1930-х годов в более широкой картине коммунистического насилия. См.: Werth N. Keynote Address for the Holodomor Conference. Harvard Ukrainian Institute, 17–18 November 2008 // After the Holodomor: The Enduring Impact of the Great Famine on Ukraine / Eds. A. Graziosi, L.A. Hajda, H. Hryn. Cambridge, MA, 2013. P. xxx–xxi.

93

Чокин Ш. Четыре времени жизни: Воспоминания и размышления. Алматы, 1992, репринтное издание 1998. С. 27.

94

Из тех книг западных ученых, что посвящены казахскому голоду, лишь в одной – Kindler R. Stalins Nomaden (рус. пер.: Киндлер Р. Сталинские кочевники) – широко используются материалы Президентского архива. Хотя работа Киндлера была опубликована раньше моей, в 2014 году, тем не менее мы проводили наши исследования независимо друг от друга, и моя диссертация, на которой в большой степени основана настоящая книга, была закончена в 2010 году, раньше, чем диссертация Киндлера, завершенная в 2012-м.

95

US Commission on the Ukrainian Famine, Investigation of the Ukrainian Famine.

96

Исключением из этого правила является уже упоминавшийся сборник устных сообщений, записанных в 1991 году: Қызылдар қырғыны.

97

Лишь в 2008 году начались попытки собрать устные воспоминания людей, выживших во время казахского голода. См.: Трагедия казахского народа: Сборник документов и материалов. Голод 20-х, 30-х годов ХХ века в Казахстане / Ред. М. Тахаева. Алматы, 2010.

98

Из этого правила есть лишь несколько исключений: Чокин Ш. Четыре времени жизни; Шаяхметов М. Судьба: Документальная повесть. Алматы, 2002. Англ. пер.: Shayakhmetov М. The Silent Steppe.

99

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, 1969. Исследование Демко посвящено степным областям – Акмолинской, Семипалатинской, Уральской, а также Тургайской и частям Семиреченской и Сырдарьинской. Впоследствии все они станут частями Советского Казахстана.

100

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. P. 139.

101

Об этом периоде переселения см.: Coquin F.-X. La Sibérie: Peuplement et immigration paysanne au 19e siècle. Paris, 1969; Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, 2004. Chap. 5; Treadgold D.W. The Great Siberian Migration: Government and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Princeton, 1957. Более обширный обзор колонизации и ее места в евразийской истории см. во вступлении к: Breyfogle N.B., Schrader A., Sunderland W., eds. Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History. New York, 2007.

102

О крестьянской колонизации Казахской степи см.: Campbell I.W. Knowledge and the Ends of Empire. Ithaca, 2017. Chap. 5; Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan; Kendirbai G. Land and People: The Russian Colonization of the Kazak Steppe. Berlin, 2002; Малтусынов С.Н. Аграрный вопрос в Казахстане и Государственная дума России 1906–1917 гг. (социокультурный подход). Алматы, 2006; Martin V. Law and Custom in the Steppe: The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Nineteenth Century. Richmond, Surrey, 2001. Chap. 3; Stebelsky I. The Frontier in Central Asia // Studies in Russian Historical Geography / Eds. J.H. Bater, R.A. French. London, 1983. Vol. 1. P. 149–152. О заселении Русского Туркестана (отдельные части которого наряду со Степью будут включены в Советский Казахстан) см.: Brower D.R. Turkestan and the Fate of the Russian Empire; Morrison A. Peasant Settlers and the Civilizing Mission in Russian Turkestan, 1865–1917 // Journal of Imperial and Commonwealth History. 2015. Vol. 43. No. 3. P. 387–417. См. классическое советское описание: Турсунбаев А.Б. Из истории крестьянского переселения в Казахстан. Алма-Ата, 1950.

103

См., например, заявление статского советника Н.А. Крюкова: «Кочевое скотоводство есть анахронизм, с которым государство должно решительно покончить» (Журнал совещания о землеустройстве киргиз (1907). С. 35–36, 113–121; опубликовано в: Аграрная история Казахстана (конец XIX – начало XX в.): Сборник документов и материалов / Авт.-сост. С.Н. Малтусынов. Алматы, 2006. С. 119).

104

Нурбулат Масанов приходит к подобным же выводам, считая, что Российская империя не смогла покончить с базовыми социальными и экономическими функциями казахской кочевой жизни (Масанов Н. Кочевая цивилизация казахов. С. 530–533).

105

Stebelsky I. The Frontier in Central Asia. P. 158.

106

По оценке Джорджа Демко, более 22% всех поселенцев вернулись в Европейскую Россию (Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 203).

107

Первая метеостанция, измерявшая осадки и температуру в Казахской степи, находилась в Верном (ныне – Алматы), где подобные измерения начались в 1879 году. Полные данные других метеостанций в Казахской степи, Форта Александровского (ныне – Форт-Шевченко) и Казалинска, доступны лишь с 1891 года. Таким образом, оценить климатические изменения, происходившие с течением времени, а также региональные различия в засушливости очень трудно. Данные о температуре и осадках в Средней Азии содержатся в кн.: Williams M.W., Konovalov V.G. Central Asia Temperature and Precipitation Data, 1879–2003. Boulder, 2008.

108

Историки Российской империи не уделяли достаточного внимания тому, в какой степени колонизация пограничья трансформировала системы жизнеобеспечения местных народов. Эти вопросы, однако, были подробно исследованы на материале США – историками, специализирующимися на изучении систем жизнеобеспечения американских индейцев. Два классических труда принадлежат Уильяму Кронону и Ричарду Уайту: Cronon W. Changes in the Land: Indians, Colonists, and the Ecology of New England. New York, 1983; White R. The Roots of Dependency: Subsistence, Environment, and Social Change among the Choctaws, Pawnees, and Navajos. Lincoln, 1983.

109

Примеры подобного подхода см. в работах: Davis М. Late Victorian Holocausts: El Niño Famines and the Making of the Third World. New York, 2002; Serels S. Starvation and the State: Famine, Slavery, and Power in Sudan, 1883–1956. New York, 2013; Watts М. Silent Violence: Food, Famine, and Peasantry in Northern Nigeria. Berkeley, 1983.

110

Мало кто из исследователей уделил внимание этому вопросу. Единственное исключение – Pianciola N. Stalinismo di frontiera. Cap. 1–2. В этой главе я стараюсь опираться на наблюдения Пьянчолы, показывая, как инструментарий истории окружающей среды может дополнить экономический подход, которого он придерживается в своем исследовании.

111

В самом широком значении термин «Центральная Евразия» включает земли от степей Украины на западе до тихоокеанского побережья на востоке и от сибирских лесов на севере до Тибетского нагорья на юге. О проблемах определения этого термина см. дискуссию в кн.: Perdue Р. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA, 2005. Р. 19.

112

См., например: Frachetti M.D. Pastoralist Landscapes and Social Interaction. Труд Фракетти основан на его работе в качестве археолога в Джунгарском Алатау, горном районе Семиречья на юго-востоке нынешнего Казахстана.

113

Herodotus. The Histories / Transl. by T. Holland. New York, 2014. Рус. текст: Геродот. История / Пер. с греч. и коммент. Г.А. Стратановского. М., 1972.

114

Bregel Y. An Historical Atlas of Central Asia. Boston, 2003. P. 2.

115

Frachetti M.D. Pastoralist Landscapes and Social Interaction.

116

Di Cosmo N. Ancient Inner Asian Nomads: Their Economic Basis and Its Significance in Chinese History // Journal of Asian Studies. 1994. Vol. 54. No. 4. P. 1092–1126.

117

Taaffe R.N. The Geographic Setting // The Cambridge History of Early Inner Asia / Ed. D. Sinor. Cambridge, 1990. Тааффе предпочитает термин «Внутренняя Азия», а не «Центральная Евразия». Его определение Внутренней Азии включает в себя Казахскую степь.

118

Ди Космо, например, опираясь на свои открытия, связанные с земледельческими практиками Внутренней Азии, оспаривает традиционную точку зрения, что кочевые скотоводческие общества были внутренне нестабильны, несамодостаточны и нуждались в оседлых обществах для удовлетворения своих самых базовых потребностей. См.: Di Cosmo N. Ancient Inner Asian Nomads. Противоположный взгляд – что кочевники Евразийской степи зависели от оседлого населения – отстаивает Анатолий Хазанов: Khazanov А. Nomads and the Outside World / Transl. by J. Crookenden. New York, 1983. Рус. текст: Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир: Избранные научные труды. СПб., 2008.

119

Salzman Р.С. Pastoralists: Equality, Hierarchy, and the State. Boulder, 2004.

120

Eickelman D.F. The Middle East and Central Asia: An Anthropological Approach. Upper Saddle River, 2002. Р. 64–66.

121

Salzman Р.С. Pastoralists. Р. 4.

122

Некоторые историки вообще не используют термина «кочевник» – чтобы избежать ошибочного представления, будто кочевой образ жизни был чем-то постоянным, отсталым и неизменным. Антропологи Кэролайн Хамфри и Дэвид Снит предпочитают термин «подвижное пастушество» (Humphrey C., Sneath D. The End of Nomadism? Society, State, and the Environment in Inner Asia. Durham, 1999). Я в своей книге выбрала термин «кочевое скотоводство» (pastoral nomadism), поскольку, как я считаю, он отражает сущность этого образа жизни лучше, чем какой-либо из альтернативных терминов. На протяжении всей книги я подчеркиваю гибкость кочевой скотоводческой жизни и ее способность адаптироваться к различным ситуациям вопреки стереотипу о ее застойной и неизменной природе.

123

Критика этих взглядов содержится в кн.: Di Cosmo N. Ancient Inner Asian Nomads; Frachetti M.D. Pastoralist Landscapes and Social Interaction.

124

Существует точка зрения, что под воздействием климатических и политических изменений в железный век кочевые скотоводы Семиречья, «ранее ориентировавшиеся главным образом на пастушество, перешли к более интенсивному земледелию». См.: Rosen А.М., Chang C., Grigoriev F.P. Paleoenvironments and Economy of Iron Age Saka-Wusun Agro-Pastoralists in Southeastern Kazakhstan // Antiquity. 2000. Vol. 70. No. 285. Р. 611–623.

125

Об использовании физической мобильности как о политическом выборе см.: Irons W. Nomadism as a Political Adaptation: The Case of the Yomut Turkmen // American Ethnologist. 1974. Vol. 1. No. 4. Р. 635–658; Scott J.C. The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland South-east Asia. New Haven, 2009.

126

В правление Екатерины II власти стремились распространить среди казахов ислам, полагая, что развитие того, что они считали нормативными исламскими практиками, связано с оседлой жизнью. См.: Crews R.D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA, 2006. Chap. 4 (рус. пер.: Круз Р. За Пророка и царя. Ислам и империя в России и Центральной Азии. М.: Новое литературное обозрение, 2020).

127

На аналогичные моменты обратил внимание историк окружающей среды Уильям Кронон в своем классическом труде о том, как контроль над колониальной Новой Англией перешел от индейцев к европейцам. См.: Cronon W. Changes in the Land. P. 160–164.

128

Khazanov А. Nomads and the Outside World. Р. 46.

129

Ibid. P. 21; Humphrey C., Sneath D. The End of Nomadism? P. 196.

130

Bregel Y. Uzbeks, Qazaqs, and Turkmens // The Cambridge History of Inner Asia / Eds. N. Di Cosmo et al. Cambridge, 2009. P. 225; Lee J.-Y. Qazaqlïq, or Ambitious Brigandage, and the Formation of the Qazaqs: State and Identity in Post-Mongol Central Eurasia. Boston, 2016.

131

Формирование трех казахских жузов с трудом поддается датировке – отчасти в силу нехватки источников по этому периоду. Первое упоминание трех отдельных жузов с названиями относится к 1731 году, но большинство историков датируют их формирование концом XVI века. См. обсуждение этого вопроса: Frank A.J. The Qazaqs and Russia // The Cambridge History of Inner Asia. Р. 364–365.

132

Khazanov А. Nomads and the Outside World. Р. 146; Yessenova S. Soviet Nationality, Identity, and Ethnicity in Central Asia: Historic Narratives and Kazakh Ethnic Identity // Journal of Muslim Minority Affairs. 2002. Vol. 22. No. 1. Р. 14.

133

Об этой экспансии см.: Khodarkovsky М. Russia’s Steppe Frontier. Bloomington, 2002 (рус. пер.: Ходарковский М. Степные рубежи России: как создавалась колониальная империя. 1500–1800 / Пер. А. Терещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2019).

134

См., например: Khodarkovsky М. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads 1660–1771. Ithaca, 1992.

135

О многочисленных контактах сибирских казаков с казахами см.: Malikov Y. Tsars, Cossacks, and Nomads: The Formation of a Borderland Culture in Northern Kazakhstan in the 18th and 19th Centuries. Berlin, 2011. Петербургские власти разделили сибирских казаков, поселив часть из них в Казахской степи, намного дальше к югу (семиреченские казаки).

136

Маликов подчеркивает, что Россия была заинтересована в торговле, в том числе в безопасном прохождении караванов через Казахскую степь, а также испытывала необходимость прекратить набеги кочевников на русские земледельческие поселения, находившиеся за Сибирской укрепленной линией (Ibid. Chap. 4). О роли, которую сами казахи играли в облегчении этого завоевания и содействии ему, см.: Kilian J. Allies and Adversaries: The Russian Conquest of the Kazakh Steppe. PhD diss., George Washington University, 2013. Общий обзор недавних исследований завоевания Средней Азии см. в статье: Morrison А. Killing the Cotton Canard and Getting Rid of the Great Game: Rewriting the Russian Conquest of Central Asia, 1814–1895 // Central Asian Survey. 2014. Vol. 33. No. 2. Р. 131–142.

137

Существуют различные оценки численности населения трех казахских жузов. В своем описании жизни казахов, впервые опубликованном в 1832 году, офицер Генерального штаба Алексей Левшин сообщал, что Старший жуз – наименьший из трех и его население составляет 500–600 тысяч человек. Младший жуз, по его расчетам, включал 1110 тысяч человек. По мнению Левшина, Средний жуз был наибольшим из трех и его население достигало 1360 тысяч человек. См.: Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. СПб., 1832, репринтное издание: Алматы, 1996. С. 288.

138

Текст этого положения воспроизводится в кн.: Аграрная история Казахстана. С. 25–28.

139

См.: Масанов Н. Кочевая цивилизация казахов. Критика Масанова содержится в кн.: Алимбай Н., Муканов М.С., Аргынбаев Х. Традиционная культура жизнеобеспечения казахов: очерки теории и истории. Алматы, 1998. Авторы критикуют Масанова за то, что он анализирует казахское общество, опираясь исключительно на его экономическую структуру (основанную на номадизме), и пренебрегает важностью духовных и культурных практик. Географ Оуэн Латтимор тоже выбрал подход, основанный на культурной экологии, разделив Внутреннюю Азию с точки зрения окружающей среды на четыре региона, в каждом из которых шел отдельный процесс культурного развития (Lattimore O. Inner Asian Frontiers of China. New York, 1940).

140

Я придерживаюсь классификации Тааффе: Taaffe R.N. The Geographic Setting.

141

Suslov S.P. The Physical Geography of Asiatic Russia / Transl. by N.D. Gershevsky. San Francisco, 1961. P. 447–451. Оригинальное издание: Суслов С.П. Физическая география СССР. Азиатская часть. М., 1954.

142

Taaffe R.N. The Geographic Setting. P. 30–31.

143

Ibid. P. 26.

144

Chen F., Huang X., Zhang J. et al. Humid Little Ice Age in Arid Central Asia Documented by Bosten Lake, Xinjiang, China // Science in China. Series D: Earth Sciences. 2006. Vol. 49. No. 12. P. 1280–1290.

145

Taaffe R.N. The Geographic Setting. P. 28, 35–37.

146

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 14.

147

Suslov S.P. The Physical Geography of Asiatic Russia. Р. 427.

148

Беротов Д.Д. Страна свободных земель. СПб., 1908. С. 12.

149

Там же. С. 29.

150

Там же. С. 12.

151

Suslov S.P. The Physical Geography of Asiatic Russia. Р. 514–516.

152

Беротов Д.Д. Страна свободных земель. С. 13.

153

Рассказ о трудностях пересечения плато см. в кн.: Nelson Fell E. Russian and Nomad: Tales of the Kirgiz Steppes. New York, 1916. Р. 155–169.

154

Иногда это плато называли Северной Голодной степью, чтобы отличить его от другой, меньшей по размеру равнины, тоже известной как Голодная степь. Эта равнина, ныне находящаяся в Узбекистане, расположена между городом Джизак и рекой Сырдарьей.

155

См., например: Брискин А. Степи Казакские (очерки степного Казакстана). Кзыл-Орда, 1929. С. 4.

156

Таким образом, безлесный ландшафт Степи не был первозданным, а являлся в некоторой мере результатом человеческой деятельности. По этому вопросу см.: Moon D. The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Oxford, 2013. P. 7; Salzman Р.С. Pastoralists. Р. 2. Об использовавшейся кочевниками-казахами практике поджигания степи см.: Беротов Д.Д. Страна свободных земель. С. 16.

157

Фиельструп Ф.А. Скотоводство и кочевание в части степей Западного Казакстана // Казаки. Антропологические очерки. С. 104.

158

Некоторые ученые высказывали предположение, что два бедствия связаны друг с другом и засуха делает последствия джута более интенсивными. См.: Sternberg Т. Tradition and Transition in the Mongolian Pastoral Environment // Modern Pastoralism and Conservation: Old Problems, New Challenges / Eds. T. Sternberg, D. Chatty. Cambridge, 2013. P. 147.

159

О джуте см.: Campbell I.W. The Scourge of Stock Raising: Zhŭt, Limiting Environments and the Economic Transformation of the Steppe // Eurasian Environments: Nature and Ecology. P. 60–74.

160

Аристов Н.А. На борьбу с засухой и джутом. Петропавловск, 1927.

161

Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 22.

162

Масанов Н. Кочевая цивилизация казахов. С. 277–280.

163

Salzman Р.С. Pastoralists. Р. 3.

164

Масанов Н. Кочевая цивилизация казахов. С. 280.

165

Там же. С. 240.

166

Yessenova S. Soviet Nationality, Identity, and Ethnicity in Central Asia. P. 17.

167

Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 21.

168

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. С. 380.

169

Беротов Д.Д. Страна свободных земель. С. 12.

170

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 2.

171

Stebelsky I. Wheat Yields and Weather Hazards. P. 216. Об усилиях русских натуралистов и ученых по выяснению причины истощения пастбищ Европейской России и по его прекращению см.: Moon D. The Plough That Broke the Steppes.

172

В 1801 году российские власти вывели большую группу казахов Младшего жуза из-под власти их хана, переименовав их во Внутреннюю (или Букеевскую) Орду и подтолкнув к переселению в междуречье Волги и Урала, в Астраханскую губернию, по ту сторону Сибирской линии. См.: Frank A.J. The Qazaqs and Russia. P. 371.

173

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 114.

174

О голоде 1891 года см.: Robbins R.G. Famine in Russia, 1891–1892: The Imperial Government Responds to a Crisis. New York, 1975.

175

Stebelsky I. The Frontier in Central Asia. P. 167–168.

176

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 63.

177

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. P. 13.

178

Краткий исторический очерк Семипалатинского края (до 1917 года). Семипалатинск, 1929. С. 33–34.

179

Мүхатова О. Қазақстандағы XX ғасырдың алғашқы онжылдықтарыңдағы аграрлық реформалар тарихнамасы (1900–1929 жылдар). Алматы, 1998. С. 3.

180

Siegelbaum L. Those Elusive Scouts: Pioneering Peasants and the Russian State, 1870s–1950s // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2013. Vol. 14. No. 1. Р. 31–58.

181

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 120.

182

В 1906 году вице-губернатор Акмолинской области просил закрыть его регион для колонизации, но получил отказ. См.: Российский государственный исторический архив [далее – РГИА]. Ф. 391. Оп. 3. Д. 105. Л. 5–6, 36. Цит. в кн.: Аграрная история Казахстана. С. 99–100. В 1902 году генерал-губернатор Туркестана умолял Министерство внутренних дел прекратить поток нелегальных переселенцев. См.: Brower D.R. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. P. 135.

183

Мухи в Казахской степи, как отмечал Д. Беротов, «по виду отличающиеся от обыкновенных», могли влететь людям или животным в глаза, вызывая сильную боль и даже ослепляя их (Беротов Д.Д. Страна свободных земель. С. 15).

184

Там же. Подобные наблюдения русские путешественники делали и в степях Европейской России. См.: Moon D. The Plough That Broke the Steppes. Chap. 1.

185

Центральный государственный архив Республики Казахстан [далее – ЦГАРК]. Ф. 19. Оп. 1. Д. 57. Л. 12–12 об. (Письмо Комитету помощи голодающим от заведующего переселенческим делом в Семиреченской области, 11 апреля 1907 г.).

186

Там же. Ф. 64. Оп. 1. Д. 4701. Л. 27 (Письмо Степному окружному управлению Российского общества Красного Креста от отделения Красного Креста, 6 апреля 1907 г.).

187

Там же. Д. 4752. Л. 3–4 (Телеграмма от секретаря Омского финансового комитета министру торговли и промышленности, Санкт-Петербург, 2 июля 1911 г.).

188

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 174–175. Такая же ситуация сложилась и дальше к югу в Туркестане. Семиреченские крестьяне стали выращивать больше скота, чтобы защитить себя на случай плохого урожая. См.: Brower D.R. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. P. 132–133.

189

Бежкович А.С. Земледелие украинцев-переселенцев южной части Семипалатинской губернии // Материалы Комиссии экспедиционных исследований / Под ред. С.И. Руденко. Л., 1930. Вып. 16: Украинцы-переселенцы Семипалатинской губернии. С. 16.

190

Там же. С. 103.

191

Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 74–83.

192

Чувелев К.А. О реорганизации кочевого и полукочевого хозяйства // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 2–3. С. 47.

193

Khazanov А. Nomads and the Outside World. Р. 46–49.

194

В Аракарагайской волости (Кустанайском уезде) число голов скота в стадах казахов выросло с 1898 по 1905 год на 20% (см.: Влияние колонизации на киргизское хозяйство. СПб., 1907). См. также: Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана. Барнаул, 2003. С. 208.

195

Шулков П.С. Объем рыночных связей казахского хозяйства // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 11–12. С. 64–74.

196

Martin V. Law and Custom in the Steppe. P. 66–67; Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана. С. 200.

197

ЦГАРК. Ф. 25. Оп. 1. Д. 2822. Л. 213–214 об. Воспроизведено в кн.: Аграрная история Казахстана. С. 109–111.

