Анастасия Орлова

Лето, когда ты была невестой

Лето, когда ты была невестой

…И терялась тропа в тёмной чаще лесов,

И был месяц, как коготь медвежий, остёр.

Засыпай, цесаревна, не слушай злых слов,

Не смотри на кровавый по коже узор.

У кого что за сердцем – тот тем и богат,

Кто-то жизни спасает, а кто-то – крадёт.

И спаситель твой будет опасней стократ

Той беды, от которой тебя увезёт.

***

Я с трудом разлепляю смёрзшиеся ресницы и веки – жестокий свет нестерпимо жжёт глаза даже сквозь них. Вокруг меня всё белое, хрусткое, торжественное. Ледяная пустыня окутывает меня, словно свежие крахмальные простыни, словно саван для немужней девицы, украшенный как подвенечное платье, раз уж последнее примерить ей так и не довелось. Всё правильно. Всё идёт своим чередом. Здесь меня никто никогда не найдёт, равно как и я никогда уже не найду того, кого ищу…

Я пытаюсь вспомнить его имя, но память моя окоченела, и я перестала чувствовать её, как свои руки и ступни. Его имя – точно серый осколок скалы, крошащийся под пальцами острыми камушками, за которым можно укрыться и от лютого ветра, и от заклятого врага. Оно очень ему подходит. Оно вертится у меня в голове, но я никак не могу поймать его. Как, бывает, не можешь вспомнить строку из середины песни, пока не начнёшь петь её с самого начала.

Часть первая. Брегир

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес…

М. Цветаева

1.1

– Я понимаю твою грусть, милая, и разделяю скорбь! – с фальшивой нежностью пропел Рейслав, – но как бы жестоко это ни звучало – у тебя нет времени оплакивать отца. Сейчас есть вещи более значимые: страна осиротела, осталась без правителя, и долг цесаревны – поспешить с замужеством, выбрать нового цесаря. Ах, если бы знать заранее, что эта неведомая хворь убьёт моего бедного брата, ты бы, конечно, не отказала Таерину, единственному соискателю твоей руки! – Рейслав горестно вздохнул. – Посмотри на себя, – с жалостью продолжал он, – бледна, костлява, черноволоса! Вся в мать-чужеземку. Боюсь, тебе пришлось бы долго искать достойного человека, что согласился бы взять тебя в жёны. Непозволительно долго, если бы не я, милая! Я спасу тебя. Спасу королевство. И всех нас. Мы сократим время скорби по твоему отцу до месяца, а потом сыграем свадьбу. Не очень пышную. Всё должно быть скромно и умеренно, как дань уважения почившему. Но откладывать нельзя!

Сольгерд до боли в пальцах сжала шёлковый платок и опустила голову ниже. Она изо всех сил старалась не смотреть на Рейслава, не видеть его длинные нервные пальцы, накручивающие её локон, вкрадчивую улыбку, игравшую на хищных губах, пронзительные голубые глаза, в холодной глубине которых то и дело вспыхивали искры беспощадности. Он наслаждался властью над ней и не пытался скрыть этого. Его утончённая красота, шёлковый голос, дорогой аромат, сделанный на заказ лучшим парфюмером королевства, вызывали в Сольгерд непреодолимое отвращение. Её била мелкая дрожь, и, казалось, её вот-вот стошнит. Вот бы на его расшитые шёлком туфли! Она была уверена, что без Рейслава не обошлись ни длительная болезнь её отца, ни его смерть.

– Что молчишь, милая? – он бесцеремонно приподнял её лицо согнутым пальцем за подбородок, и комната покачнулась, как корабельная палуба. – Посмотри-ка, что я тебе принёс! – мужчина с торжественным восторгом подхватил бархатный ларец и раскрыл его. Внутри, переливаясь гранями драгоценных камней, лежала диадема. – Корона твоей матушки, любовь моя! Примерь-ка! – Рейслав трепетно достал драгоценность из футляра и водрузил на голову Сольгерд. Края короны впились в кожу, словно были заточены. Рейслав хозяйским движением откинул её волосы за плечи и отступил на шаг, глядя на девушку с неподдельным восхищением.

– Я обещаю любить тебя, милая! – прошептал он, – как любил твою мать, ведь ты так на неё похожа! Но тебя у меня никто не отнимет, даже мой собственный брат! Она выбрала его. И умерла из-за него. Но ты выберешь меня, и всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо, если ты будешь моей, – он подошёл к девушке почти вплотную и погладил по щеке. Сольгерд, сжав зубы, стерпела его прикосновение. – Видишь, как всё просто, моя маленькая беззащитная цесаревна, – усмехнулся мужчина, медленно и многозначительно поцеловал её холодные дрожащие пальцы и вышел из опочивальни, замкнув дверь на ключ.

На секунду воцарилась тишина. Так бывает, когда во время шумного летнего купания резко нырнёшь под воду: из звуков остаётся лишь едва уловимый звон в собственной голове. Сольгерд рванула корону с головы, выдрав зацепившуюся за витиеватый узор прядь, и даже не заметила этого. Она с такой силой швырнула венец в затворённую дверь, что на месте удара появилась щербина.

– Волчий ты выкормыш! – прошептала она, опускаясь на пол в беззвучных рыданиях. – Умереть отраднее, чем быть твоей!

***

– Ты мне должен! – маленькая женщина с потемневшей и сморщенной от прожитых лет, словно грецкий орех, кожей, перегнулась через узкий деревянный стол. – Жизнь за жизнь, помнишь? – нянюшка Келлехерд многозначительно постучала кончиком пальца по столешнице. Через стол на неё холодно смотрел черноволосый мужчина. Он не был стар, но в короткой бороде уже поблёскивал первый снег ранней седины, а промеж бровей залегла морщинка, заметная даже тогда, когда он не хмурился.

– Что ты хочешь от меня, Келлехерд? – устало уронил мужчина. – Даже если я вытащу её из замка и увезу от Рейслава, что мне с ней делать? Её будут искать, она же наследница, пусть сама она и не имеет права на престол. И не будет Рейславу спокойно спаться, пока она жива, но не его жена.

– Я хочу, чтобы ты её спас и отвёз в сопредельное государство. Тамошний королевич просил её руки. Политический брак. Она не захотела, но цесарь так и не успел отправить ответ. Там Сольгерд будет в безопасности. Брегир, ты обещал – жизнь за жизнь. Только я не за свою жизнь прошу, а за её.

– Ты одного понять не хочешь, Келлехерд, – мужчина облокотился о стол, – до королевича твоего – несколько дней пути. Ты же понимаешь, как мне придётся её вызволять из-под Рейславовой охраны? И какую цену я за это заплачу. А потом она останется со мной посреди леса, и я не уверен, что смогу тогда защитить её. Этого ты хочешь для своей цесаревны?

Нянька потемнела лицом. Её морщинистые ладони с сухой, тонкой, словно пергамент, кожей, задумчиво гладили столешницу.

– Я верю тебе, Брегир, – выдавила она наконец, – потому что знаю тебя.

– Да причём здесь я! – взвился мужчина, на миг потеряв самообладание, но осёкся и снизил голос. – Если бы всё зависело только от меня!

– С Рейславом Сольгерд умрёт. Но ты можешь подарить ей надежду. И я в неё верю. И в тебя – тоже, на этом точка! – женщина поджала губы и хлопнула ладонью по столу. – Я попробую опоить часть стражников дурманом, чтобы тебе не пришлось… так много их… ну… убивать их всех.

Брегир закатил глаза, но женщина, не стала больше ничего слушать. Она поднялась и направилась к выходу из таверны, вместо прощания бросив на него строгий взгляд.

Мужчина пробормотал неразборчивое ругательство, обречённо опустив голову на сомкнутые в замок пальцы. Жизнь за жизнь. Он сам сказал, пусть и минуло с тех слов уже лет пятнадцать. Что ж, он не может нарушить собственную клятву. Чем бы потом это не обернулось. Чёртова цесаревна!

***

Странный шум дёрнул её из полузабытья, словно чья-то рука за шиворот вытащила из воды идущее ко дну тело. Сольгерд лежала на полу своей опочивальни, измождённая слезами и жгучим, бессильным гневом. В коридоре послышались возня и сильный удар, будто охранник, дежуривший у покоев, бросился на дверь всем телом, а потом медленно стёк на пол. Сольгерд приподнялась на локтях. Снаружи тихонько звякнули ключи. Первый не подошёл. В замочной скважине удалось повернуть только четвёртый.

Девушка замерла от ужаса. Сердце с гулким уханьем билось где-то в горле. Дверь тихонько отворилась, и цесаревна увидела лежащее на пороге тело стражника. Забрызганные засохшей грязью сапоги перешагнули через него, щёлкнул замыкающий дверь ключ. Сапоги подошли ближе. Сольгерд медленно запрокинула голову и увидела их хозяина: высокого горбоносого мужчину. Из-за его плеча выглядывала рукоять добротного меча, нахмуренную бровь от лба к виску пересекал застарелый рваный шрам, на скуле краснела свежая ссадина, похожая на след от латной перчатки. От угла рта шла подсыхающая кровавая дорожка и терялась в короткой бороде со стальными проблесками, но длинные тёмные волосы, небрежно стянутые на затылке кожаным ремнём, седина ещё не тронула.

Он окинул равнодушным взглядом уставившуюся на него Сольгерд, бесшумно прошёл к окну и, распахнув ставни, выглянул наружу.

– Придётся прыгать, цесаревна, – сказал незнакомец низким, хрипловатым голосом, подошёл к девушке и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

– Я никуда с вами не пойду! – прошептала она, осторожно отползая назад.

– А с кем пойдёшь? Под венец с Рейславом? – мужчина бесцеремонно поднял её за локти, поставил на ноги. Казалось, он даже не заметил, что цесаревна пыталась сопротивляться. – Любишь его?

– Что-о-о?! – возмущённо задохнулась Сольгерд, на миг оставив попытки выкрутиться из рук незнакомца.

– Ну и всё тогда, – подытожил он, перекидывая девушку через плечо. Мужчина легко, словно и не барахталась на его плече сопротивляющаяся Сольгерд, взлетел на подоконник, а потом прыгнул вниз.

***

Несмотря на сонное зелье няньки, без жертв не обошлось. Брегир понимал, что вернуться тем же путём, каким зашёл, ему вряд ли удастся, тем более с цесаревной. Поэтому он велел няньке подготовить под окном опочивальни телегу со щедрым слоем сена. Туда же подвести и Брегирова коня. На их счастье, старая Келлехерд всё сделала на совесть, но в покоях Сольгерд его поджидала другая незадача: когда мужчина протянул цесаревне руку, чтобы помочь подняться, он увидел в её взгляде даже не страх – ужас, и понял: Келлехерд так и не удалось поделиться с ней планом. И, да – теперь, помимо врагов по всему замку в лице Рейслава и его людей, она имела у себя в комнате страшного, замаранного чужой кровью, незнакомого мужика. И объяснять что-то уже совсем некогда – за запертой дверью послышался приближающийся топот стражи.

Закинув цесаревну на плечо, Брегир перемахнул через подоконник и полетел прямиком в пышную подушку из сена.

Чёрный конь вынес их из крепости, сбив на своём пути несколько стражников, и проскочил в уже закрывающиеся городские ворота. Он храпел и брызгал пеной, закладывая совершенно невероятные петли, как убегающий от хищника заяц. Резко заворачивая, заваливался на бок так, что, если бы незнакомец не держал Сольгерд перед собой железной хваткой, она бы вылетела из седла и разбилась бы на первом же повороте. Из-под копыт коня летели фонтаны пыли и мелкого щебня, и со стороны казалось, что по улице несётся пылевой шторм.

Сольгерд ничего не видела – песок забил ей глаза и нос, она вдохнула ртом, и горло обожгло, а на зубах заскрипели мелкие песчинки. Они метались из стороны в сторону в плотном песчаном облаке, как ей показалось, долго, хотя на самом деле прошло всего несколько минут.

Беглецы не сбавили скорость и за городскими стенами. Конь летел так, что уши закладывало от свиста встречного ветра. Неожиданность похищения давала им немного лишнего времени, пока Рейслав собирает погоню, и Брегир не тратил его понапрасну.

Лишь когда они достигли самой глубины леса, удалились от нахоженных тропок и дорог, запутали следы, Брегир спешился и снял с седла цесаревну. Мгновение они молча стояли друг против друга. Девушка – худенькая, растрёпанная, настороженная изо всех сил старалась совладать со своим страхом. Она походила на галчонка, который выпал из гнезда и теперь с замиранием взирал на подобравшего его человека, пытаясь понять: съесть его хотят или спасти. И мужчина, который только что вышел победителем из жестокой драки, но казался спокойным и лишь уставшим, а никак не опасным для похищенной им девушки. Он кивнул ей на журчащий меж деревьев полноводный ручей:

– Напейся. И можешь умыться, если хочешь.

Но цесаревна не шелохнулась.

– Кто вы? – тихо спросила она.

Брегир ответил не сразу. Келлехерд была уверена, что ей удастся увидеть свою воспитанницу и всё ей рассказать. Она ошиблась. Теперь придётся объяснять цесаревне самому. А он был не силён в разговорах.

– Меня послала твоя нянька, старая Келлехерд, – мужчина смотрел Сольгерд в глаза, и его взгляд был спокоен и мягок. Он не хотел пугать её ещё больше, поэтому даже не пытался подойти ближе. Отвязав от седла небольшой тряпичный мешок, он бросил его к ногам цесаревны. – Тебе нужно переодеться. В шелках ты слишком приметна.

Сольгерд осторожно развязала тесёмки, стягивавшие горловину мешка, внутри оказалось простое крестьянское платье. Она вопросительно подняла глаза на своего похитителя.

– Принц Таерин сделал тебе предложение? – в лоб спросил Брегир, не зная, как лучше подступиться ко всем этим объяснениям. Цесаревна неуверенно кивнула. – Келлехерд знает точно, что цесарь… твой отец, не успел отправить ему отказ. Я должен доставить тебя к Таерину, а ты – принять его предложение.

– Но я не хочу! – поспешно выдохнула цесаревна.

– Чего не хочешь, – усмехнулся мужчина, – замуж за Таерина?

– Я его совершенно не знаю, это – политический брак и… – принялась объяснять дрожащим голосом девушка, но Брегир перебил её:

– И из вариантов у тебя только брак с Рейславом. Всё. Переодевайся, – Брегир отошёл к ручью и, опустившись на одно колено, ополоснул лицо холодной водой.

Сольгерд стояла, чуть не плача, прижимая к груди скомканное платье.

– Я не могу так, – прошептала она.

Ох уж эти девичьи мечты о большой любви и пышной свадьбе! Уж ей, как цесаревне, должно бы предвидеть политический брак, а не красивую историю с вечерами под луной.

– Если у тебя есть другие варианты, я тебя слушаю. И отвезу тебя к тому суженому, которого укажешь, – мрачно ответил Брегир, не поднимаясь с колена.

– Я не об этом, – её голос стал ещё тише. – Я не могу переодеваться… при мужчине.

– Ты у меня за спиной. Я не смотрю.

– Но вы всё равно здесь! – прошептала девушка.

– А куда мне деться, на дерево влезть? – с плохо скрываемым раздражением осведомился воин, – Мне не интересна ни ты, ни твои наряды, чтоб за тобой подглядывать, переодевайся спокойно.

Белоснежные скулы Сольгерд моментально залила краска. Какое-то время она стояла совсем тихо, потом завозилась и опять затихла.

– Всё? – мужчина обернулся и застал цесаревну в том же виде, что и оставил.

– Я не могу развязать корсет, – едва слышно пролепетала она.

– Так попросила бы, – он решительно направился к ней, но Сольгерд отпрянула.

– Это неприлично – расшнуровывать посторонн…

– А я и не собирался расшнуровывать! – бросил Брегир, развернул цесаревну спиной и одним взмахом распорол шнуровку ножом.

Когда он возвращался к ручью, чтобы наполнить водой флягу, девушка заметила, что он едва прихрамывает на левую ногу, и что-то во всей его фигуре, движениях, длинных тёмных волосах, стянутых потёртым ремешком в небрежный хвост, ей показалось смутно знакомым.

– Как вас зовут? – её голос раздался совсем близко, и Брегир обернулся. Цесаревна опустилась на колени подле ручья, зачерпнула полные ладони проточной воды.

– Брегир, – он ответил не сразу, подумав, стоит ли называть ей своё имя. Но имя показалось Сольгерд незнакомым.

Он подождал, пока девушка неуклюже умоется (ей всю жизнь поливали на руки из золотого кувшинчика над серебряным тазиком, и как Келлехерд представляет себе её выживание несколько дней в лесу, интересно?), потом протянул ей только что наполненную флягу. Чего доброго, плюхнется вниз головой в ручей, пытаясь из него напиться. Сольгерд кивнула, смущённо и благодарно. Как бы она ни была напугана, от её глаз не ускользнула едва заметная насмешливая улыбка Брегира, и она поняла свою неловкость.

– Пойдём, – Брегир легко подхватил её за талию и усадил в седло. Взяв коня под уздцы, он повёл его в поводу по руслу ручья.

– Если собаки пойдут по нашему следу, в воде они его потеряют, – пояснил он в ответ на недоумевающий взгляд Сольгерд, хотя не собирался ничего ей объяснять.

Долгое время они ехали в полной тишине, и Брегир уже успел обрадоваться, что никаких расспросов со стороны цесаревны, видимо, не будет. Но не тут-то было: Сольгерд немного успокоилась, видя, что незнакомец не желает ей зла, и поверила в то, что он послан Келлехерд.

– Откуда нянюшка вас знает? – наконец спросила девушка. Брегир не ответил, продолжая сосредоточенно шагать по руслу ручья. Ещё немного, и можно будет выбраться на сушу. – Она, кажется, не из тех, кто мог бы познакомиться с наёмником в таверне, – не унималась Сольгерд.

Слово «наёмник» хлестнуло Брегира, словно отпущенная ветка. Он не любил это слово: так называют тех, кого легко перекупить, для кого не важно, кому служить: хозяином станет тот, кто заплатит больше. В какое бы дерьмо не заводила его жизнь, он никогда не ставил деньги выше чести. Но постоянно слышал в свой адрес, словно плевок: «Наёмник!». Что ж, по сути он им и был. А всё остальное – про честь и преданность – так, лирика. Для тех, кто ещё может себе позволить образ благородного воина.

– Брегир?

– Что? – отозвался он, вырванный из гущи невесёлых размышлений.

– Откуда же?

– Я должен ей. Жизнь за жизнь.

– Да-а-а? – удивлённо протянула Сольгерд.

– Она спасла мне жизнь. Давно. Много лет назад. Пришло время отдать долг.

– Ого! – едва слышно прошептала Сольгерд. Она явно недооценивала свою няньку. Спасти жизнь воину… каково!

– Вы, наверное, были ещё ребёнком? – догадалась девушка.

– На пару лет постарше тебя.

– Но мне почти двадцать! – возмутилась она.

– Значит, чуть больше, чем на пару.

Цесаревна чувствовала нежелание Брегира ворошить эту тему, но любопытство разгорелось и остановиться было уже сложно.

– Как это произошло?

Брегир вывел коня из ручья и сел в седло позади Сольгерд.

– Держись крепче, – мрачно бросил он ей, пришпорив вороного.

Сольгерд казалось, что они едут уже несколько часов. Она не привыкла к долгим конным прогулкам, она вообще не очень хорошо держалась в седле, и теперь всё её тело отзывалось болью. Особенно беспокоила спина, которую девушка из последних сил пыталась держать прямо, чтобы ненароком не коснуться сидящего позади неё Брегира.

– Если ты будешь сидеть в седле хотя бы в половину не так напряжённо, нам обоим будет легче. Всем троим, если считать коня, – как можно мягче заметил Брегир, но Сольгерд лишь возмущённо дёрнула плечом, и Брегир мрачно вздохнул, мысленно поминая недобрым словом Келлехерд.

Приближалась ночь. Лучше было бы провести её в пути, чтобы максимально оторваться от преследователей (а они, несомненно, были), но Брегир ощутил уже знакомые, совсем его не радовавшие перемены. Чем темнее становилось, тем чётче его глаза различали мельчайшие детали, улавливали едва заметное движение насекомых, шевеление листьев. И запахи: обоняние обострилось, и воин мог расплести запах леса на отдельные ноты земли, травы, коры деревьев. Он чуял притаившегося в норе поблизости зайца и белку, прыснувшую от них за несколько футов. Белку он ещё и услышал.

От Сольгерд пахло белым шиповником и речной водой с сочным листьями кувшинок и мелким илом, словно от русалки. А ещё – страхом и чуть его притупляющей усталостью.

Нужно искать место для ночёвки, нужно успеть…

Они остановились в кругу раскидистых елей, устлавших землю мягким слоем иголок. Брегир расстелил тёплый плащ поверх еловой перины и кивнул на него Сольгерд, отыскивая в седельной сумке ужин. «Глубоко дышать. Не делать резких движений», – он до последнего надеялся, что всё обойдётся, но всё же нужно было уйти на безопасное расстояние. И быстро.

– Мы заночуем здесь, прямо в лесу? Разве не будем искать какой-нибудь постоялый двор в ближайшей деревне?

Брегир медленно перевёл тяжёлый взгляд на цесаревну:

– Какой-нибудь постоялый двор в ближайшей деревне сейчас ищут люди Рейслава, в надежде схватить там тебя и вернуть назад суженому, – произнёс он спокойно, но Сольгерд прочла гнев в его напряжённых скулах и в залёгшей меж бровей морщинке. – Мы даже не будем разводить костёр. Не сегодня. Пока слишком велика опасность привлечь к себе внимание.

Девушка растерянно опустилась на край плаща, подобрав под себя замёрзшие ноги. Брегир сунул ей в руки флягу с вином и пару лепёшек, накинул край расстеленного плаща ей на плечи.

– Грейся, – коротко бросил он, – я буду поблизости, – и скрылся в сгустившейся ночи.

Прихрамывая, он ушёл в глубину леса, насколько хватило сил, опёрся рукой о ближайшее дерево и согнулся пополам, судорожно глотая воздух. Нет, боги, не сейчас! Скольких он убил сегодня? Пятерых? Больше? Меньше? Воздух перед глазами плыл и дрожал, словно над костром, знакомая боль рвала лёгкие, крушила рёбра. Только не сейчас! Брегир сполз на колени в мокрый от ночной росы мох, до белых костяшек сжал кулаки и вдавил их в солнечное сплетенье, пытаясь подавить зарождающийся в груди рык боли и отчаяния. Из последних сил удерживая ускользающую ясность сознания, он перекатился на спину и окунулся в бархатное бездонное небо, испещрённое точками звёзд, словно дырками от стрел. Острые верхушки вековых елей подпирали ночную тьму. В этот момент он вдруг понял, что сегодня боги особенно милостивы к нему и он справится. Сегодня – справится. Вопреки пролитой днём крови, во имя удерживающей его клятвы и веры старой Келлехерд. Волна боли схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив лишь до предела обострённые чувства и оголённые нервы. Но впереди ещё несколько дней пути, и неизвестно, что будет дальше.

Сольгерд вздрогнула, увидев меж деревьев возвращающегося Брегира, бледного, словно призрак.

– Ты почему не спишь? – резко спросил он, и тут же пожалел о своём тоне: улёгшийся было под слоем дневной усталости страх девушки окатил его волной металлического запаха, острого и холодного. Воин опустился на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Повреждённая во время прыжка из окна нога немедленно отозвалась тупой болью. Цесаревна выглядела такой потерянной и так хотела доверять ему, своей последней (и единственной) надежде на спасение, что он осёкся и забыл, что хотел сказать. Да и что ей скажешь, беззащитному тепличному цветочку, выдранному из родного сада грубой рукой? Цесаревне, заброшенной в тёмный лес, где каждый шорох листьев, каждое движение ночного воздуха звучит как обещание смерти, неминуемой и страшной.

Он снял свой видавший виды плащ и накрыл им её плечи.

– Послушай меня, Сольгерд, – произнёс он спокойно и твёрдо, поймав её отчаянный взгляд, – твоя сохранность для меня сейчас важнее всего, и я не смогу тебя защитить, только если буду мёртв. А умирать я пока не собираюсь, – мужчина едва заметно усмехнулся. – Ты держалась молодцом, и то, что сейчас тебе особенно страшно – это нормально. Ночью все чувства обостряются, особенно страх. Но сейчас я хочу, чтобы ты доверилась мне и отдохнула, завтра будет долгий день, хорошо? – что ещё ей сказать, он не знал. Это и так была слишком длинная речь. И ему очень хотелось верить, что он не солгал. Сольгерд кивнула. От неё отчётливо пахло непролившимися слезами усталости, напряжения и накопившегося страха.

Он выпрямился и отошёл на несколько шагов, устроился под деревом, прислонившись спиной к шершавому стволу.

– А вы?

– Что я? – обернулся Брегир на слабый оклик.

– Вы разве не будете спать? Совсем? Всю ночь? Завтра будет долгий день…

– Я привык, – бросил он, давая понять, что разговор окончен.

***

Сольгерд проснулась на рассвете от пронзительного луча новорожденного солнца, скользившего по её векам. Она не сразу сообразила, где находится, резко дёрнулась, но затёкшая спина не дала ей сесть. Через несколько секунд она вспомнила всё, что с ней случилось – будто в лицо плеснули пригоршней воспоминаний вчерашнего дня, холодных и оттого бодрящих, как проточная вода. Захотелось снова уснуть и проснуться в своей опочивальне, спуститься к завтраку и увидеть отца, живого и невредимого. А потом гулять по саду, слушать затейливые сказки нянюшки Келлехерд и пытаться увильнуть от ненавистного послеобеденного шитья золотом. Сейчас она готова была вышить хоть целую скатерть, хоть две! Лишь бы вернуться в те спокойные дни недавнего прошлого.

Пока Брегир проверял копыта и упряжь коня, цесаревна заметила лежащую рядом флягу с водой и пару зачерствевших лепёшек – её завтрак.

Когда мужчина подсадил Сольгерд в седло, спина немилосердно напомнила о вчерашнем пути, и девушка не сдержала болезненного стона.

– Твоё упрямство тебе только вредит, – устало заметил Брегир, – облокотись на меня, ехать ещё не один день, – он легонько потянул её на себя, и когда девушка бросила своё упрямое сопротивление, боль поутихла.

Они ехали молча. Весь прошлый день Сольгерд, превозмогая боль, изо всех сил держала дистанцию между собой и Брегиром, а сейчас, прижавшись спиной к его груди, боялась лишний раз шевельнуться. Сквозь его тонкую рубашку и своё платье она чувствовала сердцебиение Брегира, тепло его тела и ровное дыхание. Это отчего-то и завораживало девушку, и успокаивало, убаюкивая вместе с ровным шагом коня. Несмотря на всё случившееся, она вдруг почувствовала себя в полной безопасности, и, принимая это блаженное ощущение за наваждение, боялась спугнуть его неосторожным движением.

Острота чувств ещё не покинула Брегира, и он понимал, что ночная опасность не миновала. Нужно окончательно прийти в себя, окунуться в холодную воду будет весьма кстати. Он направлял коня к лесном озеру, раскинувшемуся в часе езды от места их ночёвки, благо, оно было по пути. Брегир хорошо знал здешние леса и отыскать путь в знакомой чаще не представляло для него сложности.

Сначала Сольгерд показалось, что впереди маячит большая поляна, но когда просвет меж деревьями стал шире, она увидела яркие солнечные зайчики и поняла, что это озеро, плоское и круглое, словно серебряное блюдо, и такое же слепящее под утренним солнцем. Брегир спешился и снял её с коня.

– Можешь искупаться. Но осторожней, чуть дальше от берега омуты, – сказал он, пробираясь в высокой траве к пологому берегу. Сольгерд мысленно возмутилась: конечно же, она не станет купаться в присутствии постороннего мужчины, ещё чего! А тот тем временем снимал с себя рубашку.

– Только не вздумайте, – в её дрогнувшем голосе зазвенели цесарские нотки, смутившие её ещё больше, – раздеваться, – добавила она тише.

Брегира накрыло пронзительным букетом запахов из её страха, смущения и всех тех «цесарских приличий и правил», что вдалбливали в её голову с самого рождения, даже в горле запершило от едкой приторности. Он обернулся и вскинул руки перед собой, будто успокаивая нервную лошадь:

– Я только сниму сапоги, можно? – спросил он миролюбиво, не сумев до конца спрятать звучащий в голосе смех, и лёгкий ветерок тут же донёс до него новый оттенок цесаревниного гнева: она поняла, что он не воспринимает её всерьёз. Она же воспринимала чрезмерно серьёзно абсолютно всё.

Он потуже затянул ремешок на длинных волосах и бросился в озеро. Прыжок был таким резким и мощным, что воин полностью скрылся в омуте, оказавшимся от берега не так уж и близко. Старательно отводившая взгляд от полураздетого мужчины Сольгерд невольно вздрогнула: если этот человек решит причинить ей вред, у неё не будет шанса даже успеть это осознать, не говоря уже о возможности сопротивления. Тот, кто обладает истинной силой, никогда ею не хвастает, как не хвастает ею опасный хищник. Но сила сквозит в каждом его движении, пугая и восхищая одновременно, даже если он просто греется на солнышке.

Сольгерд осторожно подобралась к краю озера, зачерпнула горсть студёной воды и умылась. Брегир вышел на берег неподалёку, отряхнулся и отжал волосы. Сольгерд украдкой бросила на него любопытный взгляд и едва слышно ахнула: всю грудь и плечи мужчины покрывали шрамы: от длинных грубых рубцов, похожих на удар чьих-то чудовищных когтей, до небольших круглых отметин, словно следов от арбалетных болтов.

Один из таких шрамов у левого плеча приковал взгляд цесаревны. Брегир заметил это, и нехорошее предчувствие шевельнулось где-то в глубине его души. Словно зачарованная, девушка подошла к нему на расстояние вытянутой руки, не отрывая взгляда от рубца, которого она уже не видела. Перед её внутренним взором раскинулась поляна на опушке леса, цесарский пикник, нянюшки, лакеи, пледы и скатерти, корзины с фруктами и воздушный змей, привязанный тонкой лентой к ветке дуба. Отец, снявший туфли, счастливо щурившийся на солнце, надкушенный персик, тёплые грозди винограда, приманившие осу. И четверо высоких и крепких молодых мужчин, что не принимают участия в радостной суете: они стоят спиной, то и дело бросая настороженные взгляды по сторонам.

Вдруг одна из нянек пронзительно визжит, и Сольгерд (ей лет пять, не больше) видит спину королевского телохранителя слишком близко. Как он оказался на их ковре так молниеносно? Что он… отец хватает её за плечи и отшатывается назад за секунду до того, как телохранитель падает к их ногам. И Сольгерд видит его длинные чёрные волосы, разметавшиеся среди раздавленного винограда, болт, торчащий из левого плеча, и пятно цвета вишнёвого сока, расползающееся под древком. Она смотрит на это вечность, не меньше, откуда-то из другого мира кричит нянюшка, хватает её поперёк тела, пытается оттащить в безопасное место и одновременно заслонить её глаза ладонью: «Не смотри, дитятко, не смотри!». Но Сольгерд не может не смотреть, она вырывается из рук Келлехерд и перехватывает взгляд раненого воина, и тут её подхватывает другой телохранитель, сопротивляться которому бесполезно.

– Это был ты! – завороженно шепчет Сольгерд, поднимая глаза на Брегира и узнавая его взгляд, взгляд умирающего на пледах для пикника воина. – Ты спас отца от стрелы. Закрыл его собой. Ты был его телохранителем! – её пальцы сами тянутся к старому шраму на левом плече, но Брегир избегает прикосновения, наклонившись за рубашкой.

– Я был телохранителем цесаревны, – сухо бросает он, одеваясь.

Близился полдень. В голове Сольгерд жужжал рой вопросов, но задавала она их всё реже – всё равно Брегир не отвечал.

– Почему я не помню тебя после? Ты перестал служить отцу?

– После я стал… непригоден для службы цесарю, – это был единственный ответ, которым удостоил её воин. Об остальном приходилось догадываться самой, и каждая следующая догадка была невероятнее предыдущей.

Они выехали на небольшую полянку, поросшую травой почти в человеческий рост.

