Наталия Соломко

Белая лошадь — горе не мое

Нынче утром учитель географии лез в школу через окно в туалете. Хорошо, никто не видел. Положение было совершенно безвыходное: он опаздывал на урок, а в дверях школы стояла новенькая техничка и без сменной обуви никого не пускала.

— Здравствуйте, — кивнул ей Александр Арсеньевич, мчась мимо (надо ведь еще было успеть в учительскую за журналом), а она ухватила его за рукав и закричала:

— Куда без обуви?!

К счастью, все порядочные ученики (не говоря уже об учителях) в этот момент находились в классах, никто не слышал, как учитель географии пытался доказать, что он учитель…

— Ишь ты — «учитель»! — кричала техничка. — Видала я вас, таких учителей, перевидала! Вот сведу тебя, хулигана, к директору, он тебе покажет, как над старшими смеяться!.. Шпендрик!

Александр Арсеньевич действительно выглядел несолидно: маленький, легкий, узкоплечий, уши торчат, торчит хохол на затылке… Мальчик. Школяр. Ученик девятого класса — и это в лучшем случае! Сигареты, правда, продают, но на фильм «детям до шестнадцати» нечего и думать пройти без паспорта…

А тут еще из переулка выбежали Петухова Юля из одиннадцатого «А» и Петухов Женя из шестого «Б», и Александр Арсеньевич позорно отступил. То есть просто убежал. Вовсе не обязательно Петухову Жене знать, что классного руководителя принимают за мальчишку. А уж Петуховой Юле быть в курсе таких унизительных подробностей его жизни тем более ни к чему!

Александр Арсеньевич лез через окно в туалете и клял судьбу: это же надо уродиться таким, когда кругом акселерат на акселерате сидит и акселератом погоняет… Летом вот усы пробовал отрастить. Стало еще смешнее: мальчик с усами. И усы какие-то… Черт знает какие! Отец хохотал. А мама сказала, что ей нравится (и на отца посмотрела строго: не смей травмировать мальчика). В общем, ясно было: лучше усы эти сбрить и не смешить народ…

Александр Арсеньевич пугливо выглянул из туалета в коридор. Звонок уже прозвенел, в коридоре было пусто.

По лесенке он несся через две ступеньки. Завуч Лола Игнатьевна, поджидавшая опоздавших на площадке меж первым и вторым этажами, выговорила ему суровым басом:

— Скверно, уважаемый Александр Арсеньевич, скверно!

«Белая лошадь — горе не мое!» — пробормотал про себя Александр Арсеньевич магическое заклинание, с детства отводящее от него несчастья, большие и малые.

Его один замечательный человек научил: «Плохо тебе, а ты возьми и скажи быстренько (но так, чтоб никто не слыхал): „Белая лошадь — горе не мое!“ — и все пройдет!» И проходило. Однако нынче заклинание не сработало: несчастья не кончились. То есть с уверенностью можно сказать, что они только начинались.

И не то чтобы это был рок, недремлющая злая судьба, когда живет человек тихо, никого не трогает, а несчастья на него валятся и валятся… В случае с Александром Арсеньевичем все было иначе: несчастья валились на других, а Александр Арсеньевич добросовестно под них подставлялся. А когда человек сам подставляется, его никакие заклинания не спасут.

Нынче утром несчастье свалилось на десятый «В». К Александру Арсеньевичу оно не имело ни малейшего отношения, ведь это не Александр Арсеньевич сбежал вчера с биологии, это десятый «В» сбежал и теперь пребывал в угрюмстве, чуя миг расплаты. Но Александр Арсеньевич и тут вмешался… Короче говоря, произошло следующее…

— Бессовестные! — с порога выкрикнула Бедная Лиза. Прекрасные серые глаза молоденькой классной руководительницы были зареваны, потому что за проделки учеников попадает сначала их наставникам. — Бессовестные! Бессовестные!

— Так, Елизавета Георгиевна… — загудел десятый «В».

— Молчите лучше, бессовестные! Слушать ничего не хочу! — Она жалобно взглянула на Александра Арсеньевича. — Саня, знаешь, что они творят?!

Но что они творят, сообщить не успела, потому что в дверь властно постучали. Это прибыла сама Лола Игнатьевна.

— Извините, Александр Арсеньевич, — произнесла она, карающе оглядывая «бессовестный» десятый «В», — но у нас произошло ЧП, и я бы сказала попросту — неслыханное безобразие!

Лола Игнатьевна была заместителем директора по воспитательной работе, то есть как раз специалистом по «неслыханным безобразиям» и ЧП, специалистом крупным и виртуозным. Александр Арсеньевич понял, что урока у него не будет (Лола Игнатьевна занималась воспитанием, не жалея времени), вздохнул и отошел к окну.

— Итак, кто был организатором вчерашнего бесчинства? — сурово спросила Лола Игнатьевна.

Десятый «В», естественно, хранил гордое молчание. Только Боря Исаков пробормотал довольно внятно:

— Фуэнте Овехуна…

— Исаков, меня сейчас не интересует степень твоей образованности. О пьесе великого испанского драматурга Лопе де Вега мы с тобой побеседуем в другой раз. Ситуация, описанная там, не может иметь места в средней школе. Инициаторов придется назвать. Ну?

Но десятый «В» инициаторов не называл, молчал, и все тут.

— Бессовестные! Бессовестные! — с отчаянием сказала Бедная Лиза. — Натворили — и в кусты! Я бы с вами в разведку не пошла!

— Может, хватит оскорблять? — возмутились с задней парты.

— Семенов! Слушать правду, по-твоему, оскорбительно? — грозно удивилась Лола Игнатьевна.

Семенов стоял у парты, сунув руки в карманы, и дерзко молчал.

— Семенов, я с кем разговариваю? Быстро вынь руки из карманов!

Семенов вынул руки из карманов и снова надерзил:

— А может, я бы тоже с Елизаветой Георгиевной в разведку не пошел, ну и что?

— Семенов, я гляжу, ты разговорился.

— Сами спрашивали.

— Семенов, я не об этом спрашивала. Я спрашивала…

— Простите, Лола Игнатьевна, — вмешался Боря Исаков. — Но может быть, имеет смысл спросить у нас не о том, кто это сделал, а о том, почему мы это сделали?

Исаков Боря был страстным борцом за справедливость. Поэтому Бедная Лиза поспешно сказала:

— Боря, объяснишь, когда спросят!

Она знала, что если дать Боре заговорить, то это чрезвычайно все усложнит. Потому что Боре не скажешь: «А ну прекрати грубить и дай дневник!» — чем обычно и кончается в школе борьба за справедливость. Потому что Боря был интеллигентнейший, начитаннейший юноша. Он все знал. Он был не просто круглый отличник — он был вундеркинд, вежливо скучающий на уроках. Победитель всех мыслимых олимпиад, гордость школы — вот кто был Боря Исаков.

Ни один конфликт между учеником и учителем в десятом «В» не обходился без Бориного участия. Боря всегда был готов объяснить учителям, что они в данном случае не правы (что учителям, разумеется, не всегда нравилось). Но спорить с Борей было очень, ну просто невыносимо трудно: он имел скверную привычку ссылаться на авторитеты. «Вы полагаете? — спросит он, выслушав. — А вот Макаренко в этом вопросе с вами бы не согласился. Он по этому поводу говорил следующее…» (и можно не сомневаться, что Макаренко это действительно говорил), а то еще процитирует декларацию прав человека или устав средней школы. И бог с ней, с декларацией, но уж с уставом-то — хочешь не хочешь — приходится считаться! Поэтому побаивались Борю учителя. Но не Лола Игнатьевна, которая вообще никого и ничего не боялась.

— Хорошо, Исаков, — согласилась она. — Если ты настаиваешь, начнем с вопроса: почему вы устроили это безобразие? Я слушаю.

— Прежде всего не надо спешить с определениями, — сказал Боря. — Безобразия, на наш взгляд, не было. Вернее, было, но не с нашей стороны… — Тут Боря замолк, ожидая возражений.

По всему было видно, что Бедной Лизе возразить очень хочется: мол, а с чьей же это стороны они были, Боря, и уж не хочешь ли ты сказать нам… Но она не решилась, потому что вот ведь Лола Игнатьевна молчит, не возражает…

— Продолжай, Исаков, — величественно кивнула та, — я слушаю тебя с неослабевающим интересом.

— Безобразие было со стороны Ляли Эдуардовны…

— Боря, не заговаривайся! — не выдержала все-таки Бедная Лиза. По молодости она была склонна к мгновенным и бурным реакциям.

— Ляля Эдуардовна оскорбила класс. Она обозвала Соколова придурком…

— Не может быть! — ахнула Бедная Лиза.

— Что, вот так, ни с того ни с сего, взяла и обозвала? — деловито поинтересовалась Лола Игнатьевна, которая не обладала наивностью молодой учительницы и знала, что в жизни все может быть.

— То, что человек не приготовил домашнее задание, не дает никому права оскорблять его, — вежливо сказал Боря.

— А Соколов имел право приходить на урок, не подготовившись? А, Соколов?

— Ну, не имел… — вздохнул Соколов.

— Без «ну», Соколов.

— Ну, без «ну» не имел…

— Соколов, не паясничай!

— Ну, не буду…

Десятый «В» неуверенно засмеялся.

— Пороть вас надо, — улыбнулась и Лола Игнатьевна. — Ведь если бы сами вы были во всем безупречны, тогда другое дело. А то — рыльце в пушку, а они бьют себя кулаком в грудь: «Ах, нас оскорбили!» Не вынуждайте! Занимайтесь своим делом — учитесь, не так уж много от вас требуется… В общем, так решим: завтра извинитесь перед Лялей Эдуардовной, и будем считать…

— Простите, — твердо сказал Боря, — но это не выход. Пусть Ляля Эдуардовна извинится перед Соколовым. Иначе мы не будем посещать ее уроки. Мы так решили и просим передать наше решение директору.

Стало очень тихо. Слышно было, как в соседнем классе стучат мелом по доске, торопливо пишут…

— Кто это — «мы»? — спросила Лола Игнатьевна раздраженно. — Не слишком ли много ты на себя берешь, Исаков? Выйди из класса и без родителей не появляйся.

Лола Игнатьевна подождала, когда за изгнанником закроется дверь, и повернулась к оставшимся: — Бунтовать будем?

Десятый «В» подавленно молчал.

— На что рассчитываете, Фуэнте Овехуна? Или никто в институт поступать не собирается? А? Или вы полагаете, что вас туда возьмут с плохими отметками? Так я вам их на выпускных экзаменах организую, не сомневайтесь.

— А чего вы сразу отметками запугиваете? — возмутился дерзкий Семенов. Он в институт не собирался и потому мог себе это позволить.

— Я не запугиваю, Семенов. Я объясняю. Вот закончите школу — и делайте что хотите. А пока вы ученики, будьте добры подчиняться и делать то, что вам велят!

Вот до этого самого момента Александр Арсеньевич вел себя правильно: сидел на подоконнике, хмурился и молчал. Хмурость его десятый «В» мог истолковать себе так: «Действительно, распоясались совершенно! Слова им не скажи. Ну, ничего, сейчас мы поглядим, как они мне отвечать будут».

А завуч так: «Интересно, почему подобные вопросы надо выяснять у меня на уроке?! И так кот часов наплакал, дай бог с программой справиться… Неужели нельзя было сделать это после занятий?»

Но Александр Арсеньевич, как выяснилось, хмурился по другой причине. А выяснилось это, когда он вдруг поднялся с подоконника и сказал:

— Лола Игнатьевна, а стоит ли так? Ведь класс, в сущности, прав.

Лола Игнатьевна окаменела. Бедная Лиза охнула и зажала рот ладошкой. Десятый «В», затаив дыхание, стоял у парт и глядел во все глаза…

— Знаете что, Александр Арсеньевич!.. Я устала от ваших диких выходок! И умываю руки. Вот выйдет в понедельник с больничного директор, пусть он с вами сам разбирается… — угрюмо сказала Лола Игнатьевна и вышла, непедагогично грохнув дверью.

— Санечка, Санечка, ну ты что?!. — хлопнув длинными ресницами, испуганно прошептала Бедная Лиза и выскочила вслед за ней.

Десятый «В» молчал.

— Зря вы это, Сан Сенич, — сочувственно сказал Семенов. — Вставят вам теперь по полной программе…

Похоже, он выразил общее мнение: десятый «В» загудел, как трансформатор под напряжением, видимо собираясь устроить очередную сходку и взбунтоваться с новой силой, но, по счастью, прозвенел звонок.

На душе у молодого учителя было нехорошо, тревожно как-то, с директором у Александра Арсеньевича отношения были довольно натянутые, директор имел обыкновение отчитывать его, как мальчика, а учителю географии это, понятно, не нравилось. Он отчетливо представил себе грядущую в понедельник (по счастью, сегодня был только четверг) встречу с директором и, расстроившись, после уроков пошел бродить по городу.

В городе была осень. Уже темнело рано, и с сумраком становилось зябко. И листья падали всё чаще. Скоро, скоро опадут они совсем, и дворники вздохнут и примутся за работу… И все-таки осень еще была похожа на лето: славная, теплая, зеленая, с птицами на ветках. Вот и потянуло Саню (а за пределами школы Александр Арсеньевич был не Александр Арсеньевич, а просто Саня; может быть, он и в пределах был Саня, но положение обязывало) в улочки и переулки, бродить, думать о непутевой своей жизни и несерьезной науке, преподаванию которой он себя посвятил…

Уроки в школе бывают серьезные и несерьезные, это все знают. Серьезные — это по которым задают домашнее задание письменно и все время проверяют. А когда домашнее задание задают устно и проверяют не всегда, то это несерьезные… Хорошо быть учителем по «серьезному» предмету — по алгебре, химии, физике!.. Сколько опасного и непостижимого таят в себе эти науки! Например, кроме параграфов в учебнике надо еще решать всякие ужасные задачи и уравнения. Тетради, конечно, собирают редко, но зато в любой момент могут вызвать к доске. Поэтому, чтобы избежать двойки, необходимо если не выполнить задание дома, то хотя бы списать на перемене. А это, сами понимаете, дисциплинирует характер и воспитывает ум в уважении к науке…

Куда там «несерьезным» предметам! Истории, например. Там главное — успеть заглянуть в учебник, что там у них происходило в стародавние времена… Так, отрубили королю голову! Правильно сделали, так ему и надо, не будет угнетать! А в каком году это случилось, кто-нибудь подскажет… Ну а уж с географией и вовсе все просто, чего там учить-то! Сели на поезд и поехали. Или на самолет. Это во-первых! А во-вторых, нужна нам эта география, честно говоря! Зачем ее учить, когда мы по телевизору и так все видали? Да и бывали везде, где можно. И в Турции, и на Кипре, и в Испании. А у кого родители покруче, те и до Парижа с Лондоном дотянулись. Ну и что? И при чем тут география? Все давным-давно открыто, описано, сфотографировано со спутников и занесено на карты… На кой нам-то это учить?

Уже темнело, когда Саня подошел к дому. На углу, как всегда, торчал скинхед Шамин — скверный ученик из одиннадцатого «А». Весь в черной коже со стальными заклепками, голова стрижена, как положено, налысо, в руках гитара, в зубах сигарета, на тротуаре у ног — початая бутылка пива.

— Заработались, — глумливо сказал лысый негодяй. — Поздненько возвращаетесь…

Саня не счел нужным ответить.

В подъезде, на подоконнике, были горой свалены пакеты с крупой и консервные банки, рядом сидели Санины ученики: Исупов Лешка, похожий на большого плюшевого медведя, и маленький Женька Петухов, прозванный Кукарекой.

— А мы вас ждем-ждем… — сообщил Кукарека с укоризной. — Уже все купили.

Исупов молчал и болтал ногами. Он молчал и хмурился с первого сентября, что было на него, известного шкоду и пересмешника, совсем не похоже.

— Пошли, — скомандовал Саня ученикам и достал ключ. — Только тихо, на цыпочках.

Но предосторожности были напрасны: дома уже ждали.

Скрестив руки на груди, стоял в коридоре суровый мужчина, и, хоть роста он был небольшого и вышел по-домашнему, в шлепанцах, вид имел величественный.

— Добрый вечер, папа, — сказал Саня.

— Здравствуйте, Арсений Александрович, — очень поспешно проговорили Лешка и Кукарека.

— Здравствуйте, Исупов и Петухов, — грозовым голосом отвечал Арсений Александрович. — Проходите… Александр, можно тебя на минуту?

Леша и Кукарека юркнули в комнату классного руководителя и там вздохнули облегченно. Арсения Александровича они боялись. И на то были причины…

— Сейчас опять ругать будут… — вздохнул Кукарека.

Он свалил продукты на письменный стол и оглядел комнату. Все тут было знакомое, родное: вполовину собранный, огромный оранжевый рюкзак в углу, рядом со сломанным корабельным компасом, который, если постучать по нему как следует, почти точно показывает на север; стены, вместо обоев оклеенные картами с решительно прочерченными через материки и океаны маршрутами, а у двери, на гвоздике, старенькая штормовка, пахнущая лесом и костром…

Меж тем в коридоре происходил бурный разговор. Говорили вполголоса, но слышно было хорошо. Особенно если прислушаться.

— Александр! У тебя три часа назад кончились занятия! Где ты был, Александр?!

— Гулял.

— Александр! У меня нет слов!

— Арсений, оставь мальчика в покое…

— Мама, тише, услышат. Я не мальчик!

— Нормально, — успокоился Кукарека. — Елена Николаевна дома, заступится.

Он снял башмаки, полез на диван, к карте Атлантики.

— Леш, в Бермудском треугольнике опять самолет пропал, говорят…

— Отстань…

Исупов Леша устроился на подоконнике, рядом с горой книг, тетрадей и атласов, и уставился в небо. Там носились какие-то птицы — голуби, что ли? — отсюда было не разобрать, а Леша смотрел на них и думал: «Как им там, в небе? Хорошо? Не страшно?» Исупов Леша и сам летал во сне, но с некоторых пор сны эти кончались плохо: небо вдруг переставало держать, земля стремительно и страшно мчалась в лицо, Исупов кричал и будил брата Виталю… А потом они лежали в темноте и слушали, о чем говорят папа и мама в соседней комнате.

— Леш, а говорят, это пришельцы из космоса их воруют…

— Отстань…

Кукарека отстал. Потому что наконец-то вернулся классный руководитель.

— Сильно попало? — с сочувствием спросил Кукарека.

— Сейчас чай пить будем, — сказал Саня и вздохнул.

Было ясно, что попало ему в самый раз, но распространяться на эту тему он не желает. Нужно было идти на кухню — ставить чайник. В настоящий момент это было делом большого гражданского мужества: на кухне шел очередной семейный совет.

Повестка дня обычная: непутевая жизнь Александра.

Присутствовали: Арсений Александрович — отец Александра, Елена Николаевна — мать Александра, дядя Вася и тетя Таня — близкие родственники, пришедшие в гости нарочно для того, чтобы наставить Александра на путь истинный.

Отсутствовал только сам Александр: гулял по городу. Гулял, вместо того чтобы готовиться к поступлению в аспирантуру. Гулял, вместо того чтобы прийти и выслушать, что думают о нем родители и родственники!..

Когда Саня вошел, воцарилась осуждающая тишина.

— И вот так ежедневно! — произнес Арсений Александрович, сына будто не замечая. — Реферат пылью оброс. После работы бродит. Читает черт знает что, только не то, что имеет отношение к его теме. Завтра пятница. Можете быть уверены — он с вечера уйдет в лес и вернется только в воскресенье к вечеру! Не знаю, как он мыслит свое поступление в аспирантуру! Не знаю, не знаю…

— Ну и ну! — Дядя Вася, щурясь, оглядел с головы до ног непутевого племянника. — Вырастили, что называется… Воспитывали, надеялись — а они в леса подались, а?! Что ты там делаешь, в лесу, оболтус?

Саня взял чайник, открыл кран. «Белая лошадь — горе не мое!» — сказал он несколько раз про себя. Он дал себе слово молчать. Потому что в последнее время все его разговоры с дядей Васей кончались ссорой. А мама потом переживала.

— Как же так, Санечка, — вздохнула тетя Таня, — ведь ты уже взрослый…

— Это точно — дурная голова ногам покою не дает! — решительно заявил дядя Вася. Он всегда говорил решительно. Будто гвозди заколачивал. — Двадцать два года мужику, а он дурью мается, по лесу бродит!

— Это моя работа! — не выдержал Саня.

А дядя Вася будто этого и ждал.

— «Ра-бо-та»! — грохнул он кулаком по столу. — Видали? Работа должна быть на работе, понял меня?

— Васька, прекрати! — рассердилась Елена Николаевна. — Не смей на него кулаком стучать!

— Заступайся, заступайся! — не прекратил дядя Вася. — Распустила недоросля!

— Я — недоросль?! — взвился Саня.

— Ты-ты!

— А вы!.. — сказал Саня и задохнулся от полноты чувств, потому что надо ведь еще было найти слова, чтоб полноту эту выразить, не расплескав. — Вы — унтер Пришибеев! Вас забором надо обнести! Вам надо не в школе работать, а овощебазой заведовать!

— Сопляк! — взревел дядя Вася.

— Александр! Немедленно извинись! — приказал отец.

Но Саня не извинился.

— Хватит мной командовать! — решительно ответил он. — Хватит решать за меня, как мне жить и что делать! Я уже вырос, вы не обратили внимания?..

Свет в комнате они не включали, сидели в сумраке и молчали. Гудение троллейбусов на улице, шелест облетающего тополя, звон гитары во дворе — осенний, прощальный вечер. А кто прощается? И с кем? Непонятно, непонятно… Лешка Исупов по-прежнему торчал на подоконнике (а птиц уже совсем не было видно в стемневшем небе), глядел в синюю темень за окном и молчал о чем-то, о чем-то грустил в этот вечер шумный, смешливый ученик шестого «Б» Исупов Алексей. А о чем, кто знает?

И Кукарека притих отчего-то, забыл, что ему надо задать классному руководителю несколько волнующих душу вопросов о Бермудском треугольнике и пришельцах из космоса. А в глубине квартиры было бу-бу-бу, бу-бу-бу… Это старшее поколение обсуждало Александра Арсеньевича. «Ругают они его… все время ругают…» — думал Кукарека и никак не мог понять, за что можно ругать такого замечательного человека.

В коридоре зазвонил телефон. Саня вздохнул и поднялся.

— Алло, — сказал он.

В трубке молчали, и по молчанию этому Саня как-то сразу догадался, кто это.

— Санечка, если меня, то я сейчас! — крикнула с кухни Елена Николаевна.

— Да это меня, меня… — торопливо отозвался Саня, прикрыв трубку ладонью.

— Александра Арсеньевича можно? — наконец спросили там.

— Можно, — сказал Саня. — Это я.

— Здравствуйте… Это говорит Юля Петухова из одиннадцатого «А». Скажите, пожалуйста, а Женя у вас?

— У нас…

— А его мама потеряла…

— Он у нас… — зачем-то повторил Саня, после чего снова помолчали.

— А мама говорит, если он у вас, то пусть идет домой, а то он, наверно, вам надоел совсем уже…

— Нет, еще не совсем…

— А мама говорит, что уже поздно…

— Я провожу…

Молчание. Потом:

— А мама говорит, что это неловко…

— Почему?

— Потому! — отчаянным голосом сказала Петухова Юля. — Мама говорит, чтоб я сама за ним шла, чтоб вас не затруднять!

И тут, вместо того чтобы сказать Петуховой Юле, что его это вовсе не затруднит, Саня принялся подробно объяснять, как до него удобней добраться…

— Сейчас за тобой сестра придет, — сказал он Кукареке, поспешно запихивая под стол рюкзак.

— У-у, зараза! — рассердился младший брат. — Нигде житья от нее нету.

— Мама тебя потеряла, при чем тут Юля?

— Ага, мама! Мама сегодня на дежурстве! Это Юлинская привередничает…

Леша спрыгнул с подоконника.

— Я пойду. Завтра — как всегда?

— Да, на вокзале, — кивнул Саня, лихорадочно оглядывая свою комнату: надо было успеть прибраться.

И он почти успел, когда снова позвонила Петухова Юля и виноватым голосом сообщила, что она заблудилась: трамвая долго не было и она решила идти пешком, напрямик.

— Как вы шли, вспоминайте!

— От кинотеатра дворами…

— Какими? Приметы назовите!

— Ну… Там белье висело на веревке… Синяя такая рубашка. А в соседнем дворе в футбол играли. Один — Валера…

— Какой Валера?

— Малыш… В футбол играл, в шапке с помпоном. А его мама домой все звала…

— А еще?

— Еще — гаражи, а на них две кошки… За гаражами пустырь какой-то, а посередине телефонная будка стоит… Я из нее звоню…

— Ясно, — сказал Саня. — Сейчас мы за вами придем… — Собирайся, живо, — велел он Кукареке. — Юлю пойдем искать.

— Очень надо! — недовольно засопел тот. — Звали ее?

Они вышли в ясный осенний мрак. Во дворе, под тополем, печально звенели струны, там, под тополем, пели горестно и страстно:

Уходит капитан в далекий путь,

Целуя девушку из Нагасаки…

В толпе голосов сразу слышен был один — сильный, красивый — голос Шамина, Саниного неблагополучного ученика. Голос этот, легко и медленно летящий в темноте над двором, будто не замечал надсадных, дурацких слов песни, он пел о чем-то другом — и слушать хотелось… Но все вдруг смолкло разом, смешалось — это Шамин заметил Саню, и над двором разнеслось:

Фраер ходит в галстучке зеленом,

Ждет тебя, тоскуя, у ворот,

Только он надеется напрасно,

Это ясно…

Это Сане посвящалось, сомневаться не приходилось. Скинхеды — ребята загадочные, терпеть не могут негров и учителей географии.

Они долго бродили в темноте по дворам, но в конце концов им повезло.

— А я тебе говорю — домой! — кричали из форточки.

— Еще рано! — упрямился в темноте мальчишеский голос.

— Валера, ты слышал, что я тебе сказала?!

— Ну, мам!

— Нечего мамкать, домой!

— Ну мамочка!

— А уроки сделал?

— Сделал!

— Не ври!

— Ну мамусенька!

— Чтоб через десять минут был дома, — сдался взрослый голос.

— Через пятнадцать! — ответил невидимый во тьме Валера и умчался в глубину двора, где неистово лупили по мячу и вопили гневно:

— Толик, пас!

— Вон гаражи, — сказал Кукарека. — Только кошек уже нет… Что они, дуры, что ли, сидеть и ждать…

За гаражами действительно был пустырь, заросший высокой полынью, а в центре полынного пространства странно светилась новенькая телефонная будка, светилась не электричеством будто, а оттого, что внутри ее был огонек — Петухова Юля в алой ветровке. Петухова из одиннадцатого «А» была тихая, серьезная девочка, смуглая, темноглазая, совсем непохожая на своего белобрысого, конопатого брата.

— Замерзли? — почему-то сердито спросил Саня. Впрочем, он был сейчас не Саня, а Александр Арсеньевич.

Юля помотала головой.

— Ну, пойдемте. Я вас провожу…

Они пошли сквозь сухие, пыльные заросли полыни. Молчали. Кукарека унесся куда-то вперед. Александр Арсеньевич шел рядом с Юлей и понимал, что необходимо немедленно заговорить. Сказать что-нибудь такое… Взрослое, серьезное, что положено говорить учителю при встрече с ученицей. Например: «Н-да, вот скоро вы кончите школу… Этот год у вас решающий, Юля». Или: «Вы уже решили, Юля, куда будете поступать?» Но Александр Арсеньевич упорно молчал, и лицо у него было очень сердитое, будто он собирался поставить Петуховой единицу. Так дошли до дома и остановились у подъезда. Нужно было сказать: «До свидания» — и идти домой. Но Александр Арсеньевич стоял и продолжал молчать. И Петухова молчала тоже. А Кукарека носился где-то.

— Ну, я пошел… — произнес наконец Александр Арсеньевич.

— До свидания… — ответила Юля.

Постояли еще. Лицо Александра Арсеньевича приняло вдруг отчаянное выражение. Он сказал:

— Мы завтра в лес идем… Пойдете с нами?

— Пойду… — сказала Юля.

Назавтра было ветрено и хмуро. На переменах за Александром Арсеньевичем ходили и канючили:

— Ну, пойдем все равно, а?

