Дмитрий Хван

Знак Сокола

Глава 1

Ангарск, Кремль, зал собраний. Май 7150 (1642)

К этому дню готовились давно, его продумывали, планировали, даже отодвигали, но он ожидаемо наступил. Ангарскому обществу, уже явственно ступившему на следующий этап развития, он был нужен для внутренней стабилизации. Сейчас, когда родоначальники ангарской государственности — выходцы из Российской Федерации, составляли меньшинство среди населения Ангарии, стало необходимо закрепить то, что для россиян было сводом неписанных правил и норм поведения, под которые подстраивались переселяемые на берега Ангары и Байкала люди, настало время привычки официально оформить в кодексы, законы. Попутно властной верхушкой ангарского социума было решено несколько важных внешнеполитических и экономических вопросов. Во-первых, правителя Ангарии объявляли царём и не просто так, по решению кружка товарищей, а сходом всех представителей Ангаро-Амурской державы. Перед этим днём в зале собраний было проведено общее собрание россиян, где присутствовало чуть более сотни людей из всех посёлков на Ангаре.

— Нам нужно нечто большее, чем княжество, если мы будем претендовать на лавры пресвитера Иоанна. Тут нужен комплекс мер, — говорил тогда Радек.

— Соответственно, нам нужен царь, на императора нам не потянуть. Княжество сделать унитарным, поделенным на воеводства, где должны управлять наши лучшие люди, — продолжал Смирнов.

— И никаких автономий в будущем! Опыт СССР в этом смысле печален, у нас все люди одинаковые! — жёстко добавил профессор. — Разве что мы несколько одинаковее иных.

— Верно! — указал пальцем на Радека Саляев. — Вот только где наши гешефты?

Соколов несколько удивлённо взглянул на улыбающегося татарина:

— А какие гешефты тебе нужны, Ринат?

— Я уже говорил, Вячеслав Андреевич! Хотя бы узаконить моё многожёнство.

— На него и так закрыли глаза! — воскликнул Смирнов. — Хотя я только за. Ясно же, что чем больше у нас будет потомства — тем лучше.

— Узаконить мы не можем, а закрыть глаза — легко. Ринат, давай так как есть и оставим? — предложил Соколов.

— С нашим доном Жуаном разобрались! — рассмеялся Радек. — Есть ещё человек, который реально меня волнует с точки зрения нашей общей безопасности.

— Матусевич? — тут же поднял глаза на профессора Вячеслав.

— Конечно! Хотя Сазонов отзывается о нём очень благожелательно, но у меня всё же есть сомнения в его лояльности.

— Конечно, для нас было бы проще всего прирезать его втихаря. Но! — Ринат остановил естественный ропот товарищей. — Мы не можем этого сделать по причинам, ясным всем тут присутствующим. Вячеслав Андреевич не так давно предлагал определить Игоря на Приморское воеводство, типа подальше от нас. Так?

— В целом так, — кивнул Соколов, пытаясь понять, куда клонит Саляев.

— Так вот, — продолжил Ринат. — Я думаю, это в корне неверно. Так как там океан и возможности удрать на корабле какого-нибудь голландца у Игоря могут появиться, тем более он со своими людьми не расстаётся…

— Ближе к телу, Ринат! — потребовал Радек.

— Я настаиваю, что Матусевичу, как профессионалу, можно доверить и воеводство, но не Приморское, конечно, а земли на Сунгари, нашем самом опасном направлении. Там ему будет некогда что-либо затевать, но для его профиля — самое оно.

— Работа по специальности, — согласился Соколов, записывая что-то в свой гроссбух. — Всё верно, Ринат. Спасибо, но я не считаю Игоря опасным для нас человеком. Что у нас дальше, Василий?

— По гостям: собраны практически все князьки и старейшины ангарских тунгусов и бурят, забайкальских тоже. В Ангарск прибыли с Амура солоны, вместе с Иваном, князем Даурским. И конечно все наши старосты, начальники цехов и воеводы. Кроме Сазонова, конечно. У него сейчас дел невпроворот, — доложил Новиков. — Готовится наступление на маньчжурских вассалов.

Кивнув Василию, полковник объявил о том, что готовы основные законы государства и предоставил людям для ознакомления Конституцию, уголовный, земельный, семейный и трудовой кодексы, как он сказал, позже, они будут пополняться по мере появления прецедентов. Также было объявлено о начале строительства кафедрального храма Ангарии — Софийского собора.

— Кстати, а как отреагирует Михаил Фёдорович на нашу попытку узурпировать царский титул? — спросила вдруг Марина Бельская.

— Марина, — отвечал ей Радек, — тут в округе сейчас царей навалом, иной и ничего, кроме кибиток со стадами не имеет, а поди же ты — царь! По крайней мере, ничего страшного в связи с этим не случится. Да и сам термин царь будет номинальным, так как сейчас он будет использоваться в основном для пропаганды наших новых подданных на Амуре.

— То есть мы хотим привести дауров, солонов и прочих, имея в планах верхний Амур, к общему знаменателю. А сделать это под единоначалием близкого к ним царя не так сложно. В нашей истории так и получилось, — поддержал профессора полковник Смирнов. — Все местные князьки, что прибыли сейчас в Ангарск уже готовы признать Вячеслава хоть императором вселенной, если за нами будет стоять реальная сила, за этим дело не встанет.

— Остаётся лишь от нас создавать эту силу, давать картину её присутствия. Сейчас на Амуре у нас уже четыре канонерских лодки с пушками новейшей конструкции, — взял слово Вячеслав. — Отправлены на Амур наши воины, прошедшие отличную подготовку. Ангарские тунгусы не идут ни в какое сравнение с представителями амурских народов. Это небо и земля. Это уже наши люди и они нам помогут. Сазонов и Матусевич имеют всё необходимое, чтобы убрать маньчжурских вассалов — сейчас это задача номер один. Вторая состоит в том, чтобы успеть перекрыть пути выхода маньчжур на Амур.

— А как же главная наша задача, Вячеслав? — поднялся с лавки недавно прибывший из строящегося Нерчинска геолог Роман Векшин. — Наша миссия в этом мире?

— Друзья, — начал Соколов, — я к вам сейчас обращаюсь как к моим товарищам, с которыми мы вместе взвалили на себя эту миссию. Сначала мы просто хотели выжить, устроиться в этом мире. Устроиться по возможности комфортнее, чтобы не ковыряться в грязи и подыхать от голода, прячась от туземцев. У нас многое получилось и мы можем себя защитить. Но есть и проблемы. Те, кто хотел просто отсидеться за стенами крепостей и ворчал по поводу нашего проникновения в Европу и на Амур, должны понять простую истину — если вам не нужно лишнего, это не значит, что другим не нужны вы. Рано или поздно за нами придут, возможно, что придут за вашими детьми или внуками, но это будет обязательно. Что из этого вышло — мы узнали от людей Миронова и Игоря Матусевича. Не будем повторять наших же ошибок.

— А может это не просто так? — сказала Дарья. — Наше появление тут, потом предостережение, данное нам людьми из иной России? Кто-то о нас заботится… я не понимаю, сложно это для понимания.

— Я, наконец, попытаюсь объяснить вам ситуацию с Игорем Матусевичем. Вот вы говорите, нам кто-то помогает. Действительно, складывается такое впечатление, когда мы получаем новую информацию.

Далее Соколов рассказал своим товарищам о разговоре с майором спецназа КГБ Русии. То, что поначалу приняли за властные амбиции Игоря было его попыткой заставить руководство мифического в его мире княжества принять более интенсивный путь развития государства. В отличие от общества, руководству Русии было известно о некогда бывшем на берегах Ангары княжестве, были известны и имена его руководителей и причины исчезновения этого социума. Припёртое со всех сторон Московской Русью и её данниками, Ангария постепенно, вынуждаемая своим соседом, отдавала Руси продукты своей промышленности, затем учила присылаемых в княжество мастеров. Так за сотню лет было нивелировано то техническое преимущество, что некогда хранило и защищало княжество. Вскоре некоторые воеводы Ангарии начали откалывать подконтрольные себе области от центра, обвиняя Ангарск в его соглашательстве с Москвой.

— В итоге мы получили две гражданские войны, с последующим захватом княжества казачьими ватагами и солдатскими полками Русии, — ошарашил всех Соколов. — Я не планировал это рассказывать так скоро, но может, к лучшему то, что пришлось поведать это сейчас.

— Скажи о начале конца, Вячеслав, — предложил Радек, задумчиво поигрывая карандашом.

— Немногие из вас его уже видели — не так давно нас посетил сам Дмитрий Андреевич Строганов, маскировавшийся под приказчика. Так вот, начало сотрудничества с этой знаменитой фамилией предопределило конец нашего общества. Нас в итоге просто использовали, хитростью и нахальством.

Поднялся гул голосов, люди повскакали с мест, выражая своё отношение к ситуации. Причём, самое невинное предложение было гнать этого Строганова взашей.

— Я в принципе, так и сделал, — улыбнулся Вячеслав. — И за это предостережение мы должны благодарить Игоря.

— Я не привык рассуждать на собраниях, друзья, — вступил в разговор Виталий Петрович, один из мастеров с мурманского судоремонтного завода, уже начавший седеть, — я знаю одно, у нас на глазах разрушилось огромное государство. Конечно, я понимаю — смена идеологии, главного курса и всё такое, но это не повод разрывать огромную державу, собиравшуюся веками, на лоскуты. Разрушилась цивилизация духа, сдерживающая до поры своим существованием цивилизацию денег. А сейчас закладывается программа уничтожения нашего общества. И последующее внедрение на берега Байкала группы из другой России — опять таки, говорит о том, что нам помогают, дают подсказку, как нам действовать.

— Виталий прав! Что если кто-то изменил событий в нашем мире? В том, который мы покинули. И сделал это в нарушение каких-то правил? — проговорил Смирнов, поглядывая на Радека.

Видимо, они уже не раз обсуждали этот вопрос.

— Наверное случится нечто, что приведёт к уничтожению нашей цивилизации и закладывается оно в этом, семнадцатом веке, — сказал профессор.

В ответ на поднявшийся гул среди членов экспедиции по поводу его предположения о крахе цивилизации, он ответил:

— Я уверен, что такое уже бывало. Именно так, иначе я не вижу смысла каким-то высшим силам нам помогать или изменять. Да вы сами знаете, что творилось в мире после краха СССР.

Естественно, помнили все. И волны насилия, охватившие мир, и повылазивших из всех щелей террористов разных мастей, вскормленных чужими руками. Цепочка войн и конфликтов, взаимных упрёков и претензий. Мир встал на путь эскалации насилия. Появлялись ниоткуда разного рода вирусы, нелепо маскирующиеся под разного рода вывесками.

— Я не удивлюсь, если тот мир, из которого мы ушли, в скором времени настигнет коллапс всего живого. Не зря люди снова заговорили о конце света, как о скором явлении.

В зале повисла тяжёлая пауза, прерываемая лишь редким покашливанием.

— Подведём итоги, друзья! — предложил Соколов, поднявшись с места. — Как бы то ни было, перед нами стоит трудная задача — стать кузницей грамотных людей. Мы должны сделать так, чтобы тот человек, что попал к нам, видел в нас образец для подражания. Мы же, в свою очередь, обязаны сделать всё, от нас зависящее, чтобы научить этого человека видеть окружающий мир по-ангарски.

На следующий день

Итак, день Ангарского царства наступил. Зал совещаний — стены и сцена, были убраны бордовой материей, на сцене и между проходами горели светильники на металлических стойках. Позади сцены был растянут ангарский стяг, а на трибуне был прикреплен щит со знаком Сокола. Обстановка в зале и сама процедура допуска действовала сковывающе на местных автохтонов, всем им до сего момента было нужно переодеться в ангарскую одежду-униформу, что подразумевало как минимум баню и мыло. Не все пошли на это, но и такой результат был важен — был определён круг наиболее лояльных Ангарску аборигенов, таких как даур Иван. Конечно, было бы очень приятно увидеть кого-либо от народа айну, про которых Сазонов уже не раз говорил в радиопереговорах. Однако пока средний Амур не взят под контроль и не вычищен от цинских приспешников, контакта с айнами не наладить.

Был и ещё один, довольно противоречивый вопрос, обговоренный с отцом Кириллом отдельно. Вопрос о номинальной должности главы Ангарской церкви, которая предполагалась для Соколова. Священнику была разъяснена политика Ангарии по поводу узурпации мифа о царе-священнике и о будущих возможных плюсах этой идеи. Карп с сожалением узнал о том, что пресвитера Иоанна на самом деле не было, разве что его предполагаемые прототипы. Скрепя сердце, отец Кирилл пошёл на признание Вячеслава, с укором заметив, что это немецкий обычай и не гоже его перенимать.

— Разве что для людей оное надобно, — качал головой священник. — Будь по вашему, супротив я не встану.

Церемония не была какой-то особенной, праздника не было, наоборот, процесс был до предела формализован. Сначала Соколов обратился с речью к согражданам. Такого живого общения, как было вчера, на встрече с членами пропавшей во времени экспедиции, уже не было. Сообщив об успехах Ангарии, её продвижении к океану и планах на ближайшее будущее, в частности посольстве к айнам и в Корейское царство.

Пингау, старейшина большого, по меркам Сунгари, посёлка — под четыре сотни душ, сидел во втором ряду длинных лавок. Откинувшись на мягкую спинку, он ловил шёпот сидящего рядом князька-эвенка, что переводил ему слова его нового князя. Он старался не пропустить ни слова, князь Сокол говорил об удивительных вещах — желает он весь Амур под себя взять.

«Значит, как и Бомбогор, будет воевать с маньчжурами» — отметил Пингау.

Что же, у этого князя может и получится — огненного боя у него вдосталь, все воины его с ним ходят, даже последний эвенк. Одеты они в одинаковые одежды, даже самые знатные воины не носят на себе боевых украшений. Наверное князь им запрещает красоваться в лучших нарядах, потому что он сам носит скромные одежды. Но всё равно, пусть его воины выучены и послушны, зато они не проявляют должного почтения к своим начальникам. А это нехорошо — простой воин должен бояться своего старшего больше чем врага, тогда воин не будет трусом в бою. Хотя с такими кораблями, что есть у князя, бояться нечего — Пингау видел два таковых, что стояли у берега Сунгари близ строящейся крепости. Пушки, которые стояли на этих кораблях и которые с них же выгружали на берег, чтобы установить в крепости, говорили о том, что маньчжурам будет непросто выбить этих большеносых лоча и их вассалов оттуда. Пингау провели на один из таких кораблей, на котором оказалось два дома — с прозрачными гладкими окнами, так что старому солону было видно, что там делают эти странные люди. А потом было путешествие по великой реке, от городка к городку, где лоча брали на свой корабль новых амурцев. Неплохо они укрепились на реке, подумал тогда Пингау — маньчжуры так не цеплялись за Амур, как эти воины князя Сокола. Солон пытался оставаться бесстрастным и сохранять отстранённое выражение лица, но ему удавалось это с трудом — слишком уж непостижимы были эти лоча. Он подспудно понимал, что все они: солоны, дауры, эвенки и прочие неспособны уже заявить о себе, как о равной стороне и будут лишь разменной монетой у иных сторон. Русские солону нравились больше — они не требовали, а предлагали, не указывали, а спрашивали и, к тому же, давали хорошие котлы в подарок! Главное было не ошибиться в выборе стороны и Пингау теперь понимал, что прибился к нужному берегу. Его посёлок, упрятанный в кольцо леса и припёртый с двух сторон невысокими сопками с поросшими кустарником вершинами, находился недалеко от строящейся крепости. Небольшой отряд лоча уже осматривал это место и его командир остался довольным. После чего он предложил перейти под руку его князя и принести клятву верности в столичном городе его державы. Пингау не стал раздумывать и поэтому он сейчас находился в этом огромном зале с высокими окнами, обряженный в подаренные ему одежды. Особенно ему пришлись по нраву мягкие сапоги и красного цвета кафтан — будет чем гордиться перед остальными, когда он вернётся домой. Пингау разошлёт гонцов по соседним посёлкам и расскажет собравшимся старикам и о кораблях, что везут людей по реке сами, без гребцов, изрыгая чёрный дым и об огромном море, которое Пингау пересёк на пути к стране князя Сокола и о том, что у князя в вассалах множество амурцев, которые служат ему безо всякого страха, а про место, именуемое банья, он им рассказывать не будет. И тогда они будут просить его, Пингау, чтобы он привёл их к людям князя, а хитрый солон тогда потребует у них подарки. Для старшего сына он потребует у Бабонго его красавицу-дочку, для второго он спросит оленей, для третьего…

— Ая! — зашипел Пингау, почувствовав, что его ущипнули.

— Чего сидишь, тебя зовут! — яростно зашептал сосед Нэми, эвенкийский князёк.

— Пингау из Тамбори! — грохотом отдалось в ушах солона.

На негнущихся ногах Пингау поплёлся к возвышению, где сидел князь Сокол, он чувствовал, как на него смотрят все, кто был в этом зале. Взгляды жгли его спину и он удивлялся, как у него хватило сил вообще подняться с места. Его ожидали двое, у одного из них, эвенка, в руках была маленькая ступа, из которой он вынул резную блестящую деревяшку, круглую на конце и сунул ему в руку. Пингау с удивлением отметил. что навершие этой штуки выполнено в форме медвежьей головы, священного хозяина леса.

— Прижимай её сюда, Пингау, тут написано твоё имя! — указал ему эвенк на белый лист хаосана, лежавший на подставке. Второй — молодой улыбающийся лоча, пальцем указывал ему место, куда следовало прижать колотушку. Оттиск получился в форме герба князя Сокола, что был посредине его стяга.

— Хорошо, Пингау! Теперь служи честно своему князю! — воскликнул эвенк, а русский подарил ему отличный широкий нож, в богато украшенных ножнах на перевязи.

— Такой нож стоит многих оленей, — пробормотал старый Пингау изумлённо и пошёл обратно, не обращая внимания на восхищённые взгляды других амурцев.

— Нэми из Хонгорси! — раздалось снова.

— Айя-я! — радостно воскликнул сосед Пингау, с ловкостью дикой кошки выскочивший из прохода.

Так были выкликнуты все те, кто стал вассалом Сокола. Лишь к даурскому царю Ивану и его жене Моголчак подошёл сам князь Сокол, пожав им руки, выразив тем самым своё расположение к его семье.

Москва, Варварка, палаты Английского Двора. Май 7150 (1642)

И снова в обеденном зале собрались те, кто осуществлял политику английской короны в Московии. Объяснялось это тем, что часть английской миссии вскоре уезжала в Лондон, отчитываться о московских делах.

— Что докладывать Карлу, ума не приложу! — воздел руки сэр Томас Тассер.

— Какое вам дело до Карла, Томас? — возразил ему сэр Ричард Худ, глава московской компании. — После великой ремонстрации сейчас всем заправляет парламент.

— Я не удивлюсь, если у нас будет республика, как у проклятых голландцев, — хрипло проговорил сэр Нэвилл, терзая свою бородку, схожую с королевской.

— Патрик, а ты что молчишь? — сэр Томас обратил внимание на сидевшего у камина Дойла. — Думаешь, твоя неудача с ангарскими послами будет единственная? Будь я проклят, если в следующий раз не будет такой же конфузии.

— Надо делать так, как сказал мне тот ангарский граф — прийти и поговорить о наших делах. Как принято у честных людей, — проговорил хмурый Патрик, ковыряя кочергой в еле горящих угольях.

— Ты хочешь найти в Московии честных людей? — рассмеялся Тассер, прихлёбывая вино. — Если кто и есть тут из достойных людей, то они утонут в море варварства. А ангарцы, говорят, одной с ними веры и языка?

— Так и есть, сэр Томас, — кивнул Патрик, подходя к столу. — Но они сильно отличаются от московитов. Они скорее похожи на выпускников Оксфорда среди толп грязной деревенщины.

— Даже так? — изумился сэр Ричард. — У них тоже есть университеты?

— А почему бы им не быть? — пожал плечами Дойл.

Покидающий на следующей неделе Москву Томас Тассер обещал обратиться к Карлу с просьбой повлиять на царя Михаила, дабы тот позволил англичанам установить сотрудничество с Ангарским княжеством. Если же Карл не обратит на это внимания, а он не обратит, был уверен сэр Томас, то придётся обращаться к парламенту. Среди прочего им придётся показывать и составленный ангарским послом протокол о правонарушении англичан, написанный несомненно на английском языке, но стиль написания и возможное произношение явно отличались от лондонского говора, на котором говорила элита Англии.

— Как это объяснить? — восклицал Тассер, когда в очередной раз пытался переписать этот документ на удобоваримый для чтения вариант.

Ангарск, поздняя осень 7150 (1642)

К первому снегу до Владиангарска добрался «Гром», тянувший баржу, это был последний на этот год рейс. Из Енисейска вместе с частью московского посольства Ангарии были доставлены три с половиной сотни человек, преимущественно молодых мужчин, для поселения на Амуре в районах Зейского и Сунгарийского устьев. Среди них было до сотни литвинских полоняников, захваченных отрядами украинных воевод в мелких стычках на границе. Остальными были охочие людишки — нижегородцы, набранные людьми Кузьмина на берегах Волги. Царь же, помимо литвинов, прислал двадцать шесть семей из Пскова и окрестностей, которые были замешаны в каких-то сношениях с Речью Посполитой. Были среди них и люди знатные, родовитые.

— Вновь Сибирь становится местом ссылки для политических, — заметил по этому поводу Радек.

— А нам-то что? — хмыкнул Саляев. — Пусть Михаил избавляется от неугодных, ссылая их к нам, чем гноить их по тюрьмам. Или что там у него, застенки?

Помимо людей Грауль привёз и заказанных Дарьей мурлык — в ящиках пищало, шипело и мяукало около четырёх десятков пушистых бестий. Были доставлены и пара десятков лохматых псов, да двенадцать жеребят. Слово своё Михаил Фёдорович сдержал — ангарский путь, обозначенный на картах, обустраивался выделенными для этого царём людьми, правда, за ангарское жалованье. Ну и пусть, не обеднеет Сокол, зато сократится время, проводимое в пути.

Ну а самым интригующим моментом этого каравана было прибытие пятнадцати семейных священников. Этих колоритных товарищей немедля, ещё в Енисейске, отделили от сопровождавших их дьяка с командой подьячих. Затем этих царских чинуш, без обиняков оставили в сибирском городке, не пустив на «Гром». На этих попов у Соколова были свои, далеко идущие планы — они были необходимы для того, чтобы нести слово Христово среди амурцев, вовлекая их, тем самым, в русское культурное пространство. Ведь, насколько помнил Вячеслав, крещённые русскими миссионерами алеуты были вернейшими союзниками русских в освоении Северной Америки и даже несли караульную службу в Елизаветинской крепости на Гавайских островах, когда русский баварец Шеффер осваивал острова. И наоборот, если не уделять этому внимания, как поступили в своё время новгородцы со своими данниками в финских лесах, то пришедшие туда со священниками шведы надолго обосновались там, понастроив лютеранских кирх. Некоторые миссионеры плохо кончили, конечно, но общая цель того стоила. Финские провинции так и остались бы в руках Стокгольма, если бы русские воины не отобрали их у шведской короны.

По прибытию, Грауль и Кабаржицкий несколько дней пропадали у Соколова в кабинете, отчитываясь о поездке на Русь. Здесь их, помимо прочего, ждал приятный сюрприз — бурятский князь Шившей, прибыв на собрание вассалов в Ангарске, привёз князю Соколу несколько тюков скрученных листьев давно испрашиваемого им чая. Тюки эти он обменял в ойратском стойбище на железные изделия и оружие, которое получил у казаков Усольцева, строивших Читинский острожек, на месте перехода от реки Хилок до реки Ингоды. Теперь чашки с ароматным напитком только и успевали заносить в княжеский кабинет. Обсудили мужчины и международное положение Московской Руси. А оно было аховым, впрочем, положение такое было скорее нормальным состоянием их Родины. Москву окружали сплошь недруги — с северо-востока новгородские и псковские земли подпирало шведское королевство, с запада на смоленские и черниговские пределы засматривалось польско-литовское государство, а на юге в славянские земли вцепился клещом кровавый упырь — Крымское ханство. Сотни и сотни тысяч рабов проходили через перекопский перешеек, попав в грязные руки кочевников-работорговцев. Итогом этого демографического геноцида стали не только миллионы сломанных судеб, но и миллионы нерождённых людей, чьё отсутствие ослабило русское государство. Хвала великому царю Ивану, который убрал угрозу с востока — усмирил казанцев и заставил тех служить Руси, а не совершать разбойничьи набеги на русские земли. Тем самым Грозный для врагов Отечества царь открыл для Руси восточные ворота и в итоге русская волна докатилась до Тихого океана, где казаки Ивана Москвитина основали Охотский острог.

— Откуда они дошли до Усть-Зейского городка, — заметил Радек.

— Михаил Фёдорович обещал, что более такого несчастья не учинится, — ответил Кабаржицкий.

— Хорошо, коли так. Хотя мы пленными тогда разжились неплохо — они уже расселены по ангарским посёлкам. Благодаря этому, удалось высвободить пару десятков человек для амурской операции, — сказал Соколов, выбирая из блюдечка фруктовый сахар, сделанный из патоки.

— Когда начнём, Вячеслав Андреевич? — придвинув чашку с чаем, спросил Павел.

— Да Сазонов уже, наверное, начал, — ответил Соколов, запивая горячим чаем сахарный кусочек.

Верховья реки Зея, ноябрь 7150 (1642)

— Огонь! — отняв потёртый бинокль от глаз, прокричал молодой конопатый сержант и махнул красным флажком.

Батарея, стоявшая на небольшом холме, рявкнула четырьмя выстрелами, один за другим. Привычные к стрельбе олени, стоявшие небольшим стадом поодаль, лишь лениво повели ушами. Буряты-ездовые пушечного грохота испугались больше, потому как в прежних учениях участия не принимали. Сержант Ян Вольский недовольно цыкнул уголком рта, в бинокль было видно, что только лишь два выстрела из четырёх попали в частокол, повалив часть стены и разорвавшись внутри укреплений. Остальные снаряды пропали в земле насыпанного по периметру посёлка вала.

— Следующий расчёт! — приказал приступить к прицеливанию второй команде артиллеристов капитан из морпехов. Из тех самых, княжеской ближней гвардии, с которыми Сокол общался, как с лучшими друзьями. Вольский и сам мечтал стать морпехом, но, как ему объяснили ещё в Удинской военной школе, для того, чтобы стать им, надо служить на морском корабле. Ян же, регулярно показывая лучшие результаты в стрельбе из орудия, при выпуске получил чин сержанта артиллерии, а не ефрейтора, как многие и был назначен командиром батареи. Теперь его семье начислялось сержантское жалованье, пока небольшое, но на этом звании Ян останавливаться не собирался. Его начальником на время амурской компании стал капитан-морпех из Новоземельска, который требовал от Вольского чтобы его подчинённые показывали результаты, схожие с сержантскими. Пока добиться этого не удавалось, но с каждым залпом показатели расчётов были всё лучше. Если вскоре его батарея свалит ворота и разметает часть стены, то, возможно, погоны старшего сержанта будут не за горами.

Под первый удар ангарской армии попал верхнезейский князь Толга, родственник манчжурского вассала Балдачи, зятя самого Хуантайцзи Абахая. На новых канонерских лодках «Орочанин» и «Тунгус» по Зее поднялись две сводные роты стрелков, полусотня лучников, собранная из лучших ангарских охотников и батарея из четырёх пушек с двойными расчётами. То есть к каждой пушке была прикреплена двойная команда обслуги для получения боевого опыта.

— Миша! — подозвал капитан-морпех командира лучников. — Постарайтесь поджечь правую башню с этой опушки.

Тунгус кивнул и направился к своим охотникам. Для стрельбы они использовали разработанные полковником Генри МакГроу насадки на стрелы, снаряжённые химическим составом, включающим в себя белый фосфор и соединения щёлочных металлов. Ангарцы с энтузиазмом принялись закидывать ими башенку, прикрываемые стрелками, постреливающими на любое движение. Когда проходило определённое время и прогорала предохранительная ткань, тут же начиналась химическая реакция и насадка стрелы ярко вспыхивала, разливая вязкую горючую смесь. Издали казалось, что утыканная стрелами башенка зажглась, словно новогодняя ёлка. Спустя некоторое время, объятая пламенем, она рухнула в обломки левой башни и ворот, уже разбитые меткими выстрелами пушкарей. Всё, укреплений, как таковых у посёлка не осталось. А стрелки, поддерживаемые людьми Матусевича, принялись сжимать кольцо вокруг остатков укреплений родового посёлка князца Толги, охотники пустили ещё десяток горючих стрел с противоположной стороны посёлка. И тут поступила команда — прекратить огонь! Из посёлка вышло несколько мужчин. Отбивая то и дело поклоны, они направились к ангарцам. Кстати, утром, когда воины князя Сокола только показались у посёлка, из него попытались убежать несколько десятков человек, в основном женщины и дети. Их перехватили и, посадив на «Тунгуса», отвезли в Усть-Зейскую крепостицу. Оставшийся «Орочанин» блокировал реку и вскоре парой выстрелов отогнал показавшихся из-за излучины реки спешивших на помощь князцу отряд конных лучников из посёлка, который стоял выше по реке. Он был тут же покинут, едва «Орочанин» поднялся вверх по реке.

Мужчины, сопровождаемые несколькими стрелками, тем временем, приближались к стягу Ангарского княжества, установленному немного позади пушечной батареи, на прибрежном холме, поросшем молодым лесом. У пушек их остановили.

— Толга? — спросил парламентёров молоденький ангарский ефрейтор из переселенцев по наущению одного из морпехов.

Один из мужчин, с глазами, полными отчаяния и страха, вышел чуть вперёд, его и повели к стоявшему у берега «Орочанину». Остальных же стрелки прогнали обратно, не обращая внимания на их просьбы остаться со своим князем. Пришлось Олесю, вчерашнему енисейскому конюху, на них прикрикнуть. Штатный переводчик Сазонова — тунгус Пётр привёл Толгу в кубрик флагмана амурской речной флотилии, где князца ждали албазинский воевода Алексей Сазонов и Фёдор Сартинов, командующий флотом Ангарии. Отворилась дверь и сконфузившийся амурец предстал перед своими победителями.

— Сколько маньчжур в посёлке? — тут же задал первый вопрос Сазонов.

Сартинов, отложив карту, посмотрел на князца — жалкий его вид эмоций у Фёдора Андреевича не вызвал.

— Два десятка, по весне уйдут в Нингуту, — пролепетал в ответ Толга.

— Пусть маньчжуры выйдут из посёлка и сдадутся моим воинам, — перевёл слова воеводы тунгус. — Иначе нам придёться сжечь твой посёлок. Женщин и детей можешь сразу выпустить, чтобы они не пострадали.

— Да, господин! А что делать мне? — упал на колени князёк.

— Потом с тобой ещё поговорим, проваливай! Исполняй приказ! — двое матросов по знаку Сартинова вывели обмякшего амурца на берег.

Маньчжуры вышли из посёлка спустя полчаса, сопровождаемые копейщиками князца, которые то и дело укалывали поносящих их маньчжур. Число их сократилось с двух десятков до шестнадцати человек, тут же отметили ангарцы. Как поспешил сообщить сам Толга, поначалу они не хотели выходить из посёлка и даже хотели переодеться в одежды его людей. Но он их прогнал.

— Пришлось выгнать их самому, господин, — угодливо объяснил князец и, брезгливо посмотрев на хмурых маньчжуров, добавил со слащавой улыбкой:

— Теперь я буду служить вам, а не этим ворам.

— Ага, послужишь! — подмигнул Матусевич своим людям. — Заменишь Акима в кочегарке!

Воины, окружавшие пленников, с готовностью рассмеялись. Первый бой был выигран вчистую.

В бассейне Амура оставалось лишь два более-менее сильных игрока, не считая самих маньчжур. Это даурский князь Гуйгудар, про которого знающие люди нашёптывали Сазонову, что он де желает перейти под руку даурского царя Ивана со всеми своими улусными людишками, да ждёт только сокрушения князя Балдачи — маньчжурского союзника, зятя самого Абахая. Но чтобы идти на приспешника маньчжуров, нужно было сначала закончить чистку Зеи, а именно — привести к покорности городок Молдикидич, где правил князёк Колпа, подчинявшийся Балдаче. Однако и это поселение выше по Зее было покинуто жителями ещё до подхода «Орочанина». Вернувшись в Дирэн, взятый ранее посёлок князца Толги, ни с чем, ангарцы провели народный сход и назначили старостой поселения лучшего кузнеца посёлка. Теперь осталось заняться Балтачей. Этот князь Зейской землицы и окрестностей находился в крепостице ниже по Амуру. Албазинский воевода надеялся, что людская молва разнесёт весть о пленения князца Толги и взятии его родового посёлка быстрее, чем он доберётся до Балдачи. Пускай тот суетится и бегает по округе, пытаясь собрать войско — чем быстрее это случится, тем лучше, думал Алексей, вспоминая слова великого Суворова. Всяко лучше, чем потом он ударит вместе с маньчжурами. Отправленный на Ангару Ципинь — китайский чиновник маньчжурского государства Цин, говорил, что войска императора Абахая следует ждать весной, после того, как просохнет земля. Так что времени, чтобы погонять единственного врага на Амуре у ангарцев было достаточно. Не терялось время и на Сунгари — будущая крепость была размечена на местности, был готов генеральный план строительства укреплений, определён фронт работ и даже наняты люди для строительства через старост подконтрольных Сазонову посёлков.

Кстати, амурские дауры и солоны выгодно отличались от тунгусов и бурят Ангары более крепким телосложением, тягой к земледельчеству, осёдлостью и склонностью к работе, как таковой. И если среди тунгусов в воины шло небольшое количество молодых людей, то среди амурцев можно было выбирать лучших. По менталитету дауры были ближе к русским, чем остальные народы Приангарья и Приамурья. Как передавал Соколову албазинский воевода, уже в ближайшем будущем, при правильной политике, на них можно было смело делать ставку, как на вернейших союзников. Как жаль, что когда-то намечавшаяся было дружба русских с даурами была разрушена ценою вороха шкурок и похоронена алчностью казаков! Но теперь всё будет по-другому, пусть маньчжуры немного поиграют на некогда русском поле, находясь во враждебном окружении. Отправленные из строящейся сунгарийской крепости к князю Гуйгудару послы ангарцев были встречены им очень радушно. Он заверил послов в своём желании стать подданным даурского царя. Гуйгудар обещал прибыть в Албазин для переговоров, как только будет поставлена крепость ангарцев на реке, а Балдача — ими разгромлен. По словам князя, в его городке на нижней Сунгари располагался маньчжурский отряд числом под две сотни воинов и находилось несколько чиновников, которые остались там до весны, после зачистки округи от разрозненных отрядов людей солонского князя Бомбогора. Насчёт Балдачи Гуйгудар говорил уважительно, насчитывая общее количество его воинов под четыре тысячи человек. Едва получив эту информацию, Сазонов решил немедля атаковать маньчжурского союзника. Оставив на Зее присматривать за рекой роту стрелков и даурское ополчение, воевода приказал грузиться на «Орочанина». Канонерка приняла орудия и людей, взяв курс на устье реки, обозначенной на карте, как Горная, где была крепостица Балдачи.

Белореченск. Ноябрь 7150 (1642)

— Засурский Иван! — из шумной толпы учеников выросла фигура Олега Сергеевича, преподававшего во второй средней школе физику и механику. Учитель успел поймать мальчишку за китель, когда тот попытался пролезть сквозь ограду в турбинный зал недавно отстроенной в Белореченске электрической станции. До сих пор такая была лишь в Железногорске, на металлургическом производстве, заменившая собою кустарные речные барабаны.

— Я поближе хотел посмотреть, Олег Сергеевич! — воскликнул Ивашка.

— Для этого не нужно спускаться в турбинный зал, молодой человек, — с улыбкой, но твёрдо говорил учитель. — Любознательность дело хорошее и поощряемое, но голову свою поберечь надо! Иван, ты лучше повтори-ка, что я говорил позавчера о принципах работы турбины?

Остальные ученики, стоявшие на небольшой огороженной площадке, находившейся выше уровня пола, с готовностью устремили свои взоры на волжанина-переселенца, год назад попавшего в их класс по распределению из Васильево.

— Паровая турбина работает так: в паровых котлах, кои стоят ниже, образуется пар. Оный пар, под давлением поступает на лопатки турбины. Она совершает обороты и вырабатывает механическую энергию, кою использует генератор, — бойко отвечал паренёк.

Учитель с довольным видом кивал, посматривая на остальных учеников:

— Иван продолжает делать успехи, это похвально! А ведь ещё год назад он пугал нас чертями, — рассмеялся Олег Сергеевич.

Мальчишки и девчонки разом поддержали учителя, вспоминая наперебой, как Ивашка испугался, увидев работавший ночью паровик.

— Так то я совсем тёмный был! — оправдывался сконфуженный Ивашка. — Это сейчас я ангарец настоящий!

И это было именно так, вчерашний переселенец сегодня был уже не просто ребёнком, живущим в княжестве, но и членом военизированной организации учеников средних школ имени ангарского князя — соколёнком. Такие мальчишки, как он, помимо школьного обучения различным наукам проходили и курсы обращения с оружием, умению работать с радиостанцией и принципам её работы и многому другому. По достижению пятнадцати лет каждый ученик, заканчивая школу, получал предписание на дальнейшее профильное образование, сопряжённое с началом обучения и в военной школе Удинска или Иркутска. Пока Ивашка не знал, что его ждёт, да и не мог до сих пор определиться, в каком классе ему больше нравится. Хотя сейчас его занимало более всего электричество, что идёт по блестящим от лака проводам к стеклянной колбе, светящейся маленьким солнышком под потолком. Иван мечтал иметь подобное чудо и в своём доме, но увы, провода тянулись пока лишь к школе и нескольким цехам, да к кузнице. Сказывалась нехватка медного изолированного провода. Как пояснял учитель, сей прискорбный факт был временным и уверял, что в скором времени в каждом доме загорится электрический свет.

Игнат Корнеевич, отец Ивана, уже где-то с год работал подмастерьем в карандашном цеху. Старший мастер цеха отмечал упорство и работоспособность Засурского-старшего, регулярно проверяя результаты его работы. Посему, в скором времени Игнат может рассчитывать на медную бляху младшего мастера, что означало следующую ступень в иерархии ангарского социума. Мать Ивашки трудилась портнихой на недавно организованной белореченской мануфактуре. Но конечно, родители его трудились на производстве в свободное от полевых работ время — с конца уборочных работ до начала посевной. Работа в поле занимала большую часть года. Хорошо, выручало растущее поголовье лошадей и, в придачу к ним, конные сеялки да косилки.

Глава 1

Дания, остров Зеландия. Родовой замок семьи Нильсен, деревня Нэствед. Ноябрь 7150 (1642).

Пётр Карпинский, ангарский посол

Наконец настал день, когда Матс, этот старый капитан королевского флота, заскочил к нам и, словно мальчишка, с восторгом сообщил о том, что сам Ганнибал Сехестед, статхолдер Норвегии, желает принять нас в копенгагенском замке Русенборг. Приятная новость, чёрт возьми! Последний месяц мы жили в поместье семьи Нильсена, куда он меня уговорил переехать из Копенгагена в одну из наших встреч. Небольшая деревушка, отстоявшая на юг от столицы километров на двадцать-двадцать пять, поначалу показалась мне земным раем. Тишина, покой и отдохновение в провинциальной глуши. Матс горделиво называл своё имение замком, но мне это небольшое двухэтажное строение из потемневшего от времени камня с одним флигелем и невысокой башенкой, окружённое низеньким каменным забором, напоминало небольшую церквушку. Не хватало лишь креста на башенке. Хотя, не спорю, построено было на совесть, да и жилище это навевало мысли о благородных предках Нильсена. К сожалению, погода нас не баловала. Похоже, она соблюдала своеобразную гармонию — серый камень замка, серая земля вокруг, серые лица крестьян и серое небо вверху. Дожди меня-то замучили, почти не появлявшегося вне замкового двора, вымощенного камнем. А что говорить о нижегородцах, коих наши морпехи решили озаботить физической подготовкой! Каждодневные пробежки до дальнего леса, гимнастика и азы борьбы самбо под аккомпанемент накрапывающего дождя — не каждому такое по плечу. Местные смотрели на это с недоумением, многие осуждающе качали головами и показывали на моих мужиков пальцами, обсуждая причуды чужаков. А священник здешней церквушки и вовсе волком смотрел, но, слава Богу, никаких воплей о нечистой силе от него слышно не было. Только деревенские детишки с любопытством и смехом наблюдали за тем, как странные бородачи с утра пораньше выбегают из замка Нильсенов и бегут по грязи к лесу, а потом, как умалишённые махают руками и ногами, стараясь делать это в унисон. Они, бывало, и сопровождали ангарцев в их пробежках, покуда не получали пару затрещин, будучи пойманными своими недовольными мамашами.

Я же почти всё время проводил в изучении датского языка, используя модный метод полного погружения в языковую среду. Я надеялся, что у меня получится. Ведь с английским в своё время я справился после школы довольно легко. Вот только сейчас многое подзабыл, не тренируя память общением. После английского языка, кстати, датский показался мне весьма сложным. Сказалась та англоязычная среда, которую в нашем прежнем мире создали СМИ, поп-культура и Интернет. На слух датский несколько схож с немецким, который я непродолжительное время успел поучить в школе. Вскоре, с подачи родительского комитета язык Канта и Гёте заменили прогрессивной американской жвачкой. Так что из немецкого я помнил только расхожие фразы из советских кинофильмов про Великую Отечественную.

Теперь же, по прошествии месяца с небольшим я немного поднаторел в разговорном датском с помощью Олафа и Харальда — сына Матса Нильсена. И, если случалась таковая оказия, пробовал разговаривать с жителями деревни, что частенько бывали в замке, принося молоко, яйца и прочую снедь для кухни. Правда, крестьяне меня, по большей части, игнорировали. Исключение составляли дети, которые с интересом и улыбками выслушивали мои попытки объясниться с ними. Смеясь, они поправляли меня. Удивительно, как из таких милых конопатых созданий со временем вырастают хмурые и неприветливые люди? Хорошо, что датчане не все такие. Вот Нильсены, например. Харальд, сын Матса, оказался весьма отзывчивым, с готовностью принявшийся обучать меня языку. А у крестьян, вероятно, слишком сложная жизнь, чтобы болтать понапрасну с приставучим чужаком. Кстати, на днях я узнал, что жена Матса не так давно скончалась от острых болей в животе, превративших последние дни женщины в настоящий кошмар. Я, с помощью Тимофея, объяснил, что у нас дома такие боли лечатся, помня, что наши медики уже провели несколько операций по удалению воспалившегося отростка слепой кишки. Матс лишь грустно покивал головой и развёл руки:

— Так ведь далеко оно, царство ваше…

Что до Олафа, то этот толстяк, похоже, всерьёз считал себя членом нашей команды, набиваясь мне чуть ли не в денщики. Ещё этот норвежец как-то сказал, что князь Ангарии и я в его лице могу рассчитывать на Олафа и его…

— Банду грабителей? — ухмыльнулся я, припоминая наше путешествие по Осло-фиорду.

— На моряков, господин Петер! — ни капельки не смутившись, заявил Олаф. — Пират и моряк, суть одно и тоже. Я, Олаф Ибсен, например, раньше был неплохим боцманом, разрази меня гром!

— Хорошо, Олаф, — сказал я ему тогда. — Когда мы придём снова в Кристианию, то заберём твоих ребят. Надеюсь, они добрались до фиорда?

Олаф только махнул рукой — ничего мол, с ними не случится. Потом удовлетворённый моим ответом Олаф коротко поклонился и хотел было выйти на двор, как дверь резко отворилась и на пороге появился сияющий Матс Нильсен:

— Барон Петер! Ганнибал Сехестед, королевский наместник в Норвегии, желает принять гонцов из Ангарского княжества в замке Русенборг! Прошу выезжать немедля, после свадьбы он отъезжает в Норвегию!

«Господи, наконец-то, а то зиму я бы тут не выдержал!»

— Сехестед женится? — улыбнулся я, начиная собирать вещи.

— Да, причём на красавице Кристине, дочери нашего славного короля Кристиана! — с немалой гордостью отвечал Нильсен.

Интересно, кем он был ранее, коли так радуется за Сехестеда?

Через некоторое время мы уже катили в карете Матса по промёрзшей за ночь земле к столице. Не считая Нильсена, нас было трое. Со мной в Копенгаген отправились Белов и Кузьмин. В качестве подарка королевскому чиновнику мы взяли «Песец» с небольшим запасом патронов в подарочном футляре и карабин, дабы показать возможности нашего оружия. У Тимофея было три слитка клеймёного золота в качестве образца оплаты. У меня же был особый подарок. А пока приходилось кутаться в кафтаны и пялится в небольшие зарешечённые оконца кареты.

Датский пейзаж довольно скучен и однообразен. Убранные поля, казалось, будут тянуться бесконечно на этой ровной, как стол, равнине. Одинаковые, как близнецы-братья, деревеньки то и дело неспешно проплывали мимо нас. Лес, насколько я заметил, был практически сведён, он виднелся островками лишь у дальних, невысоких холмов. Неужели окрестные крестьяне ходят за хворостом в такую даль? На Руси, не говоря об Ангарии, с этим делом проще. А тут приходилось видеть даже сгорбленных, закутанных в тряпьё старух, тащивших на себе вязанку хвороста, да ребятёнка, что шёл за ней и поднимал выпавшие веточки. К слову, крестьяне в Дании выглядят презентабельнее, чем я ожидал увидеть, хотя встречались и сущие оборванцы. Тимофей, заметив, что я уставился на очередную толпу нищих, сошедших с дороги в грязь, чтобы освободить проезд для кареты, проговорил:

— Пётр Алексеевич, это людишки с южных землиц, видимо. От войны бегут.

Копенгаген, ноябрь 7150 (1642)

При подъезде к Копенгагену я спросил у Матса, можно ли будет нанять в Дании опытных корабелов и моряков. Я помнил наказ наших начальников — расшибиться, но привезти мастеров-кораблестроителей, чтобы мы могли выйти в море не только на поморских корабликах, а на чём-то серьёзном. Ведь в Корею прибыть на однопарусном кораблике, как-то не комильфо получится. А на фрегате с парусной оснасткой и с паровой машиной на борту — это совсем другое дело, высший уровень. Да, ещё были нужны толковые каменщики.

Нильсен ответил не сразу:

— Сам спросишь дозволения у Сехестеда. Мой совет — найми людей в Курляндии или в Бремене, дешевле выйдет.

— В Курляндии? — изумился я. — Откуда там корабелы?

— Герцогство, конечно, невеликое, но корабелы там в почёте. Нынешний герцог Якоб прикладывает много сил к становлению флота и торговли. В Африку курляндцы плавают, в Вест-Индию.

Тем временем, карета следуя вдоль набережной внутренней гавани, уже приближалась к цели нашего путешествия. Русенборг строился Кристианом как летняя королевская резиденция. Замок, построенный в стиле ренессанс, располагался на окружённом рвом острове. Вокруг него была устроена система укреплений и размещён гарнизон королевских гвардейцев. К ним сейчас и приближалась наша карета.

— Нас будут досматривать, Питер? — волнуясь за имеющееся у нас оружие, Белов снова перешёл на американский акцент.

— Не знаю. Тимофей, спроси у Нильсена, — попросил я Кузьмина.

Тот, кивая на футляр с карабином, попытался спросить, подбирая слова. Но Матс опередил его, успокоив нас тем, что у него мол, всё схвачено. Карета остановилась у подъёмного моста и несколько гвардейцев в железных нагрудниках, сжимая алебарды, направилась к нам. Немного странно смотрелись аляповатые перья на их шлемах и красные чулки на ногах, вкупе со свирепыми физиономиями солдат. Дверцу открыл офицер, на котором была блестящая кираса поверх парчовой куртки и широкополая шляпа с теми же кричащими перьями, а на ногах огромные сапоги, похожие на те, в которых в конце двадцатого века мужики где-нибудь в низовьях Волги ловили рыбу. Сунув выбритое до синевы лицо внутрь кареты, он внимательно осмотрел нас, держа руки в кожаных перчатках со здоровенными крагами на рукоятях пистолей, торчащих из кобур, укреплённых на широком поясе. После чего офицер принялся разговаривать с Матсом, причём его тон был весьма уважительным по отношению к Нильсену. Кстати, сам капитан на мои попытки разузнать о его статусе обычно отшучивался или ссылался на непонимание, либо отделывался общими фразами о знакомых, занимающих высокое положение при королевском дворе. Ну да ладно, а сейчас мы уже въезжали внутрь замковой территории, где раскинулись великолепные сады Кристиана. Только на ступенях замка я полностью оценил всё великолепие этой постройки. Русенборг был изящен и лёгок, но в тоже время, из-за его окружёния оборонительными линиями и присутствия тут гвардейского гарнизона оставалось чувство чего-то казарменного. А что, собственно, в этом удивительного? Это же необходимость, ведь это не только королевская резиденция, но, в данный момент, место, где женится на королевской дочке едва ли не второе лицо государства.

Встретившие нас на небольшой площадке перед распахнутыми дверями в замок люди слугами не были, что сразу бросалось в глаза. Внутрь строения нас повёл грузный мужчина средних лет. Находившиеся в замке слуги в ливреях и белых чулках лишь молча склоняли перед ним головы и раскрывали многочисленные высокие двери. Чем дальше мы уходили по длинным коридорам и переходам, чем сумрачнее становилось вокруг, хотя далее виднелись забегавшие слуги и загоравшиеся свечи. Датчанин, тем временем, уверенно печатал шаги, гулко отдававшиеся в полутёмных коридорах. Мы же, в своих кожаных сапогах, ступали практически неслышно, едва поскрипывая. Наш провожатый завёл нас, казалось, чуть ли не в самый дальний конец замка и, когда он, наконец, остановился, я перевёл дух. Честно сказать, я малость напрягся, ходить тут по пыльным коридорам, где на обитых тканью с библейскими сюжетами стенах, висели разнокалиберные картины, с которых на нас смотрели давно уже умершие, наверное, строгого вида датчане. Мужчина толкнул дверь, оказавшуюся перед ним и пригласил нас внутрь, оставшись, однако, снаружи. Мы оказались в небольшом кабинете. Хотя я бы скорее назвал это комнатой переговоров — стоявший посредине длинный стол и десяток креслиц, обитых кожей, очень походил на помещение для мозгового штурма в небольших компаниях. Несколько шкафчиков с толстыми книгами, а также ворох исписанных и стопка чистых бумаг на столе, вкупе с охапкой гусиных перьев только дополняли эту картину. На стенах всё те же портреты, хотя была и парочка пейзажей на морскую тему. Составные окна неплохо пропускали свет, но пыль витала по кабинету клубами.

— Хоть не так темно, как в кабинете Нильсена, — пошутил я.

Мои ребята тоже, смотрю, немного скованы и эта фраза хоть немного разрядила ситуацию. Едва мы присели на креслица, как отворилась дверь и в комнату вошёл…

— Ганнибал Сехестед, наместник короля в Норвегии! — прокричал по-русски вошедший невысокий человечек.

В кабинет решительно зашёл высокий мужчина в длиннополом камзоле. Увидев его, я опешил — Сехестед своей внешностью сразу же напомнил мне Петра Великого, такие же расчёсанные на две стороны волнистые волосы, те же усы, волевой подбородок и крупный нос, решительный взгляд, немного на выкате глаза — таким я запомнил Петра по картинам и художественным фильмам. Не хватало лишь громогласной речи. Ганнибал негромко поприветствовал и даже приобнял Матса Нильсена, вскочившего со стоящего у двери креслица и после этого направился к нам. Сзади за ним семенил переводчик, а вошедший тихонько писарь занял место в углу стола.

— Господин мой, Вячеслав Андреевич Соколов, от древнего и славного князя Рюрика род свой ведущий, князь Ангарский, Амурский и Зейский, царь даурский, царь солонский, великий князь тунгусских земель и иных землиц государь и обладатель приветствует тебя, господин Ганнибал Сехестед, да будет Господь благосклонен к Отечеству и народу твоему и желает долгих лет королю твоему, славному и благородному Кристиану!

Ганнибал дослушал перевод и, едва улыбнувшись кончиками рта, проговорил:

— Спасибо за слова твои, посол. Как здоровье князя твоего?

— Бог милостив, — отвечал я, — и князь мой жив да здоров.

«Уф…»

На этом церемониальная часть встречи, к счастью, закончилась и теперь можно было присесть.

Сехестед жестом пригласил нас занять креслица у небольшого столика, напоминающего журнальный.

— Расскажите мне, барон Петер, где именно располагается ваше княжество? — спросил дипломат, заложив ногу на ногу и сложив ладони лодочкой.

Всё же этот датчанин так явно походил на Петра, а я так на него заглядывался, что он вынужден был спросить:

— Вас что-то беспокоит, барон Петер?

— Нет-нет, господин Сехестед! Наше государство располагается у восточных пределов Московии, за многими подчинёнными ею царствами. Южные границы наши приходятся на земли воинственных кочевников, с которыми мы торговлю имеем. Там же и китайское царство расположено, закрытое для нас до поры маньчжурским царством, с коими мы во вражде состоим. На море близко к нам царство японское. Собственно, я бы мог показать вам и карту, но я смогу это сделать только после того, как мы заключим союзнический договор. Именно за этим меня послал в ваше королевство мой князь.

— Я ценю это желание, оно похвально, — отвечал датчанин. — Но мне известно, что вы прибыли в Копенгаген тайно. Почему так?

— Верно, господин Сехестед. Мы хотели бы сохранить наш приезд в тайне, если исход наших переговоров окажется для нас несчастливым. Дело в том, что иные европейские государства в качестве союзника нашим государем пока не рассматриваются, — ответил я.

— Почему именно Дания, барон? — Ганнибал не отводил от меня взгляда.

— Господин Сехестед, датское королевство удобно расположено и оно дружественно Московии. Кроме того, король Кристиан храбр и умён и, к тому же, он действенный противник шведской короны.

— Думаю, последнее и есть причина вашего появления, — с улыбкой заметил датчанин.

После чего взгляд его стал абсолютно серьёзен:

— Должен сказать вам, барон — я не доверяю вам. Я понимаю, что вы хотите, но ведь наше посольство ещё в Москве и вы могли бы обсудить эти вопросы с Вольдемаром. Со Швецией у нас напряжённые до предела отношения, это известно. Вы хотите действовать заодно с нами?

Меня покоробил его тон и я приказал Белову доставать из кожаного тубуса бумаги.

— Я не показал вам наши бумаги. То, что мы прибыли тайно, не означает, то, что мы — проходимцы, господин Сехестед.

Наши документы я передал Сехестеду, а тот, в свою очередь, поманил жестом своего писаря. Мужчина, приблизившись, принялся рассматривать наши документы, особенно внимательно он изучал грамоту царя Михаила. Вскоре он многозначительно кивнул Ганнибалу и тот, удовлетворённый, обернулся ко мне:

— Вы оскорбились искренне, барон, — с той же лёгкой улыбкой проговорил дипломат. — Это хорошо. Вначале я принял россказни моего старого товарища за досужую нелепицу. Сейчас я так не скажу.

— Барон Петер, я думаю, сейчас самое время дарить подарки! — вдруг подал голос сидевший до этого молча Матс Нильсен.

Сехестед заинтересованно посмотрел на нашу троицу. Белов аккуратно вынул из кожаной сумы футляр с «Песцом» и я поставил его перед дипломатом.

— Это подарок лично вам, — я открыл перед Ганнибалом крышку футляра, показав ему револьвер, сделанный нашими мастерами в, так сказать, эксклюзивном исполнении. Всего таких ствола — с замысловатой гравировкой и резной костяной рукоятью, где располагался герб Ангарии и инициалы Соколова в виде вензеля, у нас с собой было два. Пока Ганнибал вертел револьвер в руках, я пытался объяснить переводчику принцип его работы. Сехестед, казалось, и сам всё понял, даже закивал, озабоченно слушая про переломную конструкцию оружия, о способе выемки стреляных гильз. Стараясь не снижать темпа, я показал Тимофею на карабин. Вытащив его из чехла, я принялся было втолковывать переводчику о конструкции и этого оружия, как Сехестед вдруг хлопнув ладонями по столу, воскликнул:

— Довольно, барон! Выйдем к редутам, немедля! Ханс, зовите полковника Ларса Торденшельда! — приказал Сехестед писарю, отчего тот со всех ног бросился к двери.

Полковником Ларсом оказался тот самый офицер, что разговаривал с Нильсеном у подъёмного моста. С ним пришло и с десяток солдат, недобро на нас посматривающих. Даже невозмутимый прежде Кузьмин обратил моё внимание на манёвры гвардейцев с алебардами. Белов также напрягся, с тревогой посматривая на усачей.

— Спокойней, ребята. Нам ничего не грозить не может, мы же гости, — попытался я успокоить товарищей.

— Что-то рожи ихнеи о том не кажут нам, — заворчал Тимофей, оправляя пояс на кафтане.

Сехестед, между тем, о чём-то оживлённо беседовал с Нильсеном и Торденшельдом. Наконец, Матс приблизился к нам:

— Ганнибал желает устроить небольшой турнир. Он хочет испытать ваше оружие немедленно.

Едва я обернулся к своим друзьям, как Нильсен добавил:

— Олаф мне рассказывал, как вы обстреляли лодки с его людьми в фиорде. Он говорит, что вы достали их на весьма дальнем расстоянии. Это так?

Я кивнул, после чего Матс увлёк нас за собой, и мы прошли по дорожке, разделявшей сад на симметричные участки по направлению к валу редута. Там солдаты незамедлительно принялись сооружать некую конструкцию, которая, по всей видимости, должна была стать мишенью. Увенчав свои труды нахлобученной на вершину сооружения шляпой с перьями, гвардейцы разошлись, довольные своей работой. В центре конструкции я заметил непощажённую врагом и временем кирасу, что приволок один из солдат.

— Это голландский мушкет полковника, — сообщил Матс, когда Торденшельд приказал гвардейцам снарядить оружие.

Вскоре Ларс уложил ствол на установленные заранее сошки, прицелился и вслед за сухим щелчком громыхнул выстрел. Фигура полковника вмиг окуталась дымом.

— Этот человек — Ларс, он любимчик Ганнибала. Он будет начальником королевского войска в Норвегии. И ополчения тоже, — продолжал информировать меня Нильсен.

— Похвально, Ларс! — воскликнул Сехестед, когда гвардейцы заканчивали поправлять покосившуюся мишень.

Оглядевшись, мы с Беловым нашли лишь одно подходящее место для стрельбы из карабина — пригорок, откуда начинались ряды садовых деревьев. Я прикинул расстояние, оттуда до мишени было не более семидесяти метров — сущая безделица для ангарки.

— Брайан, надо попасть раза три. Справишься?

— Спрашиваешь! — воскликнул Белов. — Я пошёл.

Датчане с немалым удивлением наблюдали за удаляющимся ангарцем. Полковник даже недоумённо спросил, куда это он, мол, направился? А вскоре Брайан поднял руку, сигнализируя о готовности к стрельбе и я, с трудом разогнав наблюдателей с линии огня, дал ему отмашку. Первым выстрелом Белов здорово покачнул конструкцию мишени, залепив пулей в кирасу, отчего та с жалобным звоном отлетела в сторону. Тут же последовал второй выстрел, сбивший шляпу с мишени, дурацкие перья разлетелись в стороны. Третьим выстрелом ангарец повалил мишень набок, вырвав одну из её стоек. Притихшие поначалу гвардейцы разразились воплями восторга, а полковник нетвёрдой походкой направился к Белову, который уже направлялся обратно. Сехестед же потрясённо смотрел на мою ухмыляющуюся физиономию.

— Ну что, съел? Вот тебе и голландский мушкет, етить-колотить! — негромко проговорил я.

Матс Нильсен одобряюще похлопал меня по плечу и сказал:

— Ганнибал отчаянно ругался сквозь зубы. Стало быть, ему жутко понравилось!

Вскоре к нам подошёл раскрасневшийся Торденшельд, сопровождавший его переводчик обратился ко мне без нужды понукаемый Ларсом:

— Господин полковник говорит, что ему необходимо испытать лично тот мушкет, из которого стрелял господин Брайан.

Кузьмин, тем временем, показывал Сехестеду, явно увлёкшемуся своим подарком, принципы работы с револьвером на примере своего «Песца». Вскоре лужайка вновь окуталась пороховым дымом. Полковник Торденшельд удивительно быстро, интуитивно, понял, как работает ангарский карабин и уже неплохо стрелял, посылая одну за другой пули в несчастную кирасу. Этот доспех окончательно добил сам Сехестед, испытывая дареный револьвер. После чего дипломат потребовал у Ларса, чтобы тот снял броню у одного из гвардейцев, пообещав после выдать новую кирасу. Стрельбы продолжилась, покуда я, заметив непредвиденный расход боеприпаса, аккуратно предложил заканчивать с испытаниями.

— А то копенгагенские красавицы будут носик воротить от запаха пороха, что идёт от такого красивого замка, — пояснил я, вызвав улыбки у датчан.

Но полковнику всё равно пришлось дарить карабин, иначе у Ларса случился бы нервный срыв. Торденшельд не желал выпускать ангарку из рук. Потом мы все вместе собирали гильзы, даже сам Ганнибал с удовольствием помогал нам, выуживая из жухлой травы металлические цилиндры. Попутно я объяснял, что всё же будет удобнее собирать их, просто вытаскивая пальцами из ствольной коробки. Но для этого надо будет затвор тянуть на себя более плавно. Датчане уже знали, что гильзы можно снарядить и использовать ещё раз. Был у нас и ещё один револьвер, но он предназначался в подарок королю Кристиану, при личной встрече.

— Эдак мы всё оружие раздарим, а нам отдарки будут? — поинтересовался у меня Тимофей.

Кстати, да, пора вернуться к разговору с Сехестедом и я, подозвав местного толмача, обратился к дипломату:

— Господин Сехестед, мы можем поставить вам пять сотен наших ружей. Я знаю, что вы будете наместником в Норвегии…

— Я уже наместник, — заметил Ганнибал.

— Отлично, вашим солдатам пригодится наше оружие в войне со шведами, — сам себе я напоминал менеджера по продажам.

— Думаете, скоро будет новая война? — прищурился датчанин. — Откуда вам это известно? Хотя да, вы правы — война будет. Кристиан желает вернуть Швецию под датскую корону, пока правит Кристина.

— Разве не Оксеншерна у руля страны?

— Пока да, но сама Кристина не скрывает своей антипатии к этому человеку — у неё сейчас много молодых советников, — проговорил Сехестед, почувствовавший нужный тон беседы. — К тому же Кристина полагает, что она разбирается в политике.

— Я думаю, Кристиан разбирается в ней гораздо лучше, — добавил я пробную каплю лести.

— Вы правы, барон, по сравнению с этой самовлюблённой пустышкой, Кристиан смотрится куда умнее! — воскликнул Ганнибал, обернувшись на Торденшельда, который шёл к нам, поигрывая гильзами на широкой ладони.

— Барон, вы говорили, что эти штуки можно снаряжать по новой? — задорно спросил Ларс, показывая своей широкой улыбкой на удивление белые и красивые зубы. — Хотелось бы мне это сделать! Чёрт возми! Я безумно рад, что вы готовы продать нам такое оружие!

— Кстати, о деле, что вы хотите получить взамен? Серебро или товары? — посмотрел на меня Сехестед.

Мгновение спустя он нахмурился, после того, как я покачал головой.

— Так чего же вы хотите, барон? Вы же не подарите нам ваши мушкеты? У вас же наверняка есть задание, которое вам поручил ваш князь, — проговорил Сехестед, с ноткой нетерпения.

— Да, конечно! — воскликнул я. — Моя первейшая задача состоит в том, чтобы я добыл для нашей державы клочок земли в Европе для нашей торговой миссии и посольства.

— И где вы намерены приобрести землю? — удивился Сехестед. — Европа сейчас представляет собой клубок дерущихся змей, помещённых в тесную корзину.

Это он верно заметил, тридцатилетняя война ещё грохочет. По всей центральной Европе полыхает её пожар. Разноплемённые немцы, французы, австрийцы, шведы, испанцы, чехи и прочие — все они увлечённо дерутся друг с дружкой, не забывая ограбить подвернувшегося под руку крестьянина, хорошо, если только пограбить. Ведь только немцы в той бойне потеряли под несколько миллионов человек, в основном мирных жителей.

— Вы снова правы, господин Сехестед. Именно поэтому мы не решились соваться в Европу, а прибыли к вам.

Ганнибал с удивлением посмотрел на меня:

— У вас есть что-то на примете?

— Мы знаем, что датская корона в своё время заложила многие острова англичанам. Мы могли бы выкупить некоторые из них. А вы, в свою очередь, передали бы их нам за вознаграждение золотом и поставки нашего оружия. Ведь у нас есть не только великолепные мушкеты.

Сехестед кисло улыбнулся:

— Я думал, господин барон, что вы более сведущи в европейских делах. Мне не хотелось сейчас расстраивать наши отношения с мстительными англичанами ради груды скал для вас. Пусть ваши мушкеты и лучшие в мире. Бесспорно, это так, они бьют далеко и быстро, очень быстро, безумно быстро. Но, понимаете, мы уже пробовали проделать это — возвратить острова, и не раз. Чёртовы англичане вцепились в них, словно паук в свою жертву. Их не вернуть, забудьте.

Первоначальный план рушился. Выходило, что мы упустили из виду то, что сами англичане не нуждаются в том золоте, что они уже раз дали за острова — и Шетландские и, тем более, Оркнейские, не говоря уж о Гебридских. Что же, попробуем запасной вариант:

— Что скажете о Фарерах, господин Сехестед? — спросил я, с напряжением ожидая очередного отказа.