– Где-то здесь была заброшенная охотничья яма, – пробормотал Брегир, пуская коня по краю поляны, чтобы ненароком не угодить в ловушку. Внезапно животное остановилось, а потом в испуге попятилось, и из травы по ту сторону поляны поднялся на задние лапы высокий косматый медведь. Сольгерд тихонько ахнула.

– Ш-ш-ш, – зашипел над её ухом Брегир, успокаивая то ли девушку, то ли лошадь, то ли всех сразу, – не делай резких движений. – Он медленно повернул коня обратно в лес, не выпуская из вида медведя, который, казалось, и не думал на них нападать. Но стоило путникам убраться под сень деревьев, зверь выбежал на середину прогалины, вновь встал на задние лапы и заревел. Испуганная лошадь взвилась на дыбы и едва не выкинула Сольгерд из седла, но Брегир удержал её и утихомирил коня. Медведь закричал, и сжавшаяся в седле девушка услышала в этом рёве отчаяние и боль. А через мгновение раздался другой, приглушённый и слабый рык.

– Что это, Брегир? Медведь ранен?

– Нет, он вполне здоров, как видишь. – мужчина подстегнул коня, чтобы побыстрее убраться от опасного места.

Рёв раздался ещё раз, но уже гораздо дальше.

– Ты слышишь, как он кричит? И кто-то ему отвечает! – не унималась Сольгерд.

– Это медведица. И медвежонок. Видимо, он провалился в старую яму.

– И не может выбраться? Брегир, он не сможет выбраться сам? – девушка повернула к мужчине обеспокоенное лицо. – Брегир?

– Такие ямы делались как раз с этой целью. Чтобы зверь не смог из неё выбраться.

– И что же теперь будет с медвежонком? Он погибнет там? А мать? Подожди, останови коня!

Мужчина не обращал внимания на её вопросы, и цесаревна попыталась отобрать у него поводья или хотя бы соскочить с седла. Не вышло ни того, ни другого.

– Брегир! – воскликнула она, в бессильном возмущении пихнув воина кулачком в плечо.

– Что? Что ты от меня хочешь?

– Разве мы им не поможем?

– Кому – диким медведям?

– Матери и малышу, попавшим в беду! Брегир, мы не можем их бросить!

Мужчина закатил глаза и тяжко вздохнул.

– И как ты это себе представляешь? Мать задерёт нас раньше, чем я успею спуститься в яму.

– Не задерёт! Ей нужна помощь, и если она поймёт, что мы можем ей помочь…

– Это медведь, Сольгерд! – не выдержал воин, – Он, представь себе, не знает, что есть на завтрак глупых цесаревен неприлично!

Девушка обиженно надулась и замолкла, но ненадолго.

– У моего отца были волкодавы. Огромные свирепые псы. Мне запрещали даже близко подходить к псарне, но я сбегала от нянек и подолгу пряталась среди своих мохнатых друзей. Однажды один из них заболел. Он никого не подпускал к себе, огрызался, не брал еду, и никто из псарей не смог дать ему лекарство. А у меня получилось. Они же всё понимают и чувствуют! Нужно просто уметь с ними разговаривать.

– Это не собака, это медведь.

– И что? Он чем-то хуже? Не заслужил помощи? Поставь себя на его место – хорошо ли?

Брегир резко натянул поводья, остановил лошадь и развернул Сольгерд за плечи, заглянув в её глаза.

– Даже если ты – великая заклинательница медведей и способна уговорить любого из них на что угодно… – он запнулся, сбился с мысли, тяжело вздохнул. – Пойми, медведь – опасный и непредсказуемый зверь. Я не смогу защитить тебя, когда полезу в яму, а ты останешься там, с ним. Я не буду так рисковать.

– И не надо! – расцвела цесаревна, почувствовав, что Брегир дал слабину в их споре. – Ты спустишь меня в яму на верёвке, я привяжу к ней медвежонка, и ты вытащишь его наверх. А потом и меня. Что скажешь?

То, что сейчас хотелось сказать воину, говорить при девушках не стоило. Поэтому он промолчал.

– Пожалуйста, позволь мне попробовать поговорить с ней! Ну пожалуйста! – не отставала Сольгерд. – Обещаю, мы бросим эту затею, если медведица будет угрожать нам. Но она просит о помощи, ты же её слышал! Неужели ты сможешь вот так просто уехать? И потом спокойно спать? Я – нет!

– Ладно, – сдался Брегир, мысленно проклиная себя, старую Келлехерд, упрямую цесаревну и этих, леший их дери, медведей. – Но медведица должна уйти с поляны, иначе мы не будем доставать медвежонка.

Вернувшись, они нашли медведицу на прежнем месте. Она поднялась на задние лапы по ту сторону поляны. Сольгерд сделала осторожный шаг из-под деревьев, Брегир, обнажив меч, держался чуть впереди. Медведица внимательно на них смотрела.

– Может, ты уберёшь меч, он её пугает! – прошептала девушка, но воин ей даже не ответил.

Ещё шаг. И ещё. Медведица по-прежнему смотрит, стоя на задних лапах.

– Здравствуй! Меня зовут Сольгерд, – заговорила девушка тихим, баюкающим голосом, – а это – Брегир. Он хороший, ты не смотри, что такой грозный. – Ещё три медленных шага. – Мы хотим тебе помочь. Твой малыш попал в беду, да? Он упал в яму и не может выбраться. А у тебя не получается помочь ему. – Ещё несколько шагов.

– Сольгерд, слишком близко! – едва слышно прошептал Брегир.

– Ш-ш-ш, – отозвалась девушка, не отрывая взгляд от медведя. – У тебя не получается, потому что нет верёвки. А у нас она есть. – Медведица медленно опустилась на все четыре лапы, цесаревна сделала ещё шаг и оказалась на краю охотничьей ямы, медведица на противоположной стороне тихонько заворчала, и со дна ловушки ей ответил медвежонок.

– Сольгерд, отойди от края!

– У нас есть верёвка, и мы можем вытащить твоего малыша. Позволь нам помочь, хорошо? Отойди, пожалуйста, подальше. – Медведица беспокойно заходила из стороны в сторону по краю ямы. Сольгерд продолжала убеждать её уйти к деревьям, но та лишь отошла на пару шагов.

– Всё, Сольгерд, ты попробовала. Не получилось. Мы уходим.

И тут земля под ногами цесаревны осыпалась, и та скатилась на дно ловушки. Медведица и Брегир одновременно бросились к яме, каждый со своей стороны.

– Сольгерд?

– Всё хорошо, – отозвалась девушка. Её голос был слишком весёлым и довольным, чтобы поверить в случайность падения. – Раз уж я всё равно здесь, кидай верёвку, я привяжу медвежонка!

Чёртова цесаревна! Брегир с облегчением перевёл дух, не понимая, злится он на неё или рад, что девушка не пострадала. Он осмотрелся в поисках медведицы. Из-за ближайшей к поляне ёлки робко торчал медвежий нос. Она ушла, как её и просили, и смиренно ждала, когда помогут её малышу.

***

Небо в просвете листьев тронули ранние сумерки.

Сольгерд пробиралась сквозь кусты в поиске наиболее уединённого места, оставив Брегира ждать её у лошади и, конечно, не придав значения его запрету уходить далеко. Да и вовсе не далеко это! Отодвинув очередную пышную ветку, она вдруг увидела маленький огонёк, похожий на светлячка, маячивший так близко от неё, что можно было поймать рукой, если изловчиться. Следом появился ещё один. И ещё.

– Лесные огни, – прозвучал в голове голос старой Келлехерд, – так принц фэйри выбирает себе суженую. – Находит девушку, особенную, самую лучшую, в которую влюбляется без памяти.

– Влюбляется… – едва слышно выдохнула Сольгерд.

– И посылает ей лесные огни. Если она пойдёт за ними, окажется в царстве фэйри и станет королевой.

– А потом что?

– А потом будет самой счастливой на свете.

– Самой счастливой…

– Конечно, ведь она – жена принца фэйри, который многим лучше человеческих мужчин!

– Многим лучше…

– Особенно Таерина, который тебя никогда не полюбит.

– Никогда…

– Ведь ты бледна и чересчур худа, а разве такие нравятся местным королевичам? Разве ты не хочешь быть особенной для своего избранника? Самой прекрасной, самой любимой?

– Любимой…

– Смотри, принц фэйри уже полюбил тебя, он выбрал тебя, а не союз, выгодный его стране.

– Меня…

– Так иди же к нему, иди скорее, и будь счастлива!

– Сольгерд! Стой, Сольгерд! – словно из-под толщи воды донёсся ещё один, смутно знакомый голос. – Чёртова цесаревна!

– Не слушай. Твой охранник – простой человек, он ничего не понимает, он не знает, как хорошо тебе будет в царстве фэйри. Иди, дитятко, не оборачивайся!

– Сольгерд! Посмотри на меня, Сольгерд!

– Ещё шаг, ещё чуть-чуть осталось, дитятко, давай же!

– Сольгерд! Дрянная девка, не слушай их! – а дальше следовало такое выражение, что цесаревну будто кипятком ошпарило от возмущения, она попыталась резко обернуться на кричавшего ей в спину Брегира и поняла, что не может пошевелиться. Лесные огни, за которыми она шла, мигнули и погасли, и девушка обнаружила себя по грудь в трясине, так обманчиво похожей на лесную поляну. Волна паники захлестнула её с головой, и Сольгерд не смогла даже закричать.

– Не двигайся, я тебя вытащу, – услышала она голос Брегира совсем близко, и по плечу хлестнула верёвка, завязанная на конце петлёй, – просунь одну руку в петлю и держись обеими руками за верёвку очень крепко, поняла? Готова? Пошёл!

Сольгерд умудрилась зайти слишком далеко. Брегиру пришлось подползти поближе, чтобы добросить до неё конец верёвки. Другой верёвкой он был привязан к оставленному на безопасном расстоянии от трясины коню, который и вытащил их обоих из топи.

Вся грязная и насквозь промокшая, Сольгерд повалилась на твёрдую землю, захлёбываясь рыданиями. От холода и пережитого ужаса её била крупная дрожь. Брегир, мрачный, как ночная чаща, стоял рядом, опустив голову и уперев руки в бёдра.

– Прости меня, пожалуйста! – пролепетала цесаревна, подняв на него мокрые глаза со слипшимися стрелочками ресниц. Пытаясь утереть слёзы, она лишь размазала по лицу болотную грязь. – Прости меня, пожалуйста, я так виновата! – и она заплакала ещё горше, даже не пытаясь оправдаться. И что-то будто надломилось у Брегира в груди, и злость его на цесаревну сдуло, словно дым от курительной трубки. Он знал, как умеют заманивать в трясину болотные огни, и противостоять им способен далеко не каждый. Особенно, если не готов столкнуться с подобным. Сам виноват, нужно было пройти с ней, убедиться в безопасности и только потом оставить. Он протянул ей руку.

– Пойдём, нам нужно найти ручей. И развести костёр.

К тому времени, как они добрались до ручья, уже стемнело. Болотная грязь коркой засыхала на платье, волосах и коже Сольгерд и напоминала ощущения от бесстыдного и хищного взгляда Рейслава. Девушка так сильно хотела отмыться от этого мерзкого чувства, что её не смутила даже студёная ручейная вода.

Ручей оказался маленькой речкой шириной в несколько шагов и глубиной по пояс. Брегир проверил дно, оставил на траве свой плащ:

– Наденешь, когда искупаешься. И ни шагу в сторону, закончишь – сразу к костру!

Сольгерд кивнула и ступила в воду прямо в платье, сбросив лишь туфли.

– Ты в одежде собираешься мыться? – осведомился Брегир.

Девушка обернулась и посмотрела на него таким жалобным взглядом, что он даже не рискнул над ней подшучивать: всё ясно, по цесарскому этикету не положено. По цесарскому этикету, твёрдо вколоченному в её голову няньками и старыми девами, что занимались её воспитанием, она должна была умереть от стыда ещё вчера. Или хотя бы упасть в обморок.

– Я буду разводить костёр. За кругом костра – чернота, ничего не видно, – устало бросил он и отошёл в сторону.

Сольгерд поймала себя на том, что уверена: Брегир не сделает ничего предосудительного, но она была туго спелёнута строгостями и запретами, в которых её растили. Нянюшки осудили бы и её доверие, и, тем более, поведение.

Помявшись немного на мелководье, Сольгерд заключила договор с собственными страхами: она зашла в реку, присела по шею, и только тогда решилась снять платье. И сто раз об этом пожалела: выпутываться из ткани в воде оказалось гораздо сложнее и дольше, чем на суше, и девушка успела замёрзнуть, избавляясь от наряда.

Отмывшись от болотной грязи и неумело прополоскав платье, она на цыпочках просеменила к оставленному плащу и завернулась в тёплую ткань. Плащ пах Брегиром: лесом, костром, железными монетками и чем-то похожим на медвежью шкуру, которая лежала дома перед креслом отца.

До подбородка закутавшись в плащ, Сольгерд села к костру. Хотела протянуть ладони к огню, но испугалась, что ткань может соскользнуть с её голых плеч, а она не успеет её подхватить. Брегир протянул ей флягу с вином и очередную порцию лепёшек (которые сейчас оказались гораздо вкуснее), а потом высыпал что-то ей на колени. По яркому, солнечному запаху Сольгерд сразу узнала дикую малину.

– Где ты её взял? – восторженно выдохнула она.

Брегир лениво улыбнулся и неопределённо кивнул на кусты позади себя. Цесаревнины глаза светились искренним изумлением и благодарностью, и сердце Брегира, поросшее за эти годы репьём да лебедой так густо, что он сам уже начал сомневаться в его существовании, согрелось волной тепла и… нежности.

Сольгерд, пригревшись под плащом и разомлев от вина, свернулась калачиком, положила под щёку ещё хранящую малиновый запах ладонь и очень быстро уснула. Ей снились лесные поляны, полные ягод, и большие звери, чутко дремавшие у её ног. Их мохнатые белые головы доверчиво покоились на её коленях. А по ту сторону костра Брегир следил задумчивым взглядом за причудливым танцем огненных отблесков на изгибах её чёрных, как ночное небо, локонов.

***

– К ночи мы будем на границе королевств, – сказал Брегир около полудня. – Лес закончится, и полдня пути будут поля и деревни, их там слишком много, чтобы обойти, не встретив людей. Сегодня праздник Вершины лета, жители будут всю ночь веселиться, поэтому мы заночуем в лесу, а на рассвете, когда они разбредутся по домам, продолжим путь. Если до полудня достигнем Большого Бора, к утру будем в замке принца Таерина.

Сольгерд непроизвольно поёжилась: из-за всех приключений, свалившихся на её голову, она даже не думала о том, что будет, когда они наконец достигнут цели своего путешествия. Ей казалось, что путь будет бесконечно долгим, и рядом всегда будет спокойный и сосредоточенный Брегир. Уставший и молчаливый, хмурый, словно ноябрьские сумерки, он сможет защитить её от любых опасностей. А потом перед её внутренним взором предстал принц и неизбежная перспектива замужества. Цесаревна не знала, как он выглядит, но воображение рисовало образ малопривлекательный и удручающий. А ведь ей с ним жить всю оставшуюся жизнь! Ей придётся терпеть его прикосновения, делить с ним ложе! Сольгерд вздрогнула всем телом от омерзения. Остаток дневного перехода она молчала, угнетённая невесёлыми мыслями.

На ночной привал им пришлось остановиться раньше, чем обычно: из-за деревьев доносились громкие голоса и звонкий смех. Деревенские девки и парни складывали на лесной поляне большой костёр и готовились плясать вокруг него всю ночь. Они бы не пошли слишком глубоко в лес, значит, деревня была поблизости, и там, конечно же, тоже собирались праздновать, но уже люди постарше да малые дети. Путникам следовало переждать на безопасном расстоянии. Наверняка Рейслав позаботился, чтобы о похищении цесаревны знала каждая гусеница на капустном листе, и их могли узнать.

Ночь была ясная и тёплая, лёгкий ветерок доносил до Сольгерд обрывки музыки и девичьих весёлых визгов с далёкой поляны. Сегодня ей не спалось.

– Можно я посмотрю? Ну одним глазком? Брегир? Можно? – она никогда не видела деревенских праздников. То, что происходило во дворце, праздниками назвать было сложно. Во всяком случае – Брегиру. Он помнил тяжёлые и душные туалеты дам, мужчин, утянутых в узкие камзолы, церемонные реверансы, натянутые улыбки, строгие правила за столом. Вычурные танцы, па которых были столь сложны и витиеваты, что вряд ли могли доставить напыщенным танцорам удовольствие. То ли дело – весёлые крестьянские застолья и пляски у костра под скрипку, где никто не буравит тебя взглядом в надежде уловить неправильный наклон головы или изгиб руки. А дальше – дальше для неё будет всё точно так же, только придирчивого внимания будет больше, чем в отчем доме, а любви – меньше.

Брегир мрачно вздохнул: это была негодная мысль, но… За кругом костра темно и ничего не видно. Особенно если тебя скрывают деревья.

***

– Какие странные у них танцы! – с восторгом прошептала Сольгерд, выглядывая из-за молодой еловой поросли, – во дворце танцоры только и могут коснуться кончиков пальцев друг друга на расстоянии двух вытянутых рук, а тут они стоят почти вплотную! А таких быстрых хороводов у нас совсем не бывает, – цесаревна хихикнула, – нянюшки бы сказали, что это непристойно!

Молодые парни и девки, взявшись за руки, кружились вокруг костра под весёлую мелодию двух скрипачей. У некоторых на щиколотках или подолах были привязаны бубенчики, вызванивающие ритм танца. А когда скрипачи играли протяжную песню, танцующие разбивались на пары, девушки опускали руки на плечи парням, а парни поддерживали их за спину или за талию.

– Зато шаги совсем простые, – заметила Сольгерд, – Раз-два-три, четыре! – она с лёгкостью повторила движение танцующих и тихонько рассмеялась. – А ты умеешь танцевать?

Брегир сидел, привалившись спиной к вековому дереву, положив локти на согнутые колени. Посасывая травинку, он подумал, что не стоило сегодня давать цесаревне вина на ужин – ночь-то тёплая, и так не замёрзла бы.

– Когда-то умел, – неохотно отозвался он.

– Вот так? – кивнула она на освещённую костром поляну.

– Вот так, – согласился воин.

– Брегир, – позвала Сольгерд, подойдя чуть ближе, – потанцуй со мной. Пожалуйста!

Кто-нибудь из её воспитательниц сказал бы на это, что она совсем стыд потеряла. Но сейчас их мнение для Сольгерд стало вдруг смешным и неважным. За последние пару недель она лишилась всего: отца, дома, королевства, надежд на счастливое будущее… И сейчас ей хотелось танцевать. Вот так, как эти простые и счастливые люди, хотя бы один раз в жизни. Голова немножко кружилась от выпитого вина и пронзительных запахов летней ночи, Брегир смотрел на неё молча и как-то странно, но когда она умоляюще потянула его за рукав, и он будто бы нехотя поднялся с земли, она поняла: он не откажет.

Это было слишком глупо и неуместно даже для неё, а уж для него – и подавно. Но цесаревна впервые казалась счастливой и одновременно ранимой, а Брегир не нашёл повода отказать ей так, чтобы не обидеть. Он поднялся на ноги и старался не думать, что уступает лишь потому, что хочет её порадовать. Он просто не нашёл подходящего предлога для отказа.

Скрипка заиграла красивую печальную мелодию, и Сольгерд на миг стушевалась, но потом шагнула ближе и положила руки на Брегировы плечи.

Они танцевали, и Сольгерд всё ближе льнула к нему, сама этого не замечая. На душе было нестерпимо грустно и сладко одновременно. Странно, что именно в каких-то страшных обстоятельствах случаются наиболее счастливые моменты. А может, именно такие обстоятельства и учат ценить даже самое маленькое счастье?

Сердце Сольгерд сжималось от боли потерь недавнего прошлого и ужаса перед грядущим, но сейчас, в эту самую секунду, она была счастлива. Так счастлива, как никогда раньше. Она прильнула к Брегиру и положила голову ему на плечо.

– Я не хочу быть его женой, – прошептала она.

Брегир вздохнул, ему нечем было её утешить.

– Я знаю, у меня нет выбора, но… может, он сам не захочет жениться на мне? Он принц, может выбрать любую. Зачем ему некрасивая жена?

Брегир не сразу понял, что она имеет в виду. Ну конечно! Опять нянюшки, причитавшие из-за непохожести черноволосой, белокожей, изящной девочки с изумрудными глазами на привычных голубоглазых светлокудрых красавиц с пышными формами. Глусун задери этих старых дурёх!

– У него будет самая красивая жена, и он поймёт это, как только тебя увидит, – промолвил воин, но цесаревна этого словно не услышала.

– Отец всегда говорил мне, что я смогу выбрать того, кого полюблю, – продолжила она. – А теперь мне придётся полюбить того, кто выбрал меня. А если я не смогу?

– Сможешь, – чуть помолчав, мягко сказал Брегир. – О нём говорят много хорошего. И он вроде бы недурён собой, – воин хотел успокоить Сольгерд, сказать, что всё будет хорошо. Но не вымолвил больше ни слова. Потому что не смог убедить в этом даже себя. Он держал её в кольце своих рук, вдыхал русалочий аромат её волос, и в груди щемило желание прикоснуться к ним губами.

– Ты… такой хороший, – произнесла Сольгерд, – откидывая голову, чтобы поймать его взгляд.

Брегир отстранился и убрал её руки со своих плеч, непроизвольно задержав тонкие холодные пальцы в своих ладонях дольше, чем следовало.

– Ты меня не знаешь, – ответил он как можно жёстче, чтобы она не услышала сквозящую в его голосе горечь, и зашагал прочь, к месту их ночлега.

***

Перед самым рассветом его разбудил треск сухих сучьев. Брегир пошёл проверить, не забрёл ли кто к месту их ночлега, но никого не заметил. Зато нашёл несколько грибов. Он прошёл мимо, не обратив на них внимания, но вдруг подумал, что цесаревна уже несколько дней питается только чёрствыми лепёшками. И вернулся.

Сольгерд проснулась от чудесного аппетитного запаха. Рассвет уже разливал свой мёд по небу и верхушкам деревьев, а Брегир, сидя перед костром, жарил нанизанные на прутики грибы.

Завтрак оказался гораздо вкуснее всех тех разносолов, которыми потчевали Сольгерд во дворце!

Брегир видел, как она радовалась, и нежность, с которой у него никак не получалось совладать, до боли сжимала его сердце.

Задумавшись, Брегир услышал их слишком поздно – пятерых деревенских парней, пробирающихся к их костру. Хвататься за лежащий неподалёку меч было бессмысленно – они явно не были искусны в бою и не представляли серьёзной угрозы, а Брегир не хотел никого убивать зря. Поэтому он даже не потрудился подняться на ноги и остался сидеть у костра.

Парни, румяные и плечистые, как пить дать – первые женихи на деревне, остановились на безопасном расстоянии. Может, и не думают ничего недоброго?

– Эй, ты! – окликнул один из них, самый нарядный, видимо, ещё не успевший переодеться в простое после праздничной ночи. – Мы знаем, кто ты!

Брегир окинул ребят скучающим взглядом: а нет, думают.

– Ты убивец, похитивший цесаревну от жениха!

Ребята медленно брали их в кольцо.

– За твою голову обещают золото! Много золота! Но мы тебя не тронем, если отпустишь цесаревну.

– Пусть идёт, я её не держу, – спокойно ответил Брегир.

Парни оторопело переглянулись, побледневшая Сольгерд уставилась на воина.

Он смотрел ей в глаза спокойно и уверенно, и в его взгляде красноречиво читалось: «Всё хорошо. Я с тобой. Не бойся».

– Эй, цесаревна, – робко позвал здоровый детина, вооружённый деревянной дубинкой, – пойдёмте с нами, цесаревна, мы вернём вас вашему любимому!

– Рейслав мне не любимый! – со всей твёрдостью, на какую была способна, ответила она, – он желал мне зла, а мой… телохранитель спас меня.

– Совсем запугал девушку, изверг, – шепнул третий, за поясом которого болтался кистень на кожаном ремне.

– Идите домой, – устало уронил Брегир, – не ввязывайтесь не в своё дело.

– Мы пойдём, – произнёс первый, – но цесаревна пойдёт с нами! – Двое парней направились к Сольгерд, а тот, что стоял позади Брегира, опустил на плечо воина ладонь. Он рассчитывал сдержать его, если мужчина решит перечить, но даже не успел сомкнуть пальцы. Воин рывком дёрнул его за запястье вперёд, выбил дух ударом плеча в живот, и перебросил через плечо, уложив спиной в костёр. Парень пронзительно завопил, извиваясь в снопе искр и пепла.

Брегир вскочил на ноги, нырнул под замах дубинки и скрючил нападавшего на траве ударом в пах. Завизжала Сольгерд, которую схватил один из «защитников», а тот, что попал в костёр, наоборот, орать перестал, умудрившись снять с себя пылающую куртку.

Брегир пинком выбил нож из руки бросившегося на него заводилы, ударил его ребром ладони в горло, и парень сменил на траве очухавшегося от боли товарища, который подскочил на ноги. Он замахнулся дубинкой, но Брегир перехватил его руку и сокрушительным ударом вновь уложил его наземь, отобрав оружие.

Краем глаза воин увидел, что Сольгерд исхитрилась пнуть в колено того, который тащил её за руки, и вырвалась из захвата, но убежать не успела.

Брегир походя ударил подоспевшего обожжённого парня лбом в переносье, перешагнул через упавшее без чувств тело и с треском опустил дубинку на темечко одного из двоих, пытавшихся совладать с цесаревной. Оставшийся один на один с Брегиром парень выпустил Сольгерд, бросился на воина, размахивая кистенём, но на полпути (видимо, оценив свои шансы) резко изменил направление, и, запустив в мужчину своим единственным оружием, дал дёру.

– Поехали, – бросил девушке Брегир, широким шагом направляясь к привязанному коню.

– Они живы? – спросила она спустя некоторое время.

– Живы.

– Все?

– Все.

– Они думали, что спасают меня… Получается, они хотели помочь.

– Они хотели выставить себя героями перед родной деревней.

Лес закончился, и впереди, насколько хватало глаз, простирались зелёные поля, поросшие высокой травой. Справа тёмными нагромождениями виднелась деревня. Чтобы её объехать, они заложили заметный крюк.

Брегиру не давал покоя сбежавший парень. Остальным, чтобы добраться до деревни, понадобится немало времени, но тот уже мог донести гвардейцам. Деревня большая, в ней есть постоялый двор, который наверняка под присмотром людей Рейслава на случай появления там сбежавшей цесаревны. Пятеро гвардейцев – не пятеро деревенских хвастунов, их придётся перебить всех. А Брегир знал, чем это для него обернётся. Не надо было отпускать парня. Воин погонял коня и то и дело оглядывался, ожидая увидеть погоню.

И он её увидел. Когда деревня осталась далеко позади, на горизонте появилась чёрная точка. Она росла слишком быстро, чтобы они успели уйти от преследователей на уставшем коне, который нёс двоих уже не первый день.

Брегир остановил лошадь у одиноко стоящего раскидистого дуба, спешился и снял цесаревну.

– Сольгерд, позади нас – гвардейцы Рейслава, – сказал он как можно спокойней и мягче, но девушка всё равно испугалась. – Ты должна уехать так далеко, как только сможешь.

– А ты? Я не смогу без тебя! – Сольгерд вцепилась в его рукав.

Он накрыл её холодные дрожащие пальцы своими ладонями, поднёс к губам, словно хотел согреть. Поймал полный ужаса взгляд девушки.

– Я не смогу тебя защитить только если буду мёртв, помнишь? А умирать я пока не собираюсь. Когда они поймают тебя (а они поймают), не сопротивляйся им. Я встречу вас на обратном пути, всё будет хорошо. Просто сейчас мне нужно немного времени.

Сольгерд сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и кивнула. Брегир подсадил её в седло и хлопнул коня по крупу.

Всадники летели стремительно, и неразборчивая точка очень быстро превратилась в шестерых гвардейцев. Брегир ждал их, укрывшись за деревом. Когда они поравнялись с дубом, воин метнул нож. Один из всадников вылетел из седла, захлёбываясь кровью из пронзённого горла, и лошадь ещё какое-то время тащила его за собой за застрявшую в стремени ногу. Остальные затормозили, но двое сразу же продолжили преследование, а трое, обнажив мечи, направили коней на Брегира.

Он подпустил их достаточно близко, а потом резко ушёл в сторону, рубанув мечом по ногам ближайшей лошади. Она рухнула, как подкошенная, подмяв под себя всадника и переломав ему кости. Остальные двое пролетели мимо. Развернув коней, они двинулись на воина уже осторожнее. Брегир сорвал с шеи плащ и бросил его в лицо ближайшему всаднику, тот инстинктивно отмахнулся мечом, на мгновение открывшись для удара, и завалился назад со вспоротым брюхом.

Второй всадник привстал в стременах и обрушил на Брегира меч. Брегир поймал удар на свой клинок и увёл по касательной, уйдя в сторону. Удар за ударом их мечи встречались друг с другом, но ни один не мог достать противника. Гвардеец уверенно теснил воина и, подняв коня на дыбы, сбил Брегира с ног ударом копыт. Треснувшее ребро обожгла боль, но воин моментально откатился в сторону и точным ударом перерезал подпругу. Всадник слетел вместе с седлом; поцарапанная клинком лошадь метнулась прочь, поддав упавшему седоку задними копытами, а Брегир, вскочив на ноги, пригвоздил его мечом к земле.

Спустя несколько тяжёлых вдохов, отдававшихся тупой болью в рёбрах, мужчина вытащил меч из тела гвардейца, остриём рассёк горло другого, который всё ещё стонал, придавленный конём. Подобрав свой плащ, воин подошёл к замершей неподалёку лошади, скинул с её спины труп седока и сел в седло.

Он увидел двух всадников, когда те уже возвращались с покорно висевшей поперёк седла одного из них Сольгерд. Брегир отпустил поводья, давая коню отдохнуть, и медленно вытащил меч из ножен. Гвардейцы в ответ дружно потянулись к рукоятям своих мечей. Пустив коня в галоп, воин вклинился между всадниками, отбивая мечом удар первого клинка, а от второго защищаясь плащом, намотанным на левую руку. Попеременно отражая сыпавшиеся с двух сторон удары гвардейцев, Брегир выжидал удобного момента, когда кто-нибудь из противников допустит ошибку и даст ему возможность нанести смертельный удар. Но силы были не на его стороне. Клинок гвардейца, что вёз цесаревну, соскользнул с препятствующего ему меча и полоснул по груди Брегира, длинной линией рассёк тонкую ткань рубахи и плоть под ней. Сольгерд закричала и рванулась к Брегиру, едва не упав с лошади, и всадник отвлёкся, пытаясь её удержать, а через мгновение его голова полетела под копыта коня.

Оставшийся гвардеец усилил натиск, обрушив на раненого воина шквал ударов, и Брегиру пришлось сосредоточиться на защите, чтобы удержаться в седле.

Продолжая сдерживать удары противника мечом, Брегир выхватил левой рукой из-за пояса короткий кинжал и пришпорил коня. Тот ринулся вперед, грудь в грудь столкнувшись с конем противника. Мечи с лязгом и искрами скрестились между оказавшимися лицом к лицу мужчинами. Нож Брегира ударил под ребра врага, а мгновением позже по самую рукоять вошёл в сердце. Гвардеец выронил оружие и мешком бухнулся наземь. Брегир спешился и, переводя дух, вытер меч о спину одного из убитых, а потом освободил Сольгерд. Та дёрнулась навстречу, будто хотела обнять его, но длинный порез поперёк его груди остановил девушку.

– Ты ранен … – её голос дрожал, а в глазах плескалась беспомощность и страх, и мужчина понял: впервые она боится не за себя. Она едва сдерживала слёзы, чтобы не начать оплакивать его прямо сейчас. Собственное бессилие, невозможность помочь и осознание того, что она – главная виновница всего произошедшего, обрушивались на цесаревну волнами горького отчаяния.

– Всё нормально, Сольгерд, это царапина, – устало сказал Брегир, – но нам нужно спешить.

Пришлось взять одну из гвардейских лошадей – их коня преследователи бросили где-то дальше, когда поймали Сольгерд, и искать его не было времени.