Географический кружок всю неделю жил в ожидании пятницы, когда можно будет схватить рюкзаки — и прощай, мама, прощай, школа, прощайте, дома и улицы…

А Александр Арсеньевич и не думал отменять выход: в лесу было много дел. Надо было устраивать зимнюю стоянку, надо было расчистить исток речки Ути, основательно загаженный за лето «дикими» туристами. Надо было готовиться к соревнованиям по ориентированию. Ну и просто — хотелось в лес…

Из электрички они вышли прямо в пасмурный, темный вечер. Звезд в ночи не было. Лес впереди стоял сгустком холодной, пугающей тьмы и молчал настороженно. Лес никого не ждал сегодня. Но через пустое, продутое ветром поле двигалась к нему цепочка путешественников. Впереди — Александр Арсеньевич, учитель географии, а за ним — ученики, упрямые, непослушные дети, которым в этот унылый вечер не сиделось дома, тянуло в леса…

Дались же им эти леса!.. Это пустое, неприветливое небо. Эти тучи. Эти звезды за тучами. Какое все это имеет отношение к географии?

География — это красиво! Дальние страны, лежащие где-то там, за горизонтом, за тридевять земель, «ревущие» сороковые широты, горы и водопады!.. А здесь что? Лес да поле с оврагом, дорога в выбоинах…

А Саня шел да шел по дороге, глубоко вдыхая ночной влажный ветер. Иногда приходилось зажигать фонарь. В резком желтом свете блестели рядом напряженные темные глаза Кукареки. Ночь окружала его страхами, он жался к учителю. От этих лесных страхов отвлекало Кукареку только то, что сразу за ним шел вундеркинд Боря и постоянно наступал ему на пятки.

Они сошли с дороги, вошли в лес. Сразу потянуло речной свежестью. Маленькая речка Утя чуть слышно бежала рядом с ними среди травы и деревьев, и Саня даже засмеялся тихонько — так ему вдруг стало легко и счастливо. Отчего? Кто его разберет… Вот шагают они все вместе по ночному лесу, и земля пружинит под ногами, а город, каменный, замкнутый со всех сторон своими стенами и крышами, остался где-то вдали, и там уже ложатся спать… А в середине цепочки легко ступает по траве Петухова Юля из одиннадцатого «А», и это почему-то неуловимо, непонятно меняет все в мире, делает его еще прекрасней, и хочется идти, идти, хочется, чтоб не кончалась тропа, и этот лес, и ночь эта…

А Исупов Леша шагал в самом конце цепочки, думал о своем и не замечал ни леса, ни осени… «Что же делать? — отчаянно думал Исупов. — Что мне делать?.. Виталя маленький, глупый, он не поможет, я один…»

Ночь была — никто не видел несчастное Лешино лицо, а утром оно стало уже обычным: он придумал.

Он бегал со всеми на тренировку, чистил речку, заготавливал дрова. Никто не знал, что с завтрашнего дня ученик шестого «Б» Исупов Леша начинает новую жизнь…

Два дня прошли быстро, как все хорошее. И как все хорошее, кончились они плохо: опоздали на электричку. Перед самым отходом дежурный Толик Адыев отправился мыть посуду и непостижимым для себя образом вместе с котелками и кружками ушел в соседний лес. Искали долго, а следующая электричка шла только через полтора часа… Дома всем попало. А больше всех, конечно, Сане.

Даже мама сказала ему:

— Ты меня в гроб вгоняешь!

А уж про Арсения Александровича и говорить нечего.

— Александр! Ты поднял на ноги всю школу! Мне оборвали телефон. Где ты? Где дети? Что случилось? И я не знал, что отвечать, Александр! Александр! Это возмутительно!

Кончилось тем, что Арсений Александрович проклял сына и его педагогическую деятельность.

Саня обиделся и ушел спать — ему с утра надо было на уроки, а кроме того, завтра ведь предстоял малоприятный разговор с директором школы, надо было копить силы…

— Что показывает барометр? — поинтересовался он, входя в родной шестой «Б».

— Штормит! — жизнерадостно отозвался шестой «Б».

— Дома вчера сильно попало?

— Нормально, — сообщил Толик Адыев.

— А мне брат за одеяло по ушам надавал, — весело доложил Васильев. — Я его на стоянке забыл!

Старший брат, худой, долговязый восьмиклассник, был Васильеву и за мамку, и за батьку. Мать год назад умерла, и с той поры отец заливал свое горе водкой.

— Скажи, что ничего с одеялом не случится, заберем через неделю. К уроку готовы?

— Сан Сенич, — сразу зашумел шестой «Б», — а куда сегодня поплывем?

— Тихо! Сегодня будем открывать Америку.

— Ур-ра!

— Тихо, я сказал! Сдвигайте парты к стене, Атлантический океан — на пол… Кто будет держать небо?

На этот вопрос шестой «Б» реагировал без восторга: быть «атлантом» никто не хотел, скучное это было занятие — держать над океаном карту звездного неба…

— Нет добровольцев? Назначаю по списку: Васильев, Козаченко, Кравченко, Пименов…

— Я в прошлый раз держал! — возмутился Васильев.

— Извини, забыл. Вовик Смирнов, значит, твоя очередь страдать. Быстренько.

«Атланты» нехотя побрели за картой.

— Девочки почему-то никогда не держат! — попенял один из них.

— Не почему-то, а потому, что они девочки, — объяснил Александр Арсеньевич. — А тяжелой работой должны заниматься мужчины.

Шестой «Б», толкаясь и споря, устраивался на полу, вокруг «океана».

— Выходим из Лиссабона, — сказал Александр Арсеньевич, оглядывая свою юную команду. — Дежурный штурман, где астролябия? Компасы спрячьте: их еще не изобрели… Экипаж, по местам!

— Стойте! — с отчаянием закричал штурман. — Они опять небо не так держат!

— Всем четверым сейчас двойки поставлю! — грозно пообещал Александр Арсеньевич. — Шутники!

«Атланты», ухмыляясь, развернули небо на сто восемьдесят градусов…

И сразу где-то совсем рядом тяжело и зовуще загремел прибой, загудел ветер. Капитан взбежал на мостик и отдал приказ поднять паруса. Команда бросилась на реи, парусина захлопала под ветром, засвистели снасти… Шестой «Б» ушел в океан. Туда, туда, вдаль, в синь, в ветер, где лежали среди зыбей еще не открытые материки…

Поэтому, когда на перемене вошел в класс маленький величественный человек, он увидел только нагроможденные друг на дружку парты, за ними, в пустом пространстве, четырех учеников, держащих над головой небесный свод, а откуда-то снизу, из-за парт, неслось сосредоточенное сопение…

— Так… А остальные где изволят быть? — грозно спросил он.

— Да здесь мы, — донесся откуда-то снизу голос учителя географии.

— Александр Арсеньевич, отпустите учеников, уже давно был звонок на перемену, — сурово сказал Арсений Александрович, а это был именно он. — И после уроков зайдите ко мне…

— Хорошо, — отозвался Александр Арсеньевич без особой, надо сказать, радости.

Если кто-то решил, что Арсения Александровича вызвали в школу из-за плохого поведения Александра Арсеньевича, то это неверно. Тут придется кое-что разъяснить, чтоб не возникло путаницы.

Всем известно о существовании многочисленных трудовых династий. Есть у нас в стране потомственные хлеборобы, и потомственные сталевары есть. А Саня (Александр Арсеньевич то есть) был потомственным учителем…

Вообще-то в детстве он мечтал стать путешественником, но отец (учитель истории) и мама (учитель литературы и русского языка) считали эту Санину мечту совершенно несерьезной. Они считали, что сын должен пойти по их стопам.

Когда Саня закончил школу, его несерьезная мечта, естественно, пришла в столкновение с серьезной и выношенной мечтой родителей. Саня упрямился и твердил, что в учителя не хочет. Родители тоже упрямились. По этому поводу был созван семейный совет, который уместнее будет назвать просто педсоветом, ибо кроме отца и мамы на нем присутствовали: дядя Вася (учитель химии), тетя Таня (учитель младших классов) и Аристотель (так во все времена, из поколения в поколение, звали Матвея Ивановича ученики; Аристотель был старинным, еще со студенческой скамьи, другом отца и соратником).

Отец разъяснил Сане, что в наше время, когда на карте совсем не осталось белых пятен, быть путешественником просто глупо. Мама сообщила Сане, что труд учителя самый благородный (она и представить себе не могла, как это ее единственный ненаглядный сын, такой слабенький, такой домашний, будет бродить где-то там, от нее далеко, голодный, холодный, неухоженный!.. Заблудится, свалится в пропасть или дикие звери его задерут! Нет уж! Никаких этих ужасных путешествий! Сын должен быть дома, с мамой).

— На геодезический он пойдет! — со свойственной ему прямотой сказал дядя Вася. — А в армию — так не хочешь?

— Василий! — грозно оборвала брата Елена Николаевна. — Перестань говорить глупости. У мальчика месяц назад было сотрясение мозга!

— Вот в армии ему его мозги и вправили бы! — тонко пошутил дядя Вася.

— А может, и правда не надо… — жалостливо сказала тетя Таня. — За что мальчику мучиться?..

Тетя Таня знала, что говорила: сама она мучилась в школе вот уже двадцать лет.

— Дети — они ведь такие… — со вздохом продолжала она. — Непослушные… А Санечка — мальчик тихий, домашний. Разве он справится?..

— Не хочу учителем! — с отчаянием повторял Саня.

Это был его первый в жизни спор с родителями: он действительно был мальчик тихий и послушный. Даже в сложный период переходного возраста не проявлял агрессивности и на авторитеты не посягал: ни тебе драк с ровесниками, ни битых стекол, ни поздних приходов домой… Чудо-мальчик, образцово-показательный ребенок, каких теперь и в кино не увидишь…

И тогда в разговор вмешался Аристотель. Он все сидел и молчал, сидел и молчал, а тут вдруг заговорил… То есть попросту устроил ужасный скандал: решительно поставил на место дядю Васю, отрекся от друга юности, а Елене Николаевне сказал гневно:

— А уж от тебя, Лена, я такого не ожидал!..

И ушел не прощаясь.

— Мотька, Мотька, ну подожди! — несся за ним по лесенке растерявший обычную величественность Арсений Александрович. — Ты с ума сошел, подожди, давай поговорим!..

— Я не могу тебе помешать искалечить сыну жизнь, Арсений, — загремел на лестнице Аристотель. — Но уж уволь меня от трогательных объяснений, почему ты хочешь это сделать! И поищи себе другого историка: я с тобой работать не желаю!

— Лена, собирайся, — велел Арсений Александрович, вернувшись из подъезда, — пойдем к этому дураку…

— Уж это точно, — хмыкнул дядя Вася, — дурак! Да не дурак — сумасшедший он! Как ты его терпишь, Сеня?

— Вася, — ответил Арсений Александрович близкому родственнику, — если ты не хочешь, чтоб я тебя спустил с лестницы, замолчи! Танюша, извини, мы ушли, ужинайте с Александром…

Так решилась Санина судьба: он поступил в горный.

Самое же странное во всей этой истории было то, что, закончив первый курс, Саня вдруг забрал документы и перешел в педагогический…

В заключение надо сказать, что год назад, с отличием закончив институт, Саня пришел работать в школу, где учился и где работали его отец и мама.

Отец, между прочим, работал директором…

Исупов Леша опоздал на первый урок, прогулял второй, а на пятом сидел и пел песни. Естественно, что с урока его выгнали и отправили к Лоле Игнатьевне. Естественно и то, что вместо того, чтобы пойти, как было велено, к директору, Александр Арсеньевич отправился к завучу — спасать своего ученика. Ему удалось смягчить Лолу Игнатьевну, и для Лешки все обошлось благополучно.

— Я надеюсь, Исупов, такого больше не повторится, — миролюбиво закончила она беседу. — Я надеюсь, что все это — нелепая случайность. Ты всегда был хорошим учеником, поэтому мы прощаем тебе этот срыв…

Исупов хмуро глядел в угол и молчал.

— Ты чего это творишь? — сердито спросил его Саня, когда вышли из кабинета.

Но тут на него испуганным ветром налетела секретарша Верочка и зашептала:

— Кошка скребет на свой хребет! Иди скорей, он ждет!

«Белая лошадь — горе не мое…» — пробормотал про себя учитель географии и пошел к разгневанному директору.

Скажем честно — Саня трусил…

Вчера опоздал на электричку… Позавчера поддержал бунт в десятом «В»… Ничего хорошего от разговора с отцом ждать не приходилось. Только и надежды было на магическое заклинание, с детства отводившее от Сани несчастья.

И помогло: в кабинете директора помимо сумрачного Арсения Александровича, присутствовал еще и Аристотель. Это было уже полегче.

— А-а! — радостно приветствовал он Саню. — Явился, герой!

Саня вошел в кабинет и стал у порога.

— Проходите, присаживайтесь, — официально предложил ему отец.

Саня прошел, присел.

— Я слушаю вас, Арсений Александрович, — не менее официально сказал он.

Директор школы грозно смотрел в окно, на воробья, который скакал по ветке. Воробей, заметив это, замер и с интересом уставился на директора. Взгляды их скрестились. Воробей не выдержал первым, чирикнул и перелетел на другое дерево. Директор перевел взгляд на сына.

— Я вас уволю, Александр Арсеньевич, — неприязненно пообещал он.

— А я на вас жалобу напишу, — склочно заметил сын. — На вас и на порядки, которые вы завели в руководимой вами школе…

— Павлик Морозов! — восхитился Аристотель. Разговор отца и сына доставлял ему большое удовольствие.

Директор печально покачал головой.

— Слушай, Александр, — задушевно спросил он сына, — ты картину такую видел — «Иван Грозный и сын его Иван»?

— Видел, — хмуро согласился Саня. — И «Тараса Бульбу» я читал…

— Молодец, — кивнул Арсений Александрович. — Грамотный. А что такое «педагогическая этика», знаешь? Объясняли тебе в институте?

— Ну, допустим…

— Так какого ж ты черта?! — взорвался Арсений Александрович.

— Сеня и Саня, я в восторге от вашей лексики! — усмехнулся Аристотель. — Не молчите, миленькие. Продолжайте, продолжайте…

— Матвей, не устраивай балаган, я тебя не за этим позвал, — сердито сказал директор другу юности. — Александр, ты соображаешь, что творишь?

— Я-то соображаю! — запальчиво ответил Александр Арсеньевич. — А вот некоторые…

— Некоторые — ничего не соображают! — кивнул понятливо Арсений Александрович. — Интересно, кто же эти некоторые?

— Мы, Сеня, — пояснил Аристотель, потягиваясь в кресле. — Разве ты не понял?

— Матвей Иванович, к вам это не относится.

— Благодарю, мой юный друг! — хмыкнул Аристотель. — Сеня, я тут, оказывается, ни при чем. Это ты ничего не соображаешь. — Он с любопытством взглянул на Саню. — Интересно жить на свете, Сеня!

— Полагаешь?

— Всего несколько лет назад твой сын был милейшим, тишайшим существом — и вот полюбуйтесь! Откуда что взялось!

Арсений Александрович горестно махнул рукой.

— Я проклял тот день, когда этот человек пришел работать ко мне в школу!

— Я к тебе не просился, — огрызнулся Саня. — Ты сам настоял.

— Если б я знал… Если б я мог предположить… Александр, ну что с тобой происходит?..

Этот роковой вопрос в последнее время мучил многих. В школе ведь все помнили Саню тихим, вежливым мальчиком, с которым все десять лет никто горя не знал. Да и когда он учился в институте, все было так славно, безоблачно. Кто бы предположил тогда, в какого бунтаря и мятежника превратится этот мечтательный, замкнутый юноша, все свободное время проводивший за книгами.

Несчастья начались ровно год назад, когда Саня наотрез отказался идти в аспирантуру. Семейный педсовет впервые оказался бессильным. С неизвестно откуда взявшейся (и потому пугающей) решительностью Саня заявил родителям, что теория ему изрядно надоела, пора заняться практикой.

«Я не для того учился, чтобы всю жизнь заниматься бумажками», — сказал он. На вопрос: а для чего? — ответить вразумительно он не сумел, но твердо стоял на том, что пойдет работать в школу, причем в сельскую.

Трудно описать, что тут было с Еленой Николаевной! Она плакала, твердила, что Саня ее совсем не любит, и обещала умереть… С превеликими трудностями удалось ей добиться от сына следующего: в аспирантуру он все-таки поступит (ну хоть через год, хоть заочно!) и ни в какое село не поедет — он отличник, он имеет право выбирать, и нельзя, нельзя ему: у него же было сотрясение мозга, он же находится под наблюдением врача!

…И оказался Саня в родной школе, под мудрым присмотром родителей. Знали бы родители, что из этого выйдет… Впрочем, в первой четверти на него нарадоваться не могли: такой милый, такой славный! И уроки у него интересные! И с детьми он ладит! До чего же прекрасный сын у Арсения Александровича! И вдруг на одном из педсоветов этот славный юноша ни с того ни с сего процитировал Гоголя Николая Васильевича, великого русского писателя: «Леность и непонятливость воспитанника обращаются в вину педагога и суть только вывески его собственного нерадения: он не умел, он не хотел овладеть вниманием своих юных слушателей…»

Педсовет озадаченно промолчал. Только у окна кто-то пробормотал с обидой, что пусть бы этот Гоголь пришел к нам в школу да поработал маленько — хоть литературу почитал бы восьмым классам, а там бы мы на него поглядели… Присутствующие бодро рассмеялись, давая тем самым понять, что не заметили бестактной выходки юного коллеги, — ох уж эта молодая уверенность в том, что все умеешь и понимаешь лучше всех!.. Ничего, это пройдет, с кем не бывало.

Увы, дальше было хуже: молодой учитель перешел от слов к действиям.

Первым его деянием был скандал из-за пятиклассника Толика Адыева. «Это слабоумный ребенок, — сказала классная. — Надо хлопотать о переводе в спецшколу». Арсений Александрович поморщился и взглянул на Аристотеля. Аристотель стукал по столу карандашиком и медленно краснел. Он не умел говорить сразу, но никто из присутствующих не сомневался, что он все-таки заговорит. Однако Аристотель и рта не успел раскрыть, как вскочил Александр Арсеньевич. Чего греха таить — он нагрубил. Адыева ни в какую спецшколу, разумеется, не перевели, а с классной руководительницей была истерика, она плакала и кричала: «Пусть он его себе возьмет и попробует! На чужом-то горбу хорошо в рай!.. Если он директорский сын, так ему все позволено?!»

«Дурак! — обругал после педсовета Александра Арсеньевича отец. — Орать-то зачем так было? Спокойно нельзя?»

«Нельзя», — буркнул сын.

«Адыева в свой класс возьмешь?»

«Возьму».

Но и на этом подвиги Александра Арсеньевича не кончились. Причем раз от разу становились все ужаснее. В середине года ему пришло в голову сцепиться с учителем труда, человеком простым и незатейливым, в качестве педагогического воздействия применявшим иногда легкое рукоприкладство. Александр Арсеньевич дважды разговаривал с ним, но трудовик продолжал воспитывать, как умел. Тогда произошло нечто совершенно недопустимое. Официальной огласки история эта, к счастью, не получила. Но неофициально весь педагогический коллектив знал, что учитель географии вызывал в коридор учителя труда и, вежливо поинтересовавшись, за что он ударил пятиклассника Васильева, в ответ на: «За дело, а тебе-то что?» — дал ему пощечину.

«Ты можешь ударить человека?! — с ужасом спрашивала потом Елена Николаевна. — Ты, учитель, интеллигентный человек!»

На что Александр Арсеньевич, по слухам, ответил:

«Если интеллигентный человек — это тот, кто спокойно смотрит, как унижают, то я неинтеллигентный…»

Именно в этот период Арсений Александрович понял, что лучше бы, ох лучше сын стал путешественником…

И только Аристотель глядел на Александра Арсеньевича влюбленно и твердил: «Оставьте его в покое! Он педагог от Бога!» — чем, надо сказать, только укреплял антирелигиозные настроения окружающих.

Надеялись, что за лето молодой учитель одумается, повзрослеет. Но вот и новый учебный год начинается как-то скверно: класс бунтует, а учитель географии его поддерживает. И ведь считает, что прав!

— Слушай, — сердито сказал Саня директору школы, — вы кого воспитать хотите?

— Мы! А вы, значит, тут ни при чем!

— Нет, скажи, ты когда-нибудь задумывался над этим?

— Нет! — с сарказмом отозвался Арсений Александрович. — Будь уверен, что за двадцать лет работы в школе я ни разу ни о чем подобном и не думал. Устраивает тебя такой ответ? Дальше что?

Саня вскочил.

— Нет, ты понимаешь, что это ужасно?.. Ну кого, кого мы воспитываем?! Учитель назвал ученика придурком, класс решил, что оскорблен не один, оскорблены все, и правильно решил! А мы их ломаем, мы твердим: «Сами виноваты, извинитесь»! А за что? Почему? Гордость, чувство собственного достоинства ученикам не положены, так, да?

— Красиво говоришь, — покачал головой Арсений Александрович. — Да больно любите вы все о собственном-то достоинстве. Собственное у них есть, не волнуйся. А вот есть ли у них чувство чужого достоинства, интересно знать… Сдается мне, они про такое и не слыхали…

— Да откуда ж, если вы, взрослые…

— Стоп! — сказал Арсений Александрович. — А себя-то ты куда относишь, Александр?

— Никуда! — запальчиво ответил Саня. — Я — просто человек!

— Та-ак… — даже растерялся директор школы. — А мы, по-твоему, кто?

Саня вызывающе молчал.

— Слышь, Матвей, мы и не люди, оказывается… Мы — так… Взрослые… — Арсений Александрович грустно посмотрел на сына. — Погляжу я, Александр, что ты об этом лет через десять будешь говорить…

— Если я когда-нибудь почувствую, что мне хочется сказать ученику: «Придурок, выйди вон из класса!» — я сразу застрелюсь! — хмуро ответил сын.

— Ну-у! — удивился Аристотель. — Зачем же так сразу?.. Лучше просто сменить работу…

— Может быть, да только никто не меняет.

— Послушай, Александр, а что, у учителя не бывает оснований выйти из себя? — рассердился Арсений Александрович. — Он ведь не железка — он живой, ему обидно бывает, больно…

Саня убежденно сказал:

— Основания бывают. Только права у него такого нет. Во всяком случае, если он действительно учитель. Он учить должен — работа у него такая. А из себя пусть выходит в свободное от работы время.

— Браво! — пробасил Аристотель.

— Матвей! — сморщился Арсений Александрович. — Уймись! Можно подумать, что он сказал что-то новое и оригинальное!

— Ну, миленький Сеня, все основательно забытое приходится открывать снова и с большими муками. А эта простая мысль забыта настолько основательно, что в ней действительно есть прелесть новизны… Пусть этот славный юноша продолжит!

— Интересно, в Царскосельском лицее, — продолжил Саня, — мог учитель позволить себе обратиться к ученику, к князю Горчакову, например, так: «Выйди из класса, бестолочь, и без родителей не появляйся»?

Арсений Александрович с интересом взглянул на сына.

— А ты демагог высокого класса! — похвалил он. — Но только эта твоя сногсшибательная, но, извини меня, совершенно дурацкая аналогия не убеждает.

— Почему это?

— А потому! Лицей был закрытым дворянским пансионом. Братьев царя, если помнишь, там планировалось обучать. Так что это было нетипичное учебное заведение…

— А если у нас не закрытый дворянский пансион и учим мы не братьев царя, а просто детей, то давайте будем хамить друг другу?! — закричал Саня. — Уважение, понимание, обыкновенная вежливость — это необходимо, когда воспитываешь братьев царя, значит? А нам — что? Нам не надо — у нас типичное учебное заведение!..

— Хорош, ох хорош сынок вырос! — хлопнул в ладоши Аристотель. — Ты смотри, Сенька!

— Матвей, не лей масло в огонь! Повторяю: у меня тут не Царскосельский лицей…

— Чем хвалишься, безумец!.. — вздохнул Аристотель.

— Ты мне лучше скажи, что теперь делать! Лола их почти утихомирила, а этот поборник справедливости, этот великий педагог вмешался и все испортил! Так что я совершенно официально поставлен в известность, что, пока перед Соколовым не извинятся, они посещать биологию не будут.

— Так, значит, надо извиниться, — пожал плечами Аристотель. — Сеня, каковы ж мы будем, ежели черное назовем белым? Нам верить не будут.

— Легко сказать — извиниться! Ты что, Лялю не знаешь?

— Знаю я Лялю! — осерчал вдруг Аристотель. — И знаю, что это с ней не в первый раз. Ты вот что… Не вмешивайся, я сам с ней поговорю. А то ведь самолюбие какое!

— Свое бережет! — сердито сказал Саня. — А других унижает.

— Ох, замолчи! — сморщился, как от зубной боли, Арсений Александрович. — Глаза бы мои на тебя…

На столе зазвонил телефон.

— …не глядели, — договорил директор уже в трубку. — Нет, это я не вам, здравствуйте! Да, это я. Слушаю… — Судя по выражению лица, ничего приятного ему не говорили. — Знаете что, — вдруг сказал он, явно не желая больше это неприятное слушать, — я им занимаюсь. Но кроме него у меня еще три тысячи учеников! И не пытайтесь переложить свою работу на школу. Нет, именно ваша! А я говорю — ваша! Не волнуйтесь, я свои обязанности знаю, чего и вам желаю. Семнадцать. А я вам говорю — семнадцать у меня трудных подростков! Опомнились: Яцкевич и Анисимов весной школу закончили. Вот именно! Нет, уж пусть их теперь по месту жительства учитывают, до свидания.

— Поздравляю тебя! — повернулся Арсений Александрович к другу. — Вчера этот твой скинхед Шамин опять побывал в милиции. Учинил в парке драку. Сделал ты мне подарок, Матвей, спасибо! Ведь не хотел я его в одиннадцатый брать, а ты!.. Шпана лысая!..

— Он не шпана, Сеня, и не скинхед, — нахмурился Аристотель. — Он — талант, и мы еще гордиться будем, что он у нас учился!

— Ага, если не сядет, — язвительно отозвался директор. — Не школа, а черт знает что: панки, эмо, скинхеды и эти, как их?., все в черном, по кладбищам бродят… готы! Да еще этот педагог-новатор на мою голову! — Директор хмуро глянул на сына. — Уйдите с глаз, Александр Арсеньевич, не злите меня!

Саня подчинился. И не без удовольствия. О чем еще говорить с этим ретроградом?

— Ты домой, надеюсь? — спросил в спину Арсений Александрович.

— Домой.

— «Мамину каторгу» захвати, если нетрудно. Я-то, верно, поздно вернусь…

«Маминой каторги», тетрадей по русскому и литературе, тоненьких — малышовых, и толстых, старшеклассников, накопилось много. Аристотель взялся помочь своему юному другу.

— Матвей, останешься на ужин! — решительно заявила Елена Николаевна. — А пока займись воспитанием Сашки…

Саня против этого ничего не имел и утащил Аристотеля к себе. Но не прошло и пятнадцати минут, как Елена Николаевна появилась на пороге, расстроенная, сердитая, и протянула Аристотелю оранжевую общую тетрадь.

— Полюбуйся!

Тетрадь принадлежала Шамину.

— Что опять? — насторожился Аристотель.

— А я тебе прочитаю… Я просила их написать, что они думают о гибели Пушкина… — И она прочитала: — «23 сентября. Самостоятельная работа. Дуэль и смерть Пушкина. Дуэль происходила у Черной речки на окраине Петербурга. Утром 27 января 1837 года. На месте дуэли прочистили дорожку на расстоянии 20 м. Секундантом Пушкина был Данзас. Дантес стрелял первым. Он попал А. С. Пушкину в живот. После дуэли Пушкина привезли домой и положили на диван. Александр Сергеевич Пушкин умер 29 января 1837 г.».

— Всё… — сказала Елена Николаевна и закрыла тетрадь. — Матвей, как же так?..

Аристотель молчал и мрачнел.

— Да ладно вам! — пожал плечами Саня. — Нашли из-за чего расстраиваться… Это же Шамин, чего от него ждать.

Сам Саня от Шамина не ждал ничего хорошего. Они недолюбливали друг друга — учитель и ученик. То есть, пока Саня не был учителем, отношения их складывались вполне доброжелательно: в детстве Шамин Юра был толстым беззащитным мальчиком. Во дворе его почему-то постоянно били. А Саня за него заступался. Ну, не то чтобы лез в драку — он никогда не дрался, — а просто разгонял малышню, кричал: «А ну отстаньте от него!» — и уводил к себе домой… Потом, когда Шамин принялся бегать из дома, Саня часто прятал его у себя (дома Шамина тоже били), подкармливал… И вдруг в одно лето Шамин вытянулся, раздался в плечах, и его вечно пьяный отец стал жаловаться во дворе: «На родителя, щенок, руку поднимает!» Саня тогда заканчивал институт, а Шамин — девятый класс, каждый был занят своим, но, встретившись во дворе, оба в ту пору еще улыбались друг другу: «Привет, Саня!» — «Привет, Юрик!..»