И он не заставил себя долго ждать:

— Кристиан никогда не пойдёт на продажу Овечьих островов. Они лежат на полпути к Исландии, это невозможно, господин барон, — ответил Сехестед и, подумав, добавил:

— Исландия тоже не продаётся.

Видя моё подавленное состояние, Сехестед задумался и, поправив воротник, предложил идти в замок:

— Становится холодно, господин барон. Да и смеркаться скоро будет, пойдёмте к камину, погреем руки.

Оставалось одно — арендовать у Дании кусочек норвежского побережья, приезжать в Ангарию совсем без результата было бы верхом моего непрофессионализма. А этого я боялся как огня. Конечно, оправдаться сложившимися обстоятельствами можно было легко, но зачем они были нужны? Ведь если меня послали в это путешествие со столь ответственным заданием, доверяя мне. Соколов послал не кого-нибудь другого, а меня, а значит, я должен из кожи вон вылезти, но задачу выполнить!

— Господин Сехестед, прошу извинить меня за настойчивость, — начал я, ожидая пока запыхавшийся переводчик начнёт фразу, — но не могли бы мы сговориться на аренде очень небольшого участка норвежского побережья для устройства фактории? Как король Кристиан к этому отнесётся?

— Ваша настойчивость понятна, господин посол, — отвечал, печатая шаг, Ганнибал. — Я могу предложить вам вариант с островом Эйсюсла. Понимаю, что выбор не из лучших, но иного Кристиан не потерпит.

— Эйсюсла? — я не помнил такого острова.

Я пытался выловить это название в закоулках моей памяти. Всё же я интересовался историей, всегда любил читать и красочные альманахи и невзрачные издания, но нет, я вспомнить его не смог. После тщётных попыток догадаться самому, я решил не переспрашивать Ганнибала, заставляя того снова поучать меня, теперь и в географии. Мало ли там было названий у каждого островка? Пусть сам мне покажет. И с этими мыслями я потянулся к лямке моего рюкзака, где лежали карты. Точнее копии, умело списанные с атласа офицера старпомом капитана Сартинова. Заодно и проверим нервы господина дипломата. Будет ли он нервничать, ежели незваные гости с самого края Земли покажут ему, старому и опытному политику, эдак походя, точные карты Европы? Уже на каменных ступенях Русенборга я раскрыл уложенные книгой листы на нужном месте. Там, где была показана Скандинавия и Балтика и где из городов были указаны лишь Рига, Копенгаген, Данциг и Стокгольм. После чего я спросил Ганнибала:

— Укажите, господин Сехестед, где именно находится этот остров?

Датчанин хотевший было пропустить меня первого в открытую лакеем дверь, застыл на месте. Ага, всё-таки задёргался, господин норвежский наместник! Однако, Сехестед всё же не зря был вторым человеком в королевстве и опытнейшим дипломатом, которому всецело доверял король. Он быстро взял себя в руки и предложил пройти в зал, где бы мы и поговорили.

— Заодно и перекусим! У меня разыгрался зверский аппетит после нашей пальбы, — сообщил Ганнибал. — И, прошу меня простить, я должен отойти к моей любимой жене Кристиане — она, верно, заждалась меня. Ларс, позаботься о наших гостях!

Полковник, не снимая карабина с плеч, с готовностью кивнул и распорядился насчёт ужина. Стол был великолепен! Сочные, прямо таки истекающие соком цыплята, зайцы и куропатки, тушёные овощи, копчёная рыба. Мы втроём по-настоящему оторвались, как прежде в Кристиании. Несчастный переводчик едва успевал переводить наши слова, с несчастным видом поглядывая на олений бок, лежавший на огромном блюде неподалёку. Вина мы старались не пить, хотя отказать себе в удовольствии пропустить стаканчик-другой было невозможно. Я лично разбавлял его водой, ожидая продолжения разговора с Сехестедом. Вообще-то перед глазами у меня стояла картина, как Ганнибал сейчас пишет письмо своему королю, а гонец уже дожидается его, чтобы скакать в королевский замок. По логике, он должен сейчас поступить именно так. Так что не будет сюрпризом. Если завтра с утра к нам заявится сам король Кристиан.

Насчёт гонца я оказался прав, Сехестед действительно отправил человека к королю с подробнейшим посланием. Правда немедленно ожидать Кристиана не следовало, но то, что он появится, сомнению не подлежало — так сказал Ганнибал. Я же предложил продолжить наш разговор об острове, который мог быть нам продан. И я снова вытащил карты.

— Ларс, подойти! — потребовал от захмелевшего полковника Сехестед. — Как тебе это нравится?

Торденшельд, хоть и был малость под градусом, но трезвости ума не утратил, посему вид карт его поразил. Он понял, что это копии, но сразу заявил, что ему неизвестны подобные карты, равно как и способ их изготовления.

— Мастер мне неизвестен, — сказал Ларс.

— Вот этот остров, — задумчиво ткнул пальцем в эстонский Сааремаа Сехестед. — Это ваши карты, из Ангарии? С каких карт вы сделали списки?

— Имени мастера я не знаю, господин Сехестед, они у нас очень давно, — пресёк я дальнейшие расспросы. — Совpеменные европейские картографы в сём участия не принимали.

А островок-то с подвохом — мало того, что окружён со всех сторон шведами, так ещё и будет ими вскоре захвачен. Хотя, что нам надо? Нам нужен документ, который бы легализовал наше княжество в Европе. Русский царь, долгих лет жизни ему, нас принял да, скажем прямо — авторизировал. Теперь черёд датского короля. Если это произойдёт, то у нас на руках будет купчая от реального хозяина земли, плюс европейское признание. Ну а как оборониться от шведов — это теперь наша головная боль. Зато рядом то самое герцогство Курляндское, о коем нам говорил Нильсен. Его властелин — герцог Якоб Кеттлер, говорят, с симпатией относится к московитам, покровительствует развитию производства в своём герцогстве и увлечён идеями модного меркантилизма. Будет необходимо в дальнейшем нанести визит и в Митаву.

Наутро король Кристиан, конечно же, не почтил нас своим визитом. Зато ближе к обеду в Русенборг прибыл королевский гонец с приглашением от Кристиана к ангарским послам прибыть в городок Хилерёд, где стоял замок Фредериксборг. Отдельное послание было предназначено Сехестеду. Спустя час мы уже покинули Русенборг, направляясь к Кристиану. Наконец, цель нашей миссии была близка!

Мимо проплывал серый и мокрый Копенгаген. И ноги горожан, и камни мостовых, на которых то и дело подскакивала карета, утопали в потоках воды. Редкие прохожие, высунувшиеся на улицу, где с самого утра властвовал холодный, усилившийся к вечеру дождь, старались поскорее перебежать заполненную глубокими лужами улицу. Лишь кутающиеся в кожаные накидки и прячущие лицо под широкополой шляпой солдаты и моряки держались степенно. Путь до Фредериксборга не занял много времени, ранним утром следующего дня мы уже подъезжали к нему. Замок не был окружён фортификационными сооружениями, подобно Русенборгу, хотя в самом здании замка угадывался общий изящный стиль. Думаю, стоит пригласить в Ангарию местных строителей — такие красивые замки украсят города любой державы. А уж заплатить мастерам за работу мы сможем получше иной европейской страны. Насколько я выяснил, на десяток выделанных шкурок соболя можно было безбедно прожить долгие годы целому семейству. А что для нас эти шкурки? Тем более, что идея о зверосовхозах, с коей носился в своё время полковник Смирнов, после его успеха в разведении свиней, начала воплощаться в жизнь. По крайней мере, у него в Новоземельске уже было опытное хозяйство. Кто знает, может к нашему возвращению уже будет целая пушная отрасль? Полковник говорил о том, что устроить на Ольхоне резервацию для выращивания пушистого зверя. Эх, когда только мне теперь суждено будет возвратится домой? Хм, домой… Сказал бы я так ещё десяток лет назад? Вряд ли. Сейчас надо молиться, чтобы Кристиан не взбрыкнул и не стал упираться, а принял вариант Сехестеда. Кстати, этот Ганнибал на удивление вменяемый мужик, второй, после Беклемишева. С такими можно и нужно вести дела. Сехестед, вместе с Эзелем, конечно, подложил нам и шведскую свинью. Я думаю, шведы чхать будут на смену хозяев острова. Хотя, это как подумать. Возможно есть смысл договориться с Кеттлером, герцогом Курляндии о вассалитете Эзеля. Ведь Курляндия, в свою очередь, вассал Речи Посполитой — на данный момент шведского союзника, тогда они не должны на нас напасть. А что, это мысль! Положимся на Якоба, не думаю, что он будет капризничать, скажем, за десяток-другой килограммов презренного металла.

Фредериксборг, тем временем, уже был совсем рядом. Как и всё те же гвардейцы, на этот раз их было гораздо больше, чем у Русенборга. Значит, король тут. Вскоре я был безмерно удивлён — на сей раз нас пропустили на замковую территорию даже без малейшего намёка на досмотр. Роль пропуска выполнила сонная физиономия Сехестеда и рык голодного Торденшельда. Уже через некоторое время мы находились в зале приёмов замка — огромном и мрачном помещении со сводчатым потолком и разожжённым камином в центре.

Покуда мы ждали короля, Ганнибал рассказал мне, что сейчас король активно готовил страну к войне со шведами. Он ездил по гарнизонам, верфям и крепостям, посещал корабли военного флота и пограничные городки, проверяя готовность войск и настрой людей.

— Кристиан вездесущ, он готов быть везде. Ему интересно всё узнать самому, я удивляюсь, спит ли он вообще? — рассказывал Ганнибал. — Он воин, строитель и реформатор.

— Господин Сехестед, тогда я не сказал вам, что лицом вы напоминаете мне одного нашего прежнего государя. Кристиан же напоминает мне его делами, — заметил я, снова вспомнив деяния Великого Петра.

— Весьма интересно, господин барон. Быть может, как-нибудь позже, вы расскажете мне о том достойном муже? — отвечал датчанин. — Уж не сам ли это царь-священник Иоанн?

Не успел я и рта раскрыть, как появившийся в раскрывшихся высоченных дверях зала лакей, разряженный, что ярмарочный шут, возвестил во всё горло:

— Божьей милостию, король датский и норвежский Кристиан!

Быстрым шагом в зал вошёл высокий, по здешним меркам, крепыш с небольшим брюшком. Увидев его, я едва не хмыкнул — такой видный мужик, но эти оранжевые чулки с бантиками и кружевные штанишки до колен! Здешняя мода у господ была на редкость вычурна. Только недавно я привык к бантикам Ганнибала… Ну да ладно, к делу!

Поклонившись и проговорив заученную наизусть приветственную речь от имени князя Сокола, я вручил подсуетившемуся придворному чиновнику наши грамоты. Кристиан, в свою очередь, дежурно справился о здоровье нашего князя и пожелал ему долгих лет.

— Ваше княжество является военным союзников Московии? — задал свой первый вопрос король, едва были закончены все формальности.

— В целом, да. Но пока мы помогаем лишь советами и будем поставлять оружие, — отвечал я с лёгким поклоном.

— Московия не намерена в ближайшее время воевать со шведами? — продолжал король.

— Я не могу сказать точно, Ваше Величество, — опешил я. — Царь Михаил не говорил мне о сём. У него проблемы с поляками, которые постоянно нарушают границы мелкими отрядами и притесняют русское население своих провинций, отчего случаются восстания.

— Ясно, а то бы нам очень помогли войска московитов, если бы они вторглись в шведскую Ливонию, — озабоченно проговорил Кристиан, пощипывая клинообразную бородку.

— Я сообщу о том царю Михаилу, Ваше Величество, — обещал я.

— Хорошо, барон. А правда что ваша держава граничит с китайским царством? — внимательно посмотрел на меня король.

Теперь он будет выспрашивать меня об Ангарии, обречённо подумал я. Так и произошло, битый час я объяснял Кристиану обстановку на северо-востоке Евразии. В течении этого часа я успел подарить ему второй подарочный «Песец» и показать в деле карабин, разнеся в мелкие осколки несколько бутылей с вином, к искренней радости монарха и ужасу лакейской братии, разбежавшейся по углам. Кузьмин, распотрошив свой рюкзак, показал датскому королю небольшой пока товарный ряд Ангарии. Помимо прочего, Кристиану жутко понравились наши спички, он счёл это весьма полезным товаром, что логично, при его рациональном характере. Однако и золото — и монеты и слитки, ему также весьма понравились, как ни странно.

— Вы на каждой своей вещице ставите сей знак? — показал Кристиан на гербовый знак Ангарии — пикирующего сокола.

— Конечно, Ваше Величество, — склонил я голову.

— Интересное дело, барон, — проговорил король, вертя грубыми пальцами изящную золотую вилочку, также ему подаренную.

— Хорошо. что вы решили явить себя Европе, — продолжал монарх.

— Значит, вы продаёте нам Эзель? — улыбнулся я, обливаясь потом от нетерпения.

— Да, как говорил Ганнибал, вы должны будете поставить пять сотен ваших ангарок, — выговорил название карабина Кристиан, — для нашей армии в Норвегии. Ещё я желал бы увидеть ваших офицеров у полковника Торденшельда. Насколько я понял из слов Ларса, именно ваши советы помогли Московии занять Смоленск и Чернигов у поляков.

Я гневно посмотрел на Белова и показал ему глазами на полковника. Тот лишь кисло улыбнулся, пожав плечами. А датский монарх, тем временем, продолжал:

— Надвигается война, барон и если Дания снова проиграет, то это поражение станет для нас катастрофой — мы уже не остановим шведов.

— Они будут откусывать от нас по кусочку, — посмотрев на меня тяжёлым взглядом, проговорил Ганнибал. — Аксель не должен выиграть.

Глава 3

Сунгари, ноябрь 7150 (1642)

Ранее утро на Сунгари. Самый конец осени и на деревьях уже почти не осталось срываемой ветром жёлтой листвы. Снега ещё на удивление мало, на земле зияют огромные проплешины мёрзлой и мёртвой растительности. Река и не думает покрываться льдом и сквозь тёмную толщу воды можно увидеть стелящуюся по дну шелковистую и гибкую траву, послушную во всём течению. Из-за голых деревьев прибрежной рощицы в утреннем сумраке вдруг показалась крупная тень, направляющаяся к протоке. То был сохатый, хотевший перейти неглубокую для его длинных ног водную преграду, чтобы уйти в лес, к своим кормовым местам. Вот только осталось перейти протоку, чтобы оказаться в темнеющем совсем рядом лесу. Лось ступил в холодную воду. Ишь ты, покачал он головой, да тут полно вкусного! Едва великан сунул морду в воду, чтобы схватить губами пучок-другой речной травы, как его большие, чуткие уши уловили приближающиеся посторонние звуки. Из леса, куда так хотел попасть лесной великан, на берег протоки сначала острожно показался всадник на коне, а затем вышло несколько оленей.

— Лось ушёл, — проговорил крайний всадник, поведя карабином в сторону ещё качающихся ветвей ольхи на том берегу. — Тут евонная тропа.

— Хорошо, что не чёртов маньчжур, — отмахнулся второй. — Трифон, тут оленям по брюхо будет.

— Угу, на сей раз для пушек плот не нужон, — Трифон, поправил шапочку-подшлемник, вязанную из овечьей шерсти, и обернулся к последнему юноше:

— Митяй, дуй к нашим, скажи на протоке чисто, пусть идут редколесьем. А для пушек плоты не надобны. Телегой пройдут.

— Есть, товарищ сержант! — раскосый всадник ногами поворотив оленя, скрылся на звериной тропе, уходивший в лес.

Единственный взрослый воин, находившийся в авангарде, молча кивнул Трифону и направил коня в воду.

Час спустя

На опушке, скрывшись за нижними лапами высоких елей и присев на одно колено, находилось двое человек в серо-зелёной форме. Чуть поодаль, скрытые за стволами деревьев, стояло ещё несколько человек в таком же обмундировании, посматривая по сторонам и держа винтовки наготове.

— Ну, что видишь, Ян? — капитан Павлов терпеливо ожидал ответа Вольского.

— Обмазанный глиной частокол на валу. Общая высота под три метра, бойницы для лучников. Башенки. Воинов в крепости много. Но сейчас нападения не ждут, вон и ворота раскрыты, да и кони на выгуле. Может, они думают, что мы, как и маньчжуры, по весне подойдём, товарищ капитан? — сержант артиллерии опустил бинокль и взглянул на наставника.

— Ну, это они зря так думают — мы по не по расписанию воюем, а по необходимости, — наставительным тоном произнёс Павлов, служивший в своё время и мехводом, и командиром на БТР-80. — А этот Балдача согнал окрестных вояк в свою крепостишку и надеется, что отсидится до прихода хозяев.

— А ежели он сбёг к ним давно? — снова прильнул к окулярам Ян.

— Тоже верно. Быть может, он сейчас рыдает на приёме у какого-нибудь маньчжурского военачальнишки и просит защиты от северного соседа. Ты видишь, куда надо пушки ставить, сержант? — фразу Павлов закончил уже деловым тоном.

— Единственно туда, товарищ капитан. Господствующая над местностью ровная площадка. Городок отстоит примерно на шестьсот-шестьсот пятьдесят метров, — указал Вольский на небольшую площадку на склоне оврага, выходящего в долину небольшого притока Сунгари, где и был расположен посёлок.

— Верно, Ян. Иди, командуй своим выдвигаться на позицию, — Павлов встал с колена и, объяснив задачу командиру отделения разведки и прикрытия, отправил их обследовать подходы к площадке.

К Могды, селению маньчжурского вассала Балдачи, пришло две сотни ангарского войска при четырёх пушках и двести пятьдесят воинов амурского ополчения под началом даурского князца Лавкая, родственника князя Ивана. Общее руководство осуществлял сунгарийский воевода Игорь Матусевич. Отряд шёл на конях, частью на оленях, они же тянули пушки и повозки с боеприпасом, среди которых были снаряды, начинённые зажигательной смесью Мак Гроу. Задача у Матусевича была с одной стороны проста. Нужно было лишить маньчжур возможности устроить в этом городке, отстоящем от спешно возводимой ангарцами сунгарийской крепости на два с небольшим десятка километров вверх по реке, свой лагерь при весеннем походе. Казалось бы, возьми да и спали тут всё, да прогони жителей, чтобы они не снабжали маньчжур продовольствием и делов. Но нет, люди нам и самим пригодятся — поэтому придётся повторить действия самих маньчжур, то есть угнать местных в земли, ангарцами контролируемые. Чтобы маньчжуры не снабжались местными, Матусевичу предстояло ещё несколько таких походов. Овчинка стоила выделки.

— Обрати внимание, Ян, — капитан указал артиллеристу на то, что жильё обитателей городка — одинакового вида глинобитные домишки, лепящиеся друг к другу отстояли от домов знати, что были в большинстве своём в два этажа, с деревянными ставнями, да приукрашенные резными фигурками. — Жечь их, в первую очередь, после того, как твои разломают ворота. Больше деморализует, чем валить частокол.

Пока устанавливали пушки на позиции, люди Матусевича изловили нескольких неловких воинов врага, что караулили подходы к городку. Сунгарийский воевода, после крепкого расспроса пленных, подтвердил недавние опасения Вольского. Балдача, князь окрестных земель, вместе со своей многочисленной семьёй и лучшими воинами ушёл к маньчжурам. В Могды он оставил своего вассала Бугоня и тысячу воинов, которые весной должны были бы влиться в маньчжурский карательный отряд. Вскоре пленные были отпущены в городок с тем, чтобы Бугонь немедленно сдался и вышел из ворот один для проведения переговоров. Тем временем, полторы сотни ангарцев, разобравшись на десятки, окружили посёлок, блокировав все подходы к нему. Несколько попыток вражеских воинов уйти из городка были сразу же пресечены беглым ружейным огнём. Оставив на снегу и мёрзлой земле десятки остывающих тел, осаждённые хлынули обратно за спасительные стены крепостицы. Ангарские же драгуны были готовы встретить противника ещё раз, наученные стрельбе в школе Удинска, они не давали никаких шансов вражеским лучникам. Те не успевали понять, что происходит, пока в их тело не впивался кусочек свинца, вырывая клоки меховой одежды, тут же окрашиваемой горячей кровью.

Амурцы Лавкая, имевшие в большинстве своём собственное оружие — пики, луки со стрелами, да редкие сабли, собрались по флангам пушечной батареи. Лавкай же находился в шатре воеводы, готовый к получению любого приказа. Матусевич приблизил его к себе, потому как даурский князёк оказался головастым мужиком, не чуравшимся сторонних поучений. Специально для него Игорь заказал в следующем караване из Ангарии несколько комплектов доспехов, для их пробы в боевых условиях и пистолеты. Лавкай должен был стать первым рейтарским военачальником вассальной кавалерии ангарцев на Амуре и Сунгари.

— Огонь! — закричал Вольский, махнув рукой и приложил бинокль к глазам.

На сей раз к цели ушли зажигательные снаряды. После того, как первые два залпа разметали укреплённые изнутри ворота и повалили часть частокола, вместе с двумя башенками, настало время поджечь городок. В заранее оговоренной его части, ведь стрелять по хижинам было неразумно, дома же знати были отличной целью. Кто-кто, а они сделают всё, чтобы прекратить обстрел. В отсутствие князя — и подавно. Через некоторое время, чадно дымя густым и чёрным дымом начало заниматься пламя. Тёмные фигурки пытались потушить огонь водой, но безуспешно — смесь Мак Гроу было не залить. Снова изредка долетало до шатра хлёсткое щёлканье винтовок, опять самые отчаянные из осаждённых пытались добежать до леса, окружавшего Могды. Сунгарийский воевода, хмурясь вышел к пушкам:

— Что-то долго они думают, — озабоченно проговорил он, обращаясь к Павлову.

— Сам удивляюсь, — пожал плечами капитан.

— Товарищ капитан! Вышел один, на коне, вона, — указывал Вольский на фигурку всадника, что только что вывел коня из-за завалов ещё дымящихся створок ворот и снова вскочил на него. Не доскакав до пушек пару десятков метров, всадник кулём свалился в лежащий тонким слоем снег и принялся ползти к пушкам на коленях.

— Всё, они готовы сдаться, — с улыбкой проговорил Матусевич. — С маньчжурами столь лёгкой прогулки не будет. Ладно, пойду, пока чайку заварю, аккурат к тому времени он доползёт к нам.

Небольшой столик с лавочками вынесли к костру, благо погода благоприятствовала. Ветра не было, а солнышко как раз вышло из-за туч. Пока разливали чай по чашкам, двое дауров, сдвинув на затылок меховые шапки, пыхтя, притащили вышедшего из крепостицы человека. Это оказался Бугонь, князёк со средней Сунгари, оставленный в Мокды Балдачей. Теперь он рассыпался в слёзных мольбах о прекращении обстрела городка бомбами с негасимым пламенем. Валяясь в истоптанном снегу, он вытирал мокрое и испачканное сажей лицо и клялся в том, что маньчжуры — не его хозяева, а сам он, одно время, даже был в войске самого князя Бомбогора.

— Ну а сейчас ты где? — спокойно отвечал Игорь, прихлёбывая зелёный чай. — Служишь маньчжурам. На это Бугонь отвечал, что он не мог ослушаться зятя императора Цин.

— Убили бы не только мою семью, но и весь мой род! — горестно воздел он кверху запачканные руки.

— Сядь, оботри руки и попей чаю, — предложил Бугоню Матусевич спокойным тоном.

Солон, немного успокоившись, присел на поставленный перед ним низенький складной стульчик и осторожно принял обеими руками предложенную чашку с чаем.

— Бугонь, — начал Игорь, — этот городок скоро окажется на пути следования маньчжуров. Они наверняка захотят тут сделать остановку и пополнить свои силы. Нам этого не нужно, понимаешь?

— Понимаю, — проговорил тот негромко.

— Так вот, этот городок мне не нужен. А люди, живущие в нём — нужны. А теперь рассказывай мне о Балдаче и его отношениях с маньчжурами.

Через некоторое время, когда переводчик из вассальных солонов перевёл последние слова Бугоня, Матусевич встал с лавочки. Его собеседник также поднялся, терзая в руках пустую чашку.

— Значит так, Бугонь, — хрипло проговорил Игорь, тяжёлым взглядом буравя солона. — Иди в городок и выводи всех женщин и детей, пусть берут домашнюю утварь, еду и скот и выходят к реке. Матусевич указал Бугоню направление и продолжил:

— Долго я ждать не буду, а просто сожгу всё. Маньчжурам я ничего не оставлю, понял меня?

— Да, господин! — воскликнул солон и взял под уздцы подведённого ему коня.

— Как выйдут женщины и дети, я снова буду тебя ждать здесь, Бугонь, — сунгарийский воевода развернулся и исчез в проёме шатра.

Примерно через час-полтора, колонна из четырёх с небольшим сотен жителей осаждённого городка начала собираться у берега Сунгари.

— «Солон» с баржами будет тут в течение получаса, товарищ майор, — доложил Игорю связист его отряда, спецназовец Стефан, уроженец Перемышля.

— Отлично, как раз, вовремя!

Вскоре растерянных и упирающихся людей погрузили на крытые деревом баржи и канонерку. На вторую баржу тянули нескольких отчаянно мычащих коров, овец же загоняли пинками. Заплаканные дети и всхлипывающие женщины испуганно оглядывались по сторонам, но через некоторое время они немного успокоились, а развернувшийся речной караван вскоре скрылся с глаз, устремившись к оплоту ангарцев на Сунгари. Переселяемые люди должны были поселиться в расширяющихся Тамбори и Хэми — солонском и эвенкийском посёлках близ строящейся крепости Сунгарийск.

Бугонь уже ждал Матусевича у шатра.

— Молодец, а теперь выводи мужей, братьев и детей тех, кто уже покинул городок, — приказал Матусевич.

Из крепости постепенно выходили мужчины, старики и подростки с баулами, набитыми разного рода пожитками, ведущие быков, коней и прочий, более мелкий скот. Они собрались у берега Сунгари, ведомые людьми Лавкая.

— С ними будет совсем просто, господин воевода. Они за родичами своими идут, быстро дойдём до нашей крепости, — говорил Матусевичу Лавкай, держа уже за уздцы своего коня.

— Смотри только, братец Лавкай, не допусти никакого грабежа моих новых людей! Чтобы все дошли, а совсем слабых можешь на коня посадить, — наставлял даура Игорь. — Если всё пройдёт без происшествий и далее будешь столь же хорошим воином — будешь возвышен мною.

— Да, господин воевода, можешь рассчитывать на меня полностью! — Лавкай коротко поклонился, приложив руку к сердцу и, вскочив на коня, засвистел и увёл сотню к стоявшим у берега людям.

— Неплохо, ещё несколько сотен рабочих рук, — констатировал Стефан.

До наступления весны Матусевич основательно зачистил Сунгари в её нижнем течении и земли окрест. Опираясь на информаторов и проводников из местных, ангарцы доходили до селений, расположенных за десяток километров от берегов Сунгари, на её притоках. Их жителей не переселяли, но приводили к присяге новой власти и предупреждали, что ежели те узнают о приближении маньчжурских отрядов, то им следует уходить в лес. Выше по реке амурцы Лавкая распространяли слухи о том, что появился новый князь, сопротивляющийся грабежу маньчжуров, посильнее самого Бомбогора. С поселениями, расположенными близко к Сунгари, ангарцы не церемонились. Так, где уговорами, а где и принуждением, Игорю удалось переселить на Амур и Зею население пары дюжин деревенек на полсотни километров вверх по реке от Сунгарийска — от крупных, до нескольких сотен жителей, до совсем мелких, с пяток дворов. Далее подниматься по Сунгари на конях уже не было смысла. Только с наступлением весны «Солон» сможет пойти дальше. Матусевич, ожидая нападения, хотел упредить их появление сожжением редких маньжурских застав и разгромом лояльных им поселений. На пути единственно возможного следования маньчжур не должно было быть ничего, чтобы могло помочь им в походе — ни припасов, ни рекрутов.

Сунгарийская крепость, расположенная на небольшом полуострове, между тем, росла, уже второй год поднимаясь над рекой, прикрываемая с берега фортификационными сооружениями. Земляные редуты укреплялись камнем и деревом, также устраивались ловушки и заграждения для маньчжурской конницы, чтобы та не проскочила между укреплениями. До этой зимы в крепости успели устроить казармы, склады, мастерскую под снаряжение патронов. А едва с рек сошёл лёд в Зейск снова ушёл «Солон», в середине мая вернувшийся с пятью миномётами, боеприпасами и небольшим пополнением. Также в Томбори и Хэми были присланы две семьи попов, направленных сюда ангарским князем для скорейшего крещения и окормления местной паствы. Соколов не желал иметь этих товарищей на Ангаре, где с ролью ангарского епископа и так неплохо справлялся лояльный ангарцам отец Кирилл, уже рукоположивший несколько молодых людей в сан. А вот для неспокойных окраин московские священники пришлись в самый раз. Амурцы не противились новой вере, хотя и прежних обычаев не забывали. Зато организованные в крупных посёлках на Амуре и Зее, а теперь и Сунгари школы при возводимых церквушках, уже начинали обучать силами ангарцев и тунгусов местную знать и ребятишек русскому языку, закону Божьему, да основам геополитики, спрятанными под речами об общем враге и о том, как хорош ангарский князь.

Ангарск, январь 7151 (1643)

Печатный цех в Ангарске заработал в полную только в прошлом году. Цех в Новоземельске, до сего момента обеспечивавший княжество печатной продукцией, теперь сосредоточился на печатании сугубо научной литературы, писавшейся обоими профессорами и кандидатами в доктора наук, бывших в составе обеих пропавших экспедиций. Поначалу, едва начав печатное дело в Ангарии люди столкнулись с целым ворохом проблем — то капризная и нестойкая краска, то рыхлая и непригодная бумага, сложная ручная работа так же изматывала. Но со временем, как материалы, так и производственные мощности, становились всё лучше. Копирование электронных данных было поставлено на поток, ведь электроника не вечна, кто знает, сколько она ещё протянет? Да и нестабильная работа генераторов заставляла копировщиков судорожно работать в ожидании возможного отказа аппаратуры. Переписывалось и печаталось всё — и технические словари, и специальные справочники, словом, вся литература, что была на электронных носителях. И Соколов и Радек уже на третий год вынужденной зимовки озаботились проблемой сохранения информации для будущего. Сейчас в Ангарске печатались различные учебники для средней школы, азбука для младшей, пособия для специализированных по профессии классов, для военных школ Удинска и Икрутска.

— Ну что, теперь краска лучше держится? — отжав рычаг, посмотрел на товарища Михаил, бывший инженер с научно-исследовательского бюро «Онега».

— Определённо, Миш. Только красная снова расплывается зараза! — отвечал ему Юрий, грузчик-шабашник из Мурманска, некогда работавший на частной типографии.

Когда печатный бизнес прогорел, а хозяева фирмы исчезли, не уплатив Юре и ещё десятку сотрудников заработанных ими денег, он с готовностью ухватился за предложение товарища подработать грузчиком у военных.

— Правда, на Новой Земле прохладно, но деньги платят огромные. У нас в цеху целая очередь на трёхмесячную вакансию, так что повезло тебе, — усмехался товарищ.

Да уж, вот свезло, так свезло. Боль утраты родных и близких ему людей уже прошла, а тупая, ноющая печаль об утрате целого мира не приходила к Юрию даже по ночам, как прежде. Кем он был там? Человечишкой с дипломом менеджера, один из многих, кто со скрипом устраивался в быстром беге жизни. Ему, выросшему на всём готовеньком в последние годы советской власти, постоянно не везло. Время шло и после школы, исполненный духом свободы и гласности, Юра мужественно откосил от армии и бросился учиться на модную профессию менеджера, в свежеоткрытой академии экономики и права на улице Полярной правды. Окончив оное заведение, Юра со временем и немалым удивлением узнал, что устроится с его дипломом всё сложнее и сложнее, а мама намекнула, что лучше бы он пошёл на рабочую специальность. Вначале мотающемуся между разными рабочими местами сынуле помогали родители, нежно любящие своё единственное великовозрастное чадо. Однако Юре не везло, нигде долго не задерживаясь, он постоянно менял работу, пытаясь найти что-то лучшее. Его отец, опытный слесарь, сумел найти себя в новой жизни, сначала устроившись в кооперативный автосервис, а затем вернувшись на судоремонтный завод, которому он отдал полжизни. У матери Юры так не получилось. Чертёжник-конструктор с машиностроительного, она имела узкую и уже никому не нужную специализацию, поэтому ей приходилось подрабатывать продавцом и даже детской сиделкой. На заводе же работу чертёжника с успехом выполняли ЭВМ. Юрий же в конце концов устроился в типографию, по протекции маминой подруги. Работал рекламным агентом, предлагал услуги, расписывал качество работы. Наконец, у него появились неплохие деньги, он даже начал подумывать о женитьбе. Молодой человек обрастал жирком, связями и друзьями. С чего начался конец этой налаженной жизни он так и не понял, ведь предприятие имело неплохой оборот, стабильные заказы и неплохую клиентскую базу. Но тут раз задержали зарплату, потом ещё раз. Учредители ссылались на временные трудности, забирая всю недельную выручку, долг по зарплате копился, люди начали увольняться. Юрий ждал до последнего, надеясь на улучшения — ведь типография давала хороший оборот. Как оказалось, учредители не поделили бизнес, устроив свои разборки. Так он оказался без работы и без денег. Хотелось что-то сильно изменить в жизни, уехать что ли куда-нибудь. Ну а потом этот звонок школьного друга…

Юрий не жалел, что оказался в пропавшей экспедиции, сейчас он чувствовал себя нужным обществу человеком. Острая необходимость выживать и товарищи, находящиеся рядом, научили его работать руками. Накопленный некогда жирок исчез, а тело приобрело гордый мужской рельеф уже на первые годы вынужденной робинзонады. Сейчас бывший оболтус Юра был мастером в патронном цеху, а также два раза в неделю работал в типографии и успевал в единственный выходной помогать Фёдорычу в его ангаре, вместе с другими энтузиастами. А ещё Юрий был отцом двух замечательных девчушек, а его двенадцатилетний сын уже подрабатывал подмастерьем в цеху, осматривая патроны на предмет брака и упаковывая их в коробки. Обе его жены, из местных, работали на мануфактуре, где на ткацких станках пряжа превращалась в материю.

— Дай-ка глянуть, — Михаил расправил лист обеими руками и поднёс к окну. — Ага, точно. Поставлю химиков в известность. Парни, красный меняйте везде на синий!

— Ясно, Михаил Николаевич, — ответил один из работников печатного цеха, младший мастер Харитон, начальник смены, семнадцати лет от роду. — Вы уже уходите?

— Да, Харитон, но я ещё вечером подойду.

Одеваясь, инженер обратился к Юрию:

— Ты сегодня играешь?

— Нет, я сейчас в цех, а потом Фёдорычем поработаю ещё, — отвечал тот, наставляя ещё одного юного новичка к работе с более опытным напарником.

— А я коньки ещё вчера наточил! — улыбаясь, нахлобучил меховую шапку Михаил. — Мечтатель этот твой Фёдорыч. Пока мотора нормального не будет, что о воздухе мечтать попусту, только дерево изводит. Ну, до завтра! Пока, парни!

Впустив прохладный воздух, глухо хлопнула дверь в коридор.

Верховья Уссури, май 7151 (1643)

«Орочанин», попыхивая трубой, упрямо шёл выше по реке, послушный штурвалу, за которым стоял Фёдор Сартинов. Командир БДК, изголодавшийся за проведённые в тайге годы по работе, теперь наслаждался ею. Разменявший недавно уже пятый десяток мужик с юношеским задором и рвением исполнял свои обязанности. Вокруг, куда не кинь взгляд, царило буйство нетронутой человеком дикой природы. Ярко-зелёные сопки, покрытые густыми зарослями леса, меж которых то и дело выглядывали скальные выступы, вплотную подходили к реке, где канонерка, петляла по извилистому руслу, огибая намывные острова с каменистыми берегами. Многочисленные протоки, часто закрытые густыми зарослями ивняка, шумели перекатами. Вода, искрясь на солнце, играла на камнях, создавая своеобразный шумовой фон. На протяжении десятков километров не было встречено ни единого следа присутствия человека, зато частенько встречались косолапые. Один из таковых встретился и сегодня утром. После того, как мы свернули лагерь, а рулевой уже собирался отворачивать от берега, один из дауров указал на противоположный берег. А там тощий молодой медведь точил когти о стволы деревьев, становясь на задние лапы. Довольно веселая картина со стороны, кстати. А когда Сартинов, ухмыляясь, дал гудок, то топтыгин, присев от неожиданности, тут же ломанулся в лес, ломая прибрежные кусты. Погода стояла ясная, жаркая, иногда даже знойная, люди успели и загореть. Спасали кепи и холодная, чистейшая вода. Ночи стояли ясные, тёплые. Словом — чуть ли не курорт.

Где-то позади уже остался печально известный остров Даманский. Один из сотни одинаковых, словно близнецы, островов, отколотых многочисленными уссурийскими протоками от берега. Некоторые из них были поистине огромны. Сергей Ким сидел на носу канонерки, рассеяно оглядывая берег. Обнимал он уже не свою штатную СВД с оптикой, а стандартную винтовку «Ангара». Его снайперскую винтовку пришлось отдать стрелку из гарнизона Сунгарийска. Там она будет нужнее и Сергей это понимал, хоть и тоскуя по любимому оружию. Направляясь в Корею, он, к своему удивлению, не испытывал должного волнения. Но он хорошо помнил, как у него защемило сердце при встрече с корейцами из гарнизона временной заставы маньчжур на Сунгари. Двое из них — Минсик и Кангхо сейчас были на борту и им предстояло довести группу ангарцев до первого нужного сановника — губернатора провинции Хамгён, на северо-востоке полуострова. Кроме них, в путь оправлялись капитан Олег Васин, старший группы, прапорщик Лука Савин, из команды Матусевича, мастер рукопашного боя и четыре молодых парня из переселенцев. Также с группой уходило шесть дауров и четыре тунгуса, они же должны были тащить радиостанцию, продовольствие и кое-какое снаряжение, что останется после того, как будут навьючены четыре низенькие даурские лошадки.

В один из первых июньских дней Сартинов, хмуро повернув рычаг на «стоп машина», проговорил:

— Всё, баста! Дальше мы не пройдём.

Капитан кивнул на изгибающуюся змеёй реку. В воде торчали камни, у которых пенилась вода, с шумом бьющаяся о них. Да и глубина реки становилась уже неодолимой для канонерки даже с её малой осадкой. Ким, посмотрев на небо, сказал самому себе:

— Ну всё, приплыли, — Сергей поискал глазами Васина и увидел, что тот уже что-то объясняет даурам.

Вздохнув, он натянул на глаза кепи и пошёл к своему капитану.

Спустили сходни, и лошади, измученные долгим плаванием в обитой деревом барже, сошли на берег. А точнее, по колено в воду. Даурские лошадки, нетерпеливо стараясь сойти с ненавистного судна первой, возбуждённо раздували ноздри и издавали забавное фырканье. Вероятно, они думали, что это снова, одна из многих, остановка в пути и теперь можно немного размять ноги. Но вскоре лошадей навьючили, а ухаживающие за ними люди уводили их от берега. Ким и остальные, уходившие в поход, проверили ещё раз свою поклажу. Потом крепко обнялись со своими товарищами и посидели на дорожку. После чего, не оборачиваясь, ушли по речной долине. А через некоторое время колонна ангарцев и амурцев услышала протяжный гудок, которым экипаж прощался со своими ушедшими товарищами. Маршрут группы был определён. Высадившись с «Орочанина» на притоке Уссури в районе современного Арсеньева, группе предстояло двигаться к месту раположения будущего Уссурийска, а оттуда спускаться к северо-западному берегу залива Петра Великого — Амурскому заливу. Там уже можно было найти способ добраться до границы Кореи морем.

Сунгарийск, июнь 7151 (1643)

Начинало темнеть, а значит, настала пора зажигать фонари. Нужны они были ещё и потому, что даже ночью не прекращались работы на укреплениях пограничной крепости. Матусевич хотел построить не просто крепкий острог, а надёжную твердыню, где всё было бы устроено с умом и откуда можно было вести дальнейшую экспансию. Поэтому ангарцы укреплялись тут на совесть, даже низкий песчаный берег со стороны южной стены был укреплён брёвнами и камнем. Крепость Сунгарийска, представляющая из себя четырехугольник с выступающими по углам бастионами, располагалась на оконечности вдающегося в реку полуострова. За крутыми дерево-земляными крепостными валами-куртинами, выполняющими роль стен в противоартиллерийской фортификации, укрывались казармы, радиорубка, склады и прочие хозяйственные постройки. В центре крепости возвышалась кирпичная цитадель прямоугольной формы, которую венчал длинный флагшток с княжеским стягом. Артиллерийские казематы цитадели, обращенные на север и запад, и прикрывающие расположенный неподалёку посёлок Тамбори и огромный луг, с дорогой, идущей параллельно Сунгари, соответственно, скрывали в себе по четыре орудия. Это были старые знакомые — сто девяти миллиметровые пушки, стволы которых были изготовлены из буровых труб. На восточной стороне крепости, обращённой на реку, высился над стеной ещё один орудийный форт, обложенный кирпичом, стоявшее на береговом возвышении. В нём находились четыре литых пушки новейшей конструкции, сработанные в Железногорске из качественной стали. Отлитые стволы покрывали несколькими слоями стальной проволоки с предварительным нагревом оной. Потом, при охлаждении, она предохраняла ствол от разрыва при выстреле. Выигрыш в прочности получался порядка пятнадцати-двадцати процентов, при том же количестве материала. На нижнем ярусе орудийного бастиона располагалась батарея из четырёх «буровых» орудий. Это укрепление, расположенное на самом важном направлении, уверенно перекрывало фарватер реки, в самом её узком месте — с этой стороны реки в неё вдавался полуостров, а на той Сунгари веснила сопка.

К северу от крепости находился солонский посёлок Тамбори, его прикрывали четыре построенных в шахматном порядке редута, с линией ретраншементов за ними. На куртинах редутов находились снаряжённые картечью лёгкие сорока миллиметровые скорострелки.

Николай, молодой сержант из литвинов, дежуривший в смотровой башенке пристроенной к оконечности бастиона, увидел, что лодка уходившего порыбачить ещё днём мастера Макара подошла к причалу.

— Что-то он подзадержался, — отметил сержант.

Ловивший рыбу вместе с мастером Ванька, стрелок крепостной охраны, пятнадцати лет от роду, уже вылез из лодки и теперь тащил одной рукою два мешка с рыбой, второй неся свои удилища. Ему было очень неудобно, но он не желал, чтобы Макар, возившийся со снастями, ему помогал. Ну ладно, его дружок пусть поможет, подумал Николай:

— Эй, Николка! Хорош плескаться! Подсоби малому, вишь, тяжко ему! — усатый сержант, нарочито хмурясь, высунулся из незаложенной ещё на ночь ставнями орудийной амбразуры блокгауза и показал купающемуся ефрейтору на паренька, тащившего в одиночку дневной улов. Николке, плескавшемуся в тёплой воде отмели, прогретой солнцем, осталось лишь насупиться и выбираться из воды. Хотя паренёк отметил, что он, в сравнение с Ванькой, уже не малой.

— Ого, сколько дядька Макар сегодня наловил! — прошлёпав по доскам причала и оставив на них мокрый след с прилипших к телу портов, Николка взялся за мешок, набитый рыбой.

— Я тоже в сём участие принимал, — горделиво добавил Ванька, вчерашний курсант Саляева. — Дядьку Макара днём разморило, он на островке спал. Отож, он после смены был. Вона смурной до сих пор.

— Ага, я видал. Они до ночи паровую машину к лесопилению ладили. Чтобы с Зейска доски на барже не возить, как допрежь, — он обернулся на мужика, уже спустившего парус и теперь привязывающего лодку к причальной тумбе. — Ты ночью где сегодня?

— Сегодня нигде, — шмыгнул конопатым носом Ванька. — Спать буду в казарме.

— Ну и дурень, — ощерился ефрейтор. — А я в Тамбори пойду, в караул. Я там такую ладную девчонку видал, на крещении. Московский поп на той неделе в реке эвенков крестил, я и приметил.

— Да ну тебя, мне девчонки наши нравятся, русские. Сетку-то не тяни на себя!

— Баба, она и есть — баба. Захочу, возьму ещё и нашу, — ответил Николка важным тоном.

Услышав разговор двух мальчишек, шедших вдоль крепостной стены, наверху расхохотались двое взрослых парней, крепивших гнёзда для картечниц.

— Нет, ты слыхал, Пахом? Во даёт Ванятка, каков жентельмен!

— То моё дело, Ярко, — со смехом отвечал старшим товарищам малость сконфуженный Николка.

Те ничего против не имели, отсмеявшись, однако, на славу.

С реки потянуло прохладой. Багровое солнце завершало свой путь по небосклону, опускаясь за дальние сопки. Ночные насекомые напоминали о себе всё более громким стрёкотом. Вскоре окончательно стемнело. Зажглись фонари и в кабинете сунгарийского воеводы Матусевича. Игорь ходил по расстеленным на полу даурским коврикам, легко пружиня. Он был возбуждён и теперь старался успокоиться. Ну наконец-то! Появились, родные! А то он уже начинал думать, что маньчжуры и этим летом не заявятся. Буквально двадцать минут назад в крепость прискакали солонские разведчики ангарцев, что регулярно объезжали этот берег реки, достигая дальних селений. Они собирали любую информацию, касающуюся маньчжур, а также слухи и вести с земель окрест, приплачивая информаторам ножами, котелками и прочей утварью. И вот, в селение, отстоящее от Сунгарийска в двух днях пути, прибыли людишки и рассказали об огромной флотилии гребных судов, идущее вниз по реке. Помог слух, пущенный людьми Лавкая о том, что на Амуре появился новый князь, который борется с маньчжурами, продолжая дело погибшего в плену Бомбогора. Солоны, что было сил у их лошадей, помчались в крепость. Так память о прежнем князе, объединившем часть приамурских племён против врага, теперь помогала и ангарцам. Борьбу за умы местных князьков и знати окрестных поселений пришельцы из Прибайкалья уже начинали выигрывать. Теперь даурам, солонам и прочим амурцам не обязательно было плавать в Нингуту — самую северную маньчжурскую крепостишку, для того чтобы на шкурки пушного зверя обменять железо, хозяйственную утварь и предметы роскоши. Ведь всё это можно было приобрести гораздо ближе — в Зейском городке. Быстро растущий Зейск, как и Сунгарийск, уже на второй год своего существования стал меновым центром округи. Зная, ещё по Умлекану и Албазину, что именно необходимо амурцам, ангарцы наладили доставку оного из княжества. Путь караванов пролегал от устья Селенги, где был построен малый острожек, в коем жило лишь две семьи, по речным долинам Селенги и её притока — реки Хилок до Читинского острога у Арахлейского озера, а оттуда по Ингоде и Шилке до Нерчинского рабочего посёлка. Ну а там уже ангарцы попадали в Шилку и Амур. Теперь, привязывая местную знать товарами и подарками к Сунгарийску, можно будет проверить, насколько сильно они прониклись увещеваниям ангарцев. Будет ли теперь маньчжурам пополнение и провиант?

В Сунгарийске маньчжуров ждали, к их появлению готовились и в прошлом году, поэтому весть о приближении врага не стала неожиданностью. Матусевич тут же послал за старостами двух близлежащих к крепости посёлков, а своих людей собрал в кабинете. Сначала надо было организовать эвакуацию возросшего населения Тамбори и Хэми в заранее оговорённые посёлки, расположенные в тайге. Эту задачу Матусевич возложил на князца Лавкая, получившего чин капитана и должность командира первого сунгарийского рейтарского дивизиона, а в дополнение к этому блестящую кирасу с ангарским гербом, шлем с плюмажем из конского волоса, наручи и поножи, отличный палаш и два револьвера. Его лучшие воины, составляющие первую шеренгу при атаке, также облачились в кирасы и шлемы, вооружились капсюльными пистолетами, по две штуки на брата, некоторым достались и ружья. Сабель же было в достатке, они достались всем всадникам. Был у рейтарского дивизиона и собственный стяг — чёрная оскаленная медвежья голова на красном фоне. Медведь являлся тотемным животным подавляющего числа племён Приамурья, а рисунок головы зверя Матусевич нарисовал по памяти с эмблемы футбольного клуба его родного Белостока.

Игорь до самого утра планировал оборону крепости, он рассчитывал, что маньчжур будет не менее пяти тысяч человек. Матусевичем на разведку был отправлен отряд из пяти всадников — чтобы выяснить примерную численность врага и темп их продвижения. В крепости было достаточно продовольствия, за дополнительным боеприпасом в Зейск был отправлен «Солон». Сунгарийский воевода уже давно требовал предоставить ему хотя бы одну канонерку в подчинение, а для грузовых перевозок использовать пароходы, как на Ангаре. Их можно было вооружить если бы не пушками, то хотя бы несколькими картечницами-скорострелками. Сазонов обещал так и сделать. Но сейчас это аукнулось отсутствием у Матусевича дополнительного козыря — и какого козыря! Мобильная плавучая батарея наделала бы такого шороху среди маньчжурской флотилии, но сейчас ангарцы могли лишь наблюдать за приближающимся врагом. Разведчики вернулись в крепость на третьи сутки.

— Враг, общей численностью до двух тысяч человек движется вниз по реке на гребных судах, числом до двадцати с лишним. На последних суднах по большей части грузы. Замечены пушки, есть огнестрельное оружие, — докладывал Матусевичу вернувшийся командир группы.

— Как местные? — сузил глаза Игорь.

— Присутствуют, идут берегом. Числом в три-четыре сотни. Видимо, с дальних посёлков, потому как окрестные туземцы ушли в леса. Берегом идёт кавалерийский отряд, не больше полусотни.

— Ясно, — нахмурился воевода. — Когда маньчжуры будут тут?

— Трое суток, — отчеканил прапорщик и добавил:

— Но они вряд ли пойдут нахрапом, товарищ майор. Встанут лагерем за сопочкой, там и берег удобен. — До неё четыре с лишним километра, — задумался Матусевич.

Двое суток спустя

Долгий путь до пределов врага Цин подходил к концу. Варвары снова взбунтовались. Опять непорядок на севере империи. Только недавно был разбит враждебный государству Цин туземный вождь Бомбогор и оставлены на две зимы небольшие гарнизоны с чиновниками, чтобы помочь нашим ставленникам из варваров управлять над ближними землями. Этот Балдача должен был сдерживать агрессивные поползновения мелких туземных вождей и вовремя атаковать их, дабы они не устраивали волнений близко к пределам Цин. Но нет, этот неспособный к управлению варвар, при первой же угрозе прибежал в Нингуту. Тут он принялся жаловаться местному чашаню[1] на какого-то дахура, который забрал у него пару городков.

— Он ничего не сделал сам! — сердился заместитель мукденского дутуна[2] чалэ-чжангинь[3] Лифань. — Балдача должен был сам разбить этого выскочку!

— Значит он нам более не нужен, — прикрыв глаза, еле слышно проговорил стоящий рядом с Лифанем чиновник, гун первой степени, посланный амбанем[4] Мукдена в этот поход усмирения северных варваров. — Найдётся другой варвар, более умный.

— Который бы сделал так, чтобы мы не отвлекали силы на никчёмного врага, — добавил второй чиновник.

Разведчики из числа преданных варваров докладывали, что городок, основанный новым амурским князем на месте временной заставы маньчжур, находится в одном конном переходе. Вскоре, заметив обещанный туземцами широко раскинувшийся на берегу по левую руку луг, Лифань приказал рулевому править к берегу. Флотилия постепенно собиралась у места высадки, корабли скреплялись между собой, настилались мостки.

— Хорошее место для лагеря, — огляделся военачальник.

Пока начиналась высадка войска Лифаня, его небольшой, в пятьдесят всадников, кавалерийский отряд был послан в ближнюю разведку. Надо было немедленно показать туземцам присутствие тут маньчжур, дабы те устрашились. Ведь ещё ни разу варвары не выдерживали силу имперского оружия. Верных туземцев Лифань отправил занять ближний к лагерю лес, отстоящий на добрую пару ли[5] от берега. Нужно было обезопасить место лагеря его войска. А то бесчестные варвары могут напасть в момент, когда воины не готовы к бою. Прошло лишь несколько мгновений после того, как кавалеристы Томгуня скрылись за сопкой, как в голове чалэ-чжангиня громом отдались залпы множества аркебуз. Маньчжур сразу понял, что это стреляли не корейцы из его отряда, только взбирающиеся на вершину сопки по пологому склону, неся значок и знамя отряда. Вскоре послышался далёкий лязг железа и гневное ржание коней. Военачальник оторопел, ещё не все его воины высадились на берег, а его отряды уже подвергаются атаке врага. Он, конечно же, уже знал, что у северных варваров есть аркебузы, но столь частые выстрелы, звучащие за сопкой, заставляли его сердце сжиматься от гнева.

— Вперёд, вперёд! Атакуйте врага! — завизжал маньчжур, отправляя в атаку на невидимого врага китайцев, постепенно собирающихся на берегу.

Наконец, открыли огонь и корейцы, обрушив на неприятеля десятки свинцовых шариков, уж они то должны уничтожить врага! Лифань перевёл дух. Его кавалеристы и корейские аркебузиры заставят врага понести значительные потери. Сейчас к месту схватки подойдут и китайцы, теперь можно заняться и лагерем для войска. Едва наспех собранный китайский отряд начал выдвижение к месту боя, как из-за сопки показались кавалеристы. Пять… десять… пятнадцать. Лишь пятнадцать всадников из полусотни вернулось из боя. Лифань вскочил на коня и, сопровождаемый своей стражей, помчался навстречу остаткам конного отряда.

— Стойте, трусы! Где Томгунь?! — негодуя, задыхался от злости военный чиновник. — Как такое возможно? Где остальные?

— Господин! Господин! На нас напали одетые в железо всадники, они пробирались к месту нашей высадки лесом, там же скрываясь до поры за деревьями и аркебузиры врага. Они подпустили нас ближе и расстреляли нас! У них были и небольшие пушки на сошках! Томгунь погиб первым, господин, — валялся в ногах его коня один из воинов, в окровавленном кожаном доспехе. — Мы вытянулись змеёй, только это не убило нас всех сразу.

— Наши стрелы отскакивали от их доспехов, господин! Мы смешались, а они атаковали нас. Они рубились словно демоны! Только аркебузиры и спасли нас, варвары тут же отошли в лес, едва круглошляпники начали стрелять, — вторил ему другой.

Лифань приказал четырём сотням туземцев и китайскому отряду прочесать лес, а сам, между тем, организовывал установку своего шатра. К вечеру вся его армия высадилась, в том числе и артиллерия: двенадцать пушек малого калибра. Крепость врага уже можно было наблюдать, находясь на сопке. После осмотра оной у Лифаня оставалось двойственное чувство — вроде крепость не сильна и не крупна. Не видно пушек и нет многочисленного гарнизона. Ни единого корабля не стоит у причалов, хотя ему говорили о неких самодвижущихся судах, плюющих в небо чёрным дымом. Значит, это была ложь — трусливые варвары готовы и демонов с кривыми мечами приписать врагу, если он победил. А в крепости чужаков вроде бы ничего удивительного не было. Подумаешь, земляные валы — корейцам не помогли и горные утёсы, а у солонов были такие же в их грязных городках. Лагерь готовился к ночёвке, чтобы завтра с утра обложить укрепления неприятеля, да расставить пушки. Тем временем, вернулись воины, прочёсывавшие лес. Этот рейд дорого им обошёлся, туземцы потеряли семь десятков воинов, никого не найдя среди тайги.

— Проклятые варвары просто сбежали к врагу! — хлопнул кулаком по колену Лифань.

— Они всегда готовы нас предать, — заметил один из чиновников, дзаргучей[6]. Этот чиновник должен был сменить на Зее Ципиня, отзываемого обратно в Мукден.

— Не стоит их пускать в бой одних, варвары сбегут, помня о своём Бомбогоре, — добавил другой.

— Я знаю об этом, — рявкнул Лифань и вышел из шатра, проворчав:

— Проклятые советчики!

На Сунгари опускался вечерний сумрак, в лагере маньчжур зажигались костры, воины собирались готовить ужин. Весь день они рубили деревья, что бы сделать шесты и лестницы для преодоления стен варварской крепости. Теперь им стоило отдохнуть перед завтрашним боем. Словно вторя маньчжурам, и во вражеской крепости зажигались далёкие огоньки. Причём это были фонари, а не открытое пламя костра. Вскоре Лифань снова отправил к крепости несколько групп разведчиков, и тут маньчжуру улыбнулась удача — все они вернулись без потерь. Как оказалось, враг заперся в крепости, которую прикрывала цепь валов. Подойти к ним не было никакой возможности, потому, что варвары наставили перед укреплениями шесты с фонарями, освещающими подходы. Также разведчики заметили не освещённое такими же фонарями поселение между холмов неподалёку от крепости. Вероятно враг не желал того, чтобы маньчжуры его заметили.

— Этот амурский князь варварских племён башковитее своего предшественника. У того хватило ума лишь на сражение, в котором у него не было ни единого шанса. Этот же действует из засад и сидит в крепости, — рассуждал ночью Лифань, обдумывая завтрашний день.

Спору нет, сражение в чистом поле не давало бы ни единого шанса проклятым варварам. Маньчжурское войско легко бы разогнало толпы туземцев. Но эти негодяи заперлись в крепости. Ну что же, следует повторить несколько раз удачно применяемый способ, чтобы заставить сдаться мятежный гарнизон. Нужно поджечь укрепления или постройки внутри укреплений. У воинов Лифаня в достатке имелось огненных стрел. Глубокой ночью военачальник составил план сражения и только он решил прилечь поспать, как звенящую тишину разорвал далёкий вопль и хлопки выстрелов. Взревев, маньчжур выскочил из шатра. Тут же находились и соглядатаи мукденского дзаргучея. Они возбуждённо переговаривались и Лифань услышал, что они бормочут о том, что с утра необходимо атаковать неприятеля. Они надеялись на то, что маньчжур было две с лишним тысячи, а это большое войско для туземцев, пусть у них есть и немного аркебуз. Вскоре к военачальнику подскакал один из его командиров, слезши с коня и поклонившись, он доложил, что варвары убили троих часовых, но вскоре были отогнаны прочь.

— Отогнаны, но не убиты! — вскричал Лифань и упал на расстеленные циновки и одеяла. — Это плохо, плохо! — уже бормотал он.

Однако ему не спалось, он долго ворочался, пытаясь заснуть, но всё зря. Злой и удручённый он ходил по шатру, пока его не посетила мудрая мысль. А ведь можно одновременно атаковать с воды и с земли! Таким способом победа будет добыта ещё быстрее. Нужно установить на корабли деревянные щиты, защищавшие бы его воинов от аркебузиров врага, атаковать крепость со стороны реки и постараться её поджечь. Довольный собой, чалэ-чжангинь позвал к себе начальников отрядов. Он поставил им задачу — к обеду оснастить десять кораблей щитами и, посадив на них лучников и часть стрелков из аркебуз, атаковать крепость. А сам он поведёт остальное войско на приступ. С утра маньчжурского военачальника вновь ждали нехорошие вести — за ночь были убиты ещё дюжина воинов, причём это случилось в рассветные часы, сразу после того, как воины заступили в караул. Погибло три караульных и спящие неподалёку воины. Их попросту перерезали, как овец. Что за бесчестный противник! Этого солонского князя нужно доставить живым в Мукден и пусть там разбираются с этим варваром. Что за несчастье воевать в далёком краю с хитрыми и грязными туземцами, когда можно побеждать Мин? Именно там легче всего получить повышение и подарки от императора. А не в этом медвежьем углу, где от тебя не ждут ничего, кроме победы.

Наконец, настала пора выдвигаться к крепости, чтобы обложить её со всех сторон, в том числе и с реки. Десяток кораблей начал движение, выстраиваясь в колонну. Но всё же в душе Лифаня саднило чувство тревоги, что-то мешало ему. Он понимал чутьём своим, что сил у него имеющихся, недостаточно, чтобы взять неприятельскую крепость. Но его солдаты были бодры, полны сил и горели желанием наказать подлых туземцев. Лязгая железом, воины приближались к врагу, неся лестницы и шесты, а также верёвки снабжённые крючьями, чтобы, зацепившись за стену, подняться по ней вверх. На повозках к крепости врага катили и захваченные у китайцев пушки, чтобы обстрелять оплот неприятеля и вынудить того спасаться от гнева императора. Приближаясь к крепости, Лифань разглядывал незнакомые ему правильные геометрические очертания её укреплений и начал понимать, что это не похоже на привычную варварскую крепость. Их земляные курятники не шли ни в какое сравнение с этим оборонительным сооружением. Сердце Лифаня защемило.

— Что-то тут не так, — пробормотал он. — Это не могут быть амурцы.

Он обернулся на чиновников, те посматривали на крепость с таким же озабоченным видом, что и сам военачальник. Да и чиновники эти — вчерашние воины, не лучшего правда качества, иначе служили бы южнее, но всё же они также понимали, что ситуация с этой крепостью не столь проста. Разглядев же крест на стяге, что реял над крепостью, Лифань всё понял. Это проклятые чужаки из-за моря, что помогают Мин лить пушки!

— Они тут, ну конечно же! — проревел он, делясь своей мыслью с чиновниками из Мукдена. — Эти чужестранцы-христиане.

— Но у них есть пушки, — осторожно заметил один из них. — Они продают их и нам и китайцам.

Побледнев, Лифань уставился на крепость. А корабли, тем временем, строем подходили к ней, чтобы выпускать рой за роем из стрел, снаряжённых огненным зарядом.

— Если удастся поджечь крепостные постройки, — начал было один из чиновников за спиной. — То…

Слова его потонули в громоподобных раскатах выстрелов. Та часть крепости, что возвышалась над рекой, немедленно окуталась дымом. У варваров, помимо аркебуз, была и артиллерия. Лифань почувствовал, как у него противно заныло нутро.

Сунгарийская крепость, восточная стена

— Подпускай, подпускай, — Вольский, не отрываясь, смотрел в бинокль на приближающиеся к полуострову корабли. Он понимал, что они, идущие кильватерной колонной скоро будут готовы обстрелять крепость из пушек, а может и выпустить огненные стрелы. Именно так маньчжуры прежде брали городки туземцев. Пушкари уже держали корабли на прицеле, сигнализируя о готовности к стрельбе.

— Целься! С Богом, товарищи, — Ян махнул рукой. — Пли!

Одна за одной рявкнули четыре пушки. Казематы цитадели, несмотря на раскрытые двери, тут же заволокло дымом.

— Есть попадание! — воскликнул Вольский. — Передний тонет, второй горит.

— Столкнулись второй и третий. Заряжай! — капитан Павлов, находившийся в смотровой башенке цитадели и корректировавший стрельбу, прислал в блокгауз Ваньку, своего посыльного.

— Огонь по готовности! — приказал Вольский, — они смешались. Будут выгребать к руслу.

Один за одним артиллеристы уничтожили четыре корабля из тех десяти, что пытались подойти к крепости. Снаряды проламывали борта маньчжурских кораблей, вырывали обшивку корпуса, а уж взрываясь внутри, они производили настоящее опустошение. Избиение речной флотилии не заняло много времени.