– Нам придётся сделать крюк, – произнёс Брегир над ухом девушки, погоняя лошадь, – мне нужна помощь. – Его рубаха насквозь пропиталась кровью, но рана была пустяковой. Сейчас его беспокоило не это. Он убил шестерых. И если до темноты они не успеют добраться до постоялого двора, всё может закончится очень плохо.

***

– Кого там Хульдра принесла на ночь глядя? – раздался из-за тяжёлых ворот недовольный женский голос.

– Свои, Вирсавия, – подал голос Брегир.

– Свои так меня не называют.

– Открывай, Виски.

– Брегир? – в воротах сразу открылась маленькая дверь, и наружу выглянула белокурая хозяйка постоялого двора. – Да что это… – она перехватила едва держащегося на ногах мужчину, перекинула его руку себе через плечо, – ты ранен!

– Пустяки, – прохрипел Брегир, – сейчас важно не это.

Без сомнения, он испытывал дикую боль, но причиной боли была не рана. В глазах женщины промелькнуло понимание, сменившееся испугом.

– Брегир, – позвала она, свободной рукой повернув его опущенную голову к себе и заглядывая в затуманенные глаза, превратившиеся в один сплошной зрачок. – Скольких ты сегодня убил?

– Какая разница, – с трудом выдохнул он, – позаботься… о ней, – он попытался кивнуть на бледную, словно простыня, Сольгерд.

– О боги, Брегир! – простонала Виски, – помоги, детка, проведём его через чёрный вход. И нет, за воротами я тебя не оставлю! – отрезала она на попытку воина возразить. – Бреннан! Займись конём и запри ворота! Сегодня больше никого не принимаем, – кинула она по пути пареньку, возившемуся у сарая.

Они втащили Брегира в потайную комнатку за спальней хозяйки и опустили на кровать.

– Так, я сейчас провожу тебя в комнату и пришлю Хельгу с ужином и горячей водой для ванны. Запрись изнутри. Никого, корме неё, не пускай. Я разберусь с нашим другом и поднимусь к тебе, – распорядилась Виски. – Вот, – она сунула в руки цесаревны плащ, – накинь так, чтобы скрыть лицо, пока не останешься одна.

– Вы знаете, кто я? – испуганно спросила Сольгерд.

– Ещё бы, – мрачно усмехнулась Виски, – несчастная цесаревна, похищенная из-под носа нежного суженого каким-то диким троллем. Рейславовы глашатаи воют об этом на каждом углу, как недорезанные баньши. Но здесь вы в безопасности. Иди и не переживай ни о чём, я со всем разберусь, – ободряюще улыбнулась хозяйка.

***

– Ну да, ещё бы! – довольно крякнул Хойбур, обладатель богатой бороды и пышной шевелюры, концы которых были заплетены в множество косичек и украшены костяными бусинами с руническим письмом. Он был низкоросл и крепок, и, несмотря на внушительное пивное брюшко, производил впечатление справного воина благодаря непомерной ширине плеч и мощным натруженным рукам с жёсткими ладонями, которые не первое десятилетие полировали древко тяжёлой секиры с узорчатым лезвием. Поставив початую кружку пива на обшарпанный стол, он кивнул собеседнику на белокурую женщину с соблазнительными формами – молодую хозяйку постоялого двора.

– Видишь ту ягодку? Моя!

– Врёшь? – изумился собеседник. – Разве ж такая на тебя посмотрит?

– Так я и не гобелен, чтоб на меня смотреть, – добродушно отозвался Хойбур. – В моём роду были гномы, а мы, хоть и медлительны, но сильны и выносливы. И в любви (как и в битве) толк знаем побольше вашего!

Собеседник недоверчиво улыбнулся.

– Смотри, – Хойбур схватил себя за бороду, усыпанную костяными бусинами, – видишь, на каждую бусину – одна битва! А тут, – он подёргал себя за волосы, в которых бусин было не меньше, чем в бороде, – женщина. И среди них – ни одной за деньги! Ни единой, за все мои полвека!

Узкая ладонь легла на мощное плечо рассказчика, и брови собеседника поползли вверх.

– Ты мне нужен, Хойбур, – проворковала хозяйка постоялого двора, и Хойбур удивлённо на неё воззрился, но быстро нашёлся и бросил победоносный взгляд на собеседника, неуклюже вылезая из-за стола.

Она повела его в задние комнаты, служившие ей спальней, и полугном, затворив за собой дверь, покраснел, как варёный рак.

– Виски, ягодка моя, я всегда знал, что когда-нибудь это случится! Ты себе не представляешь, ягодка, как долго я мечтал об этом!

– Отлично, – деловито отозвалась женщина, – значит, сложностей у нас не возникнет, – она открыла заднюю дверь в своей спальне, ведущую в маленькую потайную комнатку, где на узкой кровати хрипел и метался окровавленный мужчина.

– Да это же…

– Тссс! – Виски зажала рот Хойбуру.

– Буду молчать, как жареный гусь! – пообещал Хойбур, умудрившись воспользоваться моментом и чмокнуть женскую ладонь, – но ведь он же…

– Да, – мрачно кивнула Виски, вновь не дав полугному договорить, и незаметно вытерла жаркий поцелуй о юбку, – а ещё он ранен, и его ищут гвардейцы. Подержи его, пожалуйста, чтобы я смогла обработать рану.

– Ты с ума сошла, ягодка? Он же порвёт тебя, как только подойдёшь, и мне не удержать его, когда он…

– Этого не будет. Я дала ему отвар, он замедляет… этот процесс, – аккуратно подобрав слова, ответила женщина. – Замедляет, но не останавливает. Он уже не узнаёт меня и, скорее всего, убьёт, когда я подойду ближе, если рядом не будет тебя, чтобы помочь мне, – Виски метнула в Хойбура кокетливый взгляд из-под полуопущенных ресниц.

– Так в чём же дело, ягодка? Делай, что там тебе нужно, я подсоблю! – зардевшийся от удовольствия Хойбур перехватил секиру поперёк длинного древка и, улучив момент, перекинул его через горло мужчины, прижав его затылок и шею к кровати, а макушку – к своему животу.

– Никуда не денешься, братец, – пропыхтел полугном, преодолевая звериное сопротивление раненого мужчины, обеими руками вцепившегося в секиру.

***

Сольгерд всё ещё нежилась в ванне после сытного ужина, когда в комнату, открыв дверь своим ключом, проскользнула хозяйка с кувшином тёплой воды для ополаскивания.

– Как он? – встрепенулась цесаревна.

– Завтра будет в порядке, – успокоила её Виски.

– Почему он хотел остаться за воротами?

– Потому что бредил. Он потерял много крови, но я его подлатала. Вставай, я тебе полью.

Сольгерд сполоснулась и, завернувшись в большое мягкое полотенце, уютно устроилась на кровати, поджав под себя ноги. Виски, достав из кармана костяной гребень, деловито принялась расчёсывать спутанные кудри цесаревны.

– Когда я уйду, запри за мной дверь. И никуда не выходи, поняла? В соседней комнате ночует мой надёжный друг, я попросила его присмотреть за тобой, так что если что-то случится, кричи «Хойбур!»

– Это… какой-то боевой клич?

– Почти. Это его имя.

Сольгерд молча кивнула.

– А Брегир?

– За ним присмотрю я, – отрезала Виски, и что-то неприятно укололо цесаревну, неожиданная и безпричинная неприязнь к этой красивой васильковоглазой женщине.

– Вы… давно знакомы? – спросила она.

– Много лет, – пожала плечом Виски, и Сольгерд нервно заёрзала, пытаясь сложить в голове слова во встревоживший её вопрос так, чтобы он звучал как можно вежливей.

– Мы уже давно просто хорошие друзья, не более. Хотя разве может быть что-то больше, чем верная дружба? – обронила хозяйка, потянула Сольгерд за волосы и заглянула сверху вниз в её глаза.

– Я…я не спрашивала, – смутилась девушка от такой проницательности собеседницы.

– Но это тебя волнует.

– С чего вы взяли?

– Ну я же вижу, как ты на него смотришь.

– Я? – Сольгерд покраснела, словно спелое яблочко. – Не смотрю я на него! – слишком поспешно и резко, чтобы быть правдой, бросила она.

– А я бы на твоём месте – смотрела, – иронично подметила Виски. – Благо, есть на что, – она выпустила расчёсанные волосы цесаревны из рук, и те рассыпались по её плечам. Виски убрала гребень и обошла девушку, чтобы видеть её лицо. – Но, Сольгерд, не нужно слепо ему доверять, – серьёзно закончила хозяйка и, прихватив кувшин, вышла из комнаты.

***

Брегир очнулся в комнате без окна, отчего невозможно было определить время суток. На стене ровно горела пара масляных ламп, грудь была плотно перебинтована. Отворившаяся дверь впустила Виски.

– А, проснулся! Я принесла обед.

– Сколько времени? Где Сольгерд? – Брегир резко приподнялся на локте и поморщился от хлестнувшей поперёк груди боли.

– Всё хорошо, Брегир, – мягко успокоила Виски, – сейчас вечер, Сольгерд в своей комнате, её сторожит мой большой и надёжный друг. Очень большой и очень надёжный. Он и с тобой мне вчера помог.

– Я…

– На полчасика, – хозяйка успокаивающе улыбнулась, отвечая на вопрос раньше, чем тот был задан, – мои отвары помогли. Но повязку всё равно пришлось накладывать заново. Я тебя заштопала, постарайся не ввязываться в драки ближайшие дни.

– Ох, Виски! – с благодарным теплом произнёс Брегир.

– Цесаревна умоляла меня пустить её к тебе, но я была непреклонна, – усмехнулась женщина, поставив ему на колени поднос с едой. – Очень переживает. И ничего про тебя не знает, – в её тоне послышался лёгкий укор, и Брегир понимал, за что: он был опасен для Сольгерд, а она не подозревала об этом и полностью доверяла ему.

– Куда ты её денешь?

– Отвезу к принцу Таерину.

– Отсюда до него сутки пути, если ехать вдали от тракта. Если выедете с наступлением темноты, к рассвету доберётесь до Большого Бора, а к вечеру будете в замке Таерина. Хойбур проводит вас до леса.

***

Остаток пути не принёс новых приключений: достигнув Большого Бора, Брегир и Сольгерд оказались в землях принца Таерина, и ни Рейславовы гвардейцы, ни простые жители уже не были им страшны. Когда солнце начало клониться к горизонту, они миновали городские окраины и подъехали к ещё не запертым на ночь замковым воротам, за которыми по требованию стражника путникам пришлось спешиться, а Брегиру – оставить свой меч.

В самом замке, сразу за его дверями, была комната для визитёров, куда страж провожал всех нежданных гостей, а потом к ним являлся один из королевских секретарей – узнать причину визита и доложить о ней королю, который уже решал, стоят ли они его внимания. Но последние несколько месяцев старый король тяжело болел, и всеми делами занимался его сын – принц Таерин.

У Сольгерд от волнения дрожали руки и перехватывало дыхание. Она и сама не знала, чего же боится больше – что она не понравится принцу, или что он не понравится ей. За спиной, сложив руки на груди руки, стоял Брегир – точно так, как когда-то давно, когда он был её телохранителем. Она ощущала его спокойную готовность защищать её в любую секунду, и это придавало ей сил.

– Брегир, – цесаревна развернулась лицом к мужчине. Он стоял так близко, что она почувствовала тепло его тела, вдохнула такой знакомый запах леса, костра и железа от его одежды, и ей захотелось сбежать из этих холодных высоких стен. – Брегир, не оставляй меня здесь одну!

Его разорванная старым шрамом бровь удивлённо взметнулась вверх.

– Ты… я хочу, чтобы ты остался моим телохранителем. Даже потом, после… после свадьбы, – она с видимым трудом выдавила последнее слово, будто оно причиняло ей боль.

– Я не могу, цесаревна, – мягко возразил мужчина, и что-то в его тоне не позволило Сольгерд уговаривать его. На глаза навернулись обжигающие слёзы, но она неимоверным усилием не дала им пролиться. Она оставалась совсем одна в чужой, совершенно ей незнакомой стране, среди посторонних людей, у которых пока не было причин любить её. Или хотя бы желать ей добра. – Но я могу остаться до вашей свадьбы.

Сольгерд вскинула опущенную было голову, её захлестнуло волной облегчения и благодарности, словно ей даровали надежду на помилование перед самым эшафотом. Она бы всё-таки расплакалась, если бы в этот момент резко растворившаяся дверь не впустила в комнату красивого и стройного молодого мужчину. На его гладко выбритом лице читалось неприкрытое беспокойство, идеально причёсанные светлые волосы перехватывал тонкий золотой венец.

– Цесаревна Сольгерд? – взволнованно выдохнул он, окинув её взглядом тёмно-серых, словно холодная осенняя вода, глаз. Мимолётно показавшиеся брезгливые складочки вокруг его рта и крыльев носа выдали впечатление принца от цесаревниного наряда, и это не ускользнуло от взгляда Брегира.

Тем не менее, Таерин опустился на одно колено перед девушкой и легонько коснулся губами её руки.

– Вы так же прекрасны, как и на портрете, что мне показывали! Но, позвольте узнать, что за беда приключилась с вами в дороге? Неужели разбойники? Я немедленно распоряжусь, чтобы вам подготовили покои и всё, что требуется! – покровительственным жестом он положил её ладонь на сгиб своего локтя и повёл прочь из комнаты. Брегир последовал за ними, но не успел сделать и двух шагов.

– Останься здесь, любезный, – тоном, не терпящим никаких возражений, произнёс принц, едва удостоив воина поворотом головы, и Брегира обдало щедрой волной холодного высокомерия. – О тебе позаботятся.

– Это мой телохранитель, – робко вступилась Сольгерд, – он спас мне жизнь, благодаря ему я сейчас здесь. Позвольте ему следовать с нами, так мне будет спокойней.

– Дорогая цесаревна, – ласково, с отрепетированной обаятельной улыбкой произнёс Таерин, гладя девушку по тыльной стороне ладони, будто успокаивая, – не обижайте меня недоверием! Неужели вы думаете, что в стенах моего замка вам грозит какая-то опасность? Не будьте жестоки, отпустите доблестного воина перевести дух, выпить отменного вина, насладиться щедрым ужином и горячей ванной на лучшем постоялом дворе города! – не дожидаясь ответа Сольгерд, Таерин изящным движением пальцев подозвал одного из стражников у замковых дверей. – Проводите телохранителя цесаревны в «Стальной рог», и пусть хозяин не скупится на всё самое лучшее – и будет мной щедро вознаграждён!

Брегира устроили в самой удобной комнате постоялого двора и преподнесли щедрое угощение, но он почти не чувствовал вкуса еды, а потом очень долго не мог уснуть. Едва задремав, он подскочил от скрипа половицы под лёгким башмачком служанки, которая принесла его свежевыстиранную, тошнотворно надушенную одежду и отчищенные замшевые сапоги.

На следующий день глашатаи разнесли по городу весть о помолвке принца Таерина и цесаревны Сольгерд и их скорой свадьбе – принц торопился заключить союз, чтобы умирающий отец успел увидеть день свадьбы единственного сына. После обеда за Брегиром пришёл королевский посыльный и проводил его во дворец.

Воина приняли в малом тронном зале, и по правую руку от Таерина сидела Сольгерд – ослепительная в королевских шелках, драгоценностях и своей бледности. Она так хотела увидеть Брегира, но, когда он вошёл в зал, не смогла поднять на него глаз.

– Моя невеста, – торжественно начал принц, – цесаревна Сольгерд, рассказала, как ты спас её из плена Рейслава. Ты, её телохранитель, единственный, кто остался верен ей среди всех остальных людей, переметнувшихся на сторону узурпатора! Я благодарен тебе, воин, за то, что ты сохранил для меня это сокровище, – он метнул продолжительный победоносный взгляд на Сольгерд, – и твоя награда будет более чем щедрой. – Таерин сделал многозначительную паузу, но Брегир не спешил рассыпаться перед ним в благодарностях. – Цесаревна хочет, чтобы ты остался здесь до нашей свадьбы, и я обещаю, что в тот самый день ты сможешь, наконец, быть свободен от службы. А пока все удовольствия нашего города – к твоим услугам! – принц картинно воздел руки в жесте, с которым обычно принимают аплодисменты, но их не последовало. Брегир лишь поклонился, учтиво и сдержанно.

– Благодарю ваше высочество и цесаревну за щедрость, – промолвил он, и в этот момент Сольгерд подняла глаза, встретившись с ним взглядом. Брегиру показалось, что на его груди лопнул недавно наложенный Виски шов, только порез был гораздо глубже. Он ничем не мог ответить на молчаливую мольбу в её глазах, ничем, кроме собственного разорванного сердца. Принц кивнул, давая понять, что аудиенция окончена, и Брегир вышел следом за сопровождавшим его стражем.

***

Сольгерд жила во дворце третий день, окружённая заботой Таерина, но эта забота, в сравнении с Брегировой, была, как шёлковый корсет против тёплого дорожного плаща. Вся жизнь замка подчинялась строгим ритуалам, и принц, церемонный и чопорный, следил за неукоснительным их исполнением. Каждое утро Сольгерд, спускаясь к завтраку в очередном столь же роскошном, сколь и неудобном туалете, подготовленном для неё служанками, вздрагивала от показного прикосновения губ принца к её руке и съёживалась под хозяйским взглядом, холодным и оценивающим, с предвкушением скользящим по её декольте. И ей вновь и вновь хотелось проснуться в лесу под плащом, пропахшим костром.

Она не могла не думать о Брегире. Любая мелочь напоминала ей о нём, а любое движение Таерина подвергалось невыигрышному для принца сравнению.

Она не могла увидеть Брегира, но память услужливо подсовывала ей какие-то мелкие, упущенные ранее детали, и как же дороги они были теперь её сердцу! Мягкие, едва уловимые искры, светлячками загорающиеся в тёмных глазах, сосредоточенная морщинка меж бровей и разбитый в драке ухмыляющийся уголок рта…

К пятому дню Сольгерд перестала сопротивляться своим мыслям. Она окуналась в воспоминания, как в единственное своё убежище, и они незаметно для неё превращались в мечты – невинные, но казавшиеся цесаревне верхом распущенности, и мурашки холодком пробегали по её плечам и животу.

Каждое утро, просыпаясь, она с удивлением обнаруживала себя целой и невредимой, хотя явственно чувствовала, что из её груди был вырван огромный кусок живой плоти. Она приседала в реверансах и натянуто улыбалась, ходила, ела, вела беседы отстранённо, так, будто её мысли были где-то далеко. Всё её существо стремилось в лес, в прошлое, которое она, не задумываясь, вернула бы, будь у неё такая возможность. И в будущее, которое было недосягаемо. К человеку, так быстро и незаметно занявшему всю её жизнь. К мужчине, который мог бы стать прекрасным цесарем для её страны. Её цесарем. Тем, кем никогда не стать принцу Таерину.

***

Брегир пытался занять себя чем-нибудь, чтобы отвлечься, но ни на чём не мог сосредоточиться, и в результате просто шёл бродить по городу. Минуя узкие улицы, шумные рыночные площади, ароматные пекарни, захламлённые мастерские, просторные конюшни, он вновь и вновь оказывался у стен замка, обычно под вечер, сам не понимая, каким образом сюда попал. Он обходил замок кругом, стараясь ни о чём не думать, но неотступные мысли возвращались, с завидным постоянством терзая его болезненными вопросами. Он горько жалел, что согласился дождаться королевской свадьбы, но тут же вспоминал растерянные, напуганные глаза Сольгерд и неприятный холодок, струящийся из глаз принца Таерина. «Не оставляй меня здесь одну!» – вновь звучало в его ушах, это было всё равно, что «спаси меня!», и он готов был спасать столько, сколько потребуется, ценой собственной жизни, любой ценой, но… не мог. «Почему ты меня не спас?» – вновь спрашивал её отчаянный взгляд где-то на грани сна и реальности.

Сидя в таверне «Стального рога», Брегир наливал себе стакан за стаканом, пытаясь вытравить сухую, дерущую горло, словно горсть проглоченного песка, тоску. Вино было слабенькое, такое, которое пьют скорее для утоления жажды, а не для того, чтобы забыться. Хозяин вынес ему пару бутылок самого крепкого, но и оно не давало ожидаемого эффекта. Мучительные мысли, вместо того чтобы расплыться и потерять очертания, порхали вокруг Сольгерд, как мотыльки вокруг лампы. Остро болел свежий шов, болело треснувшее ребро, болела голова. Левое предплечье, почерневшее от синяков, полученных во время схватки с гвардейцами Рейслава, тоже вдруг разболелось.

За одним из столов дружно захохотали. Брегир перевёл уставший взгляд на двоих пьяных увальней, беззастенчиво хватавших хрупкую служаночку за бёдра. Отпустив очередную сальность, один из них рывком посадил девушку себе на колени, схватил только что облизанными жирными пальцами за грудь.

– Да ты благодарна должна быть, кто ещё на тебя, замухрышку, посмотрит! – довольно загоготал он на тщетное девичье сопротивление.

Брегир не заметил, как оказался на ногах, он даже не услышал грохот упавшего позади него тяжёлого стула. Вся его боль превратилась в раскалённую, звенящую в ушах ярость.

Парни заметили его приближение и, судя по вытянувшимся лицам и медленно стёкшим улыбкам, поняли – ничего хорошего их не ждёт. Служанка вывернулась из ослабевшего захвата и успела отскочить в сторону, прежде чем её обидчик полетел вверх тормашками вместе со своим стулом, зацепив мысками сапог блюдо с объедками, которые обрушились на него сверху. Второй оказался проворнее и, схватив бутылку за горлышко, замахнулся на Брегира. Воин перехватил его руку, нырнул под неё и, развернувшись, до хруста скрутил её за спиной парня. Тот истошно завопил, но тут же замолк лицом в стоявшей на столе непочатой похлёбке.

Только когда служанка выплеснула в лицо Брегира кувшин воды, воин отпустил несчастного, мотнул головой, будто приходя в себя, окинул взглядом учинённый беспорядок и пошёл в свою комнату.

– Ты сломал мне руку, ублюдок! – со слезами в голосе завопил отплевавшийся от похлёбки детина.

– А нечего было её щупальцами своими щупать! – раздалось из противоположного угла, но Брегир не обратил на это никакого внимания, иначе он узнал бы хриплый бас Хойбура.

***

– Скажи мне, Тарнон, что нужно воину, выполнившему тяжёлую работу и получившему награду? – принц восседал в своём кабинете в тяжёлом фамильном кресле, с прямой, словно струна, спиной, аккуратно положив ладони на резные подлокотники. Через стол от него сидел его ближайший помощник, телохранитель и шпион в одном лице.

– Отдых, ванна, отменный ужин, вино и женщина, – не задумываясь, ответил тот.

– Вот! – Таерин поднял вверх указательный палец, тщательно прислушиваясь к своим подозрениям. – Так почему же этот… дикарь всеми днями бесцельно болтается вокруг замка? Хозяин «Стального рога» создал для него все условия для приятного отдыха, но ему, видите ли, ничего из этого не интересно! Да и эта вчерашняя драка… Подумать только, из-за какой-то замарашки! Хотя… Что там цесаревна? – он остановил блуждавший по комнате взгляд на помощнике.

– Слуги говорят, что она спрашивает о нём.

– Вот как… – задумчиво протянул принц, и в его серых глазах зажглись искры жестокого азарта, словно у напавшего на след охотника. – Не было бы, что скрывать, не спрашивала бы. Или спросила бы меня, а не слуг. Пошли-ка к нему Шейен. Пусть оденется просто, но изящно. И распустит волосы. Не нравится мне этот телохранитель… Если он не сможет устоять перед Шейен, значит, между ним и цесаревной что-то было. Они похожи…

– А если устоит?

– А если устоит – тогда тем более что-то было, и теперь его не будоражит ни одна другая женщина. Никто не посмеет трогать мои игрушки, особенно, пока я сам в них не наиграюсь!

***

В комнату Брегира постучали. Рывком открыв дверь, он увидел красивую темноволосую девушку с мягкими лучистыми глазами.

– Брегир? – бархатно промолвила она, – меня зовут Шейен, и я хочу, чтобы твой вечер не был таким одиноким.

Брегир, не меняясь в лице, хотел захлопнуть дверь, но помешала маленькая кожаная туфелька, проскользнувшая в проём. Девушка с кошачьей грацией просочилась в образовавшуюся щель и уже сама затворила за собой дверь.

– От подарков принца Таерина нельзя просто так отказаться, – произнесла она голосом густым, тёплым и сладким, словно цветочный мёд. Её ладони легонько толкнули Брегира в сторону широкой кровати, и ему пришлось отступить назад, чтобы между их лицами образовалось хоть какое-то пространство.

– Особенно, от таких дорогих, – многообещающе выдохнула она у самого его уха, прижалась к воину всем телом, обвивая его плечи руками.

Брегир поймал её ладони и отстранил девушку.

– Передай принцу Таерину мою признательность, – холодно уронил он, и хотел сделать шаг, чтобы открыть перед ней дверь, но Шейен высвободилась из его пальцев неуловимо, словно вода, и уже обволакивала его тело, не позволяя двинуться к выходу.

– Разумеется. Я всё передам. Чуть позже. – Кончики её пальцев зарылись в его волосы, невесомо и ласково провели от висков к затылку, сдёрнув кожаный ремешок. Брегир вновь перехватил тонкие запястья, уклоняясь от лёгкого ароматного дыхания.

– Поверь, у тебя никогда не было такой женщины, как я, – произнесла она, затягивая мужчину в омут своих тёмных глаз, оплетая всё тело руками так, будто их было столько же, сколько у осьминога щупалец.

– Не сомневаюсь, – мрачно согласился Брегир, сдерживая растущее внутри раздражение: отцепить её холёные пальчики от пряжки своего ремня оказалось не так-то просто.

– Ну же, воин, это так нелепо – противостоять собственным желаниям, лишать себя радости, – едва касаясь кончиком языка его кожи, Шейен провела затейливую линию от ключицы до мочки уха, – когда радость так близко, – прошептала она. – Все желают меня. Но сегодня я буду только твоей. Чего ты хочешь?

– Чтобы ты ушла.

Красавица ухмыльнулась одновременно хищно и маняще, вновь вывернувшись из рук Брегира, который удерживал её за локти.

– Сдавайся, воин, я не уйду отсюда до рассвета, – промурлыкала она, и её пальцы скользнули вниз по вырезу его рубашки, распуская стягивающий края шнур, – что бы ты ни делал! – её губы касались его груди нежно и требовательно, опускаясь всё ниже, – я залечу твои раны, – она невесомо поцеловала свежезаштопанный порез, – и заставлю забыть тебя обо всём, целиком отдавшись наслаждению, – Шейен мягко выпрямилась, встретившись с Брегиром взглядом, а её руки потянули вверх по спине край его рубахи.

Брегир вздохнул, и она по-своему расценила этот вздох, победоносно сверкнув глазами.

– Раздевайся, – тихо произнёс мужчина.

Красавица, не скрывая самодовольной улыбки, принялась освобождаться от одежды, медленно и соблазнительно. Воин отступил на шаг и терпеливо ждал, пока Шейен не обнажится полностью, не отводя от неё спокойного и холодного взгляда.

– Так я тебе больше нравлюсь? – скорее утвердительно произнесла девушка, томно переступая через упавшее на пол платье. Кончики её пальцев пробежали по щеке Брегира к волосам, но он, с едва уловимой брезгливостью уклонился от её руки, а потом вышел из комнаты. Вслед ему полетело обидное и злое ругательство, и, ударившись о захлопнувшуюся дверь, рассыпалось горстью мелких проклятий.

***

Прошло семь дней, половина срока до дня королевской свадьбы. Весь город жужжал о предстоящем торжестве, готовящемся пире и восхитительном платье, которое шили для невесты. Брегир невольно прислушивался к этим разговорам в надежде узнать, что у Сольгерд всё хорошо, но они лишь причиняли ему боль. В конце концов он просто перестал выходить на улицу днём и оставался в своей комнате до позднего вечера, предпочитая ночные, безлюдные и тихие улицы.

Вечерело. Снизу, из таверны, что располагалась под гостевыми комнатами, доносился звон кружек и взрывы хохота. В дверь комнаты Брегира постучали. Не ожидая ничего хорошего от позднего гостя, воин открыл дверь и замер: перед ним стояла Сольгерд. На ней было прежнее простое платье и плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо.

– Можно мне войти? – спросила она, подняв на него лихорадочно сверкающие изумрудные глаза.

– Что-то случилось? – Брегир не сумел скрыть нотки беспокойства в своём голосе.

– Нет, – неуверенно ответила девушка.

– Нам лучше спуститься вниз, – ледяная рука, вцепившаяся в его сердце, чуть ослабила хватку, а голос вновь стал привычно спокойным.

Девушка проскользнула в комнату, будто не слышала его последней фразы, но Брегир не спешил закрывать дверь.

– Не пристало цесаревне оставаться наедине с мужчиной в комнате постоялого двора, – обронил воин.

– Увези меня отсюда! – с мольбой выдохнула Сольгерд, развернувшись к нему так резко, что капюшон плаща упал с её волос.

Дверь затворилась.

– Он вас обидел? – насторожился Брегир, и это холодное «вас» обожгло цесаревну, словно удар плётки. Она сделала неуверенный шаг к мужчине.

– Я не могу, – прошептала она в отчаянии, – я не могу выйти за него. Спаси меня! Ты нужен мне. Я хочу быть с тобой. Я… я люблю тебя, – выдохнула девушка.

Сольгерд чувствовала себя так, как будто всю жизнь боялась высоты, а сейчас вдруг с разбегу прыгнула со скалы, и летела-летела-летела вниз, ветер рвал её волосы и платье, сердце замерло в горле, не позволяя сделать вдох, но страха не осталось, самое страшное уже произошло – она спрыгнула. Остался лишь звенящий момент ожидания: взлетит она или всё-таки разобьётся?

Брегир молчал. Сердце кровоточило, каждый вдох обжигал, будто воздух был раскалён, словно в печи. Сольгерд стояла так близко, что он слышал частый, захлёбывающийся стук её сердца, как у маленькой пойманной птицы, слишком крепко сжатой в ладони.

– Увези меня отсюда, – прошептала цесаревна, хватаясь за единственную свою надежду.

Куда?! Куда он мог её увезти? Всё внутри воина рвалось на части, заливая кровью иссечённую душу.

– Мы можем вернуться домой, и ты станешь цесарем. Стань моим цесарем, Брегир!

– Я не могу, – голос изменил ему, сорвавшись на хрип. – Я опасен для тебя, Сольгерд.

– Нет! – она вновь шагнула к нему в попытке обнять, прижаться, не отпускать, но воин решительно отворил дверь.

– Ты должна идти, – тихо произнёс он таким тоном, что и гора не посмела бы ослушаться, прикажи он ей ввергнуться в море. Побелевшие пальцы почти до хруста сжимали дверную ручку. Если Сольгерд только коснётся его, шагнёт чуть ближе, он сам не сможет её отпустить.

…И летящее со скалы тело Сольгерд встретилось с сухой землёй, взметнув облако пыли, от которой жгло глаза и невозможно было дышать…

Брегир закрыл за ней дверь, едва удерживаясь от того, чтобы разбить кулак о дубовые доски. Минуло несколько ударов сердца. Внизу, в таверне, стояла непривычная тишина. Нужно проводить цесаревну, чтобы никто дурной не привязался.

Сольгерд стояла на середине лестницы, а на нижней ступеньке, положив ухоженную ладонь на эфес меча, на девушку взирал принц Таерин. За его спиной теснилось человек двадцать вооружённой до зубов охраны.

– А вот и он, – со злым весельем в голосе произнёс принц, увидев Брегира. – А мы как раз говорили о том, что наша невинная овечка оказалась… шкурой под своим телохранителем!

Сольгерд умерла ещё две минуты назад, там, в комнате Брегира, поэтому сейчас она стояла опустошённая, с сухими глазами, не в силах ни осознать происходящее, ни даже испугаться. Но Брегир сразу оценил ситуацию и по лицам принца и его вооружённой свиты сделал вывод, что объяснять что-то будет бесполезно.