Отношения испортились в прошлом году. Испортились беспричинно, вдруг, когда Саня пришел вести географию в десятый «А». Поначалу Шамин не доставлял Сане хлопот, на уроках сидел тихо, слушал внимательно (чем немногие учителя могли похвалиться) и даже не отказывался отвечать, когда его спрашивали (что тоже, в общем, было редкостью). Но потом вдруг почувствовал Саня на себе его внимательный, наблюдающий взгляд. Пристально, недобро смотрел Шамин и даже предпринял попытку сорвать у Сани урок. Класс его не поддержал: к новому учителю относились с симпатией.

Вечером они поговорили в подъезде. Разговор получился короткий и скверный.

«Юрик, ты чего?» — спросил Саня.

Шамин взглянул на него исподлобья, сплюнул и сказал: «А пошел ты!..» — и больше на уроках географии не появлялся. А во дворе пел вслед Сане песню про фраера, который ходит в галстучке зеленом… Обидно это было и непонятно.

«Ну и черт с тобой, дурак деревянный! — решил Саня. — Мне-то что?..»

— Дай-ка мне, Лена, эту тетрадочку, — сумрачно попросил Аристотель. — И другие дай почитать…

Вечер был испорчен: Аристотель сидел и читал работы своего одиннадцатого «А», молчал, мрачнел и в конце концов ушел, отказавшись ужинать.

Тихий ангел, что ли, пролетел над школой поутру — так спокойно, так чинно начались уроки…

Не было скандалов из-за сменной обуви. Не было свалки в раздевалке. Опоздавших почти не было. Даже старшеклассники в то утро не дымили в туалетах, а дисциплинированно выходили курить на улицу, за угол…

В то утро Ляля Эдуардовна пришла в десятый «В», вздохнула и сказала:

— Соколов Паша, ты извини меня, пожалуйста…

Десятый «В» остолбенел, будто играл в «замри». Первым признаки жизни обнаружил маленький взъерошенный Соколов.

— Ой… — произнес он, внезапно съехав с юного баритона на фальцет. — Что вы… Да я… Это…

— Знаешь, так устаю к концу уроков, что уж и сама не знаю, что говорю… — виновато развела руками Ляля Эдуардовна.

— Да что вы!.. — испуганно закричал Соколов. — Да правильно вы про меня сказали! Да я выучу, Ляля Эдуардовна, честно!

— Это вы нас извините! — приходя в себя, загудел класс.

Только Боря Исаков сидел и молчал с отрешенным видом: в субботу и в понедельник он в школу не ходил. Родители были в командировке, а без них появляться в школе ему было не велено. Он и не появлялся. Зато вчера вечером Исаков-старший нанес визит завучу, и нынче Исаков-младший на законных основаниях пришел на уроки. Но как-то непривычно молчал и сосредоточенно думал о чем-то…

Урок биологии в десятом «В» прошел в идеальной тишине, все слушали внимательно.

— Боже мой, — сказала потом в учительской Ляля Эдуардовна, — какие дети у нас славные… Умные, добрые…

— Какие? — переспросила старенькая химичка, не расслышав.

— Славные! — горячо повторила биологичка. — Замечательные дети!

— A-а, да… Добром это не кончится… — как-то не к месту отозвалась старушка.

— Ася Павловна, к чему такой пессимизм! — хохотнул физкультурник Дмитрий Иванович. — Все будет о’кей!..

В этот миг странно тенькнуло стекло в окне, прощально позванивая, обрушились на паркет осколки… Футбольный мяч, протаранивший стекло, красиво и мощно ударил по стойке для журналов, отлетел к столу, сшиб вазу с чудесными желтыми астрами и врезался в стену мокрым боком…

— Как вы, Дима, сказали? — переспросила Ася Павловна, за звоном стекла последних слов опять недослышав.

Тихий ангел в это мгновение, прощально махая крыльями, отлетел в небесную высь, и школьная жизнь вошла в свою привычную ухабистую колею… Например, буквально через десять минут выяснилось, что восьмой «Д» поголовно не готов к химии. Старенькая Ася Павловна, хоть и проработала в школе всю жизнь, привыкнуть к таким катаклизмам не сумела и ушла с урока в учительскую плакать… Она еще не успела вытереть слезы, как туда же прибежала, стуча каблучками и звонко рыдая, Бедная Лиза и крикнула:

— Ах, нет! Я этого не вынесу! Зачем я пошла в пединститут?!

— Лизавета, деточка, кто тебя? — забыв о своей обиде, бросилась к ней Ася Павловна.

— Котенко! — прорыдала Бедная Лиза.

На листе из тетради в клеточку десятиклассник Котенко Владимир застенчиво, но решительно объяснялся Елизавете Георгиевне в любви. И это был не первый случай. Солидные и мужественные ученики старших классов постоянно влюблялись в юную литераторшу и принимались срывать уроки физкультуры: физкультурник Дмитрий Иванович имел неосторожность обожаемую старшеклассниками женщину провожать домой…

— А реветь-то чего ж? — удивилась Ася Павловна. — Ты вот что… Скажи ему: раз любит, пусть бороду свою ужасную сбреет. Это где видано — ученик с бородой!..

На большой перемене пацаны из пятого «А» подрались с пацанами из пятого «Г». Драться пошли за школу, чтоб никто не мешал. Два разбитых носа, три подбитых глаза, ну, и еще всякое по мелочи… Были разогнаны боевой и бесстрашной техничкой тетей Аней с помощью тряпки. А когда директор школы задал им вопрос о причинах побоища, они лишь угрюмо молчали, и в глазах их не было раскаяния — совсем. Арсений Александрович знал, что настаивать в таких случаях глупо и бесполезно. К тому же были и другие способы узнать, в чем дело.

— Раненые — в медсанбат, остальные — на урок, живо! — распорядился он и отправился к Лоле Игнатьевне, которая совмещала в своем лице разведку и контрразведку и всегда все знала.

Выяснилось, что Диня Бахтерев из пятого «Г» влюблен в Алису Воробьеву из пятого «А». Притом не без взаимности… В общем, пацаны пятого «А» сочли себя обиженными и вчера после школы отлупили счастливого влюбленного. А сегодня «гашники» доходчиво объяснили им, что они не правы.

— Не волнуйтесь, Арсений Александрович, я сегодня же вызову родителей виновных, — заверила Лола Игнатьевна.

— Не надо, — сказал директор.

— Но почему? Ведь это же безобразие!

— Потому что мальчики так устроены, — сухо сообщил Арсений Александрович. — Они дерутся. Так уж им положено. — И ушел.

Потом была неприятность в шестом «Б»: Леша Исупов на уроке поджег расческу. Александр Арсеньевич ученика своего опять спас, но настроение у него испортилось: Леша ему надерзил и вообще смотрел на классного руководителя как на врага… Злыми, чужими глазами смотрел. Будто это не он, не Леша Исупов, всего несколько дней назад сидел у Сани дома, пил чай и болтал ногами…

Пятый «Д», куда пошел Александр Арсеньевич после неудачного разговора с Исуповым, сразу почуял его скверное состояние духа и торопливо зашелестел страницами учебников.

Александр Арсеньевич класс этот отчего-то недолюбливал, несмотря на то что пятый «Д» был отличный, дисциплинированный коллектив. Самый, между прочим, успевающий в школе. У пятого «Д» было только одно несчастье — второгодник Вахрушев, которого все звали попросту — Хрюшкиным. Классная руководительница пятого «Д» очень обижалась, что второгодника подсунули именно ей. Разве нет других пятых классов?

Сердился и сам пятый «Д»: все классы школы яростно соревновались (Арсений Александрович обещал, что победители в зимние каникулы поедут в Москву). Ах, как пятый «Д» хотел в Москву, а отвратительный второгодник Вахрушев, по прозвищу Хрюшкин, превращал эту желанную поездку в несбыточную мечту. Год только начался, а он уже умудрился получить семь двоек!

Конечно, с Вахрушевым боролись: и учсовет с ним толковал, и «буксир» к нему прикрепили, и родителей классная вызывала. Но всё напрасно, всё как об стенку горох… Родители в школу не являлись, от «буксира» Вахрушев бегал. А после того как мальчики пятого «Д», движимые чувством справедливого негодования, отлупили его за школой и пригрозили, что еще и не так дадут, если будет тянуть доблестный пятый «Д» в отстающие, Вахрушев будто осатанел: теперь он не просто получал двойки — теперь он получал их с наслаждением! И никто ничего не мог с ним поделать. И Александр Арсеньевич не мог: Вахрушев смотрел на него исподлобья напряженными кошачьими глазами и все-все делал наоборот.

Сегодня, например, он даже не счел нужным подняться из-за парты, когда учитель вошел в класс.

«Ну я тебе!» — рассердился Саня, у которого настроение и без того было скверное. И хотя с детства Елена Николаевна наставляла сына, что никогда ничего не надо делать под горячую руку, Саня не сдержался…

— Садитесь, — кивнул он. — Вахрушев, к доске.

Второгодник нехотя вылез из-за парты и побрел между рядами. Он выслушал вопрос, взял указку и высокомерно взглянул на учителя…

— Ну? Я слушаю…

Вахрушев молчал.

Молчал и учитель географии. Молчал и все больше заводился. А Вахрушев и не замечал этого его опасного настроения.

— Говорить, что ли? — с ухмылкой спросил он.

— Говори.

Вахрушев ткнул указкой в Африку и сказал, что это Антарктида.

— Хрюшка, кончай придуриваться! — негодующе возроптали одноклассники в предчувствии новой двойки, а может, даже и единицы.

Но Вахрушев, конечно, не послушался и придуриваться продолжал: показал на Атлантический океан, заявив при этом, что Антарктиду омывает Аральское море…

— Правильно, — кивнул Александр Арсеньевич. — Молодец!

Неожиданная эта похвала Вахрушева озадачила: он сбился и замолчал.

— А дальше? — заинтересованно спросил Александр Арсеньевич. Внутри у него все кипело.

— Да не знаю я… — буркнул Вахрушев. — Вы мне лучше сразу «пару» ставьте.

— Доскребешься, Хрюкодав! — с угрозой пробормотали в среднем ряду.

— Дай дневник, — велел Александр Арсеньевич и с мстительным удовольствием поставил второгоднику «пять».

— Чего это?.. — заморгал Вахрушев редкими рыжими ресницами.

— А ничего! — отвечал Александр Арсеньевич грозно. — Я тоже вредничать умею, запомни! — И на глазах у замершего от изумления пятого «Д» занес неправедную пятерку в журнал.

— Санечка, к телефону, — позвала Елена Николаевна.

— Это вы?.. — неуверенно спросили в трубке.

— Это я… — подтвердил Саня, и они, как всегда, принялись молчать…

Наконец Юля отважилась и спросила:

— Простите, пожалуйста, а вы не знаете, откуда эта строчка: «Паситесь, мирные народы»?

Саня знал, ведь мама ему с детства прививала любовь к русской литературе.

— А что там дальше? — как-то напряженно поинтересовалась Юля.

— А вам зачем?

— Очень надо.

Саня сбегал за огромным старинным томом Пушкина.

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя —

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

— Спасибо! — трагическим голосом поблагодарила его Юля. И, помолчав, добавила: — Мы так и знали!.. Он опять нас оскорбил!

Кто эти «мы», которых опять оскорбил «он», сомневаться не приходилось. Оскорблен был конечно же одиннадцатый «А». А оскорбитель был Матвей Иванович, Аристотель, — кто же еще!.. Все другие учителя предпочитали с одиннадцатым «А» не ссориться — себе дороже. Одиннадцатый «А» был дружен, своеволен и злопамятен. Давным-давно, когда одиннадцатый «А» был еще пятым «А», кто-то из учителей пожаловался на педсовете: «Это не дети, а сплошные древние греки какие-то! Работать с ними невозможно!»

Жалоба не лишена была оснований. Классным руководителем в пятом «А» был Аристотель, историк, влюбленный в Древнюю Грецию. О ней он мог говорить часами (и, без сомнения, это делал), а пятый «А» конечно же слушал развесив уши… Последствиями этого сверхпрограммного изучения античной истории были многочисленные и разнообразные хулиганские действия Аристотелевых учеников.

Как-то само собой произошло, что пятый «А» разделился. На первом ряду собрались поклонники Спарты. На втором — приверженцы афинской демократии. А на третьем утвердились скифы. Хитрые персы отсиживались на «Камчатке». Ряды воевали. Греко-персидские войны переходили в Первую Пелопоннесскую войну, которая, естественно, приводила ко Второй. Военные действия успешно развивались на переменах, захватывая порой и часть уроков. Главное сражение чаще всего происходило после занятий, в раздевалке. В результате Дария и Перикла влекли к директору, а второстепенные исторические лица отделывались замечанием в дневнике.

Время от времени племена и народы объединялись для восстания против Аристотеля, тирана и деспота. Аристотель был могуч, Аристотель был несокрушим! Разгневавшись и разгромив Афинский морской союз, он твердой рукой наводил порядок на Пелопоннесе, а хитрые персы сдавались добровольно, лицемерно утверждая, что они больше так не будут…

Пятый и шестой класс прошли в непрестанных войнах и бунтах. В седьмом ряды смешались: юная цивилизация взрослела, набиралась опыта, менялись ее представления о мире и о себе, рушились верные мужские дружбы до гроба, начиналось что-то непонятное… Дарий неизвестно за что поставил синяк Киру и пересел к Андромахе. Сократ забросил философию, отставил в сторону чашу с цикутой и стал носить портфель Оли Ивановой из седьмого «В». Унылый маленький и вечно всеми обижаемый толстячок, которого дразнили Гекатомбой, вдруг вытянулся, научился играть на гитаре и превратился в грозного и опасного скинхеда, грозу окрестностей. Его теперь боялись. Драться он любил и умел.

После девятого ряды поредели: хитрые персы ушли в ПТУ, Дарий поступил в суворовское, Кир — в художественное. Однако воинственный дух остался: одиннадцатый «А» решительно боролся за свои права и терпеть не мог, чтоб его поучали. Педагогический коллектив с этим смирился. Только Аристотель не желал по достоинству оценить своих воспитанников — говорил им колкости и делал всякие неуместные замечания… В общем, совершенно не считался с тем, что они уже взрослые, и продолжал угнетать.

— Мы сегодня сразу поняли, что он нам что-то очень унизительное сказал, — нажаловалась Сане Юля. — Даже поняли, что это из Пушкина, искали-искали… Но никто не нашел — мы по первым строчкам искали… Но это ему так не пройдет!

— Да что случилось-то? — с интересом спросил Саня.

Юля помолчала, размышляя — сказать или нет.

— А вам правда интересно?

Сане было правда интересно. И тогда Юля с горечью поведала ему об очередной возмутительной и оскорбительной выходке Аристотеля…

«Варвары! — заявил он им. — Бездарности!»

Они молчали, не понимая, в чем дело.

«Серые, жалкие люди! — продолжал оскорблять Аристотель и при этом потрясал перед носом недоумевающего одиннадцатого „А“ какой-то оранжевой общей тетрадью… — Для вас, для вас он писал! Верил, что услышите. Для тебя, Шамин!..»

«Очень надо, — хмуро отозвался Шамин, который сразу понял, из-за чего весь этот сыр-бор пылает. — Про меня этот Пушкин знать не знал, и я его зубрить не желаю. „Я помню чудное мгновенье…“ Подумаешь! А я не помню. Нудно же это, сознавайтесь! Кто сейчас так чувствует? Все изменилось, жизнь совсем другая — какой еще „гений чистой красоты“, кому это нужно? Сейчас люди совсем другие, им смешно это! А мы наизусть должны учить да еще делать вид, что балдеем! Да в гробу я видел это чудное мгновенье в белых тапочках!»

Тут одноклассники на Шамина зашикали. Отчасти из-за того, что не все придерживались столь крайних взглядов, отчасти из-за Аристотеля, который слушал все это молча, но как-то настораживающе молча…

«То, что ты во дворе поешь под гитару, полагаю, более выражает чувства современников?» — багрово краснея, поинтересовался Аристотель.

Одиннадцатый «А» знал, что когда классный руководитель краснеет вот этак, признак это очень дурной и сейчас он скажет что-нибудь ужасное. Знал это и Шамин, но упрямо ответил:

«А что — нет? Не так красиво, зато правда, как в жизни».

Аристотель долго и пристально смотрел на Шамина, будто видел его в последний раз и хотел — запомнить, а Шамин в ответ независимо ухмылялся.

«Смейся-смейся, — пробормотал Аристотель с сердцем. — Придет твое время — поплачешь, помяни мое слово, современник…»

«Вы мне что, угрожаете?» — осведомился Шамин.

«Нужен ты мне… — махнул рукой Аристотель. — Идите. Не желаю с вами разговаривать, классный час окончен…» — И добавил непонятное: «Паситесь, мирные народы…»

Одиннадцатый «А» был удивлен, что на сей раз отделался так легко и, выбравшись из-за парт, пошел «пастись», унося в душе смутное мучительное подозрение, что что-то ужасное все-таки было сказано, а они не заметили…

Теперь-то все стало ясно: он, значит, вот как о них думает! Он, значит, думает, что наследство одиннадцатого «А» «из рода в роды — ярмо с гремушками да бич…» Значит, шесть лет они жили вместе, любили его, верили в него, а он… Он, оказывается, считает, что потерял он «только время, благие мысли и труды…»

— Юля, но ведь Шамин… — хотел заступиться за Аристотеля Саня, но Юля сразу рассердилась:

— Да при чем тут Юрка? Не в нем дело совсем! Я знаю, он вам не нравится, а он хороший! А ваш Аристотель, между прочим, самый настоящий предатель!..

Шамин в это время в окружении ровесников стоял на углу. Пел:

Натопи ты мне баньку по-белому,

Я от белого света отвык…

Ровесники подпевали трагическими голосами. Сане хорошо было слышно.

Саня уже спал, когда позвонила мать Исакова Бори. Трубку поднял Арсений Александрович, который еще не спал, но уже собирался.

— Алло, — сказал он, а потом сразу закричал: — Что? Когда?! Александр, проснись! Исаков пропал!..

Саня проснулся и, еще не понимая, кто пропал, куда пропал и зачем, шлепая босыми ногами, побрел к телефону. Выяснилось следующее: Исаков-младший, по всей видимости, пропал еще вчера вечером, но вчера вечером этого никто не заметил. Заметили нынче утром, когда пришли его будить. А его — нет…

— Я подумала — у вас сбор какой-нибудь утренний, вот он и ушел потихоньку. Днем из театра отец звонил в школу, выяснял, там ли он…

— Он был на занятиях, — подтвердил Саня.

— А дома не был… — сказала мама и заплакала. — Первый час уже, а его все нет и нет… Где он?..

— Успокойтесь, — попросил Саня, хотя ему и самому стало неспокойно. — Вспомните, может быть, был у вас какой-нибудь конфликт?

— Не было никаких конфликтов… Встретились так хорошо… Мы ведь только вчера с гастролей вернулись… Время школьное, а Боря дома. Отец спрашивает: «Ты отчего не в школе?» А Боря сказал, что ему без родителей в школу велели не приходить, он, мол, и не ходит, нас ждет. Вечером сходили они с отцом в школу…

— Вы его наказали? — сердито спросил Саня.

— Мы его вообще никогда не наказываем! — всхлипнув, отозвалась Борина мама. — Он сам все понимает… Где его искать теперь? Я уже все больницы обзвонила…

— Одноклассникам звонили?

— Да нет его нигде…

— Я сейчас позвоню ребятам из географического кружка, — сказал Саня, — может, они что-нибудь знают. А потом сразу — вам…

— Ну?! — хмуро глянул Александр Арсеньевич на Арсения Александровича. — Вот твоя педагогика! Вот твоя Лола! Ведь все решено было, а она родителям наговорила бог знает чего! Зачем это было делать, можешь ты мне объяснить?

— Перестань сверкать на меня глазами! — возмутился Арсений Александрович. — Я впервые об этом слышу!

— Хорош директор, — сказал сын. — Не знает, что у него в школе делается!

— Вот станешь сам директором, я на тебя посмотрю! — ответил отец. — Ты за неделю всю работу развалишь!

— Да?

— Да!

Было уже половина первого, и Саня сказал:

— С родителями будешь ты разговаривать.

Он набирал телефоны, а директор школы извинялся за поздний звонок, представлялся во всем грозном величии своей должности и просил разбудить ученика… Но никто из разбуженных о Боре ничего не знал.

— Этого только не хватало, — нервничал Арсений Александрович.

Саня позвонил Исаковым и, не сообщая печальных результатов поиска, велел:

— Посмотрите, рюкзак его на месте?

Рюкзака на месте не было.

— Так! — забегал по комнате Арсений Александрович. — Удрал, негодяй! Дожили! Александр, скажи, чтоб немедленно звонили в милицию.

— Не надо никуда звонить… — вздохнул Саня и пошел одеваться.

— Сашенька, ты куда? — тревожно спросила Елена Николаевна.

— За Исаковым, — отозвался Саня. — Только, мам, не волнуйся, мы утром вернемся…

— Да куда же так поздно?.. — начала было Елена Николаевна, но замолчала: с тех пор как ее послушный сын стал учителем, спорить с ним было бесполезно, он все равно все делал по-своему.

— Шарфик хоть надень… — только попросила Елена Николаевна.

Он успел на последнюю электричку и через час уже шагал по лесу. Ночной лес стоял тихо, в нем пахло травой и листьями, прекрасно было в лесу, вольно и спокойно. Но где-то тут, в прекрасном этом лесу, сидел со своей обидой Борька Исаков (а что он тут, Саня почему-то не сомневался, некуда ему больше деваться). Все-таки странно устроена жизнь. Почему люди не понимают друг друга? Раньше Саня этого не замечал. Или нет: замечал, но у него была белая лошадь, спасительница от бед. Это Аристотель его научил заклинанию из деревенского своего детства: «Белая лошадь — горе не мое! Уходи, горе, за сине море, за темный лес, за светлый огонь, меня не тронь!» Саня маленький был, поверил. Понятно, конечно, что все это ерунда. Но выручало. Долго выручало (главное, зажмуриться покрепче), да вдруг перестало…

Год назад это случилось, когда пришел Саня работать в школу, и вдруг показалось ему, что большинство его коллег живут зажмурившись и все, что вокруг, — не их горе… А чье?.. Шел Саня с уроков и увидел за школой плачущего Адыева Толика, скверного ученика.

— Ты чего, Адыев?

— Ничего, — сказал Адыев размазывая грязной рукой слезы. — Не ваше дело! — и снова завыл.

Саня на грубость рассердился и закричал на Адыева:

— Ты почему со мной так разговариваешь? И почему это не мое дело?!

— Потому что меня в умственно отсталую школу переводят…

Он и объяснить-то больше ничего не мог, только стоял да выл тихо. Он уже давно стоял тут и выл, и на громко у него сил не было…

— Не справляется мальчик с программой, — вздохнув, объяснила Сане Лола Игнатьевна. — Да это и понятно, вы знаете, какая у него семья? Глухонемые оба… Трудно ему у нас учиться…

Вот как, оказывается, в жизни бывает, а Саня, домашнее, любимое чадо, вечный отличник, и знать ничего не знал о таком… Саня попытался представить себе жизнь Адыева дома, в тишине и молчании, и что-то темное, безнадежное шевельнулось вдруг в душе, он испугался этого впервые пришедшего чувства — чужого горя, которое, оказывается, чужое только условно, только пока ты хочешь считать его чужим… «Уходи, горе, за сине море, за темный лес, за светлый огонь, меня не тронь!..»

И началась вдруг у учителя географии новая жизнь, как-то сама собой началась… И чем дальше, тем все больше жил Саня поперек детского спасительного своего заклинания — грустная белая лошадь все время брела рядом с ним, цокая копытами… Куда же ее девать?.. Не получалось у Сани гнать ее, только привычка осталась бормотать заклинание.

Вдали, за деревьями, чуть засветило — это был костер, и Боря Исаков, длинный, нескладный, одетый вовсе не для выхода в лес, сидел у огня, обхватив руками колени.

— Добрый вечер, — сказал Саня, бесшумно выходя из темноты, и сел рядом. — А спишь где?

— Здесь, у костра… Тут одеяло кто-то забыл…

— Не мерзнешь?

— В землянке еще холоднее. Вчера там лег, но не вытерпел… — Боря поёжился. — Я тут продукты маленько подъел… А вы им сказали, где я?

— Я сказал, что утром мы вернемся…

Исаков искоса взглянул на Саню.

— А если я не вернусь? — поинтересовался он вежливо. — Тогда что? Силой повезете?

Саня засмеялся.

— Мне с тобой силой не справиться! Да и ни к чему — силой.

Боря сидел пригорюнившись, смотрел в огонь.

— Я вам тогда сейчас все расскажу… Только вы не перебивайте, вы до конца выслушайте.

— Хорошо, — кивнул Саня.

— Дело в том, что я не могу вернуться… — почти шепотом произнес Боря. — Потому что… В общем, мой отец совсем не тот человек, за которого я его принимал…

Исаков надолго замолчал. Саня молчал тоже — не перебивал.

— Он сказал, что хватит донкихотствовать…

— Хватит донкихотствовать! — сказал Исаков-старший Исакову-младшему. — На рожон лезут глупцы и психи. А умные и сильные имеют выдержку. Они молчат и делают свое дело. Ты понимаешь меня, Борис? Они живут без болтовни, без криков о справедливости. И без высоких слов. Высокие слова — это для публики, запомни.

Они шли по вечереющей улице. Шли из школы, где Лола Игнатьевна коротко и отчетливо проинформировала Якова Львовича о том, что сын его склонен к дерзости и высокомерию и оказывает на одноклассников дурное влияние, а это, несмотря на блестящие способности сына, кончится плохо.

— Я не буду вам говорить, что я об этом думаю, — сказала Лола Игнатьевна, я просто в деталях расскажу несколько его выходок, и вы сами поймете, что мальчик ваш — на опасном пути.

Яков Львович внимательно выслушал все, что ему рассказали, поблагодарил, печально качая красивой седой головой, и теперь они гуляли по улицам — высокий, статный мужчина и длинный, на голову выше отца, юноша…

— Зачем тебе это нужно? — с неодобрением спросил Исаков-старший.

— Но ведь ты сам всегда говорил, что человек должен быть порядочным…

— Во-первых, до определенного предела, — нахмурился Исаков-старший, за которым порядочность больше похожа на глупость…

— Ты мне раньше этого не говорил… — удивленно перебил Исаков-младший.

— Раньше ты был ребенком, и из-за этих твоих дурацких разговоров у тебя не было неприятностей. Не было именно в силу того, что ты — ребенок и никто к твоим словам всерьез не относился. А теперь ты вырос, и это надо учитывать.

— Значит, говорить то, что хочешь, можно только тогда, когда к твоим словам всерьез не относятся?

— Не иронизируй, — поморщился Исаков-старший. — Дело серьезное. Честно говоря, я давно уже не одобряю твое пристрастие к ораторской деятельности. К чему это? Что это может изменить? Чего ты хочешь?

— Справедливости!

Исаков-старший хмыкнул.

— Ты ведь неглупый человек, Боря. Пора бы уже понять, что жизнь штука сложная, и движут ею вовсе не законы добра и справедливости. Есть законы посерьезней…

— Ты мне раньше этого не говорил… — упрямо повторил Исаков-младший уже с отчаянием.

Ему хотелось, чтобы отец и теперь не говорил ему этого, потому что ему стало вдруг тоскливо и неуютно: изменилось все как-то вокруг… Дома, что ли, скособочились на родной улице или небо стало ниже в мире, где, оказывается, не в добре и справедливости было дело… И это отец ему говорил, самый главный человек, самый умный, все на свете знающий и понимающий…

— Как ты можешь? — растерянно сказал Исаков-младший. — Что ты говоришь?! Ты — человек искусства!.. Ты что, меня разыгрываешь?

Ах, как славно было бы, если бы отец вдруг рассмеялся и сказал: «Конечно! А ты что, поверил?»

— Искусство! — усмехнулся Исаков-старший. — Ты книжек начитался, Боря. Искусство — это искусство, а жизнь — это жизнь, их ни в коем случае не надо путать, ты что, еще не понял?