Практически одновременно со вторым залпом, заговорили винтовки защитников крепости, до сего момента молчавшие. Противник подходил к крепости, будучи уверенным в своей недосягаемости для огня противника. Они же не догадывались о характеристиках ангарских винтовок. Их целью были плотные боевые порядки приближающихся колоннами врагов. В первую очередь, согласно приказу Матусевича, уничтожались командиры врага, знаменосцы, а также воины нёсшие лестницы. Мирослав Гусак, капитан спецназа и командир первой линии обороны лёжа на позиции, искал в прицел полученной недавно снайперской винтовки свою цель. Особенную. Тратить драгоценные боеприпасы к СВД на обычных воинов ему было никак нельзя. С этим успешно справлялись и стрелки. Ему нужен был командир этой армии. И вскоре он его нашёл, одетый в богато украшенный вышивкой и рисунками халат, маньчжур бегал глазами по полю боя, где умирали его воины. Повернувшись в сторону реки, он с ужасом увидел, что половина кораблей горела, а остальные поспешно поворачивали обратно, гребцы работали изо всех сил. Мирослав понимал, что сейчас, с минуты на минуту, этот человек даст сигнал об отступлении. Пора! Сухой щелчок и пуля ушла. Ещё один патрон пришлось потратить на такого же разряженного, как и первый, маньчжура, что ехал позади него. Третий, видимо слуга, свалился с коня сам и тут же дал стрекача. Дело сделано и теперь, убрав СВД в чехол, Гусак зарядил ангарку. Выстрел. И споткнулся, словно налетев на невидимую стену, воин с аркебузой. Ещё выстрел и второй уткнулся в траву лицом, выронив своё оружие. А после первого же рявканья картечниц, буквально разорвавших первые ряды атакующих, вражеские солдаты не выдержали. Увидев, что они к тому же остались без командиров, так как все они лежали бездыханными или корчились в агонии, маньчжуры, дико крича, бросились назад. Последовал и второй залп, заставивший всё войско буквально взвыть от ужаса. Многие валились на землю не только потому, что их настигла пуля, а оттого, что их недавние товарищи попросту толкали их оземь, пытаясь быстрее покинуть это смертоносное место. Китайские пушки и лестницы остались на щедро политом кровью поле. Многие из бегущих впереди вдруг словно споткнулись, некоторые в бессилии опустились на колени — из-за сопки поднимался густой чёрный дым. Раздались вопли отчаяния — воины поняли, что путь к отступлению был отрезан. Войско Лифаня, потерявшее от плотного огня скорострельных аркебуз и картечных залпов до четверти своего состава, в том числе и всю свою верхушку, превратилось в толпы загнанных и обречённых беглецов. Кто-то от отчаяния решил броситься вплавь. Вряд ли он достигнет другого берега — Сунгари в этом месте широка. Маньчжурское войско, ретируясь с поля боя, постепенно сбивались в несколько разновеликих толп. Причём отряд стрелков-корейцев собирался отдельно, туземцы также держались друг за друга, китайцы жались к своим, а маньчжуры — самая малая часть армии, хмуро поглядывала на разноплемённых союзников, первыми побежавших спасать свои жалкие шкуры. Теперь эти предатели ждали милости от победителей, о сопротивлении же никто даже не подумывал. Хотя полторы тысячи воинов — приличная сила, а попытка прорваться вверх по реке была ещё выполнимой. Тем более что оттуда ещё доносились звуки далёкого боя, раздавались выстрелы. Воины устремились к месту стоянки кораблей. Огибая сопку, они столкнулись с перезарядившими оружие рейтарами, полусотней тунгусских стрелков и даурских лучников, которые уже вырубили и перестреляли хозяйственную прислугу маньчжурского войска и экипажи стоявших у берега кораблей. Некоторые из судов успели, между тем, уйти вверх по реке. Используя местность — склон сопки, заросший густым кустарником и высокой травой и редколесье, тянущееся параллельно берегу Сунгари, ангарцы и их союзники буквально расстреляли маньчжур, которые уже начинали собирать паникующих людей в прежнее войско, грозя им самыми страшными карами за неподчинение. Невеликая числом маньчжурская составляющая войска Лифаня была выкошена. Конечное поражение карательного войска было этим и предрешено. Первыми не выдержали китайцы, побросав оружие, они опустились на землю, моля о пощаде. За ними тут же последовали и туземцы, пришлось бросить оружие и аркебузирам-корейцам. Хотя и сейчас, бросившись в атаку, они могли достичь локальной победы и добраться до своих кораблей. Но уже некому было заставить воинов атаковать. Тем временем, вышедшие в погоню из крепости драгуны постепенно охватывали полукругом уже сдавшихся воинов. Показались и повозки с картечницами — эксперимент Матусевича. Сам Игорь теперь находился в затруднительном положении, содержать столько пленных ему было негде. А кормить — нечем. А ещё охранять их надо. И что прикажете делать? Для начала Матусевич решил отпустить туземцев, от лица князя Сокола великодушно простив их. Послали за Лавкаем. Донельзя довольный князец вскоре прискакал к воеводе, с радостью доложив об удачном налёте на лагерь маньчжур. Игорь похвалил верного капитана и объяснил тому своё решение об участи пленных туземцев. Через некоторое время, рейтарский капитан, скалясь в хищной улыбке, промчался мимо толп хмурых воинов и вскоре конь его гарцевал у сбившихся в кучу туземцев, опасливо поглядывающих на знатного воина в богатых доспехах с окровавленным мечом в руке, который обращался к ним:

— Эй вы, трусы! Убирайтесь отсюда к своим домам и никогда больше не вздумайте воевать против великого князя Сокола! В следующий раз пощады вам не будет! Убирайтесь!

Долго их уговаривать не пришлось, вскоре туземцы, ещё не веря в своё спасение, улепётывали со всех ног, покуда не выдохлись окончательно. Потом пришла очередь корейцев, коих было числом под две сотни. Тут пригодились оставленные в Сунгарийске двое пленных, захваченных при налёте на маньчжурскую заставу два года назад. Пленным стрелкам из захваченной маньчжурами страны Утренней Свежести объявили, что их прощают, поскольку они подневольны. Двое амурских корейца призвали своих единокровников уходить обратно, однако, по совету Матусевича, они предложили и остаться тем, кто желал бы служить князю и осесть здесь. Остаться пожелала лишь дюжина воинов, остальных проводили на оставшиеся корабли. Корейцы заняли два из них и в спешке ушли вверх по Сунгари. Немногие остававшиеся в живых маньчжуры, между тем, заметно заволновались. Они, по-видимому, отошли от первого шока и теперь были готовы снова взяться за оружие. Остудить их смогли лишь двумя залпами картечниц, которые повалили около трёх десятков воинов и направленным на них остальным оружием. Что же делать теперь с остальными? Отпустить, расстрелять? Второе предпочтительнее, поскольку маньчжур опасно держать под охраной — очень уж они склонны к бунту и побегу. Вскоре из крепости прискакал радист Стефан, доложивший Матусевичу предложение Сазонова — оставить две сотни наиболее крепких воинов, для тяжёлой работы в Ангарии, с остальными же он советовал поступить по усмотрению Игоря. Патроны, всё же он предлагал поберечь. Матусевич так и поступил — оставшиеся четыре десятка маньчжур были умерщвлены даурским ополчением во избежание неприятностей.

Двое суток спустя

— Вот тебе и поспал значит, — Николка был вне себя от возмущения. — Я там в тайге караулил народ непонятно от кого, а ты лычки младшего сержанта зарабатывал!

— Ну что, зато ты пообщался, верно, со своей девчонкой? — улыбался Ваня, пришивая две лычки на китель.

— А ну тебя! — махнул рукой Николка.

— Но-но! Как ты разговариваешь со старшим по званию? — уже смеясь, отвечал парнишка.

— Вот сейчас как наваляю я тебе, старший! — пригрозил ему ефрейтор, покраснев.

— Да не злись ты, Николка. В следующий раз геройство проявишь, — миролюбиво сказал Ванька. — А пока вона, знай себе, охраняй крепко пленных.

Взятые в плен вражеские воины, в большинстве оказались китайцами. Из них нужно было выбрать наиболее крепких и молодых мужчин для работ в Ангарии. Но прежде все пленные были разделены на четыре группы. Пока одна группа собирала трупы и очищала местность от последствий боя, вторая копала обширные могилы на месте своего недавнего лагеря. Третья группа собирала железо и оружие, годное для раздачи ангарцами туземцам или шедшее на переплавку. Четвёртая группа, в которую входили раненые воины врага, была предоставлена сама себе. Их постепенно выгоняли прочь воины Лавкая, обрекая на смерть в тайге от рук туземцев. Среди них был и свалившийся с коня Лифань, который решил не искушать судьбу после того, как оба мукденских чиновника были чудовищным способом убиты. Едва он пропустил их вперёд, дабы они осмотрели скоро устраиваемую батарею из китайских орудий, как дзаргучей вывалился из седла, обдав Лифаня горячей кровью. Казалось, что голова его лопнула, словно глиняный кувшин. Следующим стал второй чиновник, его затылок буквально вырвало из головы. Лифань понял, что следующим станет он, поэтому военачальник быстро сполз с коня, лихорадочно заметавшись под лошадиными ногами. Он принялся срывать с себя свой походный наряд, не отличавшийся такой богатой расцветкой, что была у чиновников. Лифань уже понял, что чиновников убили именно из-за их нарядов. Поэтому Лифань, пачкаясь в крови и в собственной рвоте, под свистящими над головой пулями переодевался в одежды убитого китайца, прижавшись к остывающему брюху убитой лошади. Мёртвый китаец покачивал головой, разбитой вражеской пулей, пока Лифань стаскивал с него залитый кровью и продырявленный в нескольких местах длиннополый халат.

— Без заморских пушек и огромной армии разрушить эту крепость невозможно, — повторял тогда Лифань, стуча зубами от страха, злости и безысходности. — Оружие северных варваров слишком дальнобойно и разрушающе!

Маньчжур решил притвориться убитым, но вскоре краем глаза увидел, как туземцы добивают раненых, что не могут встать и идти. Лифаню пришлось, намотав на лицо окровавленную тряпку, присоединиться к тем немногим, что брели с поля боя к лагерю сами. На вторые сутки маньчжур, пользуясь дозволением северных варваров, хотел было уйти, как он наконец увидел тех, о ком говорили ему прежде верные туземцы. Среди привычных Лифаню солонов и дауров появились совсем другие люди — высокие и крепкие телом большеглазые бородачи. Были среди них и безбородые, но они явно принадлежали к одному сословию. Маньчжур, не отрываясь, наблюдал за ними. Ходят степенно, не бегают, как туземцы. Разговаривают на непонятном языке, причём проклятые туземцы их понимают и даже разговаривают с ними! Лифань не на шутку разволновался — ведь это очень опасно, когда ближние к Цин варвары начинают действовать заодно с варварами дальними.

— Очень опасно, — бормотал маньчжур.

Может быть, именно этим он и привлёк к себе внимание одного из северных варваров. Высокий бородатый воин не спеша подошёл к Лифаню, перешагнув через умершего от ран монгола. Он больно ткнул военачальника длинным ножом, торчащим из аркебузы невиданной прежде конструкции и проговорил маньчжуру:

— А ты, я смотрю, ещё жив? Халат-то весь в крови! — бородач принялся тыкать в дырки на одежде маньчжура.

Лифань похолодел и покрылся липким, противным потом. Его сейчас раскроют! Маньчжур тут же спохватился и изображая сильную боль, принялся тащиться подальше от варвара. Тот его, однако, не преследовал, а лишь рассмеялся, привычно положив руку на аркебузу, что висела на его плече. Бородач даже окриком остановил солона, который, вероятно, хотел прирезать Лифаня. А вскоре северные варвары, заставив своих пленников — китайцев и немногочисленных монголов погрузить всех раненых на корабли, отправили их вверх по реке. Так маньчжурский военачальник счастливо избежал гибели и теперь с трепетом ожидал прибытия в Мукден. Ему много чего надо поведать мукденскому фудутуну[7].

Лишних пленных постепенно уводили к уменьшающимся в числе кораблям, остававшимся ещё у берега. Сунгарийский воевода Матусевич всё же оставил при себе в два раза больше китайцев, чем ему советовал Сазонов.

— В том же Нерчинске они нужны будут или на ангарских полях — так ведь больше людей на производство можно отрядить, — объяснил он своё решение албазинскому воеводе, старшему на этих землях.

Алексей согласился с Игорем, заодно сообщив, что он на днях уходит к устью Амура на «Тунгусе», оставляя за себя Петра Бекетова.

— Ну удачи тебе с тестем, Алексей Кузьмич! — пожелал ему сунгарийский воевода. — Зимовать уж там тебе придётся.

А ещё через два дня из Зейска пришли «Солон» и «Даур», с подкреплением и боеприпасами. Теперь Матусевич, используя информацию, полученную от двух командиров, чудом уцелевших на разбитых у крепости кораблях, а также нескольких мелких начальников из пленных, начал планировать рейд возмездия.

Глава 4

Герцогство Курляндское, Виндава — Голдинген. Апрель 7151 (1643).

Пётр Карпинский, ангарский посол

В Дании мы задержались надолго, на всю зиму. Испытывать судьбу на свинцовых волнах штормящей зимней Балтики мне решительно не хотелось. Зато за это время мы на сэкономленное золото наняли два десятка датских, немецких и даже парочку голландских мастеров-корабелов и две дюжины каменщиков, в основном из немцев. Та лёгкость, с которой немцы согласились переехать на край света, меня поразила. И хотя им честно пытались объяснить, что это не южные моря, а далёкая Сибирь с холодной зимою, решения они не переменили. Отметив это, далее я предпочёл в дальнейших разговорах холода не упоминать. Благодаря Сехестеду, да с дозволения короля Кристиана, мы получили исключительное право вербовать немцев. Вскоре Сехестед и Торденшельд отправились в Норвегию. За прошедшее время они неплохо подготовились — их люди уже навербовали большую армию, во главе которой были поставлены нанятые иностранные офицеры, усилиями короля и командующего датской армией Андерса Билле был значительно усилен флот. Отплывая на уходившем в курляндский порт Виндава купеческом корабле, я испытывал немалую радость от успешно выполненной задачи. Причём задача была выполнена во всех её пунктах, включая самые смелые, вроде покупки острова и вербовки корабелов. Теперь на этом корабле в курляндское герцогство плыл мастеровой люд, среди них лишь считанные единицы были с семьёй и полноценное ангарское посольство с грамотами, подтверждавшими наш статус. Добиться встречи с герцогом Якобом Кетлером оказалось проще простого. Едва мы высадились в порту, а корабль наш был досмотрен, прибыл помощник местного бургомистра и сообщил, что к его высочеству уже отправлен гонец с известием о нашем прибытии. Нам же предоставили кареты и повозки, а так же эскорт гвардейцев герцога. Якоб Кетлер ждал нас в замке близ городка Голдинген, как нам сообщили в дороге — там нынешний герцог и родился. По словам Сехестеда, когда я спросил его о курляндском герцоге, прежний правитель — Фридрих, был весьма достойным человеком. Якоб же, по имеющейся у Ганнибала информации, желал продолжать разумную политику Фридриха.

— Это хорошо, нам есть о чём поговорить, — сказал тогда я.

Он осторожно поинтересовался предметом нашего разговора, на что я ему рассказал о плане отдать Эзель под протекторат Курляндии с тем, чтобы шведы не атаковали наш остров. На это он заметил, что возможно, шведы и не станут захватывать остров, но тогда вероятны проблемы с поляками. Они непременно заинтересуются этим пополнением их лёна.

— Ваши чудо-мушкеты нужны уже сейчас. Перед нами стоит задача в сохранении Халланда и Готланда под датской короной, — отвечал Сехестед. — Оксеншерна непременно потребует именно эти земли, если война будет несчастлива для нас.

По-моему, так и будет. Дания постепенно стала сдавать Швеции одну провинцию за другой, со временем превратившись из сильной державы в европейского мальчика для битья. Говорить это Ганнибалу будет бессмысленно, ведь тогда придётся объясняться. А я этого сделать не смогу. Возможно, с Кетлером мне будет проще, ведь он представляет не державу, которая отчаянно борется за своё влияние и земли, а небольшое, зависимое от Речи Посполитой, государство. Мужик он умный, насколько мне стало известно из слов Рихарда Литке, голдингенского бургомистра, сопровождавшего нас до замка. Учился в университетах Лейпцига и Ростока, много путешествовал по Европе. Осваивал корабельное дело, как и Пётр, у голландцев. Интересная личность. Странно, но доселе я не знал даже о существовании такого государства. Проехав городишко, в котором остановились мои спутники, дальше путь держала только наша небольшая компания — Кузьмин, Микулич да Белов. Кстати, Олаф поздней осенью отбыл в Норвегию, взяв с меня обещание не забывать его. Обещать ему я смог только то, что коли мы зайдём в Кристианию ещё раз, то Олафа Ибсена я постараюсь разыскать. На том мы и расстались.

Голдингенский замок находился недалеко от городка, рядом с небольшой деревушкой и был окружён всех сторон выпасными лугами, купающимися в солнечном свете. Картина маслом сельской провинции, подумал я, осматривая окрестности. Хотя домишки явно победнее датских, но такие же ухоженные. Люди, кстати, более открыты, чем датчане. Это заметил Белов, который в Дании долго не мог утолить свой мужской голод, в отличие от мужиков. Может тут ему повезёт больше? Впереди показалась небольшая речушка, протекавшая рядом с замком. Она дала основание кому-то из его прежних хозяев соорудить странно смотревшийся из-за своей тяжеловатости каменный мост, ведущий к воротам.

Якоб встретил нас в охотничьем зале, где на каменных стенах висели и семейные трофеи Кетлеров и то, чем они добывались. Это был весьма импозантный мужчина с лихо закрученными кверху тонкими усами. Чем-то вид герцога напоминал мне Сальвадора Дали. Тому экстравагантному человеку тоже были бы к месту этот огромный накрахмаленный ворот с рюшечками, лежащий на плечах, жёлтые чулки с бантом и широкие штаны до колен. Помпезности, присущей нашему приёму у короля Дании, не было и в помине. Как я и предполагал, всё прошло довольно просто. Просмотрев собственноручно и с великим любопытством наши грамоты, Якоб фон Кетлер, герцог Курляндии, пригласил нас отобедать, после чего можно будет поговорить и о делах. За столом, однако, нашлось время поговорить об неведомой герцогу Ангарии. Было видно, что Якобу действительно интересно узнать много нового, расспрашивал он и об азиатских странах. Я рассказал ему и о Китае и о Японии, используя в основном ту информацию, которую я черпал из недр своей памяти. По крайней мере, так было всё складно. И тут я пожалел, что не захватил с собою альбома с зарисовками ангарской жизни и пейзажами природы, а также миниатюрами с изображениями животного мира наших земель. Хотя вряд ли полковник Смирнов отдал бы свою коллекцию — ведь он собирал её уже почти десять лет, упрашивая увлекавшихся рисованием коллег отдавать ему свои работы.

— Для истории это нужно. А может мы музей откроем? — приводил свои доводы Андрей Валентинович.

Хотя вполне возможно, к моему приезду в Ангарске всё-таки заработает и фотографический цех, ведь работы над аппаратом уже велись и давно. Да и опыты первые были. Вот в следующий раз, отправляясь в путешествие возьмём с собою альбом с фотографиями.

Наконец, отдав должное поварам герцога и похвалив их за старание, порадовав больше этим Якоба, мы были готовы начать наш разговор. Но по пути, почувствовав что дальнейшее промедление чревато конфузом, я, через отлично говорившего по-немецки Микулича, отпросился в туалет. Служка отвёл меня в небольшое помещение.

— А в принципе, не всё так плохо, — проговорил я, с улыбкой оглядывая местный сортир.

Стены были покрыты аляповатой плиткой голубого цвета, а прямо передо мной находился ящик. Осторожно, двумя пальцами, открыв крышку я с удовольствием вспомнил дачный участок. И с содроганием — гальюн на «Хуртиге». Слава Богу, что тут не надо было, просунув руки в петли, зависнуть над дыркой в полу и стараться, чтобы тебя не смыло вслед за продуктами жизнедеятельности. Присев, в небольшое окошко можно было понаблюдать за краем деревни. Это интересней, чем брать с собой газету, скажу я вам. Кстати о газете… Внезапно открылась дверь и пожилая женщина с приветливой улыбкой занесла тазик с тёплой водой и полотенце, поставив его рядом со мной. Занятно. После того, как я вышел, тот же служка, терпеливо дожидавшийся окончания процедуры у двери, отвёл меня в небольшой зал, где меня ожидал герцог. По-видимому, это было помещение для отдыха. Диванчики, невысокие столики, пейзажи на стенах.

— Барон Петер, присаживайтесь и давайте поговорим о деле, — перевёл мне слова Якоба его толмач.

Факт того, что близкий к его владениям остров нами выкуплен у Дании его не удивил.

— Кристиан потеряет Эзель при первой же атаке шведов. Это естественно, — сказал он.

А вот наше предложение взять его под свой протекторат заставило Кетлера подпрыгнуть, воздев кверху брови.

— Отчего такое желание, барон? Вы, верно, думаете, что шведы пощадят ваш остров, коли он будет под Курляндией? — воскликнул, всплеснув руками Кетлер.

Помолчав с полминуты, он уже совершенно спокойным голосом продолжил:

— Что же, это вполне вероятно. Ян-Казимир, король польский и шведский канцлер, насколько я знаю, сейчас в хороших отношениях.

— Затевают ли они что-нибудь против Московии? — неожиданно вырвалось у меня.

Герцог внимательно посмотрел на нас и спросил:

— Нелюбовь обоих к Московии ясна и ребёнку, но я не имею подобной информации. Понимаете, наше государство маленькое и в дела великих держав вмешиваться не может. Иначе нам придёт скорый конец. Нынешнее положение Курляндии меня устраивает.

— Да, Ваше Высочество, я вас понимаю, — отвечал я, склонив голову. — Наше предложение о принятии Эзеля под вашу протекцию я предлагаю пополнять пушниной из лесов Сибири. На должном количестве мы можем сговориться.

Герцог тут же заинтересовался нашим предложением всерьёз, после чего мы перешли на деловой тон и обсудили плату Ангарии за покровительство Якоба фон Кетлера. Все нужные бумаги были оформлены в самые кратчайшие сроки. Белов, ушлый человек, вот что значит настоящий американец, составил такой контракт, по которому герцог не имел права распоряжаться на острове, но формально являлся властителем Эзеля. Сроком на пять лет, именно такой временной промежуток я установил в качестве условия, причём мы могли порвать этот договор в любой момент. Продолжить же срок его действия можно было просто не заявляя протеста, тогда договор автоматически продлевался ещё на пять лет. Якоб фон Кетлер также, в ответ на моё сетование о нехватке людей, обещал вскоре прислать на остров своих чиновников и небольшой отряд солдат, оговорив при этом, что их жалованье целиком на нашем кошельке. Я с радостью согласился, намекнув, что если герцог сможет нанять для нас, скажем, в Бранденбурге или Саксонии различных мастеров, например каменщиков или корабелов, а так же и прочих — вплоть до обувщиков или кузнецов, мы бы щедро заплатили золотом. Кетлер, ухмыльнувшись, согласился. Обсудив дальнейшие весьма возможные экономические связи и довольно обще поговорив о политической составляющей наших отношений, мы распрощались с герцогом, отбыв в Голдинген.

Вечером в доме, что нам выделил бургомистр, состоялся важный разговор. Нужно было оставить нашего коменданта на острове. Выбора у меня не было — на эту должность был назначен Брайан, ещё в Ангарии. Во-первых, он неженат, а во-вторых, его специальность — программное обеспечение в финансово-кредитной системе банковского сектора не была пока востребована в Ангарии. Собственно, поэтому он и отправился с нами. Ещё на «Хуртиге» я рассказал ему о возможной сделке с островами, имея в виду ещё Шетланды, тогда Брайан был откровенно недоволен подобным поворотом дел.

— Это же медвежий угол Европы! — взмолился он тогда. — У чёрта на куличках!

Теперь, с его точки зрения, дело обстояло гораздо лучше.

— Люди герцога будут готовы через пять дней. После чего ты вступишь в права управления Эзелем. Вот приказ Кристиана королевскому штатгальтеру острова и твои полномочия от Кетлера, — передал я ему бумаги.

— Сейчас мне что делать, Пётр? — Белов посмотрел на меня взглядом, полным грусти.

— Брайан, хорош! Ты ещё расплачься! — воскликнул я. — Для начала будешь усиленно учить немецкий — он гораздо проще датского. Знаешь, какая есть шутка про датчан?

— Что за шутка? — попытался улыбнуться Брайан.

— Будто когда датчане говорят, их рот набит горячей картошкой, да вдобавок они сильно простужены, — ответил я. А с немецким языком тебе поможет Иван Микулич.

— Он останется со мною? — обрадовался Белов.

— Нет, блин, я тебя одного тут оставлю! — рассмеялся я. — Позже сюда вместе со своими людьми прибудут отец Кузьмина и архангельский купец Ложкин — ты его помнишь? Тесть Тимофея который. Они наладят тут кое-какие дела, насчёт торговли.

Оставался Олаф Ибсен, которого можно было нанять для налаживания канала доставки населения из Европы. Планы у меня были грандиозные. Стратегический минимум — установку дипломатических связей и признание Ангарии в Москве, Копенгагене и Митаве, я выполнил. Максимум — покупку территории, также исполнил. Перевыполнение нашего плана тоже становилось реальностью. Теперь, если удастся остановить шведов курляндским флагом — дело сделано. Кстати, оный весьма похож на флаг Монако, только вместо красного цвета там бордовый. Ну, посмотрим — время покажет.

Через пару дней прибыл человек от герцога, который сообщил, что требуемые ангарским послом мастера будут прибывать в Голдинген, на площадь близ магистрата. Также мне было передано приглашение от Якоба фон Кетлера ещё раз встретиться сегодня. Вместе с Микуличем мы, не мешкая, отбыли в замок. Белову же я приказал лично встречать людей и устраивать их на проживание, обеспечивая питанием и прочим, что потребуется. Для этого в местной меняльной конторе я произвёл небольшой фурор, обменяв ангарские червонцы на кучу серебряных монеток. В этот раз Якоб предложил приобрести корабль, который уже готовый стоял в Виндаве. Заказавший его ревельский купец сгинул в море без следа, оставив лишь задаток за работу.

— Вам наверняка понадобится корабль, барон, — буквально уговаривал меня Якоб. — Вдруг придётся бежать с острова? На всё воля Божья, в том числе и испытания, кои посылаемы людям.

Это верно, корабль Белову не повредит, зачем постоянно платить местным товарищам, если есть свой транспорт. Герцог верно мыслит, интересно какую цену он заломит? Его интерес тут явно виден. Может какого несговорчивого купца он сам и ухлопал? А теперь его имущество распродаёт. Хотя какая мне сейчас разница, главное это хорошее расположение к нам этого человека со смешными усами.

— Да, Ваше Высочество, ваше предложение весьма кстати. Смогу ли я нанять добрых матросов для этого корабля?

— О да, барон, в Виндаве полно голодных матросов, мечтающих о заработке! — рассмеялся Кетлер, обнажив маленькие, ровные зубы. — Туда же прибудут и мои люди для службы на Эзеле.

После чего герцог снова проявил свойственное ему любопытство, захотев ещё раз поговорить с человеком из далёкой, неведомой в Курляндии, страны. Мы были приглашены в трапезную. Помимо прочего, Якоб удивил и меня, поведав о колониальных устремлениях своего маленького государства. Оказывается, корабли его старшего брата, Фридриха, плавали в Вест-Индию ещё в 1637 году, пытаясь основать поселение на острове Тобаго.

— К сожалению, попытка оказалась неудачна. Как и следующая, спустя два года, — грустным голосом говорил Якоб. Сейчас я пытаюсь найти лучшее место для нашей колонии, откуда можно ввозить пряности, сахар или табак.

— Ваше Высочество, обратите свой взор на Африку, — предложил я. — По крайней мере, Африка ближе Вест-Индии.

И кажется, чёрный континент ещё не разделен между европейцами.

— Например, земли, лежащие на берегах Гвинейского залива, — продолжал я. — Они ещё свободны для колонизации. Оттуда можно вывозить и золото и слоновую кость. Ваше Высочество, также мы можем покупать у вас за приличную цену золотом или мехами кое-какие товары. Например если вы станете возить нам из португальской Бразилии млечный сок гевеи, что растёт в Амазонии.

— Откуда вам это известно? Ведь ваше государство в далёкой Азии, как вы мне сказали сами! — изумился Кетлер.

После некоторой паузы я сказал:

— Ваше Высочество, мы очень хорошо осведомлены о земной географии. Если вам будет нужно, мы поделимся с вами нужной информацией. Но только с вами, поймите меня правильно.

— О, я понимаю вас, барон! — герцог искренне улыбался. — Конкуренты мне не нужны.

Поговорив ещё с пару часов, Кетлер, наконец, отпустил нас. От общения с Якобом я совершенно не уставал — он оказался интересным собеседником, который искренне желал узнать много нового. Хороший человек. Подъезжая к нашему дому, уже в саду, окружающем его, я заметил небольшие группки людей. Первые нанятые мастера? Теперь надо плотно заняться Беловым. Мужик он башковитый, раз Соколов его приметил и в нашу группу включил. Инструкции основных обязанностей коменданта планирующегося кусочка европейской земли были прописаны ещё в Ангарии и хранились среди бумаг посольства. Пока всё было не так сложно — нужно было собирать люд, осматриваться на местности, поддерживая самые доброжелательные отношения с соседями и живущими на нашей территории местными жителями. В случае появления на острове любого иноземца, в дело вступал бы курляндский наместник Эзеля и его военный комендант. Внутренние же вопросы решались Беловым.

— Понятно, Пётр. Стало быть, остальное время курляндцы будут сидеть в местном замке и не отсвечивать? — улыбнулся краешком губ Брайан.

— Именно так, — кивнул я. — Они за это и будут получать у тебя жалованье. Вот мы тут с Кузьминым прикинули расценки, чтобы не обидеть никого.

— Ага, — Белов с интересом принялся разглядывать зарплатную ведомость обещанных герцогом курляндцев. — Ты за этим списком утром к Литке ходил?

— Да. Тебе надо продержаться года полтора, максимум два — после прибудет пополнение, вооружение и, я надеюсь, нормальная радиостанция.

— Не забудьте картошку, — буркнул Брайан. — Я без неё с ума сойду.

Четыре дня спустя

Когда пришло известие о том, что в порту Виндавы уже готовы к отплытию на Эзель два корабля с курляндцами, Брайану пришло время собираться в дорогу. За эти дни ангарцы, казалось, обсудили всё, что могло стрястись на острове. В том числе и высадку шведов. Тогда, по возможности, не встревая в конфликт и тем более, в перестрелку, Белову с минимумом нужных людей, оружием и казной предстояло бежать на купленном Карпинским корабле сначала в Виндаву, а потом пробираться… Тут варианта было только два — либо в Митаву, к герцогу, либо в Москву. А там остановится уже в известном постоялом дворе и ждать своих. С Беловым оставался не только Тимофей Кузьмин и Иван Микулич, но также и три морпеха из четырёх, что были с нами. Каждому был оставлен карабин и револьвер, с приличным запасом патронов и часть золота.

— Ну, теперь кажется всё. Осталось напроситься на прощальный визит к герцогу и идти на Русь, — проговорил Пётр, попрощавшись с мужиками.

Якоб фон Кетлер, однако, уже отбыл в Митаву, столицу герцогства. Ну и ладно, проездные бумаги у нас имелись, а герцогу можно написать письмо. Интересно, как там с заставами на литовской границе?

Селенга близ устья реки Хилок. Июнь 7151 (1643)

Яркое солнце в зените, яркая зелень под ногами лошадей. Небольшой, в дюжину, отряд всадников неспешно идёт берегом реки. Здорово припекает, но, к счастью, то и дело облегчение приносит ветер. Выручает и близость реки — то один, то второй подъезжает к лениво текущей Селенге и, зачерпнув в шапку воды, обливает голову, тормоша волосы. С одной стороны реки — равнина, покрытая ковром высокой травы. Сильный ветер заставляет её с шумным шуршанием сгибаться под своим напором, словно он пускает волны в этом зелёном море. Невысокие сопки с частыми гранитными выступами тянутся вдоль противного берега, то отдаляясь от реки, то подступая к воде вплотную. Там же стоял сплошной хвойный лес. На более пологом берегу, где шёл отряд, преобладал лесостепной ландшафт, с невысоким кустарником и редколесьем. В траве жили своей жизнью многочисленные насекомые, ни на минуту не прекращавшие стрекотать.

— Жарко! — проговорил передний всадник и вытер кепкой мокрую шею.

Это был крепко сбитый мужчина, обладатель шикарной бороды, солнцезащитных очков «Polaroid» и огромного медного креста на мощной груди. Конь, захрустев под копытами мелким камнем, остановился на пригорке, слушаясь хозяина. Тот, привычным движением руки отогнал назойливых жужжащих мушек и, сняв очки да приложив ко лбу ладонь, стал осматривать окрестности. Близ каменистого берега метрах в двухстах, он приметил небольшую рощицу редко стоящих осин, растянутую вдоль берега.

— Вона, туда и пойдём, роздых себе устроим! — сказал он остальным.

— Кузьма Фролыч, — позвал его отнявший от глаз бинокль товарищ. — Глянь, там и Хилок в Селенгу вливается.

— Ну и ладненько, — обнажив ровные крупные зубы, проговорил Усольцев с усмешкой. — Вот меня завсегда удивляло, что для кажной речушки или острожка у вас уже и названьице имеется. Выходит, что и придумывать ничего не мочно?

— Тебе жёнушка не говорила, откель оные знания? — улыбнулся немолодой радист группы. — Знамо дело, говорила. Кстати мы пришли, а это значит, что надо место под крепость смотреть.

— А что тут смотреть? — пустив коня шагом, отвечал казак. — Не по тому берегу мы идём.

Радист согласно кивнул:

— Тут мы дали маху — тот берег и выше, крепче, да и лес стоит там. Но зато тут я заметил жирные глины в низинах, пригодится. Да и на Хилке глина и песочек тоже есть.

— Эка вы к камню страсть имеете! — обернулся к собеседнику Усольцев.

— Строить надо крепко! Чтобы наши остроги не пожгли! Уголь, кстати, на Хилке тоже есть.

— Нас не выбьешь! — воскликнул Кузьма. — Кому это по силам? Разве что дикие тунгусцы, яко зверь хищный, схватят да убегут, что на тракте было?

А на тракте случилось то, чего прежде там не бывало. И хотя ранее, бывало, пытались нападать на ангарские караваны желающие разжиться грабежом окрестные тунгусы, их потуги не выходили ангарцам до того раза дорого. Но весной едва не сгорел недостроенный Читинский острог, подвергшись нападению диких тунгусов. Тогда рано утром, в рассветной дымке, крепостица была окружена тремя сотнями или около того, воинов местного князька Табуная. Тогда они смогли спалить угловую башенку, да сложенный для дальнейшего строительства лес и запасы пакли. Поранили они тогда стрелами до двадцати человек, а двух стрелков-бурятов уволокли с собою в тайгу. После того, как нападавшие были рассеяны, потеряв перед недостроенными стенами острога чуть менее ста человек убитыми и ранеными, на поиски двух стрелков отправили несколько групп. Но они так и не смогли найти пропавших, лишь позднее, в одном из разгромленных кочевий рода Табуная было обнаружено одно из ружей бурят. С тех пор тракт охраняли казаки, а нежелающих жить в мире тунгусов они постепенно выдавливали из тех мест совместными со стрелковыми полусотнями рейдами. Одним из факторов снижения напряжённости было открытие меновых центров в острожках, где лояльным туземцам было позволено производить обмен выделанных шкурок, а также скот и птицу на разнообразную утварь и железное оружие.

Помимо Читинского острога и Нерчинского рабочего посёлка, главной базой в Забайкалье должен был стать Селенгинск. Поначалу его хотели ставить ближе к устью крупнейшей, впадающей в Байкал, реки, но неспокойная ситуация на тракте вынудила ставить посёлок гораздо выше. В итоге выбрали местность в устье Хилка, по которому двигались все караваны, идущие на Амур. Ранее для этого использовали реку Баргузин, но дорога через перевал Баргузинского хребта оказалась гораздо труднее, чем через его Яблонового собрата. Со временем Байкало-Амурская дорога устроилась, осталось лишь заселить эту линию. Но сказывался острый недостаток переселенцев, поэтому приходилось обходиться казаками Усольцева, уповая на очередной царский караван.

— Назад пойдём ближе к вечеру, — объявил Усольцев своим товарищам, — когда жара спадёт.

— Разумно, — согласился Владимир, радист отряда. — Я попробую передать о найденном месте в Усть-Селенгу.

После того, как каша была съедена, а чай допит, людей потянуло ко сну. Ласковый ветерок, шум листвы над головой, плеск реки, посвист птиц — после обеда всё это действовало особенно умиротворяюще и убаюкивающе. Оставив двоих караульных, Усольцев и остальные, кроме радиста отряда, возившегося со своим аппаратом на ближайшем пригорке, завалились на траву в рощице, постелив себе кафтаны. Один из караульных, казак Ларион всё же решил искупаться в Селенге, обойдя рощицу тонких осин и с час понаблюдав за безлюдной лесостепью. Сказав своему коллеге, буряту Баиру приглядывать в оба, он приставил карабин к огромному камню, лежащему на берегу немного выше лагеря и лихо скинул исподнее, положив его на этот же тёплый камень. Вскоре он вошёл в прохладную воду, испытав самое настоящее блаженство. Баир же с явным неодобрением косился на казака, плескавшегося в воде, словно неразумный ребёнок.

«Пойду, поговорю с лошадьми» — подумал он и, повесив карабин на плечо, направился к пасущимся у опушки животным. Едва Баир погладил свою пегую лошадь по морде, зашептав ей на ухо ласковые слова, как ветер донёс до уха бурята далёкий конский топот. Сглотнув, он побежал к краю осинника, что занимал ангарцы. Так и есть, поднявшись по склону холма, по зелёному полю неспешно двигались всадники. Тогда Баир решил сосчитать их, но остановившись на двух десятках, он запутался и помчался будить атамана.

— Эй, Баир! Ты чего забегал? — почувствовав нечто неладное, Ларион тут же вышел из воды, с шумом расталкивая воду.

Прихватив карабин, он поднялся по обрывистому берегу и охнул, после чего принялся звать радиста, который неподалёку пытался совладать с помехами.

— Владимир! Владимир! — пригибаясь и поглядывая на приближающихся конников, звал его казак.

Но у радиста на голове были наушники, потому он не мог его услышать. Тогда Ларион, перекрестившись, рывком достиг радиста и обхватив его за плечи, потянул на траву. Владимир, завалившись набок, посмотрел на казака такими широко раскрытыми глазами, полными недоумения и какого-то омерзения, что Ларион смутился. Он вспомнил, что совершенно гол и едва успел высохнуть. Прикрыв срамоту одной рукой, второй он указал радисту на чужаков, положив карабин рядом. Всё, бежать назад было уже поздно. Стащив рацию с пригорка, они залегли на его склоне, надеясь, что их не заметят.

В осиннике же, тем временем, заливали костёр, собирали вещи и уводили лошадей за редко стоящие деревья. Усольцев решил пропустить незнакомцев, не вступая с ними в контакт. Он надеялся, что за листвой их могут и не заметить. Вскоре чужаков можно было разглядеть не только в бинокль. Атаман насчитал не менее тридцати всадников. Судя по их виду, они сами были не из этих мест. Хоть и несколько расслабленно, но они всё же поглядывали по сторонам, время от времени громко переговариваясь. Осматривая этих людей, Кузьма отметил отсутствие у них закреплённого на одежде доспеха, разве что у многих на сером или тёмно-синем стёганом халате была войлочная накладка.

— Куяк поддетый, верно, как и у тунгусцев, — процедил он, всматриваясь в чужаков.

У небольшого количества конников были и нашитые на войлок железные пластины. У немногих были пики, а вот луки, похоже, были у всех. У некоторых на боку наличествовали сабли и кинжалы. В целом на серьёзных воинов они не тянули, но и расслабляться не стоило. Это были уже не знакомые всем сибирцы, а дети степей — халхасцы. И направлялись они прямо к пологому берегу Селенги — попоить своих коней.

— Казачки! — прошипел Усольцев своим товарищам, что стояли позади него среди деревьев. — Позаботьтесь, чтобы наши лошади не заржали, почуяв чужих!

Баир и несколько казаков уже гладили своих животных, остальные, сжимали карабины и ружья, напряжённо смотрели на приближающихся степняков сквозь листву и ветви деревьев. Бинокль атамана скользил по фигурам чужаков, их коням, пока случайно глаз не зацепил светлое пятно в паре десятков метров от крайнего правого всадника.

— Пресвятая Богородица! — воскликнул Усольцев. — Ларион, еттить твою за ногу! Лихой тя попутал?

— Нешто этот дурень на берегу заховаться не сподобился! Вона, Володимер тако же с ним! Господи, поможи! — заволновались казачки.

Их сотоварищи находились в опасной близости от нежданных гостей. Причём ползти в сторону берега уже было поздно, да и спрятаться там было негде. Разве что…

И тут залёгшего за пригорком Лариона ожгло словно плетью! Одёжу-то свою он так на каменюке той, что на берегу лежит, и оставил, вот сейчас заметят её! И тут же высокий гортанный голос заставил сердце его сжаться от тоски.

«Приметили, бес вас раздери!» — уныло подумал казак.

Близкий топот конских копыт громом отдавался в его голове — двое степняков, озираясь, подскакали к камню. Один из них пикой подцепил шмотьё Лариона и, ощерившись, что-то крикнул идущим берегом собратьям. Второй, хлестанув коня плёткой, закружился на месте, выискивая, где бы мог скрыться обладатель этой одежды, слишком свежей на вид, чтобы лежать тут долго. Следы на прибрежном песке, ведущие к траве, он приметил сразу. Глубокие следы, а это значит, что кто-то так быстро бежал от страха, заметив воинов Тушету-хана Гомбодорджи, что позабыл свои одеяния. Мгновение спустя кто-то из них заметил и множество следов копыт — лошади ангарцев тоже пили на этом месте. Ситуация поменялась — тут был небольшой отряд врага, а не отдельный человек. По всей видимости, думал старший отряда, это дружина мелкого бурятского князька, с которой они легко справятся. А потом легче будет и взять их становища.

— Приметят чичас его, Кузьма Фролыч! — на плечо Усольцева легла тяжёлая рука Осипа, бывшего енисейского сотника. — Надо выручать казачка, хоть и дурень он! — прохрипел он на ухо атаману, не отрывая взгляда он пригорка, за которым были его товарищи.

— У всех ружья заряжены? — оглядел казаков атаман. — Едино выступать надо. Надобно привлечь их к нашей стороне.

Баир, не раздумывая, хлестанул своего любимого коня со всей силы, да так что у него на боку рубец кровавый проступил. Заржал его верный конь, да больше от обиды, чем от боли. Зато степняки тут же встрепенулись, а несколько стрел спустя несколько мгновений просвистели над головами затаившихся между деревьев опушки казаков. Они уже видели то мелькавшие между тонкими деревцами редкие тени, то поднимающиеся над низким кустарником фигуры. Пущенные халхасцами стрелы большей частью прошли мимо стволов осин, не причинив вреда, некоторые застряли в деревцах, а одна угодила-таки в лошадиный бок. Несчастное животное всхрапнуло от неожиданности, да тонко заржало. Тут же слитно, заглушая лошадиное ржание, казачки грохнули десятью выстрелами, кто лёжа, кто с колена, после которых с коней упало несколько человек. Стрелы засвистели чаще, всадники принялись крутить карусель вокруг рощицы, осыпая её стрелами, пытаясь нащупать, где именно сидят их неприятели. Они, уже видавшие джунгарских стрелков из аркебуз, знали, что времени после залпа теперь у них достаточно, чтобы попытаться атаковать врага. Несколько халхасцев уже спешились и, выставив копья и достав сабли, с опаской, но не медля, вошли в рощицу. Всадники, гарцуя, пускали стрелу всякий раз, как выискивали опытным взглядом фигуру врага. За тонкой осинкой не спрячешься, а под редкий куст не забьёшься. Вскрикнул один казак, судорожно пытавшийся перезарядить карабин, потом ругнулся второй — вокруг ран расплывались кровавые пятна. Не обращая на ранения внимания, ангарцы перезарядили оружие — и снова, залп. Пятеро спешившихся врагов упало в траву, а двое уткнулись в конские гривы, выронив луки. Далее ангарцы стреляли вразнобой, по готовности. Потеряв ещё несколько человек, халхасцы решили поскорей убраться. К несчастью, путь их бегства пролегал аккурат мимо не вступавших до сих пор в бой двоих ангарцев. Большая часть уцелевших степняков и не обратила на затаившихся людей внимания, но уходившая в степь берегом реки четвёрка всадников окружила их. Владимира и Лариона едва не потоптали копытами и лишь вид голого бородатого казака отсрочил их неминуемую гибель. Радист схватился было за винтовку, но один из всадников резким движением рук ловко отсёк ему кисть широким и острым лезвием гуань дао, захваченном им в бою с ханьцами. Второй же всадил Владимиру в спину пику, заставив его изогнуться с мучительным стоном. Голова его дёрнулась, а тело напряглось, здоровой рукой он схватил горсть земли. И тут, дико заорав, Ларион, резко откатился в сторону, между лошадиных ног, получив, однако, сабельный удар по плечу. Обливаясь кровью, он разрядил свой карабин в одного из степняков, выбив его из седла. Пока всадники разворачивали коней, громыхнули выстрелы со стороны осинника. Ничего не видящими от боли и шока глазами Владимир уставился в ту сторону, стараясь уползти прочь от конского топота. Десятка ангарцев неслась к пригорку, на ходу стараясь зарядить ружья и карабины. С разбитым черепом упал ещё один враг, а двое оставшихся, зарубив Лариона, понеслись прочь. Послышались вопли, полные гнева и ненависти, казаки бессильно остановили свой бег на злосчастном пригорке. Враг ушёл, оставив половину своих воинов лежать в буйной степной траве.

— Там у осинника раненые валялись, дорежьте, иродов, — глухо приказал казакам Усольцев. — А вы положите Лариона на коня.

— Довезём Володимера ли? — участливо спросил кто-то. — Эх, по дурости пропали. От лешшой! — добавил со вздохом другой.

— Довезём! И Лариона тоже, у острожка и похороним. Лошадей неприятельских ловите и ходу! — Кузьма поднял уже перевязанного радиста, потерявшего сознание и ровным шагом направился к лошадям. — А крепость тут будет стоять, — негромко проговорил он и до боли сжал зубы.

Белореченск, май 7151 (1643)

— Засурский! Иди, твой черёд! — выкрикнул улыбающийся Яромир, выйдя из-за двери. — Я в Железногорск на два года, — похвастался мальчишка окружившим его товарищам.

Сегодня в Белореченской начальной школе распределяли тринадцати-четырнадцати летних мальчишек и девчонок в средние школы, каждая из которых была с тех уклоном, в котором у того или иного подростка был наибольший прогресс и, самое главное, желание постичь нечто новое. Как уже давно было отмечено, никакой разницы между детьми членов экспедиции и переселенцами в понимании учебной программы не было.

— Великий Ломоносов вон, из простых поморов вышел! А каков стал в итоге! — всегда говорил по этому поводу своим коллегам Радек.

Большинство способных ребят старались отправлять в наиболее востребованные отрасли — металлургию, машино- и станкостроение. Единицы наиболее одарённых ребят отправляли в Порхов, к профессору Сергиенко на обучение. Сам Иван мечтал быть мастером-литейщиком и работать в орудийном цеху. Ему даже снилось, как из отлитых им стволов ангарские артиллеристы сокрушают врага. Вот только какого именно? Этого он не знал, а после пробуждения уже и не вспоминал об этом. Надеясь на то, что его также как и Яромира отправят в Железногорск, Иван потянул ручку двери учительской.

— Иван, — мягко сказал учитель физики и механики, когда он вошёл в кабинет после только покинувшего его Яромира. — Проходи, садись.

Бывший волжанин с замиранием сердца ожидал слов директора, который должен был объявить, куда именно его направят.

— Иван, после того, как мы посмотрели общие результаты твоей учёбы в начальной школе, а также приняли во внимание твой интерес к машинам и механизмам, — проговорил, поглядывая в бумаги, директор. — Было принято решение направить тебя помощником машиниста паровоза на железногорскую пристань, либо помощником машиниста на пароход «Тайфун», что таскает баржи с углём на ту же пристань. Что тебе интереснее, Ваня?

— Эка, далёко как всё! — протянул было Иван, но тут спохватился. — Спасибо, Сергей Олегович! Я хочу на паровоз!

Это профессия была редкостью, ведь машинистов можно было сосчитать по пальцам. Вначале на небольших участках рельсы прокладывали для вагонеток внутри цехов, а также на небольшие расстояния от угольной шахты и места забора рудной породы. Тут уж вагонетки тянули на оленьей тяге. Первый паровоз, который тянул длинную вереницу вагонеток, а потом и платформ с грузом был собран и начал работать у железногорской речной пристани. Второй задымил рядом с посёлком угольщиков.

— Ну что, Ванька, куда? — обступили его любопытные товарищи, когда Засурский, наконец, покинул учительскую.

— На железногорскую пристань, паровоз водить, — с гордым видом отвечал тот. — В августе на пароход и туда, работе машиниста учиться!

Ребята поздравили друга, похлопали по плечам, а потом проводили в кабинет следующую соискательницу — Маринку Коломейцеву, дочку старшего радиста Ангарска. Про счастливого Ванюшку уже и позабыли, а он, сияя от радости и насвистывая, шёл в столовую. Быстро человек привыкает к новому. Вот сидел сейчас вчерашний крестьянский сын, наворачивал картофельное пюре с куриными котлетами, да попивая сладкий чай с молоком, и не вспоминал уже ни свою деревеньку, ни любимого пса. Позабыл он уже оставленных на голодную смерть больного деда с бабкой и страхи все свои былые оставил. Нынче этого настырного белобрысого паренька не испугать просто так. Теперь жизнь другая пошла. Сейчас он думал о том, что уходящий завтра утром к Усолью пароход «Гроза» доставит его домой и он похвастается перед всем ангарским посадом своим удачным назначением. Да и его друг — лохматый Буян, верно уже подрос, как хочется повозиться с ним вдоволь!

Ангарск, Кремль. Июнь 7151 (1643)

Очередное собрание ангарского руководства проходило на садовой веранде. Текущих вопросов накопилось с добрых два десятка. Для начала помощник Дарьи отчитался о мерах, принятых во Владиангарске, этой осенью ожидающем прибытия крупной партии переселенцев. В том числе о новых бараках в карантинной зоне для лиц, чьё состояние здоровья опасно не только для них самих, но и для окружающих. Лишь после проведения необходимой профилактики эти переселенцы смогут получить карту гражданина и предписание к поселению в том или ином населённом пункте. На этот год было также намечено переселение до двух-трёх сотен человек в Приамурье из числа новых переселенцев и уже осевших на Ангаре людей.

— Пригодные под пашни земли на нижней Зее уже размечены. В том же районе замечены планировавшиеся Векшиным выходы угля на поверхность, — отрапортовал прибывший с Амура Васин. Он и возглавит караван, что пойдёт уже до самой Зеи.

— Конфликта с местными не будет? — спросил Соколов. — Это свободные земли?

— Так точно, Вячеслав Андреевич, свободные, — пробасил Олег. — Мы со старостами окрестных поселений всё разруливаем, не беспокойтесь.

— Я хочу решить вопрос о вопиющем для нашего общества случае. Все предыдущие подобные явления гасились заранее, — придвинула себе листок Дарья. — Я говорю о жестоком обращении с детьми. Дети, как мы все знаем, наше главное богатство!

— Что случилось? — нахмурился Вячеслав.

Остальные тоже невесело переглянулись, даже среди своих, членов экспедиции, порой случались и нервные срывы и драки и жестокие отношения в семье. До поножовщины, к счастью дело никогда не доходило, но и тут реакция власти была быстрой и жёсткой. Бузотёров обычно закрывали на былые пятнадцать суток и за это время они помогали в работе бригаде ассенизаторов. В коей некогда трудился князёк Хатысма. Причём трудился до самой смерти от старости. Всеобщего внимания и смешков хватало для того, чтобы следующие конфликты гасились в зародыше. Да и окрестные князьки о судьбе некогда сильного князьца Хатысмы знали крепко — сыновья их, в обязательном порядке учащиеся в посёлках ангарцев, рассказывали об этом. Отцы слушали и мотали на ус.

— Два случая, которые уже из ряда вон! Один из них — наш соотечественник, что особенно больно, — продолжала жена ангарского князя. — Александр Стрекалов, старший мастер бумажного цеха в Васильево. Жёны его: Елена — из местных, девятнадцати лет и переселенка Устинья двадцати лет и прежде жаловались на жестокое отношение к ним и детям со стороны мужа…

— И что? Не провели с этим засранцем беседу? Староста, комендант, что они сделали? — стукнул кулаком по столу полковник Смирнов.

— Староста его постоянно покрывал, как и комендант, — ответила Дарья. — Всё выяснилось обращением лично мне воспитателя васильевского детского сада. Проходящим из Новоземельска до Удинска пароходом только вчера вечером мне было передано её письмо.

— Алексей! — жёстким голосом Соколов позвал начальника ангарской милиции, созданной только в прошлом году. В принципе, это была не совсем та организация, что помнили члены экспедиции. Тут, на Ангаре в каждом посёлке был военный комендант, у которого под началом находилось от десятка и более мужиков. То есть по сути, это были отряды народной самообороны. Возглавлял и координировал их работу один из рабочих экспедиции, в прошлом старший лейтенант архангельской милиции Алексей Найдёнов.

— Да, Вячеслав Андреевич, уже отправляюсь после собрания! — записывая что-то в свой блокнот, отвечал Алексей.

— К нам этого подонка сначала приведи, на рожу его посмотреть! А также старосту и коменданта, — приказал Смирнов. — Потом уже репрессии к ним принять будем. А что со вторым случаем, Дарьюшка?

— С этим товарищ Найдёнов разобрался два дня назад. Там дело было в посёлке угольщиков в Алёхино. Один урод систематически избивал всю семью, причём они все держали в секрете и молчали. Опять же, благодаря сторонним людям узнали.

— Да я сегодня утром прибыл из Алёхино с мужиками, отчёт составил. Вячеслав Андреевич, думаю, надо его выгонять.

— В смысле, выгонять? — удивился Радек. — Из нашей Ангарии выгонять? А рабочие руки?

— Нет, Николай Валентинович, Алексей прав, надо выгонять, — проговорил Соколов. — Заодно покажем остальным людям, что нам такие переселенцы не нужны. Юрий!

— Да, Вячеслав Андреевич! — встрепенулся мурманчанин, возглавляющий печатный цех Ангарска.

— Я тебе накидаю позже черновик, а ты распишешь в красках. Надо будет расклеить в каждом посёлке на стендах под стеклом — чтобы люди читали. А насчёт рабочих рук, — усмехнулся Вячеслав. — Матусевич нам нашёл их четыре сотни, надо теперь правильно раскидать их по объектам.

— Ты о маньчжурах? — поднял бровь Радек. — А будут ли они работать?

— Собственно маньчжур там нет — в основном китайцы, немного монголов и ещё непонятно кого. Будут работать, никуда не денутся, — отвечал полковник. — Теперь обсудим теперь самое важное направление — Амур и Сунгари. Сначала по вооружению. Новые артиллерийские системы в бою с маньчжурами показали себя прекрасно, благодаря им Матусевич не стал раньше времени раскрывать все карты. Сотня картечных пуль выстрела скорострелки хорошо прореживает строй врага. Но уж больно отдача сильна — наводку сбивает, это единственное замечание Игоря.

— Можем треножный лафет тяжелее сделать, — оптимистичным голосом сказал Радек. — Ничего не собьёт!

— Нет. Не пойдёт. И так сто килограммов железа. Необходим противооткатный механизм — скорострельность повысится раза в два! — возразил Смирнов.

— Ясно, но тогда, Андрей Валентинович, будет использован принцип меньшего количества и лучшего качества, — посмотрел на полковника профессор, записав в свой блокнот его пожелание.

— Ничего страшного! Дальше — после боя появилось много желающих записаться в рейтары. У местного протеже Игоря — князя Лавкая уже пятисотенный полк, а отбоя от желающих нет. Матусевич хочет сформировать кавалерийскую бригаду из трех полков, под началом Лавкая и трёх князцов — у Игоря есть на примете трое толковых.

— Что будет нужно для этого, Андрей? — спросил, готовый записывать Соколов.

— Матусевич требует кирасы со шлемами, сабли и пистолеты на полторы тысячи человек. Карабинов сотни три-четыре.

— Доспехи и сабли сможем сделать, с огнестрелом не всё так просто. Карабины точно не сможем дать, у нас казачки на тракте[8] не все ещё с ними, а там у нас наклёвываются проблемы с туземцами. Дорога на Амур и прикрытие Нерчинска не менее важно, чем крепость на Сунгари. По капсюльным пистолям — не более трёх сотен.

— Понятно, пока что можно с успехом отбиться и одной артиллерией. Тем более, что две канонерки находятся в прямом управлении сунгарийского воеводы, — отвечал Смирнов.

— А ещё на днях Сазонов с отрядом уходит к устью Амура. Застолбить место для нашего первого порта на берегу моря. С ним будет и Фёдор Сартинов. Также вторая задача Алексея — это установление контакта с народом айнов. По нашей истории, мы помним, что айны довольно лояльно относились к русским первопроходцам, а также в культурном плане стояли несколько выше остальных народов Дальнего Востока. Я думаю, он справится. Тем более, в его положении, — улыбнулся Соколов.

Глава 5

Нижний Амур, июль 7151 (1643)

После Зейска ландшафт местности поменялся, горы постепенно отдалялись от реки. Теперь, на смену высоким и скалистым берегам, теснивших Амур и заставлявших его ускорять бег своих вод, пришла широкая долина. Низменные и местами заболоченные берега, покрытые сплошным зелёным покрывалом леса, не являли поглядывающим по сторонам ангарцам иных людских поселений. Разве что иногда бывал виден поднимающийся над лесом дым. Ближе к реке Бурея стали попадаться человеческие жилища, становища охотников, а то и небольшие поселения местных амурцев. Течение Амура замедлялось по мере того как «Тунгус» всё дальше уходил вниз по реке. Остановки делали в основном на многочисленных амурских островах, поросших лесом и кустарником. Там же иногда происходили обмены с амурцами — всякого рода стеклянные и железные безделушки, простейшие ножи, топорики, иглы и прочее меняли на свиней, кур да гирлянды копчёной рыбы. Туземцы при этом с изумлением таращились на ангарских тунгусов и дауров, что с ними разговаривали при обменах. А потом ещё долго смотрели, как наряженные в странные серо-зелёные одежды, они разводили огонь и готовили еду — куриную похлёбку с кашей, а свинину, порезанную на кусочки, нанизывали на железные спицы и клали на железные же коробки на ножках, что эти странные люди снесли с огромной лодки.

Несколько амурцев, что поначалу не решались подойти к своим соплеменникам, которые были так на них непохожи, всё же сподобились на этот шаг. Сидящий на корточках у костра даур, помешивая бурлящее в котле крупяное варево, слушал подошедших к нему щуплых мужичков:

— Видели мы таких людей, что ходили по Амару на дровяных плотах, спустились они с Буреи и ушли вниз.

— Такие люди, ангарцы? — даур показал на капитана Сартинова, что дул на ложку с горячей пшёнкой.

— Такие, — хором согласились туземцы, добавив, что у тех, кого они видали, бороды, однако, были у всех. — Да и одеты по иному, а люди те же.

Не здешние и местности не знают, таков был вывод амурцев.

— Ангарцы знают, куда мы плывём, — пожал плечами даур. — Ладно, стойте тут, я пойду скажу нашему старшему человеку.

К Сазонову, который долго выбирал шампур с негорелыми и сочными кусочками для Евгении, подошёл зейский даур Александр:

— Товарищ воевода, они, — показал он на мнущихся у костра туземцев, — говорят, что видели ещё ангарцев. Они спустились по реке, что втекает в Амур и ушли на плотах ниже.

Алексей моментально подобрался, нахмурился:

— Никаких ангарцев они видеть не могли, Саша. Они видели казаков, это люди одной крови с нами.

— Ангарцы, стало быть? — не понял даур.

— Нет, русские. Ангарцы — это потому что мы живём в Ангарии, а так мы такие же русские, как и те казаки, что видели твои люди. Зови их сюда, переводить будешь.

С собой, к устью Амура, Сазонов взял нескольких дауров, что за два года научились русскому языку, да десяток тунгусов-стрелков, что пришли на Амур недавно, с последним караваном. Остальными членами отряды была молодёжь из переселенцев и десяток морпехов и рабочих. Всего на канонерке и в крытой барже что была прицеплена к «Тунгусу», было тридцать шесть человек. Чтобы в пути не заниматься порубкой дров для паровой машины, в Зейске на баржу складировали прессованные древесные и угольные брикеты — отходы дегтярного-скипидарного производства.

Сазонов, в принципе, был готов увидеть на Амуре казаков. В связи с тем, что условия продвижения их в Сибирь несколько изменились, по иному пошла и русская колонизация этих земель. Как и прежде Якутск был центром экспансии в восточной Сибири. Туда же направлялись царские караваны, а Туруханск, стоящий на Енисее близ устья Нижней Тунгуски стал динамично развиваться. По Нижней Тунгуске казаки проникали на Лену или Вилюй, её приток, добираясь до Якутска. Раньше прежнего был основан Охотск, открыто Охотское море. Ну а то, что казаки добрались до Зеи и Амура уже испытали на себе и ангарцы, отбив их атаку на строящийся острог. До сих пор не было ясно, отчего так случилось, и кто именно был инициатором этого нападения. Стало быть, они плавают по Амуру, в его среднем и нижнем течении. Алексей передал своим людям быть предельно внимательными и осторожными — не хотелось бы получить ещё одно огневое столкновение с казаками.

— Если видим их, расходимся и радируем в Зейск, — объявил Алексей.

— А вариант того, что они сами подгребут к нам, не рассматривается? Например, попросить чего пожрать, — уточнил один из рабочих.

— Поделимся, коли надо будет, — согласился Сазонов. — Мы не жадные. Тогда надо будет их хорошенько расспросить. Кто, откуда, куда дошли и прочее. Ладно, собираемся.

Албазинский воевода всё же был заинтригован появившейся информацией. Интересно, думал он, а бывшие тут казаки в курсе согласованных с царём в Москве границ?

Дальше путь проходил по населённым местам. Делая остановки близ посёлков, Сазонов первым делом направлял дауров расспросить местных — видали ли они казаков. И если туземцы не успевали сбежать, то в обмен на нож или стеклянную игрушку, они делились информацией. Как оказалось многие казаков видели, а ушлые бородачи успевали этих людей не просто объясачить, но ещё и привести в подданство к московскому царю. Причём даже те поселения, что находились на принадлежащем ангарцам берегу Амура. Сазонов мрачнел день ото дня, стало ясно, что здешние казаки договор не читали. А кабы и читали, исполнять его не собираются. Жаловаться в Москву — бессмысленно, потому как царь, даже если и захочет наказать виновных, то вряд ли у него выйдет оное. Потому как воеводы якутские или охотские повздыхают да разведут руками, сетуя на воровских казаков, для коих законов нету.

Вечером, вдоволь накупавшись в тёплой воде Амура, Сазонов пришёл в свою каюту и, скинув рубаху, рухнул на кровать. Вскоре он примостил мокрую ещё голову на бёдра жены и закрыл глаза. Минут двадцать они молчали, каждый был погружён в собственные мысли. Наконец, первой не выдержала Женя:

— Мы легко прогоним их с нашего берега. Не переживай так, — она запустила тонкие пальчики в волосы Алексея и принялась мягкими движениями массировать кожу головы, снимая напряжение и успокаивая мужа.

— Да я не переживаю, — отвечал он. — Карты у нас в Москве утверждённые, с этим проблем не будет. Я вот что думаю, а что если твой отец…

— Ушёл на северный Сахарэн? — вздрогнула Женя. — Возможно. Стычки с сумэренкур были часты, а айну на Амуре мало.

— Сумэнкур — это нивхи?

— Да, нивх на их языке означает человек. У нас то же самое, айну — это тоже человек.

— Почему у вашего народа нет своего письма? Ведь у вас богатый язык, красивые песни. Почему у вас есть сильные воины, но нет государства, за которое они могут постоять все вместе?

— Откуда я могу это знать, любимый? — она аккуратно приподняла голову мужа, лежавшую у неё на бёдрах и встала с застеленной даурской вышивной тканью кровати. — Спросишь это у моего отца.

«Если он ещё жив» — вздохнул Алексей. Он знал, как Женя была счастлива после того, как он рассказал ей о том, что они пойдут к амурскому устью. Она так мечтала вернуться домой, увидеть родителей и братьев, у которых её украли дикари. Теперь он надеялся на то, что её мечты сбудутся. За то время, что Алексей взял её в жёны, прошло уже шесть лет. За это время девушка превратилась в женщину и мать двоих детей, оставленных в Албазине с воспитателями детсада. У Сазонова было два сына — пятилетний Кузьма и трёхлетний Фёдор. Но на этом он останавливаться не собирался. Женя, тем временем, потушила лампу, погрузив каюту в полную темноту, и открыла окошко, прикрыв его тканью, защищавшей от насекомых. После чего лежащий на кровати мужчина с удовлетворением услышал, как прошуршало спадающее на пол платье, а к его животу прикоснулись горячие губы.

Наутро «Тунгус» продолжил свой путь до устья великой реки. Мимо неспешно проплывали огромные, насколько хватало взгляда, пространства, покрытые зелёным морем леса. Невысокие, пологие сопки держались дальше от берега, где всё чаще встречались песчаные пляжи. И острова, острова… Казалось, водная дорога бесконечна. А его многоголосие птиц по опушкам густых, подступающих к реке лесов! По ночам они не замолкали также, присоединяясь к амурским рыбам, что резвились, булькая и плескаясь, постоянно заставляя Сазонова просыпаться. Он ждал от казаков ночного нападения на канонерку со стороны реки, поэтому в караулы выделил дополнительно ещё два человека. Однако всё было спокойно, день за днём проходил без происшествий. Пока в один из жарких солнечных дней прямо по курсу «Тунгуса» не оказались те, кого уже, прямо скажем, заждались! Дощаник — небольшой плоскодонный речной кораблик, похожий на большую лодку с парусом, резво пытался отвернуть к правому берегу. Находилось в нём восемь человек, в бинокль было видно, с какими настороженными лицами бородачи поглядывают на приближающегося к ним и пышущего чёрным дымом «Тунгуса». Испуга у казаков не было, как у многих туземцев, но ничего хорошего от встречи они не ждали.

— Ну что, Алексей Кузьмич, сближаемся? — Сартинов озабоченно посмотрел на Сазонова, стоящего на лестнице, ведущей в рубку.

— По-хорошему, надо бы перекинуться парой слов, — отвечал тот, не отводя бинокля от глаз.

— Ну они-то этого явно не желают, — напряжённо улыбнулся капитан. — Сам видишь, как к берегу стремятся уйти.

— Давай тоже притормаживай и к уходи к берегу!

— Кузьмич, помнишь, ты сам же говорил, встретим, мол и расходимся, — негромко сказал Фёдор воеводе.

— Говорил, — согласился Алексей. — Но попробуем с ними языками зацепиться. Людям пока боеготовность объяви, Фёдор Андреевич.

Дощаник успел пристать к берегу первым, а казаки покинули своё судёнышко, укрывшись в лесу. Искать их было делом не только бессмысленным, но и опасным. Получить пулю в лесной чащобе проще простого, а вот качественного лечения не обеспечить. Подошедшие на лодке к дощанику матросы осмотрели его, держа опушку под прицелом. Ничего особенного — если что тут прежде и было, то казачки всё забрали с собой.

— Пусто! — привстав, крикнул Матвей — молодой парень из переселенцев, когда лодка уже отчаливала от берега, направляясь обратно к канонерке.