Он аккуратно приблизился к ещё не заметившей его Сольгерд и тронул её запястье. Девушка вздрогнула и обернулась, и в её глазах вновь вспыхнула отчаянная, пронзительная надежда.

– Беги в лес, – едва слышно промолвил он, закрывая её собой, не отрывая взгляда от ледяных глаз принца, – я найду тебя.

– Что ж, – кивнул Таерин, – его – убейте, её… – он задумался на миг, а потом изящно махнул пальцами, будто стряхивая с них прилипший мусор, – делайте с ней, что хотите, мне не нужны объедки.

Двадцать человек против безоружного Брегира одновременно вынули клинки из ножен, Сольгерд отступила, не в силах оторвать взгляда от происходящего, и тут чья-то мозолистая ладонь потянула её за руку. Обернувшись, она наткнулась взглядом на косматую бороду и выступавший из-под неё внушительный живот. Увлекаемая Хойбуром вверх по лестнице, сделала шаг. За её спиной повисла неестественная, звенящая тишина, и тут Сольгерд увидела, как тень Брегира, что лежала под её ногами, начала расти и шириться, разворачиваясь по ступенькам и, вслед за ними – по деревянной стене от края до края, принимая совершенно нечеловеческие очертания и размеры. А потом тишину вспорол чей-то истошный, полный ужаса вопль. Она хотела оглянуться, но Хойбур перехватил её, закрыв глаза огромной ладонью, и поволок вверх по лестнице.

– Не смотри, девочка, не смотри! – прохрипел он ей в самое ухо, но его голос утонул в страшном раскатистом рыке, от которого в погребе зазвенели бутылки, а дыхание застыло в груди, покрыв рёбра коркой льда.

И Сольгерд накрыл шквал звуков из омерзительного треска человеческих костей, грохота мебели, хрипящих и булькающих криков. Волна горячего, тошнотворного запаха, оставлявшего во рту металлический привкус, обожгла ноздри, и девушке показалось, что она угодила в рыболовные сети, и они увлекают её на глубину, где ничего не видно, где нечем дышать, и даже твой пронзительный крик превращается лишь в пузыри воздуха.

Хойбур поставил её на подкашивающиеся ноги только в своей комнате, под окном которой была низенькая крыша дровяника.

– Давай, девочка, лезь в окно! – скомандовал он, одним движением высаживая раму.

***

Они скакали, пока Хойбур не решил, что девушка в безопасности. Остановившись на маленькой лесной прогалине, полугном тяжело спешился, переводя дух. Хотел помочь Сольгерд, но та, всю дорогу до боли в пальцах цеплявшаяся за конскую гриву, бессильно стекла с лошади по другую от него сторону.

– Виски, – выдохнул он, согнувшись и упершись ладонями в колени, – Виски послала меня приглядеть за ним втихушку. А вот оно как, и за тобой присмотреть пришлось.

Сольгерд обхватила себя за плечи, пытаясь унять бивший её озноб и собрать рассыпающиеся мелким бисером мысли.

– Это… это был он? – едва слышно спросила она, потерянно глядя в пустоту, и нечаянно прикусила язык из-за неунимавшейся крупной дрожи. Перед глазами вновь и вновь вырастала огромная тень, теряя знакомые человеческие очертания.

Хойбур выпрямился и вмиг посуровел. Не ответил, просто кивнул, но она почувствовала его движение.

– Он… их… он их всех… – девушка облизнула пересохшие губы, пытаясь вернуть власть над не слушающимся языком, – он их убил?

Хойбур промолчал, но его молчание оказалось красноречивее любых слов.

То, что она слышала в таверне, не было звуками обычного боя. Там была бойня, жестокая и кровавая, и эту бойню не мог устроить обычный человек. Тем более голыми руками. Даже если он такой опытный воин, как Брегир.

– Он… жив? – будто наощупь нашла она самый больной, стальной занозой засевший меж её рёбер, вопрос.

– Этого парня так просто не возьмёшь, – натужно хмыкнул гном.

– Я… не понимаю… я видела… он… как… кто он… что… что он такое? – наконец выдавила цесаревна и сама испугалась своего вопроса. И ещё больше – ответа, который могла получить.

– Он? – удивился Хойбур, и обида за Брегира кольнула его, словно булавкой. – Он – мужчина, который вновь подставляет за тебя свою шкуру под чужие клинки. Ты должна это помнить, каким бы ты его ни увидела в следующий раз, – многозначительно произнёс он.

Ей показалось, что прошло очень много времени, прежде чем они услышали треск веток, будто через лес к ним пробирался кто-то большой и тяжёлый. Сольгерд вскочила на ноги, сердце замерло где-то между ключиц.

– Это он? – шёпотом спросила она, не отрывая глаз от зарослей, хотя прекрасно понимала, что Брегир не мог двигаться с таким шумом.

– Это – он, – мрачно ответил Хойбур.

Спустя мгновение из зарослей показалась окровавленная морда, а следом – меховая грудь и когтистая лапа, которые тоже были в крови. В чужой крови. Чудовище остановилось, переводя дух. Желудок Сольгерд завязался узлом, поднявшись к самому горлу, она похолодела и отступила назад, ловя ртом воздух, не в силах сделать вдох. Белый медведь смотрел на неё такими знакомыми, любимыми тёмными глазами с едва заметными, вспыхивающими в глубине светлячками! Это был Брегир. Но это – это никак не могло быть Брегиром!

Зверь сделал ещё шаг, и Сольгерд, сама того не желая, отшатнулась и непроизвольно вскинула ладонь, будто пыталась защититься.

Медведь замер, и светлячки в его глазах один за другим угасли. Он отступил в ночной лес, и ветки схлестнулись за ним, словно закрылся проход в иной мир. Белый зверь стремительно бежал вглубь леса, оставляя за собой ночную тьму и тишину.

– Брегир! – будто очнувшись, отчаянно закричала Сольгерд и бросилась следом, но сильные руки Хойбура перехватили её.

– Брегир! – Сольгерд рвалась и кричала, пока волна рыданий не накрыла её с головой. Державшие её руки разжались, и девушка осела на траву.

– Я предала его, – захлёбывалась она, – я отказалась от него, Хойбур! Я отказалась от самого дорогого, что есть в моей жизни!

Мощный, похожий на горный валун полугном стоял над безутешно рыдающей девушкой. Он бессильно уронил большие ладони и опустил голову так низко, что зарылся в бороду почти по брови. Он ничего не мог изменить.

1.2

Стоял солнечный весенний день, тёплый и ласковый – самая подходящая погода для цесарского пикника. Поляна на опушке леса была устлана пледами да скатертями, кругом суетились лакеи, расставляя корзины с фруктами, разливая из узконосых кувшинов лёгкое фруктовое вино и лимонад. Нянюшки неуклюже толкались вокруг маленькой цесаревны, во всю пытаясь сдержать её детские забавы: цесаревне «не пристало» бегать столь быстро, смеяться столь звонко и дёргать цесаря за рукав, привлекая отцовское внимание.

– Оставьте, милые, она же ещё дитя, пусть порезвится! – добродушно одёргивал излишнюю строгость цесарь, и няньки, недовольно поджав губы, уступали, оставив при себе своё несогласие.

Брегир уже два года служил цесарю, охраняя его маленькую дочь. За это время умение видеть, не глядя, и улавливать картину целиком при лёгком повороте головы, достигло совершенства. Он и ещё три телохранителя стояли по краям поляны, спиной к веселящимся людям, холодные и сосредоточенные, монументальные, словно пограничные столбы, отмечающие конец безопасной территории.

В очередной раз прощупав взглядом кромку чащи, Брегир уловил отголосок движения: ветка одного из кустов шевельнулась иначе, не в такт лёгкому ветерку, не так, как остальные. Через мгновение сквозь листья серебряной вспышкой на молодой зелени сверкнуло на солнце остриё арбалетного болта. Брегир метнулся к цесаревне, сидевшей рядом с отцом: если не успеет прижать их к земле, то закроет от стрелы собой.

Не успел. Стрела вошла в его плечо, мгновенно обездвижив всё тело. Падая в разложенные на скатертях фрукты, Брегир успел подумать, что так быть не должно. Мысль о каком-то яде вскользь коснулась его сознания. Со всех сторон доносились крики, кто-то из телохранителей бросился в погоню за стрелявшим, кто-то – уводить цесаря в безопасное место. Над лежавшим на спине Брегиром склонилась маленькая цесаревна. Полными ужаса глазами она зачарованно смотрела на Брегира, не в силах оторвать взгляд от расползающегося по его рубахе пятна крови, пока другой телохранитель не схватил девочку и не унёс прочь. И мир погас, будто его задули, словно свечу.

***

– Ваше величество, – советник почтительно склонил голову перед цесарем, – лекарь говорит, что это необычная стрела, что… он обнаружил на ней следы магии. Тёмной магии. Он не знает, что это может быть за проклятье, но эта рана… она не так проста, как казалось.

Цесарь нахмурился, побарабанил худыми пальцами по резному подлокотнику кресла, о чём-то размышляя. Вот, значит, отчего Брегир не приходил в себя почти целые сутки!

– А что стрелявшая? – осведомился он, подняв взгляд на советника. Одному из телохранителей удалось поймать несостоявшегося убийцу, и им оказалась женщина.

– Её допросили, но она молчит.

– Значит, пусть допросят ещё раз, с пристрастием! – беспокойно отозвался цесарь. – Я должен знать, что за мерзость перед нами, и что… что от неё ждать.

Советник поклонился, но не спешил покинуть цесарский кабинет.

– Что ещё? – насторожился цесарь.

– Её уже допрашивали… с пристрастием, – неуверенно, будто не желая сообщать правителю что-то ещё более неприятное, ответил советник.

– И? – нетерпеливо кивнул тот.

– И она расскажет всё только… вам, ваше величество. Она долго молчала, но потом не выдержала и согласилась говорить. Но лишь в присутствии вашего величества, – советник поспешил почтительно склонить голову, будто демонстрируя, что сам бы он никогда не осмелился предложить цесарю спуститься в такое неприятное место, как замковый подвал.

***

Женщина полувисела на вколоченных в стену цепях, раскинув руки, словно птица – крылья. Её голова безвольно болталась, подметая пол светлыми растрепавшимися волосами, босые ступни были поджаты под себя, кончики пальцев ног выглядывали из-под испачканного в лесу подола нижней рубахи. Верхнее платье, плащ и обувь у неё забрали при обыске, оставив лишь сорочку. В полутьме камеры цесарь не заметил на ней никаких видимых повреждений, кроме разбитой ещё в лесу скулы, но он знал, что его допросный знает своё дело и умеет вытянуть правду даже из самых упорных молчунов, не уродуя напрасно человеческую плоть.

– Кто ты, и почему хотела убить меня? – спокойно и властно спросил цесарь.

Женщина вскинула голову и попыталась рассмеяться, но из её горла вырвался лишь булькающий кашель.

– Я не хотела убивать тебя, цесарь, – дерзко ответила она, глядя мужчине в глаза, – мне заплатили, заплатили очень щедро за эту стрелу… и за то, что она с собой несла. И это не смерть, нет, – женщина хрипло рассмеялась, – это – лучшая моя работа, самое тёмное из всех моих проклятий!

– Кто заплатил тебе? И что это за проклятье? – в нарочито холодном голосе цесаря улавливались ноты страха, перед которым мало кто может устоять, когда речь заходит о чём-то тёмном и таинственном.

– Заплатила мне отвергнутая тобой леди Джисиара. Каждую новую и полную луну ты должен был обращаться в белого медведя, огромного, злобного монстра, теряющего человеческий разум, и убивать всех вокруг себя! До тех пор, пока женщина, которую цесарь по крови назовёт своей королевой, не надела бы на тебя ошейник, сплетённый ею из своих волос.

Леди Джисиара, уже не первый год настойчиво добивавшаяся внимания овдовевшего цесаря, всё продумала: чтобы снять проклятие, он должен был жениться. И на ком, как не на ней? А уж она, жена правителя по крови, сделала бы всё необходимое. И жила бы счастливо в роли королевы. Но стрела попала в телохранителя.

– Значит, чтобы спастись, Брегир должен жениться?

– Жена правителя по крови! – крикнула женщина, исступлённо захохотав, – значит, чтобы его спасти, жениться должен ты! Но, кто знает, – добавила она уже спокойней, – попавшее не в того проклятие может и не сработать… А жаль, я потратила почти год, чтобы создать его.

***

Брегир попытался открыть глаза, но обжигающий свет полоснул их резкой болью. Мужчина потёр веки, с усилием повторяя попытку что-то увидеть. Он лежал в просторной лекарской зале, одну стену которой занимало окно, выходящее в самый дикий уголок сада. Ослепительное весеннее солнце прорывалось сквозь молодую зелень и рассыпалось множеством бликов на круглых боках лекарских пузырьков, что выстроились длинными рядами на этажерках вдоль стены.

К его кровати бросился кто-то невысокий и, несмотря на пышную комплекцию, проворный. Наконец, сумев полностью раскрыть глаза, Брегир увидел над собой вовсе не лицо целителя, как ожидал, а трясущиеся морщинистые щёки старой няньки Келлехерд, щедро окроплённые блестящими слезами.

– Ах, очнулся, милый, что ж ты, горюшко-то моё, – запричитала она, пытаясь поудобнее поправить под ним подушку. Добрая старушка за эти два года успела полюбить его, как сына.

– Келлехерд? Почему ты не с цесаревной? – удивился он.

– Да у девочки ещё десять нянек, есть кому присмотреть. А тебя-то тут, сиротинушку, одного бросили, кто ж водички подаст, иль ещё что?

Настойчивая, слезливая забота нянюшки настораживала. Уж не столь и рана-то серьёзная, чтобы так за ним ходить да у постели бдить.

– Он очнулся? – прозвучал от дверей голос цесаря. – Келлехерд, оставь нас.

Что-то было не так. Зачем цесарю понадобилось навещать телохранителя? Нянюшка недовольно поджала губы и нехотя вышла из лекарской. Правитель подошёл ближе, и Брегир попытался подняться, но резкая боль уложила его обратно.

– Не нужно, – цесарь мягко поднял ладонь, останавливая его. Он приблизился к постели телохранителя и опустился на стоявший рядом колченогий табурет.

Брегир напряжённо всматривался в красивое, ещё молодое лицо правителя, пытаясь найти хоть малейшую подсказку в его сдержанном, чуть отстранённом выражении. И нашёл, когда его взгляд встретился со взглядом мягких серых глаз, что смотрели на него со скорбью и искренним сочувствием, будто лежал он не на больничной койке, а в белых цветах на деревянном помосте, приготовленный для ритуального посмертного сожжения.

– Это был яд? – вспомнил он мысль, мелькнувшую перед тем, как угасло сознание. Цесарь покачал головой.

– Проклятие. Предназначавшееся мне. Снять которое могла лишь моя королева.

Брегир хотел было облегчённо вздохнуть – всё-таки с проклятием, каким бы оно ни было, можно жить, но что-то неуловимое в лице цесаря заставило насторожиться.

– Оно обращает в белого медведя каждую новую и полную луну, – продолжил цесарь, не дожидаясь вопросов. – Через два дня полнолуние. Мы должны запереть тебя на случай… Если оно подействует, ты будешь слишком опасен.

Огромная волна, тёмная и душная, накрыла раненого мужчину, но он ухватился за единственную надежду, шёлковой нитью блеснувшую перед его взором:

– Оно может не подействовать?

– Будем молиться, чтобы было именно так, – обронил цесарь, подавив тяжкий вздох.

– А если этого не произойдёт? – спросил Брегир, и тут же об этом пожалел: брови правителя резко сдвинулись к переносице, словно он пытался сдержать острый приступ боли.

– Брегир… – он вновь поднял серые глаза на телохранителя. Он не привык извиняться, да и не должен был, но в его взгляде читались отголоски вины. И бессилие что-либо изменить. – Если ты обратишься в чудовище… У нас не будет выбора. Мы не сможем сдерживать тебя вечно, – голос цесаря был тих и твёрд, и страшная волна схлынула, унося с собой всё, оставляя лишь ослепительно-белую, холодную пустоту. В оглушающей тишине, будто замедлившись, тяжело стучало сердце. В опустевшую голову по одной возвращались мысли. Два дня. Два дня, и всё может закончиться. И он никогда уже не обнимет её, не вдохнёт запах сосновой смолы от её шёлковых волос, не утонет в дерзких, смеющихся карих глазах. Не прикоснётся к загорелой коже, не сомкнёт пальцы чуть выше обнимающего тонкое запястье кожаного браслета, украшенного янтарём, который Брегир сам сплёл ей минувшей осенью, и с тех пор она его не снимала.

Гленнвен. Лесная девушка, что носит мужские порты и льняную рубаху, стреляет из арбалета лучше, чем добрая часть цесарских воинов. Дочь охотника, которую он назвал бы своей на исходе нынешнего лета. Маленькая отважная Гленн…

– У тебя же… есть невеста, – будто прочитав его мысли, прервал молчание цесарь, и Брегир лишь кивнул, не в силах вытолкнуть из сведённого спазмом горла ни единого слова.

– Я пошлю человека, – произнёс цесарь, поднимаясь. – Расскажешь, где он сможет её найти.

***

Гленнвен, чуждая цесарскому этикету, и не подумала ждать, когда перед ней растворят двери лекарской. Она так стремительно шагала по коридору, что провожавший её слуга отстал и затерялся где-то позади, хоть и не оставил надежды догнать её. Она бросилась к уже поднявшемуся на ноги Брегиру, обвила его шею руками, окутала запахами леса и костра. В её тёмно-русой косе застряли мелкие веточки, из-за расшитой тесьмы, перехватывающей лоб, выбилось несколько прядей, прилипших к мокрым вискам, а сердце стучало так сильно, что отдавало болью в раненом плече Брегира.

Он прижал её к себе и на миг закрыл глаза, пытаясь остановить этот момент, вырезать его в памяти как можно глубже, словно ножом на древесной коре.

– Этого не случится, слышишь? – прошептала Гленнвен. Она чуть отстранилась, чтобы обхватить его лицо ладонями и заглянуть в глаза. – Всё будет хорошо, вот увидишь! – в её взоре плескался страх, струился слезами по щекам, но голос был твёрдым и тёплым, словно нагретый солнцем ствол векового дуба. Гленнвен не замечала того, что плачет, пока Брегир не провёл пальцами по её щеке, вытирая мокрую дорожку.

– Видишь, что вы со своим цесарем наделали, – усмехнулась она сквозь слёзы, – развела вам тут болото! – она вытерла глаза рукавом. – Какой-то дурень сказал, что меня отведут попрощаться. Но отец всю жизнь учил меня делать так, как говорит сердце, и не слушать глупостей. Я не собираюсь прощаться с тобой, Брегир, и ты не смей, – её голос звенел отчаянной, взведённой до предела, словно арбалетная тетива, уверенностью, – потому что всё будет хорошо! – Не позволяя ему ответить, она поцеловала его так пылко, что наконец догнавший её цесарский слуга мигом отвёл глаза и покраснел, словно спелая малина.

– Вот, – Гленнвен сняла с руки плетёный кожаный браслет с янтарными камушками, затянула его на запястье Брегира и прижалась щекой к его ладони, – я с тобой. Кем бы ты ни был, я люблю тебя. Но, прошу тебя… для меня… ради меня – оставайся собой!

***

Брегира заперли в самой надёжной камере. Цесарь распорядился, чтобы её подготовили: вычистили, насыпали свежей соломы, поставили широкую скамью с тюфяком. Не отказали и в просьбе телохранителя, оставив на скамье моток тонкого кожаного шнура и мешочек с самоцветами. Брегир попросил обычных бусин, но цесарь велел сделать их из драгоценных камней.

В неровном луче лунного света, который струился из маленького оконца под самым потолком и слабо отражался в самоцветных гранях, Брегир почти на ощупь сплетал тонкий шнур затейливыми узлами, нанизывая камни. Сложный узор, за которым из-за недостатка света трудно было уследить, требовал громадного сосредоточения. Выплетаемые пальцами узлы не давали отвлечься на узлы не менее тугие, в которые в эту ночь заплеталась душа Брегира.

Когда на рассвете отворилась дверь темницы, самоцветный браслет для Гленнвен был готов. Он получился такого размера, что она смогла бы носить его вместо своей старенькой налобной тесьмы.

Но она надела его на запястье, в несколько оборотов.

Проклятье не сработало. Ни сейчас, ни в ночь рождения луны, на которую Брегира на всякий случай опять заперли. И теперь можно было сказать со всей уверенностью: тёмные чары, предназначенные для цесаря, на телохранителя не подействовали. Жизнь вернулась в своё русло.

***

Наступило лето, и цесарь с цесаревной отправились в соседнее государство на королевскую свадьбу. Сопровождаемый стражей караван слуг, нянек и повозок, нагруженных сундуками с подарками для новобрачных и нарядами цесарской семьи, длинным поездом растянулся вдоль широкого наезженного тракта. Четверо телохранителей ехали по обе стороны крытой повозки цесаря, внимательно всматриваясь в мирную даль цветущих полей и прохладную тень дремучих лесов.

К ночи цесаря ждали в приграничной деревне и уже готовили лучшие угощения и самые мягкие перины. А пока стоял непривычно знойный день, и палящее солнце не щадило путешественников. Основной большой тракт шёл бескрайним полем, огибая лесок, через который протянулся его младший брат, более короткий путь до ночлега. Но цесарский поезд почему-то не стал сворачивать на развилке.

– Что такое? – возмутился правитель, – почему кружным путём?

– Лесная дорога зарастает, ваше величество, – сообщил подозванный цесарем стражник, склонившись на коне так, чтобы видеть собеседника через окно повозки, – некоторые из повозок могут застрять.

– А наша? Наша проедет?

– Ваша проедет! – заверил стражник.

– Тогда разворачивайтесь, мы едем через рощу! – приказал цесарь, – а вещи с частью охраны пусть везут Большим трактом.

– Ваше величество, – обратился к правителю Брегир, что ехал подле того самого окна, – не стоило бы разделяться. В этих местах могут быть лихие люди.

– Сколько раз уже ездили и никаких лихих людей не встречали! – раздражённый духотой и утомительным переездом, отозвался цесарь. – Зачем изнывать под палящим солнцем в клубах дорожной пыли, когда можно добраться быстрее и приятнее? И потом, у нас есть бравые телохранители, не так ли?

– Да, ваше величество, – согласился Брегир. Его угнетало недоброе предчувствие, но перечить цесарю он не посмел.

Их и разбойниками-то назвать было сложно: так, шайка беглых воришек, планировавших поживиться золотом ремесленника, который продал свой товар на городской ярмарке и срезал путь домой малым трактом через рощу. И уж на цесарскую повозку, как и на его охрану, они никак не рассчитывали, но поняли, во что ввязались, слишком поздно. Стражники раскидали нападавших раньше, чем цесаревна успела испугаться, а единственного, кому повезло прорваться ближе к повозке, зарубил Брегир.

– Вот, я же говорю – доблестные телохранители, – пробормотал цесарь, сознавая свою оплошность. Тем не менее, до деревни добрались благополучно и ещё засветло.

Пир по случаю визита цесаря (пусть тот и был здесь всего лишь проездом) закатили грандиозный: поставили длинные столы прямо на улице, вкруг огромного костра, над которым жарились молодые кабанчики.

Вечерело. Лились хвалебные речи деревенского старосты в честь цесаря и цесаревны, и вино – в кружки гостей. Стоявший позади деревянного кресла маленькой цесаревны Брегир не терял бдительности, несмотря на радушный приём селян, и вглядывался в опускающиеся сумерки. И, чем становилось темнее, тем сильнее обострялось его зрение, а вслед за ним – слух и обоняние. Телохранитель поймал себя на том, что через весь шум веселья отчётливо слышит, о чём шепчутся украдкой поглядывающие на него девушки по ту сторону костра; в сгущающейся темноте видит, сколько веснушек на их щеках, и может расплести запахи выставленных на столы яств на отдельные ароматы продуктов, из которых они были приготовлены. Ощущения были столь яркие и непривычные, что по коже пробежал лёгкий холодок. А потом пришла боль.

Сначала она легонько царапала изнутри рёбра Брегира, но с каждым разом становилась всё сильнее и сильнее, будто что-то стремительно росло внутри и пыталось выбраться наружу, переломав мужчине рёбра и раскурочив грудь.

Цесаревну увели спать. Первую половину ночи под её дверями дежурил второй телохранитель, и у Брегира появилась возможность отдохнуть. Он отошёл подальше от пирующих, пытаясь напиться свежего ночного воздуха, но сокрушительные приступы не давали ему сделать глубокий вдох. Из последних сил сдерживая крик боли, он упал на колени и схватился за грудь, из которой будто живьём вынимали рёбра, и, прежде чем всё погасло, услышал полный ужаса визг одной из тех шептавшихся девушек, которая решилась пойти вслед за ним.

Когда он очнулся, было ещё темно, костёр догорал, но пирующих и след простыл. Брегир лежал внутри огромной клетки и был совершенно наг, если не считать парного амулета, болтавшегося на его шее на длинном шнурке. Во рту стоял металлический привкус крови.

Окинув клетку беглым взглядом, он увидел свою одежду, перекинутую через поперечный прут, поднялся, протянул руку, чтобы взять её… и сердце пропустило удар: рука была по локоть в засохшей крови. В чужой крови. Как и его грудь и, наверняка, лицо тоже. И тут он понял, что произошло. И это понимание навалилось на Брегира, словно могильный камень: ни вдохнуть, ни пошевелиться. Что ж, так и будет. Могильный камень. Вместо почётного воинского костра павших в бою.

Костёр погас. Небо заволокло тучами, обещавшими хмурое утро. Наступил самый тёмный ночной час. Брегир не сразу услышал, как старая Келлехерд зовёт его по имени. И не сразу узнал её, подобравшуюся к клетке под покровом темноты. Он вскинул уроненную на грудь голову и с трудом поднялся, отлепившись от решётки, которая оставила следы на его спине сквозь ткань рубашки. Старуха с видом заправского воришки железным зубцом одного из цесаревниных гребней ковыряла скважину амбарного замка, висевшего на дверях клетки.

– Давай, сынок, тихонько, тихонько… вот сейчас! – замок щёлкнул, отворившись, – цесарь велел, чтобы деревенская травница приготовила для тебя отвар… чтоб без боли… и быстро, – зашептала нянька, – но я думаю, всё от того случилось, что ты давеча кровь пролил – убил разбойника. Луна же нынче не полная и не новорождённая. А только это и было, чего раньше не случалось, после стрелы-то той. Но цесарь-то наш, батюшка, сам по себе умный, меня, дуру старую, не слушает. А ты иди, сынок, иди скорее! Если крови больше проливать не будешь, то и, боги милуют – проживёшь, как человек, – старушка подталкивала телохранителя в спину сухонькими ладошками, будто без этого он бы не ушёл. А он и медлил. Обернувшись, Брегир снял со шнурка на шее один из парных амулетов и сунул в её руку, благодарно сжав морщинистые пальцы.

– Я должен тебе жизнь, Келлехерд. Раскуси его, если понадоблюсь, и я найду тебя, если буду жив, когда мой кристалл раскрошится вслед за твоим.

– Иди, сынок. Иди! Конь твой за деревенской околицей к рябине привязан, иди! – замахала рукой нянька, – живи. Молодой ведь совсем, – тихо промолвила она ему вслед, но Брегир этого уже не слышал.

Он нашёл коня там, где и сказала старая Келлехерд. К его седлу был привязан Брегиров меч и мешочек с монетами. Мужчина сразу вспомнил, у кого видел этот расшитый шёлком кошелёк – он принадлежал одному из телохранителей цесаря. Нянюшка не смогла бы устроить всё сама и нашла себе помощника.

Брегир пустил коня галопом в обратном направлении. Он не знал, куда поедет и что будет делать дальше, но, что бы там ни было, он знал одно – он не сможет исчезнуть, не попрощавшись с ней. Возвращаться не стоило, но он не мог не освободить Гленнвен от её клятвы. Пусть вновь будет свободной, никому не обещанной, пусть когда-нибудь станет прекрасной женой хорошему парню. Иначе она, упрямая, будет ждать его, дерзко отваживая женихов от охотничьего домика.

Гленнвен сегодня хозяйничала дома, сменив удобную мужскую одежду на светлое вышитое платье. На столе под нарядным рушником дымилась гора пирожков, в печи прели щи, любимая еда её отца. Она знала, что Брегир вернётся только через несколько дней, и очень удивилась, увидев его на пороге. По его лихорадочно горящим глазам, растрепавшимся волосам, морщинке, что прорезала бледный лоб, она поняла – случилось что-то нехорошее. Хотела спросить, но все слова растерялись, и она никак не могла найти подходящих.

Брегир всю дорогу думал о том, что и как он ей скажет, но, стоило ему увидеть Гленнвен, все заготовленные фразы застряли где-то на полпути к губам, и он никак не мог вытолкнуть их из задыхающегося после отчаянной скачки горла. Они так и стояли посреди прибранной комнаты, пока Гленнвен не сделала шаг к мужчине и не обняла его, ласково и доверчиво. Брегир судорожно вдохнул, проглотив вязкий ком страшных слов. Он должен был проститься и уйти навсегда, но его ладони скользнули вверх по её стройной спине, пальцы зарылись в густые ароматные волосы у самого основания свободно заплетённой косы. Его обветренные губы покрывали поцелуями закрытые веки Гленнвен, нежную кожу её висков, бархатных щёк и губ, которые не успевали возвращать ему поцелуи.

И в этот миг он словно увидел себя со стороны: чудовищем, сжимающим окровавленными пальцами хрупкие плечи Гленн, оставляющим уродливые следы чужой смерти на её тонком белом платье.

Брегир отстранился так резко, что Гленнвен пошатнулась, потеряв опору. Она распахнула непонимающие, разочарованные, испуганные глаза и, видя его смятение, всё поняла. Её пальцы метнулись к губам, поймав испуганный вскрик.

– Когда? – только и смогла выдавить она.

– Сегодня ночью, – ответил Брегир, не в силах посмотреть ей в глаза… и увидеть тот её взгляд, которым она должна была смотреть на него теперь.

– Почему? – в голосе отчётливо слышались слёзы, но Гленнвен не плакала.

– Я не знаю. Возможно, из-за пролитой накануне крови. Или нет. Гленнвен, я пришёл лишь для того, чтобы сказать, что ты свободна от данных мне обещаний. Мы никогда больше не увидимся. И… прости меня, – Брегир наконец посмотрел в глаза девушки, и вместо ожидаемого ужаса встретил в них негодование.

– Ты… ты оставляешь меня? – прошептала она севшим от нахлынувшего возмущения голосом. – Значит, так ты обо мне думаешь? Что я откажусь от тебя, от нас, из-за какого-то проклятия, глусун его дери?! Я пойду с тобой, Брегир! Я…

– Нет, – резко прервал её мужчина. – Я обращаюсь в монстра, Гленн! – рявкнул он и вышел из дома, чуть не сбив с петель дверь. Взлетев в седло, он резко пришпорил коня, и тот сорвался в галоп.

Если бы она испугалась, если бы сама отказалась от него! Но ему пришлось собственными руками сломать хребет своей мечте, сделать выбор, искромсавший его душу, но не позволивший подвергнуть опасности Гленнвен.

– Что я, медведей, что ли, не видела? – со злым упрямством пробормотала Гленнвен себе под нос, – в лесу росла, не в цесарских палатах!

Брегир летел через лес в каком-то страшном забытьи и остановился только тогда, когда измученный конь начал задыхаться. Стояла глубокая ночь. За эти сутки он преодолел почти всю страну от края до края, и теперь до границы оставалось рукой подать. Брегир без сил повалился в мягкий мох, с сухим треском ломая веточки брусники. Над его головой ветер гнал обрывки лиловых туч, цепляющих верхушки высоких ёлок. Меж их разодранных в клочья краёв то тут, то там мелькало равнодушное небо, высокое и тёмное. Эта жизнь закончилась, и не было сил начинать следующую. Может быть, не стоило покидать клетку? Может быть, отвар, сваренный травницей, был лучшим для него решением? Решением, принятым мудрым цесарем. Решением, которое навсегда избавило бы его от той обугленной пустоты в душе, что осталась на месте их с Гленнвен будущего.