— Но ты же всегда…

— Оставь! — сморщился, как от зубной боли, Исаков-старший. — Да, говорил! Потому что всему свое время. Моральные законы надо усвоить, чтобы потом через них перешагивать. Я надеялся, что, усвоив, ты сам поймешь что к чему… А ты еще не дорос, оказывается! Поверь, мне больно разбивать твои иллюзии, но пора уже. Донкихотство твое нелепо и опасно. И слава богу, что у вас есть такой умный завуч! Подумай о характеристике, тебе через два года поступать. Или ты хочешь стать неудачником?

— Плевал я! — крикнул Исаков-младший.

— Это что-то новенькое… — насторожился Исаков-старший. — Ты, кажется, собирался стать кинорежиссером. Что, передумал?

— А для этого обязательно сначала стать подлецом? — запальчиво спросил Исаков-младший.

Ему хотелось, чтоб отец обиделся, опомнился, закричал, что не надо гипербол, он совсем не то имел в виду…

— Если тебя интересует мое мнение, — сухо сказал Исаков-старший, — то лучше уж быть подлецом, чем неудачником. Запомни: подлец — понятие относительное, а неудачник — всегда неудачник…

— А ты?.. — с отчаянием спросил Исаков-младший, начиная кого-то ненавидеть. — Ты… удачлив?

Исаков-старший остановился посреди улицы, будто на стену наткнулся, и взглянул сыну в лицо.

— Да… — медленно сказал он. — И от моих удач тебе тоже кое-что перепадает… Ты не замечал?

Исакову-младшему в мгновение стало жарко. «Вот он какой!.. — со стыдом подумал он, слушая про джинсы, кожаный пиджак, замшевую куртку, два магнитофона, транзистор и часы „Сейко“. — Вот он какой, все подсчитал…» — и сказал:

— Мне от тебя ничего не надо!

— На два тона ниже, — посоветовал Исаков-старший. — Соседям вовсе не обязательно вникать в суть наших разногласий…

Они уже входили в подъезд.

— Романтик! Давай-давай, попробуй пожить в соответствии со своими высокими идеалами! Кончишь школу, поступишь в какой-нибудь затрапезный институт! Или сразу — в ПТУ! Это даже сейчас можно, давай! В армию сходи, кстати! Поживи, как все, идеалист паршивый!

— И поживу!

— Поживи-поживи! Я думал, ты умнее!

— Значит, ошибался, — огрызнулся Исаков-младший.

— Бывает, — зло кивнул Исаков-старший. — Только надолго ли тебя хватит?

— Не волнуйся, — не глядя на отца, пробормотал Исаков-младший. — Меня на всю жизнь хватит!

Вот что произошло вчера вечером…

— В ПТУ я вчера был… — хмуро сказал Боря. — Там набор уже кончен… А домой все равно не вернусь…

— Знаешь что, — отозвался Саня, — а ты живи у нас…

Сразу после первого урока к Александру Арсеньевичу подошла англичанка, преподававшая в его классе. Он улыбнулся ей как можно обаятельней, потому что догадался: жаловаться будет. Англичанка от улыбки, однако, не смягчилась и посмотрела на Александра Арсеньевича так, будто подозревала, что он заодно со своими учениками.

— Ваш класс совершенно распоясался!

Саня уже постиг, что в таких случаях лучше не перебивать, а внимательно слушать все, что скажут, и при этом выражать на лице полнейшее согласие и даже некоторое возмущение своими учениками. Этому его научил Аристотель, хотя сам данной тактики не придерживался и за учеников своих заступался.

— Урок невозможно вести! — жаловалась англичанка. — Мяукают, гавкают! Не класс, а зверинец. Исупов как с цепи сорвался, это же отпетый хулиган какой-то! Вы разберитесь, этого так оставлять нельзя!

Александр Арсеньевич выразил на лице своем все, что положено, и пошел разбираться.

Родной шестой «Б», вместо того чтобы носиться по коридору, толпился в классе.

— Доброе утро! — сурово сказал Александр Арсеньевич нарушителям. — Кто мяукал?

— Вот он… — Вова Васильев с готовностью вытащил из парты худого рыжего котенка.

Рыжий взглянул на учителя желтыми глазами и в подтверждение Вовиных слов горестно мяукнул.

— Я его у школы нашел…

— Миленький, правда? — зашумели девочки, потянувшись к рыжему. — Сан Сенич, глядите, какой хорошенький!

— Ну не хапайтесь, не хапайтесь! — загородил рыжего Адыев. — И так всего затискали!

— Он есть хочет! — жалостливо сказала толстая и добрая Курбатова.

— Вот и отдай ему свою колбасу!

— Я уже отдала, а он все равно хочет… Он на уроке всего два раза и мяукнул-то, а она сразу раскричалась!

— Не сразу, — уточнил Адыев. — В первый раз она только спросила, кто хулиганит. А Вовка говорит: «Я».

— А что мне было делать?

— Она Вовку выгнала, а он снова мяукнул! Ну, котенок, а не Вовка, Вовка уже за дверью был… Тут и началось…

— Ясно!.. — вздохнул Александр Арсеньевич. — А гавкал кто?

— Я! — уныло отозвался Исупов Леша.

— Зачем?

— Просто так! — ответил Лешка, стараясь, чтоб вышло грубо.

— Просто так делает один дурак! — наставительно объяснил ему Александр Арсеньевич. — Позавчера ты пел на уроке, вчера жег расческу, сегодня гавкал… Может быть, уже хватит?

Исупов Леша глубоко задумался.

— Нет, еще не хватит… — тоскливо отозвался он наконец.

После этого ответа Саня на Лешку обиделся с новой силой и решил больше с ним не разговаривать. И вообще не обращать внимания.

— Что с кошаком делать будете? — спросил он, не обращая больше на Исупова Лешу внимания. — Или все уроки мяукать намерены?

— Можно, я его домой отнесу?.. Мама сиамского хочет завести, да достать не может, я ее уговорю, что не надо сиамского, сиамские — они дураки такие…

— Сам дурак! — обиделся за сиамских кто-то из девочек.

— Они злющие! — пояснил Вова. — Я злых не люблю. Лучше мы этого заведем… Ну можно, Сан Сенич?..

— Иди. Но чтоб одна нога здесь, другая там…

Васильева Вову с котом словно ветром сдуло.

У Бедной Лизы разболелся зуб, и потому сочинение на волнующую тему «Кем я хочу стать?» в пятом «Д» пришлось проводить Александру Арсеньевичу: у него как раз «окно» было.

Александр Арсеньевич сидел на подоконнике и думал, что скоро зима, а пятый «Д» прилежно делился планами на будущее, время от времени незаконно справляясь у него, как пишется то или иное слово. Только у второгодника Вахрушева планов на будущее не было.

— Ты почему не пишешь, Вахрушев? — строго спросил Александр Арсеньевич.

— Да он никогда не пишет! — зашумел пятый «Д», отрываясь от работы. — Все равно пару получит, зачем ему!..

— Да о чем ему писать-то? — ехидно крикнул кто-то. — Он же дворником будет!..

Вахрушев в разговор о своем будущем не вмешивался. Сидел и молчал, как всегда.

— Между прочим, — нахмурившись, сказал Александр Арсеньевич, — многие великие люди учились в школе плохо.

Будущие топ-менеджеры, художники, депутаты, бизнесмены и артистки захохотали. У них было здоровое чувство юмора: второгодник Хрюшкин — великий человек! Разве не смешно?

Саня оглядел хохочущий пятый «Д» и очень рассердился.

— Не отвлекайтесь, — велел он, пошел и сел рядом с Вахрушевым. Тот обитал один на последней парте, у окна.

— Не обращай на них внимания, — сказал он шепотом. — Пиши! Назло пиши…

Вахрушев смотрел в сторону, молчал.

— Слышишь? Пиши, чтоб самому интересно было… Пиши что хочется!

— Как это? — сквозь зубы спросил Вахрушев.

— А так! Есть же у тебя самое главное, тайное желание…

Вахрушев пожал плечами, ответил угрюмо:

— Про то писать нельзя.

— Почему?

— Не положено.

— Ерунда! — сказал Саня. — На то и сочинение, чтоб писать не то, что положено, а то, что хочется. Ты представь, что было бы, если б все писали то, что положено!.. Со скуки умереть можно было бы! И книг хороших не было бы, если бы писатели писали, что положено…

— Я не писатель…

— Это еще неизвестно. Кто тебя знает — кто ты… Пиши!

На первой парте решительно подняли руку.

— А это только Вахрушеву можно писать что хочется? — с обидой спросила голубоглазая маленькая девочка. — Или всем остальным тоже?

— Всем! — сказал Александр Арсеньевич решительно.

Глаза у Сани слипались — ведь ночью он почти не спал. Но пришел из школы Арсений Александрович, озабоченно взглянул на сонно ужинающего Борю и увлек сына в ванную.

У Арсения Александровича только что был Исаков-старший. Директор успокоил его: все в порядке, Боря жив-здоров, но дома жить не хочет… Исакова-старшего, надо сказать, это успокоило не очень.

— Что ты, как педагог, в этой ситуации должен и обязан был сделать?! — возмущенным шепотом выговаривал в ванной Сане отец.

Саня присел на ребро ванны и сонно спросил:

— Что?

— Снять конфликт, объяснить мальчику, что он не прав!

— А если он прав?

— Даже если он прав, ты, ради мира в семье, должен был…

— Зачем?! — вскочил Саня. Сон его прошел, он готов был спорить.

А директор школы спорить не хотел: чего уж теперь спорить, после драки кулаками махать… Он только посмотрел на сына долгим отчаявшимся взглядом.

Отчаяние его проистекало из того, что сын-учитель не понимает самых простых истин:

первое: есть дети и есть взрослые. Взрослые — это взрослые. А дети — это всего лишь дети, неужели непонятно?

второе: дети ни за что не отвечают и живут себе припеваючи. Взрослые отвечают за все. И за детей, между прочим, тоже!

третье: поэтому, даже если взрослые и бывают не правы в отдельных (редких) случаях, то они все равно правы. Потому что они взрослые, они — хозяева мира!

четвертое: а дети пока только растут и ничего в мире не понимают. Что они знают о жизни? Да ничего они не знают, кроме того, что написано в учебниках. Да и то, что написано в учебниках, будем откровенны, они знают не то чтобы очень! А туда же — в судьи: то им не так, это им не так, умникам! Судить-то легко, а попробовали бы сами…

— Попробуют, не волнуйся! — пообещал Саня директору школы.

Нет, сын был решительно неисправим. Арсений Александрович вздохнул и отправился спать. Он ведь тоже провел нынче бессонную ночь.

— Жареный петух тебя еще не клевал в это самое место… — с грустью пробормотал он. — Вот будет у тебя самого сын, я погляжу, что ты тогда скажешь.

На следующий день Саня впервые в жизни поссорился с Аристотелем.

— Бросьте вы! — покачал головой историк, посвященный в суть Бориной истории. — Он сын своего отца. Только он этого еще не понял.

— Неправда! — горячо возразил Саня. — Вы не понимаете!..

— Кабы… — вздохнул Аристотель.

— Ну почему, почему вы так говорите?! Борька — замечательный человек, он всегда за всех…

— Это у него от хорошей жизни, — махнул рукой историк. — Сытый, ухоженный, беды не нюхавший…

— Ну да! — взъелся Саня. — Жареный петух его не клевал, да? Это мы уже слышали!

Аристотель прищурился, внимательно посмотрел на Саню.

— Нехорошо, конечно, но хочешь пари?

— Какое?

— Я утверждаю, что гордому, мятежному юноше Исакову двух недель вполне хватит, чтоб осознать свою ошибку и вернуться в лоно родной семьи…

— Матвей! — укоризненно вмешался Арсений Александрович.

— Спорим! — яростно согласился Саня. — Кто проиграл — уходит из школы заведовать овощебазой!

— Ну уж нет! — усмехнулся Аристотель. — Это — уволь…

— Боитесь? — торжествовал Саня.

— Тебя, дурака, жалко… — вздохнул Аристотель.

И Саня вдруг подумал, что Матвей Иванович стал старым, а ведь раньше все понимал… Печально стало Сане.

— Сегодня тридцатое сентября, запоминайте, Матвей Иванович, — сказал он.

И опять пришла долгожданная суббота. В полночь небо над лесом вызвездило. Ясное, большое, оно стояло над головой…

— Сан Сенич… — позвал в тишине Толик Адыев. — А ведь правда, там кто-то есть?.. — Он лежал навзничь посреди поляны и пристально смотрел в небо, будто хотел разглядеть этого «кого-то» немедленно. — Может, сейчас тоже смотрит на нас и мучается, есть мы или нет?..

Это начинались лесные разговоры: ночь, огонь— можно говорить, не боясь, что посмеются, покрутят пальцем у виска…

— Бог, что ли? — настороженно спросил Кукарека.

— Люди… Братья по разуму…

— Наверное, есть, — отозвался Саня.

— А как это — Вселенная бесконечна? — задумалась вдруг толстая девочка Мила и перестала жевать.

— Да очень просто! — решительно ответил Вовка Васильев. — Нет конца — и всё!

— Всё звезды, звезды?

— Ну.

— А за ними что?

— Тоже звезды, чего тут непонятного?

— Да ведь все равно они где-то кончаются, а там что будет?

— Они не кончаются, вот и все, поняла?

Мила мотала головой.

— А тебе не все равно? — скучно спросил Лешка.

— Нет, — испуганно ответила Мила. — Мне не все равно — мне страшно…

— Ну и дура! — пробормотал Лешка. — Нашла чего бояться.

— Чего бояться? — удивился Васильев. — Вот скоро уже совсем всё откроют — и мы узнаем, как тут все устроено!

— А я люблю из форточки ночью смотреть… — сказала Юля. — Ночью встанешь потихоньку, высунешься, а до самого горизонта окна светят… Так странно — люди кругом живут… Рядом, а никогда не узнаешь, какие они, как им там… А на звезды лучше долго не смотреть: им всё всё равно. И тебе всё всё равно делается, смотришь на них, смотришь и забываешь: где ты, кто ты, зачем ты…

— А из форточки дует, между прочим, — перебил сестру Кукарека. — И прямо на меня! Понятно теперь, почему я всегда простуженный!

— Хоть бы они прилетели!.. — вздохнул Адыев.

— Сан Сенич! А про «летающие тарелки» — это правда? — раздалось сразу несколько голосов.

— Да вранье! — закричал сердито Кукарека.

— Почему это — вранье?! — возмутились девочки.

— А вы их видали?

— А может, и видали! — заводным голосом сказал Вова Васильев.

— Интересно, где это ты видал?

— Где надо!

— А не видал, так и не говори!

Не приходилось сомневаться, что к представителям иных цивилизаций Кукарека относится крайне недоброжелательно.

— По его, не видел — так этого, значит, и нет! — заступился за пришельцев Адыев.

— А и хотя бы!

— А магнитное поле ты видел? Что ж, его тоже нет, по-твоему? — поинтересовался Боря, который снисходительно прислушивался к этому разговору, но не вмешивался.

— Магнитное поле — это ладно! — сердито сообщил Кукарека. — Оно наше, а не чужое какое-нибудь… А этим чего надо? Приперлись на своих «тарелках» и подглядывают? Кто их звал?

— Зато они войны не допустят! — вмешался Адыев.

— Ой, хорошо как! — обрадовалась Мила. — Кукарека, слышишь? А ты на них злишься!

— А по-моему, стыдно… — тихо сказала Юля. — Будто мы дети, а они поставлены глядеть, чтоб мы чего не натворили… Мудрые дяди с другой планеты!

— Так у них же цивилизация выше нашей! Вот они и хотят помочь!

— Больно надо! — завелся Кукарека. — Если б они как люди — прилетели, представились! А то засекретились!

— Темный ты! — закричал Васильев. — Не понимаешь. Да, им же сперва разобраться во всем надо!

— Пусть у себя разбираются!

— А они у себя уже разобрались!

— И мы разберемся! — уверенно сказал Кукарека.

— Детское время кончилось, — скомандовал Саня.

У костра остались только Юля и Боря, они были «взрослые», к ним это не относилось.

Боря был молчалив и сосредоточен на своем несчастье. Вчера он опять ездил по городу, искал ПТУ, где еще принимают желающих получить рабочую профессию. И нашел. Но Арсений Александрович решительно отказался выдать Боре документы: никаких ПТУ, надо кончать школу, а не дурака валять… Боря сообщил ему, что вообще-то любой труд почетен, что сейчас большая нехватка рабочих рук, но Арсений Александрович остался неумолим. А ведь все так хорошо складывалось: и кормили бы три раза в день, и одевали, и общежитие обещали дать, несмотря на то что Боря не иногородний. А через два года стал бы Боря высококвалифицированным маляром-штукатуром…

Боря сидел, глядел в огонь и мечтал, как идет он по городу, в спецовке идет такой, синей, грубой, заляпанной краской (он видел таких людей на улицах), на ногах у него тяжелые грязные ботинки, а навстречу — отец… В своем любимом светлом костюме, с бабочкой, в руках цветы (с премьеры идет)… И вот они случайно встречаются на улице — главный режиссер театра и маляр-штукатур. Боря с сожалением смотрит на отца (взрослый, сильный, всего сам достигший, не сломленный жизненными испытаниями человек), а отец прячет глаза, отец приходит домой, отец курит сигарету за сигаретой, не спит, бродит по квартире… Ночью у Бори раздается звонок… Или нет, Боря ведь живет в общежитии, там нет телефонов, а, допустим, номер мобильника отец не знает… Ночью кто-то стучит в дверь. Боря открывает. Это отец. Он говорит глухим, растерянным голосом: «Я пришел сказать, что я все понял. Ты прав, я прожил жизнь напрасно…» А Боря ему отвечает: «Извини, но я ничем не могу тебе помочь, ты сам во всем виноват…»

— Да хватит тебе переживать… — вздохнул Саня.

— Александр Арсеньевич, ну как вы не понимаете? — сердито отозвался Боря. — Не могу же я жить на вашем иждивении.

— Перестань, — поморщился Саня. — Прокормим. — И подмигнул безутешному Боре. — Зато, когда станешь великим режиссером кино, мы же гордиться будем, а?

— Я считать все буду, а потом отдам…

— Тьфу! — Саня даже рассердился. — Счетовод!

— Да нет, Борька прав, — покачала головой Юля. — Неловко это как-то… Надо что-то придумать… Слушай, Борь, а ты на почту иди, телеграммы носить!

— А возьмут?

— Да бросьте вы, зачем это нужно! — не согласился Саня.

А из палатки вылез Кукарека в обнимку с рыжим котом Вовы Васильева (Вова расставался с ним только на время занятий в школе) и заявил:

— А чего? Конечно, иди, Боря! Ты же мужчина, а мужчина сам за себя отвечает!

— Живо в палатку, мужчина! — нахмурился Саня. — Завтра не поднять будет, да?

— А если мне надо?

— Коту тоже надо?

— А там темно. Я один боюсь! — И Кукарека, прижимая к груди рыжего, ушел в лес. — У нас Юлька каждое лето работает, — прокричал он из тьмы, — потому что маминой зарплаты не хватает, а на мне к тому же и горит все, как на огне. Что ж делать? Я, как в восьмой перейду, тоже буду летом работать. А Борька что — хуже?

— Вот именно, — подтвердил Боря.

— Ему даже полезно, раз он в кинорежиссеры собирается, — сказала Сане Юля. — Ему жизнь надо очень хорошо знать, а не только книжки читать…

— А книги разве не жизнь? — спросил Саня.

Юля взглянула на него темными своими строгими глазами, улыбнулась и сказала:

— Вы очень хороший… И добрый… Только вы еще совсем ребенок…

От этих слов обидно стало Сане и счастливо, и, чтоб Юля, Боря и Кукарека этого не заметили, он иронически улыбнулся и сообщил Юле, что она сама еще очень юная и глупая особа. А Юля ему ответила, что женщина внутренне взрослеет раньше мужчины, и поэтому внутренне она значительно старше…

— Ну да, — сказал остроумный Саня, — вы мне внутренне в бабушки годитесь, да?

А потом Боря уснул прямо у костра. Лес стоял тихо-тихо.

— Я вас помню, когда вы еще в школе учились… Вы с нами на концерт ходили. Зимой, в пятом классе… Тогда снег шел такой пушистый, мы его ртом ловили, пока Аристотеля на остановке ждали. Мы на конечной договорились встретиться и ехать вместе, а он опаздывал. Мы уже хотели за ним бежать, а тут вы вместе пришли… Помните?

Саня помотал головой.

— Вы были без шапки, весь в снегу, а Аристотель сказал: «Это мой друг Саня, прошу любить и жаловать», а мы сразу стали вас разглядывать… Так интересно было!

— Почему это? — насторожился Саня.

— Ну, вы ведь были сын Арсения Александровича. Мы так близко в первый раз вас видели: вы на другом этаже учились. Я все пыталась себе представить, как вы приходите домой, а там — Сень Саныч… Думаю, как же вы с ним разговариваете — и не боитесь?.. Еще думала, «ты» или «вы» вы ему говорите?.. А на концерте вы сидели рядом с Машкой Матвеевой. Она тогда в вас сразу втрескалась, а мы дразнились…

— А эта Матвеева, видно, прозорливая девушка, — серьезно отозвался Саня. — Сразу поняла, какой прекрасный молодой человек сидит с ней рядом. Это такая черненькая, в очках, да? На втором ряду в прошлом году сидела?.. Очень славная девушка…

— А вы совсем не помните про концерт?

— Совсем… Ну, а дальше что было?

— В антракте вы побежали за мороженной, а мы…

И Саня все вспомнил!.. Это в филармонии было, зима, одиннадцатый класс. Он даже вспомнил, как залихватски подмигивал в зал старенький балалаечник… А в зале, в девятнадцатом ряду (и ряд помнил!), сидела Кондратьева из одиннадцатого «Г», и Сане все время хотелось оглянуться, поглядеть туда, но он не смел… Вот как это было. А потом они встретились в антракте.

«Как, и ты здесь?..» — неискренне удивился Саня (он и с Аристотелевыми пятиклассниками-то напросился только потому, что услышал случайно на перемене: Кондратьева сегодня идет в филармонию), и они встали в очередь за мороженым. Нужно было говорить что-то остроумное, непринужденное, а Саня смотрел в сторону и молчал как дурак… И все-все — и Кондратьева, и тетка, продающая мороженое, и вся длинная очередь, — наверно, понимали, что Саня влюблен в Кондратьеву по уши…

— Вы в нее были влюблены? — спросила проницательная и бестактная Юля.

— В кого?

— Ну, в девочку, с которой вы стояли за мороженым…

А Саня ответил:

— Много будете знать — скоро состаритесь.

— Вы ее тогда спасали?

— А как же! — хмыкнул Саня. — Я всех девочек, в которых влюблен, обязательно спасаю…

— Нет, правда…

— Она не из нашего класса была… — Он вздохнул. — А я спасал девочек исключительно из своего класса, Юля…

Саня не очень любил вспоминать этот случай… Глупый, нелепый случай, имевший место наутро после выпускного. Потом в газетной заметке Саня именовался не иначе как «герой», который, «рискуя жизнью, спас своих товарищей»…

Не любил же Саня об этом вспоминать по целому ряду причин. Во-первых, потому, что героическому Сане было сначала очень страшно, а потом — очень больно, вспоминать об этом не очень-то приятно. А во-вторых, потому, что если сказать кому, в чем заключался «героический поступок», так ведь это один смех… Даже в газете постарались обойтись возвышенной лексикой, конкретно ничего не называя. Потому что… ну как тут сказать?.. «Бросился под велосипед»?.. Это же просто обхохочешься!..

Было так: бродили до рассвета, не хотели расходиться. Да признаться, и боязно было расходиться; вот мы еще вместе, мы еще класс, но это уже в последний раз… Сегодня утром они разойдутся навсегда. Где-то совсем рядом каждого караулит уже своя судьба, какая-то новая, неведомая жизнь… Школа кончилась. Долго они ждали этого, мечтая о свободе, но вот — сбылось, и теперь каждому было не по себе: а что там, впереди?..

Хохотали, пели, что-то кричали весело, бродя по пустынным светлеющим улицам, а тревожно было, потому и цеплялись друг за друга, не хотели расходиться. И когда Тюля сказал, что дома у родителей припрятана бутылка шампанского, все шумно обрадовались: появилась причина еще побыть вместе. Как же можно разойтись, не выпив Тюлино шампанское?! И пошли, гомоня, по улицам.

Тюля жил в узком крутом переулке, в деревянном одноэтажном доме. Кто-то вошел во двор, кто-то остался у ворот, и, пока Тюля на цыпочках крался к холодильнику, бывшие одноклассники развлекались как могли. В частности, выкачен был со двора старенький Тюлин велик «Орленок» без цепи и без педалей. В младые лета Тюля ездил на нем в школу, а на переменах мальчишки лихо гоняли по школьному двору… Теперь-то уж не погоняешь: коленки в руль упираются.

Ветерана приветствовали радостными криками. Костик Зубов посадил на раму Оленьку Клевако, сел сам и, неуклюже загребая длиннющими ногами, выкатил на дорогу. Велик облепили со всех сторон, и Костю с Оленькой покатили с жизнерадостными воплями по улочке вверх, а там развернули и толкнули под горку. Костя и Оленька, хохоча, летели вниз, за ними, тоже хохоча, бежало полкласса, еще полкласса с интересом наблюдало, стоя у Тюлиных ворот, а внизу, из переулка, выезжала поливальная машина… И все еще хохотали и кричали что-то, но произошло уже некое общее замирание, некое тягостное замедление, как во сне или в кино, когда бегущего героя сейчас убьют выстрелом в спину и режиссер дает зрителю возможность наглядеться и проститься… Замерли те, что бежали за велосипедом, замерли те, что стояли и наблюдали, замер в воротах своего дома Тюля с поднятой над головой бутылкой шампанского, и только медленно-медленно катили друг другу навстречу старенький велик без педалей и поливальная машина.

Саня видел все это очень отчетливо, ярко и, будто его толкнули, вдруг стал продираться сквозь пространство, ставшее плотным и тягучим. Он продирался не прямо к накатывающему велосипеду, а к некоей точке перед ним, потому что ясно осознавал, что он, Саня, слишком легок: не удержать ему разогнанный велосипед с двумя седоками и, значит, надо оказаться чуть впереди, чтобы столкнуться и так погасить скорость.

…Какой-то бес напал вдруг на Саню: дурачась, он описал Юле свое «попадание под велосипед», и можно было понять по его рассказу, что все это было очень смешно и занимательно…

— Ощущаете, Юля, трепет? — спрашивал. — Чувствуете, какой человек рядом с вами сидит? Всем героям герой!..

А Юля сидела у костра, молчала, не улыбалась и глядела так, будто знала, как все было на самом деле: как сгрудились над Саней испуганные одноклассники, как хлопали его по щекам, пытаясь привести в себя, как поливали Тюлиным шампанским, а потом тащили на руках в больницу, так и не поняв, живой он еще или уже нет…

— Очень больно было?.. — спросила она. — Глупый, а если б насмерть?.. — И, как маленького, погладила учителя географии по голове.

…Во вторник утром пришла телеграмма:

«РОДИЛИ СЫНА ВАСЬКУ БУДЕМ ВТОРНИК ЖДЕМ КРЕСТИНЫ МИХО».

Солнечно, тихо было в квартире: Арсений Александрович уже ушел руководить вверенной ему школой, Елена Николаевна — учить мальчиков и девочек прекрасному и могучему русскому языку, а у Сани во вторник уроков не было, и он валялся в постели и пытался понять: отчего это проснулся он нынче такой счастливый? Сон, что ли, хороший был? И вдруг припомнилась зеленая далеко внизу земля, ветер, бьющий в лицо… Несмотря на свой солидный возраст, учитель географии все еще летал во сне…

Тут как раз принесли телеграмму, и жить стало совсем радостно. Саня сразу стал звонить (ведь был именно вторник) счастливому отцу, бывшему доблестному студиозу, а ныне учителю географии Мишке Морчиладзе (а вернее, Михаилу Нодаровичу).

— Санечка! — закричала Мишкина мама. — Они еще не приехали. Мишка только что звонил: у них учитель заболел, а Мишка заменяет… Послезавтра приедут…

Саня ясно представил себе друга Мишку — огромного, усатого, шалопаистого — и затосковал по былым вольным и безвозвратно ушедшим временам, по братьям-студентам…

— Васенька, говорят, вылитый Мишка! — сообщила с гордостью Мишкина мама. — Санечка, а ты-то как? Пропал совсем. Еще не женился?