Из-за деревьев вдруг грянул выстрел и Матвей, обдав сидевших в лодке товарищей кровью, упал на поперечную скамейку, будто подтолкнутый кем-то невидимым. Остальные тут же принялись стрелять в сторону порохового дыма, висевшего на опушке. Не медля, четвёрка ангарцев выскочила из лодки, брызги полетели в стороны. Один из морпехов, бывших в лодке, отбросив карабин, достал из кобуры револьвер и решительным броском преодолел мокрый песок и низенький обрывистый берег, поросший клочкообразной травой. Прячась за деревьями, он с фланга пробирался к месту столкновения. Тем временем, раздался гудок с канонерки, это «Тунгус», приближался к месту боя. У бортовых картечниц, одев бронь стояли стрелки, готовые обрушить на берег свинцовый рой. Но лес молчал, более выстрелов оттуда не последовало. А когда ангарцы прекратили стрельбу, на берегу не было слышно ни звука. Наконец, охватив опушку, с который был произведён роковой выстрел, они ворвались в примолкший лиственник. На краю леса ангарцы обнаружили привалившийся к дереву труп казака. Этот мужик получил две пули в грудь, а ружьё его, с тлеющим ещё фитилём валялось рядом. Это и был убийца. Обнаружились и кровавые следы, ведущие в заросли рябины. Там скорчившись, умер от ранений второй казак. Больше никого найти не смогли, а дальнейшие поиски прекратил Сазонов. Два найденных трупа погрузили в дощаник, туда же кинули и мушкет убийцы. Матвея положили там же, прикрыв плотной тканью. Дощаник прикрепили к барже, взяв его на буксир.

— Если они шастают по реке малыми группами, значит, недалеко острог или зимовье. Если нет, то они плавали бы ватагой, — проговорил Сазонов капитану. — Будем искать поселение.

— И что ты сделаешь, Алексей? — прищурился Фёдор. — Спалим его к чертям?

— Увидишь скоро, — стукнул кулаком по дверному косяку рубки.

Как оказалось, Алексей был прав — казачий острожек стоял неподалёку от места столкновения с казаками. Проплыв несколько километров вниз по реке, ангарцы приметили на левом берегу небольшое укрепление. Оно состояло из двух длинных изб барачного типа, соединённых частоколом, да пары широко сложенных башен. Заметили и канонерку, о чём возвестили удары по подвешенной железяке. Видимо, внутри крепостицы были не все её обитатели. Сазонов приказал матросам выводить дощаник, а Сартинову — дать протяжный гудок и подходить к берегу, насколько даст осадка. Когда случилось несчастье с Матвеем, этого сделать не удалось — помешала песчаная коса. Сейчас же укрепление казаков было как на ладони, а обе пушки главного калибра смотрели на него хмурыми взглядами озлобленных смертью товарища пушкарей. Сазонов осмотрел острожек в бинокль и приказал старшему корабельному артиллеристу:

— Заряжайте орудия, мужики! Если они будут сидеть за своим частоколом, надо будет пальнуть с недолётом.

Второй гудок звучал дольше первого, а часть экипажа, тем временем, уже находилась на берегу. После гудка, Сазонов, взяв из рубки рупор, также сошёл на берег, после чего обратился к казакам:

— Эй, в крепостице! Государевы ли вы люди, али воровские казаки, а ну — выходи на разговор к нам, людям ангарского князя великого!

— Мартын! Беда! Корабль, о коем баяли, с бесовским дымом заместо вёсел… — тучный казак, тяжело стуча сапогами, вбежал в душную светлицу, разбудив спящего после обеда пятидесятника.

— Что, Михалко?! — оторопел Васильев, хлопая осоловевшими глазами.

— Прибыл он, чего! Вона, идёт недалече по реке дым евойный поганый к небу подымается! — казак, надсадно дыша, буквально силой выталкивал Мартына из вороха тряпья.

Васильев, наконец, осознал, что ему пытается сказать Мишка и, подпрыгнув на лавке, схватился за саблю. Мысли тяжким ворохом пронеслись в его голове, он вспоминал, что ему говорил в Якутске воевода Пушкин. В висках отдавался гулкие удары в набат.

— Онегарцы, знамо, явились, — процедил он, положив на колени свои широченные ладони. — И чего им надобно?

— О том не ведаю, Мартын, — простодушно посмотрел в глаза пятидесятника Мишка. — Иттить надо.

И тут раздался долгий и протяжный рёв, будто подраненный дикий зверь испускал дух. У Мишки тут же скривилось лицо, будто он набрал в рот полную горсть кислющей клюквы. Да и Мартын малость струхнул, однако своему десятнику не показал оного.

— Пошли, чего встал, яко чурбан неповоротливый! — превзнемогая появившуюся дрожь в ногах, Васильев решительным шагом вышел на двор и направился к башне, что смотрела на реку. За ним обречённо поспевал Мишка. Казаки, между тем, уже заняли свои места на стенах, готовые отражать атаку врага. Фитили ружей курились струйками дыма, люди Васильева, кто напряжённо, а кто с изумлением, осматривали невиданный прежде речной корабль.

— Чего делать будем, Мартын? — зычно крикнул один из казаков, стоявших на стене. — Глянь, пушки какие немалые!

— Обожди, Сёмка! Чичас решим! — махнул на казака рукою Мишка.

Над рекой вновь раздался дикий рёв, идущий с корабля чужаков. Казаков пробрало до костей, кто-то даже выронил мушкет. Выругавшись на растяпу, Мартын посмотрел на своих товарищей — немногие из них решительно сжимали оружие. Большинство было подавлено видом пришедшего под их острожек онегарского корабля и жуткими звуками, исходящими из его нутра.

— Чёртов вой, — воскликнул кто-то. — Что там у них сидит на корабле?

— Мартын, дощаник наш! — возопил вдруг Мишка, приглядевшись. — А робяты ихде?

— Клятые онегарцы! Сучьи дети, — процедил пятидесятник. — Убиванные они, где им ещё быть? А теперь они и за нами пришли! Готовьтесь к смертному бою, братцы!

— Эй, в крепостице! — раздался властный голос с берега.

Казаки машинально притихли, слушая, что скажет этот онегарец. Мартын хмыкнул, прилаживая мушкет между зубцов частокола.

— Государевы ли вы люди, али воровские казаки, — продолжал кто-то из чужаков.

— Сам ты вор! — не выдержал один из казаков. — Ишь чего языком болтает!

— А ну, выходи на разговор к нам, людям ангарского князя великого! — закончил незнакомец.

Казаки переглянулись невесело. Мартын покачал головой и выглянул из-за частокола:

— А ты кто таков и пошто у вас дощаник наш? И где казачки мои?

— А ты иди сюда, коли не трус. Тут и поговорим.

— Не ходи, Мартын! Чую, выманить тебя хочет, поганый, — проговорил взволнованно Мишка. — Уйдём лесом.

— Супротив пушек тех не совладать нам, Мартын, — согласился с десятником старый казак. — Лесом уходить надо, Мишка верно бает.

Мартын невесело оглядел своих сотоварищей, снова покачал головой и задумался, опустив голову. Затем, ругнувшись, пихнул Мишку в толстый бок:

— Пошли, вызнаем, чего им надобно. Заодно про Микитку расспросим, может они и не убивцы вовсе.

— На туземцев диких нарвались, как Вихорка? — спросил Мишка, нервничая. Идти к онегарцам ему решительно не хотелось. Лучшим решением он считал уйти из крепостицы и переждать в лесу, покуда этот корабль уйдёт, всё одно лучше, нежели учинить с чужаками бой.

Выйдя из крепости, Мартын решительным шагом направился к берегу, щурясь от яркого солнечного света. Здорово припекало, в кафтане было очень жарко и Васильев постоянно отирал рукавом пот с красной от загара шеи. Когда пятидесятник ступил на прибрежный песок, к нему навстречу двинулся и чужак. За ним казак увидел ещё с десяток воинов. Все они были одинаково одеты, даже пара туземцев. Их-то чего нарядили?

— Кто таков будешь? — буркнул Мартын, вглядываясь в лицо незнакомца. Оно было тщательно выбрито, на немецкий манер. — Латынец?

— Ты пыл свой сбавь, казак! — резко бросил онегарец. — Звать меня Сазонов Алексей, а чин мой воеводский. Воевода я албазинский. Ну а ты кто?

— Пятидесятник я казачий, Мартын Васильев, — проговорил в ответ казак. Он чувствовал, как Мишка за его спиной и дышать перестал.

— Ну смотри, пятидесятник Васильев, внимательно, — воевода указал казаку на дощаник откуда уже убрали рогожу. Мишка подался вперёд — один из убитых, Микитка, был его дружком. Также среди тел Мартын увидел и мёртвого онегарца — молодого парня лет семнадцати. Потом воевода рассказал, как казацкий дощаник встретился им в пути и как казаки первыми начали стрелять, убив выстрелом в спину молодого матроса из команды корабля. Причём дело происходило на чужом для казаков правом берегу Амура.

— Теперь ты мне должен отдать пять человек, Мартын, — спокойным голосом, не терпящим возражений, проговорил Сазонов.

У Васильева перехватило дыхание, а стоявший сзади и не подававший признаков жизни Мишка шумно засопел. Мартына будто обухом ударили по голове, даже ноги едва не подкосились. С одной стороны он человек тёртый, опытный, многое повидавший в жизни. Не страшившийся переступить через кровь других и не дававший спуску пытавшимся провернуть это с ним самим. Он думал, что этот воевода начнёт орать, требовать отдать собранный ясак, грозить оружием, а, в конце концов, прикажет разбить их зимовье из тех грозных орудий, что стоят на его корабле. Но этот спокойный, уверенный в себе тон по настоящему расстроенного смертью одного из своих воинов нарушил то равновесное состояние, в котором находился пятидесятник.

«Стал бы Пушкин обо мне горевать?» — мелькнуло в голове Мартына.

— Это первый наш погибший товарищ на Амуре. Никто ещё не убивал у нас людей, кроме лихого человека с Руси, обманом пробравшимся к нам, да твоего казачка, — окончательно добил пятидесятника воевода. — Я, конечно, мог бы убить вас тут всех, да сжечь ваше смешное укрепленьице, но я хочу забрать пять человек.

— Погодь ты… — пересохло во рту у Васильева. — Пошто ты такое говоришь? Как это, отдать? Нешто они мне холопи какие? Да меня самого за такое дело! — перевёл дыхание Мартын. — На дыбу или в поруб!

Мишка, тем временем, начал пятиться задом, пытаясь вернуться в крепость и поведать товарищам о требовании чужаков.

— Мы не уйдём отсюда, пятидесятник, покуда я не пополню свою команду твоими людьми. У нас с царём Русским уговор о сём есть. Он нам по доброте своей исконной людей шлёт, а твои людишки учиняют убийства. Наш князь теперь, верно не захочет слать на Москву новых пушек для шведской войны. Потому как он будет крайне зол — у нас ещё ни одного воина не погибло в бою, а токмо из-за вашей злобы потеряли уже двоих!

Последнюю фразу воевода выкрикнул, а палец его упёрся в грудь Мартына. Мишка едва не брякнулся в песок, обернувшись назад. Воины воеводы, меж тем, сходили с корабля, охватывая берег.

— Сейчас я начну обстрел, а затем мы будем вязать вас, раненых да беспамятных. И тогда я заберу всех. Либо ты мне даёшь пятерых. Всё, уходи к своим людям, — воевода отвернулся от Васильева и, уже не обращая никакого внимания на стоявшего столбом Мартына, принялся командовать своими людьми. Убитого онегарца уже завернули в ткань и снесли на корабль. Мартын на негнущихся ногах возвращался назад, в Дукинское зимовье.

— Думаешь, они приведут тебе людей? — вздохнув, спросил воеводу капитан Сартинов.

— Нет, конечно же, не приведут. Сейчас будут прорываться или засядут до упора, — зло сплюнув, отвечал Алексей.

— Радировать потом будешь?

— Да, — негромко проговорил Сазонов. — Потом.

— А объяснительную с него чего не взял, Алексей Кузьмич? — обернулся к воеводе Фёдор.

— А что напишет-то? Только с моих слов? — отвечал Алексей.

Но стрелять в этот день ангарцам больше не пришлось. Не прошло и двадцати минут, как из крепости вышло трое казаков, которые сразу же направились к «Тунгусу», а ещё двоих, упирающихся, волокли их недавние товарищи. После того, как эту пятёрку приняли на борт, Сазонов приказал собираться и уходить, не медля.

— Воевода! — услыхали на канонерке возглас с берега, когда уже убирали мостки.

— Алексей Кузьмич, тебя недавний толстобрюхий собеседник изволит требовать, — Сартинов с саркастической улыбкой указал на оставшегося у канонерки казака. Остальные же уже уходили к зимовью.

— Чего надо? — крикнул один из матросов.

— Возьмёшь и меня с собою, воевода?

Алексей, стоявший у борта, тут же приказал отпустить одного из брыкавшихся недавно казаков, а назвавшемуся Мишкой велел заходить.

— Пять же решил брать, — пояснил он капитану. — Ну с Богом. Островок надо покрасивше выбрать, Матвейку похоронить по-людски.

Вечером пятидесятник, обходя острожек, присел к костру, у которого собрались человек десять казачков. Те, однако, в тот же момент смолкли, хотя до этого они с пылом что-то обсуждали. Весьма обозлённый уходом верного прежде Мишки, Мартын взъярился и на остальных казаков, подозревая и тех в измене:

— Коли этот перебежник сбёг, то оно не значит, что у онгарцев служба легка!

— Мишка сказывал, что у нех никто ворогом убит не был доселе. Вишь, как воевода был зол от убивства одного токмо воина, — с расстановкой произнёс старый казак, не глядя на Мартына.

— А у нас вона, от туземцев третьего дня Вихорка сотоварищи сгинул, — зло буркнул молодой одноглазый парень с серьгой в ухе. — Стрелами утыканным только Ваньку и нашли.

— Вы что же, казачки мои родные, — ехидно начал Васильев, — желаете вслед за Мишкой уйти? Так шуруйте! Вона, поганый корабль их вниз по реке ушёл! — уже выкрикнул пятидесятник.

— Уйдём, коли нужда такая будет, — отвечал старик. — А допрежь оного не получили мы ни денежной, ни соляной и ни хлебной казны.

— Ага, а у ентих онгарцев, Мишка сказывал, рожи добрые! — заметил сидевший в отдалении бородач. — Они нужду не испытывают.

На что Мартыну оставалось лишь заскрипеть зубами. В тот же день пятидесятник Мартын отписал бумагу воеводам якутского острога Пушкину и Супоневу. Как и было ему прежде наказано на случай появления чужаков-онгарцев:

Государя Царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии воеводам Василью Никитичю, Кирилу Осиповичю да дияку Петру Григорьевичю ленсково розряду пятидесятничишко Мартынко Василев челом бьет. В нынешном во сто пятьдесят первом году по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии указу и по вашей наказной памяти быти мне на Омуре-реке, ясашный сбор учинять, да приглядывать за рекою той. Седьмово дня явились онгарские людишки на корабле без вёсел и парусов, да тот корабль токмо дым к небу пускал поганый. А ещё внутре у оного корабля рёв рождается, яко зверь какой дикий кричит. Оттого у людишек моих страх учинялся. А корабль тот при себе лодию тащит. Тако же и наш дощаник притащил, в коем убиенные казаки Микитка да Онтипка, да онгарец один именем Матвейка. Онгарский воевода Алексей Сазонов стребовал с меня пять козаков взамен убитого моими людьми того Матвейки. Баял он, что де казачки наши учинили драку и были биты. А ещё воевода онгарский сказывал об том, будто Государь наш Михаил Федорович шлёт им тех людишек и коли я не дал бы им пять казачков, то Государь наш и великий князь в гневе пребывать станет и осердится весьма. А теперь оскудел я людишками по воле онегарского воеводы. И ежели в Дукинский острожек прибавки людей не будет, да от онгарских людишек на Омуре-реке житьё будет тесно. То и ясаку государева собрать будет некем, коли всех служилых людей они забирать будут. А всего с толмачами нас тут двадцать семь человек. А в Охотский многолюдный острог к стольнику и воеводе к Петру Петровичю писал многажды о людех о прибавошных, и Петр Петровичь людей не присылывал. А дал я онегарцам людишек тех, кто смуту учинять думал и лаялся, яко пёс какой. А землица тут богатая и ежели людишек сюда присылать во множестве, то государева земля пространится и пашенные крестьяна и всякие люди коньми и скотом обзаведутся нашею службишкою. На то и уповаю, Божиею милостию.

151-года, июля в осьмой день подал служилой человек

Мартынко Василев.

Похоронив Матвея на вершине холма одного из красивых островов, «Тунгус» продолжал свой путь, постепенно подходя к цели похода — амурскому устью. Уходя от острова, Сартинов дал протяжный гудок, прощаясь с убитым. Теперь даже казакам он не показался душераздирающим рёвом, как было ещё недавно. Они были впечатлены тем отношением к простому парню, которое проявил к нему воевода, самолично выбрав место для могилы, он долго стоял рядом с непокрытой головой, пока не был произведёт салют. К каждому из четырёх казаков, что пришли по своей воле к нему на «Тунгус», Сазонов приставил по одному человеку из экипажа, для того, чтобы они поскорее вошли в ритм команды. К упиравшемуся же отроку с едва пробивающейся пушком бородой несколько раз подходил десятник Мишка:

— Да не упрямся, ей Богу, Симеон! Нешто тебе с онгарцами хуже будет, чем у Мартына?

— Не трепись попусту, перебежник! — зло посмотрел на десятника парень. — Тебе, дивлюсь, хорошо стало?

— А что мне сдеется? — засмеялся Мишка. — Я ещё в Енисейске всякого наслушался об онгарцах и двор их видел.

— И что? — искоса глянул Симеон. — Уж тогда сбежать удумал?

— Так и есть! Ежели самый распоследний отрок ихней одет как боярский сын и никоей нужды не имает? Той зимой я много чего услыхал, чего ты и знать не знаешь. Ты, Симеонка, лучше бы уму-разуму набрался у онгарцев — выбился бы в люди.

— Так тебе и выбился? Нешто и ты захотел в люди податься? Может и бороду соскребёшь, яко латинец? — ухмыльнулся молодой казак.

— Нужды в том нет, — улыбнулся Мишка. — Глянь сам, половина онгарцев с бородами и все с крестом на груди. Пошто скрести-то? Ты подумай, упорство ни к чему. Чего тебе упорствовать — к Мартыну возвращаться? Да на кой ляд?

Амур разливался шире, многочисленными протоками соединяясь с обширными озёрами, попадались и болотистые низины. Вдали виднеются сопки, поросшими хвойными и лиственными лесами. Экипаж канонерки в повышенным вниманием оглядывал проплывающие мимо берега, настороженно приглядывая за каждым прибрежным селением. Приамурские земли и дальше были заселены. Но теперь вместо крепких даурских домов попадались лишь шалаши и юрты гораздо более отсталого, чем прежние амурцы, народа. При виде канонерки эти люди разбегались, прятались в лесу. Земледелия они не знали, так как ни единого обработанного клочка земли замечено не было, тогда как в землях дауров и солонов каждое поселение окружали пашни. Ещё через день пути, вечером, когда «Тунгус» пристал к очередному островку на ночёвку, к своему новому начальнику капитану Фёдору Сартинову подошёл бывший десятник Мишка, а теперь стажёр-матрос Михаил Карпович Муромцев и сообщил, что виденный сегодня низкий хребет есть знак.

— Какой знак, Михаил? — с интересом спросил капитан. — Тебе знакомы здешние места?

— Конечно знакомы, товарищ капитан! — воскликнул бывший казак. — От Охотска мы плыли морем до амурского устья, а затем подымались супротив течения бечевой.

— Вот как! — поразился Сартинов. — Так какой же это знак?

— Острожек там Косогорский на островке стоит. А ещё туземцы там зело неприветливы, стрелами завсегда бьют чужаков. Ясашный сбор учинять трудно.

Покуда Фёдор молчал, обдумывая сказанное новичком, тот добавил:

— А до амурского устья там несколько дён пути будет.

— Ну да, ну да, — покивал головой капитан, — а ну, пойдём-ка со мной к воеводе.

Приказав бывшему казаку следовать за ним, Сартинов направился в каюту Сазонова — делиться новостями разоткровенничавшегося Муромцева.

Отпустили десятника примерно через час, покуда Сазонов не исписал несколько листов своего блокнота данными, полученными от Михаила. Тот оказался на радость словоохотливым и поведал ангарцам практически всё, что знал о действиях служилых и гулящих казаках в Сибири. Как он зимовал в Енисейске, как шла ватага от Туруханска до Якутска, а оттуда в Охотский городок. Как оттуда шли морем до амурского устья. Да как отбивали приступы гиляцких людишек в Косогорском острожке. Алексею наиболее интересным показалось то, что Охотский городок, основанный ранее прежнего времени оказывался на поверку центром, не меньше Якутска. Оказывается, что казачки уже вовсю плавали по Охотскому морю, обследовали Шантарские острова и устье Амура, открыли Сахалин и Татарский пролив. Сартинов также был поражён этим обстоятельством. Единственно, что недостаток людских ресурсов пока ограничивал возможности сибирских воевод.

— Чую, эдак нас скоро попросят потесниться малость, — озадаченно произнёс капитан, задув спичку, после того как зажёг второй фонарь.

— Вполне возможно, — согласился Алексей, — но только не в ближайшие годы, я бы даже сказал — десятилетия.

— Остальных слушать будешь? Я бы послушал, — предложил Фёдор. — Вдруг Муромцев чего упустил? Сазонов кивнул и, выглянув за дверь, приказал стоявшему неподалёку караульному матросу доставить к нему на разговор новичков.

— По одному! — проговорил Алексей.

Косогорский острог оказался гораздо более внушительным, нежели Дукинское зимовье. Тут было полноценное дерево-земляное укрепление, даже перед частоколом было натыкано множество заострённых кольев. А на берег у небольшого причала было вытащено три дощаника. На приземистых башнях виднелись медные пушечки.

— Приставать к берегу не будем, — хмуро посмотрев на Сартинова, Сазонов ответил на его немой вопрос. — Побеседовали разок уже.

— А поприветствовать надо, — сказал капитан. — Это обычай такой. Заодно покумекают бородачи.

— Валяй, Фёдор Андреевич, на корабле ты старший.

Так что обходя острог справа, «Тунгус» дал гудок, да бахнул холостым с правого борта, не тратя снаряды к нарезным пушкам. Этими выстрелом корабль ангарцев навёл немалого шороху среди бывших в укреплении казаков. Они с ответом припоздали и их пушечка ахнула когда канонерка уже скрылась из виду. Совсем скоро и отсюда уйдёт в Якутск донесение местного казачьего головы. Две зимы провели тут служилые казачки, собирая ясак, да приводя местных туземцев в подданство, воюя с непокорными и крышуя платящих. А на третий год появились онгарцы — те, о ком казакам было ведомо.

Дальше было решено идти без дневных остановок, в конце пути так хочется достичь цели ещё быстрее. Поэтому теперь камбуз был днём загружен на полную. Вечером же канонерка приставала к берегу. Сартинов снова сетовал на отсутствие прожектора, тогда, говорил он, время в пути можно было сократить минимум на треть.

— Если на малом ходу идти ночью, — пояснил он.

— Ну, Андреич, — протянул Сазонов. — Насчёт прожекторов ты уже спрашивал, в следующую навигацию, либо через одну Смирнов лично обещал.

— Хорошо, коли так, — уныло покачал головой капитан. — Пока что вон он, удел наш, — подмигнув воеводе, он кивнул на висящий рядом фонарь, о стекло которого билась тучка звенящей мошкары.

— Любимая, ну ты поела? Иди в каюту, я скоро, — Алексей с настороженностью посмотрел на жену. Чем ближе была цель похода, тем больше она замыкалась в себе. Он сопереживал ей, понимая, что сейчас Женьке трудно. Он поправил ей воротничок курточки и проводил взглядом, вернувшись к разговору с капитаном. Фёдор Андреевич настойчиво отговаривал не только Сазонова, но и всё руководство Ангарии от попыток устроить морскую базу в устье Амура. Ничего хорошего в этом нет, повторял он, амурский лиман крепко закрыт льдами с ноября по май. Навигация возможна в весьма короткий период. Отмелей много, ходить надо фарватерами. Поэтому надеяться на то, что это место станет полноценной базой ни в коем случае нельзя.

— Не знаю, как дальше дело пойдёт, — говорил Сартинов. — Но для нас идеален был бы Владик или Находка. Последняя бухта вообще практически не замерзает.

— Это зависит от того, как дальше у нас карты лягут. Ещё на Сунгари не ясно, а уж за Уссури хвататься пока точно рано.

— Можно строиться на Амуре — леса хватает, но уходить надо будет южнее. Уссури всё одно нужна, там до Владика рукой подать. Если в будущем поднатужиться и протянуть железку от Арсеньева до Золотого Рога, то… Сам подумай, Алексей.

— Да, я понимаю, что ты верное дело говоришь, Фёдор. Пообщаемся ещё с нашими главарями по этому поводу. Ладно, пойду к жёнушке.

В каюте он её не застал. Удивившись немного, Сазонов вышел на палубу и тут ему попался молодой упрямый казак, с которым он недавно беседовал. Тот, немного смутившись, показал ему на нос судна:

— Она ушла туда, товарищ воевода.

Алексей там и нашёл свою Женьку. Она стояла и смотрела в темноту ночи, опершись на леера. Отсюда хорошо слышался смешки, покашливание и говор у костров на берегу, и треск хвороста в огне — звуки над рекой разносятся далеко. Он подошёл к ней, приобняв за плечи и прошептал на ушко:

— Что с тобой? Женя, ты боишься чего-то?

— Да, боюсь, — повернулась она к мужу, прижавшись зарёванным лицом к его груди. — Я боюсь, что никого не увижу из родных. Этого я боюсь, очень сильно боюсь опоздать.

Амурский лиман встретил ангарцев водной взвесью в воздухе, которая быстро пропитала одежду, да прохладным порывистым ветром, грозящим лишить экипаж не только кепи, но и прочего имущества. Остановку было решено провести в устье небольшой речки немного ниже современного Сазонову Николаевска-на-Амуре, но на южной стороне лимана, близ двух намывных песчаных островов, поросших травой и кустарником. Эти места казались Евгении знакомыми. Берег был пологим и песчаным, обрывистым лишь местами. Вокруг лишь невысокие, сглаженные сопки, покрытые густым лесом. Канонерка вошла в заливчик, куда изливалась эта речушка, образованный небольшим полуостровом, что тянулся метров на шестьдесят.

— Строиться, похоже, будем тут, — коротко бросил Сазонов, после непродолжительного совещания с капитаном Сартиновым.

— Наконец-то! — послышались довольные возгласы. — Неужто прибыли?

— Спокойно, пока нет. Но готовьтесь, уже скоро, — Сазонов обратился к жене:

— Женя, сейчас ты должна попытаться вспомнить родные места. Нам плыть дальше?

По словам Евгении, род кузнеца Нумару жил немного южнее, на берегах небольшого залива, в который впадает двумя рукавами река, образующая большой остров, на котором стояло селение её отца. Сартинов наморщил лоб:

— Ближе к Оремифу? Ладно, гляди в оба, Евгения!

Через некоторое время «Тунгус» подошёл к дельте небольшой реки, разделявшейся на несколько рукавов, заросших роскошным ивняком. Несмотря на песчаную отмель, канонерка подошла к берегу практически вплотную. Спустили мостки и первая группа ангарцев сошла на мокрый песок. На берегу помимо обычного плавника и прочего было навалено несколько груд морских раковин. Евгения, несмотря на окрик Алексея, сбежала по доскам на берег, споткнувшись и зачерпнув в сапожки немало воды. Подбежав к одной из груд, она принялась рассматривать рассыпающиеся в руках створки.

— Свежие! Свежие, Алексей! — смеялась она.

Слёзы на её глазах Сазонов увидел, когда подошёл ближе и обнял её, счастливую.

— Смотри, — показывала она ему раковины по одной, считая их:

— Сине, ту, тре![9] Они тут! Надо идти, быстро!

Отряд сформировали быстро. Девять человек на двух лодках вошли в узкую протоку, покрытую зелёными зарослями на манер сводчатого потолка. Едва лодки вышли из-под этого покрывала, как ангарцы нос к носу столкнулись с так же изумлёнными людьми, которые, громко разговаривая, вытаскивали лодку-плоскодонку на берег. Поначалу они рванулись было бежать к поднимающемуся стеной лесу, но отчего-то остались на месте, напряжённо посматривая то на неожиданно появившихся чужаков, то на оставленные в длинной лодке луки и короткие копьеца. Там же в плетёных корзинках находился и их улов.

Алексей, держа одну руку на цевье винтовки, второй пихнул Женьку в бок:

— Скажи им, что-нибудь, — прошипел он.

— Я почти ничего не помню! — едва не расплакалась она.

— А ну, соберись! — сдвинул брови Сазонов. — Ты же учила меня словам на своём языке!

Утерев очередную порцию слёз, женщина встала в лодке и неуверенно произнесла несколько слов на мелодичном языке, с обилием гласных звуков. Оба мужика с заметным облегчением переглянулись, а один из них что-то спросил Евгению. Слушая её ответ, а говорила она так же запинаясь, путаясь и морщась, чуть не плача от досады, Сазонов узнал лишь то имя, которое он повторял прежде много раз — Сэрэма. Да ещё имя её отца — Нумару. Рыбаки уже осмелились подойти поближе, не проявляя так явно прежнего желания убежать. Теперь ангарцы могли разглядеть их поближе. Оба были одеты в широкие распашные халаты, с зауженными от локтя рукавами, перетянутые поясом в несколько оборотов вокруг талии. На верхней части халатов, немного напоминавших Сазонову японское кимоно, присутствовал нехитрый орнамент из перекрещенных прямых линий, сам халат был довольно замызган. Лоб и виски их были выбриты, но оставшаяся часть волос нечёсаной гривой торчала в разные стороны. У одного из них в руках была островерхая плетёная шляпа. Ноги их были босы, а из-под халата виднелись обмотки, немного не доходящие до щиколоток. Нечёсаная борода и усы, на зависть самому Будённому, таковы они были.

— Женя, ну что? Ты нашла, что искала? — спросил её Алексей, готовый отдать приказ покинуть лодки. — Высаживаемся?

— Что? — переспросила она. — Да-да, Лёша, мы на месте.

Сазонов кивнул и обратился к своим людям:

— Высаживаемся. Не забываем о повышенной бдительности, — повторял Алексей. — Бронь не снимать! Руки на оружии.

Когда ангарцы принялись выходить из лодок и разминаться на речном берегу, айны снова оробели, отступив к своей лодчонке. Сазонов решил что пора и ему принять участие в разговоре, посему он, подняв левую руку, проговорил выученное заранее приветствие на айнском языке, немало удивив бородачей:

— Утар хе![10]

После чего Сазонов отослал троих бойцов на канонерку за подарками — ножами, иглами, топориками, спичками, посудой и рыболовными снастями. Этими товарами в Албазине и Зейске нагрузились под завязку, даже раздав немало оного нанайцам и прочим амурцам, недостатка в них пока не было и на подарки одному племени хватит. Для старшего рода и, помня о братьях Сэрэма, Сазонов взял три сабли с резной костяной рукоятью. Этого, как он думал, хватит, чтобы подружиться с айнами. Ожидая, пока ребята вернутся, Алексей огляделся вокруг. Лес окружал этот берег протоки, на соседнем же островке рос высокий кустарник, подходя вплотную к воде. Получалось, что сейчас они стояли на небольшом свободном от растительности участке. Оба айна всё возились рядом с лодкой, перекладывая рыбу, а рядом с ними была и Евгения. Они негромко переговаривались. Голос воеводской жены звучал всё увереннее. Хоть и с некоторым затруднением, но она всё же вспоминала родной язык, общение на котором прекратилось для неё в тот день, когда она была похищена нивхами. С тех пор прошло почти десять лет, большую часть из которых они прожила со своим вторым мужем. За это время она выучила русский язык, мечтая когда-нибудь вновь заговорить на языке своего народа. И её любимый мужчина предоставил ей такую возможность. Теперь она должна была сделать всё, чтобы её народ стал другом народа её мужа.

Наконец, лодка вернулась. Ангарцы выгрузив оттуда два сколоченных ящика, вопросительно посмотрели на Сазонова. Тот, в свою очередь, обернулся на Евгению. Она, смутившись, повернулась к рыбакам. Айнам же было не до ангарцев — они делили улов, по-видимому, укоряя друг дружку в жадности. Лишь после того, как они, довольные, закончили свой спор, Алексей обратился к ним, спросив про их деревню. Женя перевела, одновременно показав мужу направление движения рукой. Вскоре колонна скрылась в лесу. Берег опустел и только три лодки, лежащие на песке, да множество следов, говорили о том, что здесь были люди.

* * *

Было время, когда первые айны спустились из Страны облаков на землю, полюбили ее, занялись охотой и рыболовством, чтобы питаться, танцевать и плодить детей.

Айнское предание.

Глава 6

Западная Англия, Оксфорд. Июль 1643

Такой развязки следовало ожидать, — внутренняя политика английского монарха, в конце концов, сделала своё дело. Введение новых налогов и преследование пуритан вызывали в народе сильнейшее сопротивление. Парламент, благодаря этому недовольству граждан, возомнил о себе невесть что, фактически призывая законного короля отказаться от управления страной, превратившись в призрачного монарха. Попытки сторон договориться не имели решительно никакого успеха. По большей части для Карла, ведь он показал своё бессилие, не сумев укротить смутьянов. А члены парламента, наоборот, в глазах лондонцев сделались героями, сопротивляющимися самодурству короля. Карл покинул Лондон, укрывшись в Йорке. Стороны стали готовиться к войне и она не замедлила разразиться. Карлу пришлось искать поддержки в тех районах своего государства, где сильны были роялистские настроения. Потому король Англии бежал из охваченного мятежом Лондона в Оксфорд через Йорк. За ним последовали те, кто считал это нужным. В том числе и некоторые бывшие члены парламента, поначалу выступавшие против действий короля.

Оксфордский замок, поздний вечер

Тёплый летний ветерок, залетая в маленькие оконца угловой башни, лишь слегка игрался с пламенем свечи. Молодой человек, сидящий за низким дубовым столом, с немалым волнением просматривал норовящие загнуться в свиток бумаги. Все они поступили за последние несколько дней в ставку закрепившегося в этом городе короля. Отложив письмо, полученное от бристольского купца из Виндавы, эсквайр Вильям Престкотт, один из помощников Эдварда Хайда, канцлера казначейства Его Величества короля Карла, серьёзно задумался, прикрыв лицо ладонью. Английские купцы, торговавшие по всей Европе — от португальских портов до Тартарии московской, исправно снабжали Лондон нужной информацией. Снова Вильяму попались ангарцы… Среди бумаг, которые он вывез в спешке из лондонской канцелярии, у него уже находилось сумбурное и противоречивое донесение Томаса Вильяма Тассера, из московской торговой компании, в котором он отчитывался перед парламентом, упоминая в числе прочего и неудачу с ангарскими посланцами. К тому письму был приложен составленный ангарцами странный документ, в котором эти, неизвестные доселе Вильяму люди, описали поведение англичан, как недостойное с их точки зрения и предупреждали Патрика Дойла о неминуемом наказании, если он снова оступится. Ишь, моралисты! Но, теперь, получив ещё одно подтверждение об ангарцах, сэр Вильям полагал, что не может быть и речи о том невнимании, с которым члены парламента отнеслись к этой части отчёта Томаса Тассера, отвечавшего за внешнюю политику компании. Тогда всё списали на буйную фантазию молодого Патрика Дойла, особенно в той части его письма, где описывал действия некоего ангарского князя Пауля Усольского и о некоем чудо-мушкете, который тот заряжал у него на глазах. Парламентарии тогда быстро порешили, что неудовлетворительные итоги работы московской компании не стоит прикрывать досужими фантазиями.

А вот купец Вудбридж, бывший в Курляндии, в своём письме докладывал более обстоятельно, в отличие от Тассера, о прибытии из датского королевства неких господ, после чего датский остров Эзель перешёл под протекторат польского вассала. Курляндия слишком мала и неопытна, чтобы её секреты долго оставались под замком. Посему о встрече этих посланцев с герцогом курляндским стало известно всем купцам в округе. Причём встречались они не единожды. А вскоре они ушли в польские пределы. Но не все. Часть их осталась в порту Виндавы, где ими был куплен новенький барк и нанята команда. Тут-то и всплыли золотые монеты Ангарии — сначала в Московии, потом в польских землях. Дело попахивает польско-датским сговором. Война со шведами не обещает Дании никаких успехов, ну разве что на море. Шведский флот не чета датскому. А вот на суше датчанам приходится несладко — Голштинию они уже потеряли благодаря шведскому фельдмаршалу Торстенсону. По указанию своего канцлера он решительно выдвинул свою армию из Моравии вверх по Эльбе и, оккупировав датскую провинцию, нанёс королю Кристиану первый и серьёзный удар. Датчане же пока готовились осаждать Готенбург. Ясное дело, что им тут даже Господь не поможет, фортификационные укрепления города были готовы аккурат к началу войны. Так может датчане решили договориться с поляками? Столь сложно было добиться мира между теперешними союзниками в европейской войне и вот тебе. Разлад? Но, какова роль пресловутых ангарцев в этом деле? Не являются ли их действия датской провокацией? Сначала они пытались заручиться поддержкой перед скорой войной в Московии, теперь вот пытают счастья в Польше? Надо всё точно проверить, ошибки тут быть не должно! Но сначала надо переговорить с сэром Эдвардом Хайдом, быть может, ради нашей Родины, стоит послать эти бумаги ещё оставшимся честным людям в парламенте? Тот же Джон Пим, он ведь увлечён не только очернением короля и казнью его сторонников. Найдя нужные бумаги, Престкотт отправился к советнику неудачливого короля.

Ночной разговор с сэром Хайдом поставил перед Вильямом ещё больше вопросов. Эдвард Хайд, один из самых верных помощников своего короля, уделил Престкотту совсем немного своего драгоценного времени. Канцлер, выслушав Вильяма, немного покопался в своих бумагах и явил на свет скрученные листы, перетянутые шёлковой лентой:

— Вот, Вильям, это доклад одного из наших людей при датском дворе, доставлено совсем недавно, через земли, занятые мятежниками. Ознакомьтесь, — с одышкой проговорил Эдвард. — Я поручаю вам самому заняться этими… ангарцами. Да поможет вам Господь.

— Да поможет Господь нашему королю! — воскликнул Престкотт.

После чего Хайд снова принялся за неоконченное письмо, а Вильям, поняв, что их разговор окончен, осторожно пятясь, вышел из кабинета канцлера. Проходя по сумрачным коридорам замка, Вильям вдруг вспомнил, что один из членов московской компании, Томас Тассер, сейчас находился в Оксфорде. А вот где был сейчас Дойл, Престкотт не знал. Ну да ладно, надо лишь послать за Тассером, а он расскажет.

В замок бристольский бюргер Тассер прибыл лишь на третий день, привезённый гвардейцами из Бристоля. Как оказалось, в портовый город его позвали дела коммерции. Прибыл корабль из Архангельска с грузом пеньки, в котором он имел свою долю. А приехал Томас сразу же после того, как уладил все дела.

— Дойл? Он в Плимуте, в родительском доме, сэр, — ответил на первый вопрос Тассер.

— Хорошо, пошлём за ним сегодня же, — сложил руки Вильям. — Сначала ознакомьтесь этими бумагами, — он кивнул на низкий стол на котором находились послание от купца Вудбриджа и письмо из Дании. А потом мы с вами поговорим, сэр Томас.

Через некоторое время, Вильям поднял глаза на Томаса, тот сидел в кресле, словно проглотил шпагу. Престкотт откинулся в кресле и, заложив ногу за ногу, проговорил:

— Вы удивлены, Томас? Не скрою, я так же испытал некоторое смущение от действия так называемых ангарцев. Я считаю этих господ датской провокацией, направленной на раскол шведско-польского союза. А что думаете вы?

— Сэр, — начал Тассер, — определённо, они не могут являться датчанами. Это русские, сэр, однозначно, русские.

— Московиты? — удивился Вильям.

— Нет, — наморщил лоб Томас. — Это не московиты.

— Хорошо, Томас, — кивнул Вильям, находя себя в некотором раздражении. — Прошу вас напомнить мне, ещё раз, про ваши московские приключения.

— Да, сэр…

— Только! — воскликнул Престкотт. — Прошу вас делать это не столь сухо, как в письме. Послание бристольского купца выглядит настоящим романом в сравнении с вашим отчётом.

Тассер глубоко задумался перед ответом, Вильям же его пока не торопил.

— Все началось с того, — начал он, — как к нам попала неизвестная золотая монета, ангарский червонец. Её привёз наш человек из Архангельска проездом через английский дом в Вологде. Сначала мы не придали значения этой монете — у московитов в ходу их великое множество, в основном зарубежных. Но на этой были надписи славянским письмом, отличным от того, что имеет хождение в русских землях. Монета была полновесная, из чистого золота высшего качества, отличной чеканки.

— Я знаю о монете, — Вильям нетерпеливо остановил рассказ Томаса. — Ради Бога, дальше!

— О существовании такого государства, как Ангария, никто в Московии ранее не подозревал — это известно нам точно, — оскорбившись, продолжал Тассер.

— Государство? — воскликнул, перебив собеседника, Престкотт. — Так, всё-таки, это восточная держава? Но, как об Ангарии узнали вы?

— Прикормленный дьяк посольского приказа принес весть о том, что в Москву прибыл Бэзил Бекле… Мишев, — воевода енисейского городка в дикой Сибири. Тот Енисейск находится на великой реке у самого края восточных владений Московии.

Тассер сделал паузу, с удовольствием поглядывая на вытянутое лицо молодого выскочки, которому не терпелось услышать продолжение его рассказа.

— Чёрт побери, Томас, почему вы не написали это в своём письме? — вскричал Вильям, покрывшись пунцовыми пятнами. — Этим делом заинтересовался сам канцлер казначейства, сэр Эдвард Хайд!

Теперь пришла пора удивляться Томасу и он поспешил продолжить:

— Тот дьяк рассказал, что дальше на восток от московский владений находиться богатое княжество Ангарское. Воевода Бэзил передал царю Михаилу дары от князя ангарского. Сдаётся мне, сэр, что воевода специально был послан в Енисейск для контакта с Ангарией. Среди даров помимо мехов и золота были также зеркала, но самое главное — мушкет необычной конструкции. Той осенью в Москве об этом ползли многие слухи.

— Но в Англии о них узнают только сейчас! — недовольно вставил Вильям.

— Мушкет был настолько необычен, что царь Михаил захотел испытать его немедленно. Оружие показало невиданную скорострельность и надежность, не было ни единой осечки. Дьяк говорил, что мушкет заряжался не со ствола, а с казенной части маленькими медными бочонками, которые после стрельбы собрали по счёту. Подробней дьяк сказать не смог.

— Вот как, — буркнул Престкотт.

— О серьезности отношения царя Михаила к Ангарии говорит срочное создание тайного приказа с Беклемишевым во главе. Детали, касающиеся этого приказа сейчас в глубокой тайне. А воеводу того охраняют стрельцы во множестве. Легче схватить одного из ангарцев, — сказал и тут же осёкся Томас.

— Чёрт возьми, Томас! Вы уже изволили попробовать, что из этого вышло? — с готовностью накинулся на Тассера Вильям.

Томас порядком устал слушать нравоучения молодого самовлюблённого барана. Только то, что этот недоносок является помощником самого Хайда и действует по его приказу останавливало седовласого Тассера.

«А что если податься в Лондон?» — уныло подумал он.

— Давайте перейдём к Дании? — предложил Вильям. — Под бутылочку отличного испанского хереса, — он кликнул сонного слугу, чтобы тот принёс господам выпить и поесть, чем немного смягчил сердце Тассера.

— Я не осведомлён насчёт Дании, сэр, — предупредил собеседника Томас, поёрзав в скрипучем кресле. — Кроме того, что прочитал в докладе купца.

— Этого мало? — удивился Вильям, выгнув бровь. — Если это, как вы говорите, русские… То так, походя, приобрести остров у Кристиана, а затем отдать его польскому протекторату…

— Ангарцы ведут свою игру, сэр? — Томас держал в руке оловянную чашечку, пока слуга наливал ему херес из бутылки тёмного стекла. — Вы думали об этом?

— Ха, — усмехнулся Вильям, глотнув обжигающего язык напитка. — Думал ли я? Уверяю вас — да! И что у меня получилось? Я набросал тут план для составления отчёта сэру Эдварду Хайду, — помедлил он:

— Откуда-то с сибирского востока в Московию тайно приезжают послы некоей Ангарии, где имеют обстоятельный разговор с царём Михаилом. Они предлагают ему товары для торговли — мушкеты, зеркала и прочее не столь важное сейчас, но, несомненно, нужное для нашего изучения. Причём послы знакомы с английской речью, общаются на ней свободно. Но используют странный диалект, наиболее близкий к лондонскому, если судить по бумаге, составленной ими на Дойла. Ангарцы сорят первосортным золотом. Это посольство имеет успех в Москве, после чего оно опять же тайно следует в Данию, где общается с королём Кристианом. Послы также имеют успех, о чём свидетельствует наш осведомитель. Кристиан так же испытывает ангарский мушкет, после чего ангарцы получают в распоряжение остров Эзель. Ну а потом явный визит к герцогу Курляндии — вассалу польского короля. Что нас ждёт здесь?

— Не знаю, — искренне пожал плечами Томас.

— А я знаю! — воскликнул Престкотт. — Вы можете представить себе армию Дании и орды московитов, вооружёнными этими чудо-мушкетами?

— А куда направятся эти послы дальше, к польскому королю? — закашлявшись от крепости напитка, проговорил Тассер. — Швыряться золотом там?

— Возможно, — задумался Вильям. — Хотя нет, я считаю, это так и будет.

Вильям продолжал размышлять, мучительно перебирая в памяти все обстоятельства этого тёмного и непонятного дела. Наконец, его осенило:

— Я понял! — возбуждённо прокричал он. — Готовится разлад наших союзников в европейской войне. Нам с вами нужно срочно поговорить с сэром Эдвардом. Мне нужен Патрик Дойл, срочно!

Тассер удивлённо посмотрел на Вильяма:

«А этот молокосос не так глуп» — подумал бывший член московской торговой компании. Как ему показалось, он понял что имел в виду Вильям.

— Я найду для вас отличную возможность ещё раз послужить королю и Англии, Томас, — продолжал говорить Престкотт. — Для вас и вашего молодого друга Патрика. Вы должны будете попасть на Эзель! Любыми способами, понимаете, любыми! И получить ангарский мушкет. Вы понимаете, что верным роялистам он необходим? Армия парламента более многочисленна, чем наша. В случае успеха вы не останетесь без должной щедрой награды от короля. Я надеюсь на ваш опыт купца и дипломата и думаю, дворянский титул будет вам достойной платой.

Владиангарск, ранняя осень 7151 (1643)

В небольшом городке, поставленном в полукилометре от крепости, начался аврал. Пришедший из Енисейска пароход «Молния», тащивший две баржи, привёз часть царского переселенческого каравана. Эти рейсом прибыло пять сотен крестьян, которых надо было разместить, накормить и обогреть, а также обследовать на предмет заболеваний да повывести кишащих на некоторых людях паразитов. Тех же, к кому не было никаких нареканий и все члены семьи здоровы, проходили, после помывки в бане из огороженной части городка в неогороженную. Причём попасть на ту сторону можно было только через одноэтажное небольшое здание пункта миграционного контроля. Выходили из него уже граждане Ангарского княжества, с карточкой семейного учёта и предписанием к поселению в том или ином посёлке. На этот раз кроме пары сотен крестьян нижегородских земель, было полторы сотни башкир и двести посадских человек из Нарымского городка, бунтовавших против новых воевод в прошлом году. Всех этих людей надо было пропустить через эту службу до того, как придёт «Гром» и «Ураган» с оставшимися в Енисейске людьми. Тем временем, на участке между Енисеем и Кетью прокладывался путь — настилались гати, мосты через многочисленные небольшие речушки, вырубались просеки, основывались дополнительные острожки — и всё это за ангарское золото. Царь Михаил желал иметь на этом, не столь длинном участке пути, что шёл посуху, хорошую дорогу. На Урале, втором пешем участке пути, от притока Тавды до притока Камы, уже всё было устроено.

На первом пароходе прибыл и боярин Беклемишев со свитой из нескольких дьяков и московских дворян. Среди прочих был и посланный лично царём Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, сын бедного псковского помещика, который совсем недавно стал служить в Посольском приказе. Михаил Фёдорович лично пожелал отправить этого молодого ещё чиновника в Ангарию, послушав дельный совет головы Посольского приказа думного дьяка Фёдора Лихачёва.

Московские гости чинно сошли с парохода и оглядываясь по сторонам, проследовали за головой Ангарского приказа Василием Беклемишевым, которого распирало от гордости. Его уверенный вид говорил о том, что, в отличие от всех остальных, приказной голова в Ангарии свой человек. Вот и с воеводой граничного городка он обнялся по-братски.

— Воевода Ярослав Ростивлавлевич! — обратился к Петренко Беклемишев. — Покуда твои люди отдарок царю нашему, Государю великому Михаилу Фёдоровичу отсчитывают, ты бы князю вашему Соколу Вячеславу Андреевичу, по радиву обсказал, дабы иль он в енту крепость пожаловал, аль мы к нему бы прибыли.

— Дело есть к князю нашему важное? — деловым тоном спросил наряженный в парадную форму владиангарский воевода. — Сей же час передам Вячеславу Андреевичу.

— Зело важное дельце у нас, — басом подтвердил мужчина в богатом кафтане, стоявший впереди прочих гостей. — Государь наш, великий царь Михаил Фёдорович, послал меня закупить в княжестве ангарском мушкетов и пистолей, а тако же и пушек.

— Плата у нас едина, — закашлялся Петренко, чтобы скрыть немалое удивление. — Соколу только люди надобны.

— Хуть какие? — прищурился московский дипломат. — А ежели ногайцев али казанцев слать будем?

— Казанцев, пожалуй, можно, а вот ногайцев — то не надо, — на всякий случай отказался от неизвестного ему народа Ярослав и улыбнулся:

— Ясно, почему царь Михаил нам башкир прислал. О том, кого присылать, с князем договоритесь.

— Лучше присылать крестьян христианской веры, можно литвинов или немцев, — Дарья встряла в разговор, вызвал оторопь у Афанасия Лаврентьевича, причём не столько самим фактом неуместного явления нового собеседника, а тем, что это оказалась женщина. Волосы её были уложены под кепи, а обычная серо-зелёная форма ангарцев не давала возможности стороннему человеку сразу признать в стоящей неподалёку фигуре женский силуэт. Дабы Ордин-Нащокин не болтнул сгоряча лишнего, Беклемишев тут же припал к его уху, рассказав, кто так бесцеремонно влез в разговор.

— Княжья жёнушка… Дарьюшка, — шептал он дипломату, который тотчас сделал благостное лицо и со сладчайшей улыбкой приветствовал жену Соколова:

— Прости меня, княгиня! Не признал я, дурень, сослепу! — начал было Афанасий, но был остановлен жестом княгини:

— Князь будет тут через седьмицу, тогда и будет разговор.

— Княгиня Дарьюшка! Пущай воевода хуть по радиву весточку ушлёт Соколу! — чуть ли не возопил Беклемишев.

— Это можно. Пошли за мной, Василий Михайлович, — после символического кивка Дарьи, Петренко позвал Беклемишева к радиовышке.

Однако тот показал майору глазами на московского посланника царя, который удивлённо нахмурился такому обороту дела.

— Афанасий Лаврентьевич, прошу тоже проследовать с нами, — пригласил и Ордина-Нащокина Ярослав.

Рассевшись по лавочкам открытого дилижанса, что появились не столь давно на Ангаре, Петренко и остальные покатили в крепости. Оставшиеся московиты довольствовались менее помпезными экипажами. Дарья же отправилась в городок для мигрантов, продолжать свою работу.

— Вона, пушки! Всю реку и берега перекрывают напрочь, — Беклемишев так хвалился ангарскими пушками, что казалось он, как минимум, участвовал в их отливке. — Ежели государь купит их, свейские крепостицы размолотим, ей-ей!

— Скоро воевать со шведами будете? — обернулся к Беклемишеву Петренко.

— Будем, — сухо ответил Ордин-Нащокин. — Когда государь изволит решение своё учинить — тогда и будем воевать.

— Михаил Фёдорович желает наши отчины вернуть в Русь-матушку, — начал объяснять Ярославу Василий Михайлович.

— Забрать Ям, Копорье и Корелу! — воскликнул Петренко. — Да, я помню.

— Ивангород ишшо, — удивлённо проговорил Афанасий. — Да Юрьев древний.

Между тем, проехали крепостные ворота, ангарский дилижанс въехал на территорию военного городка. Радиовышка вырастала из крыши небольшой по размерам, крепкой избы. Сделанная на манер знаменитой глейвицкой башни, она, конечно же, уступала ей в размерах, но службу несла исправно. Московский дипломат, всё же был сражён, несмотря на то, что поначалу он крепился. Пароход, дилижанс, прозрачные окна, черепица, оружные девки — всё это и многое другое, нахлынув на него разом, заставили Ордина-Нащокина всё же раскрыть рот. Под ухмылки Василия Беклемишева. Приказный голова, между тем, начал рассказывать царскому дипломату принцип работы радио.

Проходя в избу, Беклемишев предостерёг коллегу от опрометчивых поступков:

— Ты, Афанасий Лаврентьевич, ежели чего, ножками не сучи и глаза не пучь. Тут всё по уму, а не по волшбе. В Ангарии даже отроки малые по радиву могут разговор весть.

Петренко, приветствовав вытянувшегося молоденького сержанта пограничной стражи и капитана, начальника службы связи, приказал вызывать Соколова. Капитан, бывший рядовой морпех, жестом предоставил рацию сержанту.

— Вона, когда в енту говорят… — указывая на сержанта, продолжал свой рассказ приказной голова. — Воевода, будь ласков, напомни как евойная трубка зовётся? — обернулся к Ярославу Беклемишев.

— Микрофон, Василий Михайлович, — не поворачивая головы, отвечал Петренко.

— Во! Микрофон! В него надобно говорити, а ежели у кого ишшо радива есть, тот его услыхать может, — упёр указательный перст в потолок Беклемишев.

Царский посланец в оцепенении кивал головой.

Первым на запрос откликнулся радист удинской военной школы, молодой голос, представившись кадетом Сивцевым, отчеканил:

— Князь Сокол отбыл вчерашним утром в сторону Быковской пристани на пароходе «Тайфун».

После этого на связь вышел пароход, голосом самого Вячеслава:

— Что-то срочное, Ярослав?

— Так точно, Вячеслав Андреевич, — забрал у сержанта микрофон Петренко. — Царь Михаил затевает войну со шведами, ему срочно нужно оружие.

Последовала долгая пауза, прежде чем Соколов ответил, сквозь помехи, заглушающие его голос:

— Решу вопрос по прибытию, конец связи.

Ордин-Нащокин, тем временем, сидя на лавке, таращил глаза на ангарцев и истово крестился, с ужасом поглядывая на рацию.

— Это ли не волшба поганая, Василий Михайлович? — сипло проговорил Афанасий. — Из короба оного голоса человеческие, не иначе как волшбой и призываются.

— Ни в коем разе! О том и отец Кирилл поведать может, коли сомневаетесь, — воскликнул всё ещё озадаченный новостями Петренко. — Пойдёмте-ка лучше в столовую, гости дорогие, отобедаем, да поговорим.

В приграничной крепости день проходил за днём. Стоящее на дворе бабье лето — сухое и тёплое, радовало занимавшихся сбором урожая гарнизонных воинов и жителей городка. Картофель убрали ещё в конце августа, выбрали и семенной материал на следующий год. Репу, сушёный горох и чеснок уже убрали в подвалы крепостей и фортов, где им обеспечивались лучшие условия хранения. На владиангарских и илимских полях оставалась ещё морковь да капусту, которую надо было собрать чуть позже. В целом сельхозработы прошли ровно, без потерь урожая. Было заготовлено и достаточное количество золы для удобрения почвы на следующий сезон. Капусту ещё предстояло заквасить, с морковкой и ягодками, как вернейшее зимою средство от недостатка витамина С. Помимо гарнизона и посадских, на сборе урожая работали и окрестные тунгусы, привлекаемые на работы платой. За определённое количество трудодней каждому роду или кочевью выдавали отличный набор хозяйственной утвари — от пуговиц и иголок, до котлов и светильников.

В эти дни царские посланцы сумели осмотреть все укрепления, хозяйственные постройки и мастерские Владиангарска. Петренко не скрывал от них практически ничего, кроме оружейных складов, потому что не без оснований считал вверенное ему хозяйство образцовым. Городок свой он устраивал максимально похожим на военную часть, где он проходил службу. Только тир был не в подвале казармы, а в леске неподалёку. И естественно, царил настоящий порядок. Загорающиеся ночью прожектора, когда зажженная лампа помещалась в фокус нескольких зеркал и давала яркий свет, как и паровая машина, поднимающая без участия человека по жёлобам воду из Ангары на окружающие поля, произвели неизгладимое впечатление на московитов. По прошествии недели одним из тёплых и маловетреных вечеров к Петренко в гости напросился Беклемишев, пришедший с одним из юношей, что были в посольстве. Уже в воеводском доме Василий Михайлович представил его, как своего сына Петра. Ярослав в ответ познакомил Беклемишевых со своими детьми — четырнадцатилетним курсантом Ростиславом, девятилетней Ярославой и пятилетним Святославом. Во время ужина приказный голова учил своего сына пользоваться вилкой и усердно кормил варёной картошкой, то и дело спрашивая, нравится ли ему земляное яблоко?

Тот отвечал утвердительно, вызывая этим улыбки у Елены Мышкиной — жены Ярослава. Несмотря на кажущееся благолепие, царящее за столом, вежливые вопросы и не менее благочинные ответы, нечто тяготило воеводского гостя. Это заметила и Лена, чувствуя, что Беклемишеву есть что сказать и Василий Михайлович лишь ждёт удобного момента. Когда дети поели, а две пожилые женщины забрали грязную посуду, принеся чай и печенье с вареньем в вазочках.

— Василий Михайлович, — сказал Петренко, наливая в чашку ароматного горячего напитка. — У вас есть к нам какое-то серьёзное дело? Так вы говорите, чего ждать.

Лена переглянулась с мужем, — уйти ли ей или остаться? Ярослав в ответ налил чаю и ей, и Петру.

— Да, воевода, имеется у меня просьбишка, — посерьёзнел Беклемишев. — Сына своего, молодшенького, желаю у вас в учении оставить. Зело головастый он, ума живого. Надобно ему ратному делу, в Ангарии принятому, обучиться, дабы на Руси служить в чести.

— Это можно, — кивнул Петренко. — Князь против не будет, я думаю. Ещё что-то сказать хочешь, Василий Михайлович?

— Есть и ещё малая просьбишка, — облегчённо улыбнулся бородач. — Воевода Ярослав Ростиславлевич, друг любезный, не откажи. Продай мне земляного яблока сего, два мешка!

— Не продам, — нахмурился Петренко. — Подарю!

— Я уж отдарюсь, воевода! — благодарил Беклемишев Ярослава. — Ей Богу, отдарюсь. А то мне раз князь Сокол мешок пожаловал, так в острожке всё пожрали, ироды! Не уследил я, да и голодно в том годе было.

К концу месяца разгрузились и два других парохода. Население Ангарского княжества за счёт этого каравана пополнилось на тысячу четыреста двадцать человек. Из них было три сотни башкир. Да несколько сотен людей, называемых Беклемишевым черемисами. Сами же себя они называли мари.

— Ишь, марийцев прислали, — удивлялась тогда Дарья. — В следующий раз, интересно, кто будет?

По прибытию Соколова во Владиангарск Афанасий Ордин-Нащокин обещал к концу весны привести ещё шесть сотен черемисов-марийцев. В язычестве поганом пребывающих, сразу же оговорился он. Сокол против язычников не возражал. После чего, передав царские грамоты ангарскому князю, он пояснил их содержание, покуда они прогуливались по дорожкам военного городка:

— С сего лета, государь наш, Михаил Фёдорович, слать до вас людишек христианских зарекается. Ибо грех се есть великий. А матушка наша, церковь православная, изволила гнев учинить на оные порядки. Смуту в народе сеять с сего лета более не мочно.

«Кончилась халява» — подпёр голову кулаком Соколов. — «Или золото отыскали».

— Афанасий Лаврентьевич, Церковь против того, чтобы люди переселялись жить в наше княжество?

— Так и есть, — подтвердил дьяк. — Божиею милостию святейший кир Иосиф молвил слово своё супротив оного.

— А посылать язычников не грех? — нахмурился Соколов. — Ибо не люди они?

— Я слово передал, — Афанасий дал понять, что ему неуместно обсуждать этот вопрос.

Далее Вячеслав поднял вопрос об оплате за просимое царём оружие, чем, мол, мушкеты оплачивать будете? На что приказной дьяк ответил:

— А полоняниками — чудью, да немцами, али свеями и эстами, а хуть и лопарьми? Возьмёшь ли? — прищурившись, наклонил голову царский дипломат.

— Нет, — не согласился Вячеслав, оговорив, что в долг он отдавать ничего не будет. Да добавил, что ещё неизвестно, будут ли у русских войск полонянники. И предложил дать оружие за только что приведённый караван, обещая, как и раньше, за четырёх человек — среднюю семью, по мушкету. А за шесть сотен марийцев — две двухпудовые осадные мортиры, сработанные Иваном Репой по собственному проекту. Стреляли они бомбами, начинёнными зажигательной смесью, либо взрывчаткой.

— А золота и серебра более не дам, коли патриарх Иосиф запрет свой ввёл, — заявил решительно Вячеслав.

На что Ордин-Нащёкин разочарованно протянул, остановившись:

— На ведение войны требуемо злато!

— Мне это ведомо, — согласился Соколов. — Но у нас с Михаилом Фёдоровичем был уговор!

Было видно, что приказной дьяк и сам сильно расстроен подобным оборотом дел, а уж как ему хотелось порадеть Отечеству перед шведской войной! Поёжившись на прохладном вечернем ветру, Соколов пригласил Афанасия в воеводский дом, где у камина, да за чашкой крепкого сладкого чая можно было всё хорошенько обдумать. На что дьяк с радостью и согласился.

Спустя некоторое время с немалой помощью самого Ордина-Нащокина, Соколовым и Петренко были составлены основные принципы дальнейшего сотрудничества. Наиважнейшим для ангарцев стало предложение царю Михаилу. Отказавшись от людских караванов, в составе которых людей забирали, не интересуясь их мнением, предлагалось осуществлять найм работников в княжество. За каждого учтёного человека, который соглашался добровольно переселиться на берега Ангары, Сокол платил бы налог. Либо золотом, либо серебром, либо оружием. Дьяк посоветовал заранее не отказываться от полоняников:

— Всё одно будут, резону отказ учинить нету никакого, — убеждал Афанасий. — Пахать и всяк немец горазд, коли принудить! — рассмеялся он.

— Хорошо, Афанасий Лаврентьевич, вижу, договор мы учиним, — улыбнулся дьяку Соколов. — Вижу в тебе рвение, да желание Отчизне своей помощь учинить. Это радует. И вот ещё что, — помедлил Вячеслав. — Будут вам советники наши и рота стрелков.

На том беседа с приказным дьяком и закончилась, расстались недавние собеседники весьма довольные друг другом. Соколов молча сидел, глядя на огонь камина. Петренко тоже помалкивал, до поры:

— Полковник точно решил?

— Да, — не оборачиваясь, кивнул Вячеслав. — Отговаривать не буду.

После чего в каминном зале повисла тяжкая пауза, внезапно прерванная ангарским князем:

— У нас нет столько винтовок, Ярослав, — флегматическим тоном проговорил Соколов, всё ещё держа в руках еле тёплую чашку.

— На складах должен быть запас, — заметил Петренко, нахмурившись, — ему не нравилось такое состояние ушедшего в себя Вячеслава.

— Есть, — согласился он, начав перечислять:

— Две сотни готовых винтовок, полторы сотни карабинов для отправки на Сунгари и около шести сотен стволов-заготовок. Я связывался с Радеком в тот же день, как узнал о заказе.

— Что ты намерен делать? — владиангарский воевода встал из-за стола и положил несколько поленьев в камин, пошурудив там кочергой.

— Я сниму винтовки с вооружения ангарских посёлков, — не отрывая взгляда от огня, с радостью набросившегося на новую порцию пищи, сказал Соколов.

— Извини, не понял? — повернулся к собеседнику Ярослав.

— Посёлкам на Ангаре ничего не угрожает, пока местным гарнизонам можно сдать винтовки, — пояснил Вячеслав.

— Теперь понятно, почему в мире Матусевича даже памяти о нашем обществе нет, а об Ангарии ходят лишь мифы, которые обсуждают немногие историки! — воскликнул Петренко.

Это послезнание о незавидной участи Ангарии довлело над умами всех членов пропавшей экспедиции с того момента, как Матусевич, Сергиенко и прочие рассказали об этом всё, что они знали. Тогда казалось, что пришедшие из иной России люди сознательно сгущают краски, либо что-то недоговаривают. Ну не может быть так, чтобы Ангария занимала в учебниках по истории лишь пару строчек в канве некоего «княства» беглых казаков с их выборным князем! С тех пор все усилия ангарцев были направлены на то, чтобы такая история не повторилась, в людях говорило несогласие с таким будущим. Получалось, что все усилия были напрасны? Однако были и те немногие, кто не видел в этом ничего страшного, дескать, влились мы в родную страну, что в этом плохого?