198

О степной торговле см.: Frank A.J. The Qazaqs and Russia. Р. 374–375; Щеглова Т.К. Ярмарки Западной Сибири и степных областей во второй половине XIX века: из истории российско-азиатской торговли. Барнаул, 2002.

199

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 186.

200

Аргынбаев Х.А. Историко-культурные связи русского и казахского народов. Павлодар, 2005. С. 66. Мохиб Шахрани обратил внимание на то, что пастухи-киргизы афганского Памира прибегли к аналогичным мерам после закрытия советских и китайских границ. Численность животных в регионе выросла в ответ на новые возможности торговли киргизов с оседлыми жителями. Затем киргизы начали увеличивать поголовье овец и яков в своих стадах, сокращая количество верблюдов и лошадей. См.: Shahrani M.N.M. The Kirghiz and Wakhi of Afghanistan: Adaptation to Closed Frontiers. Seattle, 1979.

201

Khodarkovsky М. Russia’s Steppe Frontier. P. 161.

202

Кузнецов В. Киргизское хозяйство в Акмолинской области. СПб., 1909. Т. 1: Кокчетавский уезд. С. 144. Более подробно об экспедиции Кузнецова и о ее роли в дискуссиях по поводу крестьянского переселения см.: Campbell I.W. Knowledge and the Ends of Empire. Chap. 5. Я выражаю признательность Яну Кэмпбеллу, указавшему мне на этот источник.

203

Кузнецов В. Киргизское хозяйство в Акмолинской области. Т. 1. С. V.

204

Shakanova N.Z. The System of Nourishment among the Eurasian Nomads: The Kazakh Example // Ecology and Empire: Nomads in the Cultural Evolution of the Old World / Ed. G. Seaman. Los Angeles, 1989. P. 111–119; Тайжанова Г.Е., ред. Казахи: историко-этнографическое исследование. Алматы, 1995. С. 163–176.

205

О возросшем интересе Российской империи к потребностям человека в питании см.: Smith A.K. Recipes for Russia: Food and Nationhood under the Tsars. DeKalb, 2008. Об исследованиях питания в 1880-е годы см.: Wheatcroft S.G. Famine and Food Consumption Records in Early Soviet History, 1917–1725 // Food, Diet, and Economic Change Past and Present / Eds. C. Geissler, D.J. Oddy. New York, 1993. Р. 151–174. О зерновой торговле в России в XVIII веке см.: Jones R.E. Bread upon the Waters: The St. Petersburg Grain Trade and the Russian Economy, 1703–1811. Pittsburgh, 2013.

206

По данным экспедиции, индивидуальное потребление мяса сократилось за 1896–1907 годы с 8 пудов 32 фунтов до 3 пудов 15 фунтов в год. Индивидуальное потребление молока сократилось за тот же период с 30,3 до 19,5 ведра в год. См.: Кузнецов В. Киргизское хозяйство в Акмолинской области. Т. 1. С. 139.

207

Там же. С. 145.

208

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 200.

209

Ibid. P. 174.

210

Об относительно мирной жизни и ее роли в росте численности людей и животных см.: Martin V. Law and Custom in the Steppe. Р. 191.

211

Сафаров Г. Колониальная революция (опыт Туркестана). Алма-Ата, 1921, репринтное издание 1996. С. 76.

212

Кузнецов В. Киргизское хозяйство в Акмолинской области. Т. 1. С. 12–13.

213

ЦГАРК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 4324. Л. 34 (Письмо губернатора Акмолинской области Степному генерал-губернатору, 30 июня 1890 г.).

214

Там же. Д. 4752. Л. 121.

215

Кузнецов В. Киргизское хозяйство в Акмолинской области. Т. 1. С. 48.

216

Аргынбаев Х.А. Историко-культурные связи русского и казахского народов. С. 58.

217

О туркестанском голоде см.: Буттино М. Революция наоборот: Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР / Пер. Н. Охотина. М., 2007. О поволжско-уральском голоде см.: Adamets S. Guerre civile et famine en Russie: Le pouvoir bolchevique et la population face à la catastrophe démographique, 1917–1923. Paris, 2003; Patenaude B.M. Big Show in Bololand: The American Relief Expedition to Soviet Russia in the Famine of 1921. Stanford, 2002; Wheatcroft S. Soviet Statistics and Nutrition and Mortality during Times of Famine, 1917–1922 and 1931–1933 // Cahiers du monde russe. 1997. Vol. 30. No. 4. P. 525–557.

218

О событиях 1916 года см.: Brower D.R. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. Особенно главы 1 и 6; Happel J. Nomadische Lebenswelten und zarische Politik; Sokol E.D. The Revolt of 1916 in Central Asia.

219

Brower D.R. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. Р. 164.

220

Demko G.J. The Russian Colonization of Kazakhstan. Р. 180.

221

О прибытии голодающих казахов в Ташкент см.: Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865–1923. Bloomington, 2007. Р. 200–207. Путь голодающих беженцев в Ташкент обессмертил Александр Неверов в своей повести «Ташкент – город хлебный». В годы Второй мировой войны Ташкент был популярен среди эвакуировавшихся – отчасти потому, что существовало представление, что это «город хлебный». См.: Manley R. To the Tashkent Station: Evacuation and Survival in the Soviet Union at War. Ithaca, 2009. Р. 141–143.

222

Зверяков И.А. От кочевания к социализму. Алма-Ата, 1932. С. 16.

223

Буттино М. Революция наоборот. С. 364.

224

Там же. С. 365.

225

Медеубаев Е.И. Военный коммунизм в Казахстане. Актобе, 2003. С. 133.

226

Оразгуль Мухатова считает, что оседание на землю было продуманной стратегией казахов с целью уберечь земли от дальнейших посягательств со стороны крестьян (Мүхатова О. Қазақстандағы XX ғасырдың алғашқы онжылдықтарындағы). Быков считает, что подтолкнуть кочевников к оседанию на землю могло растущее потребление хлеба (Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана. С. 215). Значительный рост численности людей и животных в Степи в поздний период Российской империи мог также привести к истощению пастбищ, в свою очередь подтолкнув некоторых казахов к оседанию на землю.

227

В 1920-е годы советские источники определяли большинство казахов как «полукочевников», 20–30% – как «оседлых» и меньшинство (обычно менее 10%) – как «кочевников». Анализ данных 1929 года см. в кн.: Родневич Б. От колониального вырождения к социалистическому рассвету. С. 15.

228

Всесоюзная перепись населения 17 декабря 1926 г. С. 82.

229

Khazanov А. Nomads and the Outside World. Р. 21; Humphrey C., Sneath D. The End of Nomadism? P. 196.

230

Об этой шутке см.: Махат Д.А. Баспасөз: сталиншiлдiктiң Қазақстанда орнығуы (1925–1956 жж.) [Текст]. Астана, 2007. С. 222. Шутка звучала и в других формах. В своем труде 1932 года «От кочевания к социализму» И.А. Зверяков подверг резкой критике «казахских националистов», окрестивших его книгу «От верблюдов к социализму» (Зверяков И.А. От кочевания к социализму. С. 126).

231

О разных аспектах «крестьянского вопроса» в эпоху нэпа см.: Heinzen J.W. Inventing a Soviet Countryside: State Power and the Transformation of Rural Russia, 1917–1929. Pittsburgh, 2004; Hughes J. Stalin, Siberia, and the Crisis of the New Economic Policy. Cambridge, 2004; McDonald T. Face to the Village: The Riazan Countryside under Soviet Rule, 1921–1930. Toronto, 2011; Velikanova О. Popular Perceptions of Soviet Politics in the 1920s. Basingstoke, 2013.

232

Об охотниках и собирателях российского Севера см.: Slezkine Y. Arctic Mirrors. О нивхах – рыбаках и охотниках, живших на острове Сахалин на Дальнем Востоке России, см.: Grant В. In the Soviet House of Culture: A Century of Perestroikas. Princeton, 1995.

233

По этому вопросу см. также: Thomas А. Kazakh Nomads and the New Soviet State, 1919–1934. PhD diss., University of Sheffield, 2015.

234

Другие ученые называли это «shepherd question» («вопрос о пастухах»). См.: Gellner E. Introduction // Khazanov А. Nomads and the Outside World. P. xvi; Вяткин М.П. Батыр Срым. М., 1947. Я предпочитаю термин «вопрос о кочевниках». Поскольку казахи пасли много видов животных, английский термин «shepherds» (пастухи овец) к ним неприменим.

235

В 1924 году Совет народных комиссаров республики вынес постановление, призывавшее выделить больше ресурсов на поддержку животноводства, провозглашенного основной отраслью народного хозяйства в республике. Об этом постановлении см.: Сириус М.Г. К вопросу о более рациональном направлении сельского хозяйства в Северном Казакстане // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 6–7. С. 16.

236

Об этой тенденции в Японской империи см.: Christmas S. The Cartographic Steppe: Mapping Environment and Ethnicity in Japan’s Imperial Borderlands. PhD diss., Harvard University, 2016. См. также: Davis D.K. The Arid Lands. Chap. 5.

237

Аналогичные процессы во время нэпа были характерны и для других областей Средней Азии. О восстании 1920-х годов в Советском Туркменистане см.: Edgar A.L. Tribal Nation. Chap. 6. В Казахстане наступление нэпа оказалось отсрочено. Из-за восстаний и голода Гражданской войны во многих частях Казахской степи нэп вступил в силу только весной 1923 года. См.: Медеубаев Е.И. Военный коммунизм в Казахстане.

238

Не вполне ясно, почему Казахстан не сразу стал полноценной союзной республикой. Возможно, он оказался изначально в составе РСФСР по причине наличия многочисленного русского этнического меньшинства. Киргизия, другая республика со значительным русским меньшинством, тоже управлялась в рамках РСФСР до 1936 года, пока наконец не получила статуса союзной республики.

239

Hirsch F. The Soviet Union as a Work-In-Progress. P. 251–278.

240

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 59–67.

241

После национального размежевания Туркестанская АССР была ликвидирована и часть ее территории отошла к Казахстану. О земельной реформе, проведенной Политбюро, см.: Генис В.Л. Депортация русских из Туркестана в 1921 году («Дело Сафарова») // Вопросы истории. 1998. № 1. С. 44–58.

242

Pianciola N. Décoloniser l’Asie centrale? Bolcheviks et colons au Semireč’e (1920–1922) // Cahiers du monde russe. 2008. Vol. 49. No. 1. P. 101.

243

Pianciola N. Décoloniser l’Asie centrale? P. 117.

244

ЦГАРК. Ф. 74. Оп. 4. Д. 254. Л. 6 (Доклад в отдел землеустройства уполномоченного по землеустройству в Семипалатинской губернии тов. Нурмухамедова).

245

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 64.

246

Площадь возделываемых земель уменьшилась с 640 до 300 тысяч десятин, а численность скота упала с 9,2 до 2,6 миллиона голов. См.: Генис В.Л. Депортация русских из Туркестана. С. 57.

247

Российский государственный архив социально-политической истории [далее – РГАСПИ]. Ф. 17. Оп. 85. Д. 105. Л. 23 (Письмо Серафимова Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету).

248

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1038б. Л. 1–8 (Бюро Казакского краевого комитета ВКП(б) по вопросу о результатах обследования комиссией ЦК ВКП(б) Джетысуйской губернии).

249

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1038б. Л. 1–8.

250

О населении Кзыл-Орды см.: Весь Казакстан: Справочная книга 1931 года / Под ред. В. Ланько. Алма-Ата, 1931. С. 107.

251

АПРК. Ф. 811. Оп. 19. Д. 238. Л. 42 («Встречи с прошлым», неопубликованные мемуары Михаила Ряднина). Воспоминания Ряднина, записанные в 1978 году, составляют часть особой коллекции (фонд 811) неопубликованных мемуаров, хранящихся в Президентском архиве Казахстана под названием «Институт истории партии при ЦК КПК». Эти мемуары были написаны по заказу партии, стремившейся лучше разобраться в своих успехах и неудачах.

252

Нарымская ссылка (1906–1917 гг.): Сборник документов и материалов о ссыльных большевиках / Под ред. и с предисл. И.М. Разгона; сост. А.П. Акаченок, К.В. Воронова, Н.А. Вышлова и др. Томск, 1970.

253

Slezkine Y. The Jewish Century. P. 178–180.

254

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 105. Л. 108–109 (Письмо Голощёкина Молотову, 17 августа 1926 г.).

255

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1040a. Л. 48–49 (Об очередном порядке наделения землей самовольно переселившихся в КАССР до 14 сентября 1925 года и о мерах против самовольного переселения извне в КАССР после указанного срока).

256

Утверждение Голощёкина, что «Октябрь миновал аул», вызвало оживленную дискуссию среди более позднего поколения советских историков. Турсунбаев утверждал, что аул уже был полностью советизирован к 1917 году: Турсунбаев А.Б. Казахский аул в трех революциях. Аналогичный взгляд представлен в кн.: Дахшлейгер Г.Ф., Нурпеисов К. История крестьянства Советского Казахстана. Алма-Ата, 1985. Напротив, Кучкин высказал мнение, что казахский аул был советизирован в 1926–1929 годах (Кучкин А.П. Советизация казахского аула).

257

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1643. Л. 134 (Стенограмма заседания бюро крайкома).

258

О различных элементах кампании см.: Отчет краевого комитета VI Всеказакской партийной конференции. Кзыл-Орда, 1928. С. 8.

259

Об аналогичных усилиях по введению в Советском Туркменистане «племенного паритета» (термин Адриенны Эдгар) см.: Edgar A.L. Tribal Nation. Chap. 6.

260

В это время члены партии в Казахстане тоже сравнивали советизацию аула с кампанией «Лицом к деревне». См.: Отчет краевого комитета VI Всеказакской партийной конференции. С. 8.

261

О кампании «Лицом к деревне» в Рязанской области см.: McDonald T. Face to the Village. Макдональд считает, что неудачи этой кампании стали одной из причин яростного натиска властей на крестьянство в ходе сплошной коллективизации, начавшейся в 1929 году.

262

Соколовский В.Г. Казакский аул. К вопросу о методах его изучения государственной статистикой на основе решений V-й Всеказакской партконференции и 2-го пленума Казрайкома ВКП(б). Ташкент, 1926.

263

Шмидт А.Э. Материалы по родовому составу казакского населения юго-западной части Шимкентского уезда. Ташкент, 1927.

264

Соколовский В.Г. Казакский аул. С. 35. См. также: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1041. Л. 98.

265

См., например, исследование Шулкова, изучавшего кочевников-овцеводов: Шулков П.С. Оптимальные размеры трудового пастбищно-кочевого овцеводческого хозяйства // Народное хозяйство Казакстана. 1929. № 4–5. С. 63–78.

266

По данным Вощинина, лишь Якутия и Бурят-Монголия превосходили Казахстан по численности голов скота на душу населения. См.: СССР по районам. Казакстан / Сост. В.П. Вощинин. М.; Л., 1929.

267

Соколовский В.Г. Казакский аул. С. 4.

268

Там же. С. 43–44.

269

Список населенных пунктов (в том числе и аулов-кстау) и схематическая десятиверстная карта Казакстана. Кзыл-Орда, 1928. С. VI–VII.

270

Соколовский В.Г. Казакский аул. С. 1.

271

Там же. Аналогичные заявления содержит и кн.: Список населенных пунктов.

272

Соколовский В.Г. Казакский аул. С. 2–3; Родневич Б. От колониального вырождения к социалистическому рассвету. С. 20. Многие выводы Соколовского о Степи были сделаны после этнографической экспедиции 1924–1925 годов в Аулие-Атинский регион, одним из руководителей которой он являлся. См.: ЦГАРК. Ф. 1000. Оп. 1. Д. 17. Л. 127 (Доклад товарища Соколовского).

273

Брискин А. Степи Казакские. С. 12.

274

Нухат А. «Юрты-кочевки»: к работе женских «красных юрт». М., 1929. С. 6. Более подробное описание кампании красных юрт см. в кн.: Michaels P.A. Curative Powers: Medicine and Empire in Stalin’s Central Asia. Pittsburgh, 2003. Майклс отмечает, что в 1929 году в Казахстане действовало 134 красных юрты. Партия взяла на вооружение аналогичные стратегии для проведения работы с другими труднодоступными группами населения. Юрий Слёзкин пишет про «красные палатки», использовавшиеся в работе с охотниками и собирателями Русского Севера (Slezkine Y. Arctic Mirrors. P. 229). В горных районах Киргизии члены партии создали сезонные Советы. См.: Loring В. Building Socialism in Kyrgyzstan: Nation-Making, Rural Development and Social Change, 1921–1932. PhD diss., Brandeis University, 2008. Р. 184–188.

275

Нухат А. «Юрты-кочевки». С. 6.

276

Нухат А. «Юрты-кочевки». С. 17.

277

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 490. Л. 152 (О ходе предвыборной кампании, 17 ноября 1926 г.).

278

Об усилиях партии по перераспределению земли см. стенограмму заседания крайкома: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1643. Л. 64–72. См. также: Кучкин А.П. Советизация казахского аула. С. 185–190.

279

Об этих дебатах см. также: Thomas А. Kazakh Nomads and the New Soviet State. Chap. 6.

280

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 490. Л. 42 (О ходе предвыборной кампании, 17 ноября 1926 г.).

281

Об организации Наркомзема РСФСР, подборе кадров и трудностях с интеграцией «буржуазных специалистов» см.: Heinzen J.W. Inventing a Soviet Countryside. О союзе между большевиками и специалистами-либералами, в том числе этнографами, географами и экономистами, см.: Hirsch F. Empire of Nations. Chap. 1.

282

Rabinowitch А. The Bolsheviks in Power: The First Years of Soviet Power in Petrograd. Bloomington, 2008. P. 112–113 (рус. пер.: Рабинович А. Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде / Александр Рабинович; пер. с англ. И. С. Давидян. М., 2007).

283

Швецов С.П. Казакское хозяйство в его естественно-исторических и бытовых условиях. Л., 1926. С. 100.

284

Там же. С. 105. О предупреждении со стороны Швецова часто говорят современные казахстанские историки голода. См., например: Абылхожин Ж.Б. Традиционная структура Казахстана. С. 221.

285

Шемиот-Полочанский Е.А. Главные элементы экономической связи новых государственных образований в Средней Азии и задачи Киргизской республики по сельскому хозяйству. Ташкент, 1925. С. 10.

286

Там же. С. 11.

287

Аристов Н.А. На борьбу с засухой и джутом. C. 24–26.

288

Тимофеев Е. Проблема пустыни // Народное хозяйство Казакстана. 1929. № 8–9. С. 70; Полочанский Е.А. За новый аул-кстау. М., 1926.

289

Скороспешкин В.И. К вопросу о реконструкции животноводческих хозяйств в КАССР // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 8. С. 1–19.

290

Там же. С. 1.

291

Рыбников А.А. Перспективы рационализации и реконструкции скотоводства засушливого центрального Казакстана // Народное хозяйство Казакстана. 1930. № 1. С. 1–22.

292

В 1922 году Рыбников был арестован, как и несколько других специалистов из Наркомзема РСФСР, и включен в список «антисоветских» деятелей, которых следовало депортировать из страны. Но по запросу Наркомзема РСФСР Рыбников был вычеркнут из этого списка и погрузился в научную работу, в том числе изучая Казахскую степь. См.: Heinzen J.W. Inventing a Soviet Countryside. Р. 86–87.

293

Рыбников А.А. Перспективы рационализации и реконструкции скотоводства. C. 1–22.

294

Существует сравнительное исследование, посвященное действиям России и США по управлению коренными народами (в частности, казахами и сиу) и преобразованию засушливых земель: Sabol S. «The Touch of Civilization»: Comparing American and Russian Internal Colonization. Boulder, 2017.

295

Сириус М.Г. К вопросу о более рациональном направлении. С. 36.

296

Об этих дискуссиях в годы Российской империи см.: Campbell I.W. Knowledge and the Ends of Empire. Chap. 4; Yessenova S. Soviet Nationality, Identity, and Ethnicity. P. 11–38; Rottier P. Creating the Kazak Nation. Chap. 4.

297

Байтурсынов А. Революция и киргизы // Жизнь национальностей. 1919. Опубликовано в: Революция в Средней Азии глазами мусульманских большевиков. Оксфорд, 1985. С. 109–114. При царской власти Байтурсынов занимал промежуточную позицию в отношении перехода к оседлости, утверждая, что эта идея годится для некоторых областей Казахской степи и не годится для других. См.: Campbell I.W. Knowledge and the Ends of Empire. Р. 178.

298

Садвакасов С. Вопросы народного просвещения // Садвакасов С. Избранное / Ред. К. Акимбеков. Алматы, 1994.

299

Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York, 1985. P. 92.

300

Payne M.J. Stalin’s Railroad: Turksib and the Building of Socialism. Pittsburgh, 2001. P. 18.

301

Ibid.; Брискин А. На Южтурксибе (очерки Турксиба). Алма-Ата. 1930.

302

В письме к Кржижановскому Голощёкин предложил учредить для Казахстана отдельное планирующее ведомство в рамках Госплана, которое занималось бы всеми вопросами развития республики. Предложение Голощёкина так и не было осуществлено на деле. См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 356. Л. 33 (Письмо Голощёкина Кржижановскому). Само письмо не датировано, но, судя по его контексту, а также по прочему содержанию дела, оно относится к 1929 году.

303

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 338. Л. 92–94 (Доклад ЦК от членов бюро крайкома, 22 октября 1927 г.).

304

Речь Челинцева была впоследствии опубликована: Челинцев А.Н. Перспективы развития сельского хозяйства Казакстана // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 4–5. С. 3.

305

Там же. С. 33.

306

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 66.

307

Ряднин рассказывает, как эти эксперты тщетно пытались добиться у Голощёкина реабилитации. См.: АПРК. Ф. 811. Оп. 19. Д. 238. Л. 78.

308

От редакции // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 6–7. С. 37.

309

См., например: Кондратьевщина в Казакстане: Сборник / Под ред. Е. Федорова. Алма-Ата, 1931.

310

Heinzen J.W. Inventing a Soviet Countryside. Р. 216.

311

Ibid. P. 217.

312

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 586. Л. 38–48 (Из доклада полномочного представителя ГПУ по КАССР И.Д. Каширина и начальника секретного отдела Якубовского в Восточный отдел ГПУ Я.Х. Петерсу о состоянии и деятельности Алаш-Орды и казахских нацгруппировок за время с 1 января по 1 марта 1923 г.) // Россия и Центральная Азия. 1905–1925 гг. Сборник документов / Сост. Д.А. Аманжолова. Караганды, 2005. С. 376.

313

Кто есть кто в Казахстане. С. 171.

314

Российский государственный архив экономики [далее – РГАЭ]. Ф. 7486. Оп. 19. Д. 10. Л. 237–238 (Проект комиссии товарища Гринько).