— Нет еще.

— А собираешься?

— Собираюсь, — сказал Саня.

А Мишкина мама отнеслась к этому его несерьезному заявлению очень даже серьезно и заинтересованно, поздравила Саню и сказала, чтоб он непременно приходил с невестой, а Сане как-то неловко было уточнить после всего этого, что невесты у него, собственно, пока нет…

— Санечка, ты обзвони тех, кто в городе, — на прощание попросила Мишкина мама, — скажи, что не сегодня, а в четверг, а то я-то сейчас на работу убегу…

Саня обзвонил, но никого не застал. Что ж, это было естественно: в разных точках большого города братья по курсу рассказывали своим ученикам о том, как тут все на Земле устроено, — работали, преподавали географию…

И тогда, совершенно для себя неожиданно, Саня набрал еще один номер. Четыре года назад проклятый и якобы забытый.

— Лё? — знакомо спросили в трубке.

— Лё, — отозвался Саня. — Ты меня узнаёшь?

— Ой! — сказали там и засмеялись. — Санечка… Как же можно тебя не узнать!.. А ты что, меня уже простил?

Ах, какой сумасшедший роман был у Сани когда-то. На первом курсе. Девочку звали Света. Саня ходил за ней по пятам и молчал. Целый год. Весной Света не выдержала и спросила:

«Ты чего за мной ходишь? Влюбился, что ли?»

«Ну… — признался Саня. Вздохнул и добавил: — Выходи за меня замуж…»

«Я подумаю», — кивнула Света и засмеялась.

«Долго?» — спросил Саня — он был настроен решительно.

«Ну, Санечка, сейчас же сессия, некогда… А потом я в стройотряд еду. А ты?»

Саня помотал головой.

«Ну, вот видишь, — сказала Света и снова засмеялась. — Судьба против нашей любви…»

«Значит, до осени? — упрямо спросил Саня. — Думай пока».

«Буду!» — пообещала Света и убежала.

А летом вышла замуж за студента-медика (стройотряд медицинского института работал в соседней деревне). Все последующие годы студенческой жизни Саня с ней не разговаривал и даже не глядел в ее сторону. Он думал: она еще раскается! Разве может кто-нибудь любить ее так, как он, Саня? И разве это справедливо?! Нет, конечно же все еще станет на свои места, и она поймет… Она придет к нему, а он ни единым словом не напомнит, а просто скажет все то же: «Я люблю тебя и ждал…»

— Я думала, ты будешь дуться всю жизнь, — сказала Света. — Ты ведь такой дурак был…

— Спасибо тебе на добром слове! — засмеялся Саня. — Ты, без сомнения, права, но не забывай — ведь ты разбила мое глупое сердце!

И они снова захохотали. Было совершенно очевидно, что Света и не думает раскаиваться, а Саня и правда был «такой дурак»!.. Мальчик, выдумавший себе вечную любовь и обидевшийся на то, что глупую эту выдумку не поддержали…

— Санька, а ты изменился… — с интересом сообщила Света. — У тебя голос такой стал…

— Какой?

— Ну, такой… Что вот говоришь с тобой по телефону и думаешь: и почему я уже замужем?.. Ты вырос, что ли?

— Никак нет! — доложил Саня. — Я все то же прелестное дитя…

— Точно — вырос! — сказала Света. — Надо на тебя посмотреть!

— К Мишке пойдешь? — вспомнил Саня. — У него сын родился.

— Знаю, телеграмму прислал. Срочную. Ведь всю зарплату наверняка на телеграммы ухлопал, балбес!

— Сын все-таки! — солидно отозвался Саня. — Такое раз в жизни бывает.

— Почему это только раз? У меня уже два!

— Ну, ты даешь… — И Сане, непонятно отчего, стало обидно: у всех, у всех уже были дети, даже у несерьезного Мишки!.. А у Сани не было…

— Следующего назови Александром… — вздохнул он. — В память обо мне, загубленном тобой во цвете юности.

— Своих пора иметь, — наставительно произнесла Света.

А обиженный Саня отозвался:

— Не волнуйся. Будут.

— Ага… — понятливо сказала Света. — Жениться собрался?

И тут давешний феномен повторился… То есть Саня, с детства твердо знавший, что врать — некрасиво, вдруг принялся врать… Он подтвердил, что — да, скоро женится, что невеста его юна и прекрасна…

— Умная? — спросила Света.

— И красивая!

— Так не бывает! — не поверила мудрая Света.

— Бывает!

— Так… — озаботилась она. — То, что ты влюблен дальше некуда, это ясно. Ну, а она-то тебя любит?

— А ты как думала! — ответил завравшийся Саня.

— С ума сойти!.. А как зовут это чудо? — спросила Света.

И Саня сообщил, что это чудо зовут Юлькой…

Наврав с три короба, учитель географии некоторое время стоял у телефона и размышлял, зачем он это сделал. Так ни до чего и не додумавшись, он вдруг почувствовал, что ему просто необходимо Юле позвонить и узнать, не помирился ли уже одиннадцатый «А» со своим наставником. Шестой урок кончался через три минуты. Но Юлин мобильный не отвечал. А добираться до дома ей было минут двадцать, прикинул Саня. Ну, может, в магазин еще зайдет… В общем, через полчаса можно звонить… Полчаса прослонявшись по квартире, потому что ни о чем другом думать он не мог, Саня набрал номер.

— Юлю можно? — сказал он, отчего-то даже забыв поздороваться.

— А она к тебе пошла, Юра… — ответили в трубке.

— Это не Юра… — уныло доложил Саня. — Это Александр Арсеньевич… Здравствуйте, Серафима Константиновна…

— Ох, простите, не узнала! — засмеялась мама Юли и Жени Петуховых. — Вы ведь всегда Женьку спрашиваете. А Юльку Шамин постоянно вызывает, вот и перепутала. Нет Юли, она к Шамину пошла, занимаются они вместе. Раньше всё он к нам ходил, а теперь вот она к нему — недели уже две — ходит…

— Спасибо, — вежливо сказал Саня. — Извините за беспокойство.

— Да что вы, это вам спасибо, что возитесь с ними, Александр Арсеньевич… — Голос у мамы стал напряженным, растянутым, будто она решалась сказать нечто, но была не уверена в том, можно ли говорить. — Вы бы… поговорили с Юлькой…

— А что случилось? — испугался Саня.

— Пока ничего… — значительно произнесла мама. — Но ведь — выпускной класс… А она такая безалаберная стала… Уроки совершенно не учит, придет домой, сядет, будто учебник читает, а сама смотрит мимо и улыбается… И зачем она с Юркой занимается! Он, видите ли, попросил. Учиться надо было, а не собак гонять. И она тоже дурочка безотказная… Да мало ли кто что просит, что, всем и помогать? И почему она к нему ходит? Чем им тут не занятия?! И чем они там занимаются? «У него, — говорит, — днем дома никого нет, и никто нам не мешает…» А здесь им кто мешал?!

Александр Арсеньевич сказал мрачно:

— Мне не нравится то, что вы говорите о своей дочери.

— А мне нравится? — жалобно спросила Юлькина мама. — Он же этот… ну, забыла слово, не наше…

— Скинхед, — машинально сказал Саня.

— Ну да. А в общем, хулиган! Кто его знает, что у него на уме? А она влюблена в него, я же вижу! Лола Игнатьевна про эту любовь в старших классах нам таких страстей порассказала на родительском собрании!.. Боюсь я, Александр Арсеньевич, ну вот что мне делать?..

Но этого Александр Арсеньевич не знал…

Хлопнула входная дверь — это вернулся из школы Боря.

Он пообедал в одиночестве (Александр Арсеньевич обедать не пожелал) и ушел на работу — носить телеграммы. Александр Арсеньевич лежал у себя в комнате и смотрел в потолок. За окном была осень — тоскливое, гадкое время года, когда и жить-то не хочется… Александру Арсеньевичу, во всяком случае, не хотелось…

Наступил вечер, вернулись из школы родители. Сначала Елена Николаевна, потом Арсений Александрович. Они ходили по квартире на цыпочках, потому что сын лежал и делал вид, что спит… Вернулся с работы и Боря, а Александр Арсеньевич все «спал».

«Завтра начну новую, правильную жизнь, — думал он. — Это даже к лучшему. Давным-давно надо было прекратить это недопустимое безобразие…»

Александр Арсеньевич был зол и несчастен. Его и раньше мучило его неправильное отношение к Петуховой Юле из одиннадцатого «А». Он ведь понимал, что это неуместно, предосудительно. Ведь если все учителя примутся влюбляться в учениц (а он отдавал себе отчет в том, что он именно влюблен, и никак иначе это чувство определить нельзя), то это что же будет?! Недопустимое безобразие — вот что будет. И это тоже иными словами не назовешь!

Безобразие, которое, уткнувшись лицом в подушку, Александр Арсеньевич считал нужным прекратить, началось прошлой осенью. Теперь трудно проследить, как и в какой из дней оно началось. Саня и сам не раз пытался отыскать его — тот роковой первый миг, который можно назвать началом недопустимого безобразия. Так уж устроена жизнь — не уследишь за душой: неуловимое, незамеченное, пронеслось мгновение, ты и не знаешь о напасти, а что-то в тебе уже потихоньку стронулось — тайком, на цыпочках, с легкостью солнечного зайца… А когда узнаешь — уже поздно, поздно…

В общем, ходил Александр Арсеньевич в школу, преподавал, как положено, свою географию — в пятых, шестых и седьмых классах с удовольствием, а в навязанном ему десятом «А» — без. Потому что у десятиклассников география была экономическая, а экономическую географию Саня, скажем прямо, недолюбливал. Да и атмосфера в десятом «А» томила Саню: его ведь помнили тут еще учеником (других, может быть, и не запомнили бы, а он был сын директора, то есть не простой ученик, а как бы «приближенный к особе императора») и выглядел он несолидно — поди отличи его от ученика в толпе старшеклассников… Поэтому десятый «А» отнесся к новому учителю с нездоровым интересом и вел себя каверзно. Осложняло учительскую деятельность Александра Арсеньевича и то, что девочки сразу принялись в него влюбляться.

«Ох уж эти мне старшие классы! — неодобрительным басом говаривала Лола Игнатьевна. — Одна любовь на уме!» Лола Игнатьевна с этим явлением решительно боролась, но безрезультатно: любовь бушевала! Любили физкультурника Дмитрия Ивановича, любили угрюмого, молчаливого химика, любили обоих физиков. Чего уж говорить о такой ослепительной личности, как Аристотель, холостяцкий образ жизни которого порождал великое множество легенд о роковой верности историка некоей женщине, красоты нездешней, умершей у него на руках разумеется, и разумеется — от чахотки…

Только грозный и ужасный директор школы, величественный и холодный, как айсберг, любви не подвергался. Зато Александр Арсеньевич в прошлом году был самым любимым… В сущности, всеобщая склонность старшеклассников к влюбленности в учителей естественна, но как, скажите, вести себя, получив на уроке записку: «Я все время думаю о вас, вы мне снитесь, и я полюбила географию. В „Урале“ идет фильм про Бангладеш. Жду в 7.40, если не придете, брошу школу»? А как мрачно ухмылялись юноши десятого «А», заметив на лице учителя некоторую растерянность… С Александром Арсеньевичем кокетничали, его провожали домой, прячась за углами, на него дулись и время от времени, впав в отчаяние от безответности, демонстративно не учили географию…

И вот в этих невыносимо тяжелых условиях Александр Арсеньевич вдруг почувствовал в себе горячий интерес к преподаванию именно экономической географии… Наука эта современная, и, готовясь к урокам, пришлось Сане заняться чтением газет. Много, ох много пришлось вдруг узнать Сане. С детства прокладывая свои маршруты через океаны и материки, он привык чувствовать себя хозяином земных пространств. Что читал он раньше? Описания путешествий, дневники морских капитанов, отчеты давних экспедиций… Газеты? Нет, газеты он не читал. К чему отважному путешественнику газеты? Там, в придуманных прекрасных путешествиях, газеты к нему не доходили. Вот и вышло, что ничего он не знал, оказывается, о сегодняшних делах и тревогах своей Земли…

Где-то там, в лазоревой дали, где Миклухо-Маклай подружился с папуасами, — там сейчас военная база! Проснись, Саня, на Огненной Земле — концлагерь… Остров Гаити, прекрасный, зеленый, наивные аборигены выходят на берег… А про тонтон-макутов слыхал ты? А что такое геноцид, знаешь?.. Саня не знал. Он читал газеты в тоске и отчаянии. «Что же делать?» — думал он, потому что всё, что узнал он, имело самое непосредственное отношение к географии. И вместе с ним мучительно решал, что делать, десятый «А», изучающий истово Санину науку…

Куда там Шамину было сорвать урок! Кто помнил, что это урок всего лишь? Ни ученики этого не помнили, ни сам Саня. Разве что Лола Игнатьевна, которая сказала, что Александр Арсеньевич нашел очень интересную форму урока: дети в игре знакомятся с политической обстановкой в мире… А уж какая тут игра, уважаемая Лола Игнатьевна!

Ну вот… А за первой партой первого ряда сидела ученица Петухова Юля, смотрела темными своими строгими глазами и все понимала… Вот как оно началось, недопустимое безобразие…

Елена Николаевна тихо вошла в комнату, присела рядом.

— Санечка, что случилось?..

Сын продолжал «спать».

— Саня, не пугай меня…

— Ничего не случилось, — сказал он. — Устал просто.

— Неправда, я же вижу.

В коридоре зазвонил телефон, вслед за этим явился Боря, жующий бутерброд, и сообщил с набитым ртом:

— Уам Уля анит…

— Меня нет дома! — решительно отвечал Саня.

Борино лицо выразило недоумение. Так, с недоумением на лице, он поспешно прожевал и сказал:

— Так я, видите ли, уже ответил, что сейчас позову…

— Ну скажи, что я только что ушел…

— Это что за новости? — возмутилась Елена Николаевна. — Немедленно подойди к телефону! Что бы с тобой ни происходило, на детях это отражаться не должно!

— Слушаюсь и повинуюсь! — надерзил Александр Арсеньевич матери и отправился говорить с «детьми».

— Слушаю вас, — произнес он надменно.

Юля, как всегда, сначала помолчала.

— Ну смелее, смелее. Я весь внимание.

— А почему у вас голос такой?.. — испуганно спросила Юля. — Случилось что-нибудь?

— Не случилось абсолютно ничего, — деревянно отвечал Александр Арсеньевич. — А кроме того, вас это все равно не касается.

— Мне мама сказала, что вы мне звонили…

— Я звонил не вам, — холодно сказал Александр Арсеньевич. — Я звонил вашему брату. Я всегда звоню вашему брату, вы разве не знаете? А вам звонят другие люди… С которыми меня не следует путать!

Юля снова долго молчала, а потом спросила неуверенно:

— Вы на меня за что-нибудь сердитесь?..

— Бог с вами, Юля, — отозвался Александр Арсеньевич ледяным голосом, показывая всю неуместность такого предположения. — За что я могу на вас сердиться? Я вообще не имею привычки сердиться на посторонних. Всего доброго.

…Ну вот. Теперь можно было идти и спать спокойно: недопустимое безобразие было прекращено решительно и бесповоротно.

Утром он для начала повздорил с Бедной Лизой.

И так жизнь была тошна и беспросветна, а тут еще молодая литераторша, вбежав в учительскую, принялась жаловаться:

— Это же какое терпение надо иметь! С ума они посходили, распоясались совершенно! Такие сочинения понаписали, читать страшно!

Саня сразу догадался, что речь идет о сочинениях «Кем я хочу стать», и раздраженно поинтересовался:

— Ну чем ты опять недовольна?

— Ты бы почитал!.. — На красивом румяном лице Бедной Лизы возникло и утвердилось трагическое выражение. — А этот ужасный Вахрушев… Он же просто издевается! Полюбуйся…

Сочинение Вахрушева было коротким — три строки кривым почерком:

«Я хотел бы стать неведимкой

бродить по улецам

и улыбатся тем кто меня увидил».

Саня прочитал и сумрачно поинтересовался:

— И чего тебя в пед понесло, Лизавета!

— А это, между прочим, не твое дело! — сразу обиделась Бедная Лиза. — Тебя забыла спросить!

— Человек тебе по-человечески написал, а ты лаешься…

— Это ты называешь «по-человечески»?! — охнула Бедная Лиза. — Куча ошибок! Ни одной запятой! И почему так мало? Ну, вот что я должна за это поставить?

— Единицу! — хмуро отозвался Саня. — Что б в следующий раз не вздумал писать искренне. Только имей в виду, это я велел им писать что хочется.

— Санечка, обрати внимание на Исупова Лешу, — не дала им доругаться старенькая Ася Павловна. — Вторую двойку ему ставлю, совсем перестал заниматься…

— Обращу… — уныло пообещал Саня.

Уроки прошли скучно. Собираясь уходить, он обнаружил на подоконнике возле учительской Борю.

— Я тут пока посижу, — напряженно сказал Боря. — Вон, видите, караулит…

Во дворе школы стоял Исаков-старший. Белый плащ, длинный черный шарф картинно брошен за плечо и мотается на ветру…

— Домой зовет! — усмехнулся Боря. — Вчера звонил… Который час?

Было четверть третьего. Боря недовольно дернул плечом:

— Придется через спортзал вылезать… У него худсовет только в три, минут двадцать еще простоит, а мне на работу пора.

Саня представил, что сейчас придется двадцать минут разговаривать с Исаковым-старшим, и вернулся в учительскую. Не хотелось ему ни с кем разговаривать.

В учительской был только Аристотель. Он проверял самостоятельные работы и с досадой прислушивался к звукам, несущимся с пятого этажа, — там шло занятие школьного рок-клуба, наконец дозволенного Лолой Игнатьевной. («Но только не вечером!» — твердо сказала она.)

— Хоть уши затыкай! — гневно бормотал Аристотель. — Музыка психопатов! Как не вспомнить Спарту!..

И он с угрюмым наслаждением принялся вспоминать Спарту. Было ясно, что одиннадцатый «А» твердо стоит на своем и мириться с классным руководителем не желает.

— Спарта была серьезным и малосимпатичным государством, — вспоминал Аристотель. — Во всяком случае, так мне казалось в молодости… Я этих спартиатов очень не любил. Ненавидел, можно сказать…

— А царь Леонид? — скучно возразил Саня. («Путник, честно исполнив закон, здесь мы в могиле лежим» — так написано на могиле трехсот спартанцев и царя Леонида в Фермопилах… Как Саня плакал над этой могилой, а персы шли в обход, нашелся предатель! Ох, как Саня плакал! Ему пять лет было, что ли, и он знал прекрасно, что тот, кто останется в Фермопильском ущелье прикрывать отход греков, домой никогда не вернется. Аристотель не в первый раз эту историю рассказывал, а Елена Николаевна кричала: «Мотька, замолчи немедленно, не травмируй ребенка!» Аристотель же не слушался и ребенка травмировать продолжал).

— И все-таки это была казарма, — сердито отозвался на Санино возражение Аристотель. — Вся страна — казарма, ты представляешь? А у меня в молодости, милый мой, были другие идеалы…

— А сейчас? — уныло спросил Саня, выглянув в окно: Исаков-старший все стоял там на ветру.

— Сейчас! Сейчас я старый, умный. Надо тебе сказать, что сейчас я начинаю склоняться к тому, что спартанцы были великие педагоги. А почему? Потому что у них были Апофеты! О-о!.. — мечтательно вздохнул Аристотель. — О Апофеты!.. Вот чего нам не хватает!

Поскольку Аристотель был явно не в духе, Саня, который тоже добрым расположением духа не отличался, сразу догадался, что Апофеты — это нечто весьма скверное.

— Апофеты, мой юный друг, — величественно и грозно произнес Аристотель, — это глубочайшая расщелина в горном массиве, именуемом Тайгетом… Вам, поди, не то что в методиках, но и в курсе истории педагогики об этом не рассказывали, а зря! Суть в том, славный юноша, что ежели юный спартанец был, скажем, с некоторым изъяном — ну, трудновоспитуемый, по-нашему, — так вот с таким юным спартанцем педагоги не маялись, не тащили его за уши из класса в класс, не уговаривали, не завышали ему оценки, нет, Александр! Его просто сбрасывали в Апофеты!

— Хотите, я подыщу вам что-нибудь подобное в окрестностях города? — деловито предложил Саня.

— А! — Аристотель безнадежно махнул рукой. — Что ни говори, а в мире был только один великий педагог… Царь Ирод его звали!

Он хотел еще что-то сказать, может быть, даже проклясть педагогику хотел он, но не успел, потому что в учительскую — как всегда, вихрем и, как всегда, зареванная — вбежала Бедная Лиза…

— Матвей Иванович! Санечка! Ой, мамочки! Там!.. — И она заревела в голос.

— Прекрати реветь и быстро говори! — приказал Аристотель.

— Я… — быстро сказала Бедная Лиза. Но тут снова начались всхлипывания, шмыганье носом, из-за которых понимание того, что произошло, чрезвычайно затруднилось. — А он… Не захотел переписывать!..

— Кто?

— Ва-а-ахрушев! А я… посадила его под арест, а он…

— Под какой такой арест?! — гневно загрохотал поборник спартанской педагогики. — Вам здесь что, а?! Кадетский корпус?!

— Я… — с новой силой залилась Бедная Лиза слезами. — Я хотела, как Макаренко!.. Чтоб потом по душам, а он… Он всегда все назло!.. Макаренко сажал… А он из окна…

— Какой этаж? — остолбенело спросил Аристотель.

— Второ-ой… И висит…

— Почему — висит?

— Зацепи лся-а-а…

— Ах ты! — топнул Аристотель.

И они побежали на второй этаж, туда, где висел второгодник Вахрушев…

— Ой, мамочки! — на бегу причитала Бедная Лиза. — Ой, мамочки!..

За спиной у нее зловеще пыхтел Аристотель.

В пятом «Д» окна были настежь. Под одним из них, зацепившись курточкой за стальную скобу, висел, слегка качаясь на ветру, упрямый второгодник с равнодушным, весь мир презирающим лицом, а внизу стояли его одноклассники и от души веселились. Трое, достав мобильники, снимали происшествие, жизнерадостно его комментируя.

— Как тебе там, Хрюк? Далеко видно?

— Созрел — падай!

Вахрушев будто не слышал, он вообще не обращал ни на кого внимания. Висел и смотрел вдаль.

Аристотель решительно влез на подоконник.

— Позвольте мне, — сказал Саня, запрыгивая. — Вдвоем будет тесно. — И, высунувшись из окна, хмуро посоветовал веселящимся пятиклассникам: — Шли бы вы домой…

Пятиклассники не послушались, стояли и наблюдали, что будет дальше. Возглас Аристотеля: «Держись, друг!» — был воспринят ими с недоумением: они полагали, что сейчас негодяю Хрюшкину попадет. И притом — сильно. Еще больше удивились они, услышав жалобный, просящий голос Бедной Лизы:

— Митенька, только, пожалуйста, не падай!..

Кроме того, они впервые слышали имя второгодника. Александр Арсеньевич свесился вниз, но до Вахрушева не дотянулся. Он сказал:

— Матвей Иванович, будьте так добры, слезьте с подоконника и подержите меня за ноги…

Пятиклассники стояли раскрыв рты: было захватывающе интересно. Тут уж мобильники достали все.

Учитель географии завис вниз головой над раскачивающимся Вахрушевым и скомандовал:

— Руку давай!

— Не дам! — буркнул отвратительный Хрюшкин.

Внизу возмущенно зашумели:

— Совсем с ума сошел этот Хрюк, сейчас из-за него и Александр Арсеньевич грохнется…

— Так и будешь висеть? — растерянно поинтересовался Александр Арсеньевич.

Вахрушев молчал.

— Мить…

— Отвяжитесь вы все от меня! — закричал Вахрушев с отчаянием. — Отстаньте!..

— Ясно… — сказал Саня. — Будем, значит, висеть вместе…

Вахрушев взглянул на него исподлобья, отозвался с сердитым недоумением:

— Я вас не звал…

— Мало ли кто меня не звал, — строго ответил Саня. — Это ведь я виноват, верно? Тем более что мы с тобой единомышленники, мне сочинение твое нравится…

Вахрушев скривился.

— Санька, вы скоро? — натужно спросил Аристотель. — Держать-то тебя сколько еще?..

— У него руки устанут — он вас не вытащит… — не глядя на Саню, пробурчал Вахрушев. — А я туда все равно не пойду…

— Почему?

— Не пойду, и всё!

— Сан Сенич, у вас лицо сильно красное стало… — предупредили пятиклассники.

Саня и сам чувствовал, что в голове у него шумит, и видел он все будто сквозь розовый туман.

— Митенька, ну прости меня! — закричала из окна Бедная Лиза. — Я больше так не буду!

— Будете… — не поверил Вахрушев.

— Ну, вот честное слово, не буду!

Толпа внизу оцепенела: такое она слышала впервые.

— У меня ремень есть, — сказал Сане Вахрушев. — Я его вам дам, вы подержите… А я по нему…

— Расшибешься.

— Да там невысоко будет.

— А если сорвешься?

— Что я — дурак? — резонно ответил Вахрушев. — Вы только с крюка этого меня снимите…

Он благополучно съехал вниз и разжал пальцы. До земли было метра полтора, но на ногах Вахрушев не удержался, упал ничком и остался лежать…

Саня вцепился в крюк, на котором мгновение назад висел упрямый второгодник, рванулся (Аристотель охнул, разжал руки) и прыгнул вниз.

— Митька! — позвал он, поднимаясь. — Ты живой?..

Пятиклассники, забыв про съемку, стояли вокруг, молчали и смотрели круглыми испуганными глазами.

— Вроде бы… — просипел Вахрушев.

— Больно? Где, скажи…

— Не больно… — сказал упрямый Вахрушев и перевернулся на спину. Лежал и смотрел на Саню растерянно. — А это вы… из-за меня прыгнули?

А на втором этаже, в классе, сидела за партой Бедная Лиза и хлюпала носом. Аристотель, злой, не отошедший от испуга, попытался втиснуться рядом, но не влез.

— Учителя! — уничтожающе произнес он. — Нервотрепы вы, а не учителя! Вас бы к врагам забросить под видом простых граждан… Вы бы там живо до основания разрушили психику противника…

— Макаренко ведь, — огрызнулась Бедная Лиза, — сажал под арест…

Аристотель махнул рукой и пошел к двери.

— Да, — произнес он, оттаскивая от двери огромный фикус, гордость юннатов-младшеклассников. — Но он не подпирал при этом дверь школьным фикусом! Вы, Елизавета Георгиевна, не обратили внимания?.. Насколько мне известно, — непримиримо пророкотал он, — Макаренко Антон Семенович в таких случаях дверь вообще не запирал…

Вечером в гости пришел Кукарека, и Саня вдруг заметил, как он похож на сестру, а заметив, затосковал… Кукарека тоже был невесел, глядел на Саню искоса. — А чего Лешка не пришел? — спросил Боря.

— Да ну его! — отвечал Кукарека, надувшись. — Психованный он какой-то! Я за ним зашел, а он выскочил в подъезд, стоит, злой такой, говорит: «Никуда я не пойду, чего приперся, отстань!» А я и не приставал, больно надо!

— У него начался переходный возраст, — авторитетно разъяснил Боря и уткнулся в учебник.

Саня и Кукарека стали играть в шахматы. Проиграв несколько раз, Кукарека собрался с духом и спросил:

— А вы что, с Юлинской поссорились?..

— Ни с кем я не ссорился! — решительно и угрюмо отвечал учитель географии. — Не говори глупости!

— А чего она ревет тогда?

Боря, будучи юношей воспитанным, как бы между прочим поднялся и ушел в большую комнату смотреть телевизор.

Учитель же географии на вопрос, отчего Юля ревет, ответить затруднился и молчал, пытаясь осознать этот странный факт. Наконец он сосредоточенно спросил:

— Как — ревет?..

— Обыкновенно, — уточнил Кукарека, — слезами.

— Из-за меня?.. — растерянно спросил Александр Арсеньевич.

— А из-за кого же еще? Если не из-за вас, то чего она тогда говорит: «Дурак твой Сан Сенич»?..

Лицо Александра Арсеньевича в эту минуту действительно стало немножко глупым, и он переспросил радостно:

— Как она говорит?..