— Влиться-то оно влились, — говорил тогда Радек, на собрании в Ангарске. — Но по уму ли? Сильно мы этим помогли себе или нашей Родине?

Насколько смог объяснить Павел Грауль, знавший, по профильному образованию, больше остальных об освоении Сибири, всех потомков ангарцев вывезли в центральную Россию, помогать государству со становлением на заводах ангарских технологий. Ведь со времени, знакомого россиянам, как век восемнадцатый, на уральских заводах Строгановых начался невиданный прогресс, стали выпускаться пушки и стрелковое оружие, которого прежде не было на Руси. Более того, не было и переходного звена в цепи эволюции оружия — то есть новые образцы появлялись ниоткуда! А такого не бывает, потому как каждому запущенному в массовый выпуск образцу вооружения должна предшествовать целая серия его предшественников. На их основе, путём постоянного улучшения показателей и характеристик, с течением времени, появляется, наконец, законченный вариант. А такого, по сути, не было! Тогда ангарцами был сделан вывод о том, что именно империя Строгановых повинна в исчезновении Ангарии. Именно поэтому посла этого государства в государстве вежливо выгнали из ангарских пределов, с сожалением сказавши, о том, что сотрудничества не получится. Дескать, Ангария хранит свои секреты производства, а ежели Строгановы будут посылать шпионов, то пусть знают, что, даже выучившись, обычный мастер не сможет организовать производства. А каждый, кто в металлургии и производстве оружия выбивается в старшие мастера или становится мастером цеха, не имеет права покидать даже городка без провожатого.

И опять же нашлись те, кого это устроило. Ведь в те года, в самом начале второго столетия[11], поднакопив силы, да воспользовавшись продукцией уральских заводов и, по всей видимости, трудами военных инструкторов-ангарцев, царь Пётр I Бельский в течение года разгромил шведов, оторвав от врага бывшие новгородские землицы. Некогда первая Шведская война, принёсшая царю Михаилу Романову в самом конце правления лавры победителя шведов, а Руси — целое ожерелье древних русских городов, некогда захваченных врагом: Юрьев, Ивангород, Ям, Копорье, Орешек, была предвестником войны второй, что вёл Бельский через семь десятков лет. А тогда царь Михаил Фёдорович вскоре после своей победы умирает от мучившей его долгие годы болезни. Но после его смерти в Москве вспыхивает боярский мятеж, инспирированный поляками и, надо полагать, Римом. Громивший до этого шведов воевода и Никита Самойлович Бельский в течение несколько дней усмиряет бунтовщиков и рубит им головы на Лобном месте. После чего скоропостижно умирает на пиру, будучи отравленным. Как и сын монарха — Алексей Михайлович. Фактически взошедший на трон Никита Романов, опекавший до поры младшего сына своего двоюродного брата, начинает через три года войну с поляками, до этого напичкав оружием и золотом казацкие курени польских украин. Речь Посполита, не выдерживая такого напора, сдаёт Руси свои некоторые юго-восточные провинции, в том числе и древний Киев. Этим Ян Казимир усугубил внутреннее состояние своего государства. В течение нескольких десяткой лет вялотекущая война с Речью Посполитой закончилась очевидным — её разделами между соседями.

— В целом, разделы Речи Посполитой в новой реальности получаются лет на семьдесят раньше. И Русь в течении сотни лет получает большие куски, нежели в вашей история, — резюмировал тогда Грауль, подводя перед ангарской верхушкой черту под экскурсом в теперь уже современную им историю. Другую историю Руси.

— Но ведь такая история неплоха, по сравнению с нашей! — воскликнули те, кто не видел ничего страшного в исчезновении Ангарии в Руси.

— Разве что вас в этой истории нет!

Был и ещё неприятный фактор. Через некоторое время, после того, как с успехом была выиграна война с поляками, а затем и со шведами, московские правители обратили свой взор на юг. После чего последовали знаменитые Южные походы, которые сбили всю спесь с царских воевод. Кичащиеся победами, добытыми с помощью военспецов Ангарии, они, не понимая и не умея с умом использовать то оружие, что попало им в руки, угробили массы людей, профукали огромные средства и опозорили своё государство. Третий царь новой династии — Курбат Бельский, устроивший три атаки на крымскую цитадель, каждый раз терпел оглушительные поражения, а на Русь возвращалась лишь ничтожно малая часть войска. Пётр II Бельский, решивший наказать персов за набег на Терки и подзуживание горцев против царских гарнизонов, предпринял Персидский поход, закончившийся полным уничтожением двадцатитысячного войска, вооружённого отличным оружием. Причём, как и Крымских походах, большая часть армии гибла от болезней в непривычном для русских климате. А всего через пару десятков лет Пётр III Бельский, вторгшийся в османские пределы, потерпел позорное поражение от турок на реке Сирет, едва сам успев спастись. Получалось, что неразумное дитя получило в свои руки серьёзные игрушки, которыми и играть-то не умело, зато щедро ими делилось с соседями.

— А для чего Матусевич устроил вам всем встряску? Сергиенко объяснил? — обведя глазами всех присутствовавших проговорил в тот момент Павел. — Никоим образом сдавать Ангарию нельзя! Ничего хорошего это не принесёт и самой Москве, надо самим вживаться в Русь. А для Ангарии необходимо оставаться центром знания.

И с тех пор все усилия ангарцев были направлены на то, чтобы об Ангарии забыть или умолчать было уже нельзя. Ради этого Карпинский поехал в Данию, а Матусевич засел на Сунгари, ради этого устроили торговлю с халхассцами и поставили Селенгинск и начали прорабатывать пути к установлению связей с Кореей.

— Уж не думаешь ли ты, Ярослав, что я этим способствую нашему будущему исчезновению? — внимательно посмотрел на сидящего на корточках у камина Петренко. — В посёлках остаётся порядком гладкоствола, повода для беспокойства нет. А нам надо будет лишь в темпе аврала собирать винтовки, одевая стволы со складских запасов.

— Динамика производства у нас не особо круто идёт вверх, — напомнил Петренко о неторопливом росте мощностей производства вооружения.

— Ярослав, на следующий год у нас запланирован ввод в строй третьей токарно-фрезерной станочной линии в главном цеху, взамен старых станков. Радек планирует увеличение плана на двадцать-двадцать пять процентов. Он сейчас в цехах днюет и ночует.

— То есть, — подумал воевода. — Выпуск составит до шести с небольшим сотен стволов? Неплохо.

— Я и говорю, опасности для нас нет, — убеждал собеседника Соколов. — Мы полностью покроем наши потребности за два-три года.

После этого Петренко молча покивал головой, соглашаясь с Вячеславом.

Утром следующего дня московским посланникам было объявлено, что к весне царский заказ на мушкеты и пушки будет готов. Самим послам предложили вернуться в Енисейск, чтобы там ожидать парохода из Ангарии. Петра Беклемишева же, с царского дозволения, полученного приказным головой заранее, оставили покуда в крепости. В Ангарск отправят его вместе с последней партией переселенцев. Крестьян, русских и марийцев, распределили по посёлкам на берегах Ангары. Весной же всех башкир отправят в Селенгинск, где всадники из равнин Предуралья вольются в казачье войско атамана Усольцева. Если конечно они не разбегутся по прибытию с забайкальские степи. Охранять их никто не будет, на что дано ясное указание Соколова. После того, как Вячеслав покинул пограничную крепость, он направился в Железногорск, где они с профессором Радеком договорились составить грамоты к царю Михаилу. В них следовало отразить все аспекты несколько пошатнувшегося сотрудничества между сибирским княжеством и державой московского государя.

Через неделю и после консультаций со Смирновым, Сергиенко и отцом Кириллом, текст, написанный ангарским священником, в окончательном варианте стал выглядеть следующим образом:

Божиею милостию, Пресветлейшему, державнейшему Великому Государю Царю и Великому Князю Михаилу Феодоровичу, всея Руси Самодержцу, Владимирскому, Московскому, Новгородскому, Царю Казанскому, Царю Астраханскому, Государю Псковскому и Великому Князю Смоленскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятскому, Болгарскому и иных. Государю и Великому Князю Новагорода Низовския земли, Черниговскому, Рязанскому, Полоцкому, Витебскому, Оршанскому, Мстиславскому, Ростовскому, Ярославскому, Белоозерскому, Лифляндскому, Удорскому, Обдорскому, Кондийскому и всея Сибирския земли и Северныя страны Повелителю и Государю. Иверских земель, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинских земель, Черкасских и Горских Князей и иных многих государств Государю и Обладателю.

Пишет тебе Вячеслав Андреевич, Божиею милостию, князь Ангарский, Амурский и Зейский, Царь Даурский, Царь Солонский, Великий Князь Тунгусских земель и иных землиц государь и обладатель. Второго дня прибыл гонец твой царский Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, да привёз людишек, тобой посыланных за что тебе благодарность наша сердечная. Однако средь людишек тех христьянского пашенного люда всё меньше стало, а тако же посол твой, Афанасий Лаврентьевич сказывал, что де, не позволяет тебе, Великий Царь, Церковь наша обчая Православная, людишек христьянских болие присылывать. Отчего у нас печаль в душе образовалась. Ведомо нам, что многолюдные Смоленск и Полоцк ты себе у ляха взял, да желаешь у свея поганого древние отчины тако же под руку свою высокую привесть. С тем и мушкетов наших желаешь во множестве, да пушек. По доброте нашей, да по блаженные памяти желание твоё мы исполним сей раз, а болие ничево исполнять не будем. Оттого что людишек ты нам присылывать не желаешь. И злата и серебра давать тебе не будем.

А ещё в прошлом месяце опосля того воровского нападения казачков на Зейский наш на острожек, о коем тебе, Великий Царь было говорено, сызнова воровское нападение учинилось. Близ Дукинского зимовья на Омуре-реке людишки пятидесятника Мартына Васильева моего убили человека, а за то я взял у него пять человек. А ежели ещё раз такое преступление случится, то я буду острожки те огню предавать, а людишек тех к себе уводить.

А коль такое огорчение меж нами учинилось, то я, Князь Ангарский, желаю опричь слов недобрых и слово своё доброе молвить. Ежели дозволишь ты, Великий Царь в Новагороде Низовских земель факторию ангарскую открыть, где бы мочно нам было людишек охочих нанимати, да где бы товары, что тебе надобны, складывать, то промеж нами и любовь бы великая учинилась, как и прежде. И Божиею милостию Святейший кир Иосиф супротив оного стоять не будет, потому как принужденья люда христьянского нету вовсе. А что до шведской войны, так мы желаем помочь тебе учинить и оружием и службой. По весне уйдём мы из ангарских пределом с обозом великим и полковником нашим и иными людьми, дабы свея побить накрепко, да твои же отчины у него вернуть тебе на века. А с письмом оным к тебе прибудут люди мои верные, с коми мочно и разговор весть.

А уложена бысть и написана сия утверженная грамота за руками и за печатями великого князя нашего Вячеслава Андреевича, в княжествующем граде Ангарске, 7151-ом году от создания мира, дня 11-го, месяца октября.

Глава 7

Маньчжурия, столичный город Мукден. Июль 7151 (1643)

Человек спешил. Под подошвами его мягких сапог скрипел гравий, причём в тишине, царившей вокруг, скрип этот отдавался в его ушах сущим грохотом. Огибая очередной поворот дорожки, окаймлённой камнем, он утирал выступивший пот на лице широким рукавом халата. Часто стоявшие часовые бесстрастно смотрели сквозь него, сжимая оружие. Наконец, он выбежал на широкую прямую аллею и припустил по ней, не снижая темпа. Дыхание его было хриплым и частым, в боку кололо, будто горячими иглами, во рту было сухо, словно он не пил несколько дней, а лицо его горело, наливаясь кровью. Лишь у ступеней дворца он позволил себе перевести дух и поднялся наверх, придерживая широкие полы бывшего когда-то белым халата. Его дыхание разносилось эхом в каждый угол длинного и сумрачного коридора, который он миновал, напрягая последние силы, что ещё остались у него после трудного возвращения по реке. Оставив за собой два ряда красно-зелёных резных колонн и расписанные орнаментом стены, Лифань на пару секунд застыл у высоких дверей. А страх, тем временем, липкими лапами пробирался из живота, уже хватаясь своими холодными лапами за горло. Теперь ему предстояло пробежать ещё один коридор — на сей раз ярко освещённый, с высокими белыми колоннами, с ещё более изумительной резьбой и яркими росписями на высоких стенах, где герои прошлого сокрушали кровожадных чудовищ, а воины в белых доспехах громили врагов. На одном дыхании он пробежал этот путь и упал на колени в ноги мукденского амбаня — сановника высшего ранга, на буцзы которого был вышит танцующий белый журавль. Лифань не смел поднять глаз и даже перестал дышать. Амбань же не обращал внимания на вошедшего, поскольку он был всецело поглощён своим занятием — вырисовыванием иероглифа. Наконец, он закончил и, отложив в сторону писчие принадлежности, дал знак своим помощникам.

— Подними голову и отвечай на вопросы почтеннейшего амбаня, недостойный!

Лифань медленно поднял лицо и уставился на сапожки сановника, не смея посмотреть на его лицо.

— Императорская красная кисть, — амбань с немалым волнением пододвинул к себе свиток чжу би — резолюцию императора, написанную красной тушью, — доставленная сегодня из дворцовой канцелярии говорит о том, что северных варваров необходимо наказать ещё раз. Прошлый урок не был ими выучен и они снова бунтуют.

— Это другие северные варвары, господин, — дотронулся лбом до холодного пола Лифань, — у них иное оружие и…

— Что? — изогнул бровь чиновник и проговорил мягчайшим голосом:

— Ты смеешь сомневаться в словах священного императора?

— Нет, господин! — взвизгнул Лифань.

— Любой чижень[12] смог бы наказать речных разбойников и разнести их крепостицу! — уже уничижающим тоном произнёс амбань. — Ты же, никчёмный, не смог сохранить войско, вернувшись с жалкими остатками. Вернулись только китайцы и халхасцы, большей частью раненые и слабые, а где храбрые маньчжуры?

— Они все погибли, господин. Они сражались смело, увлекая за собой прочих, — пролепетал чалэ-чжангинь.

— Лучше бы ты погиб вместе с ними. А где корейцы? Ни один не вернулся — говорят, они возвратились к мятежникам и поступили к ним на службу?

— Да, господин! — ещё раз лбом ощутил прохладу каменного пола. — Разбойники дали им корабль, чтобы они ушли в Нингуту, а те вернулись обратно. Они предали нас.

— Они предали нашего императора! — проговорил амбань, качнув головой, отчего красный рубиновый шарик, венчающий его плетёную из ротанга шляпу загорелся лучом упавшего на него света.

— Мы потеряли несколько наших гарнизонов и чиновников в землях бунтующих разбойников. Мы потеряли половину имеющегося на Сунгари флота, а также мы потеряли две трети от посланного на усмирение варваров войска, — перечислял амбань, заставляя холодеющего от страха военного чиновника вжиматься в пол при каждом его слове. — Что нам делать?

Лифань благоразумно промолчал, ожидая дальнейших слов, и они, после небольшой паузы, не замедлили последовать:

— Нам надлежит переговорить с дутуном Мукдена и с почтеннейшим цзянчаюйши[13], после чего мы решим, что нам следует затевать далее, чтобы усмирить и наказать варваров.

Лифань в ужасе застыл — сейчас он должен сказать о его участи!

— Что же касается тебя, недостойный, то ты более не чалэ-чжангинь, потому как твои способности достойны лишь звания цзолина[14]. Наказан будет тот, кто планировал поход из Нингуты на старых и слабых кораблях.

Спустя несколько дней решение высших столичных чиновников, облечённое в волю самого императора ушло в Нингуту, вместе с сотнями строителей и тысячами воинов, под началом нового военачальника. Им предстояло готовиться к походу на варваров, строить новые верфи, взамен старых. Строить новые корабли, взамен старых. А столичные чиновники должны были проинспектировать самое удалённое в земли варваров маньчжурское поселение, которое, словно авангард знамённых войск, твёрдо стояло на притоке Сунгари. После чего им надлежало решить, что ещё нужно сделать, чтобы усилить Нингуту. Ещё весной, после того, как пошли слухи о новом князе-мятежнике на Хэйлунцзяне — реке чёрного дракона, в Нингуту чалэ-чжангинем был назначен хорошо проявивший себя в землях халхасцев военачальник Дюньчэн, бывший командир знамённого гарнизона. Поскольку ему пришлось задержаться в столице, Дюньчен отправил свою семью на новое место службы, под защитой отборной сотни воинов. А ещё он не медля ни дня, вызвал к себе Лифаня, командовавшего неудачным походом на разбойников. Дюньчэн понимал, что на этот раз спрос будет с него, а в случае неудачи военного чиновника может ожидать лишь чжэнфа, казнь через отсечение головы. Расставаться с ней честолюбивый военачальник не желал, поэтому надо было узнать как можно больше о будущем противнике. Признаться, Дюньчэн был поражён словами Лифаня — тот говорил о множестве пушек и аркебуз у врага. На это чалэ-чжангинь удивлённо заметил, что в землях халхасцев, кои несомненно более цивилизованны, нежели в лесные варвары, пушек и вовсе нет.

— Откуда же они могут быть у этих дикарей?

— Господин, им помогают чужеземцы из-за дальнего моря. Это христиане, я видел крест на их знамени! — воскликнул Лифань. — Они были среди амурских жителей, они не похожи на них.

— Дальние варвары главенствуют над амурцами? — внимательно посмотрел на собеседника Дюньчэн.

— Да, господин! Один из них прикрикнул на дахура, что хотел прирезать меня и тот покорно отошёл, — проговорил Лифань. — У дахура была и аркебуза.

— Стало быть, нам необходимо как можно больше стрелков! — военачальник стукнул кулаком по невысокому столику. — Нам нужны корейские аркебузиры.

— Они ненадёжны теперь, господин, — Лифань счёл свои долгом предупредить чалэ-чжангиня о недостойном поведении воинов вассала Цин.

— Откуда ты можешь знать это точно? — насмешливо посмотрел на него Дюньчэн. — Быть может они вернулись, чтобы умереть вслед на маньчжурами?

Лифань счёл за лучшее промолчать. Дюньчэн же, подозвав писца, приказал тому записывать свои пожелания в комплектовании войска. Он испрашивал большее количество пушек и солдат, вооружённых аркебузами, нежели было в своё время у Лифаня. Вскоре в Нингуту должны были начинать свозить запасы продовольствия, подводы с боеприпасами и вооружением. Семья чалэ-чжангиня ещё с начала весны находилась в Нингуте. Дюньчэн, беспрестанно обдумывающий предстоящую операцию, не желал такого позора, что испытал Лифань. Посему военачальник неофициально приказал ему быть рядом с собой, но не показывать остальным, что он спрашивает у Лифаня советов. Для начала, думал Дюньчэн, надо потребовать у амурцев изгнания чужеземцев из их земель, а также прекращения торговли с чужаками. После чего ближним варварам можно пообещать, что они могут жить в мире с Цин. Тогда не нужно будет враждовать, поскольку они будут слабеть, а Цин — усиляться. Если же у варваров есть крепость, то нужно выманить их на равнину, осаждать крепости — последнее дело. Лучшим вариантом стало бы подчинение нового туземного князя на Амуре — можно пообещать ему должности и подарки, он не устоит, варвары падки на лесть и уверения в дружбе. После чего роль гостя нужно поменять на роль хозяина и всё встанет на свои места. Главное заставить их выгнать христиан, поскольку, оставшись без этого союзника, амурцы не смогут управляться с артиллерией и доставать заряды. И тогда со временем плод упадёт в подставленную корзину.

— Нужно напасть всеми силами и сразу! — воскликнул Лифань, недовольный выжидательной тактикой своего военачальника.

— Спешить нельзя! Побеждает тот, кто проявляет осторожность и ждёт неосторожности от противника, Лифань, — поучительно произнёс Дюньчэн. — Сначала будь как застенчивая девственница — и враг откроет тебе двери, а потом будь, как вырвавшийся заяц — и противник не успеет принять мер к защите.

Лифань почувствовал, что его щёки горят, ведь сейчас он почувствовал себя глупым крестьянином, которому необходимо объяснить очевидное. Противно. Пусть будет, что будет, а ему сейчас надо позаботиться о своём добром имени — а это значит, что надо в точности исполнять указания Дюньчэня. Ведь это он отвечает за операцию против мятежников. Посмотрим, что получится у него. И тут Лифань понял, что ему хочется, чтобы и Дюньчэн не справился с этими мятежниками.

Маньчжурия. Долина реки Хурга близ Нингуты. Июль 7151 (1643)

Обе канонерки приближались к цели своего похода — маньчжурской крепости на извилистом притоке Сунгари. Нингута, по словам пленных корейских офицеров, находилась уже совсем недалеко. Однако вечерело, поэтому Матусевич приказал становиться на отдых.

— Атакуем завтра на рассвете. Посты сегодня должны быть усилены, — приказал воевода Мирославу, своему заместителю. — А тунгусские патрули пускай уходят поглубже, не повредит.

— Товарищ майор, насколько мы знаем, в крепости не более четырёх сотен воинов, — напомнил Гусак о расспросе корейцев, что были схвачены тут три с лишним года назад. Тогда людьми Матусевича и Дежнёва была разгромлена маньчжурская застава. — Пополнения вряд ли они получили, до Нингуты ходу с месяц будет.

— Верно, Мирослав — кивнул Матусевич. — Но сейчас можно и перебдеть! Кстати, после обхода жду в моей каюте, мы с Вольским и офицерами будем обсуждать завтрашний день. Корейцы дорисовали план крепости, городка и причалов.

— Да, представление надо иметь, — согласился Гусак. — Хотя я думаю, с этими штуками, — кивнул он на кормовую пушку, — нам будет нужно лишь увидеть вражескую крепость.

Матусевич ухмыльнулся и, хлопнув Мирослава по плечу, исчез за дверью. План операции был прост, как мычание — обстрел и зачистка. Свидетелей оставлять сунгарийский воевода не желал. Он и тех пленных, что были захвачены при нападении маньчжур на его крепость, не хотел отпускать. Тогда сказалось лишь их количество, да желание Соколова пополнить штат рабочего посёлка при угольной шахте на Ангаре и Нерчинского рудника. А так никто бы не ушёл живым, из тех, кто видел Сунгарийск.

Утром следующего дня, когда предрассветный зябкий туман ещё клубился по-над рекой, экипажи «Даура» и «Солона», попив горячего чаю и позавтракав, заняли свои места, отправляясь вверх по реке. По прошествии трёх часов пути, показались открытые места сведённого леса. После чего на берегу стали появляться неказистые домишки, обмазанные глиной. Причём, чем дальше, тем более добротными казались редко стоящие жилища. Крепость явилась ангарцам довольно неожиданно. Вообще, она со всех сторон была окружена дальними горами, причем на востоке и северо-западе высота гор довольно большая. Глинобитные стены Нингуты поднимались над землёй метра на три, местами на пять, не более. Выделялись проездные ворота и несколько башенок. У речных причалов находилось до дюжины кораблей, среди них ангарцы увидели и несколько старых знакомых, что ушли от Сунгарийска вместе с пленными, теми, кто был не нужен. По пути до Нингуты экипажи канонерок видели на Сунгари и Хурге несколько кораблей, стоявших у берега. Некоторые из них приставали к берегу близ селений, чтобы разжиться провизией. Но, как оказалось, не всем это удалось, ангарцами было встречено три сожжённых местными солонами и нанайцами корабля.

— Товарищ воевода, может корабли какие себе оставим? — обратился Ян Вольский к Матусевичу, подошедшему к носовому орудию.

— Не надобны нам эти лохани, Ян, — покачал головой Игорь. — У нас другой тип корпуса. К тому же наши корабли должны быть узнаваемы. Как будешь готов, бей по крепости, прапорщик! Твой выстрел будет сигналом остальным.

Первый фугасный снаряд, с громким треском ударивший в надвратное укрепление, поднял в воздух кучу осколков, шумно падавших вниз и тучу пыли, поднявшуюся на добрый десяток метров. Едва всё затихло, как слаженно рявкнули две пушки «Солона». Ворота и укрепление над ними, а также часть стены были начисто сметены, рассыпавшись грудами битого материала. Теперь были заметны и обитатели, как городка, так и крепости. И если первые со всех ног удирали в сторону леса, то вторые, едва заметные в дыму и пылевой завесе, сильно шатаясь, пытались выбраться из-за завалов. На уцелевших покуда стенах и башнях также были замечены фигурки воинов, посему Вольский перевёл огонь туда, показав своим выстрелом, следующий участок для разрушения. Со стен Нингуты маньчжуры успели выпустить лишь два ядра, упавших в воду в сотне метров от канонерок. После чего ангарские корабли пошли на сближение с уничтожаемой крепостью, дабы у стрелков появились свои цели среди висящей пелены пыли, которую щедро давал глинобитный материал стен. После четырёх зажигательных снарядов занялись огнём внутренние постройки крепости, зачадив густым чёрным дымом. Фигурок людей на берегу было всё меньше, да и то большей частью это были оглушённые, либо раненые. Матусевич пока попридержал высадку десанта, решив полностью разрушить крепость, после чего обстрелять городок.

После того, как артиллеристы выпустили ещё дюжину снарядов, Игорем была дана команда готовиться к высадке. Канонерки подошли к причалам и две цепочки воинов, кто гремя сапогами, а кто мягко ступая в местной обуви, так похожей на лапти с онучами, потянулись к берегу. Сжимая винтовки и ружья, да зорко поглядывая по сторонам, ангарцы и амурцы обходили развалины, некогда бывшие стенами Нингуты, время от времени работая штыком. Помогали десанту в отыскании затаившихся воинов четвёрка собак, привезённых из Тамбори. Всякий раз, почуяв чужого, они поднимали лай, покуда подоспевшие ангарцы не приканчивали противника. Стоит упомянуть и маньчжур. Несмотря на столь ошеломляющую мощь напавшего на них врага, они продолжали сражаться. Иные, даже имея серьёзное ранение, полученное от разлетающихся обломков стен и башенок нингутинской крепости, пытались напасть на ангарцев. Обливаясь кровью из рассеченной кожи головы и дико визжа, один из маньчжуров, выскочив из-за полуразрушенного дома внутри крепости, успел зарубить собаку и отсечь пальцы одному из дауров, неудачно попытавшемуся принять сабельный удар цевьём ружья. Он же едва не убил раненого, когда амурец оцепенел от боли и шока, но товарищи стрелка успели застрелить маньчжура и заколоть второго, спрыгнувшего с поваленной стены. Но конечно, так сопротивлялись далеко не все — большинство из оставшихся в живых маньчжур либо были без памяти, либо, будучи ранеными, старались уползти в сторону и надеяться на удачу. Повезло единицам. После чего настала очередь и оружия. В крепости было найдено с десяток небольших пушечек, хотя сунгарийский воевода, предполагал увидеть тут более грозные экземпляры. Для них уже были заготовлены небольшое количество железных штырьков, чтобы заклепать их запальные отверстия. А тут эдакие пукалки. Игорь скептически посмотрел на них, после чего махнул рукой:

— Грузите, может, сгодятся в переплавку. Проще, конечно, было бы их утопить к чертям, ну да ладно.

— Товарищ майор! Зачистка укреплений завершена! — доложил Мирослав.

— Отлично, капитан! — кивнул Игорь. — Приступайте к городку. Постарайтесь найти запасы продовольствия.

— Товарищ воевода! — даур-стрелок стоявший рядом с офицерами, обратился у Матусевичу, копируя тон и жесты Гусака:

— Женщина там. Дети тоже там, не выходят, боятся! Вася сказал, убить их не надо?

— Правильно Вася сказал, — согласился Матусевич. — Пошли. Мирослав, действуй!

Ангарцы, переступая через трупы маньчжурских воинов и обходя дымящиеся завалы обломков и горящие развалины внутренних построек, подошли к чудом уцелевшему небольшому строению, больше похожему на круглую беседку. Раскрашенные резные оконца и крыша этой беседки, пристроившейся к оставшемуся целым небольшому участку стены, выглядели весьма неестественными посреди всеобщего хаоса и разрушения. Перед домиком лежали с десяток воинов. Вооружённые саблями и грозными, необычного вида копьями, в отличных доспехах, они ничего не могли противопоставить слаженному залпу дауров и все до одного пали, пытаясь защитить эту постройку. С одного угла беседка уже начинала гореть, а изнутри действительно доносились женские голоса и детский плач и кашлянье. Видимо, дым уже начал проникать внутрь. Раскрыв рывком дверные створки, отчего одна покосилась, а вторая с жалобным скрипом упала, Матусевич заглянул внутрь. На него со страхом и ненавистью уставились две женщины, закутанные в чёрные одежды. А где-то под ними, в полах этой одежды ворочались плачущие дети. На полу, в луже крови, лежал старик.

— А ну, выходи! — закричал Игорь, освобождая проход и жестами приказывая выходить из начинающего гореть круглого домика.

Однако женщины лишь начали что-то кричать злобными голосами. Тогда воевода решил действовать.

— Что за дуры! — и схватив ближнюю, пожилую женщину за руку, принялся её вытаскивать наружу, пара дауров решили ему помочь. Поднялся жуткий гвалт — мужчины ругались, женщины истошно орали, а дети надрывно плакали и кашляли. Вдруг один из амурцев, взвизгнув, схватился за руку и выскочил на улицу.

— Баба с ножом! — жаловался он офицерам. — Режется больно, — поморщившись, он разжал порезанную ладонь и был немедленно отправлен к санитару.

— Эй, Игорь! — влетел в домик Стефан, чуть не споткнувшись о мёртвого старика. — Ну их нахрен! Хотят гореть — пусть горят, они Ваську порезали! Оставь их!

— Тут одна уже убила себя, — прохрипел Игорь, передавая своему радисту ребёнка, девочку лет двух. Потом показался употевший даур с мальчиком на руках.

Вышел и Матусевич, волоча за собой одной рукою молодую женщину. Вторую он прижимал к боку. По кафтану сочилась кровь. Женщина молчала, уставившись немигающим взором в синее небо, где в вышине парили ослепительно-белые облака.

— Стефан, — переведя дыхание, сказал Игорь. — Эту фурию на одну канонерку, а её детей на вторую. Она их чуть не зарезала, смотреть за ней надо в оба.

Во время перевязки Матусевич принимал доклады своих офицеров.

— Убито около двух сотен маньчжур, сколько под завалами — неизвестно. Найдено два схрона — с провизией и порохом. Сейчас осуществляется перегрузка мешков и кувшинов на корабли. Оружие собрано, много копий, сабель и прочего. В городке взяли много свиней.

— Отлично, всё пригодится, — Игорь встал с бревна, проверяя повязку. — Что по потерям, Мирослав?

— Шесть раненых, один серьёзно. Удар копьём в бок, помощь оказана, жить будет, — отвечал Гусак. — Маньчжуры больше не пытаются атаковать. Стрелки отгоняют врага с кромки леса выстрелами.

— Хорошо, Мирослав. Кстати, а эта истеричка, верно, жена какого-то местного начальника, — подумав, сказал вдруг Матусевич. — Я видел, там перед домиком валялись воины в дорогих доспехах.

— Сельский староста погиб, товарищ майор. Начальник гарнизона тоже. В принципе пленных ещё не допрашивали, — проговорил Мирослав. — А доспехи те, дауры поснимали, кстати.

— Сколько пленных?

— Тридцать два человека, товарищ майор.

— Выбери офицеров, я с ними поговорю, а остальных кончай, — приказал Матусевич. — Через пару часов мы должны уходить. Не стоит тут задерживаться.

Оставалось лишь сжечь всё то, что ещё не сгорело. Сунгарийский воевода предполагал такое развитие событий, поэтому были заготовлены факелы, с пропиткой горючей смесью. Когда «Даур» и «Солон» уходили вниз по реке, над тем, что раньше было Нингутой, поднималось с десяток столбов дыма. Уцелевшие маньчжуры ещё долго не решались выйти из леса на пепелище городка и развалины крепости.

Побережье Японского моря. Эстуарий реки Туманган. Июль 7151 (1643)

Боже мой, как хорошо! Вот так вот упасть в податливый песок, вытянуть в стороны руки, закрыть глаза. Благостно, тепло и тихо, разве что шумит листвой деревьев ветер, да пронзительно кричат чайки. Откроешь глаза, а там, высоко-высоко в вышине, ярко-синее бесконечное небо. Чистое и вечное. Ласковый солнечный свет и свежий морской воздух — за этим люди летом выезжали не только на южные моря, но и на северные побережья. Талассотерапия, лечение морем, так это вроде называется, подумал нежащийся на солнце человек. Он погрузил руки в песок, мягкий и чистый. И теперь слышно как он шуршит, высыпаясь из пригоршней. Действительно, редкое блаженство, думал Сергей Ким, русский кореец, бывший ефрейтор морской пехоты Северного флота, член пропавшей экспедиции. Волею судьбы он попал в этот мир и давно уже свыкся с окружавшей его действительностью.

Недавно Ким искупался в воде традиционной северо-восточной границы Кореи — реки Туманган, в его мире такового Сергею не удалось бы никогда. Тут же не было ни застав, ни северокорейских пограничников, ни укреплённых бетоном берегов. А на том берегу начиналась территория не КНДР, а Страны Утренней Свежести, государства династии Чосон. Сейчас эта местность была безлюдна. Между берегами Туманной находились низкие, песчаные острова, на которых растёт лишь трава да кочкообразный кустарник.

Когда ему сообщили о его задании — идти к границе Кореи, где Олег Васин должен был организовать небольшое поселение силами ангарцев и амурцев, он воспринял это как должное. Кому ещё, как не ему могло быть поручено, поручено провести разведку в северо-восточной корейской провинции Хамгён? На это задание он шёл вместе с Сонг Кангхо и Ли Минсиком, бывшими солдатами отряда маньчжуров, что некогда организовали заставу на месте современного Сунгарийска и позже были пленены людьми воеводы Матусевича. После трёх лет, проведённых на Амуре и Сунгари, корейцы не только научили Кима современному им языку, но и сами неплохо выучили русский. А так же с энтузиазмом старались влиться в формируемое ангарцами амурское общество. И если первый, Кангхо, был сиротой, а потому на родине его ничего не держало, то второй — Минсик, как оказалось, был сыном влиятельного столичного чиновника. И в гарнизоне Нингуты, а потом и в войске мукденского чалэ-чжангиня Лифаня он оказался, по протекции своего дядюшки. Минсик был ему весьма благодарен, ведь его любовные похождения в столице в свете готовящейся свадьбы с дочерью придворного сановника, очень огорчили его почтенного отца. Пришлось обращаться за помощью к родственнику, служившему в городке Хверён помощником губернатора провинции Хамгён. Он то и отправил юношу подальше — в маньчжурскую крепость Нингуту, где бы он мог переждать несколько лет и вернуться в столицу, когда утихнет шумиха. Ведь из малой ссоры выходит большая драка, а чиновникам лишний шёпот по углам смертелен. Недоброжелателей у каждого вдоволь, всякий заместитель желает стать начальником. Потерявшему доверие человеку не верят, даже если он утверждает, что соевый соус делают из соевых бобов. Оттого и дальний маньчжурский гарнизон оказался желанным. Служба в Нингуте не была обременительной для Минсика, так, лишь изредка осуществлялись походы на деревни упрямящихся дикарей, не желавших сдавать дань маньчжурам. А на второй год службы до Нингуты стали доходить слухи о новом амурском князе, что снова объединял варваров. После того, как войско князя Бомбогора было разбито маньчжурами, а сам мятежник пленён и казнён, маньчжуры были уверены, что амурцы не смогут более противиться их воле и будут жить в мире.

— Разве умирают дважды, а не раз? — думал тогда Минсик. — Зачем варвары восстают? Корея подчинилась воле Цин, почему они противятся воле неба?

Поэтому поход на север, организованный из Мукдена, он воспринял с удовлетворением. Нельзя варварам давать объединяться, а их князю — получить влияние. Правильно говорят — чтобы уничтожить банду, надо убить главаря. А слухи о новом князе жителей реки чёрного дракона уже дошли и до маньчжурской столицы. Поэтому на Амуре и ближних реках были организованы заставы, гарнизон которых должен был зорко следить за происходящим вокруг, при необходимости отправляя гонцов в Нингуту. Маньчжуро-корейский гарнизон заставы в устье Сунгари уже знал о городках самозваного амурского князя Шилгинея, который сменил имя и стал зваться Иван. Как сообщали верные туземцы, вокруг Ивана были какие-то чужаки из дальних земель. Видом и ростом своим они не походили на амурцев, говорили на незнакомом прежде языке и помогали Шилгинею брать под себя городки и посёлки на притоке реки чёрного дракона. То, что Амур начинался гораздо выше слияния его с Сунгари, маньчжуры узнали уже позже. Также, в одном из докладов, ушедших в Мукден, говорилось и о неких кораблях пришлых варваров, которые подарены Шилгинею и ходят они по реке вовсе без весёл и паруса. В докладе начальник заставы оговорился, что это враньё туземцев, но возможно, что у амурцев появилось что-то крупнее лодки. И уже это было неприятно.

И вот в один из дней эти чужаки пришли и попросту уничтожили заставу. И гарнизон ничего не смог сделать. Минсик вообще спал после утреннего караула и проснулся от оглушительного треска, его подбросило вверх и кинуло оземь. В глазах его искрились маленькие молнии, а голова гудела, словно он сунул её внутрь огромного буддийского колокола и кто-то с невероятной силой ударил в него. Отплевавшись от песка, скрипевшего на зубах и шатаясь, словно он упился соджу, Минсик выбрался из развалин казармы. Первое, что он увидел тогда, это несколько изломанных тел, среди которых был и начальник заставы, и Мухен, его товарищ.

— Да, я тогда здорово испугался. Ведь у меня и слух пропал, — уже потом, посмеиваясь, рассказывал Ли своим новым товарищам. — Так я и переступал с ноги на ногу, пока бородач не повалил меня на землю. Хорошо, зубы все остались целы.

А в тот день двое маньчжур успели ускакать прочь, схватив в поле вырвавшихся лошадей. Они и принесли в Нингуту весть о разрушении заставы. Остальные гарнизоны, в отличие от сунгарийского, не смогли подать вести об атаках врага.

И вот сегодня, после трёх лет, проведённых в русских городках на Амуре и Сунгари, Минсик смотрит на корейский берег. Сидя на тёплом, плоском камне он наблюдал, как плещется в водах Тумангана Ким, странный кореец, что был среди пришедших издалека русских. Он едва знал, как говорить по-корейски, используя диалект, близкий к сеульскому. К тому же он многого не знал: ни церемоний, ни придворных партий, ни правил поведения, да много чего не знает этот кореец. Да он даже не знает Кванхэ-гуна! Минсику же дядюшка в своё время столько всего рассказал об этом ване. Слушая его приглушённый голос, Минсик удивлялся, отчего столько разумный человек не устраивал подлых заговорщиков? Ведь Кванхэ-гун заботился об интересах Кореи, а не о том, какой хозяин для его страны лучше — китайцы или маньчжуры!

— Сергей! — крикнул Ли распластавшемуся на белом песке Киму. — Думаешь, мой дядюшка поверит тебе? Ведь он умудрён жизненный опытом и умом крепок.

Тот, открыв глаза и прищурившись от яркого солнца, ответил улыбающемуся Минсику:

— А ты сам веришь?

— Я верю, — кивнул Минсик. — Воля неба не бывает бесцельной. Значит, у вас есть свой путь. Молва молву рождает, посмотрим, что будет дальше. Я с вами.

Кангхо опять что-то заворчал. Ему решительно не хотелось возвращаться обратно. Там его возвращения никто не ждёт, но зато могут спросить о том, почему он оставил службу и сбежал к варварам? Ничего хорошего от этого похода он не ждал, со вздохом соглашаясь последовать за Минсиком. Ему и на Амуре было хорошо — свой дом, жена из местных, поле тоже своё. И, главное, первое время никто ничего с тебя не требует — знай себе расти овощи и ухаживай за овцами. Ну и посматривай по сторонам, да ходи на стрельбище два раза в неделю. Нет, Минсику показалось, что ему одному тяжело будет, без Кангхо. Вот слабак!

За время похода, прошедшего с высадки на притоке Уссури, группа обследовала путь до Залива Петра Великого, где в будущем должен быть заложен Владивосток. Далее ангарцы прошли побережьем до реки Туманган, вдоволь насмотревшись на красоты местной природы. А разнообразие местной фауны просто поражало — одних оленей было замечено несколько видов, причём человеком практически непуганые. Местных хищников тоже было немало, помимо знакового уссурийского тигра, были и обычные волки. Встреч с медведем, к счастью, не было, хотя присутствие косолапого было заметно по ободранной коре деревьев. Особого интереса удостоился уссурийский кот, которого, нежившегося на солнышке, случайно заметил один из молодых переселенцев с Ангары. Судя по довольному виду и разбросанным вокруг него перьям, охота маленького хищника была удачной. Жаль, но к себе человека кот не подпустил, моментально шмыгнув в сторону быстрой тенью, едва заметил к себе интерес. Олени до морского берега не дошли, пав по дороге. Слабоваты они для дальних переходов по пересечённой местности, а выносливых мулов у ангарцев не было. Вскоре группой заинтересовался самый сильный хищник уссурийского края — амба. Так дауры называли уссурийского тигра, которого они боялись до икоты, несмотря на то, что в руках у них было оружие. Говорят этот зверь нападает и на человека, причём обычно сзади и практически бесшумно. Жертва не успевает понять, что за тяжесть наваливается на плечи, как оказывается в смертельных объятьях огромной кошки. В отличие от их мира, где этот великолепный зверь был практически уничтожен, здесь человек ещё не стал главным врагом хищнику. Один из них и преследовал группу в течении двух суток. Видимо, ангарцы вступили в его охотничьи владения, вот он и шёл следом. Днём он изредка мелькал жёлтым пятном среди деревьев, а ночью оглашал округу сердитым порыкиванием. В один из дней, когда нервы людей были на пределе, Васин решил таки устроить на тигра засаду. Оленя привязали к дереву подальше от костров ночной стоянки, а неподалёку расположились стрелки. Хищник пришёл лишь под утро Внезапно вынырнув из-за деревьев, он едва не заломал одного из устроивших засаду людей. Тигр ловко вскочил на груду камней, где находилось двое охотников и в самый последний момент лишь отменная реакция Олега спасла обоих. Он успел разрядить карабин прямо в оскаленную пасть хищника, готовившегося к прыжку. Тигр тут же огненно-рыжей стрелой метнулся в сторону и, провожаемый поспешными, а оттого неточными выстрелами, исчез в чащобе, с треском ломая кустарник. Ангарцы ещё пару раз слышали его сердитое рыканье с хрипящими клокочущими звуками, но сам хищник на глаза более не появлялся.

— Чёрт возьми! С этими кошками с ума сойдёшь! — воскликнул тогда бледный Ким. — Надо бы его добить!

— Не надо, — покачал головой один из дауров. — Раненый зверь вдвойне опасен. Не успеешь выстрелить, как он голову оторвёт. Уходить надо!

Пришлось согласиться с амурцем. Последнего оленя, смертельно уставшего в лесу, позже пришлось зарезать и съесть, а тогда ангарцы поспешили уйти с территории полосатого уссурийца.

Выход к морскому побережью был отмечен особым восторгом. Можно сказать, ангарцы открыли для себя океан. Морской воздух поначалу пьянил, вызывая радостное возбуждение. Шли берегом, примечая места, пригодные для будущего поселения. Там, где покрытые изумрудным лесом скалы прикрывали уютные бухточки, а скалистые островки россыпью окаймляли побережье. Лишь несколько раз натыкались на следы пребывания людей — это были давние стоянки да кострища, свежих же следов не было обнаружено. Лишь на берегу, в устье малой речушки, впадающей в Уссурийский залив, ангарцы натолкнулись на небольшую деревеньку, в десяток жалкого вида домишек. Над ними курилось несколько дымков, а рядом на длинных шестах сушилась рыба. Изредка, слышались звонкие голоса детей, да лениво потявкивали собаки. Осмотрев поселение в бинокль, Васин решил обойти его стороной, не привлекая к группе лишнего внимания.

— Удэгейцы, наверное, — пожал он плечами. — Рыбу коптят.

Климат южного Приморья ангарцам очень понравился, по сравнению с ангарским краем тут был настоящий курорт. Хотя это громко сказано. Зимой, в лежащем на широте кавказского побережья южном приморье, довольно холодно. Сказывается зимний муссон, поток холодного северо-западного воздуха. Летние же муссоны приносят прогретый воздух Тихого океана, а также облачность и дожди, которые во второй половине лета особенно часты. Так что с постройкой зимовья надо было торопиться. Олег Васин уже при планировки на местности места под стройку, заодно наметил землю под посадки картофеля, взятого, помимо прочего, с собой.

— Главное, не сожрать это добро зимой! — заметил он.

Корейцы уходили втроём, оставляя шестерых ангарцев и десять амурцев на берегу Тумангана. Из вооружения с собой было взято по два револьвера каждому, да по карабину, не считая широкого ножа и нескольких гранат. Минсик предупредил, что по дороге до Хверёна им могут попасться разбойничьи шайки, поэтому идти надо с максимальной острожностью. Плюсом было то, что эта часть Кореи была не столь заселена, как земли южнее.

— Мой почтенный дядушка будет сильно удивлён, увидев меня, — усмехался Ли Минсик, обращаясь к Киму. — Он, верно, думает, что я мёртв.

Устье Амура. Июль 7151 (1643)

Погода поменялась быстро. Совсем недавно ещё светило солнце и стрекотали в траве насекомые, как вдруг небо затянуло свинцовыми тучами и задул холодный ветер с моря. Начал накрапывать мелкий дождик, предвосхищая скорый ливень. Поэтому пришлось перебираться в дома. Сделанные из жердей и соломенных вязанок снаружи они смотрелись непрезентабельно, но внутри было и уютно, и тепло, разве что немного сумрачно. Посредине внутреннего пространства дома, в выложенном камнем и обсыпанным песком кострище, горел, потрескивая, огонь очага. Сазонов и Сартинов, непонимающе переглядываясь, сидели на почётном месте, застеленном шкурами. Остальные, расположились на лежанках, немного поодаль, идущих вдоль стен дома. Отец Жени — Нумару, крепкий и бодрый старик, с огромной бородой и непривычной для его возраста копной волос, время от времени посматривал на зятя, хитро прищуриваясь и кивая в такт разговора. Рядом с ним сидела, поджав ноги, его дочь — Сэрэма. Сейчас ей больше подходило это имя.

Когда ангарцы показались в поселении, вслед за возвратившимися рыбаками, остальные айны встретили их настороженно, но без традиционного для амурцев испуга. Навстречу им высыпало полсотни человек, одетых в просторные халаты из крашеной ткани. Несколько собак подняли было лай — но их быстро успокоили мужчины. Волосатые, длиннобородые, но с белыми лицами и не раскосые, как дауры или тунгусы. Первоначальная настороженность айнов вскоре сменилась радостью — дочь своего отца вернулась в родной посёлок! Старик Нумару был на седьмом небе от счастья. Он громко принялся призывать братьев Сэрэма — Рамантэ и Сисратока. Вскоре Сазонов, распаковывающий ящики с подарками, почувствовал тычок в бок. Сартинов, с удивлением вглядываясь в лица молодых мужчин, проговорил:

— Это вообще нечто странное. Взгляни, да они вообще на крестьян наших похожи, со старых фотографий!

Действительно, расчёсанные прямым пробором волосы, окладистые бороды, густые брови, из-под которых хмуро смотрели отнюдь не азиатские глаза. Вот только эти несерьёзные для русского человека дома, да очень похожие на кимоно халаты, сделанные из древесных волокон и редкая среди айну обувь из кожи лосося не позволяли Алексею с этим согласиться. К тому же айну, по словам Жени, не знали земледелия, что было немыслимо для европейцев. Алексей вскоре заметил, что Нумару, похлопав свою дочь по плечу, поднимается со шкур. Подойдя к Сазонову, старый айну что-то ему сказал, посмотрев на сыновей, а те энергично закивали.

— Отец и братья рады видеть тебя и благодарят за то, что я здесь, — перевела Женя.

— Скажи ему, что я тоже рад видеть уважаемого Нумару и твоих братьев, — ответил Алексей. — А где же твоя мать?

— Она умерла, — тихо ответила Сэрэма. — Две зимы назад. Она болела.

Алексею в свете этой новости стало неловко оттого, что сидящий рядом старик с улыбкой вглядывался в его лицо и он решил переменить тему:

— Женя, скажи, что мы принесли подарки. Котлы, иголки, ножи и прочее.

— Да, я уже сказала. Алексей, мы поговорим с отцом, как договаривались?

— Да, конечно. Вечером, — согласился Сазонов. — А сейчас я отпущу людей к кораблю.

Негоже было оставлять канонерку без капитана, Сартинов с этим согласился. Уже уходя из селения, он сказал Алексею:

— Я понимаю, тебе тут грозить ничего не может, но всё же — будь настороже.

Воевода кивнул, мол, не беспокойся. Ну а дальше последовал долгий и обстоятельный разговор с Нумару. Тесть заинтересовался народом Алексея и образом его жизни. Сазонов долго рассказывал об Ангарии, о том, как там живётся людям. Как ангарцы продвигаются к океану. И кто является их соседями. Нумару с интересом слушал, при упоминании казаков он оживился:

— Отец говорит, они видели, как бородатые люди заходили на кораблях в устье Амура. Так было уже несколько раз. Но айнов они не беспокоили.

— Скажи, что могут и побеспокоить. Казакам нужно как можно больше людей обложить ясаком — шкурками пушных зверей.

— Ты говоришь, они придут за шкурками? Мы не будем им их давать, — нахмурился старик. — Мы никому ничего не даём, у нас нет хозяев.

Затем айн поинтересовался, можно ли взглянуть на корабль, о котором говорила его дочь. Пришлось сплавать на лодках до «Тунгуса» и обратно. Поднявшись на борт, Нумару навёл шороху среди ангарцев, облазив с молодецким задором, весь корабль, от носа до кормы, включая машинное отделение и гальюн. Было видно, что канонерка его сильно заинтересовала и старый айну ещё долго находился в возбуждённом состоянии от увиденного. И он ещё долго расспрашивал, как она плавает, да почему ей не нужны гребцы. Да почему у его гостей нет луков и стрел. Сазонов, помня о том, что говорила ему жена о своём народе, всё же остался разочарован увиденным. Да, айну были более развиты, чем, скажем нивхи, но до тех же дауров им было далеко. Айну добывали себе пропитание только охотой и рыбной ловлей, не утруждаясь ковырянием в земле. Для них необходимо обширное пространство дикой природы, дававшей айну всё необходимое для жизни.

Алексей осмотрел и местную кузницу, что была расположена в хижине с односкатной крышей, построенной опасном соприкосновении с жилым домом. Казалось даже, будто кузница айну — чистой воды бутафория, потому как всё это смотрелось очень несерьёзно и меха из тюленьей кожи, и наковальня в виде плоского камня, и весьма скромные запасы плохонького железа. Это были в основном испорченные железные изделия, дырявые котлы, наконечники стрел, сломанные ножи.

— Не фонтан, — покачал он головой.

Оказалось, что кроме своей экзотической для здешних мест внешности, ничем другим этот народ похвастать не мог на фоне тех же нивхов или удэгейцев. Разве что они отличались живым умом и мудростью, светившейся в глазах старого Нумару. Подаренные сабли оказались весьма кстати, оба шурина остались очень довольны таким подаркам. Как выяснилось, в окрестности низовий Амура существовали ещё несколько поселений айну. Все они были немногочисленными. Айну не практиковали разрастание своих посёлков. Потому как более многочисленные поселения нарушали некое природное равновесие. Поэтому во главе каждый посёлка стоял глава рода. Они не враждовали между собой, но постоянно подвергались набегам своих иноплемённых соседей. Многие роднились с нивхами. Вот и среди айнов посёлка Нумару были видны и типичные представители этого дальневосточного народа. В основном женщины. Кстати, Сазонов удивился и увиденной им люльке с младенцем — эдакое устланное тряпицами вытянутое лукошко, в которое клался ребёнок, а с боков затягивались лямки. Более взрослых детей носили в сумке за спиной, причём лямка накладывалась женщине на голову.

Вечером, под шумный аккомпанемент вновь начавшегося дождя Алексея угостили рыбным супом, сваренным, однако, на травяном бульоне. В чан с кусками варящейся рыбой опустили травяные брикеты, напоминающие кизяк. Говорят, это даёт больше навара и вкуса. И теперь, наконец, Сазонов решил затронуть важную тему будущего, ведь кому, как не ему знать о том, что ждёт эти земли.

— Сэрэма говорит, житьё у вас немирное? — спросил он Нумару.

Тот кивнул, ещё раз поблагодарив Сазонова за саблю и остальные подарки, что уже разошлись между членами его рода.

— Скоро мы будем строить наше поселение тут, в низовье Амура, — проговорил Алексей.

Нумару промолчал, ожидая дальнейших слов.

— Те бородачи, что вы видели прежде тоже будут ставить тут крепость и строить корабли.

— Мы можем уйти на ун мосир, то есть на Сахалин, — перевела слова отца Женя.

— Понимаете, уважаемый Нумару, нельзя бесконечно убегать от трудностей, — твёрдо сказал Сазонов. — Ваш ун мосир тоже станет объектом делёжки. Куда вы пойдёте потом, на Эдзо? А от японцев вы куда скроетесь?

Старый айну был порядком удивлён напором Алексея и его решительным тоном. После некоторой паузы, он произнёс именно те слова, что так ждали от него и Сазонов и его жена:

— Что ты мне предлагаешь?

— Выбрать правильную сторону!

Глава 8

Забайкалье. Селенгинск, июль 7151 (1643)

Давний бой со степняками так и оставался единственной серьёзной проблемой, что подгоняла строителей острога. За лето казакам Кузьмы Усольцева нужно было сложить несколько срубов, построить наблюдательную башню, склады, часовенку, да огородиться частоколом. Также было необходимо устроить на этих землях огородничество. Для этого, на берег Селенги, что вдавался в реку скальным уступом, было переселено десять семейств из Иркутского и Усольского посёлков. Нужно было поломать традицию и заставить трёхсотенное войско участвовать в обеспечении самого себя хлебом и овощами. С мясом же, благодаря Шившею, проблем не было. В прошлом, в самом начале освоения Амура русские первопроходцы-казаки на этом — нелюбви к земледельчеству и погорели. Приходилось казачкам щипать дауров да дючер, выбивая из них хлебные запасы, озлобляя их и играя на руку маньчжурам. Теперь на Амуре было совсем по-другому, даже сбора ясака, как такового, не было. Зато, в обмен обеспечения ангарских гарнизонов продуктами и ополченцами, амурцы получали нужные им железные изделия, оружие, бытовые предметы и прочие товары, которые позволяли им обходиться без обменов с маньчжурами. Это наверняка уже прочувствовали в Нингуте, хотя сейчас там точно не до снижения менового оборота с северными варварами.

Острог Селенгинска ставили быстро, с опережением графика. Сказывалась выучка и достаток инструментов. Четыре поморских коча байкальца Вигаря исправно доставляли пополнение, боеприпасы и всё нужное на Селенгу. Его рыболовецкая деревня неподалёку от Новоземельска уже порядком выросла, поставили часовню, школу, значительно расширились коптильни.

А в Селенгинске ждали обещанные нарезные карабины, ведь почти у половины казаков на вооружении пока ещё были гладкоствольные ружья. Видимо, этот район Ангарск пока не считал конфликтным. До поры. Поначалу местные шалили у Нерчинска и Читинского отрога, но там быстро и жёстко были проведены карательные рейды по становищам любителей поживиться за счёт других, с привлечением лояльных туземцев. Нападения вскоре прекратились. Ведь в округе народишка было довольно мало и каждый род был под колпаком у другого. Немудрено, что о приготовлениях соседа к набегу становилось известно лояльным ангарцам вождям или старейшинам, которые с удовольствием делились с ними информацией и составляли большую часть карательного отряда. Так, через пару лет местность вокруг посёлков и байкало-амурского тракта была освобождена от враждебных туземцев, а кочевья сотрудничавших с русскими родов значительно укрепились и выросли численно за счёт врагов. Южнее Селенгинска же ситуация была намного сложнее. Приходившие ещё к первому Селенгинску, что стоял близ устья реки торговцы чаем и шерстяной нитью рассказывали о множестве халхасских княжеств, враждовавших друг с другом, которых с востока подпирали маньчжуры, а с запада джунгары. Ближе всего к острогу ангарцев располагались кочевья тушету-хана. Торговцы поговаривали, что князь склонен к сотрудничеству с маньчжурами и если те вскоре возьмут Пекин, то он непременно станет их вассалом.

— Мне в Ангарске баяли, ещё три лета назад, что Пекин этот, маньчжуры аккурат в следующем годе и возьмут, — хмуро проговорил после этих слов торговцев забайкальский атаман.

— Атаман! — воскликнул есаул Матвей, помощник Кузьмы Фролыча. — Так ить, маньчуры эти, как пить дать, подговорят халхасцев напасть на нас.

— Так и будет, — кивнул Кузьма, продолжавший размышлять о чём-то своём, теребя усы.

— Так может, дежнёвцев с Амура вызвать? На подмогу-то! — продолжал Матвей.

— Нет, Матвей, — задумчиво покачал головой Усольцев. — Там посурьёзней драки будут. А к нам скоро с Читинска казачки подойдут.

— Всё одно, на эту реку людишек садить надо, землица тут богатая, — оглядывая реку и степь на том берегу, сказал есаул.

— Не боись, Матвей! — хлопнул товарища по плечу Кузьма. — В Ангарске сказывали, что новых поселенцев с Руси частию сюда и приведут. И карабины всем будут!

— Дай то Бог! — протянул Матвей.

Строительство острога шло своим чередом. Вскоре буряты пригнали несколько быков в обмен на два ружья и вековая целина затрещала под напором стальных плугов. Размеченные заранее участки земли, постепенно распахивались ангарскими крестьянами, уже давно использующими нововведения своих учителей. Каждые полчаса животным давали роздых, а потом снова под их напором дёрн начинал гудеть. Мужички, время от времени посматривали по сторонам и оправляя ружейные лямки, до самого вечера продолжали работу. Усольцев постоянно отправлял к ним по нескольку казаков и те меняли за работой крестьян, да поплевав на ладони, брались за ручки плуга. Не помешала бы деревне и дальнейшая механизация, да вот только собираемый в Железногорске паровой трактор пока так и оставался на стадии проектного образца. Этот столько нужный ангарцам проект оказался покуда отодвинут на неопределённое время из-за проблем с обработкой цилиндров малого диаметра.

— Смотри, Абатай! — рука Солонго, молодого арата, отодвинула еловую лапу и перед взорами начальника ханской дружины появилась строящаяся деревянная крепость чужаков, недавно пришедших с севера в земли, считавшиеся вассальными Тушету-хану.

Переправившись через брод и сделав большой крюк по лестому берегу Селенги, дружина нойона Абатая подошла очень близко к Селенгинску, их отделяла от крепости лишь небольшая стена редкого леса, невысокий холм, да поле, полное богатой кормовой травы. Только недавно были казнены два бурята, что выезжали из укреплений врага, пришедшего на вассальные земли хана Гомбодорджи. Как поведали эти предатели, они привезли чужакам, которых называли урусами, список железных изделий, нужных их князю Шившею — плату за приведённых быков и коней, что уже скоро сюда пригонят. Они же перед смертью поведали, что урусов в крепости сотня военных мужей, да ещё немного людишек, что рвут железом землю. Абатай подумал, что ему легко будет справится с врагом, чужакам и стены не помогут. Тем более, что крепость была не закончена, она не была прикрыта стеной с восточной стороны и частью с южной, ближней к ханским воинам. Над нею вились дымки костров, чужаки готовили себе обед. Неподалёку от крепости, совсем близко к укрывшимся за деревьями халхасцам, распахивалась земля. Нойон видел, что животные очень устали. Значит, скоро урусы дадут им отдых. Вскинув брови, он резко бросил удерживаемую им ветку и та с шумом выпрямилась. А Абатай повернувшись, оглядел своих воинов. Вот они, сыновья степи, верные слуги своего хана. На знатного халхасца уставилось без малого семь сотен пар внимательных глаз. Его дружина, лучшая дружина Тушету-хана Гомбодорджи.

— Сэржмядаг! Ундес! — позвал он своих лучших воинов. — Внимательно смотрите на чужаков. Их крепость не готова. Они не ждут нападения и собираются обедать. Прикажите воинам приготовить огненные стрелы. Мы спалим эту крепость и повергнем врага! Хан будет нами доволен.

— Абатай! На поле выехали две повозки, — воскликнул удивлённый Ундес. — Урусы так устали рвать землю, что не хотят идти до котла сами?

— Ундес! Возьми свою полусотню и посеки тех урусов, что портят землю! А мы атакуем крепость, — вскричал нойон. — Сэржмядаг! Огненные стрелы готовы? Атакуем! — Абатай, словно молодой арат запрыгнул на коня, и завертев плёткой над головой, первым выскочил на поле, устремившись к крепости. За ним, устрашая врага посвистом и криками, устремилась вся его дружина. Земля гудела от топота сотен копыт. Абатай уже предвкушал победу и аромат свежей бычьей крови.

Ноздри щекотал бьющий в лицо ветер, ожидание боя было нестерпимо. Покусывая губы, Абатай отточенным движением вытащил стрелу и устремился ближе к недостроенной части вражеской крепости. Он намеревался сломить волю немногочисленных вражеских воинов одним лишь видом семи сотен лучших воинов Тушету-хана. Крепость стремительно приближалась, вырастая в размерах. Неожиданно скакавший рядом с Абатаем пожилой воин, что держал знак нойона на высоком древке с роскошным бунчуком, пронзительно вскрикнув, свалился с седла. Над стеной крепости стали появляться дымки. А для нойона неприятным открытием стали раскаты выстрелов из аркебуз.

— У урусов, как и у джунгар, есть огненный бой! — прорычал Абатай. — Это им не поможет! Мы сейчас ворвёмся внутрь!

Но вдруг позади огибавшего крепость войска грохнули два ещё два громких раската, похожих уже на ханьские пушки, а не на маньчжурские аркебузы. Предчувствуя нечто худое, нойон с дюжиной воинов из личной охраны бросился в сторону, приказав Сэржмядагу атаковать врага. Абатай заволновался за своего любимчика — Ундеса, младшего сына своего брата, погибшего в схватке с дружиной Дзасакту-хана. Рывком он преодолел пространство, отделявшее его от поля, куда он послал Ундеса, побить работавших в поле врагов. Попутно нойон с неудовольствием отметил слишком частые выстрелы со стен крепости. Бой начинал идти совсем не так как задумал халхасец. Отряд Ундеса пропал. Лишь проклятые повозки и прятавшиеся за ними урусы стояли в поле.

— Ундес! — взвизгнул Абатай.

Он увидел, что его воины опасливо поглядывая друг на друга, искали глазами любимчика своего хозяина. Близ крепости, между тем, не утихала пальба из аркебуз и шум сотен глоток, наверное храбрые воины Абутуя уже в крепости.

— Собаки! — срывающимся голосом прокричал нойон. — Вы боитесь приблизиться к врагу? Вперёд, трусы! — он поддал пятками в бока коню и, вытащив ханьскую саблю, бросился вперёд.

Он уже видел напряжённые лица урусов, которые, держа в руках аркебузы, скрывались за железными щитами, из которых торчали… Что это?! Шумный треск и огонь, будто дикая кошка, бросился к нойону, опалив своим горячим дыханием его лицо. Он кубарем скатился с коня, сильно ударившись оземь. У Абатая перехватило дыхание и он стал задыхаться. Нойон хватал воздух ртом, словно рыба, но он не мог заставить себя дышать. Страх сковал халхасца, ведь к тому же он совершенно оглох. Из дюжины воинов, что были с ним, Абатай мутнеющим взором приметил лишь двоих. Ханддорж, изумлёнными глазами оглядываясь вокруг себя, вдруг сломавшись пополам, словно тростинка, упал в траву и затих. А Багша, обливаясь кровью, уползал прочь. Нойон с надеждой бросил взгляд на крепость, но и это принесло ему только разочарование. Его воины продолжали кружить вокруг крепости, осыпая её стрелами, и всё так же продолжали падать, становясь лёгкой добычей вражеских аркебузиров.

— Уходите прочь оттуда! — кричал Абатай, но лишь жалкий хрип вырывался из его груди. Ему же казалось, что его воины не слышат его призыва. И тогда он попытался встать, упёршись руками, но смог лишь приподняться над землёй. Боль разливалась по его телу, пульсируя в жилах. Холод отчаянья пробрал его до костей, из глаз потекли слёзы.

— Назад, назад! — хрипел Абатай.

Он хотел умереть, и небеса сжалились над нойоном. Неожиданный удар чудовищной силы повалил его в свежевспаханную землю и заставил его сознание померкнуть навсегда.

— Никифор, вона, ещё один! Гля, уползает, подраненный, — возбуждённо кричал Харитон, указывая на последнего уцелевшего из всадников, что вдруг атаковали крестьян и десяток казаков.

— Да и лешшой с ним! Всё, к лесу правь! Уходим, — оборвал товарища Никифор. — Он и так не жилец, а нам поспешать надо. Ежели они от крепости отхлынут, нас тут в чистом поле, как курей затопчут.

— Эх, недомерки, выноси! — возницы, огрев низкорослых бурятских лошадок, устремили телеги к кромке леса.

В поле остались лишь быки, да немногие уцелевшие лошади степняков. Они пощипывали орошённую кровью их хозяев траву, похрапывая и потрясывая головами, испуганно косясь на нескольких бьющихся в агонии раненых животных.