315

Донич А.Н. Проблема «нового казахского аула» // Народное хозяйство Казакстана. 1928. № 4–5. С. 144.

316

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 19. Д. 182а. Л. 16 (Причины организации перевода на оседлость казакских кочевых и полукочевых хозяйств).

317

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 19. Д. 182а. Л. 3 об. [без названия].

318

Зверяков И.А. От кочевания к социализму. С. 29.

319

Там же. С. 39. К началу первой пятилетки многие советские планировщики начали воспринимать природу как препятствие, которое следует «покорить». См.: Weiner D.R. Models of Nature. P. 168–171.

320

Донич А.Н. Проблема «нового казакского аула». С. 143; Thomas A. Kazakh Nomads and the New Soviet State. P. 57.

321

Возможность существования феодализма среди кочевников была предметом подробных исследований и дискуссий советских ученых. Обзор значительной части этих дебатов см. в: The Social Structure of the Nomads of Asia and Africa // Studies on Central Asian History in Honor of Yuri Bregel / Ed. D. DeWeese. Bloomington, 2001. P. 319–340; Gellner E. Introduction // Khazanov A. Nomads and the Outside World; Sneath D. The Headless State: Aristocratic Orders, Kinship Society, and Misrepresentations of Nomadic Inner Asia. New York, 2007. P. 124–131.

322

Биографию Тогжанова см. в кн.: Ашимбаев Д.Р., сост. Кто есть кто в Казахстане. С. 1036.

323

Тогжанов Г. Казакский колониальный аул. М., 1934. С. 36–89.

324

Там же. С. 6.

325

Там же. С. 31. См. также: Турсунбаев А.Б. Победа колхозного строя в Казахстане. С. 3.

326

Martin T. The Affirmative Action Empire. P. 12. Мартин отмечает, что первоначальная сталинская формулировка звучала иначе: «пролетарская по содержанию» (Ibid. Р. 12, note 51).

327

Этот аргумент прозвучал уже у Донича: Донич А.Н. Проблема «нового казакского аула». См. также: Тогжанов Г. Казакский колониальный аул. С. 16; Зверяков И.А. От кочевания к социализму. С. 16.

328

Зверяков И.А. От кочевания к социализму. С. 45, 59, 106.

329

Этот аргумент приводится у авторов: Масанов Н. Кочевая цивилизация казахов; Абылхожин Ж.Б. Традиционная структура Казахстана.

330

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1675. Л. 124–125 (Телеграмма группы граждан Семипалатинской губернии в ЦК ВКП(б) И. Сталину о незаконных действиях местных властей, 28 июля 1928 г.) // Трагедия казахского аула: 1928–1934. Сборник документов / Сост. А.С. Зулкашева, Г.Т. Исахан, Г.М. Каратаева. Алматы, 2013. Т. 1: 1928 – апрель 1929. С. 236.

331

О различных способах использования животных в кочевой практике казахского общества см.: Центральная Азия в составе Российской империи / Ред. С. Абашин, Д. Арапов, Н. Бекмаханова и др. М.: Новое литературное обозрение, 2008. C. 188; Martin V. Law and Custom in the Steppe. Р. 23–24; Масанов Н. Кочевая цивилизация казахов. C. 499.

332

Голощёкин Ф.И. Очередные задачи ВКП(б) в Казахстане – доклад II Пленуму краевого комитета ВКП(б), 1926 г. // Голощёкин Ф.И. Партийное строительство в Казакстане: Сборник речей и статей (1925–1930 гг.) / Подгот. к печ. В. Муравьёвым, М. Рядниным и Д. Смирновым; под общ. ред. П.М. Рысакова. М.; Алма-Ата, 1930. С. 72.

333

О кампаниях по борьбе с паранджой в Узбекистане см.: Massell G. The Surrogate Proletariat: Muslim Women and Revolutionary Strategies in Central Asia, 1919–1929. Princeton, 1974; Northrop D. Veiled Empire: Gender and Power in Stalinist Central Asia. Ithaca, 2004; Kamp M. The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity, and Unveiling under Communism. Seattle, 2006. Об антиисламской кампании советской власти в Узбекистане см.: Keller S. To Moscow, Not Mecca: The Soviet Campaign against Islam in Central Asia, 1917–1941. Westport, 2001. О борьбе с «родовыми пережитками» и мерах по «освобождению» женщин в Туркменистане см.: Edgar A.L. Tribal Nation. Chap. 6 and 8. Об усилиях по трансформации киргизской идентичности при помощи создания советских деревенских клубов см.: Iğmen A. Speaking Soviet with an Accent: Culture and Power in Kyrgyzstan. Pittsburgh, 2012.

334

Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 51.

335

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2106. Л. 1–3, 62, 63, 116–122 (Из обзора Казкрайкома ВКП(б) о социально-экономическом и политическом положении республики, март 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 20.

336

Подобная аргументация присутствует в кн.: Conquest R. The Harvest of Sorrow; Applebaum A. Red Famine.

337

Этот факт продемонстрировал и Ян Томаш Гросс в своем труде: Gross J.T. Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Poland’s Western Ukraine and Western Belorussia. Princeton, 1988. Изучая то, как государственная власть вошла в повседневную жизнь в Польше, Гросс приходит к выводу: «Ужасающие, обездвиживающие особенности сталинского режима были вызваны мириадой мелких, индивидуальных, спонтанных действий» (Ibid. Р. 232).

338

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 21. Д. 15. Л. 42–63 (Доклад правительства КАССР в ЦК ВКП(б) и ВЦИК о проведении и итогах кампании по конфискации имущества и выселению крупных баев-полуфеодалов, 23 апреля 1929 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 664. В первоначальной версии доклада значились 3488 общих собраний и 290 796 участников. Позднее эти цифры были зачеркнуты, а новые вписаны чернилами.

339

Франсин Хирш высказала такую же мысль в своем исследовании этнографического знания и его роли в создании Советского Союза. Она считает, что усилия по слиянию национальностей вовсе не означали отступления от государственной политики национальностей. Речь скорее шла о стремлении нарастить темпы революции и ускорить переход к коммунизму. См.: Hirsch F. Empire of Nations. P. 9.

340

Об этой системе «двойного угнетения» см.: Родневич Б. От колониального вырождения к социалистическому рассвету. С. 33; Зверяков И.А. От кочевания к социализму. С. 11.

341

Сыргабеков Н. Социалистическое земледелие // 15 лет Казакской АССР, 1920–1935 / Под ред. С.Н. Нурпеисова, У.Д. Исаева, Н.И. Гусева и др. Алма-Ата, 1935. С. 86.

342

Соколовский В.Г. Казакский аул. С. 24.

343

См., например, описание бая в: Государственный архив Российской Федерации [далее – ГАРФ]. Ф. 3260. Оп. 10. Д. 3. Л. 13 об. (Во ВЦИК. Доклад о проведении по КАССР конфискации имущества и выселения баев-полуфеодалов, 15 июня 1929 г.).

344

Lewin M. Who Was the Soviet Kulak? // Lewin M. The Making of the Soviet System. P. 121–141; Viola L. The Unknown Gulag: The Lost World of Stalin’s Special Settlements. Oxford, 2007. P. 5–7.

345

Подробнее об аналогии с паспортом см.: Tәтимов М. Әр қазақтыӊ терiнде тол шежiресi iлүлi тұрғанға не жетсiн // Жұрағат. 2006. № 9–10. С. 2–5.

346

Hudson А.Е. Kazak Social Structure. New Haven, 1964. Р. 43–48. Впрочем, представители одного рода не всегда состояли в близком кровном родстве. Казахи могли постепенно менять свои генеалогии в зависимости от меняющихся политических и экономических обстоятельств. См.: Харузин А.Н. К вопросу о происхождении киргизского народа. М., 1895. С. 59.

347

В отличие от некоторых других обществ Средней Азии, например туркменов, в казахском обществе не было действительно сильной и стабильной связи между генеалогией и социальным статусом (исключением отчасти можно считать род кыпчаков Среднего жуза, который, как считалось, сформировался из древних тюркских племен задолго до создания Казахского ханства). В большинстве случаев статус того или иного рода, ветви рода или родовой группы менялся по мере того, как эта группа становилась более или менее могущественной.

348

Hudson А.Е. Kazak Social Structure. Р. 62; Frank A.J. The Qazaqs and Russia. Р. 366.

349

В «Безголовом государстве» Дэвид Снит утверждает, что «власть аристократов и процесс управления, подобный государственному» играли важнейшую роль в организации кочевых скотоводческих обществ Внутренней Азии. Он считает, что «эгалитарные структуры, основанные на родстве» были в большой степени навязаны пришельцами-колонизаторами. См.: Sneath D. The Headless State. Напротив, я полагаю, что оба элемента – родство и власть аристократов – были важными организующими принципами казахской жизни как до российского завоевания Казахской степи, так и после него. Труд Снита стал предметом обсуждения на особом форуме: Debating the Concepts of Evolutionist Social Theory: Responses to David Sneath // Ab Imperio. 2009. No. 4.

350

Khazanov А. Nomads and the Outside World. Р. 146; Frank A.J. The Qazaqs and Russia. Р. 366.

351

Frank A.J. The Qazaqs and Russia. Р. 366.

352

Центральная Азия в составе Российской империи. С. 194–198; Martin V. Kazakh Chinggisids, Land, and Political Power in the 19th Century: A Case Study of Syrymbet // Central Asian Survey. Vol. 29. 2010. No. 1. Р. 79–102; Масанов Н. Кочевая цивилизация казахов. С. 446, 532.

353

Salzman Р.С. Pastoralists. Р. 73–75.

354

Существует ряд важных исследований, посвященных казахским коммунистам в 1920–1930-е годы: Койгельдиев М.К. Сталинизм и репрессии в Казахстане 1920–1940-х годов. Алматы, 2009; Махат Д.А. Қазақ зиялыларының қасиретi. Алматы, 2001; Омарбеков Т. Қазақстан тарихының ХХ ғасырдағы өзекті мәселелері: Көмекші оқу құралы. Алматы, 2003. Гл. 1. Марыся Блэквуд, аспирант Гарвардского университета, в настоящий момент заканчивает диссертацию, посвященную первому поколению казахских коммунистов.

355

О ведущей роли интеллектуалов Среднего жуза в казахской культуре XIX – начала XX века см.: Uyama Т. The Geography of Civilizations: A Spatial Analysis of the Kazakh Intelligentsia’s Activities, from the mid-19th to the Early 20th Century // Regions: A Prism to View the Slavic-Eurasian World / Ed. K. Matsuzato. Sapporo, 2000. Р. 82.

356

Cм.: Компартия Казахстана за 50 лет (1921–1971 гг.). Рост и регулирование состава партийной организации республики / Под ред. З. Голиковой, П. Пахмурного, Т. Позняковой. Алма-Ата, 1972. С. 59.

357

Martin T. The Affirmative Action Empire. Р. 145.

358

Аманжолова Д.А. На изломе; Kendirbaeva G. «We Are Children of Alash…»

359

Противоречия между национализмом и социализмом беспокоили местные элиты и в других регионах Советского Союза. Об Узбекистане см.: Khalid А. Making Uzbekistan.

360

На приеме у Сталина. С. 23.

361

Садуакасов С. Қазаққа не керек? // Өртен газеті. 1922. № 6. Опубликовано в: Садуақасұлы С. Екi томдық шығармалар жинағы / Ред. М. Кұл-Мұхаммед. Алматы, 2003. Т. 2. С. 266.

362

Садуақасұлы С. Екi томдық шығармалар жинағы. Т. 2. С. 267.

363

Idem. Жастар сиезiне // Енбекшi қазақ. 1922. 20 июля. Опубликовано в: Idem. Екi томдық шығармалар жинағы. Т. 2. С. 268.

364

Idem. Ерiксiз жаүап // Енбекшi қазақ. 1924. 8 марта. Опубликовано в: Idem. Екi томдық шығармалар жинағы. Т. 2. С. 293.

365

См., например: Российский государственный военный архив. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 285. Л. 296–298 (Письмо А.Т. Джангильдина И.В. Сталину о несогласии с позицией руководства КАССР в кадровых вопросах и отношении к бывшим деятелям движения, 24 апреля 1925 г.) // Россия и Центральная Азия. 1905–1925 гг. С. 415–420.

366

Аналогичные ситуации имели место и в других республиках Средней Азии. О том, как центральная власть манипулировала фракциями в Киргизии, см.: Loring В. Building Socialism in Kyrgyzstan. Chap. 3.

367

Троцкий Л. Национальные моменты политики в Казахстане. Письмо Г.Я. Сокольникову, 11 марта 1927 г. // Архив Троцкого / Ред. Ю.Г. Фельштинский. Т. 2: Коммунистическая оппозиция в СССР (1923–1927). С. 197–199.

368

Кто есть кто в Казахстане. С. 905 (Садвакасов), 1117 (Ходжанов).

369

Голощёкин Ф.И. За советизацию аула – доклад на краевой партконференции о работе крайкома ВКП(б) 1925 г. // Партийное строительство в Казакстане. С. 40.

370

Голощёкин Ф.И. Против групповщины и «вождизма»: доклад о внутрипартийном положении на 3 пленуме краевого комитета ВКП(б) 1927 г. // Партийное строительство в Казакстане. С. 92–118.

371

Koigeldiev М. The Alash Movement and the Soviet Government: A Difference of Positions // Empire, Islam and Politics in Central Eurasia / Ed. T. Uyama. Sapporo, 2007. Р. 168.

372

О пребывании Ежова в Казахстане см.: Getty J.А., Naumov O.V. Yezhov: The Rise of Stalin’s «Iron Fist». New Haven, 2008. P. 57–67. В 1939 году, после смещения его с поста главы НКВД, Ежов признался, что он и Голощёкин были любовниками в бытность Ежова в Кзыл-Орде. Впрочем, это признание было сделано под давлением и не подтверждается никакими другими свидетельствами. О подробностях заявления Ежова см.: Jansen М., Petrov N. Stalin’s Loyal Executioner: Nikolai Ezhov, 1895–1940. Stanford, 2002. P. 18.

373

Подробности московской встречи описаны в: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 489. Кроме того, детальное описание содержится в: Payne M.J. Stalin’s Railroad. Р. 22. В мае 1926 года Голощёкин ввел новый подход к коренизации, известный как «функциональная коренизация», который, возможно, подтолкнул Ходжанова и Мынбаева к еще более решительному противостоянию. Новая стратегия сокращала размах коренизации: вместо упора на то, чтобы набирать на службу этнических казахов, ставилась задача набирать кадры, владеющие казахским языком. Об этом изменении см.: Martin T. The Affirmative Action Empire. Р. 144.

374

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 502. Л. 31 (Письмо Голощёкина Сталину, Молотову и Косиору, 12 декабря 1926 г.). Опубликовано в: Махат Д.А. Қазақ зиялыларының қасиретi. С. 222–223. Голощёкин регулярно докладывал в ЦК о деятельности наиболее видных казахов. См., например: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 33. Д. 484. Л. 109 (Письмо Голощёкина Молотову, 17 августа 1926 г.).

375

АПРК. Ф. 811. Оп. 19. Д. 238. Л. 117. В показаниях, данных в 1928 году, Идрис Мустамбаев, бывший председатель исполнительного комитета партии в Сыр-Дарьинском районе, тоже свидетельствовал о бескомпромиссном характере Голощёкина. Мустамбаев, обвиненный во фракционности, не назвал Голощёкина напрямую диктатором, но отметил: «Если вы скажете, что бюро крайкома в числе 7–8 человек, то скажу, что это только арифметические данные, а почти весь крайком представляет собой один Голощёкин». См.: Там же. Ф. 719. Оп. 1. Д. 1046. Л. 34 (Стенограмма опроса тов. Мустамбаева).

376

АПРК. Ф. 811. Оп. 19. Д. 238. Л. 78.

377

Там же. Л. 115.

378

См., например: Михайлов В. Хроника великого джута.

379

Голощёкин Ф.И. За советизацию аула. C. 37.

380

Садвакасов С. Я не согласен с заявлениями товарища Голощёкина. Выступление С. Садвакасова на VI конференции Казкрайкома (1927 год. 15–23 ноября) // Садвакасов С. Избранное. С. 64–66.

381

Он же. О национальностях и националах. 15 января 1928 г. // Садуақасұлы С. Екi томдық шығармалар жинағы. Т. 2. С. 162–177.

382

См., например, воспоминания А.М. Конторщикова и Ф.А. Джандосовой (Сутюшевой): Конторщиков А.М. Дарование вожака и трибуна // Қайран Ораз Жандосов замандастар көзiмен. Легендарный Ораз: Ураз Джандосов глазами современников / Ред. А. Жандосов. Алматы, 1999. С. 102–105; Джандосова (Сутюшева) Ф.А. Двадцатые годы: Ташкент и Кзыл-Орда // Там же. С. 131–135.

383

Жандосов О. Новый этап в разрешении национального вопроса // Советская степь. 1928. 29 мая. Опубликовано в кн.: Ураз Джандосов. Документы и публицистика (1918–1937 гг.) / Под ред. М.К. Козыбаева и др. Алматы, 1999. С. 81–84.

384

АПРК. Ф. 719. Оп. 1. Д. 1046. Л. 49 (Резолюция по докладу тов. Голощёкина о внутрипартийном положении в казакской организации, принятая объединенным пленумом крайкома и краевой контрольной комиссии ВКП(б), 8–16 мая 1928 г.).

385

См., например: Тогжанов Г. О Байтурсынове и байтурсыновщине. Алма-Ата, 1932.

386

Об усилиях по устранению группы московских и ленинградских «троцкистов», скрывавшихся в Казахстане, см.: АПРК. Ф. 719. Оп. 1. Д. 1049. Л. 57 (Информационная сводка ликвидации бывшей троцкистской оппозиции в казахстанской организации ВКП(б), 15 апреля 1928 г.).

387

Там же. Ф. 811. Оп. 19. Д. 238. Л. 79. Кроме того, Ерназаров стал председателем республиканского комитета, которому было поручено наблюдение за конфискацией.

388

Ряднин вспоминает, что Джандосов играл ведущую роль в кампании по конфискации: «Пионером в этом является именно он» (Там же. Л. 68). Пример статьи Джандосова в казахскоязычной прессе: «Әлеуметтiк топтар» атты мақала (Қазақстан тұрғндарының). Қызыл Қазақстан, май 1928 г. // Ураз Джандосов. Документы и публицистика. С. 85–88.

389

Ураз Джандосов. Документы и публицистика. С. 272.

390

Об увольнении Садвакасова с его поста в Ташкенте см.: АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 255. Л. 8–12 (Переписка Голощёкина с Александром Здобновым, первым секретарем Ташкентского областного комитета, 20–27 февраля 1928 г.).

391

Обстоятельства смерти Смагула Садвакасова остаются неясными. Некоторые историки считают, что он заразился тифом, а другие утверждают, что он умер от увечий в результате несчастного случая. См.: Касымжанова Г. Архив памяти. Алматы, 2003.

392

Историк Талас Омарбеков утверждает, что казахских партийцев, плотно работавших с Голощёкиным, можно разделить на три группы. Первая группа, включавшая Садвакасова, состояла из тех, кто действительно заботился о казахах и стремился говорить от их имени. Вторая, к которой относился Джандосов, состояла из «бюрократов». Они честно выполняли работу, но не говорили о том, что у них на душе. Третья группа, к которой историк причисляет Исаева, состояла из казахов-«карьеристов», или тех, кто стремился использовать предоставленные партией возможности для собственного продвижения. См.: Омарбеков Т. Қазақстан тарихының ХХ ғасырдағы өзекті мәселелері. Гл. 1.

393

Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 202–203 (Телеграмма И.В. Сталина из Новосибирска в ЦК ВКП(б), 20 января 1928 г.) // Трагедия советской деревни. М.: РОССПЭН, 1999. Т. 1. С. 157–158.

394

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2087. Л. 24–31 (Из сводки Казкрайкома ВКП(б) о мероприятиях в ходе хлебозаготовок за время с 15 по 25 января 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 98. См. также: Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории [далее – РЦХИДНИ]. Ф. 17. Оп. 3. Д. 668. Л. 7 (Из протокола № 5 заседания Политбюро ЦК ВКП(б), 12 января 1928 г.) // Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 146. Несколько казахстанских историков утверждают, что после этого Голощёкин отправился в Красноярск, где в начале февраля 1928 года встретился со Сталиным, но не представляют достаточно убедительных источников в пользу этой версии. См.: Халидуллин Г. Политика советского государства в отношении казахских шаруа (1917–1940 гг.). Алматы, 2001. С. 86.

395

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1696. Л. 291–324 (Закрытое письмо секретаря Джетысуйского губкома в ЦК ВКП(б) о положении губернии, 29 января 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 103–134.

396

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1043. Л. 29–35 (Заседание секретариата Казкрайкома, 23 июня 1927 г.).

397

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 33. Д. 420. Л. 63–64 (8 мая 1928 г.).

398

В глазах историков применение урало-сибирского метода – центральный момент перехода от нэпа к первой пятилетке. См.: Davies R.W. The Socialist Offensive.

399

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1867. Л. 90–93 (Инструктивное письмо Актюбинского ГК ВКП(б) всем уполномоченным губкома, секретарям укомов и волкомов ВКП(б) о форсировании хлебозаготовок, 26 февраля 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 151.

400

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1696. Л. 291–324 // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 107.

401

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 22 (Материалы к докладу комиссии крайкома ВКП(б) об укочевках).

402

Frank A.J., Usmanov M.A., eds. Materials for the Islamic History of Semipalatinsk. Berlin, 2001. P. 1.

403

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 33. Д. 420. Л. 69 (О событиях в Семипалатинске 15 и 16 мая, 25 июня 1928 г.).

404

Payne M.J. Stalin’s Railroad. Р. 134–136.

405

РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 661 (Заседание фракции ВКП(б) Президиума ВЦИК, 24 сентября 1928 г.).

406

Там же. Л. 676.

407

Там же. Л. 674.

408

РГАСПИ. Л. 670.

409

Там же. Л. 591.

410

Там же. Л. 636.

411

Там же. Л. 679.

412

В феврале 1929 года, через год после Семипалатинского дела, округ посетил представитель Наркомата юстиции Казахстана. Он отметил, что работа по возвращению конфискованного «далеко не закончена». Те, кому она была поручена, даже не имели записей о проделанной работе. См.: Центр документации новейшей истории Восточно-Казахстанской области [далее – ЦДНИВКО]. Ф. 15. Оп. 2. Д. 1. Л. 4 об. (Письмо в Наркомат юстиции РСФСР от Н. Жалнина, представителя Казнаркомюста, 14 февраля 1929 г.).