Его разбудил уютный треск костра и запах: тёплый, домашний, вкусный. Солнце стояло уже высоко, над маленьким костерком закипала вода с плавающими в ней ароматными травами, а из лежащего рядом расшитого рушника выглядывали румяные бока пирожков.

– Гленнвен? – удивлённо выдохнул Брегир.

– Я никуда не уйду, – строго покачала головой сидящая у костра девушка. – Я не откажусь от тебя из-за какого-то проклятья! Не на ту напал.

Брегир понимал, что это неправильно, что он не должен брать её с собой, но, глухое ко всем доводам рассудка, ещё вчера почти мёртвое, его сердце сейчас ликовало, и он ничего не мог с этим поделать.

***

К вечеру Брегир и Гленнвен достигли столицы и нашли небольшую гостиницу, пристроившуюся в тихом проулке и не пугавшую своих постояльцев нескромными ценами. В уютной, чистенькой зале харчевни ужинали несколько человек, хозяин – уже немолодой, но бодрый мужчина, седой как лунь, невысокий и полноватый – до блеска натирал стойку.

– Чего изволите, добрые люди? – добродушно спросил он, окидывая новых гостей оценивающим взглядом.

– Комнату и ужин, хозяин, – ответил Брегир.

– Малога! – крикнул хозяин куда-то за кухонную дверь у себя за спиной, – два ужина разогрей гостям! – и вновь повернулся к Брегиру, – надолго ль комнату? Только сночевать иль поживёте?

– Поживём.

Хозяин кивнул, отцепляя от связки при поясе ключ.

– Вверх по лестнице четвёртая дверь. Садитесь, ужин сейчас поспеет.

Гленнвен заняла один из пустующих столов, а Брегир остался у стойки, чтобы расплатиться.

– Скажи, хозяин, может, слышал, работники где-нибудь нужны?

Старик многозначительно посмотрел на выглядывающую из-за Брегирова плеча рукоять доброго меча, хмыкнул.

– Работники-то нужны, но ты, поди, не сапожником будешь, а охрану пришлому человеку доверит не каждый. Вышибалой, может, и возьмут, да денег платить будут, что воробей нагадил. Сходи в городскую стражу, узнай. Работа – не сахар, но да ты парень крепкий, выдюжишь! Зато платят исправно, да и люди всегда нужны.

Комната оказалась такая же чистая и маленькая, как и вся гостиница, но кровать в ней была всего одна. Брегир свернул под голову дорожный плащ и устроился на полу, предоставив кровать в полное распоряжение Гленнвен.

– Что мы будем делать завтра? – сонно поинтересовалась она, уютно устроившись под одеялом.

– Я попробую наняться в городскую стражу.

– А я?

– А ты подождёшь меня здесь.

– Но я не хочу сидеть сложа руки! – возмутилась Гленнвен. – Я думала, мы заработаем денег и купим собственный домик в какой-нибудь дальней деревеньке…

Брегир поднялся на локте и внимательно посмотрел на свесившуюся с края кровати Гленнвен.

– Я очень надеюсь, что так и будет, Гленн. Но…

– Если я помогу тебе, – перебила его девушка, – мы скопим нужную сумму быстрее!

– Я не могу взять тебя с собой завтра же, – твёрдо ответил мужчина, – сначала я наймусь на работу, а потом посмотрим, что делать дальше.

– Тогда я могла бы поискать себе работу сама, – не унималась она.

– Гленн… – устало вздохнул Брегир, – не стоит девушке одной ходить по улицам такого большого города, как этот. Подожди меня здесь, пожалуйста.

Гленнвен вздохнула разочарованно и немного обиженно, но спорить не стала.

Когда она проснулась, Брегира уже не было. Девушка достала из своего наспех собранного дорожного узелка платье простого кроя, украшенное по рукавам и вороту вышитыми рябиновыми листьями и ягодами. Вышивать Гленнвен была мастерица: она брала сюжеты из окружавшей её лесной жизни и воплощала на ткани так скоро, что отец её иной раз цокал языком и качал головой, думая, что девушка весь день просидела за пяльцами, а она тем временем и избу вымела, и ужин приготовила, и лошадей вычистила да задала им свежего сена.

– Доброго тебе утра, хозяин! – приветливо поздоровалась она, спустившись вниз.

– И тебе, красавица, дня хорошего! – радушно отозвался из-за стойки хозяин.

– Скажи-ка, батюшка, нет ли у тебя для меня какой работы? Я готовлю вкусно, прибрать могу, – с надеждой спросила Гленнвен, но старик покачал головой и развёл руками: ничего, мол, не требуется. – Возьми-ка лучше пирожок, голубушка, – ответил он, кивнув на блюдо с тёплыми ещё булочками.

Пригорюнившись, девушка отошла к окну. На дворе было солнечно и людно: рядом с тяжело гружёными крытыми повозками стоял красивый, богато одетый мужчина лет тридцати. Он шутил со стайкой окруживших его девушек, показывал им что-то цветное, игравшее на солнце, на что те восхищённо ахали и всплёскивали руками, а потом заливисто смеялись. Некоторых из них сопровождали молодые парни – мужья или женихи. Стоя поодаль, они обречённо наблюдали за женским переполохом.

От их пёстрых нарядов у Гленн зарябило в глазах, а под сердцем приятно защекотало, будто девушка вновь глотнула кисло-сладкого пузырящегося лимонада, которого ей довелось попробовать когда-то на городском празднике.

– А это государь наш Ройган приехал! – кивнул хозяин, заметив интерес Гленнвен к происходящему, – вон как ждали-то его городские красавицы, ещё третьего дня, а только сегодня явился. Ну поплачут теперь денежки их суженых-то, поплачут! – с усмешкой закончил старик.

– Государь? – удивилась Гленн, приняв уважительно-ласковое обращение за титул.

– Всем купцам купец! – гордо пояснил хозяин. – За его нарядами местные красавицы чуть не в драку кидаются. Каждый год во второй месяц лета у нас торгует, лавку рядом снимает, у меня всегда останавливается, хотя мог бы и комнаты в «Чёрной лисице» себе позволить! Говорит, стряпня моей Малоги самая вкусная в городе!

Дверь растворилась, пуская в прохладную харчевню дневной пыльный зной, солнечные блики и белозубо улыбающегося купца Ройгана. Он бодрой поступью прошёл к стойке, по пути склонившись в лёгком приветственном поклоне перед вмиг смутившейся Гленнвен.

На нём был богато расшитый небесно-голубой с серебром камзол, так шедший к его глазам. Самоцветные перстни украшали тонкие, почти по-девичьи нежные пальцы, в мочке уха, мерцая средь золотистого шёлка коротких кудрей, была вдета маленькая серьга-колечко. Смеющиеся губы обрамляли аккуратные усики и идеально остриженная бородка клинышком, румяные щёки с озорными добрыми ямочками, появлявшимися, когда Ройган улыбался (а улыбался он почти всегда), были гладко выбриты.

– Ну что, Тоган, – обратился он к хозяину, – готовы ли мои комнаты?

– Готовы, государь наш, ещё с третьего дня готовы! – радостно засуетился хозяин, – велишь ли обед подавать?

– Раненько обедать, Тоган, отдохну с дороги, покуда мои люди перевезут товар в лавку, потом отобедаю, а уж после и открываться можно! – весело сказал купец, подхватил с блюда на стойке пирожок и подмигнул Гленнвен, – и ты, красавица, приходи, нарядим, как королевну, всем подружкам на зависть!

Гленнвен залилась краской ещё больше и опустила глаза, пряча невольно ползущую на губы улыбку. Всю её бойкость как ветром сдуло: она никогда не была в таком большом городе, ни одним глазом не видела таких людей, как Ройган, и не знала, как себя с ними вести. Его наряд, лучезарная улыбка, ясные серо-голубые глаза ослепили девушку, и она поспешила вернуться к себе в комнату, пряча ото всех такое непривычное для неё смущение и нахлынувшую робость. Надо же, какие, оказывается, люди живут в таких городах! Даже цесарь их маленькой страны одевается не столь роскошно, как здесь – простой купец. А девушки, что говорили с ним на дворе! У каждой платье – из крашеной ткани! И все цвета разные, да какие яркие! Они похожи на маленьких райских птичек с затейливым оперением, не чета ей, серенькой лесной перепёлке. Гленнвен расстроенно уронила руки на колени. Как хорошо, что не пустил её Брегир в город: а ну как все там такие разноцветные ходят?

– Что за «неведома зверушка»? – спросил купец Тогана, кивая вслед поднявшейся по лестнице Гленнвен, на что хозяин лишь пожал плечами:

– Вчера приехали. То ли с женихом, то ли с братом. Работу ищут.

– Ммм, – протянул Ройган, откусывая кусочек от пирога. – Но какова! Умыть да приодеть – и загляденье! – под нос себе промурлыкал он.

Обедал Ройган шумно: множество друзей делили с ним стол, за которым искрилось веселье, порхали от одного к другому безобидные шутки, сопровождаемые дружным смехом. Не грубым хохотом, который доводилось слышать Гленнвен в трактирах в ярмарочную пору, но смехом звонким, добрым и каким-то нарядным, как и сами смеющиеся. Девушка украдкой наблюдала за пёстрой компанией через несколько столов от неё. Как же ей было любопытно хоть глазком увидеть хвалёную лавку купца с платьями, от которых за косы оттаскивали друг друга самые богатые девушки города, чтобы первыми купить чудесные наряды! Ройган перехватил её взгляд и легонько отсалютовал ей своей кружкой. Гленн вновь вспыхнула и немного испугалась: обычные деревенские парни с ярмарки стали бы приставать, как тогда, когда она познакомилась с Брегиром, заступившимся за неё. Но купец и его друзья не были деревенскими парнями, его жест означал лишь приветствие и не имел никакого продолжения.

Вечером вернулся Брегир. Измотанный и неразговорчивый, он съел тарелку похлёбки и лёг спать, вновь на пол.

Гленнвен повертелась в постели, пытаясь заснуть, но ничего не вышло. Ночь стояла душной, девушка встала, чтобы открыть окно и пустить в комнату свежего воздуха, но рама заклинила и не поддалась. Переодевшись, она тихонько спустилась вниз и вышла на двор. Ярко светила луна, ночная прохлада приятно обнимала плечи. Откуда ни возьмись появилась кошка и с мурчанием начала тереться о щиколотки девушки. Гленнвен присела на корточки, рассеянно почёсывая мурлыку за ухом, и не сразу заметила, как перед её глазами появились красивые сапоги из крашеной кожи с залихватски загнутыми носами. Она хотела подняться, но владелец сапог присел рядом. Ройган погладил кошку, будто случайно коснувшись руки девушки, которую она тут же отдёрнула, и сама смутилась резкости своего жеста, но купец словно и внимания не обратил.

– Что же не заглянула ко мне в лавку, красавица? – спросил он, и на щеках появились приветливые ямочки, – сегодня открывались, столько красоты навезли!

Не зная, что ответить, Гленнвен лишь улыбнулась. Ройган встал, и она поднялась следом.

– Мы сегодня всех наших гостей угощали, и ты угощайся, хоть и не пришла нас проведать, – мужчина протянул ей маленький ароматный пряник-лошадку. Его голос был похож на ночной ветерок – мягкий, искрящийся свежестью, а серо-голубые глаза с едва заметными улыбчивыми морщинками в уголках смотрели открыто и весело прямо ей в лицо. Гленнвен опускала ресницы, отчего-то смущённая этим взглядом, но угощение брать не спешила: знала она эти гостинцы от посторонних парней!

Ройган аккуратно вложил пряник в её ладонь и направился в гостиницу.

– Доброй тебе ночи, красавица!

И Гленн стало немножечко стыдно, что она вдруг подумала о купце так же, как и о деревенских парнях, что угощают мочёным яблоком, так и норовя обхватить за плечи да украсть девичий поцелуй в благодарность.

Всё утро девушка боролась с обжигающим желанием сходить в купеческую лавку, поглядеть на «красоту». Уже и на двор вышла, и даже до ворот дошла, но не решилась, вернулась в комнату. Походила из угла в угол, сражаясь с расшалившимся любопытством, но проиграла ему, вновь вышла и столкнулась на лестнице с Ройганом. Тот от неожиданности выронил неплотный свёрток, что нёс в руках, и по деревянным ступеням рассыпались сиреневые летние сумерки, сшитые из шёлка и кружев. Гленнвен ахнула и присела перед невероятным платьем, не смея коснуться тончайшей атласной ткани.

– Нравится? – не без нотки самодовольства спросил купец.

– Такой цвет! – выдохнула она, – будто вечернее небо!

Ройган аккуратно поднял платье за плечи, и оно расправилось во всём своём великолепии.

– Цвет? И только? – удивился он.

Девушка склонила голову на бок, придирчиво изучая платье, в котором будто чего-то не хватало.

– Можно сделать ещё лучше! – наконец сказала она.

– Хм, – поджал было губы купец, но тут же вернул себе привычную улыбку, – говорить-то многие могут, а вот как до дела дойдёт, да чтоб лучше сделать, а не испортить – так и нет их!

– Позволь мне попробовать! – Гленнвен впервые ответила ему столь же прямым и открытым взглядом, и в её глазах заплясал азартный огонь.

Ройган мгновение подумал, а потом кивнул, тряхнув непослушными золотыми кудрями:

– А попробуй!

Гленн попросила у него бусин и ниток, забрала платье в комнату и до позднего вечера забыла обо всём на свете. Когда вернулся Брегир, по широким рукавам и подолу уже распустился самоцветный дикий вереск.

– Откуда это у тебя? – удивился мужчина.

– Я поспорила с местным купцом, что смогу сделать его платье лучше, а то скучно мне здесь без дела сидеть, – с гордостью ответила девушка, – скажи, хорошо ли? – она расправила вышивку, втайне гордясь своей работой: получилось даже краше, чем она ожидала.

– Очень хорошо, – устало согласился Брегир, бегло глянув на расшитый подол.

К утру работа была закончена, и купец восхищённо ахнул, всплеснув руками. А потом отступил на шаг и замер, любуясь. Сердце Гленнвен ликовало!

– Ты должна побывать в моей лавке, – завороженно произнёс Ройган, – и посмотреть, что ещё там можно «улучшить».

Ройган щедро платил Гленн за вышивку, восхищался каждой её работой, как платьем, достойным самой королевы.

Брегир уходил ещё до света, а возвращался затемно, но у девушки больше не оставалось времени на скуку: через седмицу купец попросил её работать не в гостинице, а в своей лавке – это, мол, привлекает покупательниц, и многие платья будут продаваться ещё во время вышивки, и она согласилась.

Теперь Ройган дни напролёт развлекал её разговорами да потчевал всевозможными сластями. Перед каждым покупателем заливался соловьём о том, какое бесценное сокровище она, Гленнвен, потому как такую красоту, да с такой немыслимой скоростью, не в силах создать даже взвод королевских вышивальщиц!

Ещё через пару седмиц у Брегира, наконец, выдался выходной, и, несмотря на всю свою измотанность, он позвал Гленнвен гулять по городу, но она ответила, что ей нужно работать.

По рукавам и подолу очередного платья она пустила летящих птиц с самоцветными глазами, и Ройган, в восхищении водя холёным пальцем по шёлковым стежкам, вдруг предложил:

– Я хочу, чтобы ты примерила его!

Гленнвен было испугалась, замотала головой, даже не в силах подобрать слова, чтобы отказаться, но купец настоял, и ей пришлось отправиться за занавеску в маленькую комнатку, целую стену в которой занимало зеркало. Девушка надела платье, но не смогла справиться со шнуровкой на спине и хотела уже переодеться обратно, как из лавки послышался голос Ройгана:

– Скажи, как будешь готова, и я помогу тебе с корсетом.

Он аккуратно перекинул её волосы через плечо и ловко затянул шнур.

– Готово!

По ту сторону зеркала стояла высокая статная красавица в дорогом туалете, и Гленн узнавала в ней себя лишь по растрёпанной русой косе. Шёлковая ткань непривычно холодила кожу, отчего по ней бегали приятные мурашки. Длинные юбки при малейшем движении нежным прикосновением гладили колени, а корсет так крепко обнимал её талию, что было трудно дышать, и сердце под изящным декольте билось чаще. Она впервые почувствовала себя такой красивой, что и на цесарский бал пойти не стыдно. И в глазах Ройгана, отражавшихся в зеркале за её плечом, увидела красноречивое тому подтверждение.

– Нет, не готово, – вымолвил он, метнулся назад в зал лавки и тут же вернулся, неся на ладони тонкое драгоценное колье. Он аккуратно приложил его к декольте Гленнвен.

– Нравится? – обожгло её шею близкое дыхание мужчины, и девушка лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ройган застегнул на ней украшение, положив тёплые ладони на её полуобнажённые плечи, и Гленн на миг показалось, что вот сейчас он её поцелует. Она словно испугалась и хотела отшатнуться, но где-то внутри, под тугим корсетом, захлопали крыльями большие бабочки.

Ройган не поцеловал. Застегнул колье и сделал шаг назад, любуясь ею.

– Ты должна оставить его себе, – твёрдо заключил он.

– Платье? – изумилась Гленнвен.

– И ожерелье, – кивнул купец. – А теперь стоит открыть бутылочку фруктового вина, ведь такой изысканной леди полагаются только самые лучшие напитки!

Переполненная тихим счастьем, томимая незнакомой доселе негой, Гленнвен ждала Брегира в их комнате в новом роскошном туалете. Увидя её, Брегир остолбенел.

– Тебе нравится? – с плохо скрываемым восторгом спросила девушка. – Это – моя работа! Ройган сказал, что я должна оставить его себе.

– А украшение? – ледяным тоном спросил Брегир.

– И его тоже, – как ни в чём не бывало согласилась Гленн.

– Это слишком дорогой подарок, Гленнвен. Ты должна его вернуть.

– Ни за что! – шутливо и ласково пропела девушка ему в губы. Она обвила руками плечи Брегира, будто не замечая холодной сдержанности мужчины.

Он не ответил на её поцелуй, не позволил распустить шнурок на вороте его рубахи.

– Ну же, Брегир! – несвойственным ей, капризным тоном произнесла Гленн, прильнув к нему всем телом, – согласись, это платье так мне идёт! Ройган сказал, что я в нём восхитительна!

– Это платье портит тебя, – мрачно ответил Брегир, отстраняясь. Он не узнавал в этой развязной, хмельной красавице свою маленькую простую Гленн.

В её глазах мгновенно вспыхнула злая обида:

– Да что мне до тебя, если мной восхищается такой мужчина, как Ройган! – ядовито выплюнула она.

Брегир отпрянул, словно его по щеке хлестнули, и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Гленнвен, обиженная и злая, металась по комнате, пока ноги сами не вынесли её на опустевший тёмный двор. Она опустилась на низкое крыльцо, судорожно глотая прохладный ночной воздух, и запрокинула лицо, не давая пролиться едким слезам обиды.

– Ты замёрзнешь, красавица, – услышала она у себя над головой мягкий голос. Ройган накинул ей на плечи свой расшитый кафтан и сел рядом на ступеньку. – Что случилось? Ты плачешь? – изумился купец.

– Я правда хороша? – Гленн не смогла удержать отчаянный всхлип.

– Не то слово, милая! – он взял в ладони её лицо и развернул к себе так, что их лбы практически соприкоснулись. – Ты прекрасна! – восхищённо произнёс он и легко коснулся губами её губ. И она ответила ему с неистовым жаром. Ройган встал, подхватил Гленнвен на руки, и, не прекращая целовать, унёс вверх по лестнице, в свои комнаты.

Гленнвен проснулась на сбитых простынях Ройгановой постели, в кольце его рук, томно прижалась к его груди, но тут же вскочила, резко села на кровати, натянув одеяло до самого подбородка.

– О боги, Ройган! – в ужасе прошептала она, – что мы наделали?! Как я в глаза ему теперь посмотрю? Я… я должна ему всё рассказать.

– Ничего ты ему не должна, – лениво потягиваясь, протянул Ройган. Гленнвен удивлённо на него воззрилась.

– Ты не принадлежала ему, – купец сел. Его вкрадчивые поцелуи коснулись её шеи и плеч, – он сам решил подождать. Он оставил тебе выбор, и этой ночью ты его сделала.

Девушка молча размышляла над словами Ройгана, и они всё больше казались ей правильными.

– Я уезжаю сегодня, вернусь сюда только через год. Поедешь со мной?

***

Всю ночь Брегир бродил по тихим городским улицам, а утром, не заходя в гостиницу, отправился на работу. Тяжёлое предчувствие камнем легло на душу, пробуждая болезненные вопросы. Она пошла за ним, толком не представляя, что её ждёт. И он повременил со священными клятвами до осени, не желая связывать её, лишать её возможности вернуться назад. Может быть, зря?

Вечером он вернулся в гостиницу, и хозяин окликнул его, подзывая к стойке, у которой стояла красивая белокурая девушка в красном плаще – новая постоялица.

– Тут это… – замялся Тоган, – Гленнвен уехала, – он протянул Брегиру когда-то сплетённый им кожаный браслет с самоцветами, – просила передать, что очень перед тобой виновата. Сказала, что надеется, ты когда-нибудь сможешь её простить.

Брегир вперился в протянутый Тоганом браслет, мягко мерцающий в свете масляных ламп самоцветными гранями. В таверне воцарилась глухая, густая, словно кисель, тишина, а воздух стал нестерпимо душным и вязким. Брегир тяжело опёрся о стойку.

– С ним? – только и смог спросить он, и хозяин, опасаясь его реакции, лишь согласно промолчал.

Воин мрачно кивнул – не собеседнику, каким-то своим тяжёлым мыслям, и пошёл к себе в комнату, так и не забрав браслет. Тоган не без облегчения провожал его сочувственным взглядом, когда тонкие пальчики ловко выхватили из его руки плетёное украшение.

– Это не твой фасончик, хозяин, – девушка в красном плаще кинула на прилавок монету, пряча браслет в шёлковый кошелёк.

Она подсела к Брегиру на следующий вечер, когда тот угрюмо возил ложкой в похлёбке, не ощущая никакого вкуса, но не оставлял упрямых попыток её доесть.

– У меня есть для тебя работа, – произнесла она, сверкнув пронзительными глазами василькового цвета, – мне нужен телохранитель.

– С чего ты взяла, что я тебе подойду? – мрачно осведомился Брегир, равнодушно скользнув по ней взглядом.

– На тебя достаточно посмотреть один раз, чтобы понять, что ты не всю жизнь работал в городской страже, – деловито хмыкнула девушка. – К тому же ты хорош собой, а такое сопровождение всегда приятней.

– Ты не за того меня принимаешь, – презрительно бросил Брегир.

– Наоборот, – ничуть не смутилась собеседница, – я единственная здесь знаю, кто ты есть на самом деле, – многозначительно произнесла она, глядя в глаза мужчине. Она наклонилась чуть ближе, понизив голос, – я чую оборотней за версту, тут ты меня не обманешь! Помоги мне, и я помогу тебе. От проблем не избавлю, но научу справляться с ними, насколько это возможно.

– Что ты хочешь? – внешне Брегир остался невозмутим, но голос выдал его волнение.

– Мне нужен телохранитель. На днях я немножко насолила весьма могущественным людям, и, думаю, утешить их сможет только пролитая кровь. Моя. – Беззаботно улыбнулась девушка.

– Что ты такого могла натворить? – поинтересовался мужчина.

– Я выпустила их контрабандную виверну. Этих зверушек осталось не больше десятка во всём мире, нельзя держать их в клетках! – заговорщически прошептала она, ещё ближе придвинувшись к Брегиру. – Так что, по рукам? – она протянула ему узкую ладонь, и он, ухмыльнувшись, пожал её, а потом резко потянул на себя и задрал её длинный рукав.

– Так и знал, – невесело заключил он, глядя на свежевытатуированный знак на сгибе локтя, – приговорена к смерти через сожжение.

– С этим, – девушка выдернула руку и быстро опустила рукав, – я разберусь. Ты мне поможешь в другом.

– Ты ведьма? – прямо спросил мужчина.

– Нет, – не отводя глаз, ответила девушка, и он почувствовал, что она не врёт. – Когда-нибудь я расскажу тебе, что была хранительницей, пока не нарушила волю богов, и они не разжаловали меня, «наградив» человеческим существованием. Но сейчас тебе достаточно знать лишь то, что я готова пренебречь любыми правилами, чтобы спасти невинную жизнь, будь она драконья или русалочья. И это многим не нравится.

Брегир смотрел на девушку с заинтригованным полуприщуром. Не похоже, что она лжёт. Но явно чего-то не договаривает.

– Хорошо, – сказал он, – давай попробуем и посмотрим, что из этого выйдет.

Светловолосая улыбнулась довольной и чуть наглой улыбкой, она и не сомневалась в его согласии.

– Меня зовут Вирсавия, но, если подружимся, сможешь называть меня Виски.

Часть вторая. Сольгерд

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,

У всех золотых знамен, у всех мечей…

М. Цветаева.

2.1

– Но он сам обратился! Не потому, что кого-то убил. А как раз для того, чтобы убить. – обессиленная Сольгерд поставила локти на туалетный столик в комнате Виски и спрятала заплаканное лицо в ладонях.

– Со временем он научился обращаться по собственному желанию. – Виски стояла позади, сложив на груди руки. – Это происходит мгновенно и без боли. И он сохраняет свой разум.

– Тут было безвыходное положение, девочка, – раздался хрипловатый бас Хойбура, примостившегося на краешке кровати, – если бы он не обратился, они бы убили вас. Сколько их там было!

– Но почему он не обратился в лесу, когда нашёл нас?! Почему показался медведем? – в отчаянии прошептала Сольгерд, и в её голосе послышались вновь подступившие слёзы.

– Вся его одежда осталась в таверне. Если бы он стал человеком, он был бы совершенно наг, но по-прежнему в чужой крови, – ответила Виски, – не думаю, что это понравилось бы тебе больше.

Цесаревна всхлипнула.

– А может, – чуть мягче продолжила Виски, – он уже не мог обратиться. Если он убивает, будучи медведем по своей воле, он потом всё равно обращается в зверя, теряя человеческий разум. И с каждым разом ему всё сложнее вернуться.

– Что это значит? – встрепенулась девушка, подняв голову.

– Это значит, что когда-нибудь он не сможет вернуть человеческий облик. И разум. Станет нежитью и уйдёт в Нордскогур, лес, кишащий подобными тварями. А оттуда, как ты наверняка слышала, не возвращается никто: ни живой, ни мёртвый. Боюсь, этот день уже очень близок.

Сольгерд вновь уронила голову на руки.

– Увы, мы ничем не можем ему помочь, – продолжала хозяйка постоялого двора. – Твой отец, цесарь по крови, умер.

Цесаревна вздрогнула, подняла голову и медленно обернулась на Виски.

– Как ты сказала про проклятье? Жена цесаря по крови? – осипшим голосом спросила она.

Белокурая женщина кивнула, не понимая, к чему та клонит. Сольгерд поднялась на ноги, словно хмельная. Её взгляд, полный восторженного ужаса, метался с женщины на Хойбура и обратно. Она рассмеялась, и смех её перешёл в рыдания, которые девушка не в силах была сдержать.

– Ты бы это, отдохнула… – неуверенно начал Хойбур, косясь на Виски в поисках поддержки, – а то ведь сутки на ногах!

Сольгерд вытерла глаза тыльной стороной ладони, громко всхлипнула, попытавшись набрать в грудь побольше воздуха.

– Что ж, я – единственная, кто может сделать последнего мужчину нашей крови правителем. И будет он цесарем по крови, а я – его женой. И я сплету этот ошейник, чего бы мне это ни стоило! – горячо произнесла она и развернулась к дверям, но Вирсавия перехватила её за запястье у самого выхода.

– Если ты о Рейславе, то Брегир никогда не позволит тебе пойти на это ради него!

– Тогда не дай ему помешать мне, – умоляюще прошептала Сольгерд, – если я не верну его, я не смогу жить! И даже Рейслав не в силах будет сделать всё ещё хуже.

Виски разжала пальцы, отпустив цесаревну. То, что она прочла в её глазах, было сильнее любых доводов, которые могла бы привести хозяйка постоялого двора против этой затеи.

***

Рейслав с комфортом устроился в комнатах покойного старшего брата, окружив себя своими людьми, которые не имели при предыдущем цесаре ни имени, ни власти, но питали надежды обрести всё это при новом правителе. Оттого они были готовы на любое дело, будь то даже заведомый обман или подлог. Он распустил цесарский совет, отправив верных цесарю людей каждого в свою провинцию, а преданных венценосному брату телохранителей заточил в темницу, будто подозревая их в заговоре против короны. Оставалось найти цесаревну – без неё (или её бездыханного тела) Рейслав не мог стать полноправным цесарем. Он не исключал того, что её действительно похитил кто-то из охотников за короной, и больше всего боялся, что она вернётся уже замужней, а значит, с новым цесарем. Лучше уж тогда девчонке погибнуть, чтобы дать ему занять престол по праву крови и отсутствию наследников!

Рейслав приложил огромные усилия, чтобы найти её и вернуть назад, и однажды у него это почти получилось, но ей удалось ускользнуть, а кто-то (похитители они или её помощники), перебили целый отряд гвардейцев. Потом поползли слухи, что принц соседней страны готовится к свадьбе, и его избранница – цесаревна Сольгерд. Неужели гадёныш планировал таким образом наложить лапы на его, Рейславов, престол? Пожалуй, следовало отправить кого-нибудь разузнать, правдивы ли эти слухи?

Один из Рейславовых людей застал его за этими неприятными размышлениями в цесарском кабинете.

– Её нашли, мой господин! – выдохнул он прямо с порога.

– Кого? – встрепенулся Рейслав, опасаясь, что очередные его надежды будут разрушены следующим же словом.

– Цесаревну Сольгерд!

– Как? Где? – с облегчением ахнул Рейслав.

– Она сама нашла патрульный отряд недалеко от границы, говорит, её похитили для соседнего принца.

– Ах, бедняжка! – наигранно всплеснул руками узурпатор, – где же она сейчас?

– Только что прибыла в замок под строжайшей охраной…

Рейслав не стал слушать дальше, нетерпеливым взмахом руки отстранил человека от дверей и быстрым шагом покинул кабинет.

Рейслав не заставил себя ждать ни Сольгерд, ни шестерых сопровождавших её стражников, летящей походкой спустившись в холл по главной лестнице. На нём были шелка лиловых оттенков с тонкой золотой вышивкой и изящный венец с самоцветами, носить который он ещё права не имел.

– Радость моя! – празднично выкрикнул мужчина, устремляясь к девушке и картинно протягивая к ней руки. От одного его вида желудок Сольгерд скрутил спазм, а ладони невольно дрогнули, словно хотели взметнуться вверх и отгородить её от этого человека. Но Сольгерд подавила накатившую тошноту, вымучив бледное подобие улыбки.

– Как же я рад видеть тебя живой и невредимой! Ты посмотри на себя, ты вся измучена, – он коснулся её щеки унизанной перстнями рукой, и цесаревна, сделав шаг навстречу, обняла его, уткнулась лицом в душистый шёлк камзола, чтобы скрыть невольную гримасу гадливости и отчаяния.

– Как же я рада вновь быть дома! – простонала она и разрыдалась.

– Ах… ну… что ж… – оторопевший Рейслав самодовольно заулыбался, поглаживая её по чёрному шёлку волос, – и я счастлив, милая, мы все так за тебя волновались!

Сольгерд сжимала в объятиях до дрожи ненавистного ей Рейслава, дышала его дорогим, тошнотворным ароматом, слышала его фальшивый шёлковый голос, доставлявший её ушам почти физическую боль. Она ощущала, как его пальцы, словно тараканы, ползали в её волосах, и рыдала. Рыдала от бессильной ненависти и отвращения к нему, рыдала о том, что самое страшное – ещё впереди, и иного способа вернуть Брегира не существует.

Её проводили в прежние покои, Рейслав приставил к ней новых служанок, но позволил вернуться старой Келлехерд. Служанки помогли Сольгерд принять ванну, натёрли её кожу благовониями, расчесали волосы. Нянюшка в их присутствии лишь охала и плакала будто бы о том, что довелось пережить её деточке, на самом же деле – о том, что пережить ещё предстоит. Она не знала, что случилось, почему Сольгерд вернулась, но спросить при служанках не смела – наверняка им велено всё внимательно слушать, а потом доносить Рейславу.