Когда от конного дозора в крепости узнали о нескольких сотнях всадников, что перешли реку выше Селенгинска, была немедленно организована оборона. Из крепости к лесу у подножья скальной гряды вывезли немногих женщин и детей, надеясь до поры спрятать их там, под охраной десятка казаков и работавших там лесорубов. Потом попытались вывезти в крепость пахарей, отправив в поле две телеги, с установленными на них сорока миллиметровыми картечницами. Но не успели, враг, не тратя времени на долгую рекогносцировку, атаковал Селенгинск. К счастью, степняки не разглядев в телегах опасности, бросили на пахарей лишь пять десятков воинов. Их удалось уничтожить двумя выстрелами картечниц и слитными залпами ружей и винтовок. Только двое казаков умудрились поймать на себя стрелы. К счастью, ранения были неопасны. Едва они решили убраться с открытого пространства, как из воинства, осаждавшего Селенгинск, отделилась дюжина всадников и бросилась на ангарцев. Успев зарядить и развернуть одну картечницу, отбили и эту атаку, постреляв степняков. Но вот и спасительная кромка леса. Мужики, поднатужившись, сняли с телег стволы и лафеты, да оттащили их немного вглубь ельника.

— Айда обоз ихней бить! За холмом повозки стоят и мужичонки халхацкие! — не остывшие ещё от боя ангарцы бросились вслед за глазастым казаком на гребень холма. С ходу атаковав небольшой обоз степняков, казаки быстро устроили панику среди небольшого числа бывших тут халхасцев. Они же, в свою очередь, едва завидев врага, сбились в кучу, а после первого выстрела из карабина и вовсе прыснули в разные стороны. До полноценной cхватки дела так и не дошло. После бегства врага, крестьяне быстренько увели к холму лошадей и возки, в коих были мешки проса, твёрдый, словно камень сыр и прочее.

— Это не вои были, а рабы ихнеи, — авторитетно заявил Харитон. — И бить таких противно. Вона, как зашустрили!

— Пищали картечные снаряжены, ворогу ещё гостинцу можно дати, — проговорил урядник, старший среди группы казаков. — Айда к полю! Ежели чего, подмогнём братцам!

А у крепости, тем временем, также всё решилось. Там степнякам хватило трёх залпов картечниц и убийственного огня винтовок. Ангарцы не подпустили вражеских лучников к недостроенному участку стены, забаррикадировавшись телегами и кольями, а напротив открытых участков поставив картечницы. Трижды степняки пробовали ворваться в крепость и каждый раз их останавливал смертоносный залп картечи и пули. А после того, как они поняли, что потеряли своего военачальника, вражеские воины вконец были деморализованы. После последнего, третьего, залпа картечи ряды врагов окончательно смешались, а непрекращающиеся меткие выстрелы казаков превратили халхасское войско в обуянную повальной паникой толпу. Оставив под станами Селенгинска до двух с половиной сотен трупов, они отхлынули прочь, разбившись на беспорядочные группы. Казаки, оседлав коней, гнали халхасцев до самого брода, положив ещё до сотни неприятелей, да неизвестно было, сколько их утопло в Селенге, при поспешном её пересечении. На поле боя удалось схватить два десятка пленных и до пятидесяти лошадей. Первое сражение с халхасцами было выиграно с оглушительным успехом. Благодаря удачным и решительным действиям защитников крепости жертв среди них удалось избежать, однако раненых стрелами было до полутора десятков, у молодых казаков и крестьян сказалась неопытность.

Владиангарск. Конец ноября 7151 (1643)

Приезд Карпинского оказался сродни эффекту разорвавшейся бомбы. Во-первых, он привёз едва ли не убийственный для экономики Ангарии датский заказ на мушкеты. А во-вторых, в княжестве появились датские корабелы, немецкие каменщики и курляндские поселенцы. Русских переселенцев, кроме нижегородцев, Карпинский на сей раз не привёл. Виной тому был отказ Москвы от дальнейших караванов с переселенцами, набираемых по принуждению. Послу Ангарии едва разрешили проезд с нижегородцами, которых пришлось оформить как людишек, набранных в Курляндии. Но были и иные положительные моменты, помимо некоторого пополнения княжества людьми и специалистами. Вручая Петру грамоты от Михаила Фёдоровича, лично голова Посольского приказа, думный дьяк Фёдор Лихачёв объявил, что государь московский определил посольским и торговым людям Ангарии просторный терем на Варварке, недалеко от Английского двора.

Карпинский, после того, как его подопечные прошли миграционный контроль и баню, сдал их на руки майору Ярошенко, начальнику пограничной стражи и отправился к владиангарскому воеводе. Ярослав встретил его на крыльце, по-дружески приобняв.

— Давай, Пётр, проходи! Чайку с последней поставки уже заварили, — грохотал на радостях воевода. — Рассказывай, что там в Москве делается, жуть как интересно!

Карпинскому пришлось долго пересказывать свои приключения Ярославу, который то и дело, перебивая его рассказ, задавал десятки вопросов и каждый раз с неподдельным интересом слушал ответ. Выдохся он на втором часу общения, когда подали ужин. Когда Онфим, бывший помощник Карпинского в Енисейске, начал читать царские грамоты. В бумагах, помимо заверений в дружбе и добром соседстве с княжеством Ангарским, было и требование царя отпустить пленённого на реке Зее людьми князя Сокола охотского воеводу Дмитрия Епифановича Копылова, что напал на Зейск вместе с Москвитиным. В другой грамоте была уже просьба Михаила Фёдоровича прислать тех пушек, что под Зейском палили. Петренко, слушая Онфима, то и дело хмыкал и покачивал головой.

— Никак Москвитин рассказал самодержцу о наших пушках? — усмехнулся Петренко. — Понравились они ему, видать!

— Меня больше удивляет другое, — проговорил Карпинский. — Людей он присылать не желает, а пушки ему подавай!

— Ага! Это я тоже заметил, — Петренко, отодвинув в сторону занавесь, посмотрел в окно. — Вон твои вестарбайтеры, в столовую уже пошли. Как им пароход, кстати?

— Нормально, — пожал плечами Пётр. — Поначалу шумели, кое-кто хотел обратно на берег сигать. Еле успокоили, да и казачки енисейские помогли, никого назад не пускали.

Скоро Ярославу надо было выходить на связь с Соколовым, чтобы доложить об успешном возвращении посла и набранных им в Европе людей. Первый доклад Петренко, о прибытии Карпинского в Енисейск, наделал немало шороху. Известие о плате за европейскую факторию на Эзеле, определённой королём Дании в пять сотен мушкетов, поначалу повергла Соколова, да и не только его, в ступор. Затем последовали поистине лихорадочные действия в Железногорске. На осенне-зимний период был объявлен аврал. Да, заказ обескуражил и поначалу многие, в том числе и Соколов, предлагали для датчан делать гладкоствольные ружья, так как они занимают меньше времени при изготовлении и они менее трудозатратны. Потому как нарезку ствола, занимающее наибольшее количество человеко-часов, выполнять не нужно. Да и цех, где производили гладкоствольные ружья для охотничьих нужд, можно было при желании расширить. Гладкоствольными ружьями, помимо охотников и крестьян, снабжали и нужных вассалов — например род бурятского князца Шившея, который кочевал близ Селенгинска. Ружья имели такой же замок, что и у винтовки, да и патроны были унитарными.

— Понимаешь, Вячеслав, мало того, что датчане сразу поймут, что их надули. Так ведь тут ещё вопрос политический. Обманывать союзника нельзя!

— Всё, я понял тебя, Николай, — Соколов умиротворяющее выставил руки.

— Ты вот что, Вячеслав… Ты лучше думай, кто поедет к датчанам обучать их, а производство предоставь мне.

— Николай, ты уверен, что справишься? Нам ещё оружие необходимо для Селенгинска, сам слышал, что там было!

— Спрашивать будешь с меня! — голосом, не терпящим возражений, ответил Радек.

Нарезная винтовка выпускалась в Железногорске уже давно и объёмы выхода продукта росли год от года, при постепенном снижении числа мастеров, занятых в цехах. Технология производства вылизана до предела и максимально механизирована, есть уже и наглядные стенды процесса изготовления оружия. Станочный парк, после последнего обновления, мог выдавать до шести с половиной сотен готовых стволов в год. И это при двух, дневной и вечерней, сменах мастеров и подмастерьев. Теперь же предстояло грамотно распорядиться наличествующими винтовками, имеющимися запасами и временем до весеннего очищения рек ото льда, чтобы и себя не обидеть и заказ выполнить.

Утром следующего дня Карпинский и нанятые им корабелы и матросы из курляндцев отправились вверх по реке, до пристани, откуда начинался тракт, минующий ангарские пороги. Там пароход уже ждали высланные из расстроившегося в острог зимовья пять санных дилижансов. Возницы-буряты грелись в домиках около берега, а олени ждали обратного пути неподалёку, утопая в облаках пара собственного дыхания. Вскоре караван пустился в путь, мимо реки и её коварных порогов, что тянулись почти триста километров. Ангара и не думала ещё замерзать, несмотря на то, что на её берегах уже звенела морозцем настоящая зима. Путь по тракту, вырубленному в тайге и ежегодно очищаемый от поросли местными вассалами, занял три дня. Из них две ночи провели в остроге и зимовье близ Быковской пристани. Потом снова пароход и снова долгий путь по реке до Ангарска. Карпинский всё ещё с опаской посматривал на датчан, немцев и курляндцев — он боялся бунта, ведь столь долгая дорога измотает любого. А от этого близко и до открытого противостояния, несмотря на обещанное золото. Поэтому Пётр настоял на выдаче корабелам, морякам, а также оставляемым до поры во Владиангарске каменщикам, аванса, дабы покуда заткнуть немногих пока горластых специалистов. Курляндские же переселенцы пока и не пикнули. Шесть семей, что ангарскому послу удалось, с помощью голдингенского бургомистра Литке, забрать в Ангарию, тяжёлый путь проделали молча и смиренно. Казалось, они были рады тому, что их кормят и, вообще, замечают.

Ангарский Кремль. Декабрь, 7151 (1643)

В один из вьюжных и морозных декабрьских вечеров в совещательном зале княжеского дома в ангарском кремле собрался очередной совет руководства российской таёжной колонии. Заседание открыл старейший член пропавшей экспедиции — профессор Радек, недавно отпраздновавший своё шестидесятилетие:

— Друзья! — обратился он к притихшим коллегам. — Прошло пятнадцать лет с момента нашего перехода в этот мир. Мы многое сделали. Мы надрывались изо всех сил, чтобы обеспечить жизнь на берегах Ангары. Сначала свою, а потом и жизнь наших детей. Многого мы не успеем сделать, но то, что не сделаем мы, должны будут сделать наши дети!

Воспользовавшись паузой, Соколов обратился к Радеку:

— Николай, ты меня извини, но твой тон — ты словно прощаешься с нами! Шестьдесят лет, это не конец пути.

— Спасибо, Вячеслав, я знаю. На пенсию выходить не собираюсь, да и не может быть у нас таковой. Нам ещё многое предстоит. Сейчас я, совместно с моими товарищами, пишу капитальный труд, планируя дальнейшее становление и развитие ангарской индустрии уже после нас. Чтобы наши дети не сбились с курса, так сказать. Конечно, всегда возможны и иные пути развития, но освещённую дорогу потомкам мы должны оставить. Собственно, это я и хотел сказать. Надо продолжать работать, не сбавляя оборотов.

— Николай Валентинович, но ведь так и происходит, — проговорил Саляев. — Все это понимают. А что у нас на повестке дня? Предлагаю заслушать товарищей, вернувшихся из заграничного турне по капиталистическим странам загнивающего Запада.

— Ринат, — поморщился Соколов. — Хватит хохмить, тут…

— Люди серьёзные собрались. Знаю-знаю, — улыбнулся Саляев, подмигнув Вячеславу.

— А Ринат прав, — продолжил Радек. — Мы должны сделать выводы из нашей европейской авантюры и отношениями с нашей Родиной.

И Вячеслав поведал собравшимся первоангарцам об итогах миссий Карпинского и Грауля. Как сказал Соколов, оба достойно справились с возложенными на них заданиями. Причём у Петра задание было довольно расплывчатое, задача поставлена в общих чертах, но Карпинский умело справился со всеми трудностями и нашёл отличное место под нашу европейскую колонию. Несомненным плюсом оказалось и то, что помимо нашего признания в Европе, что уже не даст истории умолчать о нас, Датское королевство форсировало свои отношения с Русью. Как рассказал Павел Грауль, в Москве уже готовятся полки для атаки шведских пределов. Собрание единогласно решило помогать Руси несмотря на некоторое охлаждение со стороны Кремля.

— Так может, Михаил и рад бы продолжать прежние отношения, — говорил Саляев. — Но не может перечить патриарху. Сами должны знать, насколько сильны на Руси были позиции Церкви.

— Так Михаил Фёдорович предложил — нанимайте сами, только налог платите! Я не думаю, что он будет тянуть с нашей факторией в Нижнем Новгороде, — добавил Соколов. — Охлаждения нет, есть трудности внутреннего характера. Но царь готов к дальнейшему сотрудничеству.

Далее речь пошла о стратегии внешней политики, в первую очередь, связанной с предстоящим походом экспедиционного подразделения Ангарии на шведскую границу Руси. Беклемишев и Ордин-Нащокин были ознакомлены с требованиями ангарцев по своевременному обеспечению речного пути достаточным количеством лодий и гребцов, а так же подводами на пеших участках пути.

— Что же до нашего участия в этом деле, — Вячеслав посмотрел на полковника. — Будет лучше, если эту часть озвучит сам Андрей Валентинович.

— Сразу скажу, что операция займёт два года минимум, — начал свой доклад Смирнов. — Работа будет вестись на двух театрах военных действий — в Карелии и в Норвегии. На северо-западе Руси под моим началом будет артиллерийский отряд из шестиорудийной батареи семидесяти трёх миллиметровых пушек, двух шестидюймовых мортир-гаубиц, два расчёта сто двадцати миллиметровых миномётов и пара картечниц.

— Андрей Валентинович, — Саляев постукивая карандашом по столу, поднял глаза на полковника. — Вы будете снимать артиллеристов с фортов Владиангарска?

— Да, Ринат, — кивнул полковник. — Петренко сам вышел с этим предложением. Обороноспособность границы снизится, но не критично. Три парохода получат дополнительные картечницы и полностью смогут перекрыть реку от форс-мажора.

— В качестве прикрытия артиллерии будет задействована стрелковая сотня смешанного состава. Обслугу и обозников же наймём из числа местного населения.

Оставался вопрос автономности ангарского отряда от царских воевод, для этого в Москву посылался Павел Грауль. Он должен был истребовать от Михаила Фёдоровича свободу действий отряда при получении задания, а также участие Смирнова в совещаниях военачальников.

— Что с датчанами, товарищ полковник? Окончательно определились? — спросил Смирнова Грауль.

— Да, Павел, — уверенно кивнул тот. — В норвежскую армию Сехестеда отправится отряд под началом майора Рината Саляева. Его помощниками будут капитаны Василий Новиков и Роман Зайцев. В составе отряда — стрелковая сотня смешанного состава и полусотня выпускников удинской военной школы. Задача отряда состоит в скорейшем обучении норвежцев тактике использования скорострельного оружия, работе с нашей винтовкой и уходу за ней, а также снаряжению патронов. В качестве прикрытия отряда используется четыре сорока миллиметровые картечницы. Вот такие дела, коллеги, — отложив лист бумаги, оглядел присутствующих Смирнов.

— Кто будет заниматься школой? Обучение останавливать нельзя! — спросил кто-то из зала.

— Да, обучение не остановится, — ответил Ринат. — Остаётся мой заместитель, капитан Мартынюк.

Помимо прочего, было у отряда, отправляющегося в Норвегию через Архангельск и второе задание. Саляев должен был наладить в Кристиании контакт с Олафом Ибсеном и, если тот не передумал, нанять норвежца и его людей для работы на верфях Албазина. Возвращение отряда планировалось на датских кораблях через устье Невы, с заходом на Эзель. Также, смотря по обстоятельствам, намечалась и оккупация остальных островов Моонзундского архипелага — Даго, Вормса и Моона.

Далее были решены вопросы по последнему прибывшему царскому каравану, в коем насчитывалось тысяча четыреста двадцать человек. Три сотни присланных царём башкир делились на три отряда по пятьдесят человек, поступая на службу в Селенгинск, Читинский острог и Нерчинский посёлок соответственно, остальные же отправлялись на Сунгари под начало воеводы Игоря Матусевича. Среди них многие были земледельцами, к удивлению ангарцев, и жили до этого осёдло. Как оказалось, эти люди были захвачены уральскими казаками у кочевников, которые хотели продать башкир хивинцам. Нарымцев, волжан и черемисов-марийцев до поры разделили между ангарскими посёлками, планируя в дальнейшем основать новые поселения на Селенге и Амуре.

Балтика. Эзель, Аренсбург. Ноябрь 7151 (1643)

— Расходитесь по домам! — немцы из отряда Белова, угрожающе хватаясь за палаши, наезжали лошадиной грудью на жидкие группы шведов, собиравшихся у городского рынка, чтобы посудачить о новой власти. Они явно были недовольны новыми владельцами епископского замка. Кетлерам пусть и таким, необычным способом вернулось их прежнее достояние на землях Ливонии. Немцы же, наоборот, теперь чувствовали себя хозяевами положения, считаясь только с датчанами. Они открыто говорили, что шведов надо отправить прочь с Эзеля, поскольку они могут перекинуться к врагу.

— Убирайтесь, вам сказано! — в ход пошли уже плётки, послышались гневные вопли избиваемых шведов, сыпавших проклятья в адрес немцев.

Конный отряд фактического хозяина острова возвращался из городка Зонебург, что стоял на противоположном берегу острова. Там, в городке, отстоявшем от Аренсбурга километров на семьдесят, Белов осматривал развалины ливонского замка. Он хотел узнать, можно ли восстановить укрепления, взорванные в прошлом веке датчанами. Оказалось, что проще доломать старые стены и поставить новый замок на прежнем фундаменте, тем более что подземелье осталось невредимым. Нужно было только разобрать развалины.

— Ну что там? Ханс! Иоганн! — Брайан направился к лающимся со шведами немцам. — Оставьте их, возвращаемся в замок!

— Герр Брайан, следует наказать наглецов!

— Нет, возвращаемся!

Белов, поёживаясь от холодного, морского ветра поворотил коня обратно. Голые ветки деревьев уже не скрывали за собой возвышающийся епископский замок Аренсбурга. Вскоре отряд в три десятка всадников громко цокал копытами своих лошадей по деревянному настильному мосту через полузатопленный ров. Стража открыла низкие ворота и всадники заехали внутрь укреплений. Белову замок понравился сразу, он пленил его своей строгой простотой и ровными линиями стен из светлого камня. Такой же чёткой была и планировка укреплений. Небольшой квадратный замок, с двумя возвышающимися башнями окружало четыре бастиона с куртинами между ними. Все бывшие в крепости пушки датчане вскоре увезли на Готланд после официальной сдачи острова представителю курляндского герцога. Так же на датских кораблях уплыло около полутора сотен датчан, остальные же остались тут после заявления Белова об их уважении и неприкосновенности, в связи с тем, что датский король Кристиан является личным другом нового хозяина Эзеля. Со шведами, также составлявшими немалую часть населения острова, полюбовного соглашения достичь не удалось. Те глухо ворчали по поводу смены власти и, не таясь, обещали скорую высадку шведов. Лучше всего Белов наладил контакт с ливонскими немцами, составлявшими до трети местного населения. Они-то и вошли в дружину Белова, который щедро платил им за службу. Сейчас его отряд составлял до двух с половиной сотен немцев и датчан, расквартированных в Аренсбурге и ближайших селениях.

— Брайан, надо что-то делать! Если они говорят правду, а я в этом не сомневаюсь, — проговорил Кузьмин, — то свеев на острове надобно вскорости ожидать.

— Против небольшого отряда мы выстоим, — уверенно отвечал Белов. — Крепость хороша и ведя прицельный огонь мы сможем остановить атаку.

— А ежели из пушек бить будут? — прищурился Тимофей.

— Тут будет посложней, — согласился бывший американец. — Если с кораблей будут стрелять — дело худо. А так, с округи — мы прислугу артиллерийскую перебить сможем.

— А потом они в землю зароются, как кроты, — буркнул сержант Афонин, освобождая ноги из стремян.

— Да, верно и к тому же, шведы знают, что в крепости нет пушек, — рассуждал Белов. — Надо плыть в Виндаву и покупать артиллерию, да нанимать пушкарей.

— Это верно, Брайан. Герцог хвалился своими оружейными мастерскими, — согласился Микулич. — Токмо надобно скрытно оное дельце провернуть, дабы местные свеи не прознали.

— Верно! Ну ты и голова, Иван! — воскликнул Брайан, подавая поводья мальчишке-конюху. — Ночью всё сделаем, через поручика Виллемса.

В тот же день купленный в Курляндии шлюп «Адлер», со скучавшими до поры матросами, вышел из гавани Аренсбурга и взял курс на Виндаву. Тимофей Кузьмин отправился вместе с помощником коменданта острова Йоргом Виллемсом договариваться о срочной покупке нескольких пушек, десятка-другого мушкетов и найме артиллеристов и охочих до золота солдат, готовых послужить на Эзеле.

Вечером поднялся ветер со стороны Рижского залива. Резкий, шумящий в кронах качающихся деревьев, он, казалось, пытался затушить все зажженные в крепости огни. Такие осенние вечера, похоже, не были лишены мистики, думал Белов, выйдя на открытую галерею замковой стены. Холодный воздух был наполнен влагой. Плотные тёмно-серые тучи, едва подсвеченные заходящим солнцем, подходили с юго-востока — явный признак приближающегося дождя. Скоро окончательно стемнеет. Немногим ранее, вдоволь наигравшись с морпехами в самодельные карты, он подозвал Грету, ключницу замка. Эта сухонькая женщина, лет сорока пяти с живыми глазами и острым носом главенствовала над всей прислугой замка. Брайану она поначалу понравилась тем, что не уехала вместе с датчанами, а осталась служить новым хозяевам. Белов приказал затопить камин и стелить чистое бельё. После чего прислать наверх Хельгу с кувшинчиком подогретого прованского вина. Грета тогда понимающе закивала, да неслышно вышла из зала. С Хельгой Белов встречался каждый вечер уже несколько дней. А до этого были другие — Марта, Луиза, Кристина — но разве всех упомнишь? Но эта девушка чем-то зацепила холостого ангарца, быть может глубиной своих голубых глаз? Или она просто отличалась ото всех иных своей непорочностью? Или может быть тем, что после того, как всё случилось, она, в отличие от прочих девиц, лишь тихонько плакала, боясь отодвинуть охватившую её тяжёлую руку Брайана и просто уйти?

«Адлер», в сопровождении курляндской шнявы, вернулся только на третью неделю. Исколесив по всей Курляндии, Кузьмин с Виллемсом, благодаря протекции самого герцога, закупили десяток двенадцатифунтовых корабельных и пять шестифунтовых крепостных пушек. Две дюжины голландских мушкетов пополнили арсенал замкового гарнизона. Было закуплено достаточное количество свинца, зарядов к пушкам и множество бочонков пороху. Нанято почти две сотни солдат и пушкарей. Влетело всё это, конечно, в копеечку. Но дело того стоило, ведь Аренсбург до сего момента был практически безоружен. Но теперь было чем встретить шведа. Разгрузку проводили глубокой ночью, при свете факелов, заранее оцепив местность верными немцами. В течение ближайшего времени немногочисленные мастеровые Аренсбурга и ближних селений были заняты на производстве пушечных лафетов.

Два с половиной месяца спустя. Февраль 7152 (1644)

— Шведы в Зонебурге! — во дворе крепости гарцевал конь Йенса, помощника старосты этого посёлка.

— Как они там оказались? — окружили его солдаты.

— Вчера утром вышли на берег у нашего городка, — махнул рукой уставший датчанин. — Шведы прошли по льду через Моон и Шильдау.

Не медля ни минуты, послали за Беловым и Бруно Ренне, курляндским наместником Эзеля. Епископский замок напоминал разворошённый муравейник. В крепость потянулись первые датские беженцы, в основном женщины и дети. Брайан приказал размещать их в замке, доме наместника, в казармах и до поры не выпускать, дабы не создавать сутолоку. К сёлам, где проживали дружинники-немцы, были посланы гонцы, с требованием немедленно явится к замку. К полудню Брайан собрал четырёхсотенное войско. В арсенале лучшие стрелки получили недавно купленные фитильные голландские мушкеты. К сожалению, огнестрельного оружия было немного. Лишь шесть ангарских карабинов, да шестьдесят три мушкета имелось у гарнизона Эзеля. Как бы то ни было, после обеда отряд вышел из Аренсбурга по направлению к Пейде, где в замковой церкви было решено остановиться и дальше следовать только после разведки. Чтобы максимально увеличить скорость своего отряда, солдаты были посажены на реквизированные по селениям лошадей и возки. Также Брайан распорядился на возки погрузить и четыре пушки. Остальные орудия уже были размещены на бастионах и стенах Аренсбурга, а также на «Адлере».

Уже третий день стояла солнечная и ясная погода, лёгкий морозец бодрил тело. Белова пьянило чувство предстоящей драки. Он надеялся, что шведский отряд будет немногочисленней его войска.

— Главное, не зарываться, — говорил сам себе Брайан.

В самом крайнем случае, можно было уйти в Виндаву, незамёрзший Рижский залив это позволял. Но пока Белов надеялся на Бруно. Нахохлившийся курляндец отрешённо смотрел перед собой. Видимо, он желал и дальше сидеть у растопленного камина, а не тащиться навстречу к чёрти откуда взявшимся шведам. Лишь Йорг Виллемс без устали поторапливал несколько подрастянувшуюся колонну, объезжая её раз за разом. Ближе к вечеру, передовая часть отряда вышла к Пейде. Как и в Зонебурге, шведы составляли тут немалую часть населения. Оглядев городок из бинокля, Брайан понял, что опоздал. Шведы уже были тут. К счастью, их было не много, не более трёх-четырёх сотен. Видимо, враг разделил силы, взяв под контроль населённые шведами поселения. Приказав по прибытию обоза установить пушки на холме, а солдатам располагаться лагерем в ближнем леске и разжигать костры, Белов принялся обсуждать с Ренне дальнейшие действия. В конце концов, именно за это он и получает немалое жалование! Бруно посоветовал отправиться к шведам, чтобы выяснить чего они делают на земле Курляндского герцогства.

— Поскольку шведы не занимаются грабежом, — заявил наместник. — То с ними нужно устроить переговоры.

Белов согласился на это и вскоре, развернув бордово-белое полотнище курляндского флага, четыре всадника устремились по занесённому неглубоким снегом полю к занятому шведами Пейде. Вести переговоры должен был Рене, а Микулич — контролировать процесс, чтобы не было сказано чего лишнего и не забыто нужное. Доскакав до середины поля, кони перешли на шаг и вскоре остановились. Молодой курляндец, нёсший стяг, затрубил в рог, вызывая шведов на переговоры. Он проделал это три раза, после чего мы принялись ждать. Скучающие кони переминались с ноги на ногу, тряся гривой и испуская дыханием клубы пара. Брайан так же порядком продрог — близился вечер. Если сейчас ничего не добьёмся, думал он, то придётся уходить на ночь к ближним селениям. А завтра? К Аренсбургу? Наверное, так. Курляндец снова затрубил. Прождав ещё некоторое время, Белов уже было хотел поворачивать коня, как от Пейде навстречу к замёрзшим парламентёрам устремилось трое всадников.

Когда майору Арно Блумквисту сообщили, что на противоположном от городка холме замечены вооружённые люди, он приказал солдатам раздувать фитили на мушкетах и готовится к схватке. Городок был неплохо укреплён, а замковая церковь и вовсе была неприступна для врага. Ведь, как было известно шведам, ушедшие с Эзеля на Готланд датчане увезли на своих кораблях всю артиллерию, а без неё Пейде не взять. А вскоре майору передали о парламентёрах со стороны пришедшего под Пейде отряда, ждущих шведов в поле.

— О чём с ними говорить? Пусть убираются, чёртовы курляндцы! — прорычал Арно.

И лишь правила, достойные чести шведского офицера заставили Блумквиста согласится на переговоры.

Прошедшей осенью, сначала в Гапсале, а потом и в Равеле стало известно, о том, что датчане неожиданно ушли с Эзеля, а на остров высадились люди курляндского герцога. Генерал-губернатор Эстляндии, Лифляндии и Ингрии Эйрик Гюлленшерна остался очень недоволен наглыми действиями людей Якоба Кетлера.

— Он думает, что, выбив в своё время поляков из Риги, мы не сможем согнать с острова каких-то курляндцев? Этот некогда датский остров должен быть владением Швеции и только! Он находится у берегов Эстляндии и не может принадлежать польскому лёну! Тем более, ни меня, ни канцлера никто не уведомил об этом поступке герцога Якоба! Такое поведение курляндцев недопустимо! — стены зала заседаний в правом крыле здания Равельского конвента, казалось, дрожали от возмущённого крика королевского наместника.

В нескольких десятках метров, отделяющих их от эзельцев, слушаясь своего хозяина, лошадь майора перешла на шаг. Арно, поднимая лисий ворот рейтарского кафтана, присматривался к четвёрке парламентёров.

— Курляндский флаг, херр майор! — воскликнул поручик Леннарт, указывая на еле развевающееся полотнище в руках какого-то недомерка.

— Я не слепой, поручик, — проговорил Блумквист, чувствуя, как в нём снова закипает злость.

Ещё сам будучи поручиком, Арно семнадцать лет назад участвовал в сражении под Ригой. Тогда у деревни Вальгоф, шведы под командованием славного короля Густава-Адольфа разгромили польскую армию Сапеги. Теперь, думал майор, поляки снова решили укрепиться в северной Ливонии. Но сейчас им это не удастся! Приблизившись, Арно обратился к знатному курляндцу, как с удовлетворением увидел майор, уже изрядно задубевшему от мороза:

— Не скажу, что я рад видеть вас на Эзеле! Что вы хотите?

— Эзельский наместник герцога Курляндии и Семигалии, барон Бруно Ренне, к вашим услугам…

— Майор Арно Блумквист, — буркнул швед. — Повторяю, что вы делаете тут? Вы же знаете, что Дания напала на шведское королевство! Эзель должен быть захвачен шведскими солдатами и я направлен сюда генерал-губернатором Лифляндии, Эстляндии и Ингрии Эйриком Гюлленшерна. Я требую от вас немедленно очистить остров!

— Должен разочаровать вас, майор, — сказал курляндец, не повышая голоса. — Эзель был передан королём Дании и Норвегии Кристианом герцогу Курляндии и Семигалии Якобу Кетлеру ещё до начала вашей войны. Извещение об этом вашему канцлеру должен был сделать датский двор, а не мой герцог. Все бумаги у меня при себе. Посему ваши доводы кажутся мне несостоятельными. Тем более, Эзель — это давнее владение Кетлеров.

— Вы позволите взглянуть на бумагу, удостоверяющую ваше владение островом? — холодно спросил Арно.

— Те двое, верно, поляки, херр майор, — наклонился к уху Блумквиста Леннарт. — Они разговаривают на польском.

— Я не глухой, поручик! — сквозь зубы процедил Арно.

— Вот копия акта о передаче острова, майор. Извольте убедиться, — Бруно протянул шведу папку обтянутую кожей, сделанную по заказу Белова на манер диплома.

Блумквист слишком неаккуратно попытался вытащить бумагу из папки, не сняв тесьмы и рукавиц. Видя такое небрежение к документу и, едва заслышав хруст разрываемой бумаги, Белов на автомате дёрнул эфес сабли, да крикнул что-то весьма обидное. По-английски и довольно продолжительно, используя все мыслимые обороты. Пусть это и заверенная копия, но что за отношение к документу?

Брови майора полетели вверх и он тут же схватился за палаш. После неприятной паузы швед, через спешившегося поручика, передал папку курляндскому наместнику. Арно был совершенно сбит с толку. Его отряд посылался, чтобы выгнать с острова неожиданных гостей, а оказалось, что их пребывание тут — законно! Мало того, что среди парламентёров поляк, так ещё и англичанин. Ему-то что тут делать? Блумквист поднял глаза кверху, невидящим взором смотря сквозь сереющее небо. Похоже, что его лёгкое задание превращается в сложную задачу для эстляндского наместника. К тому же по шведским окраинам уже с год ходят слухи, что московиты собирают в Новгороде армию и готовятся по весне поддержать датского короля нападением на Ингрию. О связях датского двора и московитского царя шведскому канцлеру Акселю Оксеншерна было известно от купцов Эстляндской английской компании. И вот сейчас один из них тут — на Эзеле? А где английские купцы — там английские пушки. Казалось, майор совсем запутался в своих скачущих, словно упившиеся финны, мыслях. Но понял он только одно — он явно птица не этого полёта. И для начала надо посоветоваться с Эйриком Гюлленшерна. Он молча поворотил коня, полностью погружённый в свои тяжкие мысли.

— Майор Блумквист! — застал его на полуобороте голос курляндца. — Вы собрались куда-то?

Получивший только что указания от Белова, Бруно Ренне заявил Арно, что он и его отряд должен покинуть Эзель в течение завтрашнего дня. В противном случае, для выдворения шведов будет применена сила.

— После истечения срока ультиматума мы начнём обстрел Пейде! — уже уверенным и твёрдым тоном закончил Бруно.

— На острове нет артиллерии, — несколько неуверенно возразил швед.

— У вас устаревшие данные, майор, — с усмешкой проговорил «поляк» Микулич. — В крепости достаточно пушек. Да и собой мы взяли малость.

За несколько минут до этого звуки рожка, донёсшиеся с холма, возвестили о подходе несколько отставших в пути орудий. И,как и было заранее оговорено со старшим пушкарём Матиасом, тот по установке первого же орудия на позиции, произвёл холостой выстрел. В тот момент, когда парламентёры разъезжались. Белов успел увидеть удивлённое лицо обернувшегося шведа и злорадно оскалиться ему в ответ.

Майор понял, что на ссору с поляками из-за их ленного владения, канцлер не пойдёт. Арно Блумквист был человеком далеко не глупым и умел сам делать выводы. Посему, он решил, что его рейтарам лучше покинуть Эзель и возвратиться в Гапсаль. Пусть шведский наместник сам поломает голову.

Глава 9

Маньчжурия. Осень 7151 (1643)

Бескрайние леса, полные зверья, да чистые реки, кишащие рыбой, — громадные территории пролегали от пределов маньчжурского государства Цин до ангарских поселений на Амуре. Населённые кочевыми и осёдлыми народами, не имевшими никакой государственности, они и не представляли никакого интереса для маньчжурского императора. Главное, чтобы на севере было спокойно и мирно, да шла в Мукден соболиная дань. С начала осени, когда внезапно умер великий Абахай, уделять должное внимание северным варварам, снова начавшим мятежи стало некому. Маньчжуры раньше совершали походы к Амуру, но не пытались здесь закрепиться, лишь на время оставляя в устьях рек небольшие заставы. Сейчас же твёрдое решение северной проблемы казалось под большим вопросом. Новый император — Фулинь, был ещё слишком мал, чтобы править империей маньчжуров. Регентам двора, принцам Доргоню и Цзиргалану этой весной было решительно не до Амура. Все их помыслы были связаны с тем, чтобы ворваться в столицу раздираемой гражданской войной династии Мин. А после утвердиться там и начать завоевание разваливающегося на куски государства, чьи жители только и мечтают о спокойной жизни. Маньчжуры же способны дать им это спокойствие. Уже шестнадцать лет продолжалась гражданская война на северо-востоке Китая. Крестьянский вожак мятежников, Ли Цзычэн, присвоивший себе титул князя Шунь, многие годы терзал слабеющую китайскую армию, зажатую в клещи. С одной стороны были маньчжуры, уже вплотную подошедшие к китайской стене, а с другой крестьянская армия, находившаяся в опасной близости к столице империи Мин. В состав армии Ли Цзычэна переметнулось уже немало отрядов китайской армии и пекинских сановников. В этот решающий для Цин момент некому было заниматься проблемами далёкого Амура, где бузили какие-то варвары. Лишь мукденский дутун мог помочь с организацией нового похода. К осени удалось собрать почти десять тысяч воинов, да ещё небольшое войско, состоящее из двух тысяч аркебузиров и тысячи лучников, должен был прислать в Нингуту корейский ван Ли Инджо. Насколько смогли бы помочь своими дружинами маньчжурам верные варвары, обитавшие на Сунгари, в Мукдене не было известно. Последнее время всё меньше собиралось дани, всё меньше варваров приходило в Нингуту для обменов. Это весьма заботило чалэ-чжангиня. Ходили слухи, что на Амуре будто бы существуют целые городки христиан, где они соблазняют в свою религию живущих среди них амурцев, да торгуют с ними. А это очень опасно, никак нельзя позволить врагу набраться сил и прочно утвердиться на реке Чёрного Дракона. Надо строить новые городки на Сунгари, посылать армию для разорения вражеских городков. Но откуда взять силы?

Мукденскиий дутун, после долгих размышлений, решился и велел позвать лучшего писаря из дворцовой канцелярии, дабы тот начал писать послание к принцам-регентам.

Дорога на Нингуту. Сентябрь 7151 (1643)

Сотни лошадей, мулов и быков тянули множество повозок войска, идущего вдоль верховьев реки Хурха. Сотни воинов шли к маньчжурской крепости, северному форпосту империи. Пересекая реку Сунгари, что несла свои воды на север примерно на полпути до Нингуты, Дюньчэн решил расширить существующее тут поселение до полноценного городка. Также, следуя советам мукденского дутуна, военачальник оценил местность и, найдя её подходящей, приказал также устроить тут верфи. Флотилия маньчжуров, потерявшая изрядно кораблей при несчастливой битве с северными варварами, требовала пополнения. Это было необходимо, чтобы в будущем Гирин был способен принимать войско, идущее от Мукдена. А корабли, которые будут тут построены, упрочат положение империи на севере. Пока же все мысли Дюньчэна были связаны со скорой встречей с семьёй. В Нингуте его ждали почтенный отец и мать, любимая жена Эрдени, да двое детишек. Лишь после семьи его занимало собственное положение. Он понимал, что его назначение в северные земли, это несомненное понижение в карьерной лестнице. Ведь там, близ столицы династии Мин решалось очень многое. Пекин, по сути, был обречён и его взятие маньчжурским войском было вопросом времени, да итогом удачных переговоров с минскими военачальниками. Бесспорно, великий хан Абахай сделал очень много для упрочения положения маньчжурской империи. Тут же, на севере государства Цин от Дюньчэня ждали лишь показательного разгрома мятежных варваров. Как говорил Лифань, любой результат, кроме громкой победы, станет роковым в судьбе Дюньченя. Да и сам знал, что больше ошибок на севере быть не должно, иначе среди варваров померкнет память о силе маньчжуров. Кстати, думал нингутинский чалэ-чжангинь, этот неудачливый военачальник, лишь чудом оставшийся в живых после того, как погубил войско и флот, данные ему для победы, пытался запугать его силой христиан.

— Ну откуда у христиан может быть сильное войско? Ведь их морские корабли не могут перевозить многие и многие тысячи солдат да пушек на реку Чёрного Дракона, — говорил Лифаню Дюньчэн.

Да и в слухи о городках христиан он не верил — варвары явно преувеличивали. Они могли и единственную торговую факторию чужаков превознести в город, а то и два. Военный чиновник знал, что христиане не живут в торговых факториях — они лишь временно приплывают из-за моря, чтобы торговать с прибрежными городами китайцев или маньчжур. Оставаться могут лишь немногочисленные служители их бога, что сеют разлад в умы людей. Вот варвары и посчитали дома христианского бога за городки. Что с них взять, грязных лесных жителей? Дюньчен с неясной тревогой, ноющей в груди, оглядывал заросли елового леса, что тянулись вдаль, покрывая зелёным ковром холмы и сопки. Где-то впереди уже блестела серебряной нитью река Хурха, на которой стояла Нингута. Он хотел достичь крепости до осенних дождей, иначе дороги превратятся в труднопроходимые топи, полные чавкающей в воде грязи. Войско Дюньчэна едва ли прошло половину пути до Нингуты, как навстречу ему вышел небольшой отряд воинов. Усталые, но полные упрямой решительности некоторые из них преодолели непростой путь, даже будучи ранеными. Дюньчэн приказал войску двигаться дальше, не снижая темпа.

— Лишнего времени для отдыха нет! Двигайтесь! — прокричал он своим офицерам.

А сам направил своего коня к отдыхавшим в стороне воинам из Нингуты.

— Говорите! Вы из Нингуты? — повелел он упавшим на колени людям. — Почему с вами нет ни одного старшего?

— Господин! — начал самый смелый из них. — Нингуты больше нет!

— Что ты говоришь, негодяй? — похолодел Дюньчэн. — Немедленно объяснись!

— Господин, три десятка дней тому назад к Нингуте подошли два корабля. Они пускали в небо чёрный дым, словно внутри них сидели духи-эньдури! — стал говорить, едва не плача, молодой воин с повязкой на голове. — Я был в карауле на стене крепости, когда увидел корабли.

— Да говори, что же было дальше! — воскликнул чалэ-чжангинь, соскочив с коня и схватив воина за шиворот.

— Они неспешно поднимались по реке, господин! А потом начали пускать по крепости заряды, которые разрывали стены на куски. Я едва остался жив, когда стена рухнула!

— В Нингуте разбиты стены?! — вскричал Дюньчэн. — Отвечай, трус!

— Нингуты нет, господин, — негромко проговорил оскорблённый бранью знатного военачальника молодой маньчжур. — Крепость полностью разрушена, городок сожжён. Дьяволы с кораблей увели с собою лишь два десятка офицеров, остальные пленные были казнены.

— Что? — выдохнул военный чиновник, взмахнув широкими рукавами своего одеяния. Он удержался на ногах благодаря неимоверным усилиям воли. Тело его захватил холод липкого страха, члены ослабли. На лице выступил холодный пот.

«Что с Эрдени, что с детьми? Мой почтенный отец!» — гулко пронеслось в его голове.

— Отвечай, что с моей семьёй, пёс, — едва слышно проговорил Дюньчен, собравшись с силами. — Там была молодая женщина и двое детей, это моя семья.

Воин молчал, не открывали рта и остальные, поникшие духом беглецы из разрушенной крепости. Несколько мгновений начальник молча смотрел на них, лишь ноздри его шумно раздувались от учащённого гневного дыхания. Наконец, он прокричал ругательство и взмахнул рукой. Мелькнул на солнце блеск металла и голова молодого маньчжура покатилась к ногам спешившихся воинов Дюньчэня. Сидевших на коленях маньчжур из Нингуты забрызгало кровью казнённого.

— Что с моей семьёй? — снова закричал военачальник. — Отвечайте! Не то перебью всех, как бешеных собак!

— Господин! — возопил один них. — Нет нужды казнить верных вам воинов! Чужаки забрали ваших детей и вашу супругу на свой дьявольский корабль без вёсел и парусов.

После некоторой паузы другой добавил:

— Ваш почтенный отец погиб, защищая своих внуков, как и ваша мать, господи-и-ин!

Нелепо закрываясь руками, говоривший эти страшные для чалэ-чжангиня слова, пригнулся и раскрыл рот в безмолвном крике. Сабля Дюньчэня холодом металла коснулась шеи несчастного. Воин, не выдержав напряжения, завалился на землю, а вскоре отполз от начальника, который так и остался стоять недвижимой статуей, закрыв глаза. Наконец, военачальник, сбросив оцепенение, начал отдавать приказы. Первым делом он, после недолгого напутствия, отослал четвёрку воинов с посланием обратно в Мукден. После чего, нахлёстывая коня, Дюньчэн бросился вперёд, обгоняя одну повозку за другой.

Воины из нингутинской крепости переглянувшись, молча поднялись с колен и, оттащив труп своего несчастливого товарища подальше от дороги, принялись отвязывать лошадей. Через некоторое время они присоединились к войску, шедшему на север. Руки их до сих пор дрожали.

Нингутинский чалэ-чжангинь прибыл на развалины крепости первым, едва не загнав своего любимого коня до смерти. Несчастное животное ещё долго отходило от суточной гонки лишь с парой часов отдыха на последнем отрезке пути, хрипло дыша и тяжко раздувая бока. Пена слетала с его морды и вскоре он повалился на землю, тонко заржав. После начальника в Нингуту ворвались воины его стражи, с изумлением осматривая развалины. Валяющиеся в нескольких десятков метров от развалин Нингуты разбитые крепостные ворота. Внутри, казалось, бушевал некий яростный великан, вырывавший башни и ломавший стены. То и дело взгляд воинов останавливался в огромных зияющих ямах, какие же ядра оставили такие следы? Что за огромные пушки должны быть использованы врагом? Кто это мог сделать?

— Что могло полностью разрушить крепость в этих диких местах? — такой вопрос пульсировал в голове каждого маньчжура.

Спешившись, воины последовали за своим господином, держась, однако, на почтительном расстоянии. Маньчжуры, разбиравшие завалы крепости, смахнув выступавший на их лицах пот, глазами провожали одинокого знатного военачальника, что решительным шагом вышел на расчищенное место. Дюньчэн, тем временем, подозвал одного из работавших людей:

— Где жила семья чалэ-чжангиня и что с ней стало?

Однако тот ничего не знал и позвал своего товарища. Вскоре общими усилиями маньчжуры составили картину произошедшего. Как оказалось, родителей Дюньчэня оставшиеся в живых воины похоронили на склоне сопки, отдав должное их положению. Домик, где они жили, сгорел дотла. Лишь благодаря чужакам, которые вытащили из горящего строения тела родителей военного чиновника, их удалось должным образом предать земле.

Военачальник тяжело сел на обломок стены, что обрушилась на головешки некогда стоявшего под ней домика фудутуна. Он охватил голову руками и принялся раскачиваться из стороны в сторону, повторяя проклятия. Нет, он проклинал не неведомых врагов, а себя и только себя. Ведь это он согласился отправить семью в Нингуту вперёд себя, хотя мог оставить родных людей в Мукдене. Он послушал Эрдени, которая говорила, что они будут отвлекать его от руководства войском. Он согласился с отцом, что в крепости дети будут в полной безопасности, тем более что рядом лучшая сотня из халхасского гарнизона. И вот теперь злая судьба решила всё по-своему!

И долго ещё сидел так начальник, уставившись в землю, обагрённую кровью родных ему людей и сожжённую огнём врага. А когда он, наконец, поднялся, лицо его было страшным от гнева. Он потребовал корабль, чтобы преследовать северных варваров. Но корабли были сожжены — все, до единого. Остались лишь утлые рыбацкие лодки.

— Так стройте! — вскричал Дюньчэн. — Стройте верфь!

Но склады с заготовленной древесиной также сгорели при разрушении врагами посёлка. Тогда чалэ-чжангинь решил идти на север верхом на лошадях, дав солдатам лишь немного времени на отдых. Утром его полусотенный отряд должен быть готов к новому походу.

Ночью, в свете полыхавшего костра, Дюньчэн, сидя перед своим шатром, опрашивал тех, кто остался в живых после нападения чужаков. Его поразило то, что враги не устраивали штурма или иного приготовления к бою. Они просто приплыли к Нингуте и разрушили крепость, не сходя с кораблей. И лишь после того, как стены крепости были разрушены, а в городке начался пожар, на берегу появились варвары.

— Дауры и солоны, что живут на реке Чёрного Дракона, господин, — пояснил воин с перевязанным тряпками плечом. — Северные варвары. У каждого из них была аркебуза, а на ней был закреплён нож.

— На аркебузе? — удивился военный чиновник.

— Да, прямо на самом кончике и, надо сказать, они очень ловко орудовали ножом. Я едва увернулся от него, бросился бежать к лесу, а тот свинец, что был послан мне в спину, поймал кто-то из наших воинов.

— Сколько времени длилось нападение? — посуровел лицом Дюньчэн.

— Четверть дня, господин, не более, — пролепетал воин, глядя на изумлённого начальника.

Военачальник узнал, что командовали ближними варварами варвары дальние — то есть христиане. Это было очень скверно. Дальние враги Цин не должны иметь в подчинении ближних врагов, ибо это очень опасно для империи. Дело было столь серьёзно, что Дюньчэн решил самостоятельно разобраться. И пусть для этого придётся идти к варварам в крепость. Нужно обмануть их, провести переговоры, запоминая их слабости, а также необходимо увидеть их крепость изнутри.

Сунгарийск. Начало октября, 7151 (1643)

Захваченные в Нингуте маньчжурские офицеры оказались на редкость бестолковы. Матусевича они озадачили незнанием сил и возможностей маньчжурской армии. Кто-то из них утверждал, что Мукден способен отрядить в поход на Сунгари десять тысяч воинов, кто-то говорил о двадцати, некоторые называли и вовсе запредельные цифры, в сто и более тысяч воинов. В тоже время, Игорю удалось выяснить то, что маньчжуры не имели иных крепостей, кроме Нингуты на реке Хурха. Лишь несколько мелких поселений маньчжурских данников стояло на её берегах. Более населено было течение Сунгари. Там же, по всей видимости, будут строить верфи взамен сгоревших в Нингуте.

Сунгарийский воевода, постукивая сильными пальцами по покрытому материей столу, негромко переговаривался со Стефаном и Лазарем, делясь впечатлениями от допроса пленных. Как и его офицеры, Игорь понимал, что маньчжуры пытаются его запутать, оттого и называют первые попавшиеся цифры.

— Товарищ майор, не может быть, что они настолько тупы, — утверждал Лазарь, командовавший сунгарийской флотилией. — Думаю, уже стоит прибегнуть к иным вариантам допроса. Иначе они и дальше будут нести нелепицу.

Игорь кивал, соглашаясь с товарищем. Переводивший слова пленных амурец Лавкай, даурский князец и рейтарский капитан Ангарии, тоже был маньчжурами недоволен.

— Товарищ воевода, — Лавкай негромко обратился к Матусевичу. — Верно, наши пленники запамятовали про Наунский городок. Напомнить им?

Последний говоривший с воеводой маньчжур, по знаку Игоря, был немедленно сбит с ног одним из казаков сунгарийского атамана Дежнёва. Знатно намяв бока пленнику, да припугнув его голодными собаками, ангарцы рекомендовали остальным маньчжурам говорить упущенную ими правду. А после недолгих манипуляций ножом перед глазами избитого маньчжура, голову которого улыбающийся Лазарь придерживал за намотанную на кулак косу, остальные пленные тут же принялись выкладывать ангарцам недосказанное. И Наунский городок, де, мал и стен не имеет. И маньчжур там почти нет — одни халхассцы и дауры. А дауры те землю пашут во многих селениях, что вокруг Науна стоят. Теперь Лавкай едва успевал переводить слова маньчжур. В итоге и размер войска, способного придти в самое ближайшее время к стенам Сунгарийска был оценён в десять-пятнадцать тысяч воинов. На размеры влияли корейские отряды и дружины сунгарийских туземцев. До сих пор лояльные маньчжурам дючеры могли бы влиться в их ряды, значительно пополнив маньчжурскую армию. Но это было затруднено тем, что крепость Сунгарийска перекрыла собой речную дорогу и дючерам придётся искать пути среди глухих лесов и малых рек. Однако гонцы от дючер в Мукден приходили регулярно. Их князцы были встревожены ростом влияния новой силы на Среднем Амуре. Верховья же великой реки, как передавали в Мукден дючеры, уже полностью были под контролем даурского князя Ивана и его хозяев-чужеземцев.

— Ну вот, и пальцы резать не пришлось, — удовлетворённо улыбнулся радист Стефан. — А с дючерами надо разбираться. Тем более, говорят, они с царскими казаками уже цапались.

— Братец Лавкай, а ну-ка, покажи мне, как ты карту читать научился, — Матусевич пригласил даура за стол и расстелил перед ним карту. — Покажи, где Наунский городок?

— Амур, — начал вести пальцем, благоразумно не прикасаясь к бумаге, Лавкай. — Сунгари.

Потом уверенное движение его застопорилось, амурец запутался в сунгарийских притоках. Пытаясь прочитать названия рек, он щурил глаза и неслышно шептал.

— Ты на эти названия не смотри, ты говори, как сами зовёте реку? — Игорь предложил Лавкаю подумать.

— Науя-бира, — быстро ответил князец. — Река широкая, а к северу от неё Хумара в Амур вливается. На что Матусевич кивнул и показал кончиком карандаша.

— Следующим летом, Лавкай, ты должен со своими ребятами Наунский городок под нашу руку привести. Маньчжур, что там будут захвачены, веди к нам. И никаких грабежей или насилия над местными!

— Товарищ воевода, там же дауры живут, землю пашут! Как я могу насильничать там? Да и родня моя там есть! — воскликнул Лавкай. — А про нас они давно уже ведают!

— Отлично! В конце месяца должен караван придти из Ангарии, с карабинами и припасами. На сотню-другую карабинов можешь рассчитывать. Я знаю, твои люди уже научены с ними обращаться.

Вскоре пленные маньчжуры были отконвоированы в Зейск, чтобы оттуда быть отправленными к Умлекану. Далее, вместе с караваном, что пойдёт обратно, они попадут в Нерчинск, где будут работать на рудниках. Роман Векшин, отвечающий за выработку свинца и серебра, только неделю назад просил Матусевича обеспечить ему ещё сотни две работников. Тогда, говорил он, можно будет развернуться на полную. Дружины же местных князьков-тунгусов, совместно с казаками, осуществляли охрану этого объекта ангарской промышленности. Спустя неделю, когда в крепости уже заканчивались работы по подготовке помещений к зиме, а в подвалы Сунгарийска загружались последние мешки с припасами, к ангарскому оплоту прискакали несколько дауров, живущих выше по реке, в сопровождении пары казаков. Они же, не медля, проводили дауров к дому воеводы.

— Воевода, Игорь Олегович! Войско малое идёт! Людишки, вона, бают про Нингуту! — доложили бородачи, кивнув на гонцов, едва Матусевич появился на крыльце.

Игорь, пригласив дауров в дом, велел звать Дежнёва и Лавкая. Как рассказали дауры, небольшой верховой отряд маньчжур, числом под пять десятков, движется вниз по реке. Судя по виденному ими шатру, раскладываемому каждый вечер, когда маньчжуры останавливались на ночёвку, во главе отряда знатный чиновник.

— Переговорщики, кто же ещё, — пожал плечами Лазарь, когда Игорь повернулся к нему.

— Чиновник на лошади? Скорее военачальник, — проговорил Матусевич и улыбнулся. — Интересно, что они за раскатанную Нингуту потребуют?

Матусевич был хорошо осведомлён о трудностях маньчжур в районе Сунгари и про то, что сейчас все их помыслы были связаны с взятием столицы империи Мин. Знал он и про смерть императора Абахая и про замятню при троне. Хан умер в сентябре, причём умер неожиданно для всех, не будучи больным или ослабленным. Потому вскоре в Мукдене пошли разговоры про отравление императора. В следующем году, несмотря на потерю императора, маньчжуры войдут в Пекин. Последний минский император, Юцзянь повесится на дереве в императорском саду прямо перед воротами Запретного города. А перед этим в город войдёт крестьянская армия мятежника Ли Цзычена. После чего у маньчжур уйдёт чуть более двадцати лет на захват большей части провинций бывшей китайской империи. И главное, думал Матусевич, ангарцам нельзя было спокойно дать маньчжурам эти годы. Ведь, не секрет, что следующей целью для них станет его воеводство.

Навстречу маньчжурам отправилось дюжина казаков и небольшой отряд дауров, они должны были предупредить ближние к Сунгарийску посёлки о приближающемся отряде маньчжур. Ведь, как передали гонцы с нижнего течения Сунгари, они уже сунулись было в один из крупных солонских посёлков, чтобы пополнить запасы провизии. Но там их встретили залпами из нескольких ружей, пожалованных лояльному местному князцу ангарцами. Лишь чудом избежав тогда жертв, теперь маньчжуры могли ворваться в посёлок поменьше, да учинить там погром. Вот так, сопровождаемые издалека людьми сунгарийского воеводы, отряд Дюньчэна прибыл, наконец, к ангарскому оплоту. Встречать гостей Матусевич приказал во всеоружии. Посему князец Лавкай, выбрав две сотни лучших воинов, одетых в доспехи, да вооружённых помимо палаша, ещё и огнестрельным оружием — ружьями или карабинами, вышел встречать маньчжур на широкий заливной луг. Тот самый луг, где погибло маньчжурское войско, решившее атаковать Сунгарийск. Вместе с Лавкаем был атаман сунгарийского войска Семён Дежнёв, который будет говорить с гостями. Остальным составляющим гарнизон амурцам и ангарцам было чем заняться, чтобы показать гостям свои лучшие качества. Также, обе канонерские лодки должны встречать маньчжур во всей красе. Вместе с последним караваном из Ангарии на Амур помимо пополнения людьми и оружием были присланы несколько стягов Ангарского княжества. Две длинных мачты с водруженными на них бело-зелёными стягами были установлены и на ходовые рубки канонерок.

Дюньчэн, увидев нечто необычное, поднял руку, останавливая своих воинов. На холме, возвышающемся над берегом, стоял высокий столб, окрашенный в зелёно-красные полосы с табличкой медного цвета и неизвестным знаком на навершии. Граничный столб? А под холмом стояли ряды невиданных прежде на Сунгари воинов. После недолгих переговоров со своими офицерами, военачальник пустил коня шагом, приближаясь к перегородившим путь всадникам. Лишь приблизившись к ним, он признал амурцев. Но варвары были одеты в железо, а у каждого на боку висела тяжёлая сабля. Но самое главное — каждый из них держал в руках аркебузу, достаточно лёгкую, чтобы не пользоваться сошками. А, судя по их уверенным жестам, амурцы умеют с ними обращаться. Сколько здесь северных варваров? Две сотни или немногим больше?

— Похоже, Лифань говорил мне правду, — пробормотал полковой начальник, взглянув на осунувшегося подчинённого, старавшегося едва ли не вжаться в коня.

Через некоторое время, по сигналу трубача, конные варвары, ловко управляя лошадьми, развели свои ряды, словно занавесь и к маньчжурам вышло двое знатных, судя по их украшенным доспехам, воинов. Один из них — чужеземец-христианин! Они, остановившись на некотором расстоянии от воинов чалэ-чжангиня, ожидали его, Дюньченя. Он тронул поводья, не сводя глаз с чужеземца. Медвежья шапка, густые брови, дерзкий взгляд и ухмылка, спрятанная в бороде. Чужеземец сидел, подбоченившись, да поигрывая ремешком плётки. Дюньчэн не знал, каков ритуал приветствия у христиан, поэтому ждал, покуда чужак сам примется его приветствовать. Однако тот, немного поговорив с амурцем на незнакомом для маньчжура языке, даже не думал являть нингутинскому чалэ-чжангиню какие-либо знаки уважения. Это немало озлобило маньчжура, но он сдержался и ждал от варваров слов приветствия. Наконец, амурец, представившись Лавкаем, начальником железного конного войска и представив чужеземца Симеоном, вторым человеком в крепости, спросил Дюньчэна, кто он такой.

— Я Дюньчэн, нингутинский чалэ-чжангинь, присланный из самого Мукдена!

Чужеземец что-то спросил у амурца, посмеиваясь.

— Симеон спрашивает, как ты можешь быть начальником того, чего уже нет?

Маньчжур побелел от злости, сжав до боли кулаки:

— Мятежные варвары! За это преступление вы ещё заплатите! Империя Цин и наш великий император…

— Говорят, он умер?

Военный чиновник словно врезался с разбегу на каменную стену, воины сзади зароптали:

— Надо приходить с сильной армией! Проучить собак! Вырвать им языки!

Дюньчэн, ценой неимоверных усилий проглотил неслыханное оскорбление и холодным голосом объявил варварам о своём желании встретиться с их князем. На что был получен ответ от амурца:

— Князь наш далеко отсюда и встречаться с тобою не будет, потому как ты не с посольством пришёл, а с воинами. Ты можешь встретиться с начальником крепости и окрестных земель.

Дюньчэн согласился и пожелал пройти к нему прямо сейчас. Но что ему было отвечено, что де, такое количество вооружённых людей к крепости подпустить никак нельзя. Маньчжуру предложили отпустить своих воинов обратно, а самому, вместе с двумя безоружными людьми, войти в крепость. Дюньчэн, скрепя сердце, согласился.

— Тогда слезай с коня, сдавай оружие и проходи за мной, — сказал Лавкай маньчжуру.

Тот безропотно отдал подошедшему воину-амурцу свою саблю, кинжал и приказал Лифаню следовать за ним. После чего Дюньчэн отвёл коня к своим воинам и хлопнул его по крупу, дабы тот уходил прочь и, не оборачиваясь, проследовал за чужеземцем и его даурским вассалом. Чиновник ощущал, что помимо заживо сжигающей его ненависти к чужакам и жажды снова увидеть свою семью, что его гложет какое-то неясное чувство. Обойдя холм, маньчжурский военачальник увидел потрясающую картину. Во-первых, в глаза бросилась крепость, стоящая у реки. Она была очень необычна, Дюньчэн ещё не видывал такие укрепления. По мере того, как они приближались к крепости, начальник смог рассмотреть и городок, что отстоял от крепости примерно на семь сотен шагов. Зажатый меж двух холмов, на гребнях которых стояли башенки и небольшие домишки, он также обзаводился крепостной стеной и рвом перед ней. Насыпаемый вал сразу же укреплялся брёвнами и камнем, дабы по весне грунт не расплылся. На строительстве были заняты десятки людей, они постоянно сновали, вверх и вниз, словно муравьи, не останавливаясь даже на мгновение. Работники вынимали грунт, засыпали его в ящик с небольшим деревянным колесом впереди и по деревянным мосткам толкали этот ящик наверх. Потом ссыпали землю на вал, в пространство между рядами брёвен, вместе с камнем, и трамбовали. Было видно, что работа ведётся по плану и каждый точно знает, что ему нужно сделать. А через мгновенье чалэ-чжангинь вздрогнул от протяжного рёва — по тёмной воде Сунгари шло два корабля. Как и говорили Дюньчэню ранее, это были те самые суда, что чадили из своего чрева бесовским дымом, это они разрушили до основания Нингуту!

Неподалёку от берега несколько десятков амурцев упражнялись с аркебузами, на которых был тот самый длинный нож, про который чиновник слышал ещё в Нингуте. Они по команде чужеземцев втыкали аркебузу в тряпичные куклы, набитые соломой и посаженные на деревянные шесты. Дюньчэн чувствовал, что происходит нечто неправильное, чего не должно быть. Опасность нависла на Цин с севера.

Матусевич смотрел на ворота из окна своего кабинета, скоро Дежнёв должен привести маньчжурского переговорщика. Что же, думал Игорь, поговорим. И пусть заодно этот маньчжур увидит нашу силу. И первую очередь силу воли и нежелание уступать им ни в чём.

— Это вам не толпы амурских туземцев гонять, — негромко проговорил он.

Правда кроме сильного характера нужна и сила оружия. Амурская часть княжества крепла год от года, именно сюда направлялось всё самое лучшее и новое, что было произведено в оружейных цехах Ангарии. На верфях Албазина поморами и переселенцами строились рыболовецкие корабли, ладьи, лодки. Недавно была заложена ещё одна канонерская лодка, уже пятая на Амуре. Машина, котёл, узлы механизмов и прочие металлические части конструкции канонерской лодки уже частью прибыли в главное амурское поселение. Люди Бекетова, а до него Сазонова уверенно осваивали верхнее течение Амура, используя лояльных амурцев, называвших ангарцев братьями. Дауры и, в чуть меньшей степени, солоны, охотно отдавали детей в школу, крестились, перенимали опыт землепользования, участвовали в строительстве, активно использовались в разведке и распространении слухов между разбросанными на большой территории поселениями амурцев. Берега Амура вплоть до устья реки Бурея уже полностью были под контролем албазинского воеводы. Южнее Амура власть Албазина уже вышла за правый берег реки Кумары. На Сунгари пока было не столь благостно, но Матусевич старался, а его ставка на Лавкая себя целиком оправдала — даурский князец делал очень многое для того, чтобы власть Сунгарийска крепла день ото дня. А после того, как городок Наун будет вовлечён в орбиту Ангарского княжества, огромный выступ к северу, созданный течением Амура, будет срезан и колонизация этих земель станет лишь вопросом времени.

Дверь отворилась и в кабинет воеводы зашёл Семён Дежнёв. Казак снял шапку:

— Игорь Олегович, так чего, маньчура ентого заводить?

После короткого кивка Матусевича, атаман скрылся за дверью, воевода же сел за крепкий дубовый стол и в некотором напряжении ещё раз перебрал в уме все возможные варианты взаимоотношений с империей Цин. Единственно, что было ясно — до мирного дележа Приамурья маньчжур надобно было ещё не раз и не два макнуть лицом в кровавую лужу. И конечно, Игорь не допускал вредной мысли о недооценке соперника. Это лишь раз или два можно сглупить, не зная возможностей врага. А не единожды умывшись кровью, маньчжуры изменят тактику. Снова скрипнули дверные петли.

Зашёл всё тот же Дежнёв, за ним Лавкай, севшие по левую и правую стороны от воеводы. Семён Иванович уже знал, что в азиатской традиции по левую руку садился более важный человек, потому и занял это место. В середину комнаты прошло трое маньчжур, шурша своими одеяниями. Лишь чалэ-чжангинь, являвшийся старшим среди них смотрел смело, исподлобья, остальные же явно терялись в непривычной обстановке. За ними появились Лазарь и Стефан, да два дюжих казака. Дюньчэню поставили стул посреди кабинета, остальные расселись по лавкам, что стояли вдоль стен. Однако маньчжур остался стоять, с недоумением глядя на Матусевича. Воевода обратился к Лавкаю:

— Скажи ему, чтобы садился, церемоний не будет. Он не посол. И пусть задаёт вопросы, время идёт.