413

РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 578 (Докладная записка председателя комиссии Киселёва, 22 сентября 1928 г.).

414

ЦДНИВКО. Ф. 578. Оп. 1. Д. 240. Л. 16 (Доклад «О положении Чингистайского района», без даты, примерно 1929 г.).

415

Некоторые ученые утверждали или подразумевали, что Семипалатинское дело было нападением «русских» на казахов. См., например: Martin T. The Affirmative Action Empire. Р. 66; Pianciola N. Famine in the Steppe. P. 148–152. Я, напротив, считаю, что кампания в большой степени зависела от участия самих казахов в стратегии, нацеленной на разрушение всей структуры казахского образа жизни.

416

ЦДНИВКО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1583. Л. 42 (Телеграмма, Каркаралинский уездный комитет партии – Семипалатинскому окружному комитету, 21 мая 1928 г.).

417

ЦДНИВКО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1583. Л. 43 (Телеграмма из Семипалатинска в Каркаралинск, без даты, вероятно, 1928 г.).

418

Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 22. Л. 33 (Доклад по Аягузскому району, подписанный уполномоченным по району, 27 ноября 1928 г.).

419

Там же.

420

ЦДНИВКО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1583. Л. 42.

421

Цитата исходит от Сталина, проинструктировавшего Александра Смирнова, заместителя председателя Совнаркома РСФСР, сообщить Шевердину, члену уголовно-кассационной коллегии Верховного Суда РСФСР, расследовавшему насилие в Семипалатинской губернии, что Политбюро в действительности дало согласие пораньше начать кампанию по конфискации байских хозяйств. См.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 63. Л. 38 (Телеграмма Голощёкина Молотову, 8 июня 1928 г., с распоряжением Сталина А.П. Смирнову от 9 июня 1928 г.) // Stalin Digital Archive (https://www.stalindigitalarchive.com/frontend/).

422

См., например, заседание бюро крайкома республики, посвященное Семипалатинскому делу, уделившее особое внимание вопросу границы с Китаем и экономическим соображениям: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1650. Л. 18–26 (Стенограмма заседания бюро Казкрайкома, 9 сентября 1928 г.).

423

Линн Виола утверждает, что для центральной власти расследование было только инструментом, а вмешательство осуществлялось лишь тогда, когда для политических целей требовался козел отпущения, или же тогда, когда развитие событий на периферии угрожало подорвать долгосрочные экономические интересы Советского Союза. Семипалатинское дело, как представляется, в полной мере соответствует этим выводам. См.: Viola L. The Unknown Gulag. Chap. 5.

424

См., например: ЦДНИВКО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1583 (Переписка Беккера и Александра Звонарёва, первого секретаря парткома Павлодарского округа, 10 марта 1928 г.).

425

Кто есть кто в Казахстане. С. 204.

426

Этот факт был впервые рассмотрен и получил объяснение в кн.: Pianciola N. Famine in the Steppe. P. 148–152.

427

См., например: РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 567 (Докладная записка председателя комиссии Киселёва, 22 сентября 1928 г.).

428

Об ухудшении условий торговли между пастухами и земледельцами в ходе эфиопского голода 1972–1974 годов см.: Sen А. Poverty and Famines. Chap. 7.

429

Этой осенью были начаты конфискационные кампании в нескольких других кочевых обществах, в том числе в Киргизии и Бурятии. О киргизской кампании см.: Loring В. Building Socialism in Kyrgyzstan. Chap. 6.

430

Из постановления ЦИК и СНК КазАССР «О конфискации байских хозяйств» (27 августа 1928 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 28.

431

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1842. Л. 231–241 (Докладная записка Казкрайкома ВКП(б) в ЦК ВКП(б) «О конфискации средств и орудий производства у крупных байских хозяйств и лиц из бывших привилегированных сословий и родовых групп», 15 мая 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 353.

432

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1687. Л. 42–42 об. (Письмо секретаря Казкрайкома Ф. Голощёкина в ЦК ВКП(б) В. Молотову, 22 сентября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 473.

433

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2067. Л. 2–5 (Постановление ЦК ВКП(б) о конфискации хозяйств и высылке наиболее крупных скотоводов, 9 августа 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 361.

434

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1688. Л. 34–35 (Протокол № 1 заседания партийной комиссии по проведению конфискации, 16 августа 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 376.

435

На это обратила внимание Оайон: Ohayon I. La sédentarisation des Kazakhs. Р. 57. Текст постановления см. в: ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 1. Д. 813. Л. 106–114 (Постановление СНК КАССР «Об установлении кочевых, полукочевых и оседлых районов Казакстана», 30 августа 1928 г.).

436

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 21. Д. 15. Л. 4–7 (Протокол объединенного заседания ЦИК и СНК КАССР об утверждении проекта декрета о конфискации и выселении крупнейших байских хозяйств, 27 августа 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 390. Животных подсчитывали разными способами: так, пять овец считались эквивалентными одной корове.

437

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1687. Л. 17 (Выписка из протокола № 5 заседания партийной комиссии по конфискации при КазЦИК о порядке рассмотрения списков баев, 25 августа 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 389.

438

См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1688. Л. 34–35 (Протокол № 1 заседания партийной комиссии по проведению конфискации, 16 августа 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 376; ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 1. Д. 813. Л. 115 (Постановление СНК КАССР об определении районов выселения лиц, подлежащих выселению по постановлению ЦИК и СНК Казахской АССР от 27 августа 1928 г., 30 августа 1928 г.) // Там же. С. 404–405.

439

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 21. Д. 4–7 // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 390.

440

Там же. Ф. 135. Оп. 1. Д. 4. Л. 72–76 (Телеграфное сообщение Семипалатинской окркомиссии в ЦК КАССР о ходе кампании по конфискации, 9 октября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 551.

441

См. документы, повествующие о судьбе Байкадама Каралдина, и в первую очередь: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2056. Л. 118–119 (Протокол закрытого заседания бюро Кустанайского ОК ВКП(б) по вопросу приостановления конфискации имущества Б. Каралдина, 3 октября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 447.

442

Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 51.

443

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 4. Л. 90–90 об. (Служебная записка председателя СНК КАССР в Краевую комиссию по конфискации и выселению баев о включении в список конфискуемых М. Малдабаева и К. Бейсекеева, 8 октября 1928 г.). Также опубликовано в кн.: Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 547.

444

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 233. Л. 17 (Докладная записка Восточного отдела ПП ОГПУ по КАССР о ходе кампании по конфискации байских хозяйств, 15 октября 1928 г.).

445

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 1. Л. 22–25 (Запрос уполномоченного Казкрайкома по Актюбинскому округу в краевую комиссию о заявлениях членов семей конфискуемых баев о разделе имущества, 29 сентября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 497.

446

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 8. Л. 76 (Письмо уполномоченного КазЦИК по Сыр-Дарьинскому округу в Краевую комиссию о массовых жалобах баев на неправомерность их конфискации, 17 октября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 567.

447

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 1. Л. 66 (Телеграфное указание председателя СНК КАССР всем окрисполкомам о пресечении мер по искусственному объединению хозяйств с целью их конфискации, 6 октября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 540. В ходе расследования Семипалатинского дела комиссия Киселёва сталкивалась с аналогичными ситуациями. См.: РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 569.

448

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 1. Л. 108 (Телеграфное указание председателя КазЦИК всем окрисполкомам, 20 сентября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 431.

449

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 8. Л. 76 // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 567.

450

По оценке Сауле Жакишевой, примерно 94% выявленных баев были мужчины: Жакишева С.А. Баи-«полуфеодалы» в Казахстане на рубеже 20–30-х годов XX в.: историко-источниковедческий анализ проблемы. Дис. … канд. ист. наук / Институт истории и этнологии им. Ч.Ч. Валиханова. Алматы, 1996. С. 179. О горстке женщин, арестованных как баи, отыскать информацию трудно. Юлия Каймулина, отнесенная к баям, подавала прошение властям о своем освобождении. См.: АПРК. Ф. 719. Оп. 5. Д. 45. Л. 1 (9 декабря 1929 г.). О призыве в армию см.: Pianciola N. Famine in the Steppe. P. 147.

451

Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 59–60.

452

ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 305. Л. 15 об. (Прошение Зейнеб Маметовой помощнику прокурора республики, 31 января 1929 г.). В папке указано, что приговор мужу Маметовой был утвержден.

453

Изабель Оайон иллюстрирует этот факт удивительными примерами: в частности, некоторые женщины подавали прошение о разводе, заявляя, что их выдали замуж насильственно при помощи калыма (Ohayon I. La sédentarisation des Kazakhs. Р. 98).

454

ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 305. Л. 19 об.

455

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 4. Л. 55 (Телеграмма от Семипалатинского округа в ЦК КАССР, 13 октября 1928 г.).

456

Там же. Д. 374. Л. 4–4 об. (Жалоба Ибрагима Турагула, высланного из Семипалатинского в Сыр-Дарьинский округ, в ЦИК КАССР, 25 января 1929 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 692.

457

Представление о размахе кампании дает труд: Мұхтарұлы С. Кәмпеске. Алматы, 1997. Там перечислены все люди, записанные как баи, и члены их семей, депортированные вместе с ними, и указана их дальнейшая судьба.

458

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 564. Л. 60–60 об. (Заявление бывшего заведующего Лепсинской школой-коммуной Джетысуйской губернии И. Маманова в президиум ВЦИК о бедственном положении его семьи в месте высылки, 1 января 1929 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 690.

459

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 374. Л. 4–4 об. // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 692. О последующей жизни Ибрагимова рассказывает сноска, добавленная издателями «Трагедии казахского аула».

460

Там же. Д. 1. Л. 29, 42, 44 (Телеграммы КазЦИК и СНК КАССР всем окружным комиссиям о запрещении конфискации украшений и предметов домашнего обихода, 30 сентября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 500–501.

461

Там же. Л. 60–61 (Письмо замнаркома просвещения в ЦИК КАССР о передаче старинных рукописей и других предметов, являющихся историческими ценностями, в фонд Центрального краевого музея Казахстана, 9 октября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 547–548.

462

Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 50–51.

463

ГАРФ. Ф. 3260. Оп. 1. Д. 3. Л. 8–8 об. (Во ВЦИК. Доклад о проведении по КАССР конфискации имущества и выселения баев-полуфеодалов, 15 июня 1929 г.).

464

Об использовании физической мобильности как о политическом выборе см.: Irons W. Nomadism as a Political Adaptation.

465

См., например: ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 1. Л. 65 (Телеграфное указание председателя СНК КАССР всем окрисполкомам о конфискации хозяйств перекочевавших в другие округи баев, 2 октября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 516. О прочерчивании внутренних границ (районировании) см.: Martin T. The Affirmative Action Empire. Р. 34, 65. В Казахстане процесс начался сравнительно поздно, к концу 1927 года.

466

ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 4. Л. 72–76 (Телеграфное сообщение Семипалатинской окркомиссии в ЦК КАССР о ходе кампании по конфискации, 9 октября 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 552.

467

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 299. Л. 26 (В ЦК ВКП(б). Докладная записка Казакского краевого комитета ВКП(б) по вопросу о конфискации средств и орудий производства у крупных байских хозяйств и лиц из бывших привилегированных сословных и родовых групп, 5 марта 1929 г.).

468

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 21. Д. 15. Л. 42–63 (Доклад правительства КАССР в ЦК ВКП(б) и ВЦИК о проведении и итогах кампании по конфискации имущества и выселению крупных баев-полуфеодалов, 23 апреля 1929 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 672.

469

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 299. Л. 18.

470

Там же. Л. 15.

471

ГАРФ. Ф. 3260. Оп. 1. Д. 3. Л. 8 об. Некоторые казахстанские историки утверждают, что были экспроприированы более тысячи баев. См., например: Халидуллин Г. Политика советского государства в отношении казахских шаруа. С. 76.

472

Халидуллин Г. Политика советского государства в отношении казахских шаруа. С. 76.

473

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 21. Д. 15. Л. 42–63 // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 669.

474

Те образованные казахи, которые выступали против Алаш-Орды и быстро встали на сторону большевиков, были, как правило, не из аргынов. Одним из исключений являлся Сакен Сейфуллин, аргын. На первых порах он поддерживал Алаш-Орду, но вскоре разорвал отношения с алашординцами и присоединился в 1918 году – до капитуляции Алаш-Орды – к большевикам. См.: Uyama Т. The Geography of Civilizations. P. 87.

475

Кто есть кто в Казахстане. С. 116.

476

Происхождение Ауэзова остается предметом дискуссий. Одни считали, что он ходжа, другие – что он из племени аргынов Среднего жуза. См.: Uyama Т. The Geography of Civilizations. P. 96.

477

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2407. Л. 121.

478

Ряд современников Ауэзова вспоминали, что он добился освобождения, опубликовав письмо в республиканской газете, в котором «раскаивался» в своих грехах. Из-за этого письма некоторые из его старых знакомых, принадлежавшие к казахской элите, относились к нему неприязненно. Обсуждение этого эпизода см. в кн.: Кудерина Л.Д. Геноцид в Казахстане. М., 1994. С. 52–53.

479

Кто есть кто в Казахстане. С. 1040.

480

На это обращает внимание и Оайон: Ohayon I. La sédentarisation des Kazakhs. Р. 57.

481

Scott J.C. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven, 1998. Chap. 9 (рус. пер.: Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. М., 2010).

482

Моше Левин отстаивает точку зрения, что нэп оказался подорван в результате экономических действий режима, в первую очередь в результате «непоследовательной политики цен на зерно» (Lewin M. The Making of the Soviet System. Chap. 4). Другие ученые считают, что причиной отказа партии от нэпа стал упор на тяжелую промышленность, обусловленный опасениями по поводу национальной безопасности. См.: Carr E.H. The Russian Revolution from Lenin to Stalin, 1917–1929. New York, 2004; Davies R.W. The Socialist Offensive. P. 36, 403; Nove А. An Economic History of the USSR 1917–1991. New York, 1992. Р. 117–118. Ревизионисты, напротив, утверждают, что именно народ сыграл большую роль в падении нэпа и оказал социальную поддержку стремительным изменениям первой пятилетки. О рабочем классе Москвы см.: Chase W. Workers, Society, and the Soviet State: Labor and Life in Moscow, 1918–1929. Chicago, 1987. О возникновении нового класса советских бюрократов, заинтересованных в преобразованиях, см.: Fitzpatrick S., ed. Cultural Revolution in Russia, 1928–1931. Bloomington, 1977. Олег Хлевнюк обращает внимание прежде всего на конфликтующие интересы различных ведомств в рамках сталинской системы: Khlevniuk О. Master of the House: Stalin and His Inner Circle / Transl. by N. Seligman Favorov. New Haven, 2009.

483

Одну из ранних формулировок этой идеи можно найти в кн.: Резолюции и постановления V Пленума Казахского краевого комитета ВКП(б) 11–16 декабря 1929 г. // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана (1926 – июнь 1941 гг.): Документы и материалы / Под ред. А.Б. Турсунбаева. Алма-Ата, 1967. Ч. 1. С. 268.

484

См.: Курамысов И. Предисловие // Зверяков И.А. От кочевания к социализму. С. V.

485

В 1930 году в республику прибыло 26 400 переселенцев. См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2474. Л. 39 (Доклад о ходе работ по переселению в КАССР в 1929/1930 годах).

486

Партия планировала создать в республике 360 совхозов, в том числе 270 животноводческих, 70 зерноводческих и 20 по выращиванию риса или хлопка. См.: Каминский К.П. Пятилетний план развития и реконструкции сельского хозяйства Казахстана // Народное хозяйство Казахстана. 1930. № 5–6. С. 43.

487

Партия планировала строительство комбинатов в нескольких городах Казахстана с железнодорожным сообщением – в Семипалатинске, Сергиополе, Актюбинске, Павлодаре и Алма-Ате. См.: ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 9. Д. 178. Л. 32–33.

488

РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 19. Д. 10. Л. 19 (Заключение Наркомзема СССР по плану развития сельского хозяйства Казакстана на остающиеся годы пятилетия; вероятно, 1930 г.).

489

Резолюции и постановления V Пленума Казахского краевого комитета ВКП(б) 11–16 декабря 1929 г. // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана. С. 263.

490

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 1. Д. 87 (Выступление тов. Курамысова на совещании по оседанию; вероятно, 1930 г.).

491

В своей книге «Крестьяне в осаде» (Kligman G., Verdery K. Peasants under Siege: The Collectivization of Romanian Agriculture, 1949–1962. Princeton, 2011) авторы показывают, что в некоторых вопросах партийному государству на момент коллективизации еще не хватало социальной субъектности. Пример Казахстана представляет собой крайнюю степень проявления этого феномена: партийное государство не просто не было еще полноценным социальным субъектом, а более того – во многих областях республики на момент коллективизации партийно-государственное чиновничество существовало лишь на окружном уровне.

492

Сплошную коллективизацию было намечено провести в Кустанайском и Петропавловском округах, а также в двенадцати районах Сыр-Дарьинского, Семипалатинского, Актюбинского, Алма-Атинского, Уральского и Павлодарского округов. См.: Резолюции и постановления V Пленума Казахского краевого комитета ВКП(б) 11–16 декабря 1929 г. // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана. С. 273.

493

Как сообщает Р.У. Дэвис, советские чиновники колебались, несколько раз указывая различные даты полного завершения коллективизации в этих регионах. Но в апреле 1930 года Сталин распорядился, чтобы коллективизация была завершена к весне 1931 года. См.: Davies R.W. The Socialist Offensive. Р. 202.

494

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 1. Д. 1. Л. 6 (По вопросу об отпуске средств на мероприятия, связанные с переводом на оседлость 84 тыс. кочевых хозяйств в Казакстане, 4 марта 1930 г.).

495

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2926. Л. 91–92 (Постановление Казкрайкома ВКП(б) об оседании кочевого и полукочевого казакского населения, 19 января 1930 г.) // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана. С. 276.

496

После окончания первой кампании по коллективизации Исаев писал Голощёкину: «Ни Госплан, ни Наркомзем, как известно, не занимались вопросом экономического районирования. Отсюда у них нет данных, могущих характеризовать состояние и перспективы отдельных районов». См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 467. Л. 125–126 (Письмо Исаева Голощёкину, 30 сентября 1930 г.). Как утверждает Линн Виола, сталинская политика часто была импровизацией и результатом реагирования на сложившуюся ситуацию, что приводило к состоянию непрерывного кризиса (Viola L. The Unknown Gulag. Р. 188–189).

497

См., например, речь Голощёкина, в которой он призывал к увеличению поставок зерновых в кочевые районы (Казахстан на подъеме: Речь на VI Съезде ВКП(б) 29 июля 1930 г. // Народное хозяйство Казахстана. 1930. № 5–6. С. 20).

498

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 254. Л. 183 (Докладная записка по вопросам 2-го ориентировочного хлебно-фуражного баланса на 1928/29 год по Петропавловскому и Акмолинскому округам, 3 октября 1928 г.). Основываясь на статистических данных последних десятилетий Российской империи, Центральное статистическое управление Казахской АССР определило, что русский крестьянин потреблял 15,1 пуда хлеба в год, горожанин – 12 пудов, а казах – 8 пудов.

499

РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 333. Л. 2–35 (Письмо М.И. Фрумкина в ЦК и ЦКК ВКП(б) о положении в сельском хозяйстве и взаимоотношениях с крестьянством, 5 ноября 1928 г.) // Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 451.

500

На декабрь 1929 года лишь 15 из 156 районов республики были коллективизированы более чем на 50%. См.: РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 40. Л. 211–206 [Сведения НКЗема ССР о ходе коллективизации по округам и краям СССР на 15 декабря 1929 г., составленные по сообщениям секретарей окружкомов ВКП(б)] // Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 53.

501

Перед началом первой волны коллективизации ЦК ВКП(б) не предоставил никаких конкретных инструкций по организации колхозов. В отсутствие директив со стороны центра местные активисты часто решали внедрять более жесткие формы колхозов. См.: Davies R.W. The Industrialization of Soviet Russia. London, 1980. Vol. 2: Soviet Collective Farm 1929–1930. Р. 172–174.

502

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2969. Л. 4–4 об. (Протокол заседания тройки при Казкрайкоме ВКП(б) о порядке выселения и расселения кулацких хозяйств, 23 января 1930 г.) // Из истории депортаций. Казахстан 1930–1935 гг.: Сборник документов / Отв. сост. Е.М. Грибанова, А.С. Зулкашева. Алматы, 2012. С. 50.

503

РГАЭ. Ф. 7446. Оп. 1. Д. 12. Л. 51 (Сведения Наркомзема РСФСР о ходе коллективизации в РСФСР на 1 марта 1930 г., 7 марта 1930 г.) // Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 289.

504

О важности оседания на землю см.: АПРК. Оп. 1. Д. 2896. Л. 1–5, 22 (Из доклада аульно-деревенского отдела Казкрайкома ВКП(б) «Оседание кочевого и полукочевого населения», декабрь 1929 г.) // Трагедия казахского аула: 1928–1934. Сборник документов / Сост. А.С. Зулкашева, Г.Т. Исахан, Ж.А. Сатаева. Алматы, 2018. Т. 2.

505

Там же. Л. 5. От тех, кто оседал на землю, ожидалось вложение суммы в 99 123 400 рублей в этот проект. О недостатке государственных средств для программы оседлости см.: Pianciola N. Famine in the Steppe. P. 155.

506

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 507. Л. 1–20 (Краткий обзор о ходе оседания по данным районных и краевых организаций на 20 мая с.г., 30 мая 1931 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 2.

507

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 1. Д. 2. Л. 13 (Отчет о ходе работ по оседанию, 1931 г.).

508

Там же. Д. 2 (Письмо Сыргабекова Исаеву, 1931 г.).

509

Там же. Л. 75–75 об. (Письмо Токтабаева в Наркомзем Союза, 17 февраля 1931 г.).

510

Там же. Оп. 6. Д. 10. Л. 87 (Письмо Сыргабекова в Госземтрест, 13 июня 1931 г.).

511

Абрамичев П. Нам не к спеху – мы не кочуем: План оседания под угрозой срыва. Разбить косность и бюрократизм аппарата! // Советская степь. 1930; Ерназаров Е. Итоги и перспективы оседания – из доклада тов. Ерназарова на всеказакском съезде Советов // Там же. 21 февраля 1931 г.

512

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 1. Д. 2. Л. 13 (Отчет о ходе работ по оседанию, 1931 г.).

513

Абрамичев П. Нам не к спеху – мы не кочуем.

514

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 471. Л. 92–93 (Письмо от Челкарского района Льву Рошалю [третьему секретарю крайкома в 1930–1931 гг.], 23 марта 1930 г.).