Он пришёл на следующее утро, когда девушки причёсывали Сольгерд. Кивком головы выслал всех из комнаты и присел рядом с цесаревной, глядя на неё в золочёное зеркало.

– Ты отдохнула, милая?

Сольгерд кивнула, не в силах выдавить из себя хотя бы слово.

– Хорошо. – Пальцы Рейслава скользнули по её обнажённой шее к основанию роста волос, царапая нежную кожу массивными перстнями, – помнишь, о чём мы договаривались, прежде… прежде, чем тебя похитили? Осталась неделя траура, а потом мы сыграем свадьбу, так ведь, милая?

Сольгерд ещё раз кивнула, не отрывая взгляда от отражения его хищных глаз.

– Вот и славно, – сказал Рейслав, поднимаясь, а потом резко дёрнул девушку за основание полузаплетённой косы, запрокинул её голову назад и склонился к её лицу почти вплотную. – Знаешь, милая, мне совсем не интересно, похитили тебя или ты сама сбежала, – не меняя вкрадчивого тона, произнёс он. – Главное – теперь ты здесь. Если и дальше будешь вести себя осмотрительно и ласково – будешь жить, не зная лиха. Но сохрани тебя боги от глупостей! – с угрозой произнёс он.

***

Приставленные к Сольгерд служанки ни на миг не оставляли её наедине с нянюшкой (Рейслав не доверял старой Келлехерд, и не напрасно), и у них не было возможности поговорить.

– Расскажи сказку, нянюшка, скучно мне, – попросила Сольгерд, вокруг которой суетились служанки и портниха, подгоняя по фигуре свадебное платье её матери.

– Какую, дитятко? – удивилась Келлехерд. Сольгерд уже много лет не просила сказок.

– Мою любимую. Про Короля Белого Медведя, влюблённую в него девушку Сигвин и злого колдуна Мерзослава.

Выцветшие брови старушки взлетели вверх, собрав на лбу гармошку морщин, но нянька тут же взяла себя в руки, вновь придав лицу скучающее выражение. Не было никакой любимой сказки про белого медведя, и кому, как не Келлехерд это было знать.

– Что ж, – откашлялась она, – только ты уж, дитятко, не серчай на старую, память-то уже худая, могу и напутать что.

– Ничего, нянюшка, ты начни, а я продолжу, – грустно улыбнулась Сольгерд, и нянька кивнула.

– Жил-был в далёкой стране король, – начала она проникновенно, словно то и вправду была древняя сказка. – Он был молод и, что уж – диво как хорош собой: высок, статен, черноволос, темноглаз. Правил он мудро и справедливо.

И жила в его королевстве девушка Сигвин, прекрасная, как утренняя заря.

Однажды король устраивал большой летний пикник, куда были приглашены все знатные люди королевства, и Сигвин со своим отцом тоже была там. И как только король увидел Сигвин, полюбил её без памяти, и она ответила ему взаимностью.

Но мир не без злых людей, и задумал один завистливый колдун по имени Мерзослав сжить короля со свету, занять его трон и жениться на прекрасной Сигвин. И наслал Мерзослав на короля проклятье, обращающее его из человека в огромного белого медведя. Все стали бояться короля, потому что в зверином обличье он становился неимоверно силён и кровожаден, и никто не мог ни справиться с ним, ни помочь ему.

И решили знатные вельможи заточить короля в клетку, чтобы он не причинил кому вреда. Особенно заботился о том отец Сигвин, переживавший за свою горячо любимую единственную дочь.

Когда король превращался обратно в человека, он спал крепким сном. Долго не приходил в чувства. Вот в такой-то момент вельможи схватили беспомощного короля, заперли его в клетке и увезли в тёмный лес, подальше от замка. Сами того не зная, они освободили престол для коварного Мерзослава, обманом захватившего власть в королевстве. Но прекрасную Сигвин никакой хитростью он взять не мог: девушка день и ночь лила слёзы по пропавшему королю, которого она любила больше жизни. Да и отец её ни за что бы не отдал дочь замуж за колдуна, пусть даже тот стал королём.

И тогда Мерзослав приготовил яд и отравил отца Сигвин, думая, что уж теперь-то девушку некому будет защитить. Но не тут-то было: перед смертью отец Сигвин успел просватать её принцу из соседнего королевства, и свадебный поезд увёз её из-под самого носа колдуна в другую страну, где она должна была стать королевой… А дальше-то я и запамятовала, дитятко, – посетовала старушка.

– Сигвин не хотела выходить замуж за принца, – тихо продолжила Сольгерд после небольшой паузы. Она не смотрела на няньку, но та почувствовала, как цесаревна старается, чтобы голос её не дрогнул. – Она любила Короля Белого Медведя. Любила больше собственной жизни, но ей не оставили выбора, пообещав принцу, и она не смела ослушаться воли покойного отца. Принц поселил её в своём огромном холодном замке, и начались приготовления к свадьбе. Он был красив и любезен, но почему-то в его присутствии Сигвин сковывал ледяной страх. Ночами она плакала, вспоминая своего Короля Белого Медведя, молила богов вернуть ей его и избавить от постылого брака. А король тем временем томился, запертый в лесной клетке, пока одна добрая старушка, травница, живущая в том лесу в одинокой хижине, не набрела на клетку и не освободила короля.

Первым делом король отправился не в свой замок, захваченный Мерзославом (об этом он ещё не знал). Он пошёл к своей любимой Сигвин и, узнав о предстоящей свадьбе, бросился спасать девушку. Ему было известно, что наречённый ей принц на самом деле дракон. И он сожрал бы её в первую брачную ночь, как того требует кровавый драконий обычай.

– Ах! – почти хором воскликнули притихшие служанки, увлечённые сказкой, а портниха нечаянно кольнула цесаревну булавкой. – И что, спас король Сигвин?

Цесаревна молчала, не в силах продолжать.

– Спас, – пришла ей на выручку нянька, – но за это ему пришлось отдать часть своей человеческой души, навсегда обратившись в медведя.

– И что же дальше? – прервала затянувшуюся паузу портниха. – Ведь должен же быть какой-то способ снять это проклятье с короля?

– Да. – Сольгерд сделала глубокий вдох. – Мерзослав согласился снять проклятье, если Сигвин станет его женой. Она должна была сплести из своих волос ошейник и надеть его на шею белого медведя, тогда он вновь станет её любимым королём. Он знал, что найти дикого зверя будет практически невозможно, и надеялся, что Сигвин откажется от этой затеи, оставшись с ним навсегда.

– И что же она? – спросила одна из девушек, – вышла за колдуна?

– Вышла, – обречённо уронила Сольгерд, и девушки вновь не сдержали взволнованного возгласа.

– А что же дальше? – они с замиранием ждали продолжения, – сплела Сигвин ошейник? Спасла короля?

– Сплести-то сплела, – неохотно ответила Келлехерд, – дело не хитрое. А вот как на дикого зверя его надеть, да что с мужем-колдуном делать… – и нянька неодобрительно воззрилась на Сольгерд.

– Она нашла ту самую травницу, которая освободила короля из клетки (он рассказал о ней Сигвин), и попросила сварить для неё яд, похожий на тот, которым Мерзослав отравил отца девушки. А потом незаметно подмешивала его в кубок колдуна в течение многих дней, пока тот не слёг от внезапной болезни и не умер, – процедила Сольгерд. – А после отправилась на поиски белого медведя.

– И сколько она его искала? – шёпотом спросила портниха.

– Три лета и три зимы, – после долгого молчания ответила цесаревна. – Она сносила три пары железных башмаков, стёрла три чугунных посоха, изгрызла три краюхи железного хлеба и в далёкой белой стране нашла своего белого медведя, надела на него ошейник, сплетённый из собственных волос, и он вновь стал её любимым королём.

– А потом?

– А потом они вернулись домой и жили долго и счастливо, – сквозь слёзы закончила Сольгерд.

***

К свадьбе подготовились быстро: из-за недавней кончины цесаря обряд ожидался очень скромный, без традиционного пира. Рейслав и Сольгерд должны были произнести слова ритуальных клятв перед жрецом в священном каменном кругу на вершине холма, а на первую брачную ночь отправиться Дом Душ. Его забор, испещрённый тайными руническими письменами, украсят белыми цветами и кружевными листьями папоротника, перевязанными алыми лентами. Перед порогом разольют вино и рассыплют несколько горстей зёрен, через которые жених должен будет перенести невесту на руках. С калитки позади дома – двери между мирами – снимут заговоренный замок и оставят приоткрытой, если вдруг душа кого-нибудь из рода захочет вернуться в мир в теле младенца.

Утром муж и жена вновь предстанут перед жрецом, опустятся на колени и положат голову на сомкнутые в замок пальцы, а он завершит ритуал, нанеся каждому сзади у основания шеи татуировку, священный символ брака. Тогда их души неразрывно сплетутся в одну – до смерти одного из них.

Наступило утро церемонии. Солнце изредка подмигивало сквозь рваные края фиолетово-серых туч, которые немилосердно трепал порывистый ветер, и быстро пряталось обратно, будто старалось не смотреть на происходящее внизу. Было тепло, душно и влажно – всё обещало грозу.

Сольгерд, бледную, сосредоточенную и отстранённую, искупали в ароматной ванне и облачили в два платья. Нижнее, «ночное», сшитое для неё из тончайшего кружева, с длинными узкими рукавами, плотно обхватывало её шею, грудь и талию, а от бёдер ниспадало широкой невесомой юбкой до самого пола. Верхнее – материнское свадебное, белоснежное, с широкими струящимися рукавами, длинным шлейфом и глубоким декольте. Распущенные волосы убрали от лица, украсив бледный лоб тонким венком из мелких белых цветов.

Пели песни, все сплошь грустные, печальней погребальных. «Всё верно, – думалось Сольгерд, не понимавшей раньше тоскливость обряда подготовки невесты, – погребальные песни веселее, ведь душу за порогом этого мира ждёт весёлый пир, это все знают. А вот что ждёт девушку за порогом отчего дома – не знает никто».

На раскрытых ладонях и закрытых веках невесты рисовали руны, водили посолонь вокруг чаш с вином и зёрнами, которые означали кровь и семя (вечером их выплеснут пред порогом Дома Душ). Благословляли будущее ложе новобрачных и возносили молитвенные призывы к предкам, дабы те почтили своим присутствием этот мир ещё не раз, вернувшись в детях Сольгерд и Рейслава.

А после невеста должна была проглотить одно из зёрен и запить его глотком вина. Сольгерд держала во рту и то, и другое, пока (спасибо нянюшке) не предоставилась возможность незаметно выплюнуть всё в платок. Мысль об общих с Рейславом детях внушала ей ужас едва ли не больший, чем предстоящая ночь.

Когда день перевалил за середину, цесаревну посадили на белую кобылицу и повели по усыпанной папоротниковым листом дороге вверх, к вершине холма, где в каменном круге её ждали жрец и Рейслав. Она была похожа на летнюю бабочку, пригревшуюся в последнем тёплом луче на подоконнике, которую можно брать в руки, и она даже не попытается улететь, потому что чувствует: её время уже давно закончилось.

Сольгерд не поднимала глаз, не смотрела ни на торжествующего Рейслава, ни на строгого жреца. Все остатки её сил уходили на то, чтобы заплетающимся, непослушным языком повторить слова клятвы и сдержать слёзы.

На закате, под сгущающимися грозовыми тучами, жених посадил невесту перед собой в седло и медленно двинулся к Дому Душ. Впереди и позади них на почтительном расстоянии следовал десяток стражников, призванных охранять венценосную чету.

– Умница, – прошептал Рейслав на ухо Сольгерд, и по её шее пробежали омерзительные мурашки, – рано или поздно, ты должна была понять, что радовать меня гораздо выгоднее, чем огорчать. Хорошо, что это случилось скорее рано, чем поздно.

В Доме Душ было четыре комнаты: первобрачная – для первой брачной ночи; усыпальная – в ней умирали дожившие до глубокой старости члены венценосной семьи; родильная и комната скорби.

Рейслав внёс её в первую и поставил перед огромной кроватью с балдахином, убранной расшитыми ритуальными символами покрывалами. Закрыл массивную дверь без запора – дом был в кольце вооружённых стражников, поэтому тем, кто находился внутри, ничего не угрожало. В комнате не было окон, и освещалась она только пылающим в камине пламенем. В этих каменных стенах всегда было холодно, даже в такой тёплый вечер, как этот.

Сольгерд стояла, опустив голову и уронив руки. Всё её существо, запертое в шёлке и кружеве свадебных уборов, кричало и рвалось, оставляя изнутри глубокие следы от когтей, будто пыталось процарапать выход из этого тела, обречённого провести ночь с Рейславом, а снаружи было так тихо! Уютно гудел огонь, потрескивали дрова. Перед её взглядом на ковре, скрывшем шорох шагов, появились нарядные сапоги нового цесаря. Он стоял так близко, что девушка задержала выдох, боясь коснуться его своим дыханием.

– Ты так же прекрасна, как и твоя мать, – тихо произнёс Рейслав, едва касаясь её локонов, струившихся по плечам. – И так же, как она, меня не любишь. – В его грустном голосе прозвучали доселе незнакомые ей бархатные нотки, Сольгерд неуверенно подняла глаза и впервые за долгое время увидела во взгляде Рейслава что-то человеческое, больное, глубоко несчастное. В её душе вспыхнула надежда: может быть, ему достаточно будет престола? Но спустя миг глаза цесаря вновь приобрели знакомое алчное выражение, а по губам скользнула хищная улыбка.

– Но ты принадлежишь мне! – почти прошипел он, до боли сжимая её локти. Он рывком снял с себя расшитый камзол, перевязь с мечом и распустил ворот рубахи. Сжавшаяся в комок Сольгерд непроизвольно попятилась, но упёрлась в край ложа. Рейслав неспеша, расслабленной походкой победителя, подошёл к ней вплотную, провёл пальцами по её щеке, усмехнулся. В отблесках пылавшего за его спиной камина он напоминал подземного бога, поднявшегося в мир живых за новой жертвой.

– Не бойся, милая, – шёлково произнёс он, – тебе понравится! – его руки умелым движением распустили шнуровку верхнего платья, и оно последним щитом рухнуло между ним и цесаревной. Он подхватил её и бросил на кровать – не грубо, но так, как бросают снятый плащ, вернувшись домой, и цесаревна увязла в мягкой перине, не в силах пошевелиться. Цесарь скинул сапоги и рубашку, а когда принялся расстёгивать ремень, Сольгерд зажмурилась, мечтая, чтобы эта жуткая перина засосала её целиком, схлопнулась над лицом, словно болотная жижа, лишь бы не видеть Рейслава, не чувствовать его прикосновений! Повисла душная, давящая тишина.

– Наденьте штаны, ваше величество, – с холодной иронией произнёс низкий, чуть хриплый голос, – убивать голозадого цесаря совесть не позволит даже мне.

Сольгерд распахнула глаза, не веря своим ушам. В изножии кровати, озарямый огненными сполохами, в полуспущенных штанах стоял Рейслав, а у дверей по правую руку от него – Брегир с окровавленным мечом. Она выкрикнула его имя, но из горла вырвался только едва слышный сип.

– Пшёл вон! – раздражённо отмахнулся от него Рейслав, даже не повернув головы, и тут же получил увесистый звонкий шлепок плоской стороной меча пониже спины, так что ткнулся коленями в край кровати.

– Стража! – взбешённо крикнул он, – уберите это отсюда!

Но на его гневный вопль впервые в жизни никто не откликнулся.

– Стража? – уже тише повторил новоявленный цесарь, медленно поворачиваясь к Брегиру – то, что с его меча капает кровь, он заметил только сейчас.

Рейслав так и не дождался топота тяжёлых сапог спешащей сломя голову на его зов стражи. Не теряя в лице надменности и превосходства, он застегнул штаны и поднял перевязь, меч покинул украшенные самоцветами ножны с холодным шипением. Придётся мараться об этого оборванца самому.

С уверенной неспешностью цесарь двинулся в сторону Брегира, меряя его презрительным взглядом – пары ударов ему будет достаточно. Противник не уступал ему в росте, но был чуть моложе и жилистей – его не хватит надолго против Рейславовой силы и мастерства. Он спокойно ждал, опустив окровавленное оружие, что ж – тем лучше, и цесарь сделал широкий и мощный замах мечом, предвкушая его финал – летящую с плеч голову противника.

Неожиданный звон от скрестившихся мечей пронзил руку гулкой дрожью, брызнули искры от лезвий и из глаз Рейслава, получившего в челюсть каменным кулаком Брегира.

– Ах ты сукин сын! – выдохнул цесарь, отшатнувшись назад, чтобы удержать равновесие. Комната перед его глазами на миг раздвоилась, а потом неспешно слилась обратно, и он бросился на противника, намереваясь не просто снести ему голову, а искромсать в бахрому за нанесённое его величеству оскорбление. Рейслав сыпал размашистыми ударами, комната наполнилась лязгом встречающихся друг с другом лезвий, противники кружили в отсветах пламени камина и брызгах искр от мечей. Взбешённый Рейслав запыхался, пытаясь достать врага лезвием своего клинка, и слишком поздно осознал, что тот лишь защищается, с раздражающей лёгкостью и изяществом уходя от ударов, и вовсе не спешит атаковать цесаря.

Да он попросту изматывает Рейслава, злит и лишает его сил, заставляя вытанцовывать вокруг себя витиеватые фигуры!

– Дерись ты, ублюдок! – прорычал узурпатор, доведённый до белого каления.

– Как скажете, ваше величество, – саркастично ухмыльнулся Брегир, делая неожиданный выпад, и Рейслав едва успел отбить его меч. Три следующих удара оттеснили цесаря к кровати, на которой, полумёртвая от страха, сжалась Сольгерд. Четвёртым, обманным, Брегир отвлёк Рейслава, ловко поддел концом меча тонкий цесарский венец на его челе и отшвырнул его прочь, оставив порез от уха до виска цесаря. Венец улетел в камин, взметнув облачко пепла.

– Чужое брать нехорошо, – с холодной издёвкой произнёс Брегир.

– Всё, что я беру, становится моим, – прохрипел Рейслав, пытаясь отдышаться, – а беру я всё, что захочу! – он вскочил на кровать и замахнулся на противника сверху, нанеся сокрушительный удар мечом, но Брегир успел подставить под лезвие свой клинок и увести удар в сторону. Остриё его меча воткнулось в мягкий длинный ворс ковра, а Рейслав, воспользовавшийся секундной заминкой, сильным рывком сдёрнул балдахин, обрушив гору пыльной ткани на голову воина. Выпутываясь из бесконечных складок древнего тряпья, Брегир отступил назад и в сторону, и очень вовремя – левое плечо обожгло резкой болью. Рейславов меч, вместо того чтобы рассечь противника надвое, лишь порвал балдахин и рукав рубахи, срезал с плеча тонкий лоскут кожи.

Освободившись от кучи тяжёлого бархата, Брегир успел увидеть, как Рейслав, распластав руки, летит вниз. Сольгерд со всей силы пихнула мужа ногами под колени, и он с размаху хлопнулся в мягкую перину, едва не задавив собой цесаревну. Меч вылетел из его руки, звякнул об пол с другой стороны кровати.

В один прыжок Брегир вновь оказался рядом с ложем. Он схватил цесаря за щиколотку, рывком сдёрнул его на пол и с размаху пнул в лицо. Кровь брызнула на потёртые сапоги и мягкий ковёр. Рейслав гортанно завопил, пытаясь прижать руки к сломанному носу, но следующий пинок в живот помешал ему это сделать и загнал под кровать. Поперхнувшись криком боли, он перекатился под ложем и взвился на ноги с другой стороны, попутно подхватив своё оружие. Кровь заливала перекошенные от ярости губы и голую, тяжело вздымающуюся грудь, на бороду налип клок вековой паутины из-под кровати. Язык наткнулся на что-то мелкое и гладкое, перекатывающееся во рту в кровавой, отвратительной на вкус пене. Рейслав сплюнул, и по полу глухо щёлкнули выбитые зубы.

– Уходи, Сольгерд, – тихо и властно произнёс Брегир, не сводя глаз с озверевшего цесаря, и поудобнее перехватил меч. Но Сольгерд лишь замотала головой, вжалась в изголовье ложа и обняла колени трясущимися руками.

– Сольгерд! – повысил голос Брегир, и Рейслав с глухим рыком бросился на него, подобрав забытую в камине кочергу. Брегир остановил его в изножии кровати, не давая отрезать цесаревне путь к выходу.

Но девушка не шелохнулась. Уйти из этой комнаты, оставить Брегира, не видеть, чем же всё закончится, было выше её сил.

Рейслав хрипел и дышал ртом, разбрызгивая кругом капли крови и слюны. Он орудовал мечом и кочергой с утроенной яростью и мощью, вынуждая противника отступать к выходу. Ещё мгновение – и девушка уже не сможет сбежать из комнаты.

– Пошла вон! – рявкнул Брегир, обернувшись на Сольгерд, и Рейславу хватило этого мига. Его меч полоснул воина по бедру, вспарывая штанину и кожу под ней длинным порезом. Брызнула кровь, Брегир попытался уйти в сторону, но не успел – раскалённая кочерга воткнулась ему под рёбра, и вместе с криком боли и визгом Сольгерд по душной комнате разлетелся отвратительный запах прожжённой ткани и палёной плоти.

Глаза Рейслава были так близко, что даже сквозь красно-белые пятна боли Брегир увидел мелькнувшую в них торжествующую насмешку и тут же погасил её тяжёлым ударом эфеса в уже сломанный нос.

Рейслава ослепила белая вспышка, лицо взорвалось болью. Бессильно звякнула выпавшая кочерга, и колено Брегира выбило из живота цесаря последний воздух. Рейслав вслепую неловко замахнулся мечом, но воин перехватил свободной рукой его запястье, дёрнул, уводя чуть в сторону, и ударил коленом под выпрямленный локоть. За своим воплем Рейслав не услышал ни треска костей, ни звона вывалившегося из руки меча, ни глухого стука собственного тела, отправленного Брегировым пинком на пол. Цесарь откатился за кровать, пытаясь избавиться от красной пелены перед глазами. Проморгавшись, опёрся о край ложа здоровой рукой и, пошатываясь, поднялся на ноги. Правая рука висела безжизненной плетью, из сломанного носа хлестала кровь. Рейслав хватал ртом воздух, сглатывая слюну со вкусом металла.

Брегир стоял у камина и тяжело дышал. Чёрные пряди выбились из-под кожаного шнурка и прилипли к мокрому лбу, порванный рукав и штанина напитались кровью, на боку под рёбрами бугрился свежий ожог, пронзающий болью при каждом вдохе. Побелевшими пальцами воин сжимал меч, глядя на Рейслава с ледяной жестокостью, и тот понял: этот сумасшедший будет калечить его и дальше, а потом убьёт. Не в поединке, как полагается погибнуть мужчине, а скрючившегося в луже собственной крови и соплей, молящего богов о прекращении боли. Не бывать этому! Цесарь собрал остатки сил и рванулся к Сольгерд. Пусть он проиграл, но и этому победить не позволит! Вцепившись цесаревне в волосы, он стащил её с кровати и закрылся ею, словно щитом.

– Она тебе нужна? – злорадно спросил он, – ну, давай, убей меня! Но она сдохнет вместе со мной, ведь… – он не успел договорить. А Сольгерд даже не заметила, как Брегир сделал молниеносный длинный выпад, и мимо её виска в колющем ударе пролетел его клинок. Она лишь услышала над самым ухом омерзительный хруст и чавканье, и на её плечо закапало что-то густое и горячее. Пальцы, вцепившиеся в волосы девушки, разжались, Брегир протянул Сольгерд свободную руку, и лишь когда она сделала шаг от Рейслава, вытащил меч из того, что ещё недавно было его лицом, позволив телу цесаря рухнуть на пол.

Сольгерд судорожно вдохнула – кажется, она не дышала с того момента, как мужчины начали драться. Сделав шаг к Брегиру, обхватила его плечи руками и крепко прижалась к нему всем своим существом. Она чувствовала, как по его телу от напряжения и усталости волнами прокатывается дрожь, слышала его тяжёлое дыхание и гулкие удары сердца. Она сжимала его в своих объятиях, дышала его запахом и не собиралась отпускать, в кого бы он ни обратился.

Он прижал её к себе свободной рукой, так и не выпустив из второй опущенное оружие, и окунулся в пьянящий, русалочий запах белого шиповника и речной воды.

Он был так зол на неё за то, что она сделала! Сделала ради него. Она надеялась спасти его, хотя сам он уже ни во что не верил. Он не мог позволить ей пожертвовать собой. Он был так зол на неё! Но не сейчас. Он бросил меч, обнял её лицо ладонями и приник губами к её губам.

Сольгерд вздрогнула и задохнулась. Тёплая волна, нахлынувшая откуда-то из-под рёбер, затопила её всю, оторвала от земли и унесла в стремительный водоворот. Сольгерд прижалась к Брегиру ещё крепче, желая раствориться в нём полностью, будто боялась, что потеряет его в этом стремительном полёте. Он целовал её с безграничной нежностью и страстью, и захлебнувшееся счастьем сердце не давало ей дышать.

– У меня мало времени, Сольгерд, – прошептал он, прижимаясь лбом к её лбу, – прости меня.

– У нас будет сколько угодно времени, – ответила она, счастливо улыбаясь, – сколько нужно, чтобы сплести ошейник? Дня два? Три?

Брегир покачал головой, его взгляд переполняла горечь.

– Сольгерд… Я не смогу обратиться обратно… не смогу больше стать человеком, – произнёс он севшим голосом, – уже не смогу…

– Тогда… – улыбка стекла с губ девушки, но глаза по-прежнему горели надеждой, – тогда я найду тебя белым медведем и всё равно надену ошейник! Мы разрушим это проклятье…

– Не смей искать меня, – резко оборвал её Брегир, – если я не смогу обратиться! Это может стоить тебе жизни.

– Но без тебя моя жизнь ничего не стоит! – воскликнула девушка.

Брегир хотел возразить что-то, но резкая боль обращения выбила воздух из его груди. Чувства обострялись. Раны кровоточили. Время истекало.

– Я присмотрю за ней, друже, – хрипло раздалось от двери, и Сольгерд только сейчас заметила скромно стоявшего здесь уже незнамо сколько времени Хойбура. Полугном потупил взгляд и опустил верную секиру, с лезвия которой уже успела натечь лужица крови.

Брегир прижался губами ко лбу девушки.

– Прощай, Сольгерд, – тихо произнёс он, – береги себя. – И вышел, слегка прихрамывая на раненую ногу, по пути благодарно хлопнул Хойбура по широкому плечу. Сольгерд ринулась было вслед, но полугном преградил ей путь, предостерегающе мотая головой.

– Мы всё сделаем, – едва слышно прошептал он с заговорщическим огоньком в глазах, – мы найдём его. А пока, – он вытянул что-то из поясной сумы, – брось это в огонь.

Сольгерд в ужасе отпрянула – в руках Хойбур держал безглазое лицо её отца. Только спустя мгновение девушка поняла, что это всего лишь искусно разрисованная маска.

– Во дворце скажешь, что этого, – полугном брезгливо кивнул на тело Рейслава, – убил дух твоего отца. Это подтвердят двое стражников, которым мы дали сбежать. Кстати, они должны скоро вернуться. С подмогой.

***

– Три пряди сюда, две – сюда, эту и ту – связываем… – шептала Сольгерд пересохшими губами, сплетая волосы замысловатым узором. – Ещё две – пропускаем…

– Поешь, дитятко, ну хоть ложечку, – тихим голосом просила потерявшая надежду, старая Келлехерд, и мелкие слёзы прятались в сеточке морщин, капали в миску с остывшей кашей.

– Четыре – перекрещиваем, и одну – вокруг них… – воспалённые глаза смотрели в тёмное зеркало, уже почти ничего не видя. Они не спали несколько ночей, и под веки словно песка насыпали. – Эти три связываем… – онемевшие скрюченные пальцы из последних сил держали шелковистые волосы, но те всё равно рассыпались, и приходилось начинать снова. Сольгерд должна была сплести ошейник из ещё живых волос, и отрезать их только перед тем, как наденет его на медведя.

Когда её, дрожащую, перепачканную чужой кровью, привезли во дворец, Рейславовы люди уже дали дёру, прослышав о мстительном духе цесаря. Незамедлительно было послано за членами цесарского совета, которым предстояло исполнять обязанности цесаря до следующего замужества овдовевшей королевы. Из темницы выпустили верных предыдущему цесарю стражников и телохранителей. А молодая вдовица в сопровождении няньки и нескольких человек охраны отправилась обратно в Дом Душ. Она должна была запереться в комнате скорби, вознося молитвы богам, дабы успокоили разгневанный дух отца и упокоили душу убитого мужа.

– Три пряди сюда, две – сюда, эту и ту – связываем… – вот какая молитва не угасала в комнате скорби уже третий день, – ещё две – пропускаем…

Но свадебный обряд так и остался незавершённым, и Сольгерд не знала, получится ли снять проклятье. Она не знала, сможет ли найти белого медведя, не станет ли сама добычей чудовищного Нордскогура, но даже это не могло заставить её отступиться.

2.2

Рассвет был холодным и пасмурным. Над лесом за Домом Душ опрокинутым молочным морем стоял туман, укрывая острые верхушки ёлок. Трава под ногами была мокра, как и подол тёплого платья Сольгерд, и мыски её сапог. Пара лошадей лениво взмахивали хвостами, словно киты в туманном море, и выдыхали белые облачка.

– Нам придётся отпустить их на границе Нордскогура, они туда всё равно не пойдут, – пробубнил Хойбур себе в бороду.

Ни одна живая душа не пойдёт в тёмный Нордскогур по своей воле. Потому что никто ещё оттуда не возвращался. Лес, полный неведомых тварей, был живым. Он заманивал, запутывал, кружил. Он подчинял себе, делал путника частью себя, поглощал его или отдавал на лакомство обитающей в нём нежити.

Белый медведь, оборотень, утративший человеческое сознание и возможность вернуть себе человечий облик, услышал его зов. Потому что он в конце концов тоже станет нежитью, а значит, частью Нордскогура.

Келлехерд плакала и хваталась за руки цесаревны, не желая отпускать её, но ни она, ни кто-либо другой не смог бы удержать Сольгерд. Потому что та точно знала: она не хочет, не может жить без Брегира. И перед этой безысходностью отступал даже страх смерти.

Лес, что за Домом Душ, начал редеть, и вскоре Хойбур и Сольгерд выехали на поросшую высокой травой опушку, что была разорвана надвое оврагом, заполненным тёмной, застоявшейся водой. На ту сторону был перекинут ветхий бревенчатый мостик, а на опушке дремучего Нордскогура не росло ни кустов, ни трав – она была сплошь покрыта мхом, который укрывал и землю, и старые поваленные стволы, и большие валуны. А из его мягкой, тёмно-зелёной глубины тянулись маленькие цветочки с острыми лепестками, словно белые звёздочки на стебельках-волосинках.

Лошади начали заметно нервничать – пришло время их отпустить и продолжить путь пешком.

Хойбур достал из седельной сумки два маленьких пузырька из дублёной кожи.

– Он не подпустит нас близко. Придётся его усыпить, чтобы ты смогла надеть на него ошейник. Виски приготовила отвар. Нужно, чтобы он попал в его кровь, тогда он уснёт. – Хойбур тяжко вздохнул, – мне придётся нанести это на лезвие секиры и ранить его. Других способов нет. Вот, возьми один, чтобы и у тебя был, мало ли…

Сольгерд вскинула тревожный взгляд на полугнома.

– Ну вдруг я свой потеряю… оброню где-нибудь, – смущённо закончил он. – И вот ещё, спрячь за голенище, – Хойбур протянул девушке лёгкий узкий кинжал. – А это – через плечо, – накинул ей на шею ремень фляги с водой, – запомни: в этом лесу ничего нельзя ни есть, ни пить. Только то, что принесла с собой. Какими бы чистыми ручьями и спелыми ягодами он тебя ни завлекал!

Сольгерд кивнула. На душе было так же душно и затхло, как в подёрнутой мутной плёнкой воде оврага. Происходящее больше походило на сон.