Вскоре недовольный маньчжур сел на стул. Первым его вопросом был о Нингуте:

— Это твои люди уничтожили мою крепость?

— Да, — кивнул Игорь. — Я сам был там и отдавал приказы моим воинам.

— Почему вы напали?

— Ваши воины напали на мою крепость первыми. Уничтожение Нингуты было местью, — отвечал Матусевич. — И так будет каждый раз, если вы будете нападать снова.

— Вы, наверное, не понимаете, — произнёс Дюньчэн, сжимая кулаки. — За моей спиной империя и мой император, мы сотрём вас!

— Ваш император мёртв. А чтобы стереть нас, вам нужно постараться. Ваша первая попытка не удалась, хотите попробовать ещё? — спокойным тоном сказал воевода. — Ты для этого привёл войско на развалины Нингуты?

Маньчжур молчал.

— Я понимаю, зачем ты пришёл ко мне, — сложив ладони домиком, произнёс Игорь. — Ты хочешь вернуть Эрдени?

Перевод полковому начальнику не понадобился, он молниеносно встал, едва услышал имя жены и бросился к столу воеводы, с грохотом опрокинув тяжёлый стул. Дежнёв успел подставить бок и толкнуть кинувшегося на Игоря маньчжура. Дюньчэн ударился о край стола и с трудом устоял на ногах. Атаман скрутил его, помог и Лавкай. Шипя от боли и гнева, Дюньчэн выкрикивал ругательства, понося чужеземцев. В углу кабинета вскрикнул Лифань, которого придавил к полу казак. Сотника конной стражи также уложили на пол, заломав руки. Матусевич не спеша встал и, положив ладонь на затылок маньчжурского военачальника, стал негромко говорить:

— Ты совершил ошибку, придя сюда. Ты руководствовался своими эмоциями. Я не прогадал, забрав из Нингуты семью задержавшегося в столице местного фудутуна. Но-но! Спокойно, — прижимая голову снова заёрзавшего Дюньчэна к поверхности стола, проговорил Матусевич успокаивающим тоном, словно уговаривал маленького хулигана не баловаться. — Не волнуйся, с ними всё в порядке. Они ждут тебя.

— Чтоб ты сдох, собака! — от стыда и злобы у маньчжура брызнули из глаз слёзы.

Тем временем, с улицы послышались звуки далёкой беспорядочной стрельбы.

— Это твои люди. Видимо, не стали сдаваться сразу, — пояснил Игорь. — Что поделать, нам нужны работники в шахты. Вот и твои товарищи, — воевода кивнул на Лифаня и сотника, — тоже будут работать на нас. Тебе же я могу предложить почётный плен и воссоединение со своей семьёй. Подумаешь?

— Да-да, — пролепетал маньчжур, после чего Дежнёв и Лавкай ослабили хватку и вскоре освободили чалэ-чжангиня от своих объятий.

Между тем, спутников Дюньчэня увели.

— Лавкай, спроси его, какова численность пришедшего в Нингуту войска, — обратился воевода к дауру, переводящему дух.

Но едва тот начал говорить с маньчжуром, как тот, выпростав из рукава руку с зажатым в кулаке тонким ножом, снова бросился на Матусевича. Игорь, увернувшись, перехватил руку атакующего в области запястья и, вывернув её в локте, потянул вверх. Враг вскрикнул от боли и выронил нож. Игорь же стукнул его головой о стол, и тот, потеряв сознание, сполз кулём на пол.

— Лазарь, готов корабли к новому походу. Лавкай, собирай своё войско, будешь чистить Наун от маньчжур. Этого, — Игорь обратился к своим спецназовцам, — в подвал, буду говорить с ним вечером.

Когда маньчжура выносили из кабинета, воевода, проводив его взглядом, процедил:

— А ты, братец, хоть и смельчак редкий, но полный дурак. Всю службу завалил.

Северо-восточная Корея, провинция Хамгён. Окрестности города Хверён, сентябрь 7151 (1643)

Перепёлки, рубленные на куски, варились в небольшом котелке, отчаянно раздражая обоняние. Кангхо всё-таки удалец, без него пришлось бы потуже затянуть пояса, думал Сергей. С помощью нехитрых силков всего за пару часов бывший солдат наловил восемь перепёлок, обеспечив себе и Киму великолепный ужин. Минсик же ещё рано утром ушёл в город, встретиться с Ли Джиёном, своим дядюшкой, занимавшим высокий пост помощника губернатора провинции. Он должен был отдать Джиёну письмо, адресованное придворному чиновнику Сон Сиёлю. Ким, поговорив с Минсиком, решил таки действовать через него. Обратиться напрямую к вану сейчас было просто невозможно. А вот чиновник, чьи антиманьчжурские взгляды были известны в узких кругах придворных сановников, казался идеальным претендентом на переговоры с представителем Ангарии. К тому же недавно поступивший на придворную службу Сон, уже зарекомендовал себя среди своих единомышленников ярким выразителем идей свободолюбия и независимости Кореи. Он состоял в крыле «чистых западников», фракции, активно участвовавшей в придворных интригах.

— Суп готов, Сергей, — Кангхо, морщась от летевших в лицо частичек пепла, рукавом ухватившись за перекладину, снял котелок с огня.

Вскоре они уже по очереди хлебали горячее варево, дуя на ложки с зачёрпнутым золотистым бульоном.

— Надеюсь, я ещё успею почистить наше оружие, до того, как Минсик вернётся, — проговорил Сонг, кивая на три револьвера, уложенные на кусок ткани. — А потом мы отправимся обратно!

— Неужели тебя ничего не держит на Родине? — удивился Сергей, ухватив кусочек перепёлки. — А как же семья?

— Близ Пхеньяна живёт семья старшего брата, который не особенно меня и любит. Это ведь он и отдал меня в солдаты, когда староста объявил, что от нашей деревни нужно пять мужчин.

— То есть, тебе хорошо у нас? — Ким ухватился зубами за птичье бёдрышко.

Сонг посмотрел на Кима словно на болезного:

— А ты ещё не понял, что меня тут ничего не держит? Я потому и не хотел идти с вами.

Сергей задержал взгляд на пару секунд на жующем Кангхо и, кивнув, снова принялся за еду. Через некоторое время ангарец понял, что Сонг пропустил свою очередь запустить ложку в котелок, где оставалась уже одна разваренная чумиза. Эту кашу удалось получить в одном из посёлков, лежавших в предгорьях Чхильбо. Тогда, после того как карабины, небольшой запас патронов и ещё кое-какие припасы вроде спичек, были прикопаны в небольшой пещере, настало время найти людей. Потому как взятая с собою провизия подходила к концу. Пойдя вдоль одной из речушек, сбегавших с гор, вскоре они вышли на небольшое поселение, скрытое со всех сторон ярко-жёлтым и оранжевым цветом осеннего леса. Некоторое время ангарцы последили за деревушкой и только после того, как в ней не было замечено вооружённых людей, они двинулись вниз по речке. Через полчаса они вышли к полям. Миновав их, группа Кима вошла в деревню. Когда они проходили мимо деревенской изгороди, навстречу им попалось несколько женщин в грязно-белой одежде с кульками какого-то тряпья, которые они несли на голове. Мало того, что они не обратили на их маленькую группу ровным счётом никакого внимания, так ещё и игнорировали все вопросы Сергея, свернув в первый же двор и закрыв за собой плетёную загородку. Ли и Сонг, посмеявшись над Кимом, предложили поискать какого-нибудь старика.

— У него можно и провожатого спросить до Хверёна, — предложил тогда Минсик.

Они оказались правы, вскоре за ножик, что был сделан для обменов на Амуре, они получили два объёмных сосуда из оплетённой тыквы с крупой чумизы. Однако проводника до Хверёна нанять не удалось, даже предлагая золото. Старик заявил, что вместе с чужаками из деревни никого отпустить нельзя. Но он, как смог, объяснил дорогу до провинциального центра. С трудом добравшись до предместий города, троица расположилась в перелеске, на небольшом удалении от дороги. После ночёвки Минсик ушёл в город. Перед уходом он целый день провёл в хлопотах — приводил в порядок свою одежду. Сергею пришлось отдать ему свою куртку, получив взамен порванную Минсиком. Иначе, как племянник смог бы попасть на глаза дядюшки? Сонг и Ким остались в придорожном лесу, на склоне невысокого холма, ждать возвращения товарища.

— Наелся, друг? — спросил Ким, заметив, что тот прекратил черпать кашу и судорожно отпихнул в кусты позади себя разряженные револьверы, оставив в руке лишь кусок ткани.

— Показалось, что кто-то прошмыгнул в кустах, — облизнул ложку Кангхо.

— Я ничего и не слышал, — пожал плечами Ким. — Верно, заяц? Только обошёл вокруг, никого. Кто в этот лесок пойдёт?

Так они и сидели весь день на небольшом пятачке, в окружении кустов с пышной оранжевой листвой. Минсик с новостями должен был вернуться только на следующее утро. Может быть, даже удастся встретиться с Ли Джиёном. Это было бы очень полезно для Кима — будет возможным получше узнать местных чиновников и их настроения.

Когда едва светало, Сергей был разбужен странным пыхтением, доносившимся из-за кустов. Он разбудил Сонга, а потом, стараясь сделать это абсолютно неслышно, достал револьвер.

Кангхо изумлённо посмотрел на своего товарища и успел прошептать:

— Не стреляй!

Ким и сам понимал, устрой он стрельбу — проблем не оберёшься. В лучшем случае, будет погоня. И ведь загонят, потому как местность Сергей не знает. Что прикажете делать? Раздались приглушённые голоса:

— Где они? Мальчишка говорил, что здесь…

Надо было попробовать затаиться, благо костерок они засыпали песком. К несчастью, Сонг, пытаясь вжаться в кусты, хрустнул сухой веткой. Ким тут же понял, что те, кто их искал, уже рядом. Матюкнувшись одними губами, он уткнулся лицом в край подстеленного кафтана. А вскоре он понял, что незнакомцы уже нашли его и Кангхо. Сергей почувствовал, что в его спину упёрлось нечто острое, он осторожно повернулся и увидел за спиной силуэты четырёх воинов.

— А ну вставайте, бродяги! — пророкотал один из них, на голове которого была офицерская плетёная шапка с широкими полями. — Собирайте свои пожитки и вперёд!

— Но господин офицер, у нас дело в Хверёне! — сонно воскликнул Сонг.

— Теперь вашими делами буду заниматься я, голодранцы! — рассмеялся офицер. — А ну, встали, свиньи! — уже довольно грубо приказал он.

К несчастью, их нашли охотники за солдатами, которые должны набрать определённое количество мужчин от каждого уезда провинции. И лучше для всех, если это будут бродяги или нищие. Аркебузу они не получат, а вот войлочный кафтан и копьё им вручат, после чего отправят на север, воевать за Цин против варваров-мятежников. Ким, нащупал под курткой револьвер, что принесло ему ощутимое успокоение, после нахлынувшей было паники. Однако устраивать пальбу в стиле бондиады было совершенно невозможно. Возможный отпор или хуже того, погоня, были абсолютно неприемлемы для миссии ангарцев. Пришлось выполнять приказы офицера. Посмотрим, что дальше будет, подумал Сергей, взглядом успокаивая и Кангхо. Офицер, кстати, довольным голосом похвалился, что ему про прячущихся в леске бродяг рассказал мальчик из ближайшей деревни. И что теперь осталось лишь взять ещё двух человек и его задание будет выполнено. Тем временем, один из копейщиков принялся копаться в вещах ангарцев. К счастью, копался он в рюкзаке Сонга, а там ничего особенного не было. Его добычу составил лишь нож да маленькое зеркальце. Остальное он отпихнул ногой и уже хотел было потянуться к рюкзаку Сергея, где были патроны, устройство для снаряжения гильз, порох и прочее, но Ким забрал его, с вызовом глядя на низенького копейщика. Тот хищно осклабился и потянул руку к ремешку рюкзака. Сергей перехватил руку и удерживал её, пока не вмешался офицер. Он окрикнул своего солдата:

— Ты что же, собака! — недовольно воскликнул он. — Вздумал потрошить тощие мешки своих будущих товарищей?! Ты хочешь найти там золото, недоумок? Не забывай, ты был таким же оборванцем.

А вскоре Ким и Сонг, в компании таких же неудачников шли к городу, под охраной шести солдат и офицера, зорко посматривавших на своих пленников. Сергей пытался придать своему виду максимально простецкий вид, дабы не вызвать у офицера подозрений. Тот, впрочем сразу дал понять, что сумеет остановить всякого, кто вздумает бежать. Проходя через деревню, он подстрелил из лука курицу, вышедшую на дорогу в паре десятков метров впереди. После чего, смеясь, приказал Киму сбегать за ней. Провожал он Сергея уже внимательным взглядом, держа в руках уже вторую стрелу. И только после того, как Ким, вернулся с курицей и стрелой обратно в строй, офицер положил обе стрелы в колчан. Курицу забрали солдаты.

— Верно господин офицер Пак в своё время хорошо сдал испытания мугва на чин, — заметил вскользь один из бредущих мужчин. — Вот только кто-то постарался его понизить, иначе он не занимался бы столь постыдным для офицера делом, — вздохнул усталый собеседник.

После этого случая Сергей оставил попытку побега до лучших времён. В конце концов револьвер при нём, под курткой. Офицер Пак тогда вовремя одёрнул солдата, после этого ангарцев так и не обыскали. Хотя, возможно, это дело времени. Проездные ворота Хверёна, тем временем, приближались, скоро Ким прошёл через них, войдя в город.

Торопливый женский погляд, насмешливые и пристальные взгляды мужчин, любопытные глазёнки детей — так встретил Кима Хверён. А ещё сутолокой, галдежом, да пыльными узкими улочками, которыми их небольшую группу провели до некоего подобия казарм, огороженной частоколом. Пленников оставили в полутёмном помещении глинобитного домишки с дырявой крышей. На земляном полу там и сям валялись пучки соломы, да какое-то тряпьё. Вскоре конвоировавшие их солдаты принесли пару кувшинов с водой и немного риса, а также лепёшки и овощи. Теперь можно было хорошенько отдохнуть и предаться размышлениям.

— Кангхо, а куда нас пошлют? — спросил приятеля Сергей, дожёвывая свою лепёшку.

— Знамо куда, — ответил вдруг за Сонга его коллега по несчастью, который говорил Киму про офицера Пака. — Где маньчжуры воюют, туда и пошлют. Может, в Китай воевать уйдём, там сейчас жарко.

— Как Китай? — похолодел Сергей. — Нам в Китай никак нельзя.

— А куда тебе надо, неудачник? — хмыкнул собеседник. — Тут выбирать не придётся!

Ким погрузился в невесёлые раздумья. Теперь он будет ждать удобного случая, чтобы бежать. Лучше всего — сегодня ночью. Надо с Кангхо теперь всё обмозговать. Ангарец повернулся к товарищу и только открыл рот, как со стуком отворилась входная дверь. На пороге появился солдат с копьём и принялся выискивать кого-то в сумрачном помещении. Наконец, уставившись на Кима, он показал на него пальцем:

— Эй ты! А ну, иди сюда, собачье отродье! Офицер Пак желает говорить с тобой!

— Не заговорился ли ты, крысий хвост? — спокойно проговорил Ким, вставая. — Или ты возомнил себя невесть кем?

Выходя из домика, Сергей намеренно пихнул плечом грубияна. Солдат зашипел ругательства, однако, за эфес сабли он только схватился. Вытащить её у стражника не хватило мужества. Сергей был выше его на полторы головы и намного шире в плечах. Презрительный взгляд Кима напомнил стражнику взгляд человека иного сословия, который настолько уверен в себе, что не замечает иных людей. Сглотнув, солдат смог выдавить из себя лишь:

— Иди.

Пак сидел на террасе центрального дома между двух казарм и потягивал обжигающе горячий чай, внимательно смотря по сторонам. Он был доволен, что выполнил задание, приведя в лагерь десяток новобранцев. Последних двоих он взял в деревне, близ которой захватил и бродяг. Староста отдал одного из кабальных батраков, да в одной нищей семье солдаты забрали одного из сыновей. Они конечно, пушечное мясо, думал Пак, но зато они прикроют аркебузиров. Такова их доля — ловить на себя стрелы, предназначенные стрелкам. Стрелки дороги, их обучение требует времени, а сама стрельба — ума. Среди тех десяти голодранцев, что он привёл в Хверён, Пак видел пару человек, на чьём лице светился ум. Теперь надо посмотреть на них. Вон, первого уже ведут и вскоре офицер смерил его взглядом. Высок, плечист, взгляд дерзкий, смышлёный. Не то, что его сотоварищи — деревенщина, от коих разит куриным помётом.

— Поклонись офицеру, свинья! — зашипел солдат на Сергея.

Ким склонил голову и сказал:

— Ты звал меня, господин Пак?

— Ты либо полный дурак либо никогда не знавал церемоний, — ощерился офицер. — Ты дерзок. А скажи-ка мне, умеешь ли ты обращаться с аркебузой?

Сергей мысленно поблагодарил самого себя, за то, что в своё время интересовался казачьими ружьями и пару раз стрелял из фитильных дур.

— Умею, господин офицер! — ответил Ким. — И мой товарищ умеет.

«Научу… Конечно, ангарка проще, но научу» — подумал Сергей.

— Ты чуньин? — вдруг спросил офицер. — Незаконнорожденный сын янбана?

— Да, — кивнул Ким. — Только отца я не знаю.

— Я так и подумал! — рассмеялся Пак. — Видно, что ты умён и воспитан, как настоящий чиновник. Будешь аркебузиром, это повышение.

— Спасибо! Не забудьте моего товарища, господин Пак! — воскликнул ангарец.

— Хорошо! Как тебя?

— Нопхын, господин Пак, — уже учтивым тоном ответил Ким.

— Ха! Ну это верно, ты высокий, как жердь у колодца, — снова рассмеялся офицер.

После чего он позвал заскучавшего караульного солдата и приказал тому проводить Нопхына и его товарища в казарму к стрелкам. Тот мгновенно покраснел, увидев ухмылку Сергея.

— Один вопрос, господин Пак! — взмолился Ким, вспомнив о разговоре в запертом доме.

Офицер кивнул, давай, мол, задавай.

— Где мы будем воевать?

— Мы уходим на север, в Нингуту. Наш высокочтимый ван решил оказать помощь нингутинским войскам, не имеющим огненного боя.

— Спасибо за ответ, господин офицер! — широко улыбнулся Ким.

Побег отменяется.

Глава 10

Ангарск. Начало января 7152 (1644)

Говорят, человек может неотрывно наблюдать за тремя процессами: горением пламени, течением воды и работой других людей. Напряжённый взгляд руководителя пёстрого ангарского социума, который уже пятнадцать лет как обживал берега сибирской реки, был занят первым. Соколов был погружён в собственные мысли, созерцая застывшим взглядом языки открытого пламени, пляшущего в камине. В ладонях он держал давно уже остывшую чашку с чаем. Не прошло и нескольких минут, как он закончил длинный монолог. Его единственный слушатель, тринадцатилетний сын Станислав, был рядом. Блики света мелькали на лице задумавшегося паренька. Он несомненно повзрослел в последнее время, возмужал. На следующий год Соколов-младший оканчивал начальную школу и переходил на следующую ступень. Дорога для Стаса была одна — в Железногорск, где должна будет начаться его карьера. И первая ступень — подмастерье, разумеется. Никаких скидок сыну ангарского князя не делалось, что естественно. И вообще, он никоим образом не позиционировал себя выше иных ребят. Потому как внутри Ангарии различия между людьми были только в профессиональной плоскости. Крестьянин ты или рабочий, воин или охотник, лекарь или нянька, прядильщица или повариха в цеховой столовой — каждый занимал свою нишу. С помощью своих наставников. Ещё в школе за каждым ребёнком наблюдал учитель и, руководствуясь своим опытом, помогал ученику выбрать для себя нужную тропинку в жизни. Конечно, большинство ребят старались попасть в Железногорск, благодаря учительской пропаганде эдакого духа рабочего-металлурга. Тот, кто работает с металлом, является причастным к своего рода священнодействию. Таким образом, успешно создавался культ мастера-металлурга.

— Отец, — проговорил вдруг Станислав. — А почему ты рассказал мне это только сейчас?

— Понимаешь, сын, только сейчас ты можешь осознать случившееся. Ранее ты не смог бы этого сделать. Единственное, что ты должен сразу понять, — Вячеслав сделал паузу и посмотрел на сына. — Это знание не должно заставить тебя чувствовать превосходство над другими. Это не автоматическое преимущество перед другими, наоборот, теперь ты должен прилагать больше усилий к тому, чтобы соответствовать этому знанию.

— Я понимаю, отец, — негромко проговорил Станислав.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул Вячеслав. — Радует, что ты это понимаешь.

Прошлой ночью Радек отчитался по первой партии винтовок. Фактически, уже было готово две трети датского заказа. Гораздо сложнее обстояло дело с артиллерией, готовящейся для похода на шведов. Точнее с боекомплектом для неё. Казалось, количество выстрелов на пушку или мортиру будет меньше планируемого количества. Профессор обещал выделить дополнительные ресурсы на производство артиллерийских боеприпасов буквально через пару недель. К тому же, для датских корабельных пушкарей готовился сюрприз. Ради скорейшей доставки зажигательной смеси на шведские корабли один из малых цехов занимался снаряжением пушечных ядер. Небольшая батарея из семи орудий, стрелявших бомбическими ядрами, снабжёнными дистанционными зажигательными трубками, должна была добавить положительных эмоций королю Кристиану. Который, как известно, сам выходил в море, сражаясь в самом пекле сражения. К сожалению, время уже поджимало. Не столько само производство оружия, сколько его доставку на театры военных действий. Начавшаяся в прошлом году датско-шведская война, не была столь известна ангарцам, как иные войны. С помощью всеангарского опроса, через объявления на информационных щитах, расспросы и прочее, удалось выяснить только несколько фактов. Дания войну проиграла, король получил тяжёлое ранение, приведшее к потере глаза. Гётеборг датская армия взять не смогла. Да в Норвегии Сехестеду сопутствовала некоторая удача, его армия действовала неплохо. Вот собственно, и всё чем располагали ангарцы. Конец войне был положен миром в Брёмсебо уже летом следующего года. Надо надеятся, что к этому времени Ангария успеет сказать своё слово. Уже были отправлены гонцы из числа людей Ордина-Нащокина с грамотами к царю Московии и королю Дании. От Кристиана требовалось в конце лета привести три корабля в Архангельск, для того, чтобы забрать там оружие, боеприпасы и инструкторов. От царя — обеспечить открытую дорогу для ангарцев и свободный найм людей.

— Отец, — спросил Станислав негромко, не поворачивая головы. — Получается, что все эти люди, кто не первоангарцы, это наши предки? Даже ребята, что учатся со мною в школе?

— Так и есть, Стас, — кивнул Соколов. — Вот только теперь это не важно. Ты уже принадлежишь этому времени и этой земле. Для тебя важно не что было, а то, что сейчас. От тебя же и твоих товарищей зависит, что будет завтра.

Вячеслав посмотрел на сына, повернувшегося к нему. Его внимательный и ясный взгляд, наморщенный лоб и плотно сжатые губы, говорили о том, что паренёк действительно понимает стоящие перед ним задачи.

Поколение Станислава Соколова — это был тот материал, от которого зависело будущее Ангарии. На него была самая надежда. Ведь им предстояло самое тяжёлое — воспитание своих детей и внуков. Ведь уже был недалёк тот день, когда первоангарцы состарятся. Многие из них уже подходили к полувековой черте. Правильно передать своим детям знания, а также умение их применять и накапливать опыт — такова была задача поколения бывших граждан государства РФ. Сейчас можно было с уверенностью сказать — удалось сделать многое. Самое главное, считал Соколов система самообучения уже начинала работать. Первые четырнадцати-пятнадцатилетние подростки, а также молодые переселенцы уже работали в цехах и мастерских. А кое-где уже и наравне с мастерами. Взрослые доверяли им, если молодой человек, помимо желания проявлял ещё и своё умение, умело применял полученные навыки. Клич «Молодым везде у нас дорога!» в Ангарии работал, мало того, он был самоцелью. Вчерашние крестьянские дети сегодня, на глазах своих же родителей, превращались в рабочих. То же самое когда-то происходило и в истории родной страны первоангарцев. В первые годы Советской России из моря крестьянства выходили армии учёных, рабочих и служащих, которые поднимали свою Родину из полной разрухи. И в СССР и в Ангарии подобные процессы были залогом прогресса страны и сохранения её независимости. Поэтому ни один ребёнок и подросток не оставался без внимания. Конечно, бывали и те, кому не по зубам оказались науки — но зато в сельском хозяйстве, в армии они делали успехи. Каждый человек был на счету. А требовалось их ещё больше! И если бы не сохранявшаяся ещё, к великому сожалению, детская смертность, то молодых граждан Ангарии было бы ещё больше. Судя по ежемесячным отчётам старост и общей статистике, количество детей в средней ангарской семье держалось на уровне пяти целых и восьми десятых. При этом не учитывалось лояльное туземное население. По сути, тунгусы и буряты не меняли образ жизни, сохраняя свой уклад, традиции и верование. Но они поставляли, по согласованию с каждым князьком или вождём, определённое количество молодых людей. Причём сыновья и дочери каждого знатного туземца обучались грамоте в обязательном порядке, ибо Ангария в лице её руководителей желала воспитать в местных элитах не только лояльность, основанную на гарантиях безопасности. Но и воспитать саму элиту, влив её в ангарский социум. Поначалу это было воспринято превратно — будто бы княжество должно было учить их, кормить, защищать и давать блестящие цацки. Но вскоре хмурые ребята в серых мундирах объяснили, что надо и работать иногда. С тех пор туземная власть и откупалась частью молодёжи. Это устраивало всех.

Однако на дауров у ангарцев были совершенно другие виды. Осёдлый земледельческий народ, они были идеальным союзником, а в будущем и согражданами. Соответственно, было и отношение к ним. В Ангарске уже была разработана программа постепенной ассимиляции амурцев. Для начала — культурной. Как ни крути, начинать надо было с веры. Присланные царём священники-миссионеры поработали весьма и весьма неплохо. За сравнительно короткое время они окрестили ближайшие к ангарским городкам амурские селения. Уже выросли часовни, а за ними и школы. Многие дауры поняли, что «братья», как они называли русских, пришли на Амур навсегда. Нельзя сказать, что все амурцы были этому довольны, но и недовольных было слишком мало, чтобы они стали какой-то силой. А среди туземцев, живших поблизости к Сунгарийску, воевода Матусевич уже стал чуть ли не воплощением князя Бомбогора. На Игоря приходили просто посмотреть даже из отдалённых посёлков, затерянных в тайге. Тогда профессор Радек заметил, что майор может снова начать чудить, пользуясь, на сей раз, своим влиянием.

— Николай, — отвечал тогда Вячеслав. — Игорь чудить уже не будет. Мы с ним обо всём договорились. Ты же помнишь, что вояж в Данию и Курляндию — целиком его идея? Сейчас он выполняет свою задачу, собирает земли Хайларского, Сунгарийского и Уссурийского воеводств своей Родины.

— Он же говорил, что приносил уже одну присягу, а второй не будет, — проговорил профессор.

— Я не требую от него присяги, — сказал Соколов. — Зато его потомки будут верно служить Ангарии.

Сунгарийск. Октябрь 7151 (1643)

Очнулся Дюньчэн от ноющей головной боли, отдававшейся пульсацией в висках. Болела и рука, — этот проклятый варвар едва не сломал её. Тело и душа чалэ-чжангиня наполнились болью и гневом. Вспомнил он и о своей несдержанности. Вероятно вражеский военачальник желал, чтобы его пленник потерял самообладание воина. Он верно выбрал болевые точки. И теперь маньчжур лежал на земляном полу, слегка присыпанным соломой. Лежал навзничь, широко раскинув руки. Когда Дюньчэн открыл глаза, то увидел над собой лишь тёмный потолок, а впереди перекрещенные жерди. Маньчжур тоскливо застонал. О небо! Он, словно последний вор, сидел в клетке! Подобравшись, маньчжур подполз к стене и прислонился к ней, переводя дыхание. Поморгав, дабы с глаз сошла пелена, полковой начальник увидел, что на него внимательно смотрит молодой амурец. Он сидел на лавке у противоположной стены, сжимая в руках аркебузу. В стороне тускло горел фонарь, без него в помещении было бы совсем сумрачно, два маленьких зарешечённых окошка почти не давали света. И тут маньчжур вспомнил дом северного варвара — там окна были гораздо больше и они были застеклены! Слишком богато для северных варваров, прозябавших в невежестве. Христиане уже имеют свои городки близ пределов империи Цин! Чиновник понял, что ему необходимо добраться до Нингуты, любой ценой. Варварам можно обещать что угодно, слова ничего не стоят. Уставившись на амурца, Дюньчэн попробовал смутить его взглядом. Взглядом господина и не важно, что он сейчас за решёткой! Цин будет властвовать и тут и в халхасских и в китайских землях.

Однако не удалось. Маньчжур раздосадовано закрыл глаза и ухмыльнулся.

— Пить хочешь? — раздался вдруг голос амурца.

«Ни тени почтения» — с горечью отметил заключённый.

— Попался бы ты мне раньше, солонская собака, — пробормотал пленник. — Да! Дай воды, варвар.

— Это ты теперь варвар, — рассмеялся солон. — Это ты сидишь в клетке на грязном полу.

Амурец зачерпнул ковшиком воды в бочке, стоявшей в углу и направился было к клетке. Маньчжур привстал и, показывая свою слабость, тоже потянулся к жердям.

— Но-но! — остановился солон. — Иди в угол! Мне сказали, если ты будешь подходить близко к прутьям клетки, то я должен уколоть тебя штыком!

Шипя ругательства, маньчжур сел на солому. Амурец, тем временем, поставил ковшик на пол и снова отошёл к лавке. Не успел Дюньчэн напиться, как дверь в тюремное помещение отворилась, и вошёл один из чужеземцев-христиан. Бородатый, неприятный на вид чужак, пророкотал что-то солонцу и тот принялся говорить с ним на этом собачьем языке! Это очень опасно! Нельзя допустить того, чтобы христиане забрали себе данников Цин.

— Очнулся, чёртов маньчур? — казак приставил ружьё к стоящему в углу столу и посмотрел на пленника. — Ишь, яко сыч бельмами хлопает! Петька, ты иди отседова ужо. В столовой ужин готов.

— Хорошо, дядька Козьма! — обрадовался амурец. — Есть хочется, то верно.

— Иди-иди, — с улыбкой проговорил казак. — А ты, маньчур, жди. Сам воевода сейчас пожалует. Не разумеешь? У-у, как есть, дикарь.

Дюньчэн понимал, что с этим варваром разговаривать не нужно, языка маньчжурского он не понимает, в отличие от амурцев. Посему чалэ-чжангинь сел на солому в дальний угол клетки, закрыл глаза и отрешился от действительности, вспоминая Эрдени и детей. Однако проклятый чужеземец не переставал что-то говорить на своём собачьем языке, обращаясь к маньчжуру.

— Я не понимаю тебя варвар, — устало проговорил Дюньчэн. — Я понимаю, что тебе скучно. Но, прошу, оставь меня в покое.

Он обхватил колени руками и попробовал поразмышлять — начальник над христианами и, следовательно, над покорёнными ими туземцами, предлагал ему вновь увидится с семьёй. Взамен ему нужна информация о войске, собирающемся в Нингуте. Что понятно, ведь он опасается нового нападения на свою крепость, возведённую на вассальных землях Цин. Оставалось лишь ждать, когда начальник чужеземцев снова решит заговорить с Дюньчэном. Через некоторое время пришёл ещё один амурец. Он принёс еду для пленника — ячменную кашу с мясом. Маньчжур был голоден, но его воинская гордость не позволяла принять пищу из рук врага. К тому же оскорбление, нанесённое ему варварами, было слишком велико. Единственно, что делало им честь, так это то, что они по всем правилам похоронили его погибших родителей.

— Ты не хочешь есть, маньчжур?

Дерзкий тон амурского варвара взбесил чиновника, он вскочил и закричал на него:

— Убирайся вон! Проклятая собака!

Однако амурец только ухмыльнулся и, перебросившись парой фраз с чужеземцем, они расхохотались. Дюньчэн снова убрался в свой угол и закрыл глаза. Он пытался не обращать внимания на бьющий в нос аромат каши. Однако в животе его урчало от голода, а к горлу подкатывали спазмы.

«О небо! Я не должен быть поддаваться своим эмоциям!» — с тоской думал маньчжур.

Он уже понял, в чём ошибся Лифань. Нельзя было идти в атаку на крепость, не разведав обстановки. Именно это отличает думающего военачальника от дурака. Войско противника имеет множество аркебуз и артиллерию. А два корабля способны перекрыть реку, не допустив на неё флотилию маньчжур. Враг силён и уверен в себе, даже амурцы уже не воздают должного почтения ему, нингутинскому фудутуну!

Когда на улице окончательно стемнело, в темнице появились ещё одни гости. Сначала зашёл один из христиан, принёсший более яркий фонарь. Потом появился ещё один амурец, а за ним вошёл военачальник над всеми чужеземцами. Он посмотрел на нетронутую миску с кашей и, покачав головой, проговорил:

— Твоя жена тоже поначалу отказывалась от еды и сидела в углу выделенной ей комнаты. Я ей сказал, что ты скоро придёшь за ней и будешь недоволен, если она умрёт от голода.

— Здоровы ли дети? — хмуро спросил чиновник.

— Гаосе и Чуньи здоровы и бодры, они находятся вместе с матерью. Эрдени знает, что ты тут.

Дюньчэн мысленно возблагодарил небо за этот дар — его семья жива и невредима.

— Что ты хочешь? — негромко сказал маньчжур.

— Вернёмся к моему последнему вопросу, — предложил Игорь. — Итак, какова численность твоего войска?

Дюньчэн неожиданно для себя начал говорить. Фудутун понял, что этот варвар сдержит своё слово и позволить ему воссоединиться с самыми дорогими людьми. Он рассказал про ситуацию, сложившуюся в Мукдене в связи с активизацией мятежа северных варваров. Выходило, что высшие сановники империи Цин пока не представляли, с кем именно они столкнулись в дебрях приамурских лесов.

— Северные варвары, — проговорил Матусевич. — Да, я помню, все соседи у маньчжуров делятся на варваров ближних и дальних.

Чиновник удивлённо посмотрел на чужеземца. Дюньчэн видел, что его враг спокоен и уверен в себе. Выдержанность являлась хорошим качеством для военачальника, но есть опасность излишней самоуверенности. Возможно, этим удастся воспользоваться, если не ему, то тому, кого назначат на его место.

— Как относятся маньчжуры к корейским воинам? — амурец снова перевёл вопрос Матусевича.

— Лучше, чем к китайцам, но хуже, чем к монголам, — усмехнулся фудутун. — Если ты это имеешь виду. Над круглошляпниками иногда посмеиваются. У них свои отряды и их офицеры получают приказы.

— От военачальников вроде тебя? — уточнил Игорь.

— Да, таких как я или от моих заместителей, — отвечал пленник.

После этого сунгарийский воевода задумался на несколько тяжёлых для маньчжура минут.

— Давай так, — сказал Дюньчэню Игорь. — Ты отвечаешь на все мои вопросы, касаемые твоего народа, государства и его соседей.

Повисла пауза, Матусевич внимательно смотрел на лицо маньчжура. Ни один мускул не дрогнул на лице азиата. Готов ли он рассказать всё, что знает, подумал воевода.

— После этого я отпускаю тебя, вместе с семьёй в Нингуту. Отвезу на моём корабле.

Чиновник коротко кивнул, после чего спросил, смогут ли вместе с ним вернуться и его люди. На что воевода отрицательно покачал головой:

— Только ты и твоя семья.

Маньчжур был согласен даже на это, самое главное теперь — достичь живым Нингуты. Ведь обладая некоторым знанием о новой напасти для империи — северных варварах, ведомых чужеземцами-христианами, Дюньчэн понимал, что он сможет сделать больше, чем Лифань. А для начала, нужно было выяснить, являются ли эти христиане братьями тех, что якшаются с ханьцами и стараются получить разрешение торговать с маньчжурами. А уж после этого строить долговременную стратегию их усмирения.

— Ты что, Игорь! — после того как они вышли из тюремного помещения, Лазарь удивлённо обратился к Матусевичу. — Ты отпустишь его, после всего, что он видел?

— Отпущу, — кивнул воевода, улыбаясь.

— Товарищ майор, я не узнаю вас! — воскликнул спецназовец. — Это же профессиональный военный, военачальник. Его ждёт целая армия! И ты его отпустишь?

— Отпущу-отпущу! — рассмеялся Матусевич. — До первого оврага.

Лазарь картинно вздохнул и покачал указательным пальцем. Он едва не поверил своему командиру. Всё правильно, врагу можно обещать всё, что угодно. Главное — забыть выполнить эти обещания. Джентльменство на войне — путь к поражению. С врагом церемониться нельзя, ибо чревато. Ему сразу вспомнился эпизод из старшей школы. Учитель рассказывал об удивительном случае глупой вежливости на войне. Тогда шла австро-французская война за земли южно-немецких княжеств. Так вот, на начальном этапе войны в битве при Аугсбурге, один французский генерал решил дать австрийцам фору. Он проскакал мимо австрийской шеренги, галантно помахивая врагу шляпой и предлагая им право первого выстрела. Австрийцы, не будь дураки, согласились. Когда дым рассеялся, в живых осталось едва ли треть от французской шеренги. Множество солдат лежало на земле, изломанных, словно соломенные куклы. Ранения были страшными, а вопли и стоны умирающих оглашали поле боя, вводя в оцепенение оставшихся в живых. Вторая шеренга французов дрогнула. Австрийцы же, вооружённые русийскими мушкетами, продолжали стрелять, не отвечая галантностью на галантность. В итоге французы тогда потерпели сокрушительное поражение. Франция же вскоре и вовсе проиграла войну, а Австрия стала гегемоном в южно-немецких землях на добрую сотню лет. Вот и тут, отпустишь опытного военачальника, нагруженного опытом и знаниями обратно к его войску — и завтра не ты, так твои товарищи умоются кровью.

Правый берег реки Витим. Ангарский золотой прииск. Январь 7152 (1644)

Оставшаяся на зимовку дюжина ангарцев до весны была предоставлена самой себе. Основная работа была закончена, последний золотой песок был ссыпан в мешочки. Оставалось лишь кое-где подлатать зимовье, да ждать весну, только тогда их сменит новая группа золотодобытчиков. А пока долгими зимними вечерами ангарцы занимались полезным делом — вырезали из дерева шахматы, шашки да детские игрушки. За козами, что содержались в зимовье, ухаживали тунгусы. Ночами слушали радио — коллеги со свинцового рудника каждый день передавали последние новости из Ангарии. День шёл за днём, размеренно и тягуче. Небольшие оконца с начала зимы постоянно затянуты морозным рисунком, едва-едва пропуская дневной свет. Кусты да пни, что остались после строительства вокруг зимовья, были покрыты огромными шапками снега, которые за короткий зимний день недолго освещаемые солнечным светом. А по ночам на вековую тайгу опускалась безбрежным чёрным ковром темнота и лес скрипел от её хладных объятий. Бывало, выйдешь ночью из душной, натопленной избы на двор, глянешь на звёздный небосвод, вдохнёшь полной грудью и голова моментально становится ясной. А нос сразу же защиплет от морозного воздуха. Подышишь так пару минут — и назад, к печке, покуда не пробрало до костей.

Летом на окрестных ручьях, многочисленных притоках Витима, как и на нём самом работало четыре бригады по двенадцать человек в каждой. Золото собирали и прямо на земле, шаря подо мхом, бывало, везло — находили и самородки. Не с кулак, конечно, поменьше — но всё же, бывало. Дабы не случалось проблем с утайкой драгоценного металла, на эту работу нельзя было послать ни переселенцев, не казаков. Только тунгусы и первоангарцы, иначе можно было ожидать убийств и побегов. Такова человеческая натура. Лесным аборигенам золото ни к чему, им дороже железо, а членам пропавшей экспедиции бежать было незачем и некуда. Изначально, в первые годы становления ангарского социума, было несколько неприятных случаев, связанных с людской алчностью. Известно, что она напрочь отбивает способность логического мышления даже у, казалось бы, образованных людей. Самым серьёзным был мятеж группы молодых тогда ещё морпехов, которые, наслушавшись казачьих сказок да рассовав по карманам и рюкзакам натасканного в лагерь пирита, хотели было дать дёру до сибирских городов. Сейчас, один из них, Александр Титов, товарищ главаря горе-заговорщиков Мартынюка, был на прииске за старшего. Много воды утекло с того случая, но он стал поворотным — более никаких мятежей среди первоангарцев не было. Можно сказать, после этого они только сильнее сплотились. Кроме Александра, из русских на золотодобыче был только Андрей Богатырёв, один из новоземельских разнорабочих, волею слепого случая оставшийся в этом мире. Остальные десять человек были ангарскими тунгусами. Александр с Андреем весь день проводили в карточных играх, тунгусы же, при ясной погоде частенько уходили в лес по несколько человек. Возвращались уже в темноте, с глухарями или тетеревами, разбавляя этим скудный рацион зимовщиков.

В один из дней группа из четверых охотников не вернулась спустя двое суток после ухода из зимовья. Поначалу ни Титов, ни Богатырёв не беспокоились, потому как в окрестной тайге было разбросано несколько чумов с запасом хвороста. Имея спички, можно было переночевать без особых проблем. На четвёртые сутки в лес на поиски ушла ещё одна группа тунгусов, на сей раз трое хороших охотников. Тогда же Титов радировал о происшествии на свинцовый рудник, расположенный на севере Байкала, близ устья реки Холодной. Оттуда информация ушла в Новоземельск и далее в Ангарск. Ответ руководства Ангарии был получен незамедлительно. Смирнов приказал не покидать зимовья и быть постоянно начеку. Титов достал из оружейной комнаты всё имеющееся в зимовье оружие, дюжину винтовок. Стволы были распределены между пятью оставшимися ангарцами. У каждого человека было в руках по ангарке и на плече по второй. Остальные стояли прислонённые к стене у окошек укрепления. Зимовье представляло собой четыре сруба, соединённые между собой частоколом. Два длинных здания — жилые бараки, в которых жили сезонные старатели. Из их крыш вырастали небольшие башенки, одна из них смотрела на правый берег Витима, а вторая — на край леса. Изба на северной стороне была столовой, а также в ней находился продуктовый склад, включая ледник под постройкой. На южной стороне стоял козий хлев и небольшой курятник, на просторном чердаке которого лежали запасы сена. Центр зимовья составляла изба, в которой был склад драгметалла и арсенал, а также радиостанция.

— Андрюха, что делать будем? — той же ночью Титов, как и все остальные, не смог заснуть, сказывалась нервозность.

— Нездоровая фигня, — Богатырёв был напряжён не меньше друга. — И ведь, ёшкин кот, тихо было. Ни выстрелов, ни криков.

— Это точно, ведь стрельба должна слышаться далеко, — конец фразы смазался, рука Андрея вдруг дёрнулась к кобуре с «Песцом».

Через мгновение дверь избы отворилась и, впустив клубы холодного воздуха, на пороге показался Кинега, лучший охотник среди туземцев, бывших в зимовье.

— Саша, — подошёл к первоангарцам пожилой тунгус. — Моя думай, идти надо одному. Моя знай, куда пошли. Моя идти уже надо, — После чего, как ни в чём не бывало, он повернулся к двери и своей разлапистой походкой направился к ней.

— Стой-стой, Кинега! — Титов прыжком догнал тунгуса. — Знаешь, куда они пошли? Как это?

— Моя говорил, идти не надо, — вздохнул Кинега. — Пошли чуть-чуть воевать лоча.

— Что? — воскликнули в унисон ангарцы.

Тунгус непонимающе смотрел на друзей своими маленькими глазками, а что, мол, такого? Он попытался объяснить, как мог:

— Лоча острог ставил там, — Кинега неопределённо махнул рукой в сторону заиндевевшего окошка. — Приходил Мужуй, говорил. Ушли воевать, враг будет сюприс.

— Сюрприз нам будет, — Титов медленно осел на лавку у стены.

— Твою мать! — Богатырёв, нервно покусывая губу, уже обдумывал последствия этого «подарка» недавних товарищей.

Это известие встревожило ангарских руководителей не на шутку. Ещё бы! Сами только недавно жаловались царю на недостойное поведение его казаков, а тут свои же тунгусы решили вдруг «помочь» какому-то Мужую, потрепать общего врага. Смирнов был в бешенстве от этой инициативы тунгусов. После оценки ситуации, полковник приказал немедленно посылать охотника, чтобы он как можно скорее вернул ангарских туземцев, пока те не наломали дров. Обвинение от царя в нападении на сибирский острог пошатнёт репутацию князя Сокола в его глазах. Ведь он должен выглядеть справедливым и мудрым, а его люди должны подчиняться ему во всём, подчёркивая этим разбойничьи шалости казаков. Кинега ушёл ранним утром, нацепив на пимы из оленьей шкуры широкие лыжи. Ружья он так и не взял, как бы не пытался Титов его всучить. Взял лук и немалый запас стрел, немного провизии и исчез среди белых деревьев. С ангарцами остались двое тунгусов — сыновей князца, кочевавшего близ Удинска. Они ничего не знали про замысел своих соплеменников. А ушедшие, видимо, понимали, что делиться с ними информацией опасно. Родовитые тунгусы непременно рассказали бы всё первоангарцам. Но почему молчал до поры старый охотник?

— И чего Кинега тянул кота за хвост? — кулак Андрея глухо стукнул по бревенчатой стене.

— Слушай, Андрей, а он сам, не того? — осторожно проговорил Богатырёв. — Не с этими собрался валить?

— А хрен его разберёт, — зло бросил Титов. — Ясно только что эти не с ними. — Он кивнул на двоих тунгусов, что сидели на лавке, держа в руках винтовки.

— А ну, ребята! Один на башню, смотреть за лесом, — приказал Александр. — Второй на чердак столовой — наблюдать берег и реку. Потом поменяем вас. Выполнять!

Тунгусов как ветром сдуло.

— Эти нормальные ребята, — сказал Титов. — Но всё же зря Соколов так доверяет туземцам.

— Доверяй, но проверяй, — согласился его товарищ. — А то вот эдак обделаешься и всё.

Кинега появился спустя трое суток. Поначалу Титов заметил чёрную точку на краю леса, которая медленно приближалась к зимовью. Подняв всех на уши, Андрей замер на башне, не отводя взгляда от одинокой фигуры. Руки его крепко сжимали винтовку. Сам Титов не был военным человеком даже близко. В своё время, он благополучно избежал похода в армию, отучился на экономическом и готовился пополнить легион офисных работников. Благо, в родном Мурманске таких мест было достаточно. Тем более, отчим обещал помочь великовозрастному пасынку найти тёплое местечко. В итоге Андрей оказался в «Энерготехмонтаже». Через некоторое время это предприятие получило подряды на монтаж силового и осветительного электрооборудования при строительстве новоземельского объекта. Титов в числе прочих получил командировочное удостоверение на архипелаг. Он занимался планированием работ и вёл документацию. В новом мире Андрей оказался вместе с доброй половиной бригады. С тех пор прошло пятнадцать долгих лет и позади осталось многое: страх, отчаяние, боль и неверие в свои силы. Борясь за достойную жизнь в этом мире, Титов, превзнемогая самого себя, стал совершенно другим человеком. Более сильным, выносливым, по хорошему злым. Он понял, что именно в таких, чрезвычайных испытаниях отчётливо проявляются сильные и слабые стороны каждого человека. Словно на войне, каждый день идёт борьба за жизнь, и слабые духом будут сходить с дистанции. Здесь не подсидишь, как в офисе, другого человека. Потому что вы с ним связаны невидимой цепью и от твоего товарища зависит общее будущее. Это Титов понял накрепко, в Ангарии чувство локтя было не пустым звуком, а смыслом жизни.

Человек приближался, припадая на одну ногу.

— Он ранен? — взволнованно спросил один из тунгусов, названный после крещения Владимиром.

Кинега вдруг повалился в снег и замер, не отойдя от кромки леса и полусотни метров. Тангусы разом ахнули. Богатырёв тут же засобирался на помощь охотнику, закинув за спину винтовку.

— Саша, — сказал вдруг Титов, отводя взгляд от тёмной точки на поле. — Мне почему-то кажется, что происходит что-то не так.

— Не понял, Андрюха! — быстро ответил товарищ, надевая у ворот снегоступы. — Там лежит наш человек. Ему нужна помощь. Что тут может быть не так?

— Андрей Сергеевич, — проговорил второй тунгус, Илья. — Я думаю, Кинега не ранен.

Второй посмотрел на него с удивлением, а Богатырёв и вовсе махнул рукой.

— Да что с вами говорить? — Александр принялся отодвигать засов на воротах, а Владимир ему помогал. Илья же в нерешительности мялся рядом.

— Саша, стой! — неожиданно закричал Титов. — Задницей чую, хрень какая-то! Я запрещаю тебе идти туда!

— Пошёл ты, — негромко, удивлённым голосом ответил Богатырёв и вышел за ворота, за ним направился и Владимир, опасливо поглядывая на начальника прииска.

— Саша! Не забывай, кто назначен старшим! — крикнул вдогонку уходившим Титов. — Винтовку держи на боевом взводе!

Обернулся только тунгус, выполнив последний приказ Андрея.

«А может, обойдётся? У меня просто паранойя, от длительного воздержания?» — подумал Титов, покусывая губы и не отрывая взгляда от опушки.

На самом деле ситуация была — хуже не придумаешь. Абсурд. Пропали охотники, потом вторая группа и главное — ни звука, ни выстрела. Тихо и спокойно. Только падающий с мягким шорохом снег, да шум ветвей.

«А ведь он надолго уходил и осенью, не всегда возвращаясь с добычей» — снова закралась в голову мысль, снова заставившая Андрея встрепенуться.

— Илья, шуруй на башенку! — приказал Титов тунгусу, единственному оставшемуся с ним человеку. — Да смотри хорошенько на лес. Если кто появится меж деревьев, бери на мушку. Стрелять по команде!

До опушки было метров сто пятьдесят, не более и снежное поле просматривалось прекрасно. Выдохнув облачко пара, Титов перехватил винтовку, подняв её вертикально. Он стоял на открытом переходе надвратного укрепления. Богатырёв, тем временем, приближался к распростёртому телу тунгуса.

— Дурак, — пробормотал Андрей. Александр всё так же, не опасаясь возможной провокации, подошёл к охотнику, нагнулся. По-видимому, он заговорил с ним. Владимир же, посматривал по сторонам, чем заслужил мысленное одобрение от Титова. А Кинега, между тем, оставаясь на снегу, вяло помахивал руками на Богатырёва, который пытался его поднять. Наконец, ему это удалось. Передав оружие Владимиру, ангарец взвалил охотника на спину. У Титова отлегло от сердца, он непроизвольно часто и глубоко задышал, улыбаясь. Ведь ещё минуту назад его едва ли не колотило от напряжения — всё это было похоже на банальную ловушку. Только непонятно, кем поставленную.

«Похоже, я совсем запутался» — Андрей снял шапку и потрепал мокрые волосы.

Потом глянул на Илью — тунгус помахал ему, а потом, выставив большой палец, сжал кулак. «Молодец, парень» — подумал Титов. — А Сашке надо пистон всё же вставить.

Тишину разорвало, словно ударами бичей. С опушки, практически одновременно, хлестануло несколько выстрелов. Богатырёва кинуло вперёд, он рухнул лицом в снег. Тунгус упал, словно куль, рядом. Титов дико взвыл и принялся материться, постукивая кулаком по деревянной стенке. Тунгус Владимир был ещё жив, он даже успел выстрелить куда-то в лес и вскоре, упал, надломившись пополам, как сломанная веточка. Андрей приложился к холодной щеке приклада, держа на прицеле опушку. Совсем рядом грянул выстрел — Илья начал стрелять. Титов с горечью, томящейся в груди, посматривал на лежащих товарищей. Нет, никто из них более не двигался.

— Ангарки стреляли, Андрей, — с тоской в голосе сказал Илья, когда стрельбы стихла.

«Понял, не дурак» — подумал Титов, однако промолчав.

Говорить ему сейчас совсем не хотелось. Хотелось плакать. От злости, в том числе и на самого себя, за то, что позволил Сашке уйти. Он окинул взглядом пустое зимовье, на беспомощно вглядывающегося в темнеющий лес тунгуса. Наконец, его кольнуло сознание — рация! Приказав Илье смотреть в оба, он кинулся в центральную избу, передавать сообщение о нападении на прииск. Забежав в радийную комнату, что была на чердаке здания, он приставил винтовку к косяку двери, вытащил и положил на стол перед собой револьвер и принялся крутить ручку генератора. После чего стал вызывать Максима, радиста свинцового прииска на Холодной. Связь никак не желала устанавливаться, а стрельба, между тем, началась вновь. Стало слышно, как завизжал Илья. Титов выскочил на крыльцо, едва не переломав ноги на лестнице.

— Обошли нас, Андрей! — кричал тунгус. — Пока туда глядели, они обошли с южной стороны! Смотри! — он указал на частокол.

Там уже появились косматые шапки, косматые лица… Казаки! Подобрались незаметно, приставили лестницы и всё, они уже внутри. Илья стрелял, в азарте продолжая визгливо верещать. Слишком много целей. Уже с десяток бородачей внутри зимовья, да двое лежат на снегу. Спина Андрея вмиг сделалась холодной от липкого пота. Срочно к рации! Он, не видя ничего перед собой, снова побежал наверх. Оборванный вопль Ильи возвестил о том, что Титов остался в укреплении совсем один. Отчаяние охватило его, сковав тело. Что делать? Лезть наверх в круглую башенку, да стрелять? Но тогда он не успеет оповестить своих об очередном вероломстве казаков. Едва ли Титов раздумывал более пары секунд. Неожиданно он собрался, будто отстранясь от всего лишнего и продолжил вызывать реку Холодную. Максим не отзывался. Связи не было. А на дворе уже раздавались крики и команды хозяйничающих в зимовье захватчиков. Раздались характерные частые удары топорами, враги разбивали дверь. Пусть она окована, как и ворота, железом, но долго ей не протянуть. Наконец, поддавшись силе, дверь с треском развалилась. Выбив засов, казаки проникли внутрь. Быстро проверив помещения на первом этаже, они устремили свой взор на широкую лестницу, идущую наверх.

Андрей был спокоен, с ним сейчас осталась лишь холодная решимость успеть сказать товарищам об опасности. Заскрипели под тяжестью чужаков лестничные доски, а в дверь забарабанили часто и зло. Титов продолжал вызывать, повторяя информацию о нападении. Загрохотали удары топоров, вгрызающихся в дерево. Хрустнула одна доска, вторая… Дверь в радийную переломилась и повисла на одной петле, на пороге стоял дюжий бородач с лихим взглядом. Криво улыбаясь, он окрикнул своих дружков:

— Вона, тут он! — и направился к Андрею, поигрывая топориком.

Титов выстрелил из револьвера и тут же непродолжительный рёв сотряс весь дом. Второго ангарец уложил в дверях. Но бородачи всё равно ворвались в комнату. Попал ли он ещё раз, Андрей уже не понял, было дымно. Кашляя от порохового газа, он жахнул ещё два раза, после чего его скрутили. А вскоре голову Титова сотряс мощный удар. Последнее, что ангарец понял, это то, что он падал вниз.

Глава 11

Владиангарское воеводство. Владиангарск, апрель 7152 (1644)

Весна! Она уже витала в воздухе, радуя лица людей мягким прикосновением тёплого ветерка, уже не такого колючего и пронзительно холодного, как ещё совсем недавно. И пусть по ночам ещё бывает морозец, апрель всё же упрямо, день за днём, отвоёвывал сопки, тайгу и реки для своего брата мая. Ангара вскрылась ото льда в начале месяца и сейчас, по прошествии двух недель, флотилия из двух пароходов, тянущих по две баржи, была готова к походу в Енисейск. Рейс этого каравана перевозил на Енисей отдельный отряд — карельский или норвежский. Первый, под руководством полковника Смирнова, численностью четыреста восемьдесят пять человек, большую часть из которых составляла сводный туземный стрелковый батальон, числом в три сотни стрелков под командой капитана Евгения Лопахина. Остальные были офицерами штаба, артиллеристами и курсантами-артиллеристами из Удинска. На баржи была погружена шестиорудийная батарея, две гаубицы, две картечницы и два миномёта, часть боезапаса к которым была снаряжена хлорпикрином. Профессор Сергиенко и полковник МакГроу предложили использовать эту начинку как средство нелетального воздействия на гарнизон осаждаемой крепости. Зачем убивать шведов, если после такой химической атаки их останется лишь вязать, готовеньких. После чего, дав им умыться и отдышаться, отправлять на сборный пункт, а потом в Ангарию. Это было одним из пунктов договора с Михаилом Фёдоровичем об использовании ангарского отряда. Кроме того, Смирнов считал необходимым максимально дистанцироваться от царских воевод, заранее обсуждая с ними лишь совместные операции. Большего общения Андрей Валентинович не желал, помня слова Грауля о жёсткой, а порой и жестокой местнической вражде среди русских военачальников. Эту заразу, мешавшую общему делу — победе, пытался искоренить ещё Иван Грозный, но ему так и не удалось вытравить это косное правило.

Было и ещё одна, важная миссия у Павла Грауля, который должен был занять особняк на Варварке, пожалованный московским государем Ангарии. После зимнего нападения воровских казаков на золотой прииск, ангарский посол в Московии имел предписание Соколова поставить Михаила перед фактом ответного рейда ангарского отряда на ленские острожки с целью найти захваченных в плен ангарцев. Если царь будет заинтересован в дальнейшем сотрудничестве в ангарским княжеством, то он не скажет слова против. Ежели Михаил выкажет своё неудовольствие, то тогда Павел должен был предупредить о последствиях усугубления конфликта. В целом, была надежда только на здравомыслие Романова. Пряником в этом случае должен был стать договор о торговле, в котором прописывались бы основные положения о государевой торговле с Ангарией. Княжество готово было поставлять множество выделанной пушнины, серебра и золота, а также соль, да продукцию оружейных цехов и товары мануфактур, таких как карандаши, спички, иглы и многое другое. Главными условиями заключения договора было дозволение царя о свободном найме работников на Руси и об организации лагерей для военнопленных, откуда они бы отправлялись до Енисейска. Ангария брала бы на себя расходы по содержанию пленных. Третьим пунктом значились фактории Ангарии на пути следования из Енисейска — в Томске, Тобольске, Хлынове, Нижнем Новгороде. Готовился к использованию радиопояс, соединявший бы Эзель с Ангарском.

Норвежский отряд, грузившийся на «Гром», также же, как и карельцы, состоял из стрелкового батальона тунгусов и ангарских бурят, численностью в четыреста двадцать штыков и курсантского стрелково-артиллерийского отряда в пять десятков человек, плюс двадцать офицеров. Командовал «норвежцами» майор Ринат Саляев, а помогали ему два капитана — Василий Новиков и Роман Зайцев. Задачей норвежского отряда, помимо поставленных ему первостепенных задач, являлась тренировка в боевых условиях молодых ангарцев. Каждый из них, помимо своих прямых функций, заключающихся в быстроте и меткости стрельбы по врагу, должен был учить и своих новых товарищей умелому обращению с оружием. Кадры решают всё, говорил один великий человек. Ангарские кадры сейчас ковались на Западе, чтобы выстрелить на Востоке. Покуда шло утверждение княжества на Амуре и в низовьях Сунгари, копилась материальная часть и налаживалась инфраструктура силами Албазинского и Сунгарийского воеводств, в преддверии скорых атак маньчжуров, ангарцы получали боевой опыт. После похода, они отправлялись на Сунгари и становились бы решающей силой Ангарии в регионе. Каждый получал бы офицерский чин и отряд амурцев, из которых ему предстояло вылепить достойных бойцов. Соколову это напомнило вторую мировую, когда закалённые в боях с немцами, советские солдаты вынесли подчистую японцев, разгромив их в Маньчжурии, на Сахалине и Курилах.

Отряд Саляева был предельно нагружен оружием и боеприпасами: пять сотен винтовок для датского короля, штыки, патроны, гильзы, пулелейки, капсюли. Также Кристиану везли батарею из шести бомбических корабельных пушек и три мортиры для бомбардировки Гётеборга, для мобильной артиллерийской поддержки стрелков предназначались миномёты, а также четыре картечницы. Кроме того, Саляев был уполномочен вести переговоры с датским королём через Сехестеда. Соколов хотел определиться с дальнейшим сотрудничеством Ангарска и Копенгагена. Надо было разрешить шведскую проблему Руси — весьма насущную и для самих датчан.

В ночь перед прощанием с отрядами состоялось совещание ангарского руководства и командиров уходивших групп. В доме воеводы Петренко было душно, печь на первом этаже была натоплена и от дымохода, составлявшего часть стены, веяло сухим жаром. С десяток мужчин собрались на втором этаже, в зале совещаний. Тут же были и их старшие сыновья: Станислав Соколов, Ростислав Петренко и Мечислав Радек. Все они уже были посвящены в главную тайну первоангарцев и участвовали в совещаниях вместе с отцами, но пока без права голоса. После докладов командиров групп и мастеров, слово взял Вячеслав. Конечно он говорил о предстоящем походе. Красной нитью в его речи проходил вопрос о максимальной личной безопасности каждого ангарца, на это сделал особый акцент Соколов.

— Я не могу сейчас предугадать развитие ваших кампаний, много чего может случиться. Но я прошу вас, — Вячеслав посмотрел на Саляева, Смирнова, Новикова с застывшей тревогой в глазах. — Приложите к этому максимум усилий, ведь жертвы среди наших ребят для нас будут как ножом по сердцу.

— Мы не так давно потеряли наших товарищей на прииске, — склонил голову профессор. — Андрей Титов до последнего вздоха передавал для нас информацию о нападении. Это очень тяжёлая утрата.

— Если бы не поход, я бы лично возглавил отряд возмездия и развешал врага на частоколе! — стукнул кулаком о стол полковник. — Вечная память!

— Это первые смерти среди наших, — тихо проговорил Ринат, глядя на огонь в камине.

— А как же Матвей на Амуре? — возразил Радек. — А мужики на Зее?

— Я имею в виду — среди наших, Николай Валентинович, — повторил Саляев.

Все притихли, осознав сказанное Ринатом. После скорбной паузы, люди вернулись к обсуждению текущих вопросов. По карельской кампании многие сошлись на мнении, что начинать её надо с Орешка, называемого сейчас на шведский манер Нотебургом. Смирнов называл Орешек наиболее лёгкой добычей, поскольку лично бывал на невском острове, ещё будучи студентом и видел стены крепости. Насколько он помнил, они совершенно не произвели на него впечатления серьёзного укрепления.

— Андрей, — проговорил Соколов. — Давай только без шапкозакидательства. Недооценка врага чревата сам знаешь чем.

— Знаю-знаю, — согласился полковник. — Но и смотреть реально на вещи надо. Значит так, — наточенный карандаш загулял по карте. — Из Новгорода по Волхову идём в Ладогу, высаживаемся, организуем лагерь и ждём союзничков. Думаю, пара фугасных мин и пара мин химических вполне решат исход дела.

— Хорошо, коли так и будет! — воскликнул Саляев. — Но всё же вам проще, места известные. Это мне в чужой стране придётся воевать.

— Карты же есть, справимся, — сказал Новиков. — А Сехестед, мне Петя говорил, мужик с головой.

— Думаю, в этом смысле именно тебе, Ринат, как раз будет проще, — заметил Грауль. — Я о взаимодействии с местными. Ганнибал на редкость адекватный человек. Это не толпа бояр, кои друг дружке волосья из бороды драть учиняют.

— Беклемишев рассказал? — рассмеялся Вячеслав.

— Он самый, — ответил Павел. — Если все его байки собрать, можно сборник юмористических рассказов составить!

— Кстати, это мысль! — воскликнул Радек. — Печатным словом можно нашим людям показывать ту разницу, что существует между Москвой и Ангарском.

На следующий день, в последний раз проверив по списочный состав и груз обоих отрядов, «Гром» и «Молния», отчалив от пристани Владиангарска, взяли курс на Енисейск. Ангарский представитель в этом городке уже доложил о многочисленных повозках, находящихся близ стен Енисейска, а также о работах по укреплению пути, ведущихся на дороге до Маковского острога на реке Кеть. Провожать пароходы вышло едва ли не всё население крепости и городка, а также сотни три тунгусов, махавших руками вслед уходящим в неизвестные земли родственникам. Для них подобный поход был чем-то невообразимым. Одно дело — кочевать по тайге, среди знакомых сопок, а уплывать по реке в далёкие-далёкие земли, где нет ни одного эвенка, было делом прежде неслыханным. Хотя, что теперь говорить, слишком много прежде неслыханного теперь стало для них обычным делом.

Уже на следующий день после того, как проводили караван на Русь, во Владиангарске снова решали насущные вопросы. Теперь главным из них стало наказание тех, кто напал на золотой прииск.

— Поскольку Лена в районе Якутска вскрывается во второй половине мая, — говорил Соколов. — То у нас ещё есть шансы застать преступников на месте — в нашем зимовье.

— Беклемишев-младший говорил что-то о Ленском остроге, — напомнил Петренко.

— Или там, — согласился Вячеслав. — В любом случае этот острог надо показательно раскатать.

— Вячеслав, кого пошлёшь, решил? — проговорил Радек. — Ярошенко?

— Поскольку ребят Матусевича нет, — ответил за начальника Ярослав. — То придётся идти Аркадию. Офицер он толковый, считай, что мой заместитель.

— Тут тебе решать, воевода, — решительно сказал Вячеслав. — Тебе и отряд составлять.