515

Там же. Оп. 1. Д. 2968. Л. 1–3 об., 18 об. – 24 (Из доклада [секретаря КазЦИКа А.А. Асылбекова] в Казкрайком ВКП(б) о поездке в Сарысуйский и Таласский районы для выяснения состояния дел в связи с коллективизацией, 26 апреля 1930 г.) // Из истории депортаций. С. 251.

516

Лев Копелев был двадцатипятитысячником в Советской Украине, а впоследствии стал диссидентом. Захватывающий рассказ о его опыте двадцатипятитысячника содержится в эссе: Kopelev L. Last Grain Collection (1933) // Education of a True Believer. New York, 1980. P. 224–286.

517

О числе двадцатипятитысячников, посланных в Казахстан, см.: Viola L. The Best Sons of the Fatherland. P. 40. Активисты, отправленные в хлебородные районы республики, с трудом справлялись с выполнением партийных директив, и в докладе ОГПУ отмечались их «упаднические настроения» и «упорное стремление к выезду обратно на производство». См.: АПРК. Ф. 719. Оп. 2. Д. 125. Л. 74–75 (Сводка ПП ОГПУ по КАССР в Казкрай КК – Наркомату РКИ о работе и настроении присланных в Казахстан «25-тысячников», до 23 апреля 1930 г.) // Из истории депортаций. С. 240–242.

518

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2968. Л. 1–3 об., 18 об. – 24 // Из истории депортаций. С. 252.

519

Чокин Ш. Четыре времени жизни. С. 6–9.

520

Там же. С. 26.

521

Там же. С. 25.

522

Там же. С. 40.

523

Ахмедов Ғ. Сол бiр ауыр жылдарда // Қызылдар қырғыны. С. 25.

524

Государственный архив Алматинской области [далее – ГААО]. Ф. 1. Оп. 15. Д. 56. Л. 19–20, 26 (Из письма работника Алма-Атинского обкома ВКП(б) первому секретарю обкома т[ов.] Курамысову, 1 февраля 1933 г.) // Трагедия казахского народа. С. 239–240.

525

ЦГАРК. Ф. 44. Оп. 12. Д. 494. Л. 6 (Контрреволюционная организация, возглавляемая руководством района, 1 октября 1931 г.).

526

Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 56–57.

527

АПРК. Ф. 719. Оп. 5. Д. 108. Л. 144 (Докладная записка о положении Кармакчинского района и некоторые данные о Казалинском и Аламесекском районах Кзыл-Ординского округа).

528

Там же. Ф. 141. Оп. 1. Д. 3297. Л. 109–111 об. (Письмо председателя ЦИК КАССР Е. Eрназарова секретарю Казкрайкома ВКП(б) Ф.И. Голощёкину о ходе проверки исправления перегибов коллективизации, 21 апреля 1930 г.) // Из истории депортаций. С. 232–233.

529

Как строить переселенческие колхозы // Советская степь. 1930. 31 января. С. 2.

530

Звонарёв А.Г. О коллективизации аула (Казахский колхоз в аул, как он есть) // Большевик Казакстана. 1931. № 5. С. 24; Как свести аулы в крупные колхозы // Советская степь. 1930. 12 марта. С. 2.

531

Центральный государственный архив народного хозяйства [далее – ЦГАНХ]. Ф. 7446. Оп. 13. Д. 47. Л. 57–62 (Из выступления представителя Казахстана на совещании массового сектора ЦК ВКП(б) с представителями национальных республик и областей по вопросам развития животноводства, 26 ноября 1931 г.) // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана. С. 384–385.

532

Здесь я опираюсь на работу Кэролайн Хамфри, показавшей на примере анализа бурятского колхоза 1960–1970-х годов, как учреждение колхоза помогло закрепить некоторые из тех самых черт бурятской культуры, которым московское руководство стремилось положить конец. См.: Humphrey C. Marx Went Away – but Karl Stayed Behind. Ann Arbor, 2001.

533

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 7. Д. 100. Л. 174–180 (Доклад уполномоченного Казрайкома ВКП(б) и начальника экспедиции по скотозаготовкам в Сары-Суйском районе в Казкрайком ВКП(б), КазЦИК, КазСНК, Казхлебживсоюз и Казконтору Союзмясо, 11 февраля 1931 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 2. Последующие поколения советских историков критиковали создание этих «кочевых колхозов». См.: Турсунбаев А.Б. Победа колхозного строя в Казахстане. С. 149, 206–207.

534

ЦГАРК. Ф. 247. Оп. 1. Д. 644. Л. 35–39 (Из протокола заседания правления Казкрайколхозсоюза о борьбе с родовыми пережитками в колхозном строительстве, 12 февраля 1931 г.) // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана. С. 384–385.

535

АПРК. Ф. 719. Оп. 5. Д. 108. Л. 146 (Докладная записка о положении Кармакчинского района и некоторые данные о Казалинском и Аламесекском районах Кзыл-Ординского округа).

536

Там же. Ф. 141. Оп. 1. Д. 3297. Л. 109–111 об. // Из истории депортаций. С. 234.

537

Акышев З. Бiлсiн мұны ұрпактар // Қызылдар қырғыны. C. 13.

538

Там же. С. 14.

539

О численности скота в Казахстане см.: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2870. Л. 124–127 (Из обзора Казкрайкома ВКП(б) «Состояние животноводства в КАССР в 1927/1928 гг. и перспективы его развития в текущую пятилетку», декабрь 1929 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 2. С. 2.

540

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5059. Л. 12–20 (Спецсводка № 2 о ходе скотозаготовительной кампании 1930/1931 гг. по КССР по материалам ИНФО ПП ОГПУ по КССР на 10 февраля 1931 г.) // Там же. С. 17, 18.

541

Там же.

542

Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 106.

543

ГААО. Ф. 1. Оп. 15. Д. 56. Л. 19–20, 26 (Из письма работника Алма-Атинского обкома ВКП(б) первому секретарю обкома т[ов.] Курамысову, 1 февраля 1933 г.) // Трагедия казахского народа. С. 239–240.

544

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 94–101 (Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О коллективизации и борьбе с кулачеством в национальных экономически отсталых районах», 20 февраля 1930 г.) // Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 251–266.

545

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 8. Л. 94–101. С. 253.

546

Там же. С. 254. В Казахстане за этим постановлением ЦК последовало местное решение, воспрещавшее убой скота в кочевых районах. См.: ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 11. Д. 80. Л. 7 (Постановление Казакского ЦИК и СНК о мерах борьбы с хищническим убоем скота, 21 марта 1930 г.).

547

См., например, речь товарища Курманбаева (ЦГАНХ. Ф. 7446. Оп. 13. Д. 47. Л. 57–62 // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана. С. 472).

548

Алдажуманов К.С. Крестьянское движение сопротивления коллективизации и политические репрессии в Казахстане // Народ не безмолвствует: Сборник статей / Сост. М.И. Пономарёв. Алматы, 1996. С. 13.

549

Сталин И.В. Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения // Правда. 1930. 2 марта.

550

Показатели коллективизации в Казахстане в 1930 году: 24,5% (январь), 26% (февраль), 45% (март), 51,5% (апрель). См.: 7-я Всеказакская конференция ВКП(б). С. 101. Алек Нове называет сходные, хотя и не идентичные цифры: 37,1% на 1 марта, 47,9% на 10 марта, 56,6% на 1 апреля, 44,4% на 1 мая. См.: Nove А. An Economic History of the USSR. Р. 171.

551

АПРК. Ф. 719. Оп. 2. Д. 123. Л. 61 (Выписка из протокола № 80 заседания бюро Казкрайкома ВКП(б), 21 марта 1930 г.).

552

Там же. Ф. 141. Оп. 1. Д. 3297. Л. 109–111 об. // Из истории депортаций. С. 233. Действия партии по внедрению положений статьи «Головокружение от успехов» оказались затруднены из-за перетасовки промежуточного слоя (сначала именуемого окружным, а позже – областным) республиканской бюрократии в 1930–1932 годах. В ходе этой реорганизации некоторые районы никак не контролировались на окружном/областном уровне, завися напрямую от Алма-Аты.

553

Как и в других частях Советского Союза, большинство чиновников, обвиненных в «перегибах» в ходе первой кампании по коллективизации, уволены не были. Их попросту переводили на работу в другие регионы республики. См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 607. Л. 1–14 (Письмо Исаева Сталину, август 1932 г.) // Трагедия казахского народа. С. 209.

554

7-я Всеказакская конференция ВКП(б). С. 74.

555

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 744. Л. 103–105 (Информационная записка полномочного представительства ОГПУ по Казахской АССР в информационный отдел ОГПУ СССР по вопросу продовольственных затруднений на 5 июля 1930 г.) // Голод в СССР, 1929–1934: В 3 т. / Отв. сост. В.В. Кондрашин. М., 2011–2013. Т. 1. Кн. 1. С. 216–218.

556

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2948. Л. 19а–20 (Письмо секретаря Казкрайкома ВКП(б) Ф.И. Голощёкина наркому внешней и внутренней торговли СССР А.И. Микояну об отсутствии хлеба и фактах голода в Казахстане, 19 апреля 1930 г.) // Из истории депортаций. С. 223. Письмо было также переслано Молотову.

557

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 167. Д. 28. Л. 159 (Шифрограмма В.М. Молотова первому секретарю Казахского крайкома ВКП(б) Ф.И. Голощёкину об откочевании казахов на Среднюю Волгу, 20 августа 1930 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 1. С. 262–263.

558

Советские этнографы пришли к выводу, что большинство адаевцев – казахи, хотя некоторые члены рода адай могли принадлежать и к другой национальности – каракалпакам, тюркоязычным кочевникам, жившим в Каракалпакской автономной области неподалеку. См. исследование Мухамеджана Тынышпаева, впервые опубликованное в 1925 году: Тынышпаев М. Генеалогия киргиз-казахских родов // Тынышпаев М. История казахского народа: [Учебное пособие] / Сост. и авт. предисл. А.С. Такенов, Б. Байгалиев. Алматы, 2002. С. 103, 106.

559

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 9. Д. 23. Л. 16 (Докладная записка о существовании Адаевского округа КАССР, 1929 г.).

560

Алланиязов Т.К., Таукенов А. Последний рубеж защитников номадизма: история вооруженных выступлений и повстанческих движений в Казахстане (1929–1931 годы). Алматы, 2008. С. 334.

561

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 9. Д. 23. Л. 11 (Докладная записка о существовании Адаевского округа КАССР, 1929 г.). Цитируемая фраза, согласно докладной записке, происходит из книги: Ищенко М.М., Казбеков И.С., Ларин И.В., Щёлоков К. Особенности сельского хозяйства Адаевского уезда / Под ред. И.В. Ларина. Л., 1928.

562

Семевский Б.Н. О судьбах Адая (к проблеме центрального Казакстана) // Народное хозяйство Казакстана. 1930. № 9–10. С. 41.

563

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1694. Л. 32–40 (Доклад о положении в округе и задачах по советскому строительству, март 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 184.

564

Согласно одной из докладных записок, 47% кочевников Адаевского округа проходили в год более тысячи километров, причем 65% от этой группы – более 2 тысяч километров. См.: ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 9. Д. 23. Л. 10 (Докладная записка о существовании Адаевского округа КАССР, 1929 г.).

565

Турсунова М.С. Казахи Мангышлака во второй половине XIX века. Алма-Ата, 1977. С. 4.

566

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 9. Д. 23. Л. 12 (Докладная записка о существовании Адаевского округа КАССР, 1929 г.).

567

См., например, доклад Кульджанова об адаевцах: Там же. Ф. 1000. Оп. 1. Д. 31. Л. 144 (Доклад № 1, 25 января 1929 г.).

568

Ohayon I. La sédentarisation des Kazakhs. Р. 160. Пример использования термина «Центральный Казахстан»: Маслов И.И. Пути использования Центрального Казакстана // Народное хозяйство Казакстана. 1929. № 4–5. С. 79–87.

569

См., например: Семевский Б.Н. О судьбах Адая. С. 40.

570

ЦГАРК. Ф. 5. Оп. 9. Д. 23. Л. 14 (Докладная записка о существовании Адаевского округа КАССР, 1929 г.).

571

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1694. Л. 32 (Доклад о положении в округе и задачах по советскому строительству, март 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 185.

572

Сариев И. Кровавое побоище // Степная трагедия: Адайское восстание 1929–1931 гг. / Автор проекта Ж. Набиев; пер. с казахского Б. Жумалиевой. Алматы, 2010. С. 77–130.

573

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 325б. Л. 25 (Докладная записка Восточного отдела ПП ОГПУ по КАССР о контрреволюционных группах в Актюбинском, Гурьевском округах и КАО, 10 декабря 1929 г.).

574

Там же. Оп. 1. Д. 1694. Л. 32 (Доклад о положении в округе и задачах по советскому строительству, март 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 186.

575

Там же.

576

О связи Алниязова с этим инцидентом см. воспоминания Михаила Ряднина: Там же. Ф. 811. Оп. 19. Д. 238. Л. 81. О самом инциденте: Омаров М. Расстрелянная степь: Документальное повествование. Алматы, 1994. С. 10–16; Сариев И. Кровавое побоище. С. 138–140.

577

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1694. Л. 32–40 (Доклад о положении в округе и задачах по советскому строительству, март 1928 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 1. С. 187.

578

Алланиязов Т.К., Таукенов А. Последний рубеж защитников номадизма. С. 335.

579

ЦГАРК. Ф. 1000. Оп. 1. Д. 32. Л. 35 (Основные положения операционного на 29/30 год и пятилетнего планов мероприятий по внутриреспубликанскому переселению в Казахстане, 1929). Впрочем, в отличие от Оседкома, имевшего более узкие полномочия, в ведение Переселенческого управления входило и заселение Казахской степи переселенцами из Европейской России.

580

Там же. Ф. 30. Оп. 6. Д. 28. Л. 71 (Письмо Голощёкина и Исаева Микояну, 29 марта 1929 г.).

581

Там же. Ф. 1000. Оп. 1. Д. 68. Л. 3.

582

Семевский Б.Н. О судьбах Адая. С. 43.

583

Там же. С. 40.

584

ЦГАРК. Ф. 1000. Оп. 1. Д. 68. Л. 39 об. (Письмо уполномоченного в Переселенческое управление, 14 апреля 1930 г.).

585

Там же. Д. 31. Л. 211–214 (Доклад уполномоченного руководству Актюбинского округа, 10 мая 1930 г.).

586

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 325б. Л. 25.

587

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 8. Д. 3. Л. 194–196 (Запись сообщения по прямому проводу ПП ОГПУ по Средней Азии В.А. Карутского Е.Г. Евдокимову о политическом состоянии районов Средней Азии, не ранее 11 февраля 1930 г.) // Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: В 4 Т. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М., 1998–2012. Т. 3. Кн. 1. С. 165.

588

Степная трагедия. С. 259.

589

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 2948. Л. 7, 9–11, 41–46 (Из закрытого письма секретаря Казкрайкома ВКП(б) Ф.И. Голощёкина секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину о политико-экономическом состоянии Казахстана, 5 марта 1930 г.) // Из истории депортаций. С. 144.

590

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 167. Д. 28. Л. 108 (Шифротелеграмма секретаря ЦК ВКП(б) П.П. Постышева на места о срыве снабжения Москвы мясом, 22 июля 1930 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 1. С. 258.

591

По этому вопросу см. также: Омарбеков Т. 20–30 жылдардағы Қазақстан қасіреті. С. 62–81; Pianciola N. Towards a Transnational History of Great Leaps Forward in Pastoral Central Eurasia // East/West: Journal of Ukrainian Studies. 2016. No. 2. P. 75–116.

592

ГАРФ. Ф. Р-5674. Оп. 9. Д. 19. Л. 21–22 (Постановление № 202с СТО СССР «О снабжении Москвы и Ленинграда», 28 сентября 1931 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 1. С. 620.

593

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 63. Л. 73 (Телеграмма Микояна ЦК, 20 января 1931 г.) // Stalin Digital Archive (https://www.stalindigitalarchive.com).

594

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5062. Л. 195 (Телеграмма Казкрайкома ВКП(б) секретарям Яны-Курганского, Каратальского, Таласского, Сузакского, Челкарского райкомов, июль 1931 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 2. С. 35.

595

Там же. Л. 332 (Телеграмма Казкрайкома ВКП(б) секретарю Ленинградского ОК ВКП(б) Чудову, облснаботделу Зимину, 24 августа 1931 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 2. На пути в Ленинград скот был переработан на западносибирских мясных комбинатах.

596

Алланиязов Т.К., Таукенов А. Последний рубеж защитников номадизма. С. 335.

597

Партийная жизнь Казахстана (журнал). 1990. № 19. С. 76–84 (Докладная записка заместителя председателя СНК РСФСР Т.Р. Рыскулова в СК ВКП(б) – И.В. Сталину, 28 сентября 1932 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 184.

598

Более поздние советские историки критиковали это решение (см.: Турсунбаев А.Б. Предисловие // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана. С. 14). Отчасти этот переход к более масштабным и жестко организованным колхозам происходил по всему Советскому Союзу (см.: Wheatcroft S.G., Davies R.W. The Years of Hunger. P. 322).

599

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5116. Л. 102–110 (Письмо секретаря Казкрайкома ВКП(б) членам бюро Казкрайкома и президиума КрайКК ВКП(б), 6 июля 1931 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 2. С. 30.

600

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 61. Л. 1–39 (Из стенограммы совещания в ЦК ВКП(б) по хлебозаготовкам, 14 сентября 1930 г.) // Трагедия советской деревни. Т. 2. С. 619.

601

Архив Президента Российской Федерации [далее – АПРФ]. Ф. 3. Оп. 40. Д. 77. Л. 32–39 (Докладная записка первого секретаря ВЦСПС Н.М. Шверника И.В. Сталину о поездке в Казахстан на хлебозаготовки, 12 марта 1931 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 1. С. 366.

602

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 167. Д. 31. Л. 124 (Шифротелеграмма И.В. Сталина первому секретарю Казахского крайкома ВКП(б) Ф.И. Голощёкину о вывозе хлеба из глубинных пунктов, 1 июля 1931 г.) // Там же. С. 408.

603

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5062. Л. 214 (Телеграмма Казкрайкома ВКП(б) секретарю Аксуйского райкома ВКП(б) о вывозе глубинного хлеба, 3 июля 1931 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 2. С. 65.

604

На суровость засухи указывает то, что средние показатели осадков в Семипалатинске за период с 1921 по 1931 год составляли 32,3 мм в июне и 38,3 мм в июле. Более подробная информация содержится в приложении.

605

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 6. Д. 85. Л. 34 (Письмо Рошаля Кахиани и Исаеву, 17 июля 1931 г.).

606

АПРФ. Ф. 3. Оп. 40. Д. 77. Л. 139–140 (Письмо членов Казахского крайкома ВКП(б) М.И. Кахиани, И.М. Курамысова, У.Д. Исаева И.В. Сталину о невозможности выполнения плана хлебозаготовок, не позднее 30 июля 1931 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 1. С. 467.

607

Viola L. The Unknown Gulag. Р. 195–196.

608

Ibid.

609

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 20. Л. 181–183 (О выселенных и переселенных кулаках в Казакстане, 4 мая 1931 г.) // Советская деревня глазами ВЧК—ОГПУ—НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 668–669.

610

Болдырев Н. Кого призвать к ответу // Народ не безмолвствует. С. 55.

611

Алексеева З. Хватили лиха // Там же. С. 27.

612

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 477. Л. 43–45 (Телеграмма Голощёкина Сталину, Молотову и Кагановичу, 1930 г.).

613

Barnes S. Death and Redemption. P. 31.

614

Ibid. P. 34.

615

О Карлаге см.: Barnes S. Death and Redemption; Hedeler W., Stark М. Das Grab in der Steppe: Leben im GULAG. Die Geschichte eines sowjetischen «Besserungsarbeitslagers» 1930–1959. Paderborn, 2008.

616

ЦГАРК. Ф. Р-30. Оп. 7. Д. 46. Л. 68 (Протокол заседания СНК КАССР об отводе лагерям особого назначения ОГПУ в Казахстане земельного массива, 13 мая 1930 г.) // Из истории депортаций. С. 262–263.

617

Қарлаг: Нәубет жылдардың жазылмас жарасы (естеліктер) = Карлаг: Вечная боль суровых времен (воспоминания) = Karlag: Endless Pain of Hard Times (Memoirs): Сборник: В 3 т. / Под ред. Н.О. Дулатбекова. Караганда, 2010. В 1937 году Жургенов был расстрелян как враг народа, а Ермекова провела восемь лет в АЛЖИРе – трудовом лагере для «жен изменников Родины». О выдающейся врачебной карьере Ермековой см.: Michaels P. Curative Powers. P. 1–3.

618

В частности, Майкл Эллман в своем анализе голода, разразившегося в период коллективизации, классифицировал засуху и погодные условия как «экзогенные факторы, не связанные с государственной политикой». См.: Ellman M. The Role of Leadership Perceptions and of Intent in the Soviet Famine of 1931–1934 // Europe-Asia Studies. 2005. Vol. 57. No. 6. P. 834.

619

В своем труде Дженни Ли Смит (Smith J.L. Works in Progress: Plans and Realities on Soviet Farms, 1930–1963. Yale, 2014) высказывает ревизионистскую точку зрения на советское земледелие, утверждая, что «прогрессу в сельской местности» помешал не «социализм» или «тоталитаризм», а неспособность государства понять природные явления, предвидеть их и ответить на их вызов. Смит не рассматривает казахский голод, но, как представляется, его история противоречит утверждениям этой исследовательницы, что голод, связанный с коллективизацией, начался лишь в 1932 году.

620

ЦГАРК. Ф. 44. Оп. 2. Д. 492. Л. 53.

621

Рост продаж мелкого скота на окружных рынках нередко указывал на то, что жители готовятся спасаться бегством. См., например, доклад из северо-восточной части Семипалатинского округа в 1928 году (ЦДНИВКО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 25. Л. 25).

622

ЦГАРК. Ф. 44. Оп. 2. Д. 492. Л. 54, 58.

623

Там же. Л. 54.

624

Там же. Л. 53.

625

Там же. Л. 54–54 об.

626

Согласно ряду докладов от ОГПУ, распространявшихся среди партийного руководства, в 1930 году при попытке перехода границы было застрелено более тысячи человек. См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 1–2. Эти данные подтверждает и другой доклад: Там же. Л. 72. Существует множество отдельных архивных свидетельств о стрельбе и насилии на границе на протяжении всего 1931 года, а общее количество бежавших в Синьцзян в 1931 году по сравнению с предыдущим годом удвоилось. Хотя мне не удалось обнаружить общее число жертв на границе в 1931 году, я убеждена, что по уровню насилия этот год не уступал предыдущему и даже, вероятно, превосходил его.