Хойбур аккуратно ступил тяжёлым сапогом на подгнившие брёвна моста, покачался с ноги на ногу, проверяя их прочность, перехватил секиру поперёк и медленно двинулся к другому берегу, балансируя, словно канатоходец. Сольгерд шагнула на край мостика и замерла у самого ограждения, ожидая команды полугнома.

От зловонной воды внизу поднимался едва заметный пар, и что-то будто шевельнулось под недвижной матовой плёнкой, стягивающей поверхность. Уловив едва заметное движение краем глаза, девушка развернулась к воде и облокотилась на влажный деревянный поручень ладонями. В густой, словно черничный кисель, глубине мелькнуло светлое пятно и тут же исчезло, а потом появилось вновь. Цесаревна вперилась в поднимавшийся к поверхности зеленовато-белый овал. Постепенно на нём проступили тёмные пятна сомкнутых, провалившихся в глазницы век, вытянутые в нитку губы, впалые щёки, длинные нити седых волос, клочками колыхавшиеся вокруг почти лысого черепа. Девушка вздрогнула от омерзения, не в силах отвести взгляд от иссушенного скелета, обтянутого зеленоватой кожей. Вдруг он открыл пустые глаза и распахнул чёрный, полный заострённых полусгнивших зубов рот в беззвучном крике. Сольгерд вскрикнула и отпрянула от ограждения, Хойбур на другом конце моста резко развернулся, беря секиру наизготовку.

– Смердит, – пролепетала она, кивая на тёмную, недвижную воду.

– Да и пусть его, – полугном с облегчением выдохнул и махнул рукой, – не старуха Арабаш, да и ладно. Иди аккуратней, мост пока ничего, держится.

– Старуха Арабаш? – насторожилась Сольгерд, медленно двигаясь к Хойбуру.

– Не слышала? – Хойбур протянул ей руку и помог спуститься с ветхого моста на землю, – местная нежить. Является тому, кого ждёт смерть до новой луны.

По спине цесаревны пробежали холодные мурашки.

– Лучше не смотреть в эту воду, – мрачно продолжил полугном, – говорят, кто увидит старуху, тот точно покойник. Того лес уже выбрал, метку свою на нём поставил, никуда не денешься. А пока не знаешь, всяко может повернуться. Пойдём, хватит сказку сказывать. – Хойбур переступил с ноги на ногу, будто собирался нырнуть в ледяную воду, и шагнул под тёмную сень Нордскогура.

Сольгерд ожидала, что здесь будет холодно, но она словно зашла в остывающую баню: в лесу было душно, тепло и влажно. Ноги почти по щиколотки проваливались в мягкий мох: он сплошным ковром покрывал землю и корни исполинских деревьев, укутывал их стволы, словно мягкая зелёная шуба. Стояла неестественная тишина: ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни даже шелеста листьев. Девушка сделала несколько шагов, и деревья словно сомкнулись за её спиной: пропали из виду и узкая опушка, и ветхий мостик, вокруг был только дремучий лес.

– Как мы будем искать его здесь? – с ужасом прошептала Сольгерд. Едва войдя в лес, она уже в нём заблудилась.

– Он сам нас найдёт, – ответил Хойбур, настороженно оглядываясь по сторонам, и покрепче сжал секиру, – лес выведет его на человеческий запах. Хорошо, если только его. Идём! – он подбадривающе кивнул и двинулся вперёд.

***

Душная полутёмная тишина, где не было ни времени, ни направления, а был лишь тонкий и липкий, словно паутина, страх, каплями пота стекающий по позвоночнику, обнимала путников со всех сторон, застилала глаза, забивалась в рот и нос, затекала в уши.

Хойбур был напряжён, сосредоточен и на удивление неразговорчив. Он уверенно пробирался вглубь леса. Сольгерд шла следом, стараясь как можно меньше смотреть по сторонам: в каждой причудливой неровности покрытых мхом древесных стволов ей виделась старуха Арабаш, её пустые глазницы и разверстый в крике страшный рот. Если Сольгерд суждено умереть до новой луны, пусть так. Ведь она знала, чем может пожертвовать, ступая под сень Нордскогура. Но, боги, позвольте сначала обнять плетёным ошейником шею белого медведя!

– Устала? – обернулся на неё Хойбур, тяжело пыхтя, и Сольгерд вздрогнула от неожиданности. Девушка помотала головой, поджав бледные губы. Устала. Конечно, она устала каждый шаг вытягивать увязающие в густом мху ноги, перелезать через поваленные деревья, задыхаться в тёплом и влажном, неподвижном воздухе. Но она будет идти дальше, пока не найдёт его. Или не упадёт без сил. До новолуния оставалось два дня.

Хойбур согласно кивнул. Не её беззвучному вранью, а её мыслям: он всё понял.

– Да, девочка, тут лучше двигаться, если не хочешь, чтобы этот чёртов лес пророс сквозь тебя, – пробубнил он, указывая украшенной костяными бусинами бородой на замшелое дерево, – спать нам всё равно придётся, но понемногу и по очереди, чтобы не стать такими же вот. – И он пошёл дальше, бросив ей что-то неразборчивое свистящим шёпотом.

– Что? – переспросила Сольгерд.

– Что? – удивился полугном, – я молчу.

«Сссслышшшу!» – холодным свистом выдохнуло прямо в ухо девушке, и словно чьи-то длинные ледяные пальцы обвили её щиколотку под густым слоем мха. Сольгерд даже не смогла закричать, просто в ужасе рванулась вперёд, выдёргивая ногу из жуткого захвата, запнулась и ничком упала наземь. Хойбур в два прыжка оказался рядом и одним движением руки поставил её на ноги.

– Что? Что такое? – обеспокоенно пыхтел он, перейдя на сиплый шёпот.

– Меня кто-то схватил, – пролепетала девушка. Её била крупная дрожь, она шарила взглядом по тому месту, где только что стояла, но мох был по-прежнему неподвижен. – Что-то холодное… за щиколотку…

– Но, девочка, – в голосе Хойбура слышались отголоски пережитого за неё испуга, – как ты могла почувствовать холодное касание сквозь тёплые сапоги? – успокаивающе спросил он.

Цесаревна перевела взгляд на полугнома.

– Да, – неуверенно согласилась она, – да, ты прав, мне, верно, показалось…

– Видать, ногу подвернула, вот тебя болью-то и обожгло, будто холодом, – успокаивал её Хойбур, словно бабка увидевшую ночной кошмар внучку. – Попробуй ступить, не больно?

Со щиколоткой было всё в порядке, и они двинулись дальше. Хойбур продолжал идти впереди, но поминутно оглядывался на Сольгерд.

– Со мной всё хорошо! – заверила его смущённая таким вниманием девушка. Вот ведь дурочка, испугалась на пустом месте чуть ли не до обморока! Теперь полугном будет смотреть за ней, словно нянька за неразумным дитём.

Хойбур каждый раз одобряюще кивал, но через пару мгновений вновь оборачивался, отыскивая её глазами. В один из таких моментов он резко отшатнулся и зашипел от боли, прижав ладонь к щеке. Сольгерд в испуге кинулась к нему, но тот выбросил руку в предупредительном жесте.

– Вот дуролом, не приметил! – раздосадованно вздохнул он, отнимая ладонь от лица. Щеку от виска рассекал глубокий кровоточащий порез, теряясь в густой бороде. Сольгерд достала белоснежный платок и прижала его к ране. Он накрыл пальцы цесаревны своей большой мозолистой ладонью и легонько похлопал по руке.

– Ничего, девочка, это ничего, царапина. Внимательней надо быть. Вон что, видишь! – он зацепил острым концом секиры тонкую, едва заметную нить, растянутую между двумя деревьями. Та блеснула и металлически звякнула, но не порвалась. Приглядевшись, Сольгерд увидела на стволах обрывки огромной, в человеческий рост, паутины.

– Будь она целой, да иди я чутка быстрей, нашинковало бы меня сейчас кубиками, как раз в рагу, – мрачно пошутил полугном, и девушка вздрогнула, представив себе эту картину.

– А где… паук? – с замиранием спросила она. Если паутина была столь ужасающих размеров и свойств, страшно было представить, на что способен её хозяин.

– Какой паук? А, этот? Это не паук. Это сам лес плетёт. Такие вот хлеб-соль для гостей. – Хойбур на мгновение задумался, окинул взглядом остатки паутины, пытаясь утереть кровь со щеки, но только больше её размазал. – Её не так-то легко порвать, большая сила нужна…

– Думаешь, он был здесь? – встрепенулась девушка, но полугном лишь пожал плечом.

– Как знать, может и был. Или не он.

«Но не менее большой и сильный», – мысленно закончила неутешительную фразу цесаревна.

– Почему ты пошёл со мной, Хойбур? – спросила Сольгерд спустя некоторое время.

– А? – полугном обернул к ней раскрасневшееся, покрытое бисером пота лицо в обрамлении растрёпанных волос и бороды.

– Почему ты помогаешь мне?

– А что, есть ещё желающие? – усмехнулся Хойбур.

– Ты не знал ни меня, ни Брегира, чтобы идти сюда и рисковать жизнью.

– Понимаешь, девочка, – Хойбур упёр древко секиры в землю, облокотился на неё скрещенными руками, задумчиво глядя куда-то в сторону, и Сольгерд впервые увидела в нём немолодого, уставшего человека, который вечно бодрится и балагурит, но уже немало пережил, повидал и набил собственные шишки, – есть такие вещи, которые никто не хочет делать. Но кто-то должен. Потому что от этого зависит, будет ли у чьей-то истории продолжение или нет. – Он усмехнулся себе в усы, – а я за то, чтобы хорошие истории длились как можно дольше!

– Но подарив продолжение чьей-то истории, можно ненароком прервать собственную, – мягко заметила Сольгерд.

– Видишь ли, не каждому дана своя Большая-И-Красивая История. У кого-то она поменьше, поскромнее. Но она может стать частью чьей-то Большой-И-Красивой. Что ж отказываться-то? Может, другой истории тебе уж и не предложат, так и останешься – частушкой пьяного крестьянина вместо куплета менестрельской баллады. – В глазах полугнома, от уголков которых разбегались лучики тонких морщинок, блеснули знакомые лукавые искры, – пойдём, что ли? Передохнули и будет! – и он вновь двинулся вперёд.

– Итижты, борода – два уха! – ругнулся Хойбур, остановившись так резко, что Сольгерд едва не налетела на него.

Девушка посмотрела через его плечо, и к горлу подступила тошнота. Ушей было далеко не два: дерево перед ними было сплошь усыпано человеческими ушами разной формы, размера и оттенка кожи. Они росли прямо из ствола, неспешно пульсировали, словно высасывали древесный сок, и чуть шевелились, словно от несуществующего ветерка.

– Что это за… – прошептала Сольгерд не в силах подобрать нужного слова.

– Говорят, лес берёт себе какую-то часть тех, кого сгубил, – так же шёпотом ответил Хойбур, – возможно, оно и есть.

Они аккуратно обошли дерево по большой дуге, и цесаревна ещё долго не могла отвести взгляд от омерзительного зрелища. Она запнулась за корягу и на миг отвлеклась от пугающего дерева, а когда вновь обернулась на него, уловила какое-то движение, будто чья-то тень спряталась за ствол соседнего неохватного исполина. По спине пополз неприятный морозец, будто за ними кто-то наблюдал, а они, в свою очередь, не могли его видеть.

– Хойбур! – тихонько позвала девушка, – там кто-то есть.

Полугном вперился в указанном ею направлении, но, если за ними действительно кто-то наблюдал, он ничем себя не выдал.

– Эй! – слабым голосом окликнула Сольгерд.

– Тшшш! – зашипел Хойбур, – не надо это звать, что бы оно ни было! – прошептал он. – Держись рядом, чтобы я тебя видел. Чем глубже в лес, тем опаснее!

День клонился к вечеру. В сумрачном лесу становилось всё темнее. Наверху, меж густых крон, можно было разобрать, как небо приобретало серо-стальной оттенок. От земли призрачной вуалью поднимался туман, и ощущение, что кто-то смотрит на них из этого тумана, только усиливалось. Сольгерд вглядывалась в тёмные стволы и каждый раз с облегчением убеждалась, что это всего лишь деревья.

Вдруг сквозь тёмную подушку мха под её ногами что-то блеснуло и тут же исчезло. Девушка замерла, вглядываясь в зелень под мысками сапог. Подо мхом, у самой земли, что-то было. Сольгерд присела, пытаясь разглядеть, что там. Сердце колотилось о рёбра с таким грохотом, будто его трясли в пустой железной бочке. Дрожащие пальцы девушки медленно раздвинули сухие веточки. Через открывшийся просвет на неё тревожно моргнул блестящий глаз, смотревший прямо из земли. Глаз заметил цесаревну и явно повеселел, а зрачок хищно расширился. «Ссссмотрю!» – просвистело рядом с её ухом, и девушка завизжала, отпрянув назад, потеряла равновесие и села в мягкий влажный мох.

Хойбур в мгновение ока оказался рядом, тревожно оглядываясь по сторонам, протянул ей руку, помогая подняться.

– Там глаз! В земле! Он смотрит на меня! – выдохнула Сольгерд.

– Ну и шут с ним, – беспокойно отозвался Хойбур приглушённым голосом, – пусть себе смотрит, глазом сильно не укусишь. – Он потянул цесаревну за руку, торопясь увести подальше – её крик мог привлечь кого-нибудь поопасней, но вдруг остановился, загородил её собой и медленно поднял секиру, принимая боевую стойку.

На ближайших к ним деревьях в опускающихся сумерках светились бледные голубоватые лица. Похожие, словно отражения, безжизненные в замершей на них пустоте. Остекленевшие белые глаза с большими чёрными зрачками, застывшая чудовищной маской широкая улыбка, сминающая щёки изогнутой гармошкой, узкая полоска лба со вздёрнутыми дугами редких тонких бровей. Они отделились от стволов и синхронно шагнули к ним – четыре высокие фигуры, закутанные в тёмные плащи. Что-то, принявшее облик, подобный человеческому. Они сделали ещё шаг – беззвучно скользнули по воздуху, лишь полы плащей разлетелись в стороны. Одновременно завели руки за спины и извлекли изогнутые зазубренные клинки, медленно сжали их перед собой обеими ладонями. Сольгерд могла поклясться, что это было что-то одно, четверократно отражённое, настолько совпадали все их движения. Не меняя жутких улыбок, твари склонили головы к правому плечу, словно глуповатые псы, ожидающие хозяйской команды или угощения.

– Держись за мной, – прошептал ей Хойбур, – и беги, как только будет возможность.

Широким замахом секиры полугном атаковал ближайшего к нему противника. Тот небрежно, не теряя пугающе пустой улыбки, отбросил тяжёлую секиру назад, так что Хойбур едва удержал её, изо всех сил вцепившись в рукоять. Остальные существа, словно отражения первого, повторили движение, а потом одновременно скользнули к Хойбуру, сжимая их с Сольгерд в кольцо.

Ловкий обманный приём и длина секиры позволили полугному зацепить одну улыбчивую тварь следующим ударом, и та рассыпалась облачком спор, но тут же сложилась заново. Этого мгновения Хойбуру хватило, чтобы рывком вытолкнуть Сольгерд из круга через образовавшуюся брешь с такой силой, что девушка не удержалась на ногах и упала в мягкий мох.

Она видела, как фигуры в плащах в едином жесте обрушили клинки на Хойбура. Три из них он ухитрился поймать перехваченной поперёк секирой, одновременно пытаясь уйти от четвёртого, но тот всё же задел его плечо, вспорол тёплую рубаху. Брызнула кровь, показавшаяся в темноте леса чёрной. Хойбур взревел, хрипло и страшно, но это не был вопль боли, скорее боевой клич. Полугном с размаху пнул в грудь одну из фигур, которые пошли в атаку. Та взорвалась облаком чёрных точек, а Хойбур, не прекращая движения внутри круга, рукоятью секиры отбросил второго противника, лезвием снёс голову третьему, и мигом позже вонзил его в бок четвёртому.

На мгновение всё вокруг застлал чёрный пепел, забиваясь в нос и глаза воину, и он не видел того, что увидела Сольгерд: вторая тварь не рассыпалась. Она упала, как вполне материальное существо, а потом поднялась, слегка пошатнувшись, и опять взялась за зазубренный меч.

Не успел полугном отплеваться от осыпавших его спор, как четыре чёрные фигуры в плащах были вновь вокруг него, и снова верная секира приняла на себя удар клинков, отпихнув двух противников. Третьего Хойбур попытался схватить свободной рукой поперёк тела, но тот, стоило к нему прикоснуться, превратился в пыль.

В это время за спинами существ в плащах Сольгерд на четвереньках пробиралась к тому из них, который, как ей казалось, был настоящим. Сейчас он стоял на шаг дальше остальных, и уже не вмешивался в бой, но будто управлял своими отражениями, совершая необходимые движения. Он не замечал девушку.

Она выпрямилась на подкашивающихся ногах и обеими руками до боли в пальцах сжала рукоять подаренного Хойбуром кинжала. Цесаревна схватила ртом побольше воздуха, зажмурилась, вскинула кинжал и со всей силы всадила его в спину странного существа. По лесу, словно порыв ветра, пронёсся жуткий, нечеловеческий крик, а в воздухе вновь повис чёрный туман от рассыпавшихся фигур в плащах.

Когда мгла рассеялась, Сольгерд не увидела ни мёртвого тела у её ног, ни крови на кинжале – ничего, напоминающего о тех сущностях. Лишь запыхавшийся Хойбур ошалело таращился на неё с занесённой для удара, да так и не опущенной секирой.

– Ничего себе даёшь, девочка! – непривычно высоким голосом просипел он, опуская оружие.

Когда они вышли на небольшую поляну, над верхушками окружавших её елей взошла полная луна, а не убывающая, какой должна была быть. Следом, словно зеркальное отражение, появилась ещё одна – растущая, и обе они отразились в тёмной недвижной воде раскинувшегося посреди поляны озера.

– Отдохнём, – тяжко выдохнул Хойбур, оседая наземь, – ты спи, а я покараулю, потом поменяемся.

Измотанная Сольгерд рухнула в мягкий мох, который принял её, словно перина родной детской кроватки, обнял её уставшее тело, окутал беспокойный разум ночным туманом и вмиг убаюкал, предлагая сладкие видения в обмен на мучительную реальность.

Хойбур сжевал один из припасённых на дорогу пирожков, чтобы заглушить настойчиво бурчащий от голода живот, сменил окровавленные повязки на чистые, а потом принялся изучать чёрное звёздное небо. Он не нашёл ни одного знакомого созвездия – расположение и рисунок звёзд здесь были совершенно иными.

Потихоньку полугнома начало клонить в сон. Чтобы взбодриться, он прошёлся туда-сюда по поляне, и ноги сами привели его к кромке спокойной чёрной воды. В ней отражались две луны и звёздное небо, верхушки деревьев, но… не отражался Хойбур. Он склонился к воде ниже, помахал рукой – ничего.

Вдруг, вместо собственной физиономии, с поверхности тёмной глади на него глянула Сольгерд. Хойбур резко обернулся, но девушка по-прежнему спала там, где он её оставил. Перевёл опасливый взгляд обратно к озеру – отражение не исчезло, смотрело на него глазами цесаревны не мигая, но будто и не видя полугнома. Белоснежная кожа сияла неведомым светом, а на плечи падали чёрные пряди расплетаемой косы-ошейника. Хойбуру показалось, что коса расплетается сама, но тут за спиной отражения мелькнула иссушенная рука с чёрными обломанными когтями, а следом появилось уродливое безглазое лицо старухи Арабаш. Полугном вздрогнул и едва сдержал крепкое словцо, поймав его уже на слёте с губ. Старуха не смотрела на него, она была полностью занята отражением Сольгерд, медленно распускала её косу и гладила волосы с немым восторженным наслаждением.

– Эй ты, гнильё болотное! – тихонько окликнул её Хойбур, но она не обратила на него внимания.

– Арабаш, мертвечина проклятая, тебе говорю! – пробасил он уже громче, но всё так же безрезультатно.

– Вот ведь нежить паскудная, не трожь её! – Хойбур ткнул в отражение древком секиры, и вода приняла его, не поморщившись рябью, не пустив кругов. Древко с силой ударило Арабаш в плечо, и та наконец-то оборотила пустоглазое лицо на полугнома, но косы цесаревны из скрюченных пальцев не выпустила.

– Не трожь, говорю! – грозно повторил Хойбур.

Улыбка старухи была словно трещина, сквозь которую выглянули острые, полусгнившие зубы. Когтистая рука погладила отражение Сольгерд по плечу: «Моя добыча!»

– Меня возьми, – твёрдо и бесстрастно отозвался на этот жест Хойбур, и лысые брови Арабаш взметнулись вверх. – Её оставь.

Сольгерд проснулась от какого-то неприятного сна, который тут же забыла. Стояла звёздная, двухлунная ночь, Хойбура рядом не было. Девушка поднялась на ноги, заметив неясное движение среди деревьев.

– Хойбур? – прошептала она, – это ты?

В ответ раздалось лишь знакомое кряхтение – полугном будто пытался поднять с земли что-то очень тяжёлое.

– Хойбур? – цесаревна сделала несколько шагов вперёд, и ей открылась вся картина полностью: на кусочке очищенной от мха сырой взрыхлённой земли небольшой горсткой лежали, чуть подрагивая, несколько мелких светленьких рыбёшек, а чуть дальше Хойбур изо всех сил тащил из земли за хвост огромную склизкую серо-сизую рыбину. Рыба вырывалась и сопротивлялась, руки полугнома скользили по её туше и хвосту в отвратительной слизи, упускали добычу, и она, извернувшись всем телом, отскакивала на шаг, а потом вниз головой вбуравливалась в жирную землю. Полугном успевал настичь её хвост за мгновение до того, как тот исчезнет под землёй, и его пальцы вновь смыкались вокруг плавника и тащили рыбину обратно.

– Что это, Хойбур?! – шёпотом, полным омерзения и ужаса, спросила Сольгерд.

– Где? – тревожно пробасили за её спиной.

Девушка обернулась, едва сдержав вскрик. Позади стоял Хойбур, держа в руках вовсе не рыбу, а привычную секиру. Сольгерд повернулась обратно к отвратительному зрелищу с рыбой, но там уже ничего не было: ни Хойбура, ни рыб, ни даже голой земли – сплошной ковёр зелёного мха.

– Что там? – полугном тревожно вгляделся через её плечо.

– Да так, показалось, – замялась цесаревна. – Теперь ты отдохни, а я подежурю.

Они вернулись на место своего привала, Хойбур прилёг, но почти сразу поднялся.

– Знаешь, спать-то и не хочется. Давай-ка я тебе лучше кое-что покажу, – он подхватил секиру, подозвав Сольгерд ближе, – глядишь, пригодится! – полугном деловито встал в боевую стойку. – Так, смотри сюда. Левой рукой крепко держишь за конец рукояти, правая – широким хватом – немного ниже лезвия. Ты лёгкая, силой тебе многого не сделать, нужно использовать полёт лезвия. Замахнись, а дальше только направляй его, это просто!

Сольгерд неуверенно взяла протянутую секиру, махнула ею и чуть не упала, потеряв равновесие, но Хойбур успел её подхватить.

– Э-э-э, девочка! Этак не ты секиру направляешь, а она тебя за собой тащит! – усмехнулся наставник. Он рухнул на четвереньки и руками переставил её ноги в нужное положение, – вот так, шире, и не выставляй одну вперед! А теперь давай ещё вот по тому дереву!

Девушка широко замахнулась и вновь не удержалась на ногах: тяжёлая секира увлекла её в противоположную от дерева сторону.

– Опять не то! – запротестовал полугном, едва успев убраться с неожиданной траектории удара. – Смотри, ещё раз показываю, – он отобрал оружие у Сольгерд, – левой – крепко держишь рукоять, правой – скользишь по ней. Только не выпускай! Твой вес прибавится к весу лезвия и увеличит силу удара. Попробуй ещё разок! – Хойбур ободряюще улыбнулся, протянув ей секиру. – Погоди! Отойду подальше.

Прежде, чем всё получилось, Сольгерд упала ещё раз пять. Но в конце концов она смогла всадить лезвие в указанный ствол и остаться при этом на ногах.

– Сразу видно – моя выучка! – ухмыльнулся Хойбур, довольно оглаживая бороду. – У меня и то хуже в первый раз получилось.

Девушка метнула на него удивлённый взгляд.

– Мне, правда, тогда только три минуло, – смущённо пробухтел наставник, – и ростом я был в треть секиры… но ты всё равно молодец! Давай-ка ещё разок!

Утро было холодным, совершенно непохожим на вчерашний день, и Сольгерд втайне порадовалась, что нянюшка позаботилась одеть её потеплее. Они шли вперёд около часа, пока не вышли на ту же поляну, на которой ночевали, но с другой стороны.

– Эко мы! Где-то сбились, – пробухтел Хойбур и вновь свернул в лес.

Сольгерд упорно шла за ним, глядя себе под ноги, и баюкала в памяти последнюю встречу с Брегиром. Всё тело ломило после вчерашнего перехода, кружилась голова, было тяжело дышать, но это не имело никакого значения. Она должна успеть. Она должна найти белого медведя, иначе… иначе всё было зря. Не только свадьба с Рейславом, плетение косы и поход в Нордскогур. Вся её жизнь казалась совершенно пустой без Брегира. Таковой и останется, если Сольгерд не сможет, не успеет вернуть его. Всё будет бессмысленно.

Что-то небольшое с размаху шмякнулось ей под ноги, выдернув из задумчивости: на земле, распластав крылья, лежала мёртвая чёрная птица. Следом упала ещё одна такая же. Девушка подняла глаза кверху, увидев сквозь ветви множество стремительно приближающихся тёмных точек. В следующее мгновение путников накрыл дождь из дохлых птиц.

Сольгерд и Хойбур побежали вперёд, прикрывая головы и лица, а сверху на них сыпались маленькие, ещё тёплые тела, били по спине, царапали длинными острыми клювиками по рукам и падали под ноги. Сольгерд старалась не наступать на чёрные трупики, но под ногами то и дело трескалось что-то хрупкое. И вдруг всё закончилось – ещё неожиданнее, чем началось. Девушка и полугном остановились и огляделись: впереди, в нескольких шагах от них, из-за деревьев выглядывала уже знакомая поляна с чёрным озером. Птиц на ней не было.

– Да что б тебя! – плюнул полугном себе под ноги, – вот ведь кружит, проклятый!

К тому времени стало совсем холодно, как обычно бывает не на излёте лета, а за вершиной осени, когда на землю плотным покровом ложится снег. Коченели пальцы, дыхание срывалось с губ плотным белым облачком. В Нордскогуре был не только свой лунный период, но и собственная смена времён года.

Когда путники вновь углубились в чащу в надежде уйти от злосчастного озера, пошёл снег. Он опускался на их волосы и плечи большими мягкими хлопьями, не таял на длинных ресницах Сольгерд, пока те не касались горячих щёк, и тогда он стекал по ним потоками слёз.

Они шли, и воздух вокруг менялся с густого, душного и влажного, на холодный и гладкий, словно шёлк. Пахло холодом, влажным деревом и мокрым снегом. Сольгерд на миг остановилась, запрокинув голову, сверху на неё смотрело пустое бледно-серое небо.

– Хойбур, куда делись листья? – с изумлением выдохнула она.

Деревья, ещё вчера пышно-зелёные, неподвижно раскинули голые серые ветви навстречу снежным хлопьям. И на земле не было ни одного опавшего листа. Полугном окинул беглым взглядом лес и лишь пожал плечом, не замедляя шага. Идти было всё тяжелее: его ноги будто норовили врасти в землю, становясь неподъёмными, как и секира, что весила всё больше. Рана разболелась с удвоенной силой. Дыхание обжигало грудь и горло холодом, воздуха не хватало, отчего голова шла кругом, лоб покрыла испарина, а перед глазами рябили чёрные точки. Стоило остановиться лишь на миг, следующий шаг сделать было почти невозможно.

Сольгерд заметила, что с её спутником что-то неладно: сгорбившись, он с видимым трудом преодолевал каждый шаг, словно шёл по пояс в трясине.

– Хойбур, всё в порядке? – неуверенно спросила она, но полугном не ответил, даже не повернул головы. Подождав, она хотела повторить вопрос, но Хойбур вдруг замер, секира опустилась в ослабевшей руке, клюнула остриём пушистый слой снега. Сольгерд увидела через его плечо уже знакомое чёрное озеро, оправленное, словно в белую раму, в заснеженные берега.

– Не отпускает, – едва слышно произнёс Хойбур и обернулся к девушке. На его посеревшем лице вспухли синие вены.

– Уже почти забрала, да? – печально спросил он. Увидев испуг цесаревны, кивнул, потупя взгляд, и протянул девушке секиру. – Я дал ей слово не сопротивляться.

Позади треснула сухая ветка, Сольгерд обернулась. Из-за дерева выглядывала иссиня-чёрная морда, похожая на волчью. Скорее, это было больше похоже на узкомордый череп, обтянутый кожей. Пустые провалы глазниц струили желтоватый свет. Существо моргнуло, сделало осторожный шаг вперёд, пригибая голову к земле. Над опущенной холкой, словно сложенные крылья, вздыбились острые лопатки. Из-под искривлённой беззвучным рыком чёрной губы выглянули белоснежные клыки. Из-за ближайших деревьев выступило ещё с десяток подобных тварей.

– Что это, Хойбур? – севшим голосом, едва слышно прошептала цесаревна.

Так и не дождавшись, что она возьмёт его секиру, полугном бросил оружие к ногам девушки и сделал шаг назад, к озеру.

– Что ты делаешь? – в голосе Сольгерд, словно до звона натянутая струна, дрожало отчаяние, приземистую, коренастую фигуру Хойбура искажали вскипевшие на глазах слёзы.

– Это хорошая история, – выдохнул он, – спасибо, девочка, что позволила стать её частью, – Хойбур сделал ещё шаг назад, – доведи её до счастливого конца, ладно? – ещё шаг, – и скажи моей ягодке: полугном не зря топтал эту землю полвека! – он раскинул руки. – Забирайте, – крикнул Хойбур, из последних сил стараясь не закрывать глаза.

Мгновение Сольгерд видела его таким, тяжко дышавшим, до синевы белым, с растрёпанными волосами, усыпанными бусинами с руническими символами. Он с видимым трудом выпрямил спину и поднял голову, раскинул руки, словно собирался обнять весь мир. И в его широкие, некогда сокрушительные, объятия бросилась стая чёрной клыкастой нежити. Холодный воздух бесшумно взорвался брызгами крови, и стая в один миг скрылась вместе со своей добычей под ровными водами чёрного озера.

Сольгерд не слышала собственного крика, рвавшего её горло, сколько хватило дыхания, пока голос не слетел на хрип, не чувствовала обжигающих заледеневшие щёки слёз. Не помнила, как упала на колени, впилась пальцами глубоко в землю, скрючившись, словно от нестерпимой боли.

По каплям крови, раскиданным по снегу, словно переспелые ягоды брусники, Сольгерд доползла до края озера, но из ровной чёрной воды на неё глянуло лишь искорёженное болью отражение. Она наклонилась ниже, и из озера выстрелила костлявая зеленоватая рука, схватив цесаревну за свесившуюся через плечо косу. От сильного рывка Сольгерд едва не нырнула в воду, но удержалась на кромке берега, и, задыхаясь, перехватила косу повыше мёртвой руки, чтобы освободиться. Несколько мгновений она сопротивлялась, но её противник был явно сильней, пригибал лицо девушки всё ниже и ниже к воде. И тут Сольгерд вспомнила про кинжал за голенищем сапога. Мысль мелькнула, обожгла серебряным отблеском перепуганный разум. Девушка выхватила кинжал и вонзила его в костлявое запястье. Ладонь тут же разжалась, выпуская косу, и ушла под невозмутимый покров воды вместе с оружием.

Цесаревна отползла подальше от проклятого озера. В ушах шумело, перед глазами всё плыло, над головой кричала какая-то птица. Нет, это не птица – это эхо, возвращающее отражённые от чёрного озёрного зеркала всхлипы девушки. Она скрючилась на холодной, припорошенной снегом земле, что было сил прижала к груди намотанную на кулак косу.

Когда она очнулась, было уже темно. Подняться с первого раза не получилось, и Сольгерд обнаружила, что её тёплый плащ накрепко, почти до середины, врос в землю, покрылся заснеженным мхом и кровоточащими грибами.