Но Кукарека смутился и повторить крамольную фразу сестры отказался наотрез…

А на следующий день Саня вдруг решил немедленно начать готовиться в аспирантуру. Потому что утром, когда он подошел к Юле и сказал: «Здравствуйте, Юля!» — она кивнула ему так вежливо и равнодушно, будто и знать его не знала…

«Ну всё! — подумал Александр Арсеньевич, смертельно обидевшись. — Ну и ладно, ну и не надо! Подумаешь… Поступлю в аспирантуру, уйду из школы…»

А тут еще Лешу Исупова застигли в туалете на месте преступления: он курил.

— Если ты уже сейчас куришь, то чего же можно ожидать от тебя в будущем? — допытывалась у Исупова Лола Игнатьевна.

— Ничего хорошего! — дерзко соглашался Леша.

— Вот видишь!

— Вижу.

— Исупов, ты добьешься!.. — вздохнула Лола Игнатьевна. — Ты очень плохо кончишь, Исупов! — И она высказала свою заветную мысль: — Делай что хочешь, хоть на голове стой! Но не раньше, чем кончишь школу. А в школе тебе никто делать что хочешь не позволит, потому что ты пока никто…

Александр Арсеньевич при этой беседе, естественно, присутствовал, тосковал, злился на Лешу, злился на завуча и думал: «Кой черт понес меня в школу?! Все, сегодня же сажусь за реферат, хватит, надоело все!» — но Лешу по привычке спас.

— Сашенька, отнеси домой тетради, — попросила Елена Николаевна, когда он собрался домой.

Александр Арсеньевич взял под мышку кипу общих тетрадей и отправился домой — готовиться в аспирантуру.

Выйдя из школы с благими намерениями, будущий аспирант вдруг увидел Юлю. Она шла чуть впереди. И как-то так вышло, что он пошел за ней. Поступок этот был нелеп и Александра Арсеньевича не украшал ни в малейшей степени. Он и сам это понимал, но идти продолжал. «На перекрестке сверну, — подумал он, прижимая покрепче тетради. — Зачем я иду за ней? Мальчик ли я?..» Но перекресток миновал за перекрестком, а Александр Арсеньевич все шел как привязанный. Наконец, в сотый раз спросив себя: «Мальчик ли я?» — и в сотый раз ответив решительно: «Нет!» — он догнал ученицу и молча, с независимым выражением лица зашагал рядом. Молчали довольно долго.

Потом Александр Арсеньевич сказал:

— Юля…

А Юля ответила:

— Я с вами не разговариваю!

После этого содержательного диалога снова пошли молча, потому что Александр Арсеньевич был гордый, и раз с ним не желали разговаривать, то тоже показывал характер. Это скорбное шествие было прервано жизнерадостным криком:

— Сандро!

Кричали с той стороны улицы.

Учитель и ученица остановились. Через дорогу, не обращая внимания на красный свет, бежали к ним люди, впереди всех — огромный усатый молодой человек. Он смеялся и простирал к Сане свои пугающе мощные объятия.

— Михо! — закричал Саня. — Приехал!..

— Здравствуй, дорогой! Друзья ждут, друзья тоскуют, обрывают телефон, а он с невестой гуляет!.. — с укором сказал Михо, обнимая Саню. Нехорошо, дорогой! Здравствуй, Юля, меня зовут Михо…

А ведь говорила, говорила Сане мама: «Не ври никогда — это всегда плохо кончается!..» Сане захотелось провалиться сквозь землю, вынырнуть на другой стороне земного шара — где-нибудь в пустынном районе Тихого океана… Там бы и доживать свой век…

— Здравствуй, Юля! — здоровались братья по курсу. — Меня зовут Славик… Это Андрей… Света…

— Между прочим, Санчо, это свинство! — сурово сказала Эля. — Мы тебе телеграмму прислали, и с мамой ты говорил… Знал, что сегодня встречаемся!

— Он забыл… — со значением произнес Андрей и взглянул на Юлю. — И я его понимаю…

— Юля, — сказал Михо, — сейчас мы пойдем ко мне.

— Только не надо говорить, что вам срочно необходимо домой, мы вас не отпустим! — взял Юлю под руку Андрей.

Юля растерянно молчала. Саня тоже молчал, прижимая к животу тетради.

— У этого усатого обормота родился сын, Юленька…

— Юля, посмотри на меня, разве я похож на обормота?! — возмутился Михо и отнял у Юли портфель. — Пошли!

…Шумно и весело было у Михо. Сын Васька лежал в новенькой коляске и принимал в торжестве по случаю своего рождения посильное участие: пищал и мочил пеленки. Это всех восхищало, а Михо — больше всех. Он подтащил Саню и Юлю к коляске, обнял их и принялся восторженно рассказывать о сложном и ярком характере Василия Михайловича.

— Замечательный, правда?

— Ага, — сказала Юля.

— Завидуете? — спросил Михо и великодушно утешил: — Ничего! И у вас такой будет!

Саня окаменел, но Михо был занят своим отцовским счастьем и совершенно не замечал, что «жених» и «невеста» не разговаривают друг с другом…

— Когда свадьба? — поинтересовался он.

«Жених» и «невеста» напряженно молчали и глядели в разные стороны, но тут подошел Андрей и пригласил Юлю танцевать, а Саню увела Света… Саня отвечал ей что-то, но видел только одно: Андрей что-то шепчет Юле на ухо, а она улыбается…

— Да не ревнуй! — засмеялась Света. — Оторвись, совсем помешался!..

Саня видел, что Андрей Юле нравится и она все танцует и танцует с ним… А Саня сидит в углу — сирота сиротой, рядом со стопкой общих тетрадей… А Юля за все время на него не взглянула ни разу…

В девять Саня взял свои тетради, потихоньку выбрался в прихожую и ушел… Никто и не заметил.

На улице было темно и ветрено. Саня вдохнул сырой осенний воздух и побрел от дома.

— Эй, закурить не найдется? — спросили у него.

На лавочке у подъезда сидели двое молодых людей и, кажется, скучали.

— У меня нет… — ответил Саня.

— Правда? — не поверили молодые люди.

Режиссура таких ситуаций, как правило, проста и незатейлива. Может быть, все и обошлось бы, потому что молодым людям, просящим закурить, необходимо, чтобы их боялись и ждали с испугом, что же будет дальше, а Саня, занятый своими горестными мыслями, не понял, что намерения у них явно скверные, и спокойно пошел себе дальше. Но из подъезда выбежала Юля…

Тут все и началось.

— Девушка, — всколыхнулись те двое, — куда вы спешите? Побудьте с нами. — И Юлю схватили за руку.

Естественно, что Саня вернулся.

— Ну-ка, отстаньте! — скомандовал он и невежливо толкнул одного из молодых людей плечом (руки-то у него были заняты).

— Толик, смотри-ка, мальчик толкается…

— Давно по рогам не получал? — обиделся Толик. — Разве можно так с дядями, детка?

Саня не ответил, перехватил тетради и взял Юлю за руку с явным намерением увести.

— Чего цапаешься? — возмутился Толик. — Твоя, что ли?

— Юля, пойдемте, — сердито произнес Саня, продолжая не обращать внимания на молодых людей.

— Наша Юля никуда с тобой не пойдет, — сказал второй и обнял Юлю. — Правда, Юлечка?

Разумеется, дальше произошло все очень быстро! Юля сказала: «Кретин!» — и влепила ему пощечину, а он, хмыкнув, наотмашь ударил Юлю по лицу. Сделав это, он тут же, широко всплеснув руками, опрокинулся навзничь — прямо на груду рассыпавшихся тетрадей.

— Вова, — удивленно сказал Толик, — а малыш тебя сделал…

Вова вскочил и красиво ударил Саню ногой в живот.

— Ну-ну, — сказал Вове Толик, пока Саня разгибался, — не горячись, увидят! В подъезд давай зайдем…

— А вы, Юлечка, тут постойте! — ухмыльнулся Вова, беря Саню под руку. — Негуманно, чтоб вы видели, как мы будем учить вашего мальчика вести себя. — И он втолкнул Саню в подъезд.

— Не смейте! — крикнула Юля. — Не трогайте! Его нельзя, у него сотрясение!..

Но никто ее не слушал. Вова и Толик затащили Саню в подъезд и сразу принялись за дело… Саня дрался впервые в жизни, и его первоначальный триумф носил, конечно, совершенно случайный характер. Ведь в любом деле кроме желания необходим навык, а навыка у Сани не было… Хорошо еще, что какой-то рослый парень вдруг ворвался в подъезд и молчаливо вмешался в драку. А Юля бросалась от одного к другому, твердила:

— Не троньте его! Не смейте! — пыталась оттащить, но ее толкали (она упала два раза) и, не обращая внимания, продолжали…

— Юля, немедленно идите домой!

Но она не уходила, и Саня в отчаянии крикнул снова:

— Юлька, уходи, я кому сказал?!

— Уходи! — повторил кто-то эхом.

И Юля вдруг пропала.

Били Саню умело. Он в меру сил старался отвечать, пока не почувствовал вдруг, что перед глазами у него все плывет и ноги не держат. В голове гудело, он собрал последние силы и ударил кого-то, стремительно на него надвигающегося…

— Спасибо, дорогой! — сказал голос Михо.

Саня мотнул головой, чтоб стряхнуть туман и шум.

— Этого держи! — кричал Андрей Славику. Славик «этого» задержал, но налетела Юля:

— Это Юрка, он наш!..

Саня оттолкнул Михо, обернулся и смутно различил в тяжелом розовом тумане знакомую фигуру. Шамин стоял сунув руки в карманы.

— Выручил, брат! — обнял Шамина Михо. — Затоптали б они его без тебя.

Шамин выдрался из объятий, не ответил.

— Сам-то как?

— Нормально, — ответил трудный подросток, и мрачно взглянул на Саню.

— Санчо, голова в порядке? — спрашивала Светка, тряся Саню за плечи.

— Все нормально… — едва выговорил Саня разбитыми губами. Чтобы не упасть, он привалился к стене.

— Горе луковое, больно?.. Мальчики, возьмите его, отнесите наверх… Он упадет сейчас…

— Сам! — выговорил Саня, мотая головой. — Юлька где?..

— Да здесь твоя Юлька, — успокоил Михо. — Давай-ка я тебя дотащу.

— Не троньте его! — сердито крикнула Юля и подскочила к Сане с явным намерением защитить его от друзей. — Его нельзя так… — И повернула к Сане светлое свое, все понимающее лицо. — Больно?..

Сане вдруг стало совсем не больно, он шагнул от стены, а Юлька уткнулась ему в плечо и заревела в голос, как маленькая…

Во тьме пустого двора, на скамейке под тополем, сидел, скорчившись, Шамин. Шамину было больно, и он изо всех сил сжимал зубы, чтобы эту непонятную боль сдержать. Он совсем не пострадал в драке, имевшей место несколько часов назад, — он умел драться. Но все-таки было больно, так больно, что хоть в голос вой: «Я люблю тебя, я люблю!.. Я утром просыпаюсь и сразу — о тебе, о том, что увижу тебя, я днем за тобой по пятам, прячась за углами, я вечером: пусть ты мне приснишься, ты, ты, мне никто больше… а ты меня — нет…»

Что с ней делать, с этой любовью, лишней, бездомной, ненужной тебе, куда девать?..

Лолу бы Игнатьевну сюда, чтоб объяснила… Но Лола Игнатьевна спала, а грозный и опасный скинхед Шамин, человек, которого все боялись, сидел и плакал во тьме под тополем.

— Интересно узнать, как ты в таком виде в школу пойдешь? — с некоторой долей сарказма поинтересовался наутро директор.

Учитель географии глянул в зеркало. Вид у него действительно был мужественный. И даже слишком: распухшие губы, отчетливая ссадина на лбу, яростно-фиолетовый синяк под левым глазом…

— Болит? — сочувственно спросил Боря, наблюдая, как Елена Николаевна замазывает крем-пудрой Санин «фонарь».

Конечно, болело! Левый бок болел и правая коленка, но разве это имело сейчас хоть какое-нибудь значение! Настроение у Сани было удивительно славное, то есть он с утра пребывал в каком-то счастливом тумане, что Елену Николаевну очень беспокоило.

— Может, полежать тебе сегодня, Санечка?.. — сказала она.

Но сын рвался в школу.

Коллеги в учительской, увидев его, охнули.

— Сколько хулиганов развелось! — возмутилась Ася Павловна. — И откуда они только берутся!

— А вы, что ж, с ними… дрались?.. — не одобрила Саню Лола Игнатьевна.

Саня кивнул, но в подробности не вдавался. Учителя его жалели и вздыхали. Зато за пределами учительской, в коридорах и классах, о сочувствии не было и речи: там ожидали Саню слава, восхищение, почет! Самое же странное было то, что ученики каким-то образом уже знали, что вчера вечером учитель географии спас Петухову из одиннадцатого «А». Как эти сведения просочились в среду учащихся, было в высшей степени неясно, но последствия проявились немедленно: в Александра Арсеньевича с новой силой влюбились ученицы шестых — одиннадцатых классов. На переменах они спускались на второй этаж, где у Александра Арсеньевича были уроки, и гуляли по коридору, глядя на него туманными, нездешними глазами. Александр же Арсеньевич ничего этого не замечал и, протолкавшись сквозь строй почитательниц, с неестественно равнодушным лицом направлялся по лестнице вверх. И где-нибудь между вторым и четвертым этажами непременно встречал Юлю, которая направлялась вниз, и лицо у нее было тоже неестественное… Они проходили, будто не замечая друг друга, но глаза их при этом сияли.

Последний урок был у Сани в родном шестом «Б». Начать его удалось не сразу, так как доблестные матросы встретили своего капитана вопросами, к изучаемой науке не имеющими ни малейшего отношения.

— Сильно больно?

— А сколько их было — семь или восемь?

— А вы нас карате научите?

Саня понял, что становится легендой, и попытался этому воспрепятствовать.

— Что за глупости? — решительно сказал он. — Вы о чем? Я просто упал.

— Ага! — понимающе согласился Васильев Вова. — И ударились глазом о тротуар, мы же понимаем!

— Кто помнит, что я вам задавал? — стал строг учитель географии. Он не желал поддерживать разговор на эту волнующую тему.

— Ну во-от! — заныл шестой «Б». — Чуть что, так сразу — что задавал! Ну, Сан Сенич, ну расскажите, ну все равно же мы все уже знаем!

Это заявление Александра Арсеньевича сильно заинтриговало.

— Что именно?

— Всё! — зашумел класс и принялся наперебой выкрикивать:

— Как вы шли, а там к нашей Юльке приставали…

— А вы им говорите: «Считаю до трех»…

— Занимательно! — хмыкнул Александр Арсеньевич.

— Нет, не так! Вы им сказали: «Кто не успеет скрыться, пусть немедленно начинает копить деньги на гроб!»

— Так, а они что?

— А они не поверили, их же много было!

— А я?

— А вы тут их и раскидали в разные стороны! — восторженно сообщил шестой «Б». — Одного аж через забор!..

— Неужели?

— Да не отпирайтесь, Сан Сенич! А вы где карате научились?

— Понятно… — вздохнул Александр Арсеньевич. — И откуда такая информация?

— От верблюда! — сказал Васильев Вова.

Имя этого таинственного верблюда выяснилось сразу после уроков: на улице догнал Александра Арсеньевича Кукарека и, преданно заглянув в глаза, спросил:

— А когда вы на Юлинской женитесь, я вам кем буду?..

— Слушай, — растерянно сказал Александр Арсеньевич будущему шурину, — я тебе уши сейчас оборву…

Но Кукарека не испугался и всю дорогу жаловался Сане на сестру:

— Она такая безответственная! Ей сегодня в университет, там у них, это… Не помню, как называется, в общем, историей они там занимаются раз в неделю. Она туда сейчас уйдет, а дома есть нечего…

— Так возьми и приготовь.

— Не мужское это дело! — не согласился Кукарека. — И вообще, я до вечера буду сидеть некормленый, а у нее душа не болит! Я бы на ней ни за что не женился!

— Зануда ты… — вздохнув, отозвался Саня. — Пошли, я тебя покормлю.

Кукарека на мгновение задумался, но, решив, вероятно, что меж родственниками это вполне допустимо, пошел.

Дверь им открыл Боря. Он был уныл и задумчив.

— Ты чего? — удивился Саня.

— Да так…

— Мальчики, живо руки мойте — и за стол! — скомандовала Елена Николаевна. — Санечка, как ты себя чувствуешь?

— Отлично! — доложил Саня.

— Может быть, ты все-таки скажешь мне, что с тобой вчера произошло?

— Ну, мама!

Кукарека преданно молчал, но вид имел таинственный, заговорщический. Саня показал ему кулак.

Сели за стол.

— И как это Юлька там работает?.. — ни к кому особенно не обращаясь, произнес Боря.

— Где? — с полным ртом спросил Кукарека.

— На почте, естественно.

— А чего, даже интересно! Ходишь везде, людей видишь!

Саня осторожно жевал правой стороной и слушал.

— Надоело? — сочувственно спросила Елена Николаевна. — Устал?

— Да нет… — вздохнул Боря. — Видите ли, дело не в этом, а в том, что я, кажется, начинаю презирать людей…

— Это за что же? — удивилась Елена Николаевна, а Кукарека замер, не донеся ложку до рта, и уставился на Борю непонимающе.

— Как можно так жить! — пожал плечами Боря. — Вы представляете, Елена Николаевна, эти женщины с почты… Они же совершенно бездуховные личности! И каждый день разговоры! Все одно и то же, одно и то же: о детях, о болезнях, о продуктах, о деньгах!

— Ох, Боренька, не презирай… Ты не понимаешь…

— Чего я не понимаю? — усмехнулся Боря. — Знаете, как они живут? Утром — на работу. Вечером — по магазинам. Потом готовят поесть. Потом просиживают перед телевизором — некоторые. А некоторые даже телевизор не смотрят, но, понимаете, не потому, что им эти примитивные программы скучны, нет, они бы хотели посмотреть, но им стирать надо, гладить и все такое… Потом — спят. Ложатся рано на том основании, что завтра рано вставать. Утром кормят мужа и детей и идут на работу. На работе опять разговоры эти… Им ведь и говорить-то не о чем больше, понимаете? А после работы опять все снова. Это — жизнь?! Зачем они живут?!

— Они детей растят, Боря…

— А зачем, Елена Николаевна? — с отчаянием спросил Боря. — Они не читают, не думают ни о чем, кроме мелочей своей жизни! И дети у них будут такие же ничтожные и жить будут так же! Им же ничего в жизни не надо, только поесть и выспаться! Быдло какое-то!

— А ты — дурак! — сказал вдруг Кукарека.

— Женя! — укоризненно взглянула на него Елена Николаевна, а потом повернулась к Боре: — Не торопись судить, приглядись… Людей надо любить и жалеть…

— Любить я таких не могу и не хочу, — ответил Боря. — А жалеть их, на мой взгляд, не стоит: они сами во всем виноваты. Кто им мешал читать? Почему они не стали поступать в институт?

Саня сидел, слушал, молчал. То, что говорил Боря, было ему понятно, то есть он был вполне согласен, что такая жизнь, темная, серая, идущая по какому-то заведенному кругу, ужасна… Он, Саня, так жить не смог бы… Но странно неприятны были ему Борины слова. Слова, которые он, если разобраться, считал справедливыми. Или нет?..

— У нас мама тоже книжки не читает, — с вызовом сказал вдруг Кукарека. — А я ее все равно люблю!

Боря смутился, опустил глаза.

— Извини, я не имел в виду никого конкретно…

Но Кукарека не успокоился:

— Она медсестра и, если хочешь знать, работает по две смены, потому что папка умер, а нас двое… А в институт она не пошла потому, что Юлинская родилась, понял?

— Видишь ли, — вздохнул Боря, — с этим можно было не торопиться. Ведь можно было сначала закончить институт, а уж тогда…

— А это не твое собачье дело! — взвился Кукарека.

— Женя!

— А чего он говорит!

— Боря, ты действительно…

— Я же теоретически… — пожал плечами Боря Исаков, а Кукарека вылез из-за стола и пошел одеваться.

— Женька! — выскочил вслед Саня.

Исаков-младший сидел опустив глаза и чертил вилкой по клеенке.

— Извините, Елена Николаевна, — виновато произнес он. — Мне очень неприятно, но он просто неверно меня понял…

Хлопнула входная дверь.

— Ну вот, ушел… — уныло сказал Исаков-младший.

Но это пришел обедать Арсений Александрович.

— Борис, письмо тебе от родителя! — крикнул он из коридора.

Исаков-младший поморщился.

На следующий день был дождь, и Елена Николаевна конечно же спросила, увидев, что сын натягивает куртку:

— Ты куда?

— Гулять, — сказал Саня. Не мог же он сообщить маме, что идет звонить Юле.

Он устроился в беседке посреди двора, по случаю дождя там было пусто.

Юля отозвалась сразу, будто ждала. Да она и ждала, конечно.

— Привет! А пошли гулять…

— Мама не пустит, — вздохнула Юля. — Дождь…

— А завтра?

— Конечно. А у тебя синяк все равно просвечивает…

— Сильно?

— Ага… А больно?

— Нисколько!

— А я по тебе скучаю…

— А мама точно не пустит?

— Точно.

— А ты на каком этаже живешь?

— На третьем.

— Хочешь, я залезу? — сказал Саня, который сейчас все мог. Более того: у него просто земля уходила из-под ног, и, чтобы не взлететь и не удариться макушкой о потолок беседки, он держался за большой кривой гвоздь, вбитый кем-то в деревянную стенку, видимо в расчете именно на такие случаи.

— С ума сошел? — засмеялась Юля.

— Нет, правда, ты окно открой…

Но Юля была неумолима.

Да и Юлина мама, обнаружив, что в комнату дочери влетает учитель географии, надо думать, была бы несколько удивлена…

Они еще долго болтали, говоря друг другу «ты» и замирая от ужасной этой вольности. Потом он бродил по улицам, промок до нитки, а домой не хотелось. Он отправился на почту, проведать Борю.

У Бори уже гостил Васильев Вова с котом Боря и Вова беседовали о «летающих тарелках», а Рыжий деловито гонял по комнате бумажный шарик.

— Не попадет тебе за гостей? — спросил Саня, оглядывая пустую служебную комнату: круглый стол, залитый чернилами, стопки телеграфных бланков. Вкусно пахнет сургучом и клеем.

— Ну что вы! — удивился Боря. — Они меня любят… Заботятся…

— Боренька, забери телеграммы! — крикнули из соседней комнаты. — Разнесешь — и беги домой. Да сейчас-то не ходи, погоди, на улке так и хлещет…

Но Боря не послушался: он с трудом высиживал на работе положенные часы и радовался, когда можно было уйти раньше.

Вова Васильев запихал под куртку Рыжего, и они вышли под дождь.

— Во ненормальный! — толкнул Борю Васильев. — Нашел время гулять!

Под тусклым уличным фонарем дождь лил, казалось, особенно сильно, он блестел, перечеркивая темнеющее вечернее пространство, а за его четкими полосами маячила сутулая мальчишеская фигура. Мальчишка стоял сунув руки в карманы, дождя будто не замечал.

— Эй! — крикнул ему Васильев. — Гуляешь?

Мальчишка не ответил — метнулся в сырую тьму и пропал.

— Пугливый! — засмеялся Вова и вдруг зашипел: — Уя! Да сиди ты! Промокнешь, балда!..

Это Рыжему надоело под курткой, и он рванулся на свободу.

Телеграммы разнесли быстро. Только из-за одной пришлось идти довольно далеко, а когда они вручили ее и вышли на улицу, опять метнулась в соседний проулок мокрая тень.

— Стоп! — тихо сказал Боря. — А ведь он за нами следит!

— Кто? Уя, да не царапайся ты, собака!

— Этот, под дождем.

— Гуляет человек, не выдумывай, — отозвался Саня.

— Я вам серьезно говорю! — настаивал Боря. — Давайте проверим…

Они свернули за угол и затаились в черной тени мокрого полуоблетевшего тополя. И через мгновение в шуршании дождя послышались торопливые, хлюпающие шаги. Давешний мальчик вышел из-за угла и остановился, вглядываясь…

— Я же говорил! — прошептал Боря.

— Эй, человек, иди сюда! — позвал Саня. — Мы тут, под тополем…

Но темная фигура дрогнула, отпрянула назад и побежала.

— Вот это да! — удивился Васильев Вова. — Интересно, кто это?

— И чего ему надо? — пробормотал Боря.

А ведь всего несколько дней назад они смотреть-то друг на друга боялись. Не разговаривали. Не бродили вместе по городу. Делали вид, что проживут друг без друга. Как это у них получалось — непонятно!

— А когда ты ко мне обращался, у тебя лицо было сердитое-сердитое!

— Это чтоб ты не догадалась.

— Ну и глупо! Мужчина должен быть решителен.

— Я тебе тогда не мужчина был, между прочим, а учитель. И потом — ты же не обращала на меня внимания…

— Это ты на меня не обращал! Все девчонки по тебе с ума сходили: ах, Санечка, ах, какой он милый, ах, он замечательный, ах, у него уроки интересные!.. А ты был такой…

— Какой?

— Глаза горят, брови нахмурены, и ясно, что ничто, кроме экономической географии, тебя не интересует…

— Я, между прочим, для тебя все рассказывал!

— Ой, мама! — сказала вдруг Юля.

Навстречу шла Лола Игнатьевна и смотрела на них пристально и недоумевающе.

— Свернем! — зашептала Юля.

— Ни за что! — восстал Саня. — Что я, мальчик, прятаться!

— Здравствуйте, — сказали они чинно, поравнявшись с завучем.

— Здравствуйте, Александр Арсеньевич… Здравствуй, Петухова… Гуляете?.. — растерянно поинтересовалась Лола Игнатьевна.

— Гуляем, — хором ответили Саня и Юля.

Недоумение на лице завуча медленно, но верно сменялось неодобрением. Было заметно, что Лоле Игнатьевне есть что сказать гуляющим учителю и ученице, но что-то (педагогическая этика, видимо) ее сдерживает. Зато можно было не сомневаться, что в другое время и в другом месте каждому будет сказано все, что положено.

— До свидания, — вежливо сказал Саня. — Мы пойдем.

— До свидания, — отозвалась Лола Игнатьевна и твердо сжала губы.

— Она стоит, нам вслед смотрит, — оглянулась Юля. — Что теперь будет?

— Ничего! — нахмурился Саня. — В конце концов, это ее не касается.

— Наверно, она так не думает, — предположила Юля.

Саня и сам об этом догадывался, но сказал беззаботно:

— Да ну ее!

Исупов Леша был доставлен в школу пожилой толстой лейтенантшей детской комнаты милиции. Исупов Леша бил стекла. И не где-нибудь, а именно в детской комнате милиции.

— Подошел, взял камень, — расстроенно повествовала лейтенантша, — и запустил в окно… И стоит, нахал, смотрит! Даже не убегает!

— Выйди пока в коридор, — велел Исупову Арсений Александрович. — Слушай, Александр, а что это с ним в последнее время творится?

Саня пожал плечами.

— Может, врачам его показать?

— Не выгораживайте, не выгораживайте! — осерчала лейтенантша. — Чуть что — они сразу у вас больные делаются!

— Погодите! — поморщился Арсений Александрович. — Не надо так решительно возмущаться, с мальчиком явно что-то происходит…

— То-то он стекла бьет, болезный!

— Скажите, — грозно взглянул на лейтенантшу директор, — если бы вы были хулиганкой, стали бы бить стекла среди бела дня да еще в детской комнате милиции?

— Запросто! — ответила лейтенантша, без труда представив то, о чем ее просили. — У нас, знаете, какие отчаянные экземпляры попадаются! Это ж одно удовольствие — высадить стекло именно в детской комнате милиции, после этого и уважать себя можно…

— А эти отчаянные экземпляры предпочитают уважать себя на воле или в милиции?

— Чего? — не поняла лейтенантша.

— Я спрашиваю, выбив стекло, вы бы что, стояли и ждали, когда вас заберут?

— Ну вот еще, убежала бы! — Сказав эти слова, она задумалась. — Действительно, чего ж это он?.. Ведь стоял, долго стоял… Мы-то сначала растерялись.

— Кабы я знал, чего он… — вздохнул Арсений Александрович.

А Исупов Леша понуро стоял в коридоре, и лицо его не выражало ни раскаяния, ни страха, а только отчужденность. Будто не он час назад высадил стекло, не его привели к директору и не ему грозят теперь серьезные неприятности…

— Александр, дома у него как?

— Да нормально, кажется…

— Брат, что ли? — спросила лейтенантша, взглянув на Саню. — Похожи… Ты в каком классе?

— Это классный руководитель, — разъяснил директор, стараясь не улыбнуться.