627

Существуют различные оценки числа беглецов в Китай. По мнению Роберта Конквеста, в годы казахского голода в Китай переселилось 200 тысяч человек (Конквест Р. Жатва скорби // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 88). Талас Омарбеков считает, что за период с 1930 по 1933 год в Синьцзян переселилось 60 тысяч этнических казахов (Омарбеков Т. Қазақстан тарихының ХХ ғасырдағы өзекті мәселелері. С. 272).

628

Подробный анализ восстания в Кара-Калпакской автономной области, на тот момент части Казахстана, см. в кн.: Алланиязов Т.К. «Контрреволюция» в Казахстане: Чимбайский вариант. Алматы, 1999. Два других восстания произошли в Бостандыкском районе Сыр-Дарьинского округа и Батпаккаринском районе Кустанайского округа.

629

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5052. Л. 315–319 (Справка о бандвосстаниях и бандвыступлениях на территории Казахстана в период 1929–1931 годов) // Алланиязов Т.К., Таукенов А. Последний рубеж защитников номадизма. С. 419.

630

Там же. С. 358, 423.

631

Там же. Д. 3336. Л. 7–10 (Из телеграфной записки уполномоченных ОГПУ полномочным представителям ОГПУ в Средней Азии и Казахстане Бельскому и Волленбергу о Сузакском восстании и положении в районе, 18 февраля 1930 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 62.

632

Омарбеков Т. Зобалаң: күштеп ұжымдастыруға қарсылық. С. 269 (цитаты из документов ОГПУ).

633

См., например, дискуссию в: АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 452а (Стенограмма закрытой сессии бюро Казкрайкома, 2 января 1930 г.). Казахстанские ученые спорили по многим из этих вопросов. Омарбеков утверждает, что эти восстания были «национально-освободительными», и видит общие черты между ними и восстанием 1916 года (Омарбеков Т. Зобалаң: күштеп ұжымдастыруға қарсылық). Напротив, Турганбек Алланиязов и Амангельды Таукенов заявляют, что восстания не были «национально-освободительными». С их точки зрения, протестующие преследовали совершенно разные цели. См.: Алланиязов Т.К., Таукенов А. Последний рубеж защитников номадизма.

634

Анализируя Сузакское восстание 1930 года, Никколо Пьянчола утверждает, что Российская империя, создав административную систему волостей в Казахской степи, обеспечила географические рамки, или «грамматику», для этих восстаний. Он обращает внимание на то, что лишь немногие вожди повстанцев были способны мобилизовать кого-либо за границами своих бывших волостей. См.: Pianciola N. Interpreting an Insurgency in Soviet Kazakhstan: The OGPU, Islam and Qazaq «Clans» in Suzak, 1930 // Islam, Society and States across the Qazaq Steppe (18th – Early 20th Centuries) / Eds. N. Pianciola, P. Sartori. Vienna, 2013. Р. 333.

635

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 325б. Л. 21 (Докладная записка восточного отдела ПП ОГПУ по КАССР о контрреволюционных группах в Актюбинском, Гурьевском округах и КАО, 10 декабря 1929 г.); Там же. Л. 39 (Краткая справка о Каракум-ишане; вероятно, 1929 г.).

636

Попов В. Походы далеких дней. С. 54, 59.

637

Там же. С. 54.

638

Один из этих докладов см. в: АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 471. Л. 206 (13 апреля 1930 г.). Об использовании «господства в воздухе» англичанами для контроля над Ираком см.: Satia Р. The Defense of Inhumanity: Air Control and the British Idea of Arabia // American Historical Review. 2006. Vol. 111. No. 1. Р. 16–51. Впрочем, количество самолетов в Казахстане было ограниченным, и ОГПУ, как представляется, использовало военно-воздушные силы лишь время от времени.

639

В ходе одной из этих бомбардировок, прошедшей в Алма-Атинской области в 1930 году, было убито 15–20 повстанцев. См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 471. Л. 271.

640

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 136.

641

Попов В. Походы далеких дней. С. 53, 61. О мандате Мендешева см.: ЦГАРК. Ф. 135. Оп. 1. Д. 3. Л. 8–9 (Телеграмма У. Исаева и Ф. Голощёкина С. Мендешеву в связи с ликвидацией восстания в бывшем Адаевском округе, 5 апреля 1931 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 83.

642

Алланиязов и Таукенов считают, что конфликт на Мангышлаке в целом закончился осенью 1931 года (Алланиязов Т.К., Таукенов А. Последний рубеж защитников номадизма. С. 358), в то время как другие исследователи утверждают, что партия продолжала сражаться на полуострове вплоть до лета 1932 года (Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 83–84).

643

О практике налогообложения в пользу повстанцев и призыве в повстанческие армии см.: Pianciola N. Interpreting an Insurgency in Soviet Kazakhstan. P. 331.

644

Фокусируя свое внимание главным образом на западном пограничье СССР, Терри Мартин отмечает сдвиг в политике: если раньше Советское государство было заинтересовано использовать трансграничные этнические связи для распространения советского влияния за границей (то, что он называет «пьемонтским принципом»), то теперь оно опасалось трансграничных связей как инструмента иностранного влияния внутри Советского Союза (Martin T. The Affirmative Action Empire. Chap. 8). См. еще несколько текстов, исключительно или в первую очередь посвященных западному пограничью СССР в годы первой пятилетки: Snyder Т. Sketches from a Secret War. Chap. 5; Brown K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland. Cambridge, MA, 2004. Chap. 3; Chandler A. Institutions of Isolation: Border Controls in the Soviet Union and Its Successor States, 1917–1993. Montreal, 1998. Chap. 5.

645

См. также: Martin T. The Affirmative Action Empire. Chap. 8.

646

Martin T. The Affirmative Action Empire. Р. 322.

647

Некоторые казахстанские ученые исследовали роль китайско-казахстанской границы в ходе казахского голода. См.: Омарбеков Т. 20–30 жылдардағы Қазақстан қасіреті. С. 272–281; Idem. Қазақстан тарихының ХХ ғасырдағы өзекті мәселелері. С. 271–282. (Омарбеков – один из немногих казахстанских ученых, получивших доступ к бывшим архивам госбезопасности в Казахстане.) См. также: Мендикулова Г.М. Казахская диаспора. С. 132–136; Аблажей Н.Н. Казахский миграционный маятник «Казахстан–Синьцзян»: эмиграция, репатриация, интеграция. Новосибирск, 2015. С. 34–45. Кроме того, существует несколько мемуарных источников, в том числе: Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 39–44; Петров В.И. Мятежное «сердце» Азии: Синьцзян. Краткая история народных движений и воспоминания. М., 2003 (репринтное издание). С. 324–325. Границам в Средней Азии периода первой пятилетки исследователи уделяли мало внимания. Исключением является рассказ Адриенны Эдгар о туркменско-афганской границе: Edgar A.L. Tribal Nation. Р. 213–220. По-видимому, на туркменско-афганской границе насилия подобного уровня не было, причиной чему, вероятно, служило гораздо менее отчаянное экономическое положение Туркмении по сравнению с Казахстаном.

648

Lattimore О. Pivot of Asia: Sinkiang and the Inner Asian Frontiers of China and Russia. Boston, 1950.

649

В 1940 году, согласно подсчетам Эндрю Д.У. Форбса, в Синьцзяне насчитывалось 3439 тысяч мусульман и 200 тысяч китайских поселенцев. Среди мусульман 2941 тысячу составляли уйгуры, 319 тысяч – казахи и 65 тысяч – киргизы. См.: Forbes A.D.W. Warlords and Muslims in Chinese Central Asia: A Political History of Republican Sinkiang, 1911–1949. Cambridge, 1986. Р. 6.

650

В начале 1930-х годов, при генерал-губернаторе Шэн Шицае, вопреки идеологии Гоминьдана Синьцзян признавал четырнадцать этнических групп, в том числе казахов, уйгуров и таранчей (жителей Северного Синьцзяна, которые в настоящее время тоже причисляются к уйгурам). Шэн Шицай прибег к ряду стратегий, сходных с советской политикой коренизации, продвигая вперед этнические элиты, а также поддерживая образование и публикацию книг на родных языках. См.: Millward J.A. Eurasian Crossroads: A History of Xinjiang. London, 2007. Р. 207–209. О конструировании уйгурской идентичности китайскими чиновниками см.: Rudelson J.J. Oasis Identities: Nationalism along China’s Silk Road. New York, 1997. Р. 4–7. В ходе дискуссий, связанных с оформлением советской переписи 1926 года, уйгуры не сразу получили признание как отдельная национальность. На первых порах их национальная принадлежность стояла под вопросом из-за предполагаемого смешанного происхождения уйгуров, но в окончательной версии переписи их существование официально признали. См.: Hirsch F. Empire of Nations. Р. 131, 133.

651

Millward J.A. Eurasian Crossroads. P. IX.

652

Frank A.J., Usmanov M.A., eds. Materials for the Islamic History of Semipalatinsk. P. 1.

653

Millward J.A. Eurasian Crossroads. P. 170–177.

654

Записки Семипалатинского отдела Общества изучения Казахстана. Семипалатинск, 1929. С. 10.

655

Пылев А.И. Басмачество в Средней Азии: этнополитический срез (взгляд из XXI века). Бишкек, 2006. С. 174.

656

Millward J.A., Tursun N. Political History and Strategies of Control // Xinjiang: China’s Muslim Borderland / Ed. S.F. Starr. Armonk, 2004. P. 75–80.

657

Часть границы была демаркирована в 1689–1727 годах с подобными же результатами. См.: Ivanov A.V. Conflicting Loyalties: Fugitives and «Traitors» in the Russo-Manchurian Frontier, 1651–1689 // Journal of Early Modern History. 2009. Vol. 13. No. 5. Р. 333–358.

658

Казахстанские ученые представляют заключение договора 1881 года моментом, когда «единый казахский народ» оказался разделен на «российских казахов» и «китайских казахов». См., например: Чжен К.Ф. Исторические связи и современные отношения между Китаем и Казахстаном. Алматы, 2001. Шаяхметов, переживший казахский голод 1930-х годов, сообщает, что многие казахи продолжали сохранять китайскую идентичность на протяжении всего советского периода (Шаяхметов М. Судьба. С. 19). В Китае в 1990 году проживало более 1,1 миллиона казахов – самая значительная по численности казахская диаспора за пределами Казахстана. См.: Benson L., Svanberg I. China’s Last Nomads. Armonk, NY, 1998. Р. 110.

659

Мендикулова Г.М. Казахская диаспора. С. 119.

660

Существуют различные оценки количества беженцев из Средней Азии в Синьцзян за период с 1916 по 1920 год. По оценке, представленной в архивных источниках, бежало 100 тысяч казахов и киргизов (ЦГАРК. Ф. 938. Оп. 1. Д. 51. Л. 13). Мендикулова считает, что начиная с января 1917 года бежало 150 тысяч этнических казахов (Мендикулова Г.М. Казахская диаспора. С. 122).

661

О белогвардейских офицерах см.: Millward J.A. Eurasian Crossroads. P. 185. О бегстве дунган см.: Сафаров Г. Колониальная революция. С. 94.

662

РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 661.

663

ЦДНИВКО. Ф. 338-П. Оп. 1. Д. 188. Л. 75–75 об. Приводится по кн.: Под грифом секретности: Откочевки казахов в Китай в период коллективизации. Реэмиграция. 1928–1957 гг.: Сборник документов / Сост. О.В. Жандабекова. Усть-Каменогорск, 1998. С. 16–18.

664

О родовых связях и их роли в бегстве за границу см.: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1650. Л. 69. Об агентах, участвовавших в переправе людей через границу, см.: Там же. Л. 43–44.

665

Там же. Л. 18.

666

РГАСПИ. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 632.

667

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 1650. Л. 20.

668

Однако в октябре 1929 года московские чиновники утверждали, что у них нет данных о том, сколько в точности хозяйств вернулось (см.: ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 140. Д. 1053. Л. 73).

669

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 13.

670

Там же. Л. 73.

671

Там же. Оп. 17. Д. 465. Л. 93.

672

Омарбеков Т. Қазақстан тарихының ХХ ғасырдағы өзекті мәселелері. С. 284.

673

Талас Омарбеков утверждает, что большинство беглецов в Китай были этническими казахами, а следующие по численности контингенты составляли уйгуры, русские и дунгане (см.: Там же. С. 272).

674

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 203.

675

Там же. Оп. 3. Д. 185. Л. 1.

676

Там же. Оп. 1. Д. 4577. Л. 74.

677

Там же. Оп. 17. Д. 465. Л. 205. О нехватке промышленных товаров и чая в пограничных районах см. также: Там же. Ф. 719. Оп. 3. Д. 91. Л. 45.

678

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 34. Л. 65–72 // Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 210–211.

679

Термин «кишлак» часто используется для обозначения неславянских оседлых общин Средней Азии – например, узбеков, дунган или уйгуров.

680

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 77.

681

АПРК. Ф. 719. Оп. 5. Д. 108. Л. 33.

682

Множество документов из областных архивов дополняют эту картину. См.: Под грифом секретности. С. 56–66.

683

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 203.

684

ЦГАРК. Ф. 44. Оп. 2. Д. 492. Л. 55.

685

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 17. Многие местные ученые утверждают, что власти практиковали и превентивные расстрелы, убивая отдельных людей и даже целые группы попросту из-за слухов, что те готовятся бежать в Китай. См., например: Тәтiмов М. Голощекиндік геноцид немесе Қазақстандағы «Қызыл» қырғын қырсықтары // Заң Газетi. 1996. 29 мая. C. 5; Габжалилов Х.М. ХХ ғасырдың 30-шы жылдарындағы Қазақстандағы аштық демографиясының зерттелуi туралы // ҚазҰУ хабаршысы. 2005. № 38. С. 12. Однако эти авторы не подкрепляют свои утверждения никакими архивными данными. Впрочем, поскольку часть архивных документов по этому периоду остается закрытой, существует вероятность, что насилие было более масштабным, чем можно судить по доступным на сегодняшний день архивным данным.

686

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 191.

687

Там же. Оп. 1. Д. 4577. Л. 13.

688

Там же. Л. 72.

689

Используя данные архивов госбезопасности, Талас Омарбеков сообщил, что советская власть была очень озабочена вопросом бегства за границу, и в том числе социальным составом эмигрантов (Омарбеков Т. Қазақстан тарихының ХХ ғасырдағы өзекті мәселелері. С. 272). В докладе сотрудников ОГПУ от октября 1931 года число людей скромного достатка среди беглецов оценивалось в 80% (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 34. Л. 65–72 // Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 209).

690

См., например: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 13.

691

Там же. Оп. 17. Д. 465. Л. 96–97.

692

Там же. Ф. 719. Оп. 3. Д. 185. Л. 5.

693

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 96–97.

694

Власти не раз обращали внимание на проблему трансграничных родственных связей. См.: Там же. Оп. 1. Д. 4577. Л. 21, 75; Ф. 719. Оп. 3. Д. 185. Л. 1.

695

О службе Черненко на китайско-советской границе см.: Правда о голоде 1932–1933 годов = 1932–1933 жылдардагы ашаршылық ақиқаты / Под ред. Б.Г. Аягана. Алматы, 2012. С. 290.

696

ЦДНИВКО. Ф. 788. Оп. 1. Д. 35. Л. 107–116 // Под грифом секретности. С. 24–32.

697

Там же. Д. 41. Л. 27 // Там же. С. 39.

698

ЦДНИВКО. Ф. 788. Оп. 1. Д. 35. Л. 107–116 // Там же. С. 31. У казахов не было князей. Впрочем, у казахов были султаны – члены наследственной элиты, претендовавшие на происхождение от Чингисхана.

699

АПРК. Ф. 719. Оп. 2. Д. 126. Л. 180.

700

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 43–44 об.

701

О многочисленных случаях вооруженного насилия см., например: Там же. Л. 307–308.

702

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 150.

703

В докладах от ОГПУ, представленных Голощёкину в мае 1930 года, сообщалось число людей, страдающих от голода, а также перечислялись регионы, затронутые голодом. См.: АПРК. Ф. 719. Оп. 5. Д. 108. Л. 141.

704

Там же. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 73.

705

Описание одной такой контрреволюционной организации см. в: ЦДНИВКО. Ф. 1-П. Оп. 2. Д. 4981. Л. 79–80 // Под грифом секретности. С. 65–66.

706

ЦГАРК. Ф. 44. Оп. 2. Д. 492. Л. 53.

707

Там же. Л. 53–55 об.

708

Там же. Л. 57–58.

709

В 1928 году Сталин разорвал дипломатические отношения с Китаем, а в 1932 году возобновил их. Впрочем, на протяжении всего этого периода советские консульства в Синьцзяне не закрывались. См.: Haslam J. The Soviet Union and the Threat from the East, 1933–1941: Moscow, Tokyo, and the Prelude to the Pacific War. Pittsburgh, 1992; Славинский Д.Б. Советский Союз и Китай: история дипломатических отношений, 1917–1937 гг. М., 2003.

710

Whiting A.S., Sheng Shih-ts’ai. Sinkiang: Pawn or Pivot? East Lansing, MI, 1958. Р. xii. Уайтинг приписывает эту характеристику Уэнделлу Уилки, который встретился с Шэн Шицаем во время посещения Синьцзяна в 1942 году. С 1941 по 1951 год советские, китайские и англо-американские стратеги вновь боролись за влияние в Синьцзяне. См.: Jacobs J. The Many Deaths of a Kazak Unaligned: Osman Batur, Chinese Decolonization and the Nationalization of a Nomad // American Historical Review. 2010. Vol. 115. No. 5. Р. 1291–1315.

711

Esenbel S. Japan’s Global Claim to Asia and the World of Islam: Transnational Nationalism and World Power, 1900–1945 // American Historical Review. 2004. Vol. 109. No. 4. P. 1161–1162.

712

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 1.

713

Там же. Л. 62.

714

ГААО. Ф. 173. Оп. 4. Д. 9. Л. 3.

715

См., например: Англо-японское соперничество в Синьцзяне // Казакстанская правда. 1933. 16 апреля; Идет подготовка к империалистическому захвату Средней Азии // Там же. 20 августа.

716

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 2. Один из примеров подобного выслеживания и погони описан в кн.: Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 41–43.

717

Там же. Л. 4–5.

718

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 8.

719

Там же.

720

Там же. Л. 6.

721

Там же. Л. 2. Талас Омарбеков, опираясь на материалы архивов госбезопасности в Казахстане, проделал значительную работу по китайско-советским программам экстрадиции из Синьцзяна в 1930-е годы. По его мнению, работа с беженцами была дополнительно затруднена из-за отказа советских властей принимать тех, кто считался баями, кулаками и иными представителями контрреволюции. См.: Омарбеков Т. Қазақстан тарихының ХХ ғасырдағы өзекті мәселелері. С. 284. Начиная с 1946 года советская власть вновь прилагала усилия к возвращению беженцев, эмигрировавших в годы голода и проживавших в Синьцзяне: она раздавала советское гражданство и паспорта, при этом отказавшись от характерной для 1930-х годов тщательной проверки, кто возвращается (баи или бедняки). К концу 1956 года более 150 тысяч казахов вернулись в Казахстан в рамках этой программы. См.: Под грифом секретности. С. 10. См. также: Adams B.F. Reemigration from Western China to the USSR, 1954–1962 // Migration, Homeland, and Belonging in Eurasia / Eds. C.J. Buckley, B.A. Ruble. Washington, DC, 2008. Р. 183–203.

722

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 40. Л. 87 (Телеграмма Сталина и Молотова Элиаве, 13 февраля 1931 г.) // Stalin Digital Archive (https://www.stalindigitalarchive.com).

723

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 4577. Л. 61–63.

724

Асанбаев Д. Көш соңында көз бұлдырап // Қызылдар қырғыны. C. 23.

725

Мәлiмұлы C. Амалдап жүрiп жан бақтық // Там же. С. 143–144.

726

Акышев З. Бiлсiн мұны ұрпактар // Там же. С. 17.

727

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5192. Л. 129–131 (Совет Народных Комиссаров, г. Москва, тт. [товарищам] Молотову, Сулимову, Гринько, Яковлевой. Докладная записка «О необходимых финансовых мероприятиях в связи с недородами, откочевками и переселениями хозяйств», 11 мая 1932 г.) // Трагедия казахского народа. С. 174.

728

ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 3. Л. 30 (Стенограмма беседы тов. Киселёва с районными работниками КАССР, 18 июня 1934 г.).

729

Голощёкин Ф.И. Еще раз о путях развития животноводства и об оппортунистах на этом фронте // Народное хозяйство Казахстана. 1931. № 8–9. С. 28.

730

О повороте к полицейским репрессиям, нацеленном на то, чтобы справиться с растущими общественными беспорядками в результате коллективизации, см.: Hagenloh P. Stalin’s Police: Public Order and Mass Repression in the USSR, 1926–1941. Washington, D.C., 2009; Shearer D.R. Policing Stalin’s Socialism: Repression and Social Order in the Soviet Union. New Haven, 2009.

731

О кампаниях здравоохранения в Казахстане при Сталине см.: Michaels P. Curative Powers.

732

О национально-территориальном разграничении как о моменте установления нормативной связи между национальностью и территорией см.: Reeves М. Border Work. Chap. 2.

733

ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 1007. Л. 4 (Докладная записка о состоянии животноводства в Казакской АССР, 28 ноября 1931 г.). Комиссия подсчитала, что на долю мясозаготовок и бегства казахов со своими животными за границу приходятся лишь 11,28 миллиона из этих потерь, а остальные 17,5 миллиона утрачены из-за ошибок местных руководителей и вследствие разбазаривания.

734

Там же. Л. 3.

735

Асанбаев Д. Көш соңында көз бұлдырап // Қызылдар қырғыны. C. 19.

736

Шотбаева Д. Өлгендер көмусиз жата беретiн // Аңыз адам. 2013. № 4.

737

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 7. Д. 108. Л. 58–60 об. (Докладная записка краевого прокурора Сибири секретарю Запсибкрайкома ВКП(б) Р.И. Эйхе «О стихийном переселении в пределы Западно-Сибирского края казахов из КазАССР и положении переселившихся в крае», 29 марта 1932 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 127.

738

РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 154. Л. 158 (Письмо заведующей женсектором Ключевского района Западно-Сибирского края Бирюковой в крайисполком о голодающих беженцах из Казахстана, март 1932 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 132.

739

ЦГАРК. Ф. 44. Оп. 14. Д. 549. Л. 156–159 (Докладная записка С. Мендешева в Казкрайком ВКП(б) и СНК КазССР о положении откочевщиков в Каракалпакии, октябрь 1933 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 251.