Плащ пришлось оставить. Это ничего, главное – цела коса, будущий ошейник. В груди было холодно и пусто. Гулко и одиноко стучало сердце. Зато в воспалённом разуме творился настоящий кавардак. «Я не буду обращать на это внимание, – прошептали пересохшие губы цесаревны, – надо просто идти». В нескольких шагах от неё из-под кружевного снега блеснула секира Хойбура – словно позвала, и Сольгерд рассеянно ей кивнула.

Она очень долго плелась, утопая в рыхлом снегу, который становился всё глубже. Ноги и спину ломило, каждый вдох отдавался болью в груди и между лопатками. Секира, которую Сольгерд тащила за собой, казалась всё тяжелее, фляга с водой опустела. Неудержимо клонило в сон. Девушка не останавливалась, продолжала идти, пусть и очень медленно: если она перестанет двигаться – сразу же уснёт и замёрзнет.

«Где же он? – стучало у неё в висках, – где он?!» – и слезящиеся, покрасневшие глаза жаждали увидеть среди серых древесных стволов белый медвежий мех, но вокруг был лишь снег – и только. Лес брал её измором.

Сольгерд за что-то запнулась и всем телом рухнула в ледяную белую перину, упёрлась ладонями, попыталась встать и поняла, что не может подняться: силы окончательно оставили её. Она сделала ещё попытку – поднялась на колени, но вновь упала, когда попыталась встать на непослушных, дрожащих от усталости ногах. Злость и отчаяние затопили её грудь и выхлестнулись обжигающими рыданиями.

«Помоги мне! Найди меня! Услышь!» – шептала она сквозь всхлипы. Девушка давилась собственными слезами, не видя ничего, кроме расплывающейся перед глазами черноты… А потом всё стихло. И ослепительно-белый свет обжёг веки Сольгерд. Она с трудом разлепила смёрзшиеся ресницы: леса вокруг не было. Цесаревна лежала посреди бескрайной снежной пустыни, а на душе было спокойно и торжественно. Наверное, так и должно быть, когда отправляешься на встречу с богами. Её тело заледенело настолько, что она уже не чувствовала холода укрывавшего её снега, не чувствовала ничего.

Всё правильно. Так и должно быть. Здесь её никто не найдёт. Как и она не найдёт того, кого она ищет… На границе сознания появился смутный образ огромного белого зверя. Сольгерд знала, что это – человек, и что он нужен ей, словно воздух, но… она не могла вспомнить, как его зовут.

«Подождите, всемилостивые боги! – взмолилась она всем своим существом едва заметным облачком пара, сорвавшимся с губ, – подождите! Я приду. Но позвольте мне вспомнить его имя! Не забирайте, оставьте мне хотя бы это!». И под вновь смежившимися веками, словно красочное действо, промелькнуло всё уходящее лето.

Она слышала звук, далёкий, слабый, едва уловимый. Он всё нарастал и приближался, пока не превратился в настойчивый зов. Чья-то рука настойчиво трясла её за плечо, пытаясь разбудить. Сольгерд сделала ещё одно усилие и открыла глаза: перед ней стоял… Брегир?

Нет, этот худой, высокий мальчишка лет тринадцати не мог быть Брегиром, несмотря на очевидное с ним сходство. Длинные чёрные волосы туго стянуты на затылке и заплетены в косичку, взгляд тёмных глаз не по возрасту серьёзен и строг, в руке – секира Хойбура.

– Вставай, – произнёс мальчик, видимо, уже не в первый раз, – он здесь!

Вдруг совсем близко от них снег скрутился, словно поднятый небольшим смерчем, и сложился в фигуру белого волка. Зверь оскалился и бросился на них, но в полёте острое лезвие секиры полоснуло ему по горлу, и волк осыпался наземь грудой снега. Таких снежных пирамидок вокруг Сольгерд было не меньше десятка. Мальчик вновь обернулся к ней, и она только сейчас заметила его тяжёлое дыхание, испарину на лбу и порванный рукав.

– Вставай, мама! – успел выкрикнуть он, прежде чем бросился наперерез ещё двум волкам, что возникли из снежных вихрей.

Мама?! Сольгерд поднялась на дрожащие, подламывающиеся ноги, и увидела, как из-за снежного холма вырастает лохматый, сутулый медвежий силуэт. Он шёл плавно, словно плыл среди снегов, опустив морду, исподлобья взирал на свою вероятную добычу, подчиняя её себе жёлтым звериным взглядом. Глубоко в недрах мощной груди зарождался утробный рык.

– Давай, мама! – мальчик, расправившись с очередным снежным волком, протянул руку в требовательном жесте, и зачарованная Сольгерд словно очнулась, оторвала взгляд от медвежьих глаз. Окоченевшие, непослушные пальцы принялись отцеплять от пояса флакон с сонным зельем. Они путались в завязках и пряжках, дрожали и мешали друг другу. Когда флакон был снят и переброшен в руки мальчишке, тот щедро полил снадобьем лезвие секиры и бесстрашно бросился на медведя.

Огромный зверь рычал и махал когтистыми лапами, защищаясь от назойливого оружия, что маячило перед его мордой. Худенький, ловкий мальчик с тугой чёрной косицей танцевал вокруг него, пытаясь достать мохнатую шкуру лезвием. И ему это удалось: секира чиркнула по плечу зверя. Медведь взревел, запыхавшийся мальчик едва успел отскочить от последнего замаха мощной лапы. Зверь словно налетел на невидимую стену, пошатнулся и рухнул наземь, взвив в воздух снежные хлопья.

Сольгерд кинулась сквозь оседающие снежинки к медведю и чуть не упала, зацепившись за что-то мыском сапога, это было древко секиры, которую она держала в своих же руках кверху лезвием. Как такое может быть, ведь оружие было у мальчика?!

Снежная волна, вздыбленная падением медвежьего тела, осела. Под ногами цесаревны лежал огромный мохнатый зверь, в стороне валялся пузырёк от сонного зелья и пробка. Мальчика не было и следа. Сольгерд перехватила секиру поудобнее и отрезала косу. Оба её конца были перевязаны лентой, чтобы ошейник не расплёлся, когда волосы будут отрезаны. Она тяжело упала на колени возле белого медведя, обвила онемевшими руками его шею и соединила концы ошейника, связав вместе обе ленты. Медведь лежал, вытянув морду, закрыв глаза. Медленно вздымался ровным глубоким дыханием мохнатый бок. Ничего не происходило.

Обряд свадьбы с Рейславом не был завершён, Сольгерд не могла в полной мере считаться его женой, как и он – цесарем. Видимо, этого было мало для того, чтобы разрушить проклятие.

– Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – шептала цесаревна сквозь душащие слёзы, перебирая непослушными пальцами густую белую шерсть.

«Услышь меня! Услышь меня, Брегир! Вернись ко мне! Услышь, как я зову тебя по имени и вернись ко мне, ответь мне! Я нашла тебя. Нашла, и больше никуда не отпущу. Я слышу твоё сердце. Чувствую твоё дыхание. Ты здесь, под моими ладонями, но ты так далеко! Услышь меня, Брегир, услышь, как я зову тебя, и вернись… Вернись ко мне!»

Она обнимала большого спящего зверя, вцепившись в густой мех пальцами, и дышала в лад с ним: слишком глубокий вдох, едва помещающийся в девичей груди, слишком долгий выдох, забирающий весь воздух, до онемения лёгких, до темноты в глазах. Она чувствовала его дыхание и дышала вместе с ним.

Вдох-выдох… Вдох-выдох… Мир постепенно гас, сжимался, уходил куда-то далеко-далеко. Всё растворялось, исчезало, оставалось лишь дыхание – одно на двоих. В какой-то момент оно стало не таким мучительно-глубоким, и под пальцами Сольгерд ощутила не медвежью шерсть, а тепло человеческой кожи и знакомый шрам от арбалетного болта у левого плеча.

Эпилог

Стоял удивительно тёплый для исхода первого осеннего месяца тихий вечер. Забор Дома Душ, испещрённый тайными руническими знаками, был украшен папоротником и белыми цветами, переплетёнными алыми лентами, а калитка между мирами – приотворена. Брегир сделал широкий шаг, легко перенося Сольгерд через вино и зёрна, выплеснутые у порога. Охрана затворила за ними дверь, он опустил невесту на ноги в первобрачной комнате, и белое платье раскинулось длинным шлейфом по мягкому ковру. Белые цветы были вплетены в короткие, едва доходящие до плеч волосы цесаревны, и щёки её побледнели, стоило девушке лишь окинуть взглядом опочивальню, в которой она была лишь раз, в ночь, когда здесь умер Рейслав. Казалось, комната до сих пор хранила запах крови и гари, оставшийся с той ночи. Она поёжилась, обхватив плечи тонкими пальцами. Брегир внимательно посмотрел на невесту и пристегнул обратно к бедру снятый было меч.

– Пойдём отсюда.

Сольгерд вскинула на него испуганный взгляд.

– Мы не можем!

– Почему?

– Это традиция! Цесарская чета должна провести ночь после свадьбы в первобрачной комнате.

– Ну ты же королева теперь, – улыбнулся Брегир, – можешь придумать новую традицию. Пойдём! – он протянул руку и вывел её из Дома Душ, посадил на лошадь перед собой и повёз в лес.

Они остановились на маленькой полянке, засыпанной ковром пожелтевших листьев. Брегир раскинул на земле тёплый плащ как плед для пикника и привлёк к себе Сольгерд.

– Потанцуй со мной, – шепнул он, обнимая её за талию.

Осенний лес укутывал их тёплыми грибными запахами опавшей листвы, влажной земли и вековых замшелых деревьев, лунный свет серебрил чёрные волосы, отражаясь в глазах, ночной туман, словно лёгкая вуаль, поднимался от земли, и два дыхания сливались в одно, срываясь с губ едва заметными облачками белого пара.

Драконий лекарь

Это короткая история о пути протяжённостью в целую жизнь и продолжительностью всего в три дня.

История пути, неразрывно связавшего последнего в этом мире дракона и меня, его убийцу.

Змееяд

Я делаю ещё шаг и замираю. По лиловым обрывкам туч расплавленным золотом разливается закатный свет, словно отчаянный крик тонущего за горизонтом солнца. Я слышу её. Даже мёртвую, я продолжаю слышать её всем своим сердцем, всем своим существом. Я закрываю глаза и касаюсь пальцами шершавой и влажной от растаявшего снега поверхности серо-синих валунов совсем близко от её холодной белой руки.

Кажется очень странным то, что она остаётся здесь, на острых камнях, с небьющимся сердцем, с остановившимся взглядом. Для такой, как она, было бы гораздо естественней исчезнуть, раствориться, растаять, обратиться пеплом, да что угодно! Только не оставлять после себя здесь это холодное прекрасное тело, пугающее своей непохожестью на неё живую, оставить лишь слёзы наши, и боль мою, и память о себе прозрачной невесомой дымкой, призванной отныне застилать мой взор, с каждым днём отодвигая привычный мир всё дальше.

Я оборачиваюсь и смотрю вниз, в холодную черноту воронёных доспехов, и чувствую, как под узорчатыми панцирями человеческие сердца захлёбываются подкатывающим ужасом пред чем-то неминуемым. Они увидели, что произошло, раньше, чем я почувствовал. Странно, ведь произошло это со мной…

1

Изольда

Она вздрогнула и проснулась, не успев понять, что же её напугало. То ли какой лесной шорох, то ли всё тот же сон про чёрную стрелу у неё под рёбрами и изумрудный яд, разносящийся по раскалённой крови. Рассвет ещё не наступил, но был уже близко настолько, что она ощущала в воздухе его запах, звеняще-чистый и холодный. И запах дождя, пролившегося этой ночью над сосновым бором далеко к северу отсюда. Холодает. К полудню будет снег. Надо поторапливаться.

Она выбралась из своего укрытия, застланного еловыми лапами углубления под замшелыми валунами, и, не успев распрямиться во весь рост, зашлась страшным хрипящим кашлем. На бурые листья упало несколько капель крови – иссиня-чёрной, густой, словно вулканическая лава.

Она осторожно выпрямилась, прислушиваясь к себе: после приступа сердце успокаивалось, возвращаясь к привычному ритму, но дышалось тяжело, сипло, с присвистом где-то под солнечным сплетением, там, где обычно рождается пламя. У здоровых драконов, не у неё. Она уже утратила эту способность, как сначала утратила способность летать, а затем и обращаться. Впрочем, человечий облик гораздо безопаснее драконьего, когда крылья тебе уже не служат, а путь столь не близок…

Король

Старший Охотник стоял перед королём в полутёмной пустой зале, почтенно склонив голову, приложив в знак верности правую руку к левому плечу. Стоял так долго, что начал беспокоиться, не задремал ли король на своём убранном шкурами троне, размышляя над его, Охотника, словами?

– Ступай! – наконец вымолвил он, – и в твоих интересах – не попадаться мне более.

– Но, Ваше Величество, а оплата? – изумился Охотник. Он успел понять, что уволен, что ему не заплатили за выполненную работу, но то, что это – наилучший для него вариант, и даже великое благо – этого он не осознал. Видимо, зря.

– Какая оплата? – невозмутимо переспросил король.

– Ну, за тварей этих…

– Ты выполнил свою работу? Сделал то, что я велел тебе сделать? – уже громче перебил его король.

– Я убил…

– Всех? – пронзительный выкрик отразился от мраморных поверхностей залы с таким эхом, что свело зубы. Король встал и медленно пошёл в сторону вновь поспешно склонившегося Охотника.

– Всех? – уже спокойней повторил он свой вопрос, обходя Охотника кругом. – Даже ту, что ранил, но она сбежала от тебя?

– Она умрёт, Ваше Величество, дайте только срок! Стрела-то отравлена!

– Значит, не всех… – мягко заключил король. – Только дело в том, что времени у нас нет, а у тебя – так и подавно. Убить, – велел он стоявшему при дверях стражнику, едва кивнув на согбенного Охотника. – И найдите мне Змееяда. Мне нужен лучший, а не это.

Змееяд

Я снимаю душную кожаную птичью маску и утираю со лба пот, кладу её подле себя. Стянув тяжёлые сапоги, ослабляю перевязь и с блаженным вздохом вытягиваюсь, оперевшись спиной о замшелый валун. Подставив лицо влажному ветру, наблюдаю, как в рваных грязно-серых облаках, истёртых быстрым ветром до полупрозрачности, то и дело сквозит приглушённый осенний свет далёкого солнца. Он легонько, словно игривый котёнок, касается меня то там, то здесь, пускает солнечных зайчиков от моего до блеска начищенного арсенала… Не брезгует. Не прячется за горизонт, в ужасе задёрнув небо тучами, при виде меня, наёмного убийцы, о котором слышали все, но лица которого не знает никто. Это и к лучшему: говорят, стоит только Змееяду снять маску, свет померкнет – настолько он ужасен. Глупости это всё. Не меркнет. Я проверял.

Будь я на месте света, померк бы при виде нашего короля, молодого и прекрасного. В голове его от скопившихся там мыслей черней, чем в деревенском дымоходе. Но зла он не делает, нет. Зло за него буду делать я. Такая работа.

Изольда

Она уже даже и не помнила, когда именно драконы поняли, что это не просто охота – развлечение для глупых, богатых и суеверных. Их истребляли. Продуманно и жестоко. Всех. Не оставляли даже самых маленьких. Драконы редко живут семействами, они чаще одиночки, поэтому их сложнее отыскать. Но ей не повезло. Их было много, что упрощало поиск их гнезда. Их было много, и это многократно увеличивало боль потери. Их было много… Её было много – в каждом из старших и из младших жила частичка её, а потом вдруг все они, и старшие, и младшие, перестали быть. Они остались лишь в ней – их единственной надежде, единственном продолжении, но и она – растворялась, переставала быть драконом, переставала быть живой, переставала быть… с каждым днём. И лишь тот, кто живёт далеко на севере, за грядой чёрных гор с белыми вершинами, сможет остановить действие яда, задержать её, а теперь всё их наследие, в ней, здесь. Ему по силам спутать планы королю, жаждущему истребить всех драконов, и виной всему – предсказание о драконе, который положит конец его роду и его воинству. Да только зачем нужен этот король драконам? Кто из них знал о короле до того, как всё началось? До того, как он сам всё начал.

Змееяд

След её я отыскал быстро. Не знаю, какие сложности были с этим у предыдущего наёмника, который не довел дело до конца. Найти ее было просто, во всяком случае, для меня.

Она шла довольно медленно, перебираясь через замшелые кочки и нагромождения валунов, старалась держаться под сенью реденького лесочка, но неотвратимо приближалась к большой каменистой равнине, раскинувшейся пред грядой чёрных холмов. Было заметно, что ей тяжело и больно. Она то и дело останавливалась, переводила дыхание, опершись тонкими руками о валуны, иногда её скручивали жестокие приступы кашля, после которых женщина ещё некоторое время приходила в себя, прежде чем продолжить путь.

Сначала я неслышно следовал за ней, след в след, незримо и неотвратимо, как и подобает смерти. После очередного приступа кашля я увидел на её ладонях кровь – густую, маслянистую, чёрную драконью кровь. Теперь я был точно уверен, что она – та, кто мне нужен.

Взобравшись на гряду валунов, скользких от первого сковавшего их ледка, я залёг с арбалетом в низеньких ёлочках, ожидая оптимального для выстрела момента. И вот она вышла в точности под мою стрелу и замерла. Я положил палец на спусковой крючок, готовый выстрелить в любую секунду и… был не в силах этого сделать.

2

Изольда

Я поняла, что он здесь. Убийца. Я почуяла его. Запах кожаной маски, стального болта в арбалете, хладнокровной готовности убить меня и следом – запах его страха, рождённого бессилием пред чем-то непостижимым.

Я стояла и ждала, но чего? Выстрела, которого, я понимала, уже быть не могло, его дальнейших действий? Признаться, если бы этот человек выполнил свою работу так, как про это рассказывали – быстро и безболезненно… безукоризненно – он стал бы моим избавителем.

Едва уловимое движение теней справа от меня, на каменной гряде, на самой грани видимости. Убийца стоял в полный рост, бледный, с рассыпавшимися по плечам волосами цвета тьмы. В одной руке он держал опущенный арбалет, а в другой – кожаную птичью маску. Это дурной знак. Лицо Убийцы видят лишь те, кому суждено умереть от его руки. Красивое лицо, надо признаться. И я ещё несколько мгновений жду, что он передумает, вскинет арбалет и избавит меня от боли, снимет тяжесть всех обязательств, всей ответственности, которые легли на последнего дракона, умудрившегося выжить.

Но мы не можем: он – сделать то, что должен, я – не сделать.

И я продолжаю свой путь.

Змееяд

Мы стоим и смотрим друг на друга очень долго, и я всё отчётливей понимаю, что не могу убить её, но не понимаю, почему. Впервые за долгие годы моего ремесла я не могу прервать чью-то жизнь.

Тут она легонько, с кратким вздохом, кивает: «Всё, мол, пора мне, тороплюсь», будто завершая неинтересный разговор. И продолжает свой путь. Не оборачивается, не ускоряет шаг, не пытается спрятаться. Просто идет в выбранном направлении, сверяясь со своим внутренним компасом.

«Ну, стреляй же! – до звона в ушах вопит мой разум, – стреляй, пока не видишь этих спокойных и грустных янтарных глаз!» Она дала мне возможность убить себя. И я ею не воспользовался. Отчего-то теперь мне казалось, что я не имею права отнять её, и без того утекающую с каждым приступом кашля, жизнь.

Изольда

Он не стал стрелять. Но он и не ушёл. Убийца следовал за мной на почтительном расстоянии, не пытаясь более быть незаметным.

После полудня, действительно, пошёл снег. Мелкие снежинки невесомо вились меж белым небом и серыми камнями, не желая касаться земли, потому что встреча с ней для них означала смерть. Воздух стал холоднее и суше, и от этого дышать было ещё больнее, а приступы кашля – чаще.

Вечерело. Следовало найти убежище на предстоящую ночь, развести костёр и, пусть есть совсем не хочется, хотя бы нагреть воды и попить тёплого хвойного отвара с брусничным листом. Обычно это помогало, пусть и ненадолго.

Вот здесь, я остановлюсь прямо здесь. Дальше сегодня идти нельзя – впереди равнина и Чёрные горы, а это не самое лучшее место для ночёвки. Их я осилю завтра, а пока немного отдохну.

Змееяд

Она остановилась, судя по приготовлениям, на ночлег. Я устроился неподалеку, прямо на земле, на влажном мхе. Прислонившись к шершавому стволу дерева, наблюдал, как она развела небольшой костерок и заварила в кружке какие-то травы. Она куталась в свой лёгкий плащ, струящийся с острых худых плеч, и грела руки о кружку с отваром. Ей было холодно. Она устала и измучилась – и своим горем, и болью, и бесконечной дорогой, и, казалось, она бы с облегчением приняла тот дар, который мог дать ей Убийца. Но этого не будет, теперь я совершенно точно уверен, пусть причины мне до сих пор неведомы. Быть может, всё потому, что она – этот маленький несгибаемый дракон – существо гораздо более прекрасное и чистое, нежели тот, что велел убить её. Почему бы и нет? Она – последняя, и она должна остаться. Даже если для этого потребуется изменить себе, своему кодексу убийцы; изменить тем, кто подобрал и вырастил меня, замерзающего младенца, обучил всему, чем я занимаюсь всю свою жизнь, не оставив иного выбора. Когда-нибудь это должно было случиться.

Изольда

Засыпаю я быстро: то ли от накопившейся усталости, то ли от холода, то ли всё сразу. Я знаю, что Убийца рядом, но это меня не беспокоит. Хуже для меня он уже не сделает. В любом случае, помешать я ему всё равно не смогу. И я просто сворачиваюсь клубком, насколько это позволяет человеческое тело, закрываю глаза и проваливаюсь в тягучий и тёмный холодный сон. Завтра нужно пересечь долину и добраться до Чёрных гор. А там, за грядой чёрных холмов, живёт тот, кто в силах исцелить мою хворь, сохранить жизнь последнему дракону. Драконий лекарь. И я найду его.

Среди ночи я просыпаюсь от ставшего непривычным в последние дни тепла. Я укрыта уже заснеженным плащом Убийцы, а сам он лежит рядом, подложив свою руку мне под голову, согревая меня. Отпрянуть бы, оттолкнуть его и… замёрзнуть насмерть? И я ничего не делаю, продолжаю лежать рядом с человеком, посланным убить меня, а он согревает остатки жизни внутри моего тела.

Змееяд

Почему это вдруг стало так важно, важней всего? Я вижу, что она умирает. Да и сама она понимает, что её борьба, скорее всего, будет ею проиграна, но продолжает упорствовать, хотя куда проще было бы лечь и сдаться – замёрзнуть этой ночью, уснуть и не проснуться больше, никуда не идти, не испытывать ту боль, что ей приходится нести и в своём сердце, и в своём теле. И это молчаливое, смиренное упорство покоряет.

Я подхожу чуть ближе – усилившийся снег нежно укрывает её белым саваном, шепчет ей что-то, наверное, уговаривает остаться, уж он-то о ней позаботится. Я подхожу ещё ближе, снимаю свой плащ и укрываю её. На миг мне даже показалось, что она уже не здесь, но маленькая жилка на шее продолжает пульсировать – жива. Я ложусь позади неё, в снег, укрывший подстеленные еловые лапы, и осторожно, чтобы не разбудить, просовываю свою руку ей под голову, а свободной рукой обнимаю её за плечи. Я не дам тебе замёрзнуть, слышишь? Не вздумай сдаваться. Последний дракон на этой земле должен выжить, слышишь?

3

Изольда

Наутро Убийца будит меня, предлагая что-то в своей фляге. Я делаю глоток, и горло обжигает крепкий алкоголь. Я пытаюсь вернуть ему флягу, но он заставляет меня сделать ещё пару глотков. Ни он, ни я не говорим ни слова. Я снова пью, потом кашляю, по телу начинает разливаться едва заметное тепло. Я встаю, отряхиваю плащ. Я готова продолжать свой путь. Убийца молча идёт за мной. Зачем? Не в силах убить, хочет удостовериться, что я умру сама? Я оборачиваюсь, чтобы спросить об этом, но человеческие ноги изменяют мне, подкашиваются, и я падаю… упала бы, но Убийца подхватывает меня, стремительно и бережно, с тревогой – она только в его глазах, лицо абсолютно спокойно – ловит мой взгляд и, убедившись, что всё в порядке, ставит меня на землю. И тут я понимаю, что накрепко связывает нас и что не позволило ему спустить стрелу. Смотрю в глубину его чёрных, словно драконья кровь, глаз и всё понимаю…

Змееяд

Она смотрит на меня так, что становится не по себе. Не знаю даже, как и описать, но так на меня ещё никто и никогда не смотрел. Ни в маске, ни без неё. Я чуть отстраняюсь. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. По её щекам бегут тихие серебряные слёзы, будто это вовсе и не слёзы, а ночной снег тает на ресницах. Она делает шаг и обнимает меня, прижавшись ко мне всем своим существом, озябшим и измученным, но всё равно прекрасным древней красотой и величием. Я замираю в нерешительности, и прежде, чем успеваю ответить, она отстраняется и протягивает мне руку.

Мы продолжаем её путь вместе, так и не сказав друг другу ни единого слова.

На равнине бушует холодный осенний ветер, полощет наши плащи в сером воздухе, обжигает лица и ладони.

– Нам туда, – она указывает на гряду холмов, прозванных Чёрными скалами. Не такие уж и скалы, но чёрные, да. Чтобы их преодолеть, да ещё и в её состоянии, понадобится день, не меньше. Мы пересечём равнину, но перед подножьем придётся заночевать.

– Что там? – спрашиваю я, пытаясь припомнить на картах этой местности что-то кроме озера и небольшого ельника за холмами.

– Внизу, у озера, живёт тот, кто сможет исцелить меня. Драконий лекарь. Больше это никому не под силу.

Я вспоминаю что-то такое, какую-то не то сказку, не то легенду про человека с особым даром – исцелять драконов. Я киваю, и мы продолжаем путь.

Изольда

Идём мы с каждым часом всё медленней, силы покидают меня, приступы кашля настигают всё чаще, становятся мучительней, превращая и без того болезненные вдохи в пытку. Я уже практически ничего не чувствую, лишь холод, боль, и его руку, надёжную и тёплую. А ещё – надежду, отчаянную и ослепительную, с новой силой во мне разгоревшуюся. Последний дракон не умрёт. Последний – не умрёт.

Змееяд

Мы устраиваемся на ночлег у подножия чёрных холмов, разводим костёр. Смутное чувство опасности, зародившееся во мне с заходом солнца, усиливается. Она устраивается подле меня, закутанная в два плаща, и моментально засыпает, полусидя, положив голову мне на грудь. Я аккуратно провожу ладонью по её золотым волосам, и она открывает глаза.

– Спи. Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо, – говорит она с такой уверенностью, что не верить этому очень сложно, но моё чутьё и моя тревога сильнее. Я киваю ей, но сам остаюсь сидеть, прислонившись к холодному каменному боку Чёрных скал. Что-то близится, я чувствую это, а чутьё никогда ещё меня не подводило.

Изольда

Несмотря на беспокойства Убийцы, ночь прошла тихо, а наутро мы начали наше восхождение.

Примерно на середине пути Убийца посмотрел на меня так, будто под моими ногами разверзлась пропасть. Я оглянулась – равнина, оставшаяся под нами, и без того не радовавшая яркими красками, почернела от наводнивших её королевских воинов в воронёных доспехах. Преследователи настигли меня.

Убийца подхватил меня на руки и, как мог быстро, стал взбираться на вершину холма, надеясь успеть скрыться на той его стороне до того, как мы окажемся в досягаемости вражеских стрел.

Змееяд

Король понял, что я не выполнил свою работу. Поэтому пришёл сделать это сам. И прихватил с собой всё своё воинство. Что ж, многие из них падут от руки Змееяда прежде, чем убьют меня. Но сначала я должен позаботиться о ней.

Я бежал по каменным нагромождениям, разбивал себе колени, но не выпускал её из рук. Подошвы сапог скользили на влажных валунах. Я понял, какую муку она испытывает, когда ледяной воздух начал разрывать мои лёгкие при каждой попытке вдоха. Но мы всё же добрались до вершины холма раньше, чем нас настигли первые стрелы королевского воинства.

И оттуда, с вершины, нам открылся вид на ельник, озеро и дом драконьего лекаря… спалённый дотла. Огромный ком душной густой тьмы подкатывает мне к горлу, и я боюсь, впервые боюсь посмотреть на неё, так как единственное, что я могу для неё ещё сделать – перебить всю королевскую рать. Но это ей уже вряд ли поможет. Я оглядываюсь на войско, настигающее нас.

– Укройся за валунами, – говорю я ей, протягивая руку к арбалету, но она не слушает меня.

Изольда

При виде сожжённой хижины я понимаю, что мой путь окончен. Это даже хорошо – мне не придётся больше никуда бежать. Я перевожу взгляд на Убийцу и вижу – он ничего не знает: ни о себе, ни о том, что так крепко связывает нас. Даже не догадывается, кто он есть на самом деле. Но это сейчас и не важно.

Он старательно избегает моего взгляда, поэтому я просто делаю шаг навстречу и беру его лицо в свои ладони.

Змееяд

Она смотрит мне в глаза долго и нежно.

– Последний дракон не умрёт, – наконец произносит она. – Пообещай мне, последний – не умрёт.

Но как я могу дать это обещание?! Я лишь могу пообещать, что умрёт король. От моей руки. Король, так боявшийся быть убитым драконом. Король, до которого ни одному дракону не было дела, о котором драконы даже не знали до того, как всё началось. Как он сам всё начал. Но вместо обещаний я просто целую её губы, чтобы лучше её запомнить, чтобы сохранить хоть какую-то её частичку в себе. Она отвечает на поцелуй, но почти сразу обмякает на моих руках: королевская стрела забирает её у меня быстро и бесшумно. Я опускаю её мёртвое тело наземь и делаю шаг в сторону замурованных в доспехи воинов, над головами которых небо разъяснивается, сочится из разорванных облачных ран кровавым солнечным светом.

Я делаю ещё шаг и замираю. По лиловым обрывкам туч расплавленным золотом разливается закатный свет, словно отчаянный крик тонущего за горизонтом солнца. Я слышу её. Даже мёртвую, я продолжаю слышать её всем своим сердцем, всем своим существом. Я закрываю глаза и касаюсь пальцами шершавой и влажной от растаявшего снега поверхности серо-синих валунов совсем близко от её холодной белой руки.

Кажется очень странным то, что она остаётся здесь, на острых камнях, с небьющимся сердцем, с остановившимся взглядом. Для такой, как она, было бы гораздо естественней исчезнуть, раствориться, растаять, обратиться пеплом, да что угодно! Только не оставлять после себя здесь это холодное прекрасное тело, пугающее своей непохожестью на неё живую, оставить лишь слёзы наши, и боль мою, и память о себе прозрачной невесомой дымкой, призванной отныне застилать мой взор, с каждым днём отодвигая привычный мир всё дальше.

Я оборачиваюсь и смотрю вниз, в холодную черноту воронёных доспехов, и чувствую, как под узорчатыми панцирями человеческие сердца захлёбываются подкатывающим ужасом пред чем-то неминуемым. Они увидели, что произошло, раньше, чем я почувствовал. Странно, ведь произошло это со мной…

Я делаю ещё шаг, и из спины моей с болью раздираемой плоти выстреливают чёрные крылья, с металлическим лязгом расправляя острые, словно стилеты, маховые перья. Пальцы не в силах более удержать арбалет – они стали продолжением мощных, покрытых чешуёй лап с изогнутыми, размером с две человечьих ладони, когтями. Я хочу закричать от боли – боли утраты и боли физической, но из моего горла вместо крика вырывается сокрушительная струя багрового, в цвет закатного солнца, пламени. Мощные задние лапы и увенчанный шипами хвост делают толчок, и моя тень, распластанная в долине, вбирает в себя всё королевское войско.

И я обещаю тебе, последний дракон не умрет. Но он исполнит пророчество – то, которого так боялся король, то, из-за которого я обрел и сразу потерял тебя…

Content

Анастасия Орлова
Лето, когда ты была невестой