— Ну-у? — Женщина вздохнула. — Учителя нынче… Такие молоденькие, господи…

— Давайте о деле говорить, — нахмурился Саня, которому слова эти не очень понравились.

— А чего говорить-то?.. — вздохнула женщина. — Разбирайтесь, а я пошла… Дел-то у нас невпроворот…

— Исупов! — позвал Арсений Александрович. — Заходи. И рассказывай…

— Чего? — дернул Леша плечом.

— Зачем ты все это устраивал?.. Говори-говори. Ведь была же у тебя какая-то цель, верно?

— Не было… — ответил ученик, взглянув исподлобья.

— Не ври.

Исупов замкнуто молчал.

— Ладно, Исупов, — хмыкнул директор, — чтоб ты не думал, что директора школ беспросветно глупые люди, я тебе помогу. Слушай меня. Уроки ты срывал нарочно…

«Как это — нарочно? — удивленно подумал Саня. — Зачем? Чепуха какая!»

— При этом ты всеми силами стремился получать двойки. Тоже нарочно, потому что ученик ты — хороший. Способный. И учиться тебе легко. Но и этого показалось тебе мало: ты закурил в туалете… И именно в тот момент, когда туда вошел дежурный учитель. Обрати внимание на то, что дозорный в коридоре успел всех предупредить и все благополучно выбросили сигареты. Только ты стоял и курил. И чуть в обморок не упал, кстати, потому что курить не умеешь…

Исупов Леша подавленно молчал.

— И что же из всего этого следует? — задумчиво спросил директор. — В течение двух недель ты совершал хулиганские действия не по велению сердца, не от души, если так можно выразиться, а с какой-то загадочной целью, стараясь зарекомендовать себя отпетым хулиганом. Ты лез на рожон…

«А ведь верно!.. — ахнул Саня. — Почему же я этого сразу не заметил?!»

— Но тебе крупно не повезло, — со вздохом продолжал Арсений Александрович. — Потому что классный руководитель все время покрывал тебя, спасал, в общем, сводил твои старания на нет да еще и глядел на тебя с обидой. Тебе и так было плохо, потому что делать все, что ты делал, тебе было совестно, а он смотрел на тебя с укором и ждал, когда же ты одумаешься. Я все правильно говорю?

Исупов Леша горестно кивнул.

— А одуматься ты не мог…

— Да!

— Ну а теперь объясни: зачем?

Исупов Леша сказал стеклянным голосом:

— Чтоб их вызвали…

— Кого — их? Куда вызвали? По порядку, а то не совсем понятно.

— Родителей, — по порядку ответил Исупов. — В школу…

— Угу, — пробормотал Арсений Александрович и искоса взглянул на сына.

— Я не дам им разойтись! — звонко и зло произнес Леша. — Не дам, и всё!

Родители ссорились давно. Вечером, когда Леша и Виталька «спали». Они ссорились, а бессонные братья лежали во тьме и слушали. Виталька засыпал первым. Он был маленький. А Леша лежал, слушал его ровное сопение и думал, думал… Потому что вон она — полоска света под дверью, и там тоже не спят. Разговаривают…

«Надо иметь мужество, — говорят там, — и смотреть правде в лицо. Мы уже не любим друг друга…»

«Да, надо исправлять ошибку, пока ее еще можно исправить, ведь жизнь проходит…»

Они каждый вечер так говорят.

Это мама так говорит папе. Это папа так говорит маме.

«Раз все ушло, зачем мучиться, кому это надо?» — говорят они, а Леша Исупов лежит в темной комнате, слушает и думает: «Мне. Мне это надо, у меня ничего не ушло, я люблю вас…»

— Сан Сенич, — сказал Лешка, вдруг решившись, — пойдемте к нам, я вас очень прошу! — И он заговорил торопливо и сбивчиво: — Я не так хотел, я хотел, чтоб по-настоящему… Правда! Только так не получилось… Я хотел, чтоб Лола Игнатьевна их вызвала, так лучше было бы! А вы… Сан Сенич, я так старался, а вы всё-всё мне портили… Пойдемте, Сан Сенич, я все придумал, слушайте! — Леша забыл про директора и обращался только к Сане, говорил так, будто все уже было решено: — Вы придете, будто ничего про это не знаете, про это не надо говорить, они только рассердятся, да и не послушаются они — у них уже все решено… Вы придете к ним и скажете про меня… Скажете им, что я стал отвратительно учиться. Срываю уроки, распоясался совсем… Ну всё, что в таких случаях обычно говорят! Ну, там, что школа со мной замучилась, что по мне колония плачет… Что я в детской комнате милиции на учете… Скажите им это, Сан Сенич!

Саня растерянно молчал.

— Ты считаешь, что это поможет? — не глядя на Исупова Лешу, спросил Арсений Александрович.

— Да! Да! Им тогда не до того станет, понимаете? У них же сын гибнет, его спасать надо!

— Во сколько родители будут дома?

— В шесть.

— Хорошо, — сказал Арсений Александрович. — Он придет.

Проглядел Саня Лешку, сердился, обижался и ничего не понимал… А ведь должен был насторожиться давно: в тот вечер, когда Исупов сидел у него дома на подоконнике, молчал и болтал ногами…

«А он откуда все знает?.. — думал Саня об отце. — Ему и не положено… А он знает и сразу догадался, а я тупой, самовлюбленный болван!..»

— В шесть, Александр, — повторил отец.

Саня кивнул уныло:

— Только знаешь, мне кажется, что это бесполезно…

— Возможно, — отозвался Арсений Александрович. — И даже вероятнее всего.

— Тогда зачем мы это делаем?

— Я сказал: ты пойдешь туда и скажешь все, что нужно, — отчетливо выговорил Арсений Александрович. Будто приказал.

И странно стало у Сани на душе: отец, которого он знал с детства и, можно сказать, выучил наизусть, вдруг показался ему каким-то другим, совсем незнакомым человеком… Будто отец знал что-то такое, что от Сани таилось за семью печатями, какая-то тайна жизни, которую отец давно ведал, а Саня только впервые заподозрил ее существование… А что это за тайна? И почему она давала отцу несомненное право приказывать?.. Неужели дело в том, что он старше? Или она, эта тайна, там в грядущих годах, и надо еще жить и жить, чтобы она тебе открылась?..

Отец приказал, а Саня почему-то не заспорил. Просто кивнул. Потому что вдруг почувствовал себя щенком рядом с большой сильной собакой. И это было не обидно, а хорошо. Спокойно и надежно.

«А может, и правда, — совершенно неожиданно для себя подумал Саня, — они (взрослые) понимают в жизни больше, чем мы?..»

— Я в шесть не могу, — виновато сообщил Саня Юле по телефону.

— Случилось что-нибудь?..

— Ну! — И он рассказал ей про Лешку.

— Ты только не бойся, — строго сказала Юля, как-то сразу почуяв, что идти к Лешке Сане страшно. — Ты притворись…

— У меня может не получиться…

— Ну представь, что ты Лола Игнатьевна!

— Попробую… — подавленно отозвался Саня. — Жди меня в восемь там же…

Легко сказать «попробую», а какая из Сани Лола Игнатьевна?! На душе у Сани было тошно. То есть так скверно, что хоть иди в пустой, облетающий лес и вой там волком… Жизнь казалась ему несправедливой и злой. Неправильно, жестоко все в ней было устроено, и он, Саня, учитель, ничего не мог изменить, никого не мог спасти…

Саня шагает по улице. Он идет к ученику Исупову Леше, рассказывать родителям, что по сыну колония плачет… Он идет и думает о Лешке, о его папе и маме. О своем отце думает, которого, как выяснилось, он совсем не знает… О себе он думает, и о Юле, и о своем сыне… У сына ямочки на щеках, темные глаза… Ни за что, никогда Саня его не бросит!..

В общем, совершеннейшая каша в голове у Александра Арсеньевича, учителя географии!.. Какой сын, что за глупости? Нет у него никакого сына, и думать ему об этом рано еще!..

Исупов Леша жил в новом доме-башне на одиннадцатом этаже. Саня пришел без пяти шесть, но сразу стало ясно, что он все-таки опоздал: из-за двери отчетливо доносился срывающийся Лешкин голос:

— Вы не одни, нас четверо, поняли?

Там, по всей вероятности, шел скандал, и было совершенно непонятно, почему Лешка решил затеять его, ведь договорились же!..

— Вы забыли про нас! — это Лешка.

— Прекрати истерику! — мать.

— Никто вас не забывал… — отец.

Слышимость была превосходная, и Саня торопливо позвонил, чтобы не слушать.

В квартире все смолкло, будто вымерло, долго не отпирали. Деваться Сане было некуда, он позвонил снова, хотя было совершенно непонятно, что же теперь он должен делать…

Дверь открыл отец. Молодой, высокий, похожий на Лешку.

— Здравствуйте, — сказал он. — А Леши нет дома…

— Не ври! — отозвался из глубины квартиры Исупов.

— Извините, Александр Арсеньевич, — неловко сказал отец. — У нас тут…

— Проходите! — сказала мать, появляясь в коридоре. — Не обращайте внимания. — И уже сыну: — Я надеюсь, при гостях ты не будешь выяснять отношения?

Саня прошел и увидел Исупова, он стоял посреди комнаты, сунув руки в карманы, и качался с носков на пятки.

— Они уже развелись, оказывается, — скучно сказал Исупов Сане. — Так что все это лишнее…

— Алешка! — просительно сказал отец.

— Не надо было жениться, — злобно посоветовал ему Исупов. — Или, по крайней мере, не стоило заводить нас с Виталькой.

— Я рекомендую тебе успокоиться и помолчать, — решительно сказала мать. — Что случилось, Александр Арсеньевич?..

— Да так, мелочи! — хмыкнул Исупов. — Не стоит об этом говорить, у вас свои проблемы… Вам же квартиру надо разменивать, и побыстрее, с этим теперь такая морока!.. Пойдемте, Сан Сенич, не будем им мешать, им еще столько нужно обсудить. Нас с Виталькой они уже разделили, а вещи еще нет…

Он выскочил в коридор, сорвал с гвоздика штормовку и хлопнул дверью.

— Извините… — неловко пробормотал Саня. — Я пойду, до свидания…

Осень была в городе, прекрасная светлая осень, на углу Кировградской и Симбирского ждала Саню Юля. Лешка уже наревелся и успокаивался потихоньку. Саня дал ему носовой платок, а когда Лешка привел себя в порядок, взял его за руку и пошел на свидание…

… — Тут вам послание, — сказала Лола Игнатьевна, пригласив Александра Арсеньевича к себе в кабинет.

Она подала ему самодельный конверт, на котором неровными печатными буквами значилось: «Александру Арсеничу лично в руки».

— Стихи какие-то, без подписи, — пожала плечами Лола Игнатьевна. — Не очень умело, но для начала неплохо.

— А вы что, читали?

— Разумеется! Конверт сунули под дверь учительской, надо было разобраться…

— Да ведь тут написано — лично! — раздраженно произнес Саня. — И адресовано не вам.

— А если бы это какое-нибудь хулиганство было? Не понимаете? И вообще, Саша, я вас позвала по серьезному делу, спрячьте свое письмо в карман, садитесь.

Лола Игнатьевна некоторое время молчала, собираясь с мыслями, а Саня сидел и ждал, не сомневаясь, в общем, о чем пойдет разговор.

— Не подумайте, что я ханжа… — деликатно начала завуч. — Я не вижу ничего скверного в том, что учитель и ученица гуляют вместе…

— А что тут можно увидеть скверного? — дерзко поинтересовался Саня.

— Вот вы опять не хотите меня понять! — вздохнула Лола Игнатьевна. — Я вам, собственно, ничего еще не сказала, а вы уже упрямитесь. Между тем, если уж говорить прямо, такие прогулки не совсем типичны… Я высказываю не свое частное мнение, а общепринятую точку зрения!

— Будьте добры, — воинственно отозвался Саня, — покажите мне, где в Уставе средней школы это записано.

— При чем тут устав! — удивилась Лола Игнатьевна. — Неужели вы сами не понимаете?.. Если бы Петухова училась в младших классах — гуляйте на здоровье, никому и в голову ничего не придет, а тут… Петухова — уже взрослая девушка, об этом не надо забывать, а вы — молодой человек…

— И что же тут нетипичного? — заинтересованно спросил Саня. — По-моему, как раз все очень даже типично.

— Вы все шутите, а какое у окружающих может сложиться мнение, вы подумали?

Быть бы учителю географии поразумнее, не спорить, не упрямиться, а кивнуть бантиком и перенести свои прогулки в другой район, так нет же!

— С кем я гуляю по улице — мое личное дело, — решительно ответил он завучу. — Прошу вас более этого вопроса не касаться! — И ушел.

Конечно, Лола Игнатьевна вызвала и Юлю, но всегда вежливая ученица вдруг надерзила завучу и ушла, хлопнув дверью.

Таким образом, прогулки учителя и ученицы не прекратились, ужасное, нетипичное явление продолжало иметь место…

— А он не разговаривает с нами, и всё! — горестно рассказывала Юля. — Подумаешь, гордый! Мы ему звоним, а он трубку бросает… И на уроках ведет себя, знаешь… Официально… Что нам, на колени перед ним теперь вставать?!

— Вы первые начали… — вздохнул Саня. — А Матвей Иванович — он обидчивый…

— Мы первые?! — возмутилась Юля. — А кто сказал: «Паситесь, мирные народы»?!

Конфликт Аристотеля с одиннадцатым «А» затянулся. Поначалу одиннадцатый «А» дружно бойкотировал своего наставника и ждал, когда он раскается. Аристотель не раскаивался, и это было так странно, что ученики, отменив бойкот, попытались объяснить ему всю недопустимость его поведения. Тут-то выяснилось, что это не одиннадцатый «А» с Аристотелем, это Аристотель с одиннадцатым «А» не разговаривает!.. И тогда гордые, своевольные древние греки вдруг ощутили себя сиротами. Хоть храбрились, хоть и твердили «подумаешь!», но было им не по себе. Шамин был подвергнут остракизму. «Все из-за тебя, лысый!» — говорили девочки скинхеду. Шамин отмалчивался и смотрел мимо одноклассников…

Юля сказала:

— Вот давай к нему сходим, а?

— Здо́рово живешь, я-то тут при чем? — удивился Саня.

— Если я с тобой приду, может, он меня не прогонит…

— Он и так не прогонит.

— Ага, уже троих прогнал, думаешь, мы не ходили?

Саня вздохнул и согласился.

— Давай только зайдем ко мне, я книги возьму…

Дома был Боря, он собирал вещи.

— Ты чего это? — удивилась Юля. — Что случилось?

— Ничего, — ответил Боря. — Все в порядке, просто я решил вернуться домой.

— А-а… — понятливо кивнул Саня и отвернулся.

— Вы поймите меня правильно, — поспешно сказал Боря. Глаза у него были ясные, уверенные. — Не могу же я жить у вас всю жизнь!

— Да-да, — кивнул Саня, не глядя, потому что деловито перекладывал конспекты у себя на столе и делал вид, что ничего не случилось. А ведь случилось…

— И потом, мама переживает, она ведь ни в чем не виновата. А с почты я уволился вчера, потому что не могу там… Так что у меня другого выхода нет…

— Да-да, — согласился Саня.

— Отец, в сущности, прав. Я не виноват, что жизнь так плохо устроена. Можно, конечно, не замечать этого и делать вид, что все в ней прекрасно и удивительно, но это просто неумно! Я думаю, оттого что я испорчу себе жизнь, никому лучше не станет. Я прав?

Вопрос был чисто риторический. Саня не ответил, посмотрел на Борю и спросил меланхолически:

— Какое сегодня число?

— Двенадцатое, — ответил Боря, взглянув на часы. — А что?

Аристотель Сане и Юле не удивился, сказал только:

— Имей в виду, Петухова, что тебя пускаю только из вежливости. Ишь чего придумала!.. А разговаривать с тобой все равно не буду, и передай своим одноклассникам, что я ваши подметные письма выбрасываю не читая…

— Матвей Иванович, а откуда вы это знали?.. — хмуро спросил Саня.

— Что?

— Про Борю. Что через две недели…

— А-а… — понял Аристотель и поглядел на Саню с жалостью. — Вон что… Уже?

Саня кивнул.

— Ну и как он ушел?

Поскольку Саня горестно молчал, ответила Юля:

— Поблагодарил за гостеприимство, а напоследок сообщил, что не сможет больше быть старостой географического кружка, потому что по воскресеньям у него тренировки, его папа в секцию карате устроил… Так что в походы он ходить не сможет…

— Замечательно! — одобрил Аристотель. — Спорт — это отлично. Развивает физически, дает бодрость, здоровье. Не понимаю, Саня, почему это правильное решение Исакова заняться спортом вызывает у тебя отрицательные эмоции…

— Он же предатель! Понимаете? — сказала Юля.

— У вас все предатели! — сердито пробормотал Аристотель. — Глупости это всё!

— Вы считаете, — с вызовом произнесла Юля, — что если ему только шестнадцать…

— Я считаю, — морщась, перебил Аристотель, — что предать можно только то, что ты любишь, во что веришь. А Исаков ничего не предавал, он просто выбрал то, что ему выгоднее, всего-то!

— Но он же с нами был! — потерянно сказал Саня. Худо было ему и не очень понятно, как же все это случилось…

«Дети — маленькие мудрецы»! «Устами младенца глаголет истина»! Как же так? Ведь в походы вместе ходили… Сидели рядом у костра, сколько всего было сказано… Ведь так хорошо все было!

— Он же все понимал, он наш был!

— Никогда он не был «наш»… — вздохнул Аристотель. — Он «свой» был, вежливый, начитанный мальчик. Очень благополучный, у которого всегда и все в жизни было замечательно…

— Но он всегда за всех заступался!

— А! — махнул рукой Аристотель. — Это, знаешь ли, очень приятно, когда тебе ничего за это не грозит. А теперь он сообразил, что жизнь вовсе не праздник, и, в общем, ему крупно повезло в ней, надо дорожить… И пропади она пропадом, справедливость эта, коли из-за нее надо поступиться своими удобствами…

— Значит, Исаков-старший был прав? — тоскливо спросил Саня. — Жизнь проста: лучше быть подлецом, чем неудачником?

— Жизнь прекрасна! — грозно краснея, отвечал Аристотель. — И не говори пошлости! А Исаков-старший прав быть не может: он знать не знает, что такое жизнь! Для него она — полная кормушка, а остальное его не касается. Он ни за что не отвечает, у него нет святынь, он не живет, он — мародерствует!..

Аристотель грузно опустился на стул, посидел, успокаиваясь, спросил:

— Котлеты вам греть?

— Не надо нам котлет, — горестно отозвался Саня. — Матвей Иванович, кому же верить?..

— Людям, миленький.

— Ну почему жизнь такая?.. Несправедливо это, не хочу я так!

— Да где же я тебе другую возьму? — развел руками Аристотель.

— Даже жить не хочется…

— Веревочку дать? — заботливо предложил Аристотель. — Я-то еще поживу, сколько можно, мне нравится. Есть в ней, в жизни, что-то такое — обнадеживающее…

— Что?

За окном стоял темный осенний вечер, начинался дождь. Саня сидел на подоконнике, на своем привычном, законном месте… Подоконник этот был обжит им с детства, тут было уютно, тепло, весело — прекрасные, летящие часы жизни провел Саня на подоконнике у Аристотеля. Разве могло ему хоть когда-нибудь прийти в голову, что он будет сидеть здесь в тоске, не зная, как жить дальше?..

— А подумай-ка… От Сотворения мира зло покушается на добро. Обрати внимание: для того чтобы победить, злу необходимо искоренить добро под корень, а это, надо сказать, позиция очень слабая и проигрышная…

— У добра еще слабее и проигрышней… — печально отозвался Саня.

— Не скажи! Добро не нуждается в уничтожении зла, оно, видишь ли, вообще несовместимо с уничтожением. Это ведь только нынче додумались, что добро должно быть с кулаками…

— А вы разве не согласны? — удивилась Юля.

— Да какое же это добро, ежели оно с кулаками? — пожал плечами Аристотель. — И почему бы уж тогда не с пулеметом? Вот, допустим, взять бы да и уничтожить просто-напросто всех злых, нехороших людей… Добро бы восторжествовало?

— Разве их уничтожишь… — вздохнула Юля.

— Восторжествовало бы или нет, я вас спрашиваю?!

— Теоретически… — ответила Юля.

— Не надо теоретически! — рассердился Аристотель. — Подумай еще… Только не забудь представить горы трупов… Люди эти были, конечно, злые и нехорошие, но оставшиеся добрые и хорошие встретят в этом случае торжество добра по колено в крови…

— Что же делать? Сидеть сложа руки?

— Нет, милые, руки складывать не надо. Просто у добра другие законы. Вспомните историю человечества: война на войне, кровь рекой. Древняя и древнейшая история написаны ею, а наша эра с чего началась? Пришел некто, утверждавший, что Он — сын Бога, и стал учить людей добру, справедливости, любви. Его распяли, а потом стали убивать во имя Его: во имя добра, справедливости, любви… Средние века — кровь, новая история — кровь, я уж не говорю о новейшей… И что же? Истребили? Одолели? Зло торжествует? Нет, милые мои! Люди-то живут, любят, жалеют! Сколько зла — а добро неистребимо! Все стоит оно, держится, не отступает. А раз держится, не сдается — жизнь прекрасна! И не надо выдумывать другую — привыкайте к этой…

…В субботу, собираясь в лес, Саня обнаружил в кармане пиджака мятый самодельный конверт. Тот самый, что отдала ему Лола Игнатьевна. А он положил в карман и забыл. Это действительно были стихи.

Весна теперь на улеце

в траве мы босиком

веселые и добрые

бежым с моим щенком.

Не крышь, не стен не надо

весна — хорошый дом,

там дружные и добрые

мы со щенком жывем.

Мы с ним еще не вырасли

и дружым, а потом

я стану злобным дяденькой

а он бездомным псом.

Больше ничего на листке в клеточку не было, но Саня сразу понял, кто это писал. Не по количеству ошибок, не по косому отвратительному почерку… Он просто вспомнил другое стихотворение, про которое никто не понял, что оно — именно стихотворение:

Я хотел бы

стать невидимкой,

бродить по улицам

и улыбаться тем,

кто меня увидел…

Но Саня спешил, а телефона у Вахрушева не было. Приходилось отложить встречу до понедельника. Саня взглянул на часы — нет, сегодня уже не успеть…

…И опять — вечер, лес, небо над головой… Мальчики и девочки у лесного огня, притихшие, задумавшиеся… Любил Саня эти часы в лесу, у огня, с разговорами…

— Да если б не космос, то жить-то совсем бы скучно было… — вздохнул Васильев, гладя кота. — У нас тут все давным-давно открыто, никаких интересных тайн не осталось… И смотреть-то не на что!

— Ой уж! — не согласился кто-то. — Ты в Африке был хотя бы?

— Да ее по телику сто раз казали!

— Нет… Вот бы самим бы там побывать… Попутешествовать..

Саня слушал, смотрел в огонь. Легкое порывистое пламя металось над прогорающими ветками, превращалось в искры, и они уносились вверх, где начинался ветер, и под ним забормотали живые темные лапы сосен, вверх, вверх, вверх неслись искры, туда, где загадочно и пугающе молчало небо, все в гроздьях звезд…

— Да здесь-то, конечно, все привычно… — вздохнул Васильев.

Во тьме вдруг тонко и страшно крикнула ночная птица, и все вздрогнули, затихли.

— Какая это птица? — спросил вдруг Саня. — Кто знает?

Не знал никто.

— А это какое дерево?

— Сосна.

— А вон то?

Опять никто не знал.

Саня выдернул из темноты сухой стебель мятлика.

— Как называется?

— Ну, Сан Сенич, ну откуда мы знаем? — удивился Васильев.

— Самое время в Африку ехать! — покачал головой Саня. — Чужестранцы…

Ах, дальние страны, уж больно вы далеко… А ведь как манили в детстве, какие сладкие сны дарили, какие бессонницы… Что рядом с ними были серые поля, начинавшиеся сразу за городом, и леса по краям разъезженной грязной дороги?..

Семнадцать Сане было, что ли, когда Аристотель грохнул кулаком по столу и сказал: «Поехали!..» Нет, шестнадцать… Сентябрь, одиннадцатый класс, какой-то смутно помнящийся разговор о Трансваале (Саня как раз начитался о героических бурах и бредил Южной Африкой: Калахари, Драконовы горы, мыс Доброй Надежды)… Что-то он сказал такое — ну, глупость несусветную, вроде: вот бы где родиться и жить, а Аристотель рассвирепел: «Поехали!.. Я тебе покажу!» — «Куда поехали, зачем поехали? — всполошилась Елена Николаевна. — Матвей, ты с ума сошел, у него одиннадцатый класс!..»

Однако поехали: как-то расписание у Аристотеля удачно подошло, а Сане, хоть и без особой радости, позволено было прогулять понедельник… На Аристотелеву родину поехали, в деревню. Полтора часа самолетом до Москвы, потом — три часа скорым да еще пять местным стареньким грязным поездом… На рассвете были «дома» — в полузаброшенной деревне, где Аристотеля не помнила ни одна живая душа, и сам он лишь с трудом нашел место, где стоял когда-то их дом. Тоскливо отчего-то стало юному Сане, и смотреть было не на что — темные избы да поле какое-то… А Аристотель, все злой, все взбудораженный, тащил его на автобус, и опять ехали, ехали куда-то… Саня в автобусе уснул, и такого, сонного, усталого, десять раз пожалевшего о том, что поехал, вытащил Аристотель из автобуса и сказал:

«Смотри…»

И опять они стояли на раздолбленной пыльной дороге, опять поле какое-то поднималось вверх, к горизонту, пёр откуда-то речной ветер — и смотреть было совершенно не на что опять же…

«Русские стояли там, — шепотом сказал Аристотель. — Неприятель — вон… Смотри внимательно… Дон стал красным от крови…»

Но тихо было кругом, поднималось из-за бугра солнце, и все поле да поле… Куликово поле — ни одного кулика, тишина. И Саня, отважный путешественник, избороздивший все моря и океаны, водивший свои корабли через «ревущие» сороковые, вдруг испугался. Так велик, так пустынен и тих был этот открытый простор, так распахнут, и не спрятаться в нем никуда — земля под ногами, небо над головой, а меж ними — даль да ветер…

И снова Саня сидел над картами — неведомая страна, родная, неоткрытая, открывалась ему, завораживая странными именами: Нерль, Ловать, Олым, Мета — так звались здесь реки; Вселуг, Ильмень, Плещеево, Пено, Волго — такие были озера… А города, тихие эти старые города с именами, знакомыми по учебникам истории… Они были, стояли, и история оказалась вовсе не школьной наукой, за которую можно получить двойку, а живой, продолжающейся жизнью, землей, на которой жили, которую берегли поколение за поколением… А теперь в этот ряд встал и Саня — чтобы жить и беречь… А мальчики и девочки сидели у костра и смотрели в огонь.

Кукарека бродил один во тьме — воспитывал себя. Потому что мужчина не должен быть трусом, верно? Но все равно было страшно. Тем более что в лесу бродил еще кто-то. Кукарека, замерев, слушал, как он трещит ветками… Или кажется?

— Там кто-то есть… — тихо сказал он, выходя к костру.

— Привидения! — жизнерадостно отозвался Адыев.

— Замолчи, дурак, не пугай! — взвизгнул кто-то из девочек.

Но Адыев не замолчал.

— Внима-ание, внима-ание! — завыл он загробным голосом. — Закройте все окна и двери, сейчас по улицам поедет гроб на семи колесиках!..

— Сан Сенич, а чего Адыев пугает! — закричали девочки.

— Сан Сенич, а жалко, что чудес нету, да? — вздохнул Вова Васильев. — Ну не привидений, а вообще…

— Ну слышите, слышите? — зашептал Кукарека, схватив Саню за руку.

В лесу треснула ветка, и все затихли, вслушиваясь. Снова тихо треснуло, будто кто-то шагнул неосторожно и замер, испугавшись. И тогда опять наступила тишина, живая, лесная, с шорохом огня, лопотанием сосновых лап под ветром и далеким, из-за горизонта, криком электрички…

— Тут и тыщу лет назад, наверно, так же было… — зачарованно сказал кто-то. — Тихо, темно, и звезды светят… Только нас не было.

— Сан Сенич, неужели мы умрем когда-нибудь?.. — это Васильев спросил. — Ну почему чуда нету?!

— А может, есть… — отозвался Саня и вздохнул, вспомнив одну старую историю.