740

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5233. Л. 8–9 (Заявление политических ссыльных В.А. Иогансена, Ю.Н. Подбельского, О.В. Селиховой, П.П. Семенин-Ткаченко, А.Ф. Флегонтова в Президиум Центрального Исполнительного Комитета СССР, 1 февраля 1932 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 109.

741

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5217. Л. 84–88 // Новейшая история Казахстана: Сборник документов и материалов / Сост. К. Каражанов, А.С. Такенов. Алматы, 1998. Ч. 1. С. 267–268.

742

Икрамов К. Дело моего отца: Роман-хроника. М., 1991. С. 97.

743

Серж В. От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера / Пер. с франц. Ю.В. Гусевой, В.А. Бабинцева. М.; Оренбург, 2001. С. 366.

744

РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 154. Л. 158 // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 131–132.

745

Pianciola N. Famine in the Steppe. P. 164 (цит.: ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 7. Л. 101–199).

746

В докладе, составленном в конце 1932 года, отмечалось, что работа по превращению населения республики в оседлых жителей далека от завершения. См.: ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 1. Д. 37. Л. 1–25 (Из производственно-финансового отчета Казнаркомзема «О проведенных мероприятиях по оседанию трудящегося кочевого и полукочевого населения Казахстана за 1932 год», после 31 декабря 1932 г.) // Коллективизация сельского хозяйства Казахстана. С. 562–564.

747

Казакстанская правда. 1933. 15 мая. С. 3.

748

Алланиязов Т.К., Таукенов А. Последний рубеж защитников номадизма. С. 358.

749

См., например: Arnold D. Famine: Social Crisis and Historical Change. New York, 1988. P. 85–86; Ó Gráda C. Famine. P. 52–56.

750

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5192. Л. 21–21 об. (Письмо секретаря Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Зайцева М. секретарю Казкрайкома ВКП(б) Голощёкину Ф. о тяжелом положении казахских откочевщиков, 2 августа 1932 г.) // Трагедия казахского народа. С. 365–366.

751

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5208. Л. 15–16 (Доклад прокуратуры и нарсуда Максимо-Горьковского района о причинах сокращения поголовья скота за 1931 г., массовом бегстве населения и продовольственных затруднениях в районе, 31 января 1932 г.) // Трагедия казахского аула. Т. 2.

752

Более поздние советские историки вновь повторяли это объяснение, заявляя, что бегство голодающих казахов было политическим актом, предпринятым под руководством «баев». См.: Турсунбаев А.Б. Победа колхозного строя в Казахстане. С. 144.

753

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 7. Д. 108. Л. 58–60 об. // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 128–129.

754

Werth N. Cannibal Island: Death in a Siberian Gulag / Transl. from French by S. Rendall. Princeton, 2007. P. 33.

755

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 7. Д. 108. Л. 58–60 об. // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 129. Аналогичным образом в Средне-Волжском крае, куда бежали многие казахи, были случаи, когда казахам запрещали входить в кафетерии или клубы и не позволяли получать зарплату. См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5192. Л. 107 (Из письма С. Мендешева секретарю Казкрайкома ВКП(б) Ф.И. Голощёкину, председателю Совнаркома У.И. Исаеву, 26 марта 1932 г.) // Там же. С. 123.

756

Государственный архив Новосибирской области [далее – ГАНО]. Ф. 3п. Оп. 2. Д. 205. Л. 72–73 (Докладная записка представителя Восточно-Казахстанского обкома ВКП(б) Запсибкрайкому и Алейскому райкому партии о насильственном возвращении откочевщиков из Западной Сибири в Казахстан, 31 марта 1932 г.) // Из истории величайшей трагедии казахского народа 1932–1933 гг.: Сборник документов. Семипалатинск, 2005. С. 19.

757

Там же. С. 20.

758

ЦДНИВКО. Ф. 15п. Оп. 1. Д. 1. Л. 52–54 об. (Из протокола № 4 заседания бюро Восточно-Казахстанского обкома ВКП(б) о возвращении обратно откочевщиков, 11 марта 1932 г.) // Там же. С. 14.

759

ГАНО. Ф. 1353. Оп. 3. Д. 49. Л. 179 (Отношение Запсибкрайздрава управлению Омской железной дороги с требованием выполнить постановление крайисполкома об организации изоляционно-пропускных пунктов, 22 февраля 1932 г.) // Гонимые голодом: Документы о судьбе тысяч казахов, бежавших в Сибирь в начале 30-х годов / Под ред. В.С. Познанского. Алматы, 1995. С. 52.

760

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5192. Л. 17–20 (Письмо первого секретаря Казахского крайкома ВКП(б) Ф.И. Голощёкина первому секретарю Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Р.И. Эйхе о возвращении казахского населения, откочевавшего в Западную Сибирь, 20 марта 1932 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 271–272.

761

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 465. Л. 330 (Письмо Голощёкину от Даниловского, полномочного представителя ОГПУ по КАССР, 27 августа 1931 г.).

762

Там же. Л. 41 (Письмо Голощёкину от Альшанского, заместителя полномочного представителя ОГПУ по КАССР, 5 июня 1930 г.).

763

Ohayon I. La sédentarisation des Kazakhs. Р. 291–293.

764

Ibid. P. 286.

765

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5192. Л. 42–43 (Письмо секретаря Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Эйхе секретарю Казахского крайкома ВКП(б) Ф.И. Голощёкину, 3 сентября 1932 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 117–118.

766

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5192. Л. 45–46 (Из докладной записки уполномоченного Изенбаева Восточно-Казахстанскому обкому ВКП(б) и областному исполнительному комитету об откочевщиках в Сибири, 29 марта 1932 г.) // Там же. С. 133.

767

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 605. Л. 95 (Голощёкин – Эйхе, без даты; вероятно, март 1932 г.).

768

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5192. Л. 39 [Протокол № 97 заседания бюро Казкрайкома ВКП(б)] // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 134–135.

769

Ohayon I. La sédentarisation des Kazakhs. Р. 167. В декабре 1932 года власти приняли дальнейшие меры по регулированию движения населения, введя систему внутренних паспортов. См.: Shearer D.R. Elements Near and Alien: Passportization, Policing, and Identity in the Stalinist State, 1932–1952 // Journal of Modern History. 2004. Vol. 76. No. 4. Р. 835–881.

770

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 34. Л. 85–86 (Протокол № 107 (особая папка) заседания бюро Казахского крайкома ВКП(б) о тяжелом продовольственном положении в ряде районов Казахстана, 2 июля 1932 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 275.

771

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5192. Л. 27–28 (Постановление бюро Карагандинского горкома ВКП(б) «О борьбе с эпидемическими заболеваниями», 15 сентября 1932 г.) // Из истории депортаций. С. 524–526.

772

О фильтрации спецпереселенцев см.: Werth N. Cannibal Island. Р. 173.

773

Усилиям врачей по помощи голодающим казахам мешало то, что медицинское изучение последствий голода в начале 1930-х годов в Советском Союзе было невозможно. Голод стал законной сферой исследований в СССР лишь в годы Второй мировой войны, когда врачи стали изучать то, как выявлять жертв голода и как их лечить. По этому вопросу см.: Manley R. Nutritional Dystrophy: The Science and Semantics of Starvation in World War II // Hunger and War: Food Provisioning in the Soviet Union during World War II / Eds. W.Z. Goldman, D. Filtzer. Bloomington, 2015. Р. 206–264.

774

ЦДНИВКО. Ф. 15п. Оп. 4. Д. 110. Л. 133–169, 180–184, 186 (Акт, составленный бригадой Восточно-Казахстанской областной КК РКИ по итогам обследования устройства откочевщиков, их обслуживания, борьбы с беспризорностью, 26 октября 1932 г.) // Из истории величайшей трагедии. С. 70.

775

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 1. Д. 47. Л. 157–159 (Докладная записка в СНК КазАССР об устройстве возвратившихся беженцев в Карагандинской области, 3 сентября 1932 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 173–174.

776

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 880. Л. 7 (Из протокола № 96 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) об оказании помощи казахским хозяйствам, возвращающимся из других районов, 16 апреля 1932 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 272. С февраля по июль 1932 года Политбюро разрешило направить 320 тысяч тонн зерна в качестве продовольственной помощи на Украину, Северный Кавказ и в Казахстан. См.: Wheatcroft S.G., Davies R.W. The Years of Hunger. Р. 214–215.

777

ЦДНИВКО. Ф. 15п. Оп. 4. Д. 110. Л. 28–29 (Сводка Восточно-Казахстанского областного отдела здравоохранения о медобследовании откочевщиков, 3 июня 1932 г.) // Из истории величайшей трагедии. С. 50.

778

Там же. Ф. 578. Оп. 1. Д. 17. Л. 14–20 (Из проекта резолюции президиума Восточно-Казахстанской областной КК РКИ по вопросу неудовлетворительной организации приема откочевщиков-возвращенцев, не ранее 13 мая 1932 г.) // Там же. С. 23.

779

АПРК. Ф. 719. Оп. 4. Д. 69. Л. 130 (О ходе оседания откочевщиков в Восточно-Казахстанской области, 20 мая 1932 г.).

780

ЦГАРК. Ф. 5с. Оп. 21с. Д. 95. Л. 51–54 (Докладная записка инструктора ВЦИК Кушаева КазЦИКу о результатах проверки работы Советов в Актюбинской области по возвращению и хозяйственному устройству откочевавших хозяйств, 27 августа 1932 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 171.

781

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5757. Л. 8 (Постановление бюро Казкрайкома ВКП(б) «О спецпереселенцах», 31 марта 1933 г.) // Из истории депортаций. С. 577.

782

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 34. Л. 5–7 (Протокол № 195 (особая папка) заседания секретариата Казахского крайкома ВКП(б) о продовольственных затруднениях в некоторых районах края, 5 февраля 1932 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 208.

783

Там же. Л. 85–86 (Постановление бюро Казахского крайкома ВКП(б) о массовом голоде в Казахстане, 2 июня 1932 г.) // Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 404–406.

784

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 6. Д. 34. Л. 59 (О положении животноводства в Казакстане и необходимых мероприятиях, 8 июля 1932 г.).

785

О сравнительном отсутствии у Сталина интереса к животноводству см.: Davies R.W. Stalin as Economic Policy Maker: Soviet Agriculture, 1931–1936 // Stalin: A New History / Eds. S. Davies, J. Harris. Cambridge, 2006. P. 121–139.

786

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 605. Л. 111 (Голощёкин – ЦК и Сталину, 31 декабря 1932 г.).

787

Sorokin P. Man and Society in Calamity: The Effects of War, Revolution, Famine, Pestilence upon Human Mind, Behavior, Social Organization, and Cultural Life. New York, 1942. Reprinted 1968. P. 68.

788

Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 163.

789

ГААО. Ф. 1. Оп. 13. Д. 82. Л. 7–8 (Информация об устройстве откочевщиков поселка Бурло-Тюбе, апрель 1933 г.) // Трагедия казахского народа. С. 299.

790

Белгiбаев К. Тағдыр тәлкегi // Қызылдар қырғыны. C. 84.

791

Акышев З. Бiлсiн мұны ұрпактар // Там же. С. 15.

792

Актаева Л.С. Документы о трагической странице казахского народа в фондах Центрального государственного архива Республики Казахстан // Қазақстандағы ашаршылық: халық қасіреті жəне тарих тағылымы. Голод в Казахстане: трагедия народа и уроки истории. Great Famine in Kazakhstan: tragedy of the nation and the lessons of history. Сборник материалов международной научной конференции. 31 мая – 1 июня 2012 года / Под общ. ред. Б.Г. Аягана. Астана, 2012. С. 312–313.

793

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 7. Д. 108. Л. 58–60 об. (Докладная записка краевого прокурора Сибири секретарю Запсибкрайкома ВКП(б) Р.И. Эйхе «О стихийном переселении в пределы Западно-Сибирского края казахов из КазАССР и положении переселившихся в крае», 29 марта 1932 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 127.

794

Серж В. От революции к тоталитаризму. С. 367.

795

Рихтер В. Путешествие из г. Каркаралинска в г. Москву // Трагедия казахского народа. С. 140.

796

Там же. С. 141.

797

См., например: ГАНО. Ф. Р-47. Оп. 5. Д. 174. Л. 184–187 (Докладная записка органов юстиции Западно-Сибирского края о борьбе с проявлениями великодержавного шовинизма в отношении казахов-мигрантов, 25 марта 1933 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 2. С. 583–586.

798

ГААО. Ф. 1. Оп. 15. Д. 60. Л. 2–7 (Из докладной записки заместителю председателя Комиссии исполнения при СНК КазАССР тов. Егорову «О положении в Чуйском районе», 12 марта 1933 г.) // Трагедия казахского народа. С. 277.

799

Термины «каннибализм убийц» и «каннибализм выживших» я заимствую из труда Кормака О’Грады. См.: Ó Gráda С. Eating People Is Wrong, and Other Essays on Famine, Its Past, and Its Future. Princeton, 2015. P. 15.

800

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 551. Л. 36–38 (Из спецсводки Оперативного отдела Главного управления рабоче-крестьянской милиции при ОГПУ СССР «О людоедстве и убийствах с целью людоедства», 31 марта 1933 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 2. С. 424.

801

Ахмедов Ғ. Сол бiр ауыр жылдарда // Қызылдар қырғыны. С. 32. Указания на каннибализм особенно распространены в устных рассказах о казахском голоде. См. сборники устных историй: Қызылдар қырғыны; Аңыз Адам. 2013. № 4.

802

См., например: Әбдіғаниұлы H. Қызыл қырғынның қасіреті // Қызылдар қырғыны. C. 38; Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 163.

803

Әуелбеков Д. Тышқан етін жегізген // Қызылдар қырғыны. С. 75.

804

Этот хлеб напоминает «хлеб голода», который русские крестьяне нередко ели в голодное время. «Хлеб голода» обычно делали, смешивая сорную траву лебеду с другими ингредиентами, в том числе с рожью. См.: Robbins R. Famine in Russia. P. 12.

805

ГААО. Ф. 1. Оп. 15. Д. 60. Л. 2–7 // Трагедия казахского народа. С. 277.

806

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 1533. Л. 265–268 (Доклад члена ВЦИК, заместителя председателя СНК КАССР Кулумбетова, председателю ВЦИК Калинину М.И. о состоянии помощи беспризорным детям, 1 октября 1933 г.) // Из истории величайшей трагедии. С. 237.

807

ЦГАРК. Ф. 509. Оп. 1. Д. 181. Л. 173.

808

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5233. Л. 8–9 (Заявление политических ссыльных В.А. Иогансена, Ю.Н. Подбельского, О.В. Селиховой, П.П. Семенин-Ткаченко, А.Ф. Флегонтова в Президиум Центрального Исполнительного Комитета СССР, 1 февраля 1932 г.) // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 108.

809

Мәлiмұлы C. Амалдап жүрiп жан бақтық // Қызылдар қырғыны. С. 144.

810

О бросании детей на произвол судьбы как о «разновидности жестокой стратегии группового выживания» см.: Ó Gráda C. Famine. P. 61–62.

811

По некоторым данным, многие казахские семьи предпочли бросить своих дочерей и сохранить сыновей. Как следствие, поколению молодых женщин, которые во время голода были детьми, пришлось, вероятно, тяжелее, чем поколению их сверстников-мужчин. См.: Михайлов В. Хроника великого джута. С. 159.

812

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5233. Л. 8–9 // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 108.

813

ЦГАРК. Ф. 509. Оп. 1. Д. 206. Л. 145 (19 мая 1933 г.).

814

Серж В. От революции к тоталитаризму. С. 366–367.

815

ГААО. Ф. 1. Оп. 15. Д. 60. Л. 2–7 // Трагедия казахского народа. С. 278.

816

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 5. Д. 8. Л. 29–29 об. (Письмо тов. Голюдову, секретарю Казкрайкома, от дорожно-транспортного отдела, 25 февраля 1933 г.).

817

Образ этой арбы часто встречается в устных рассказах, собранных в «Қызылдар қырғыны». В своем исследовании, посвященном голоду в Северном Китае, историк Кэтрин Эджертон-Тарпли называет подобные образы «иконами голодания», тропами, которые появляются, когда люди пытаются осмыслить произошедшее с ними бедствие (Edgerton-Tarpley K. Tears from Iron: Cultural Responses to Famine in Nineteenth-Century China. Berkeley, 2008).

818

См., например: Әбдіғаниұлы H. Қызыл қырғынның қасіреті // Қызылдар қырғыны. C. 40. О важности погребальных ритуалов для казахов см.: Privratsky B.G. Muslim Turkistan: Kazak Religion and Collective Memory. Richmond, 2001. P. 96.

819

ГААО. Ф. 1. Оп. 15. Д. 60. Л. 2–7 // Трагедия казахского народа. С. 275–276.

820

Акышев З. Бiлсiн мұны ұрпактар // Қызылдар қырғыны. C. 16.

821

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 59. Л. 24 (Записка по прямому проводу заместителя наркома тяжелой промышленности СССР А.П. Серебровского и председателя ЦК Союза рабочих добычи и обработки металлов СССР С.В. Васильева в ЦК ВКП(б) о неудовлетворительном питании рабочих Балхашстроя, 17 июня 1932) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 1. Кн. 2. С. 135.

822

Яковенко М.М. Устные рассказы Агнессы Ивановны Мироновой-Король о ее юности, о перипетиях трех ее замужеств, об огромной любви к высокопоставленному чекисту ежовских времен С.Н. Миронову, о своих посещениях кремлевских приемов и о рабском прозябании в тюрьмах и лагерях, – о жизни, прожитой на качелях советской истории. М., 1997.

823

Там же.

824

Советские историки в своих рассказах о коллективизации придавали важнейшее значение «историческому» постановлению от 17 сентября, которое, по их версии, позволило исправить предыдущие ошибки. См.: Хасанов Ш. Первые победы // Карагандинская область к 15-й годовщине Казакстана. Петропавловск, 1935. С. 11.

825

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 116–117 (Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О сельском хозяйстве и, в частности, животноводстве Казахстана», 17 сентября 1932 г.) // Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 483–484.

826

См., например: Курамысов И. Предисловие // Зверяков И.А. От кочевания к социализму. С. VI–VII. В своем предисловии Курамысов предлагает несколько поправок к взглядам Зверякова на переход к оседлой жизни (представленным за несколько месяцев до этого), в том числе критикуя лозунг «оседания на базе сплошной коллективизации».

827

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5235. Л. 139–140 // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 193.

828

О том, как крайком планировал эту кампанию по образцу кубанской, см.: АПРФ. Ф. 30. Оп. 40. Д. 83. Л. 139–139 об. (Шифротелеграмма секретаря Казахского крайкома ВКП(б) М.И. Кахиани И.В. Сталину о необходимости избирательно применять репрессивные меры в Южном Казахстане, 20 ноября 1932 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 2. С. 219.

829

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 45. Л. 31 (Шифротелеграмма Сталина И.В. в Алма-Ату, 21 ноября 1932 г.) // Stalin Digital Archive (https://www.stalindigitalarchive.com).

830

О количестве районов, занесенных на черную доску, см.: ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 514. Л. 295–298 (Спецсводка Секретно-политического отдела ОГПУ СССР о ходе хлебозаготовок и откочевках в Казахстане, 7 декабря 1932 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 2. С. 246.

831

ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 10. Д. 514. Л. 403–406 (Спецсообщение № 7 Секретно-политического отдела ОГПУ об итогах выселения из районов Кубани, 31 декабря 1932 г.) // Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 612–613. О депортациях с Кубани см. также: Martin T. The Affirmative Action Empire. Р. 325–326.

832

Отъезд Ф.И. Голощёкина // Казакстанская правда. 1933. 8 февраля.

833

О № 7 «Большевика Казакстана» // Там же. 1 августа. (В этой статье также обсуждалось исправление ошибок в недавнем выпуске партийного журнала республики – отсюда и такое название.)

834

Slezkine Y. The House of Government: A Saga of the Russian Revolution. Princeton, 2017. Р. 435 (см. рус. пер.: Слёзкин Ю. Дом правительства. М., 2019).

835

Исаев У. Письмо Сталину // Партийная жизнь Казахстана. 1990. № 6. С. 83–89. Воспроизведено в кн.: Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 162.

836

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 419. Л. 55–57 (Письмо Голощёкина Сталину и Молотову, 4 августа 1933 г.) // Советское руководство. Переписка, 1928–1941 гг. / Сост. А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая, О.В. Хлевнюк. М., 1999. С. 245.

837

Там же. С. 247. Второе письмо Голощёкина см. в: РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 419. Л. 58–59 (Письмо Голощёкина Кагановичу, 20 сентября 1933 г.) // Советское руководство. С. 258–259.

838

АПРК. Ф. 141. Оп. 17. Д. 605. Л. 68 (Письмо Голощёкина ЦК, 9 сентября 1932 г.).

839

Информация почерпнута из книг: Левон Мирзоян в Казахстане; Алтынбеков П. Ақиқат пен қасiрет (1933–1938 ж.ж.). Астана, 2001.

840

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5827. Л. 17–22 (Письмо Мирзояна Кагановичу, 24 февраля 1933 г.) // Левон Мирзоян в Казахстане. С. 24.

841

Там же. С. 23.

842

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5827. Л. 44–47 (Из докладной записки И.В. Сталину, Л.М. Кагановичу о ходе посевной в Алма-Атинской и Восточно-Казахстанской областях, 21 апреля 1933 г.) // Левон Мирзоян в Казахстане. С. 39.

843

См., например: Алтынбеков П. Ақиқат пен қасiрет. Ж. Абылхожин – один из немногих казахстанских историков, обращающих внимание на жестокость Мирзояна. См.: Абылхожин Ж. Инерция мифотворчества в освещении советской и постсоветской истории Казахстана // Масанов Н.Э., Абылхожин Ж.Б., Ерофеева И.В. Научное знание и мифотворчество в современной историографии Казахстана. Алматы, 2007.

844

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5827. Л. 17–22 // Левон Мирзоян в Казахстане. С. 22.

845

Там же. Л. 44–47 // Там же. С. 40. В оригинальном письме словосочетание «слезливые телеграммы» подчеркнуто.

846

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 5. Д. 8. Л. 253.

847

ЦДНИВКО. Ф. 578. Оп. 1. Д. 8. Л. 51 (Письмо крайкома всем областям и районам, 19 апреля 1933 г.).

848

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 6. Д. 207. Л. 2 (Стенограмма заседания комиссии Рыскулова, 22 февраля 1933 г.).

849

Там же. Л. 19.

850

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5724. Л. 209 (Письмо Мирзояна Бауману, Средазбюро, 12 марта 1933 г.) // Алтынбеков П. Ақиқат пен қасiрет. С. 191.

851

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5724. Л. 25 (Письмо Мирзояна Уральской и Петропавловской областям, 12 марта 1933 г.) // Там же. С. 192.

852

Там же. Д. 5877. Л. 33–34 // Насильственная коллективизация и голод в Казахстане. С. 220.

853

Вопрос обращения с беженцами-казахами в соседних республиках был предметом бурной дискуссии казахстанских ученых. Киикбай (Киiкбай) Жаулин утверждает, что чиновники Советского Узбекистана отравляли детей беженцев-казахов в годы голода (Жаулин К. Асiра сiлтеу салдары: Маңғыстау өнiрiңдегi 1931–32 жылдардағы ашаршылық туралы не бiлемiз? // Ақтаңдақтар ақиқаты. 2003. С. 53–55). Обращение с казахами в Западно-Сибирском крае описывается по-разному. Некоторые пишут о дискриминации, другие восхваляют «героизм» тех, кто помогал беженцам-казахам, несмотря на тяжелое экономическое положение Западной Сибири. Первый взгляд представлен в кн.: Предисловие // Из истории величайшей трагедии. Второй – в кн.: Малышева М.П., Познанский В.С. Казахи – беженцы от голода в Западной Сибири (1931–1934 гг.). Алматы, 1999.

854

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 5. Д. 7. Л. 3.

855

РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 42 (Рыскулов в ЦК КП Узбекистана, тов. Икрамову, с копией в Ср.[-]Азбюро ЦК ВКП(б) тов. Бауману, 3 июля 1933 г.).

856

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. Т. 3. Конец 1930 – 1933. М., 2000. С. 776–777.

857

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5828. Л. 81–85 (Докладная записка И.В. Сталину о животноводстве, 17 декабря 1933 г.) // Левон Мирзоян в Казахстане. С. 63.

858

ЦГАРК. Ф. 1179. Оп. 5. Д. 9. Л. 6 (Письмо в Казпредставительство Токтабаеву от Совнаркома (Случак), Наркомфина (Безсонов) и Предкомиссии (Егоров), 22 марта 1933 г.).

859

ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 3. Л. 117–120, 254 (Стенограмма правительственной комиссии ВЦИК по оседанию, 1934 г.). К 1935 году партийные чиновники гордо провозглашали рост оспопрививания в Казахстане «великой победой». См.: 15 лет Казакской АССР. С. 103.

860

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5827. Л. 181–188 (Письмо от Мирзояна к Сталину и Кагановичу. «О работе пленума Казкрайкома ВКП(б)», 30 июля 1933 г.) // Левон Мирзоян в Казахстане. С. 47.

861

ГАРФ. Ф. 6985. Оп. 1. Д. 3. Л. 21 (Стенограмма беседы тов. Киселёва с районными работниками КАССР, гор. Алма-Ата, 18 июня 1934 г.).

862

ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 6. Д. 175. Л. 7 [Письмо председателя Совнаркома КАССР Кулумбетова в Совнарком СССР (Молотову) и в Совнарком РСФСР (Сулимову)].

863

Там же. Д. 207. Л. 7 (Стенограмма заседания комиссии Рыскулова, 22 февраля 1933 г.).

864

ГАРФ. Ф. Р-1235. Оп. 141. Д. 1533. Л. 46 (Докладная записка «О состоянии детской беспризорности в Казакской АССР». Общие замечания старшего инструктора Президиума ВЦИК тов. Шматкова, 5 октября 1933 г.).

865

Там же. Ф. Р-5446. Оп. 18. Д. 469. Л. 192–193 (Постановление СНК СССР № 1239/277сс «О закупке скота для Казахстана», 17 июня 1933 г.) // Голод в СССР, 1929–1934. Т. 2. С. 639.

866

ЦГАРК. Ф. 74. Оп. 11. Д. 219. Л. 4.

867

ЦГАРК. Ф. 74. Оп. 11. Д. 218. Л. 85 об. – 86 (13 июля 1935 г.).

868

РГАСПИ. Ф. 62. Оп. 2. Д. 3135. Л. 66 об. (Рыскулов в ЦК КП Узбекистана тов. Икрамову, с копией в Ср.[-]Азбюро ЦК ВКП(б) тов. Бауману, 3 июля 1933 г.).

869

Хисамутдинов И. Призвание – педагог // Страницы трагических судеб: Сборник воспоминаний жертв политических репрессий в СССР в 1920–1950-е гг. / Отв. ред. Л.Д. Дегитаева; сост. Е.М. Грибанова и др. Алматы, 2002. С. 300.

870

Мәлiмұлы C. Амалдап жүрiп жан бақтық // Қызылдар қырғыны. С. 143–144.

871

Nurtazina N., ed. Great Famine of 1931–1933 in Kazakhstan. P. 116.

872

Статистику см. в: ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 11. Д. 1050. Л. 53–56 // Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 811.

873

Behnke R.H., Jr. Reconfiguring Property Rights and Land Use // Prospects for Pastoralism in Kazakstan and Turkmenistan. P. 76.

874

Из 118 районов лишь 48 имели прямую телефонную связь с областными центрами. См.: АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5827. Л. 32 (Докладная записка И.В. Сталину, Л.М. Кагановичу, В.М. Молотову о связи, 3 февраля 1933 г. [от Мирзояна и Исаева]) // Левон Мирзоян в Казахстане. С. 32.

875

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5827. Л. 17–22 // Там же. С. 24.

876

Аргумент о «впечатляющем скачке» Советского Союза в государственном развитии и наращивании мобилизационного потенциала в межвоенное время см. в кн.: Kotkin S. Modern Times. P. 132.

877

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 670. Л. 11–14 об. // Трагедия советской деревни. Т. 3. С. 508.

878

Балакаев Т.Б. Колхозное крестьянство Казахстана в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Алма-Ата, 1971.

879

Корбе О.А. Культура и быт казахского колхозного аула (к 30-летию Казахской ССР) // Советская этнография. 1950. № 4. С. 75.

880

Robinson S., Milner-Gulland E.J. Contraction in Livestock Mobility Resulting from State Farm Reorganization // Prospects for Pastoralism in Kazakstan and Turkmenistan. P. 133.

881

Корбе О.А. Культура и быт казахского колхозного аула. C. 67–91.

882

По данным Всесоюзной переписи 1959 года, в Советском Союзе было 753 615 «пастухов, гуртоправов и чабанов». См.: Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года. СССР. М., 1962. С. 161–166 (табл. 47: Распределение населения по занятиям в 1939 и 1959 гг.); Bacon Е.Е. Central Asians under Russian Rule. Ithaca, 1966. Р. 120.

883

Колхоз орнағаннан соң // Қызылдар қырғыны. С. 83.

884

В 1926 году в городах жило всего 2% казахов, а к 1939 году – уже 16%. С 1926 по 1939 год показатели урбанизации в Казахстане в целом выросли с 9 до 28% – сильнее, чем в большинстве регионов СССР. См.: Kaiser R.J. The Geography of Nationalism in Russia and the USSR. Princeton, 1994. Р. 122.

885

АПРК. Ф. 141. Оп. 1. Д. 5828. Л. 81–85 // Левон Мирзоян в Казахстане. С. 63.

886

Дальнейшее исследование смертности от казахского голода осложняется рядом факторов. Бегство казахов было куда более масштабным, чем перемещение любых других беженцев от голода в СССР, и для точного подсчета показателей смертности необходима тщательная работа с данными о населении в иных советских республиках, а также в Синьцзяне, где первая перепись была проведена лишь в 1953 году. Некоторые казахстанские ученые также утверждают, что в ходе советской переписи 1926 года, представлявшей собой первую попытку систематически подсчитать степных кочевников, численность казахского населения республики была занижена. Вспоминая внезапный приказ 1916 года о призыве в армию, некоторые казахи старались избежать переписи (Талас Омарбеков, личный разговор с автором). Наконец, система регистрации важнейших статистических данных, включающая ежегодную рождаемость и смертность, необходимая для точного подсчета смертей от голода, во второй половине 1920-х годов находилась в Казахстане еще в зачаточном состоянии. О недавних попытках подсчитать смертность на Украине см.: Plokhy S. Mapping the Great Famine. http://gis.huri.harvard.edu/images/pdf/MappingGreatUkrainianFamine.pdf.

887

См.: Асанбаев Д. Көш соңында көз бұлдырап // Қызылдар қырғыны. C. 19; Сәүлебекұлы Д. Бастан қалай өткiздiкi // Там же. C. 196; Nurtazina N., ed. Great Famine of 1931–1933 in Kazakhstan. P. 124–125.

888

См., например, план поселить 13 тысяч домохозяйств беженцев в Южно-Казахстанской области: ЦГАРК. Ф. 30. Оп. 6. Д. 227. Л. 85 (Протокол заседания Президиума Южно-Казахстанского областного исполнительного комитета, 4 апреля 1933 г.).

889

На эту тему в связи с Карлагом см.: Brown К. Gridded Lives: Why Kazakhstan and Montana Are Nearly the Same Place // American Historical Review. 2001. Vol. 106. No. 1. Р. 17–48.

890

О размере Карлага см.: Barnes S.A. Death and Redemption. P. 21–22.

891

Westren M.H. Nations in Exile: The «Punished Peoples» in Soviet Kazakhstan. PhD diss., University of Chicago, 2012.

892

Nurtazina N., ed. Great Famine of 1931–1933 in Kazakhstan. P. 116.

893

Ibid. P. 122.

894

Shayakhmetov М. The Silent Steppe. P. 250–251.

895

Carmack R.A. «Fortress of the Soviet Home Front»: Mobilization and Ethnicity in Kazakhstan during World War II. PhD diss., University of Wisconsin, 2015.

896

Казахстанский ученый Нурбулат Масанов тоже видит в голоде поворотный момент, утверждая, что именно тогда казахи отказались от идентичности, основанной на типе хозяйства, и перешли к пониманию казаха как этничности: Масанов Н.Э. Мифологизация проблем этногенеза казахского народа и казахской номадной культуры // Масанов Н.Э., Абылхожин Ж.Б., Ерофеева И.В. Научное знание и мифотворчество. С. 104.

897

Мусрепов Г. Этнографический рассказ / Пер. с казахского А. Белянинова // Советский рассказ. Антология. М., 1975. Т. 2. С. 148–160.

898

Биографию Мусрепова см. в кн.: Кто есть кто в Казахстане. С. 745.

899

Статистика бегства во время голода содержится в.: АПРК. Ф. 725. Оп. 1. Д. 1268. Л. 2 (Отчет о мероприятиях по хозяйственному устройству откочевников и оседанию в Казахской АССР за 1933 г.).

900

Корбе О.А. Культура и быт казахского колхозного аула. C. 86. Шац считает, что при советской власти род, раньше имевший важное значение для социальной и культурной идентичности, стал играть чисто инструментальную роль. См.: Schatz Е. Modern Clan Politics: The Power of «Blood» in Kazakhstan and Beyond. Seattle, 2004. Chap. 3.

901

Nurtazina N., ed. Great Famine of 1931–1933 in Kazakhstan. P. 113–114, 123–124.

902

Chang C. The Study of Nomads in the Republic of Kazakhstan // The Ecology of Pastoralism / Ed. P.N. Nardulias. Boulder, 2015. P. 17–40.

903

О том, как правительство Казахстана использует археологию для своих целей, см.: Chang С. Rethinking Prehistoric Central Asia: Shepherds, Farmers, and Nomads. London, 2018. Р. 127–130.

904

Абдрахманов Ю. 1916. Дневники. Письма к Сталину. Фрунзе, 1991. С. 185.

905

Считается, что в Киргизии от голода погибло 39 200 человек. См.: Батырбаева Ш.Д. Голод 1930-х гг. в Кыргызстане // Советские нации и национальная политика в 1920–1950-е годы: Материалы VI международной научной конференции. Киев, 10–12 октября 2013 г. / Отв. ред. Н.А. Волынчик. М., 2014. С. 224.

906

Западные ученые написали ряд исследований коллективизации Средней Азии. Об Узбекистане см.: Kamp М., Zanca R. Recollections of Collectivization in Uzbekistan: Stalinism and Local Activism // Central Asian Survey. 2017. Vol. 63. No. 1. Р. 55–72.

907

О том, как это происходило в Киргизии, см.: Loring В. Building Socialism in Kyrgyzstan. Р. 329–331.

908

Chakars М. The Socialist Way of Life in Siberia: Transformation in Buryatia. Budapest, 2014. Р. 72.

909

Linden К.Е. Representations and Memory of the Collectivization Campaigns in the Mongolian People’s Republic, 1929–1960. MA thesis, Indiana University, 2015. Р. 40.

910

К 1933 году численность скота в Киргизии составила всего лишь 22% от показателей 1929 года (Loring В. Building Socialism in Kyrgyzstan. Р. 338).

911

О бегстве населения в Монголии см.: Linden К.Е. Representations and Memory of the Collectivization Campaigns. Р. 41. О Туркмении см.: Edgar A.L. Tribal Nation. Р. 216. О Киргизии см.: Loring В. Building Socialism in Kyrgyzstan. Р. 346–347. О Бурят-Монголии см.: Chakars М. The Socialist Way of Life in Siberia. Р. 66–67.

912

Batbayar Т. Stalin’s Strategy in Mongolia, 1932–1936 // Mongolian Studies. 1999. Vol. 22. Р. 1–17.

913

Rosenberg D. The Collectivization of Mongolia’s Pastoral Production // Nomadic Peoples. 1981. No. 9. P. 23–39.

914

Pianciola N. Stalinist Spatial Hierarchies: Placing the Kazakhs and Kyrgyz in Soviet Economic Regionalization // Central Asian Survey. 2017. Vol. 36. No. 1. P. 73–92.

915

US Commission on the Ukrainian Famine. Investigation of the Ukrainian Famine. P. 136.

916

См. полный текст резолюции на русском языке: Совет Европы. Парламентская Ассамблея. Резолюция 1723 (2010). https://www.coe.int/T/r/Parliamentary_Assembly/[Russian_documents]/[2010]/%5BApr2010%5D/Res1723_rus.asp.

917

По этому вопросу в литературе существует заметная путаница. Энн Эпплбаум утверждает, что некоторые постановления были направлены исключительно против Украины, в том числе закрытие границ и занесение на черную доску десятков колхозов и деревень (Applebaum A. Red Famine. P. 353). В своем исследовании, посвященном преступлениям сталинского режима, Норман Наймарк говорит, что «казахам не препятствовали бежать из регионов, страдающих от голода, или искать помощи в городах» (Naimark N.M. Stalin’s Genocides. P. 76). Но эти утверждения ошибочны: против голодающих казахов тоже применялись такие жестокие методы, как закрытие границ, занесение на черную доску, изгнание беженцев из городов и множество других.

918

По утверждению Терри Мартина, закрытие украинской и северокавказской границ в январе 1933 года «ясно показывает, что Украина и Кубань подверглись особому обращению из-за национальной интерпретации голода» (Martin T. The Affirmative Action Empire. Р. 307). Но это решение не представляло собой чего-то нового по сравнению с политикой прошлых лет: в 1931 и 1932 годах Москва придерживалась аналогичной (и более жестокой) тактики по отношению к умирающим от голода беженцам-казахам, закрыв для них путь в РСФСР и убив тысячи человек на китайско-казахстанской границе.

919

Это мнение см. в кн.: Martin T. The Affirmative Action Empire. Chap. 7.

920

Lemkin R. Axis Rule in Occupied Europe: Laws of Occupation, Analysis of Government, Proposals for Redress. Washington, DC, 1944.

921

См.: ООН. Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/genocide.shtml.

922

Naimark N.M. Stalin’s Genocides. P. 21–24.

923

Nurtazina N., ed. Great Famine of 1931–1933 in Kazakhstan. P. 127.

924

Айтматов Ч. И дольше века длится день. М., 1980.

925

Обсуждение использования термина «манкурт» в современном Казахстане см. в кн.: Dave В. Kazakhstan: Ethnicity, Language, and Power. New York, 2007. Chap. 3.

926

Для сравнения: среди киргизов, другого народа, в прошлом также являвшегося кочевниками-скотоводами, лишь 36,9% заявили, что свободно владеют русским языком. См.: Kaiser R.J. The Geography of Nationalism. P. 270–271.

927

В 1989 году доля смешанных семей в Казахстане составляла 23,9%. Эти данные, а также советы по их интерпретации содержатся в статье: Ualiyeva S.K., Edgar A.L. In the Laboratory of Peoples’ Friendship: Mixed People in Kazakhstan from the Soviet Era to the Present // Global Mixed Race / Eds. R.C. King-O’Riain et al. New York, 2014. Р. 72.

928

Central Intelligence Agency. The World Factbook (2017 figures). https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/kz.html.

929

К сожалению, исследование «политики памяти» казахского голода, предпринятое Грозиным (Грозин А.В. Голод 1932–1933 годов и политика памяти в Республике Казахстан. М., 2014), разочаровывает. Оно не затрагивает важнейших моментов, а именно личной памяти отдельных казахов о голоде, и основано исключительно на опубликованных русскоязычных источниках.

930

Об аналогичных спорах по поводу позиции правительства Назарбаева касательно советских ядерных испытаний в Казахстане см.: Werner С., Purvis-Roberts К. Cold War Memories and Post-Cold War Realities: The Politics of Memory and Identity in the Everyday Life of Kazakhstan’s Radiation Victims // Ethnographies of the State in Central Asia: Performing Politics / Eds. M. Reeves et al. Bloomington, 2013. Р. 285–309.

931

Караван-блиц. 1994. 16 октября. С. 4.

932

Я принимала участие в этой майской конференции 2012 года, как и множество других специалистов по казахскому голоду.

933

Назарбаев отметил: «В осмыслении истории мы должны быть мудрыми и не допускать политизации этой темы» (см.: Выступление Президента Республики Казахстан Н.А. Назарбаева на открытии монумента памяти жертв голода 1932–1933 годов // Қазақстандағы ашаршылық. С. 9).

934

Министерство культуры Казахстана опубликовало два тома документов, посвященных казахскому голоду: «Трагедия казахского аула: 1928–1934». Планируется к изданию еще один том. В рамках проекта публикуются документы из государственных, партийных и областных архивов. Архив президента Республики Казахстан начал проект по перечислению имен умерших от голода. Информацию о проекте см. на сайте: http://asharshylyq.kz/?page_id=104&lang=ru. О работе по обнаружению мест захоронения в Павлодарской области см.: В Павлодаре обнаружены новые места захоронения жертв голодомора // TengriNews. 2012. 30 мая. http://tengrinews.kz/kazakhstan_news/v-pavlodare-obnarujenyi-novyie-mesta-zahoroneniya- jertv-golodomora-215057/.

935

См.: Голод в СССР: 1930–1934 гг. / Сост. О.А. Антипова и др.; Кондрашин В.В. Голод 1932–1933 годов; Голод в СССР, 1929–1934: В 3 т.

936

См., например: Актаева Л.С. Документы о трагической странице казахского народа в фондах Центрального государственного архива Республики Казахстан // Қазақстандағы ашаршылық. С. 312–313.

937

Астанинская декларация Парламентской ассамблеи ОБСЕ и резолюции семнадцатой ежегодной сессии. Астана, 29 июня – 3 июля 2008 года. https://www.oscepa.org/documents/annual-sessions/2008-astana/declaration-7/259-2008-astana-declaration-rus/file?fbclid=IwAR2prYB2t6dAbClx3ybb8WA9-qTfY9qwewTrSmRNEFzt7VqiQbtRqrh2q2w (текст резолюции находится на страницах 53–54).

938

См. пример подобной критики: Садвакасов А. Парадоксы парламентской ассамблеи ОБСЕ, 9 июля 2008 г. http://www.neweurasia.info/cgi-bin/datacgi/database.cgi?file=News&report=SingleArticleRu2005&ArticleID=0015270.

939

См. полный текст резолюции на русском языке: Совет Европы. Парламентская ассамблея. Резолюция 1723 (2010). https://www.coe.int/T/r/Parliamentary_Assembly/[Russian_documents]/[2010]/%5BApr2010%5D/Res1723_rus.asp.

940

Кужеков Ж. Астана наконец предлагает отмечать память о Голоде, но «без политизации», 20 мая 2010 г. https://rus.azattyq.org/a/Famine_Kazakhstan_/2047107. html.

941

См., например: Мырзахметов М. Қазақ қалай орыстандырылды. Алматы, 1993. Название книги на русском языке: Как казахи были русифицированы.

942

Кужеков Ж. Астана, наконец, предлагает отмечать память о Голоде, но «без политизации», 20 мая 2010 г. https://rus.azattyq.org/a/Famine_Kazakhstan_/2047107. html.

943

Личный разговор автора с Таласом Омарбековым.

944

История Казахстана с древнейших времен до наших дней: В 5 т. / Ред. М.Х. Асылбеков и др. Алматы, 2010.

945

Байбек в Алматы открыл памятник жертвам голодомора // TengriNews. 2017. 31 мая. https://tengrinews.kz/kazakhstan_news/baybek-v-almatyi-otkryil-pamyatnik-jertvam- golodomora-319198/?_utl_t=fb.

946

Цифру 25 миллионов называют Татимов и Алиев: Тəтiмов М., Алиев Ж. Дербестiмiз – демографияда. С. 216. Аналогичную аргументацию см. в статье: Талдыбаев Ж. Аштықтан келген демографиялық апат. В 2017 году ЦРУ оценило население Казахстана в 18,5 миллиона человек. См.: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/kz.html.

947

Этот процесс репатриации действовал с 1991 по 2011 год. См.: Genina А. Claiming Ancestral Homelands: Mongolian Kazakh Migration in Inner Asia. PhD diss., University of Michigan, 2015; Diener A.C. One Homeland or Two? The Nationalization and Transnationalization of Mongolia’s Kazakhs. Washington, DC, 2009.

948

В 2017 году правительство Назарбаева объявило о планах «постепенного перехода» с кириллического на латинский алфавит до 2025 года.

949

Genina А. Claiming Ancestral Homelands. Р. 60.

Content

Сара Камерон
Голодная степь Голод, насилие и создание Советского Казахстана

ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

ВВЕДЕНИЕ

Глава 1 СТЕПЬ И УРОЖАЙ

Глава 2 МОЖНО ЛИ ДОЕХАТЬ ДО СОЦИАЛИЗМА НА ВЕРБЛЮДЕ?

Глава 3 «МАЛЫЙ ОКТЯБРЬ» КАЗАХСТАНА

Глава 4 КОЧЕВНИКИ В ОСАДЕ

Глава 5 НАСИЛИЕ, БЕГСТВО И ГОЛОД

Глава 6 КАЗАХСТАН И ПОЛИТИКА ГОЛОДА, 1931–1934 ГОДЫ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРИЛОЖЕНИЕ

СЛОВАРЬ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

СПИСОК КАРТ

БИБЛИОГРАФИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

1