— Сан Сенич, вы про что? — сразу насторожились у костра. — Расскажите!

Саня прикрыл глаза, вспоминая… Ему было девять лет. Он мечтал о чуде.

Ничто, кроме чуда, не могло помочь ему. И он знал: оно есть, есть! Только прячется, потому что в него уже никто не верит. Обиделось и прячется от людей. А к тому, кто верит и ждет, оно придет и поможет.

Саня верил и ждал. По вечерам, лежа в постели, уговаривал: «Ну случись, пожалуйста! Мне очень, очень надо, понимаешь?»

Саня хотел летать… то есть просто до тоски, до горячих слез хотелось разбежаться, оттолкнуться от земли и взмыть в вышину, раскинув руки… Это из снов было. Но и потом, наяву, оно помнилось, не забывалось — счастливое, с ветром, чувство…

Однажды утром, когда дома никого не было, он через чердачный люк вылез на крышу, он знал, что сделает: прыгнет…

Они тогда в старом доме жили, в деревянном, трехэтажном. Саня стоял на крыше, а внутри него колотилось и бухало сердце. Не от страха — он знал, что полетит. Уж тут-то придется случиться упрямому спрятавшемуся чуду. Разве может оно допустить, чтоб человек, который в него верит и давно ждет, разбился?! Он полетит, полетит… Над двором, над старым тополем! Над тополем — обязательно. Саня из окна на него глядел, когда уроки делал, а на ветках суетились птицы, будто дразнили. Прыгают, прыгают, а потом вспорхнут и полетят… Потом надо подняться выше, чтоб всю улицу с высоты увидеть. Он любил свою улицу, зеленую, тополиную, только разбежаться надо обязательно против ветра — он за птицами подглядел…

— Ну? — напряженно спросил Адыев, потому что Саня замолчал.

— Всё… — развел руками Саня. — Отец шел из школы и увидел меня. Чердак после этого заколотили наглухо, а пожарной лестницы у нас не было.

— А потом? С другого дома?!

Саня усмехнулся:

— Пока собирался — вырос…

— Быстрей надо было собираться, — разочарованно буркнул Васильев.

— Вот сам бы взял да прыгнул! — накинулись на него девочки. — А Сан Сенича нечего подучивать! Ой, Сан Сенич, хорошо, что Сень Саныч вовремя пришел, а то бы вы убились!

— А может, и полетел бы… — задумчиво сказал Лешка.

Юля же осторожно, так, чтобы никто не увидел, показала Сане кулак, что означало: я тебе полетаю!

И вдруг совсем рядом снова треснула ветка…

— Точно, кто-то там есть… — прошептал Адыев. — Вов!

— Пошли, — кивнул Васильев, стряхивая с плеча Рыжего.

— Ой, мальчики, не ходите!

— Тихо, спугнете! — зашипел Васильев.

Кукарека тоже поднялся, а вслед за ним и остальные мальчишки. Но только они шагнули от костра, в лесу, во тьме, кто-то побежал, шурша листьями.

— Стой! — завопил Васильев. — Держи! — И все понеслись следом.

Саня вскочил, настороженно слушая, как ученики яростно гонятся за кем-то по темному лесу. Догнали, произошла свалка, и того, кто убегал, потащили к палаткам. Пойманный упирался изо всех сил, старался вырваться.

— Еще и кусается, гад! — возмутился Васильев, и к костру был выволочен растерзанный, взъерошенный второгодник Вахрушев. Он угрюмо сверкал желтыми глазами.

— Сан Сенич, ясно теперь, кто тогда за нами следил под дождем! — торжествующе крикнул Васильев.

— Отпустите его, — вмешалась Юля, — медведя, что ли, поймали?

— Митька, ты чего прячешься? — засмеялся Саня. — Медведь-шатун, садись чай пить… Дома-то потеряют…

— Не потеряют… — едва слышно ответил Вахрушев.

— А чего это ты, Хрюкало, за нами таскаешься? — недовольно спросил Васильев. — Следишь?

— Нужны вы мне!

— Ну и иди отсюда!

— Конечно! — рассердились девочки. — Приперся да еще грубит!

— А пошли вы! — сказал Вахрушев, развернулся и снова ушел в лес.

— Митька! — позвал Саня. — Не уходи!

Но Вахрушев уже ушел, только шелестели чуть слышно его шаги во тьме.

— Катись-катись, Наф-Наф! — сердито кричал в лес Адыев.

— А ну-ка, замолчи! — сказал Саня резко, и все удивленно уставились на него: никогда он так не разговаривал. — Вот, значит, как?! — оглядывая мальчиков и девочек, спросил Саня, и голос у него был чужой, незнакомый. — Вот вы какие! Хорошие, вам никого не надо, да?

— А зачем он нам? — единодушно зашумели мальчики и девочки. — Он не в кружке.

— Сан Сенич, он плохой, чего он к нам привязался?!

— Живо! — приказал Саня. — Идите, найдите и позовите обратно!

Но мальчики и девочки стояли, упрямились.

— Нужно нам это Хрюкало…

А Юля вдруг поднялась и пошла в лес.

— Подожди, — сказал Саня, — я с тобой. — Он смотрел на Васильева: — Хрюкало, Хрюшка, Хрюк, Наф-Наф… Как еще?

— А чего? Его все так зовут!

— Я спрашиваю: как еще? Вспоминайте.

— Хрюзантема! — стали вспоминать. — Хрюкадав, Хаврон…

— Всё?

— Не, еще Хрюк-бряк!

— Хрюшкин!

— Всё теперь?

— Вроде всё…

— Так вот, — тихо сказал Саня, — если я еще раз… Если хоть один-единственный раз я еще это услышу…

И опять где-то рядом затрещало — там опять побежали прочь, дальше, дальше по темному пустому лесу.

— Видите, видите! — сердито крикнул Васильев. — Опять он подслушивал!

Саня не ответил, пошел в темноту.

— Дай руку, — сказал он Юле, — упадешь…

Они нашли второгодника Вахрушева в светлеющем березняке. Он ничком лежал на сухой траве и плакал взахлеб. Юля опустилась рядом с ним на колени, погладила безутешного гордого Митьку по рыжим вихрам.

— Не плачь, рыжик, терпи… Они не злые, они просто глупые еще… Это, может, пройдет…

— Как же… — не поверил он.

— «Белая лошадь — горе не мое…» — сказал Саня. — Слышишь? Повторяй: «Белая лошадь — горе не мое! Уходи, горе, за сине море, за темный лес, за светлый огонь, меня не тронь!»

— А чье? — затихнув, шепотом спросил Вахрушев Митька.

К костру они не вернулись. Саня собрал ветки и запалил маленький огонь рядом с затихшим Вахрушевым. Так они и сидели втроем. Потом пришел Кукарека, хмурый, виноватый, и молча сел рядом.

А потом во тьме зашуршали листья под ногами остальных.

…— И не проси! — мотнул головой Аристотель. — Переживают они, видите ли!.. Ишь заступник какой! Это Петухова с тобой работу провела. Думаешь, я не понимаю!..

Был вечер, Аристотель пришел в гости, они сидели за столом, и разговор, который, как всегда, начинался так: «Всё, сегодня ни слова о школе», как всегда, свернул все-таки к школе, к работе, которая и не думала кончаться по звонку с последнего урока.

— А сколько ты с ними не разговариваешь? — заинтересованно спросил Арсений Александрович.

— Две недели.

— Ого! А я-то тебе деньги плачу за то, что ты их воспитываешь… Хорошо устроился!

— Я и воспитываю… — вздохнул Аристотель. — Я ведь, Сеня, не за себя — меня-то не больно обидишь. Но Александра Сергеевича не дам! Не позволю! «Сейчас так не пишут, кому это нужно»! — припомнил он и рассердился с новой силой.

— Больно строг! — усмехнулся директор. — Они молодые, глупые. Погоди, вырастут и поймут…

— Нет, пусть они сейчас поймут! Потом-то как раз поздно будет. «В гробу я видел это чудное мгновенье в белых тапочках»! — передразнил он Шамина. — И как я его тогда не убил, не понимаю. А нынче-то к вам шел, а он стоит у подъезда. С гитарой, как всегда… Сигаретку спрятал, уважил… А глаза тоскливые, дома, видно, опять худо… Но я не подошел, выдержал характер. Кивнул ему только так, очень холодно… Соскучился я по ним, мерзавцам… Концерты по ночам часто устраивает?

— Притих, — ответила Елена Николаевна. — Тихо поет…

— Открой-ка, Саня, форточку, я послушаю, чего он там тихо поет, — попросил Аристотель, а прислушавшись, ахнул и устремился на балкон.

Там внизу, в темном дворе, под тополем, скинхед и очень скверный ученик Шамин пел тихо:

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук унылый и простой…

— Слыхали ль вы? — печально подпевали лысому негодяю его дружки, почти невидимые, только стальные заклепки на кожаных куртках поблескивали во тьме.

— Юрка! — позвал Аристотель, когда песня смолкла, и его мощный голос отчетливо прозвучал над притихшим двором.

— Чего? — отозвались из-под тополя.

— Поёшь?

— Пою.

— А что я тебе говорил?!

— Чего?

— Печалься, милый, пой. Пусть душа растет…

— В гробу я видел эту душу! — тоскливо отозвался Шамин. — В белых тапочках!

…По ночам приходили Сане в голову новые странные мысли. Мир, казавшийся прежде таким простым и ясным, вдруг затуманился, четкие незыблемые его границы дрогнули и растаяли, и в бликах света и тьмы различал уже Саня какие-то новые очертания другого мира… Может быть, не так ярки в нем были краски, не так ясно и безоблачно небо, а добро и зло существовали, так крепко переплетясь, что непросто их было отличить друг от друга, но что-то уже тянуло Саню туда, заставляло без печали проститься с прежней ясностью, с четко обозначенными «хороню» и «плохо»… И уже не казалось Сане, Александру Арсеньевичу, что быть взрослым — постыдно и скучно… Он уже догадывался, что взрослые — как дети. Разные. И так же, как дети, беззащитны. И так же мечтают, обижаются, плачут… Ведь взрослые — это выросшие дети. А дети — будущие взрослые. И жить им надо, взявшись за руки…

Так думал по ночам взрослеющий учитель географии, а по утрам его долго будила Елена Николаевна, но Александр Арсеньевич прятал голову под подушку, вставать не хотел.

В конце концов вынужден был вмешаться Арсений Александрович: утром он стащил с географа одеяло и грозно осведомился, собирается ли Александр Арсеньевич идти сегодня на работу. Позавтракать Саня не успел, всю дорогу бежал бегом и появился в классе за секунду до звонка. Но урок начать не успел: в коридоре затопали, кто-то спешил, мчался что было духу, рванул дверь…

— Митька убился! — крикнул Кукарека, встав на пороге.

У Александра Арсеньевича как-то скверно дрогнули коленки и голос сел.

— Какой Митька?.. — сипло спросил он.

В классе наступила гробовая тишина.

— Хрюшкин… — прошелестел Кукарека. — Вы же сами… не велели…

Вахрушев Митька прыгнул с третьего этажа. Сегодня, рано утром. Его увезли в больницу. Больше Кукарека ничего не знал.

— Он жив? — спрашивал Саня.

Они мчались по улице, впереди — Саня, а за ним — шестой «Б».

Кукарека не знал.

— А откуда ты вообще это знаешь?

— Колян сказал…

— Какой Колян?.. — ревя и шмыгая на бегу носом, крикнула толстая Мила.

— Обыкновенный, в одном доме с ним живет… Из седьмого «В»…

— Сан Сенич, это мы, это из-за нас он!.. — выкрикнул кто-то, и после этого все замолкли и побежали в молчании.

— Только родственников пущу! — заявила им санитарка.

— А мы родственники! — яростно закричал шестой «Б».

«Жив!..» — понял Саня и решительно сказал санитарке:

— Халат, быстро!

— Вы родственник?

— Разумеется! — рассердился Саня.

Митька лежал в коридоре, на кушетке, глаза закрыты, лицо серое.

— Ваш? — спросила у Сани пожилая женщина-врач и оглядела его неодобрительно.

— Мой.

— Чего же не смотрите?

Митька открыл глаза.

— Мить, ты как?..

— Все в порядке, — сердито сообщила женщина, — ушибами отделался. Это раз в жизни так везет.

— Что же ты делаешь, дурень, а?.. Ты зачем это?..

— Сами говорили… — прошептал Митька. — Я проверить хотел…

— Что? — спросил Саня и вдруг все понял. «Ох я кретин! — с отчаяньем подумал он. — Что я наделал!»

— Мить-ка! Мить-ка! — дружно закричали под окнами.

Вахрушев дернулся туда, но тут же охнул, зажмурился от боли.

— А не дергайся! — прикрикнула врач. — Где больно, ну?

— Нигде, — упрямо прошептал Митька.

— Да глаза-то открой, прошло уж все… Будешь знать теперь, как из окон сигать, журавль!

— Митька! — грянули внизу, и почти сразу в окне появился Толик Адыев.

— Митька, ты живой? — закричал он.

Вахрушев кивнул, и лицо у него стало растерянное.

— Это что?! — ахнула женщина-врач.

Саня не ответил, потому что и сам испугался.

— А тут лестница, Сан Сенич, не бойтесь! — продолжал Адыев. — Я не упаду. Мить, а ты надолго?.. Сейчас тебе Вовка кота притащит, вон уже бежит…

— Слезай немедленно! — закричала женщина.

— Сейчас, — пообещал Адыев, — еще только минуточку… Ну, ты, не толкайся… — это он уже Васильеву говорил.

— А ты подвинься! — закричал Васильев.

— Куда?

— Ну, чуть-чуть, я его выпущу…

— Это тоже ваши? — гневно взглянула врач на Саню.

Саня сознался, что его.

— Немедленно, вы слышите!.. Прекратите это безобразие!

— Слезьте, — беспомощно сказал Саня, — я вас очень прошу…

— Да щас! — отозвался Васильев. — Он вылезать, паразит, не хочет…

— Я проверить хотел… — торопливо зашептал Митька. — Вы рассказывали, помните?.. Про чудо, есть оно или нету… Я из лесу слышал…

— Проверил? — спросил Саня, проклиная себя. — Теперь знаешь, что нет…

— Да я же живой, видите?! — сказал Вахрушев. — Она ж сказала: такое раз в жизни бывает!.. Понимаете?!

— Я надеюсь, вы не оставите животное на карнизе, — строго сказала врач, когда Саня поднялся: пора было в школу. — Если это больному, то откройте окно и давайте его сюда. Но вечером чтоб забрали!

Странные, непонятные люди учились в шестом «Б». То не надо им было Вахрушева, то вдруг выяснилось, что именно без него шестой «Б» жить не может… Они, эти люди, будут бродить допоздна под окнами больницы, сэкономив на завтраках, покупать Вахрушеву компот и конфеты, писать записки: «Возвращайся скорей!» — и строить фантастические планы (что значит — второгодник?! Подтянуть по всем предметам. Немедленно! Они будут с ним заниматься! Он все сдаст! И пусть его сразу переведут в шестой, а именно в шестой «Б»!).

А классный руководитель, конечно, был с ними и в обсуждении Митькиного будущего принимал активное участие. Поэтому домой он вернулся поздно. А вернувшись, по напряженному лицу Арсения Александровича и растерянному Елены Николаевны сразу понял: случилось еще что-то…

— Тебя ждут… — не глядя на сына, произнес Арсений Александрович.

— Кто? — удивленно спросил Александр Арсеньевич, и опять стало тревожно, нехорошо.

В комнате у окна стояла Петухова Юля из одиннадцатого «А». Она глядела на улицу, и плечи ее вздрагивали.

Александр Арсеньевич вошел, спиной чуя напряженные взгляды родителей, и плотно прикрыл дверь.

— Юлька, что?.. Кто тебя?!

Юля повернула к нему горестное, заплаканное лицо.

— Я из дому ушла…

— Сумасшедшая… — сказал Александр Арсеньевич, целуя зареванные глаза ученицы. — А я бог знает что подумал… Что случилось?..

Случилось следующее: Лола Игнатьевна вызвала Юлькину маму в школу, и у них состоялась беседа при закрытых дверях, после чего мама не пошла на работу, а побежала прямо домой — принимать меры…

— Я сказала ей, что люблю тебя… Теперь тебя из школы уволят?.. Я тогда тоже уйду!

— Дурочка, горе мое луковое, — сказал Саня, — перестань реветь… Ты ведь ни в чем не виновата — вот и веди себя достойно… А реветь потом будешь…

Юля перестала плакать и испуганно взглянула на него.

— Вот выйдешь замуж за учителя — наплачешься…

— За какого… учителя?.. — шепотом спросила Юля.

— Ну… — ответил Саня тоже шепотом. — За какого-нибудь… Есть тут один…

— Ты мне предложение делаешь?..

Саня вздохнул.

— Нет… Да не реви же… Я тебе его потом сделаю… На выпускном.

…Арсений Александрович и Елена Николаевна сидели у телевизора и делали вид, что все их внимание поглощает программа «Время». Саня вышел в большую комнату и полез в шкаф за чистыми простынками: будущую жену пора было укладывать спать. Родители оторвались от телевизора и теперь наблюдали за действиями сына. Оба потрясенно молчали. Наконец Арсений Александрович произнес напряженно:

— Александр! Может быть, ты объяснишься?!

— Юля останется у нас, — объяснился Александр.

— Та-ак…

Вид у директора школы был потерянный. И мысли в голове роились самые ужасные… Да и как же им не роиться: к сыну пришла девушка, сидит плачет, остается ночевать… Права, ах права была Лола Игнатьевна, задав роковой вопрос: «А вы подумали, какое мнение может сложиться у окружающих?»

— Александр, я кого спрашиваю?! — возвысил голос Арсений Александрович. — Немедленно объясни…

— Тише ты! — замахал руками Саня. — Там же все слышно!

Директор школы испуганно замолк и оглянулся на дверь.

— Лена, оставь нас, — сказал он шепотом, но грозно. — Нам надо поговорить.

— Не оставлю! Санечка, что случилось?..

— Ничего не случилось, просто мне подушку надо.

— Александр, — забормотал Арсений Александрович, — если ты… — Он беспомощно взглянул на Елену Николаевну. — Если ты виноват… Я тебя вот этими руками… Слышишь ты меня?..

— Дадите подушку? — упрямо сказал Саня. А что он мог еще сказать? «Дорогой папа, тебе не стыдно?» Уж лучше молчать…

— Арсений! — ахнула Елена Николаевна, потому что Арсений Александрович шагнул к сыну.

Но расправиться с негодяем помешал телефонный звонок. И Саня и родители замерли и долго слушали, как надрывается в коридоре телефон. Первой опомнилась Елена Николаевна.

— Алло! Алло!.. Молчат… — сообщила она вышедшим в коридор отцу и сыну.

Трубку водрузили на место, но от телефона не отошли, стояли ждали. Телефон действительно затрезвонил вновь.

— Я сам, — сказал Саня. — Алло…

— Это вы?.. — испуганно спросил Кукарека.

— Я.

— А Юлька у вас?..

— У нас.

Кукарека помолчал. Это, видно, была у них с Юлей фамильная черта — молчать в телефон.

— А она вам рассказала?..

— Да.

— Ну вот… — сказал Кукарека. — Почему все злые такие?..

Саня не ответил, потому что не знал.

— А что теперь будет?..

Но этого Саня не знал тоже.

— Юлька так ревела… А мама ее по щекам била…

— А ты смотрел?! — завелся Саня. — Тоже мне — родственник!

Кукарека засопел обиженно.

— Ничего я не смотрел, а защищал. Мне тоже досталось… А мама сидит и плачет. Ее тоже жалко…

— Слушай, — сказал вдруг Саня, — як вам сейчас приду…

— Лучше не надо! — отозвался Кукарека.

— Надо!

Кукарека подумал и вздохнул:

— Ну ладно… Я вас во дворе дождусь и дверь сам открою, а то она прямо в подъезде на вас кричать будет…

— Мама, — сказал Саня, — пойди туда и никуда ее не отпускай… Я тебя очень прошу! А ты не ходи! — Это уже отцу.

Арсений Александрович обиделся:

— Почему это? Что я — зверь?

Саня хотел объяснить отцу, что не зверь он, но директор школы и потому лучше ему пока не вмешиваться, но было некогда, и он только сказал умоляюще:

— Мама!

— Он не пойдет, будь спокоен, — пообещала Елена Николаевна так решительно, что ни Саня, ни Арсений Александрович в сказанном не усомнились.

Кукарека же оказался провидцем: встреча учителя географии с мамой Юли и Жени Петуховых кончилась скверно.

Кукарека открыл дверь своим ключом, впустил его в квартиру. Серафима Константиновна сидела на кухне, устало сложив руки на коленях. Лицо у нее было заплаканное.

— Здравствуйте! — громко сказал Александр Арсеньевич и замолчал: все слова, которые он хотел сказать, торопясь сюда, куда-то пропали.

Молчала и мама Петуховых, потрясенная тем, что он еще и посмел явиться.

— Что вам нужно?! — наконец гневно спросила она. И как-то очень логично добавила: — А ее нет дома… Ушла куда-то и все нет и нет…

На что Александр Арсеньевич тоже очень уместно ответил:

— Я люблю вашу дочь…

— Мерзавец! — ахнула Серафима Константиновна и ударила его по щеке.

Александр Арсеньевич побелел, резко развернулся и пошел прочь.

— Юлю не теряйте, — сказал он, выходя, — она у меня…

В первом часу ночи в дверь решительно позвонили.

— Где она?! — сказали. — Верните мне дочь! Немедленно!..

— Тише… — ответила Елена Николаевна. — Она спит. Успокойтесь, пожалуйста…

— Где она?! — не успокоилась Серафима Константиновна.

Елена Николаевна приоткрыла дверь Саниной комнаты, где, наволновавшись и наревевшись, безмятежно спала Юля.

— А он?

Саня спал в кухне на раскладушке. То есть не спал, конечно, а лежал плотно зажмурившись.

— Господи! — сказала Юлина мама. — Это что ж такое творится… — И заплакала.

— А что, собственно, творится?.. — вздохнул Арсений Александрович.

— Безобразие какое, они же любят друг друга! — всхлипнула Серафима Константиновна. — А вы куда глядели?

— Успокойтесь, — повторила Елена Николаевна.

— Мне Лола Игнатьевна такого наговорила… Что теперь будет?..

— А ничего не будет, — спокойно ответил Арсений Александрович. — Просто уволю я его, вот и всё…

Юлина мама перестала плакать, подняла глаза на Арсения Александровича и некоторое время смотрела непонимающе и рассерженно.

— Да разве я за этим к вам пришла?! Я к вам как к отцу…

Арсений Александрович нахмурился и пожал плечами.

— Как отец я могу вам сказать, что мой сын — порядочный человек и по отношению к женщине никогда не позволит себе ничего низкого, вот так. А как директор я тем не менее обязан пресечь это, как вы выразились, безобразие. Я пресеку.

Серафима Константиновна молча смотрела на Арсения Александровича, смотрела с удивлением и неодобрением.

— Как это у вас просто! «Уволю»! А о них вы подумали? Юльку ославите, ему жизнь испортите!.. А за что?

Тут Елена Николаевна тоже заплакала. Арсений Александрович сморщился, принялся искать сигареты.

— Вы поговорите с ними, вы же директор! Я Юльке сказала — куда там! Слушать ничего не хочет! Ушла, хлопнула дверью: люблю, и все тут!

— У вас неверные представления о возможностях директора школы… — с грустной усмешкой отвечал директор школы. — Запретить им любить не в моей компетенции… Уволить — пожалуйста.

— Но — как отец…

— И как отец — не могу. Мне как отцу радоваться бы… И не послушает он меня точно так же, как дочь не послушала вас. А послушал бы — я бы его уважать перестал… Да перестаньте же вы, наконец! — стукнул он кулаком. — Слезами делу не поможешь.

— Легко вам говорить «перестаньте»!

— Да… — сказал Арсений Александрович. — Мне, конечно, легко. Легче всех.

И тут Елена Николаевна перестала плакать, гневно взглянула на мужа и сказала:

— Есть же люди такие! Во все вмешиваются! Влезут с ногами, натопчут, испачкают все! А что случилось? Гуляли вместе…

— Вы только его не увольняйте! — умоляюще взглянула на директора Юлина мама. — Юлька сразу из школы уйдет, вы ее не знаете! И Женька мне этого никогда не простит… Так плакал, кричал: «Мамочка, почему ты такая злая?»

А Саня лежал, слушал и вдруг уснул…

Ему приснилась осень — большая, желтая, с грядущими холодами. Родной шестой «Б» приснился ему: он летал в небе над школой… Осень, осень… И все птицы стремились в теплые края: кто собирался, кто улетел уже. Только эти — из шестого «Б» — весело и упрямо носились над школой и улетать никуда не собирались. Саня разбежался, оттолкнулся от земли и тоже оказался там, в большом ветреном небе, а внизу, возле школы, печально бродила белая лошадь…

«Смотрите, смотрите, лошадь! — кричали ученики, носясь под облаками. — Сан Сенич, откуда она тут?»

«Моя», — объяснил Саня.

«Ой, а можно на ней покататься?»

«Можно, — разрешил он, — только на урок не опаздывайте…» — И проснулся.

Молча поднялись. Молча умылись и прибрали постели.

Молчала Юля. Молчал Саня. Даже Елена Николаевна молчала.

За завтраком Арсений Александрович заговорил.

— Вот что, мальчики-девочки, — хмуро начал он, — слушайте меня внимательно, потому что повторять я не буду…

«Мальчики-девочки» и Елена Николаевна опустили головы и приготовились слушать.

— Александр, ты учитель. Юля, ты ученица. Я правильно говорю?..

— Правильно, — едва слышно отозвалась Юля.

Саня надменно промолчал.

— Я — директор школы. Я твердо знаю, что учителя существуют для того, чтобы учить. А ученики, чтобы учиться. Остальное меня сейчас не интересует, потому что ты — учитель и должен быть чист перед людьми… — Арсений Александрович замолчал. Он сосредоточенно мешал чай, а потом долго и пристально рассматривал ложку. — Короче говоря… Если кто-нибудь скажет мне, что вас видели вместе…

— Я тебе сразу говорю, — перебил Саня, — нас будут видеть вместе.

Арсений Александрович, выслушав эти слова, снова помолчал, потом спросил спокойно и устало:

— Александр, ты хочешь работать в школе?

Саня долго молчал, угрюмо глядя перед собой.

— Хорошо… — сказал он тихо, повернув к отцу вдруг побелевшее лицо. — Я уйду.

— Ладно… — тяжело выговорил Арсений Александрович. — Раз ты такой вольный и гордый, уходи… — И поднялся из-за стола. — Только помни, что ты предатель…

— Кого я предал, кого?! — вскочил Саня.

— Дело, — сказал Арсений Александрович и ушел.

— Ты сам!.. — крикнул Саня в спину отцу. — Это вы…

Но тот не ответил.

— Ну и глупо… — сердито сказала вдруг Юля. — И не имеешь ты права уходить. Ты из-за меня, я понимаю. Думаешь, что иначе меня предашь, ведь да?

Саня молчал, но по выражению его злого, несчастного лица было ясно, что думает он именно так.

— Ну и дурак! А как они без тебя будут, ты подумал? Ты — учитель, ты не один… — И вдруг Юля улыбнулась, поманила Саню и шепотом, на ухо сказала: — А я скоро не буду ученицей!..

Саня молчал.

— Ты не думай, что я испугалась, я с тобой ничего не боюсь, правда! Но раз тебе нельзя… А прятаться… Да ну их всех! Мы с тобой уедем…

Саня непонимающе взглянул на нее.

— Ну, как будто, понимаешь? Ты в одно полушарие, а я в другое, чтоб они нас не трогали.

Саня печально хмыкнул.

— Мы письма будем друг другу писать… Слышишь?

— Слышу, — мрачно отозвался он. — Только на школу не пиши, а то Лола Игнатьевна вскроет…

Они вместе дошли до перекрестка. За поворотом была школа, там их не должны были видеть вместе.

— А ты меня не разлюбишь? — спросил Саня.

— Какой ты глупый… — Юля поцеловала учителя географии и вздохнула. — Иди, сейчас звонок будет… Иди первый, тебе нельзя опаздывать…

И Александр Арсеньевич пошел в школу. Ему нельзя было опаздывать: его ждали ученики.

На газоне у школы щипала траву грустная белая лошадь. Увидев хозяина, она тихонечко заржала.

Content

Наталия Соломко
Белая лошадь — горе не мое