Уже через восемь дней небольшой отряд был готов к отбытию на Витим. Группа Ярошенко насчитывала два десятка человек из числа первоангарцев-морпехов и тридцать пять стрелков-бурят рода Баракая под командой их князца Кияка. Этот род первым в округе выказал свои дружеские чувства к ангарцам, когда те строили удинскую крепость. С тех пор сын прежнего князца Баракая — Кияк заслужил у Петренко признание и чин сержанта за свою службу в пограничных отрядах. Он же активно заставлял своих людей перенимать опыт у ангарцев и отсылал молодёжь учиться в Удинск и Владиангарск. А после их возвращения прежнего становища было не узнать. Вместо чумов появлялись срубы, а распаханные участки земли засевались зерновыми культурами. Занимались они и огородничеством, разводили коз и овец. Баракаево, расположенное на левом берегу Ангары несколько ниже Удинска, постепенно становилось типичным посёлком ангарцев. К сожалению, остальные представители коренных ангарцев таким прогрессом похвастаться не могли. Но пример Кияка становился всё более известным среди них. Соколов считал, что не за горами будущее распространение этого опыта на другие становища, которые по мере повышения удельного веса грамотных людей, тоже захотят быть более похожими на ангарцев. Кияк был очень горд тем, что он и его люди участвовали в этом рейде. Они чувствовал доверие к себе, стараясь отплатить это верной службой.

Прибыв в Железногорск, отряд получил дополнительные боеприпасы, в том числе восьмидесятимиллиметровый миномёт и несколько несколько начинённых хлорпикрином мин. Две семидесятитрёхмиллиметровые пушки сопровождала группа из восьми рабочих, они же погрузили их на подводы и доставили до притока Лены — реки Киренги. Там, близ зимовья, отряд погрузился на полукрытое судно, направившись вниз по реке. На единственной мачте его был укреплён окончательно утверждённый лишь прошлым летом стяг Ангарии — точная копия флагов кораблей федеральной пограничной службы — андреевский крест с белой каймой на тёмно-зелёном фоне. Посредине стяга находился гербовый щит со знаком атакующего сокола.

От реки веяло холодом, заставляя людей зябко поёживаться, кутаясь в шинели. Основной лёд ушёл вниз по течению, но ледяная каша осталась. На берегах же, проплывающих мимо уже была весна — снег ещё держался грязными и ноздреватыми кучами в местах, куда не доставали тёплые лучи солнца. Таких мест на крутых скальных берегах Киренги было немало. В верхнем течении берега сплошь покрыты лесом — лиственницы, кедры и невиданной высоты ели стеной стоят около самой воды. А там, где река подмыла берег, хвойные великаны едва цепляются корнями за берег, касаясь широкими ветвями воды.

Ленское воеводство. Правый берег реки Витим. Ангарский золотой прииск, апрель 7152 (1644)

Как же хочется есть… Тупое чувство голода уже не столько мучило живот, сколько рассудок. Казаки, впрочем, тоже не жировали, силками много не наловишь на две дюжины мужиков. Кстати, отчего этих хмырей зовут казаками? Андрей этого не понимал. Они никоим образом не похожи на тот образ казаков, что в своё время сформировался посредством художественных фильмов и печатных картинок. Эти же были больше похожи на типичных мужиков, оторванных от сохи, а то и вытащенных из тюрьмы. По крайней мере, их поведение было именно таким. В ином случае, Титов принял бы их за обычных уголовников, разговаривающих на своём особом языке. Поначалу Андрей понимал их с трудом, хотя имел небольшой опыт общения с ангарскими казаками в Удинске. Поступающие на службу в Ангарию, те же казаки получали стандартную для всех одежду и, спустя некоторое время, несколько «стандартизировались» и сами. Эти же ребята оставались совсем чужими, что стало откровением для Титова. Они и сами относились к Андрею как к чужаку, подчёркнуто холодно. Возможно, они убили бы его, как и остальных зимовщиков, но он им был нужен. Но вот для кого? Насколько понял Андрей, казаки пришли из Якутска, поскольку они частенько трепали в разговорах имя «якуцкого» воеводы Пушкина. А трепали потому, что относились к нему без подобающего уважения, а попросту поносили его, припоминая старые обиды. Казачки были дезертирами, сделал свой вывод Титов через несколько дней. Тогда же он и с удовлетворением признал, что напасть на ангарское зимовье была инициатива вожака этих людей — Васьки Юрьева, а не кого-то повыше чином этого щербатого десятника. Ну а он, Андрей Титов, стал заложником грабителей. Золотишком-то они поживились неплохо — песка в зимовье было килограмм на восемнадцать, не менее. Только вот что дальше делать, эти джентльмены удачи ещё не решили. После того, как пленённый ангарец заявил им о скорой и жёсткой мести со стороны своих товарищей, они, немного попинав Андрея, да выбив ему два зуба, всё же задумались малость. Возвращаться в Якутск через Ленский острог с золотом и ангарскими винтовками было опасно. Местный воевода вряд ли одобрил подобный фортель со стороны сбежавших из Якутска казачков. Но их главарь Васька допускал мысль, что за «онгарские мушкеты» и пленника им многое простят. Но тогда придётся делить с воеводой золотишко. Когда Андрей услышал это от Юрьева, он похолодел — а ведь, прав этот бородач, ой как прав! И простят ведь — а потом поди докажи, что они укрывают бандита. Или прибьют этого Ваську и заявят ангарцам — вот мол, покарали мы его сами, а где ваш Андрей — того не ведаем.

— Эй ты, морда онгарская! — бросил Андрею вожак. — Должон будешь дьякам рассказывать всё, как есть в княжестве Онгарском, с тем и живот свой спасёшь. Понял ли?

— Понял, — буркнул Титов. — Да только человек я маленький, многого не ведаю.

— Ничего, на дыбе вспомнишь, — усмехнулся один из казаков, совсем не зло посматривая на ангарца.

Остальным, казалось и вовсе никакого дела до ангарца не было. Кто-то посапывал на топчане, кто-то трепался.

Даже баню они порядком загадили… И как пожар не учинили, до сих пор удивлялся Андрей. Зимой его не охраняли — куда ему податься по звенящей от мороза тайге? Жили скученно, в одном из бараков, остальные четыре здания стояли вымороженными до самой весны, каждый из казаков использовал их по собственному разумению. Попытки Титова объяснить, что часть дома, где содержались козы, занимает уборная, да ещё и с подогревом — только натопи печку, абсолютно их не заинтересовали, в отличие от самих коз. Дававшие прежде отличное молоко, они были съедены в первую неделю.

— А ты кто таков будешь? — развалившись на топчане, заговорил с ангарцем Васька. — Что не болярин, сам вижу, а то бы порешили тебя к чертям. Приказчик?

«Поговорить, ему, скоту, захотелось» — мысленно выругался Титов, после чего поспешил согласиться с Юрьевым:

— Приказчик и есть, — кивнул Андрей, порадуйся мол, провидец фигов. — За тунгусами смотрел, за зимовьем.

— Дурно смотрел, Андрей, — рассмеялся вожак. — Тунгусы твои, легковерные, яко дети малые.

— Как мы сказали им, что от воевод Пушкина и Супонева идём, — начал было сидевший на лавке перед миской с кашей самый молодой из казаков. — Так они решили провести нас до зимовья…

— А ну, цыц, Николка! — вдруг зло прикрикнул на него Васька. — Не болтай попусту лишку!

— Стало быть, грамоте учён? — продолжил Юрьев после того, как проводил взглядом ушедшего в дальний угол Николая.

— Конечно, — бросил Титов. — У нас все учены.

— Так уж и все? — протянул вожак недоверчиво.

— Кого царь Михаил нам слал — тех учим, — уже равнодушным тоном ответил Андрей. — Дай поесть лучше, чем вопросами кормить. Сам-то пожрамши.

Васька расхохотался, раззявив щербатый рот и наказал разозлённому Николке поискать ангарцу чего-нибудь съестного.

Тот вскоре притащил пленнику закопчённый котелок с еле тёплым бульоном, в котором виднелись заячьи косточки да разваренная каша на дне. Облизав свою ложку, казал отдал её Титову.

«И обязательно было это делать?» — Андрею теперь пришлось добрых пару минут вытирать ложку полой кафтана.

Через трое суток Васька решил уходить в Ленский острог. Его ребята уже давно связали плоты, а первый этаж обжитого барака был завален уворованными в зимовье вещами. Эта рухлядь, начиная от оконных рам и стульев и заканчивая посудой и постельными принадлежностями, готовилась казаками к вывозу на плотах. Это не считая золота, боеприпасов и оружия, захваченного у тунгусов, а также найденного на прииске. В день, назначенный для исхода казаков, с самого утра стал накрапывать противный холодный дождик. Васька поначалу не обращал на него внимания, подгоняя своих лиходеев к быстрейшему сбору. Однако уже к обеду, когда спускали плоты на воду, дождь резко усилился. Холодные струи быстро привели ещё не поросшие травой берега Витима в глиняное месиво, в котором ноги казаков разъезжались в сторону и многие, мало того, что вымокли, так ещё и изрядно перепачкались в холодной жиже. Ливень же, казалось, не прекратит извергаться с неба, до самой ночи.

— Вона как разверзлись хляби небесные, — ворчал иной казак, с негодованием поглядывая на свинцового цвета небо. — Яко сущее наказанье!

— Прошлой весной река сильно разлилась, — с готовностью добавил Титов, авось отложит Васька выход до лета. А там и помощь подойдёт.

— Нешто ждёшь кого, подлец? — подошедший откуда-то сбоку Юрьев, пихнув Андрея в бок.

А тому многого и не надо — ангарец сразу повалился на мокрую землю, неудачно подогнув ногу. Зашипев от боли, он посмотрел на обидчика:

— Дурень ты, Васька — Витим по весне разливается, это сказал и только!

За дурня ангарец отхватил ещё и пинка грязным сапогом. Васька же, отерев лицо, с которого струйками текла вода, гаркнул своим людям идти обратно в зимовье. После чего, пригладив повисшие от влаги усы, он наклонился к ещё барахтающемуся в грязи Титову:

— Ежели ты надежду питаешь вызволенья дождаться, так то брось — я тебя самолично до Якутска тащить буду!

Натопив печку, казачки до самой ночи сушили свои мокрые кафтаны да штаны, недобро переговариваясь и даже поругивались меж собой. Кто-то был недоволен тем, что они не ушли сегодня. Кто-то поддерживал главаря, утверждая, что после такого похода только душу отдать в горячке мочно. Васька же сидел набыченный, негромко переговариваясь с тремя старыми мужиками, которых Титов окрестил телохранителями. От вожака они отходили редко, потому Андрей подумал о некоем расколе внутри этой небольшой шайки бандюганов. Хотя прилюдно ни единого конфликта промеж членами ватажки не было. Разве что Николку постоянно шпыняли. Но может, так и надо? Ведь молодой ещё совсем, потому и «научают» его каждодневно.

«Интересно, а можно ли через него устроить побег?» — подумал ночью Андрей. «Попробую сагитировать его, может проймёт вьюношу золотишком?»

Низовья Витима, май 7152 (1644)

Дожди, вводившие ангарцев в смертную тоску, кончились в конце апреля. Май же принёс собой долгожданное солнце, измокшая за две недели дождей земля постепенно высыхала, вода же в реке до сих пор была темна. К счастью, паводок был не очень сильный, а то бы талая вода с нагорья да дожди могли заставить ангарцев просидеть в небольшой пещере среди скальных выступов в низовье Витима ещё очень долго. А сейчас каждый день был на счету. И, когда вода спала, отряд Ярошенко снова отправился вверх по течению. Судно приходилось тащить канатами, словно бурлакам, оттого продвижение группы сильно замедлялось. Поэтому Аркадий решил отправить вперёд пять человек налегке. С тем, чтобы они разведали, что происходит в зимовье, и составили первичный план действий отряда по его прибытию на место. По зимовья оставалось ещё около четырёх десятков километров вверх по реке, каждый из них давался ангарцам всё тяжелее. В эту часть княжества цивилизация в виде парохода ещё не добралась. Но после случившегося в зимовье вооружённый пароход на Лене-Витиме стал просто необходим. Отправить вперёд основного отряда небольшой авангард было верным решением. На исходе вторых суток пятёрка ангарцев уже подошла к зимовью. Едва ступив на обширный луг, поднявшись на высокий берег Витима, группа под началом лейтенанта Алексея Воробьёва поняла, что опоздала. Вместо ангарского укрепления оставалось лишь пожарище. Остовы сгоревших построек заставили сердца солдат сжаться и на мгновение замедлить свой шаг. С тем, чтобы сразу же помчаться вперёд, на место пожарища. Частокол сгорел не до конца, оставшись стоять по периметру обугленными от жара кусками. Осмотрев пепелище, Воробьёв нашёл один след, оставленный врагами — близ завалившегося частокола на земле лежало тело казака. Характерный запах разносился далеко вокруг, а само тело вздулось и потемнело от жара бушевавшего в нескольких метрах пожара. У несчастного был проломлен череп, посему Алексей поначалу подумал, что это кто-то из ангарцев, одетый в кафтан с чужого плеча. Однако серьга на сморщенном до неузнаваемости ухе не дала сделать сделать подобный вывод. Трагедия в зимовье, по всей видимости, разыгралась совсем недавно, кое-где среди золы и головешек вились струйки едва видимого белого дыма. Вряд ли прошло более двух суток с тех пор, как зимовье было оставлено. Осмотрев пепелище лейтенант погибших больше не нашёл, после чего он принял решение немедленно возвращаться и догонять проскочивших мимо их отряда казаков.

Начинало потихоньку припекать, градусов шестнадцать, не меньше. Река спокойна, что даже удивительно, в прошлом году начало мая было совершенно иным. Тогда зимовье на полторы недели оказалось на острове, а грязная вода вышедшего из берегов Витима широко разлилась, подтопив окрестности.

Титов сидел на плоту, подогнув колени и обхватив их руками. Тепло приятно обволакивало его, согревало и заставляло уснуть, повалившись на мешок, в который были набиты полтора десятка меховых ангарских шапок-ушанок. Наконец его сморило окончательно и ангарец завалился на спину. Однако тут же резкий и болезненный рывок верёвки заставил его подняться обратно. Раздался злой и до безумия надоевший Андрею хриплый смех Юрьева. На шее ангарца уже второй день повязан тугой узел верёвки, конец от которой был намотан на кулак казачьего вожака.

А Николку всё же жалко… Молодой, да дурной на всю голову парень, сам себе могилу вырыл! Ну никто его не просил доверяться дружку. И вдвоём бы ушли, да и далеко уходить не нужно было. Всего лишь переждать на склоне сопки покуда ватага уйдёт с места зимовья, да и вернуться обратно. А там дождаться наших, ведь в мае новая партия старателей приходит. Тем более, казаки не нашли схрона зерна под полом козьего загона. Титов надеялся на молодого казачка, неожиданно легко польстившегося на обещания ангарца, сулившего Николке золото и цацки на выбор. А тот взял и вывалил своему земеле всю секретную информацию за здорово живёшь. Решил, сопляк, по доброте душевной, поделиться со своим другом неожиданно наклёвывающимся богатством. А дружок, не будь лопух, верно, в тот же вечер всё Ваське и обсказал. Эх, предупреждал ведь Титов дурака! Был Николка и не стало Николки, вот и весь сказ. Два дня уже прошло, как Титов заплывшим глазом, полным безысходной тоски смотрел на подымающееся над берегом зарево полыхающего в зимовье пожара. Жаль, безумно жаль, что всё так вышло — как в дурном сне. Хотя, что он мог сделать, чтобы предотвратить случившееся? Не отпускать вторую группу тунгусов, что вышла на поиски первой? Аргументировать отказ было бы нечем, ведь ребята пропали! Ушли ребята в лапы к казакам. Привыкли, что русский не обидит, расслабились, как монгольские цирики в тридцать втором. Титов читал как-то про рубку отряда харбинских белогвардейцев, сформированных японцами ещё перед Халкин-Голом. Тогда семь десятков казаков-асановцев, названных так по имени начальника отряда японского полковника Асано, встретили в голой степи разъезд цириков примерно такой же численности. В итоге казаки вырубили всех монголов, доставив японцам только их командира. Сами харбинцы потеряли лишь одного казака убитым, да несколько были ранены. Говорят, что монголы почти не сопротивлялись, поражённые вероломством русских. Ведь прежде никогда такого не было, вот и тунгусы попались в такую же ситуацию.

— Не иначе, — пробормотал Андрей.

Воробьёв спешил. Каждый лишний час может стать решающим, поэтому, возвращаясь навстречу товарищам, отдыхали ангарцы совсем немного. Сэкономив несколько часов, после очередной излучины огибавшего скальные выступы Витима, они повстречали отряд Ярошенко.

— Ну что там, Алексей? — задал вопрос Аркадий, едва они обнялись с Воробьёвым.

— Там больше ничего нет. Зимовья больше нет, сожгли его, — пояснил он, увидев, как вытянулось лицо майора-пограничника. — Никого из наших нет, нашли только тело казака с проломленной головой.

Как объяснил Воробьёв, зимовье, по всей видимости, было внезапно захвачено. Может быть, ночью. Ангарцы сопротивлялись, но силы оказались неравны.

— Стоит при обучении новичков делать больший упор на ближний бой, — зло проговорил Ярошенко. — Но всё равно, Титов прощёлкал нападение.

— Прииск до сих пор никто не беспокоил, — проговорил Воробьёв. — Расслабились.

— Теперь никому из нас расслабляться нельзя, — каждое наше поселение теперь находится в потенциальной опасности! — твёрдо сказал Ярошенко. — Враг ушёл пару суток назад, говоришь?

— Вот! Я же говорил! — воскликнул один из морпехов, той ночью плеск был на воде. Не рыба это играла, а казаки ушли!

— Значит сейчас они в трёх днях пути от нас, — задумался Аркадий. — В Ленском их догоним! Всё, канаты сматывайте, уходим вниз по реке. На Ленский острог!

Витим близ устья

Это конец… Свезут в острог к какому-то дьяку. Что за дыба такая? Титов не представлял себе этого инструмента, однако в прошлой жизни слышал о нём немало. Сознание рисовало какие-то страшные механизмы в пыточной комнате, палача, голого по пояс, сжимающего в руке раскалённый на конце металлический прут. Да неприметного монаха, чьё лицо скрыто капюшоном, скрипящим пером записывающего его показания. Который сидит за небольшим столиком, на котором стоит плошка со свечкой. Бр-р-р!

Титов понял, что если казаки выйдут на Лену, а это будет уже завтра, то ему точно обратного хода не будет. Домой, в Ангарию он точно не вернётся. Никогда. В подвалах его точно замордуют, только если… Сотрудничать со следствием? Выкладывать слабые стороны в обороне княжества, рассказывать о своих товарищах? Андрей знал, что пытку он не выдержит и это угнетало его почище постоянного чувства голода. После неудачного побега из зимовья, Васька следил на ангарцем не в пример бдительнее. Ещё бы! Титов был его счастливым билетом от тёмного и холодного поруба, а то и верёвки. Конечно, Андрей перебрал все мыслимые варианты побега. Ночью он тёр верёвку о шершавый бок бревна, стараясь делать это как можно тише. Но, с тех пор, как один из «телохранителей» Юрьева застукал его за этим занятием, ночью Титова стерегли посменно.

— Васька! — решился поговорить с вожаком Андрей, когда тот, сытый от съеденной ухи, повалился было на тряпье, погреться костра. — Ты кому меня отдать хочешь?

— Знамо кому — воеводам, — усмехнулся тот, щурясь от жара костра. — А ты, ясное дело, не хочешь к ним?

— А что они тебе дадут? Нешто золота или чин какой? — продолжал допытываться ангарец, видя, что его собеседник сейчас не станет яриться. — Мои товарищи дадут больше золота, чем ты сможешь получить, после того, как поделишься с воеводами и казаками тем песком, что взял в зимовье, — пояснил Титов молчавшему казаку. — Я поговорю с Соколом, ты сможешь остаться у нас в княжестве!

Васька молчал, не реагируя на доводы ангарца, но его товарищи явно мотали на ус слова Титова. А тот, увидев, что помимо вожака, его слушают уже и остальные казаки, принялся расписывать житьё в Ангарии:

— У нас уже служат многие казачки, за службу денежки получают, а одёжу и оружие выдают в поселении. Надо послужить на границе, — говорил Андрей. — А потом каждый получает дом и землицу, коли захотите остаться…

Юрьев сделал знак своему дружку и шею Титова ожгло, а сам он повалился набок от неприятно сдавившей шею верёвки.

— Слышь, Васька! — бросил один из казачков. — Может того, онгарец верно бает, ни к чему нам до Якутска вертаться? Легше онгарцам службишку служить будет, чем у воевод прощенья ждать.

— Окстись, дурья твоя бошка! — рыкнул на говорившего Васька. — Нешто запамятовал, как зимовье жёг онгарское, да людишек ихнех побивал? Прощенья у онгарцев ждать будешь?

— Так то я не жёг и не убивал! — воскликнул кто-то из темноты.

— А ну, кто там такой дерзкой? — один из дружков Юрьева принялся выискивать наглеца в собирающейся у костра толпе бородачей. — Супротив товарищей пойдёшь? Заодно мы!

— Кого ты, Кузёмка, яко пёс цепной высматриваешь? — проговорил один из казаков, хмурый детина со шрамом на пол-лица. — Николки мало тебе, ищешь, кого бы ещё прибить?

Казачки зароптали, даже прежде не принимавшие участия в разговоре подтягивались к костру, чувствуя, что затевается нечто серьёзное. А разборки простить никому не хотелось. Только несколько человек оставались у своих костров. А кто-то и вовсе спал, не обращая внимания на разговоры на повышенных тонах. Видимо, не впервой, так чего теперь — лишний час сна терять? Титов же продолжал молча бороться с Юрьевским сотоварищем, который норовил оттащить его от костра, даже ангарец ещё чего не ляпнул лишнего. Андрей упирался всем телом, чтобы остаться на виду у других казаков. А там, глядишь, может что выгадать можно будет.

— А, золотишка онгарского захотели? — с некоей вальяжностью сказал Васька, подвигая к себе винтовку. — Так вам его и дали!

— В остроге всё одно ничего не дадут, Васька! — снова послышался голос того, дерзкого казачка. — А в поруб иль на дыбу оно завсегда успеть можно.

— Повинимся перед онгарцами, да на службу к ним пойдём! Я ужо слыхал допрежь о них! Житьё там, бают, богатое, не чета острожному! — раздались голоса со всех сторон.

Тут уже и спавшие проснулись, а теперь хриплыми голосами спрашивали товарищей, что такое вокруг происходит. Титов же, тем временем, одержал личную победу над казаком Юрьева, заставив того отказаться от попыток утащить ангарца подальше от других казаков.

— Коли хотите вертаться к пепелищу — вертайтесь! — со злобой прокричал Васька. — Воля ваша, я не воевода вам!

Опа-на… Все уже дошли до кондиции, пора и мне выходить на сцену, а то опоздаю и эмоции поутихнут. А тогда — прощай свобода, а значит и жизнь.

— Ваське и его холуям я прощенья не обещаю, а остальным — помогу! — вскочил вдруг ангарец, прежде тихонько, словно церковная мышь, сидевший у костра. — Ежели доставите меня в целости до зимовья — скажу, что вины на остальных нет! Службишка в княжестве каждому будет и золотишком плачено будет!

— Уймись, сучонок! — прорычал Васька, а его дружок снова натянул верёвку, Титов захрипел, но с места не подался.

Андрей бросил взгляд на казаков. Кто-то оторопел, но многие нахмурились, а вперёд вышел тот самый здоровяк:

— Ты сам бы лучшей унялся, чем онгарцу шею крутить, — проговорил он голосом, полным презрения к вожаку.

— Михалка, ты прежде был вожаком, а в Якутске и что? — в запале воскликнул Васька. — Поди, не сдюжил? Пошто сейчас ерепенишься?

— Я лишней крови лить не приучен, Васька! Коли пёс Пушкин нам не по нутру, то стрельцов тех душить ни к чему было! А опосля токмо и бежать надобно.

— А я крови не страшусь! — поигрывая ангарским штык-ножом, проговорил Юрьев, приближаясь к Мишке. — Ты будешь лучшим вожаком?

— А коли и так! — воскликнул кто-то со стороны.

— Так, — оглядел насупленных казачков Васька. — Ну раз на то ваша воля — так тому и быть! — и, прищурившись, резко сказал, — Но онгарец — мой и токмо!

— А вот шиш тебе! — заявил Мишка. — Нам с ним вертаться надобно, без него на кой ляд иттить?

Титов видел, что именно сейчас решалась его судьба — останься он с Мишкой, считай дело в шляпе. А вот с Васькой ему не по пути!

Казаки, не хотевшие возвращаться в Якутск, загалдели, шумно выражая своё неудовольствие идеей Васьки. Кто-то и вовсе предложил избрать нового голову, назвав Юрьева совсем уж вычурно, отчего Титов даже повернулся к стоявшим толпою казакам, глазами поискав виртуоза. Здоровяк Миша, тем временем, смерил вожака взглядом, полным презрения. Остальные сочувствовавшие появившейся новой силе, подобрались, готовые ввязаться в драку и хорошенько намять бока опостылевшему Ваське. Видя, что ситуация резко поменялась не в его пользу, Юрьев умерил пыл, а минуту спустя торжествующий Титов уже снимал с шеи верёвку.

— Мушкеты тоже вертай, Васька! — ангарец победно поглядывал на Юрьева и на побитом лице его торжествующе блестели глаза. — Ни к чему тебе они.

Обалдевший от подобной наглости бывший ватажный голова ничего Андрею не ответил, да и винтовки отдавать не собирался. По крайней мере, все. Он вернул лишь два ружья охотников, да четыре ангарки. Всё остальное, в том числе и револьверы, были им упрятаны среди остальной рухляди. К удивлению Титова, с Васькой остались не только его «телохранители», но и семь других казаков.

— Попомни, Мишаня, мои слова, — на прощание, уже в предрассветной дымке сказал Юрьев, становясь на плот. — Жалеть ещё будешь, что сотворил дурное дело. Я повинюсь пред воеводами, землицу грызть буду, а ты яко изменщик станешь. Попомни!

— Андрей, будет ли нам прощенье за зимовье, али ты енто сказывал токмо для вызволенья от Васьки? — подошёл к Титову Мишка, когда обед был готов и казачки, налив себе ушицы в трофейные ангарские миски, с увлечением хлебали дымящееся варево.

— Отчего же? — удивился Титов. — Мои слова не пусты, а товарищи не звери.

Казак, с немалым удивлением назвавший ангарцу своё отчество — Лукич, объяснению Андрея был удовлетворён и более не поднимал эту тему.

После чего он доверительным тоном сообщил о костре, что видал прошлой ночью на левом берегу под чёрными великанами скал. Этим он привёл ангарца в неистовство, Андрей бурно выражал свои эмоции — что, мол, прежде молчал? На что тот меланхолично пожав плечами, дал своё объяснение:

— Откель мне знать, кто там. А може, тунгусы какие?

— Тьфу ты! — махнул рукой ангарец.

С вечера по берегу разложили три костра, дабы стоянку увидели с реки. И тут Титову второй раз за недавнее время улыбнулась удача. Уже на следующий день из-за крутобокой зелёной сопки показалось судно. Андрей ликовал, словно ребёнок, устроив импровизированные танцы на берегу. С воплем радости он показывал на приближающийся корабль. В какой-то момент Титову показалось, что его товарищи пройдут мимо и он, отвязав плот и вскочив на него, принялся отталкиваться от берега. Казакам пришлось помогать ему, да махая кусками цветной материи, обратить на себя внимание людей в корабле под зелёным стягом с косым крестом.

Ярошенко слушал внимательно, часто прерывая рассказ Титова, постепенно мрачнея. Наконец, отпустив Андрея, Аркадий взялся за казаков. До самой ночи майор слушал показания бородачей, робеющих перед вооружёнными и хмурыми ангарцами, зело рассерженными на них за спалённое зимовье и убитых товарищей. Конечно, основная вина за случившееся была на Юрьеве и его дружках, да на тех казаках, что решили возвратиться в Якутск. Положить всех, как предлагали иные горячие головы, Ярошенко не дал, решив отправить казаков восстанавливать порушенное ими поселение.

— Ночью связывались с идущими за нами ребятами, — говорил майор. — Четыре партии идут, так мы их обрадовали, что вместо намыва золотишка, будут валить лес. Благо инструмент есть.

— А теперь что, Аркадий? — спросил Титов. — На Ленский острог?

— Ты же не хочешь оставить этого Ваську без наказания? — усмехнулся Ярошенко.

Лена близ Ленского острога. Май

До острога ангарцы добрались на третьи сутки пути. Пологие, поросшие лесом берега с ниточкой светлого прибрежного песка сменялись берегами каменистыми, скальные выступы обнажались у самой воды, будто срезанные огромным ножом. Величественные сопки то удалялись от реки долиной, то снова приближались к ней вплотную. После извилистого Витима, с его быстрым течением и бурунами тёмной воды, над огромными камнями на дне, Лена стала настоящим отдохновением. Берега реки, после слияния с Витимом поражали своим поистине сибирским размахом — от левого берега до правого было километров восемь, никак не меньше. Долина реки расширялась, сопки уходили всё дальше. На душе у Титова было спокойно, он безмятежно сидел на носу судна, подставляя лицо тёплому майскому солнцу. Прохладный ветерок, однако, временами докучал Андрею, как и мысли о том, что предстоит сделать. Начальнику отряда Ярошенко пришлось вызывать подмогу — один из трёх речных кораблей со старателями и охраной, шедший на прииск не стал уходить на Витим, а проследовал дальше по Лене, догоняя первый отряд. По словам казаков в Ленском было не меньше восьми десятков служилых людей, включая два десятка стрельцов. А также около тридцати вольных казачков. Сейчас, когда землица подсохла, из острога могло уйти до половины его гарнизона, расходясь по кочевьям и становищам местных туземцев. Посему задача по взятию острога могла быть немного упрощена. Прошлой ночью удалось поймать сообщение из Северобайкальского свинцового прииска передаваемый оттуда приказ Петренко. В коем говорилось о недопустимости расхождения по округе вести о золотодобыче ангарцев на Витиме. Острог следовало взять, а людишек, его населяющих, вывезти в Ангарию. Также, должно было забрать всё то, что стащили мародёры из зимовья, а сам острог предать огню.

Почти сутки ушли на разведку местности вокруг острога. Плот Юрьева был замечен сразу же, он лежал на песчаном берегу. Там же было и два дощаника, а также несколько лодчонок, вытащенных из воды. Ребята майора Ярошенко из пограничной стражи Владиангарска обошли по периметру острог, осмотрев все возможные пути отхода казаков, а также направления, с которых могли появиться ушедшие к туземцам ватажки. Притащили они и одну из пушек, установив её с северного фаса острога. После того, как следующим утром Воробьёв прислал тунгуса с вестью о контроле острога со стороны берега, Ярошенко приказал рабочим готовить пушки, а гребцам — потихоньку выходить на реку, двигаясь к острогу. Укрепления представляли собой классический сибирский острог — три башни, соединённые частоколом, да несколько изб внутри стен. Не Бог весть, какая крепостица, зимовье на Витиме было гораздо сильнее. Но тут было людишек поболе, как минимум четыре десятка крепких, а иных Сибирь не держит, мужиков, включая дюжину Юрьева. Подмогу Ярошенко решил не ждать, а атаковать острог прямо сейчас, на переговоры он решил не идти. Они пока что были лишними, сначала надо было заявить о себе. Судно со старателями должно было придти через пару дней, не ранее. Как на бойцов, на них Аркадий не рассчитывал, скорее он хотел использовать товарищей в качестве охраны для пленных. Убивать казаков и стрельцов гарнизона Петренко не рекомендовал, в отличие от тех, кто мародёрничал в зимовье и убивал ангарцев.

Первые два выстрела стали пристрелочными, разорвавшись на берегу, неподалёку от частокола. Планируемый Ярошенко недолёт. В остроге тут же зазвенел набат, а на стенах замелькали тени. Второй залп орудий был перенесён ближе к острогу, один снаряд вломился в башню, второй разорвался на берегу. После второго залпа Ярошенко решил подождать реакции местного головы, надеясь на парламентёров.

Не дождавшись оных от казаков, решил действовать Воробьёв. Его люди принялись постреливать поверх голов казаков, а вскоре они перестали показываться над частоколом. В башенке была замечена медная пушечка, там же возились стрельцы. Лейтенант решил задействовать железногорскую новинку — хлорпикриновую мину, для нейтрализации гарнизона. Под прикрытием стрелков нужно было вытащить миномёт на опушку произвести серию выстрелов внутрь острога. Знакомая многим ещё по учебке «синеглазка» должна была, наконец, быть опробована в деле. К великому сожалению — на казаках, а не на маньчжурах, например. Хотя доза была рассчитана, как нелетальная.

— Огонь по готовности! — дал бойцам команду Воробьёв. — Пошли!

Дюжина стрелков начала обстрел угловой башни и частокола, а четверо морпехов, быстро определив нужный угол стрельбы и определив безветренность, закинули в ствол первую мину. Неожиданно, с орудийной площадки башни также грохнуло три выстрела. У ангарцев упало двое — стрелок-тунгус и один из морпехов. Мина удачно опустилась за частоколом, рядом с башней. С частокола успел жахнуть из винтовки ещё один стрелок, но его пуля, к счастью, не достигла цели. После чего миномётчиками было произведено ещё четыре выстрела. Вскоре из-за частокола показался густой дым, ну а поскольку ветра не было, то и эффект получался нужным. Своих раненых ангарцы тут же оттащили в лес, чтобы оказать помощь. Тунгус получил ранение плеча, довольно неприятное на вид. Миномётчик отделался касательным ранением бедра, однако крови натекло немеряно, прежде чем сумели её остановить. Похоже, казаки успели освоить ангарки, это было плохой новостью. Лейтенант, выругавшись, отослал человека к берегу, чтобы передать сигнал на корабль. Вскоре майор Ярошенко смотрел в бинокль на стоявшего на берегу человека, флажками подававшего знаки на корабль.

— Работайте на поражение, ждать больше нечего! — крикнул он рабочим-артиллеристам и добавил, махнув рукой:

— У лейтенанта уже трёхсотые.

* * *

Едва рассеялся дым от третьего залпа со стоявшего на реке корабля, невысокий плотный мужчина осторожно поднялся с земли на нетвёрдо стоявшие ноги. Большая башня, смотревшая на реку, заметно накренилась, виднелись язычки пламени, валил дым, а стрельцы в дымящихся кафтанах выносили оттуда придавленного бревном товарища. Он покрутил головой, чтобы отогнать звенящий шум в ушах и, шатаясь, направился к порубу. Пятидесятник Данила Романович Елманьев, острожный голова, поставленный якутским воеводой в Ленский острог, тяжко дыша, рывком отворил дверь в поруб:

— Васька! Сучий потрох! — прорычал он в темноту холодной полуземлянки. — Привёл ко мне онгарцев, сволота!? Судно с зелёным стягом по острожку палит!

— Как?! — поражённо ответил Юрьев дрогнувшим голосом. — Они ужо тут?

— А ну, вылазь! — прикрикнул на Ваську Елманьев. — Сказывай, как мушкеты онгарские палят!

— Словечко замолвишь опосля? — не растерялся Васька, вскочив на ноги.

— Тебе ли лясы точить! — задохнулся от гнева Данила Романович. — Пшёл на стену, пёс!

Выбравшись во двор, Елманьев с тоской увидел, как вжались в дерево частокола его ребятки. Ангарские стрельцы не давали им и головы поднять, паля по каждой тени.

— Всё ты, мразь! — залепил пятидесятник Ваське по роже. — Ты токмо привёл их! Что со златом, жрать будешь?!

Охнувший Васька немедленно получил пинок от стрельца и, сначала на корточках, а затем и бегом, бросился к башне. Там были сложены ангарские мушкеты.

— Данила Романович, родной! — крикнул один из стрельцов со стены. — Отдай ты онгарцам вора-Ваську! Лиходей он, убивец! Да приблуды его! Повинимся — онгарцы уйдут, коли нет — головы сложим за татя! — поддержали его казачки.

— А верно, — пробормотал Елманьев. — Подлец уже в башне. Мушкеты! Пошто рты раззявили?! — вскричал он на стоявших столбом стрельцов. — Крутите Ваську! Да людишек его!

Стрельба ангарцев, между тем, лишь усиливалась, особенно со стороны угловой башни, что смотрела на лес. Там же стояла и медная пушечка, для которой с прошлой осени не было зарядов. Пятидесятник был готов уже кричать ангарским стрельцам, чтобы они покуда не палили и что тятя Ваську сотоварищи он выдаст, коли княжьи люди отойдут от острога. Но тут с башни бухнул слитный залп уворованных Юрьевым мушкетов и руки Елманьева бессильно опустились. Стрельба на его людям в башне со стороны ангарцев только усилилась. Вскоре оттуда уже раздавались разноголосые вопли раненых, немилосердно обстреливаемых ангарцами. На глухие хлопки, раздававшиеся с равной периодичностью, он не обратил никакого внимания.

— Не успели стрельцы-то, — проговорил он еле слышно, сожалея о том, что Ваську не скрутили.

И тут же раздались сначала недоуменные, а потом и испуганные возгласы людей Данилы Романовича:

— Зелье мертвецкое! Смрад серной! Спаси, богородица, поратуй!

Обречённо пятидесятник смотрел на выползавшее из-за башни клубы бело-сизого дыма, да такие же, ещё со двора и нижнего яруса башни. У Елманьева мерзко заныло в брюхе, такого он не ожидал. Пули, сабли, копья, ядра, — всё это было знакомо. Но не эти козни адовы! Казаки его, отчаянно вопя и перхая, бежали прочь от дыма, сослепу сталкиваясь друг с другом, роняя оружие. Данила Романович выпрямился, нижняя челюсть его отвисла и ходила ходуном, ноги отнялись, и он не смог спуститься с лестницы, оставшись в надвратном укреплении. А мгновение спустя снова зашуршало в воздухе — и башня, уже раз пробитая, теперь, казалось, приподнялась в воздух, рассыпавшись по брёвнышку. Зашуршало ещё раз. Свет померк в глазах Елманьева, его швырнуло оземь и протащило по земле. Приложившись об угол казённой избы, он тут же потерял сознание, уронив голову на грудь.

Глава 12

Северо-восточная Корея, провинция Хамгён, город Хверён. Апрель 7152 (1644)

Вот уже и лето на носу — пора возвращаться на Амур, а друзей на условленном месте всё так же нет. Нету ни хмурого, неразговорчивого Кангхо, казалось, невзлюбившего Ли за то, что тот потащил его с собой. Нет и Кима, весёлого, жизнерадостного корейца из неведомых земель, обещавшего со временем свалить маньчжурское иго для своей Родины. Но на месте прежней стоянки, в небольшом леске на холме, Минсик не встретил своих товарищей. Напрасно он кричал, звал их, бегая между деревьев с сумкой, в которой было завёрнуто угощение для друзей. Тётушкины служанки напрасно старались, угощать было некого. Тогда следовало обыскать место стоянки, но следов вокруг также не осталось — недавно были дожди. Минсик в отчаянии сел на бревно, лежавшее у кострища.

— Что же могло случиться? — бормотал он, охватив лицо ладонями.

Посидев так некоторое время, он немного успокоился. Сергей умный человек, он не может пропасть просто так, бесследно. Внимательно оглядевшись вокруг, он приметил в кустах, где прежде были лежаки, свёрток с четырьмя гранатками, да три револьвера, завёрнутые в тряпицы. Они были разряжены и толку от них не было. Теперь Ли крепко закручинился — оставить оружие Ким по своей воле никак не мог. Значит, враги его застали врасплох, иначе он забрал бы всё это с собой. Выложив еду из сумки, Минсик положил в неё найденное и озадаченно почесал голову:

«Неужели напали грабители?» — он не знал, что и думать.

Помог дядюшка. Ли Джиён заявил, что столь близко к городу разбойники не подходят, да и последнюю ватагу в округе — банду Кана, разбили только прошлой весной.

— Так быстро они не оправятся, — заявил тогда чиновник. — Я узнаю, что случилось с твоими друзьями.

Ответ Ли получил спустя сутки. Как оказалось, его товарищи попали в формируемый губернатором провинции отряд, что должен был идти в маньчжурскую крепость Нингуту. Минсик загорелся желанием также попасть в этот отряд, чтобы быть вместе с друзьями.

— Правильно, Минсик! — кивнул Джиён. — Я похлопотал об этом. Начальник отряда Пак Ёнсу уже ждёт тебя, у него мало хороших офицеров.

— А в каком отряде будут мои товарищи? Пускать стрелы они не умеют, да и с копьём обращаться не научены! — воскликнул Ли.

— Ты сам ответил на свой вопрос, племянник. Пак даст тебе отряд пхосу[15], — улыбнулся чиновник, оправляя головной убор. — Я надеюсь, ты всё же одумаешься со временем и вернёшься к своему почтенному отцу.

— Возможно, но не скоро, — с грустью ответил Минсик. — Сначала я должен вернуться в северное княжество.

— Я передам Гёнсоку, твоему отцу, эти слова, — сказал Джиён, направляясь к дверям. — Что же насчёт письма…

Ли открыл перед ним дверь, склоняясь в коротком поклоне.

— Так что же насчёт письма, любезный дядюшка? — с нетерпением проговорил Минсик, когда они вышли во внутренний дворик, залитый весенним солнечным светом.

Полюбовавшись на небольшой, уже оживший с зимы, садик и послушав пение птиц, радовавшихся весне, теплу и свету, Ли Джиён ответил:

— Я поговорю с моим братом Гёнсоком. У него есть связи при дворе, мы найдём нужного человека, чтобы передать письмо Сон Сиёлю.

Джиён, в числе других чиновников, с началом лета должен был отправляться в Сеул, чтобы отчитываться о состоянии дел в провинции Хамгён. Обдумывая способы встретиться с Соном лично, он понял, что это неосуществимо. Только придворный чиновник способен на это, либо… Вдруг он хлопнул себя по лбу, изумив этим неожиданным жестом своего племянника.

— Дядюшка, что с вами? — с опаской спросил Минсик.

— Сирхак[16], — еле слышно, чтобы не услышали шмыгающие туда-сюда слуги, проговорил Джиён, выставив указательный палец.

— Что это? — опешил племянник. — Собрание учёных мужей?

— Да-да! И как я сразу не догадался? — довольный собой отвечал дядюшка. — Сиёль часто бывает на заседаниях этого кружка, там ему и передадут письмо. И я знаю, кто — сын Лю!

— Уважаемый дядюшка, а ваши люди смогут принести ответ моим друзьям?

— Минсик, — наблюдая за одинокой птахой, что скакала по заборчику двора. — Твои друзья в устье Тумангана. Что ещё нужно знать, чтобы найти их?

— Спасибо, дядюшка, — смиренно проговорил Минсик, склонив голову.

После обеда Ли отправился прямиком в казармы местного гарнизона, расположенные на северной окраине города. Пак Ёнсу был очень рад тому, что к его отряду присоединится бывалый офицер и он тут же отвёл его в расположение аркебузиров, познакомить с обстановкой. Минсик с удовольствием встретил там своих друзей, а этим же вечером, под своё поручительство, отвёл их в дом Ли Джиёна. Дядюшка уже уехал на службу, поэтому Минсик распорядился об обеде для своих друзей сам. Сергей был очень доволен тем, что довелось побывать в доме дяди Минсика.

— Пожить бы до начала похода в нормальных условиях, а не в этой опостылевшей казарме, — мечтательно проговорил он. — Может, поговоришь с Паком?

Ли кивнул головой, садясь за низенький столик из чёрного дерева, заставленный едой, что принесли хорошенькие служанки.

— Так что, идём в Нингуту, Ким? — спросил Кангхо, едва оторвавшись от миски с супом.

— Мы же не будем подставлять Пака, — ухмыльнулся Сергей. — Он на нас рассчитывает.

— А что нам мешает? — чуть не поперхнувшись куском мяса, воскликнул Сонг. — Идём на Туманган, к русским!

— Это неуважение, — наставительным тоном сказал Ли. — За меня поручился мой дядушка, с него первый спрос будет.

Ким согласился с товарищем, а Кангхо осталось лишь только печально промычать что-то набитым ртом. Сергей, между тем, задумался. Допустить того, чтобы корейцы снова, как под Сунгарийском, попали под удар ребят Матусевича, он не хотел. Значит, вскоре после прибытия в эту Нингуту, нужно будет нейтрализовать Ёнсу Пака, а то и сагитировать его сдаться. После этого им можно будет обещать возвращение домой, в Корею. А принц этот всё же интересный человек, для своего времени и, тем более, окружения! Насколько помнил Сергей, критиковать конфуцианство было очень опасно. А уж для принца — недопустимо, вот оттого сторонники сирхака проводили свои собрания в глубокой конспирации. Ким был далёк от досконального знания предмета, но он помнил по лекциям, что вплоть до конца самоизоляции Кореи в конце девятнадцатого века, ортодоксы из конфуцианских сект продолжали самодовольно перебирать обветшалые догмы и обескровливать разоренную страну, тогда как отдельные реформаторы движения сирхак могли лишь слабо протестовать против существующего положения.

— Стало быть, сирхаковцы — это прогрессивные товарищи, — усмехнулся Сергей. — И этот Сиёль с ними заодно. Возможно, что-то из этого получится.

С этого дня они больше не разлучались — днём Сергей и Кангхо тренировались в обращении с фитильными аркебузами, вечером уходя в дом Ли Джиёна. Ёнсу с Минсиком и другими офицерами проводили всё время вместе, планируя поход, тренируя солдат и занимаясь прочими делами — снабжением лагеря провизией и обеспечение повозками. Через две недели, наконец, хверёнский отряд двинулся к Тумангану, а потом двинулся к северу, соединяясь по пути с другими отрядами — из Мусана, Кенсона и других мест провинции. К удивлению Сергея, при прохождении маньчжурских земель, корейские деревни продолжали встречаться на протяжении трёх суток пути. Вскоре и они пропали, а полутысячный отряд корейцев шёл по безлюдной горно-лесистой местности, преодолевая каменистые перевалы и быстрые холодные речушки. Постепенно забирая на северо-восток, проходя через эти забытые Богом и людьми земли, сводный отряд провинции Хамгён, состоявший из трёх сотен аркебузиров и двух сотен латников, стрелков из лука, обозников и знаменосцев, возглавляемый пёнма уху[17] Лю Джонги, приближался к маньчжурской крепости. Ким видел его лишь раз, да и то издали, когда хверёнский отряд уходил на стоянку мимо его шатров.

К Нингуте они вышли спустя полтора месяца, после того, как покинули Хверён. За пару дней до этого на их пути стали появляться телеги, а то и целые их караваны. Прибыв к реке Хурха и расположив своих воинов на отдых, «генерал» Лю, как называл его Сергей, отправил чиновников в крепость. А сам, ожидая прибытия маньчжурских представителей, принялся обедать. Едва ли он успел обглодать куропатку, как чиновники вернулись — встревоженные и удивлённые, а с ними появились и маньчжуры. Лю, не отрываясь от еды, исподлобья смотрел на переминающихся у входа в его шатёр людей. Его взгляд из-под набрякших век был тяжёл. Они пришли слишком быстро, посему Джонги был недоволен. Наконец, ленивым жестом он позволил им войти. Вытерев поданной слугой тряпицей жирные пальцы, военачальник Джонги посмотрел на своих чиновников, игнорируя маньчжурских посланцев.

— Господин! Из Мукдена пришёл приказ — идти на северо-восток, лесными дорогами. Дючерские проводники уже ждут наш отряд, чтобы отвести его к вражеской крепости.

— Отчего нельзя идти рекой? — недовольным тоном спросил маньчжур Лю. — Лесные дороги слишком утомительны!

— На реке смертельно опасно, господин, — проговорил один из них. — Пушечные корабли северных варваров последнее время появляются всё чаще, не прошло и недели, как они были тут в последний раз и снова сожгли наши верфи и склады.

— Вот как! — поражённо воскликнул военачальник. — Отчего же вы не уйдёте в другое место?

— Отсюда нельзя уйти, — ответили ему. — Надо сохранять видимость работ, чтобы враг не нашёл главные верфи в Гирине.

— Для вида чинить деревянные мостки, а втайне выступить в Чэньцан? — негромко проговорил Лю, помня о древней стратагеме.

— Именно, — кротко кивнул старший из маньчжур и уже изменившимся, повелевающим тоном добавил:

— Прошу вас не откладывать выступление вашего отряда более чем на сутки.

После чего маньчжуры ушли, оставив Джонги в полном недоумении. С каких пор у варваров Севера появились достаточные силы, чтобы вызывать неудобства у самих маньчжур? Его люди устали, на реке они должны были получить достаточный отдых, а придётся снова идти трудной дорогой.

На следующий день ранним утром, едва успев умыться и позавтракать рыбным супом и варёной чумизой, солдаты Лю Джонги снова выступили в поход. Поначалу отряд шёл берегом Хурхи и тогда же Сергей успел обратить внимание друзей на развалины грязно-рыжего цвета, которые виднелись в паре сотен метров вверх по реке. Они даже немного отстали, дабы разглядеть их внимательнее.

— Это та самая Нингута? — удивился Сонг. — Теперь ясно, почему мы идём лесом. Крепость развалили, словно она была сделана из грязи!

— Да, Матусевич порезвился тут на славу, — негромко сказал Ким, прибавляя шагу, чтобы поспеть за повозкой, где были сложены пики и аркебузы.

Минсик, как и положено офицеру, сидел на лошади, находясь в середине колонны. На нём были доспехи капчу, представлявшие собой металлические пластины, наклёпанные на кожаную куртку. Сергею и Кангхо, как обычным воинам, достались мёнгап — двухсторонние, набитые хлопком безрукавки. Под ними было спрятано по револьверу, остальные стволы были у Минсика, в притороченной к седлу суме. На голове солдат были кожаные шлемы, с металлическим каркасом, навершием и козырьком. Подобные «доспехи» вызвали у Сергея лишь усмешку. Хотя у многих воинов не было и этого, зачастую, у них не было и второго оружия, кроме аркебузы или копья. С револьвером и пикой Ким, конечно же, чувствовал себя уверенно. Были и щиты, но они, предназначались для защиты аркебузира от стрел врага и были навалены в нескольких телегах в конце колонны. Корейцы шли проторенной дорогой, перед ними ушло несколько маньчжурских отрядов по три-четыре сотен человек. Дючеры, что вели маньчжурскую армию говорили, что лесные дороги безопасны, ибо оросы особенно сильны на реке, в лесах же они словно слепые котята. Ким фыркнул от смеха, когда услышал подобные речи на привале. Удивлённые солдаты спросили его, отчего он смеётся.

— Я знаю, что самих дючер воины северных варваров изрядно потрепали в их лесных городках, — уверенно заявил Ким.

— Откуда тебе знать, Нопхын?[18] — недоверчиво воскликнули сразу несколько голосов.

— Я служил на сунгарийской заставе маньчжур, вместе с нашим офицером Ли Минсиком, — сделав важное лицо, проговорил ангарец. — Так вот маньчжуры сами говорили, что дючеры молили их о помощи.

— Я тоже там служил! — напомнил о себе Сонг и с недовольным видом пихнул Сергея в бок, едва не опрокинув свою чашку с кашей.

— Говорят, что у них аркебузы, которые стреляют со скоростью среднего лучника? — округлив глаза, спросил кто-то из воинов-латников.

— Да! — на сей раз отвечал Сонг. — Я сам видел эту аркебузу, она лёгкая и удобная.

— Эй, деревенщина! Откуда ты мог её видеть! — загалдели корейские солдаты. — Говоришь, что ветры пускаешь!

Сонг покраснел от гнева, казалось, ещё секунда и он залепит сжатым кулаком в лицо ближайшего обидчика.

— Северные варвары отпустили корейцев из плена, потому что мы пошли воевать по принуждению маньчжур! Они так и сказали! А много наших и вовсе остались с ними! — палец Сонга был направлен в ближайшего аркебузира, зачарованного смотревшего на него. — И вообще, нам не следует воевать с ними.

— Эй ты, солдат! О чём это ты болтаешь? — раздался вдруг властный голос Ёнсу Пака. — Почему ты не у своего костра? Ты же из Хверёна, почему ты среди кенсонских солдат? Свинья, а не хочешь ли ты отведать бамбуковой палки?

Командир хверёнского отряда неслышно подошёл к сидевшим у костра воинам и теперь внимательно разглядывал их, сжавшихся от неожиданности и опустивших вниз глаза.

— Господин офицер, — встал с земли и поклонился Паку Сергей, единственный не смутившийся среди них. — Солдат рассказывал, как он побывал в плену у северных варваров. Они благожелательны к корейцам и…

— Ещё одно слово, Нопхын, и ты получишь двадцать ударов! — закричал Ёнсу. — Я запрещаю распространять подобные слухи!

Грозно посмотрев на своих солдат, прошёл дальше, направляясь к шатру Лю Джонги. За ним проследовал и Минсик, подмигнувший Киму.

Вице-губернатор с самого начала лесного похода пребывал в дурном настроении. Его угнетали стоявшие стеной вековые деревья, иной раз не пропускавшие достаточного количества солнечного света. Лю клял на чём свет стоит дючерских варваров, которые, по его мнению, заведут его отряд в такие дали, выйти из которых сможет лишь часть солдат. Конечно, леса были и на севере родной Кореи, но они были свои, родные. Эти же дебри оставались абсолютно чужими, незнакомыми и Джонги чувствовал, что местные духи леса не были довольны появлением тут чужаков.

— Господин вице-губернатор, — слуга склонился в поклоне. — Пак Ёнсу, командир отряда из Хверёна, покорно ожидает вашего дозволения войти.

— Зови его, — проговорил Лю.

Слуга неслышно удалился за полог входа. Через пару мгновений внутрь сумрака шатра зашёл Пак и, присев на циновку близ столика, склонил голову, ожидая слов Джиёна.

— Я поговорил со всеми командирами отрядов, — сказал, после некоторой паузы Лю. — Настроение у людей подавленное и им не нравится этот путь. Что скажешь о своих людях, Ёнсу?

— Но господин, разве воин может жаловаться на трудности перехода? — негромко, но уверенно говорил офицер. — Тогда это не воин, а плачущая женщина. Мои воины не жаловались мне на трудности, у меня хорошие офицеры.

— Говорят, среди солдат ведутся разговоры о северных варварах, — наклонился вперёд Джиён. — Так ли?

— Да, господин Лю, — склонил голову Пак. — Я сегодня прервал такой разговор дважды.

— Что говорят солдаты? — прикрыл глаза военачальник.

Пак немного смешался, но тут же взял себя в руки:

— Они… Они говорят, что корейцам не следует воевать с северянами и ещё говорят, что те не держат злобы на корейских солдат…

— Потому, что они воюют по принуждению маньчжур, — закончил фразу Лю. — Так?

Пак коротко кивнул, а Джиён прикрыл глаза и посмотрел на огонь небольшого очага:

— Надо прекратить подобные разговоры, а провинившихся впредь следует строго наказывать, — наставительно проговорил вице-губернатор. — Ты понял мои слова, Ёнсу?

— Да, господин Лю, — снова поклонился Пак и, увидев вялый жест ладонью, вышел из шатра, пятясь и сгибаясь в коротких поклонах.

Грузный Джонги, покряхтывая, встал из-за стола и прошёлся по мягким циновкам, заложив руки за спину. Он думал о том, что подозрительно быстро, уже на третьи сутки пути по этому проклятому лесу, среди его воинов начали появляться слухи о северных варварах. Об их оружии и кораблях, плавающих без вёсел и сеющих смерть на берегах рек. О том, что они благородны и добры к корейским воинам, но беспощадны к маньчжурам.

«Среди воинов есть шпионы варваров и они хотят запугать моих людей. Не иначе» — подумал Лю, остановившись у полога. Выглянув наружу, он подозвал одного из слуг, а когда тот склонился в низком поклоне, Джонги пихнул его ногой в бок:

— Когда будет готов обед? Ты хочешь уморить меня голодом, собака?

На вторую неделю пути отряд вышел к низовью реки Наоли и двое суток пробирался по её левому каменистому берегу до нужного поворота на север. У скалистого берега, где река делал крутой поворот, продолжая свой путь к Уссури, дючеры остановились. Лю Джонги приказал офицерам устраивать лагерь, несмотря на то, что время для этого было слишком раннее. Как оказалось, дючеры не встретили своих соплеменников, которые были должны отвести корейцев к остальному войску маньчжур.

— Несмотря на трудности, мы пришли на условленное место ранее запланированного времени, — так объяснил это военачальник. — Возможно, нам придётся пару дней провести на берегу этой реки.

— Людям нужен отдых, господин! — воскликнул один из офицеров, командовавший отрядом из Мёнчхона.

— Да, это хорошее решение, — согласился и Пак Ёнсу.

* * *

Сергей лежал на свежей зелёной траве, нежась в лучах тёплого солнца. Закрыв лицо рукой, он позабыл уже обо всём и слушал только окружавший его лес. Над его головой звонко пересвистывались птахи, а где-то вдали слышалась весенняя песня дятла — выбрав себе сухой сук или ствол дерева, он быстро-быстро ударял по нему клювом. Раскатистый стук разносился далеко по лесу. Совершенно умиротворённый, Ким слушал реку, что близ берега с шумом ударяла о камни, плескалась и рождала бурунчики на воде. Бог ты мой, как же хорошо! И так не хочется думать ни о маньчжурах, ни о чём-либо ещё. Полежать бы ещё полчасика, главное, чтобы Пак не заметил.

— Ким! Эй, Ким! — вдруг настойчиво потрясли его за рукав.

Конечно же, это был Сонг. И что ему надо, снова пожрать?

— Обед уже скоро — твоя любимая чумиза, — проворчал недовольно ангарец и, приоткрыв один глаз, с укоризной посмотрел на Кангхо.

— Я знаю, я о другом, — отмахнулся тот и зашептал, оглядываясь по сторонам:

— Ты же слышал о том, что нас не встретили эти собаки маньчжур — дючеры? Перед нами из Нингуты вышло два отряда маньчжур, численностью примерно как наш. Мы же шли по их следам…

— Ну и что дальше? — оживился Сергей.

— Как что? Они же прошли дальше! — воскликнул Сонг. — И Минсик…

— А где Ли? — встал на ноги Сергей, оставив Кангхо сидеть на земле.

— Он только что справлялся о тебе, — ухмыльнулся тот. — Бегает за Паком, словно привязанный Минсик появился только после ужина, становившегося всё скромнее и скромнее. Сонг как раз с горечью смотрел в свою миску, когда Ли незаметно для остальных пихнул обрадованному другу свою наполненную кашей и мясом миску. Минсик сообщил Киму новости. О том, что Лю Джонги сильно нервничает из-за того, что дючеры опаздывают и его солдатам приходится урезать рацион. А ведь амурцы должны были доставить провизию для корейцев. Сегодня на совещании «генерал» Лю сообщил офицерам, что они отправятся в путь уже завтра, взяв с собою нескольких проводников, отпустив остальных обратно в Нингуту. Но самое главное было вовсе не это:

— Сегодня исчезли шестнадцать воинов и обозников, — прошептал Минсик. — Об этом запретили говорить. Но сегодня ночью будут двойные караулы. Возможно, они сбежали, но вице-губернатор уже подозревает северных варваров. Кангхо даже поперхнулся, услыхав эту новость.

— Ты думаешь, это… — начал было он.

— Да! — решительно произнёс Ким. — Это они. Я думаю, с утра мы недосчитаемся ещё пару десятков человек.

После того, как солдаты поели, Пак собрал всех и объявил, что каждый городской отряд выставляет этой ночью вдвое больше караульных. Также ночью воины должны быть готовы к боевой тревоге.

— Враг уже рядом! — говорил Ёнсу. — Мы находимся от него в трёх днях пути. Сейчас мы должны проявлять максимальную бдительность. Скоро мы соединимся с остальной армией и, дождавшись отставшие отряды из Нингуты, ударим по варварам!

От хверёнского отряда, насчитывавшего восемь десятков человек, в караул поставили трёх латников и Сергея с Кангхо. Пак, видимо, поменял своё прежнее мнение о Киме и теперь откровенно относился к нему строже. Он уже понял, кто распространяет пораженческие слухи среди корейского отряда, но не спешил докладывать это Лю Джонги. Вероятно, он не желал выносить сор из избы, опасаясь навлечь гнев вице-губернатора и на себя. Как рассказали люди, Ёнсу уже был единожды разжалован и сослан в дальнюю провинцию из Пусана — морского порта на юге страны. Посему, вечером, при назначении караульных, Пак, отведя Сергея в сторонку, настоятельно рекомендовал ему воздержаться от дальнейших вредных разговоров.

— Иначе, — проговорил Ёнсу, глядя Сергею в глаза. — Ты, Понхын, останешься в этих лесах. Навечно.

— Да, господин Пак, — кивнул Ким. — Обязуюсь молчать, словно рыба!

Однако дело уже было сделано — точечно вбросив информацию о северных варварах, ангарцы добились того, что через некоторое время весь отряд говорил об этом. Кто-то не верил, кто-то отмахивался, но знали уже все.

Вице-губернатор опасался ночной атаки, поэтому по его приказу повозки отряда были составлены вокруг лагеря, дабы оградить спящих воинов. Мулов обозники отвели ближе к реке, на южную часть становища. Время дежурства Сергея было самое неприятное — с полуночи и до самого рассвета. Поменяв на постах солдат, Ким, Сонг и латники заступили в караул. Ночь была спокойна, и ничего не говорило о том, что войску Лю Джиёна грозила опасность. Стрекотали цикады, где-то вдалеке ухал филин, да голодная волчица оплакивала свою судьбу, воя на полную луну, вставшей над морем тайги.

— А может они просто сбежали? — проговорил Сонг, когда латников отправили в обход, а друзья присели у костра.

— Может, и сбежали, но сдаётся мне, они в плену, — Ким, прищурившись, посмотрел на чёрную стену леса, начинавшегося за повозками. — Надо было между телегами и лесом костры раскладывать, — добавил он.

Неожиданно вернулись латники, наперебой талдыча о красных глазах вонги[19] в чащобе. Поскольку Сергей был старшим караула, пришлось идти за ними. Пройдя сквозь проход между телегами, корейцы направились к лесу, забирая вправо. Близ опушки копейщики остановились, показывая на заросли кустов. Они боялись злых духов, не смея приблизиться к опушке и благоговейно, с придыханием разговаривали в их присутствии.

— Ким! — прошептал напряжённым голосом Кангхо. — Там и правда глаза вонги!

Сергей и сам видел — три пары глаз алели посреди темноты леса. Однако они не двигались и не издавали никаких звуков, лишь только когда деревья шумели от ветра, покачивая кронами, те страшные глаза начинали подмигивать.

— Нам нужна маска Чхоёна! — проговорил один из латников. — Чтобы изгнать злых духов!

— Не нужна, это наши, — негромко проговорил Сергей Сонгу. — Пойду, узнаю, в чём дело!

Ким решительно направился к опушке. За ним не столь уверенно направился и Кангхо, потянулись и латники. Сергей ожидал увидеть вычищенные тыквы с прорезями-«глазами», их он и увидел. Сонг непонимающе уставился на тыквы и лишь когда ангарец снял одну из них, показав остальным свечу, он шумно выдохнул.

* * *

— Они ушли, вперёд! — произнёс Лазарь одними губами и показал ладонью направление.

Начальник отделения гренадёр, сержант Илия, коротко кивнул и приказал своему отделению выдвигаться к корейскому становищу. Дауры отстреляли со своих винтовок несколько химических гранаток внутрь лагеря, после чего бросили глиняные бутылки с зажигательной смесью в стоящие неподалёку повозки. То же самое произошло ещё в двух местах по периметру лагеря. После чего морпехи зажгли фонари в прожекторах и составленные зеркала дали довольно мощный свет, направленный на лагерь. Немедленно началась суматоха. Офицеры пытались организовать бестолково мечущихся воинов, дабы те смогли дать отпор врагу. Но всё без толку, ибо вскоре всё становище обуял страх. Глаза нестерпимо жгло, в груди будто горел огонь, ноги солдат подгибались, их рвало. Отовсюду раздавался хриплый кашель, вопли и крики о помощи. Через несколько мгновений взбесились и мулы, когда белое облачко дошло и до них. Тут уж дошло дело до полного бардака и безумия. Солдаты, обливаясь слезами, бросились к реке. Дауры и спецназовцы же, отслеживая направление ветра, немедленно пленяли тех корейцев, кто сослепу выскакивал по направлению к лесу.

До самого рассвета, когда хлорпикрин отнесло на север, дауры сгоняли к реке полуслепых воинов, обозников и слуг, хватали их в прибрежных кустах, снимали с деревьев. Пришлось повозиться и с мулами. Когда окончательно рассвело, воины Сунгарийска обложили полукольцом потрёпанное воинство Лю Джонги. Правда самого вице-губернатора среди вымокших солдат не было, бедняга помер от апоплексического удара, вызванного сильным волнением. Или его попросту затоптали, как и ещё семерых несчастных, чьи тела были найдены на месте становища. Также среди воинов неприятеля дауры выявили двух человек, которые могли изъясняться по-русски, их и привели к майору Лазарю Паскевичу.

— Вот, сняли с дерева, товарищ майор! — отчеканил Илия, крещёный даур из Зейска. — Там прятались от газов.

— Правильно делали, — улыбнулся майор. — Говорят, по-русски умеете балакать? Это где же вы научились?

— Не балакать, а разговаривать, майор, — буркнул ангарский кореец и протянул руку Паскевичу:

— Лейтенант генерального штаба Ангарского княжества, Сергей Александрович Ким. Выполнял специальное задание ангарского князя Вячеслава Сокола в Корее.

— Ишь ты! — крякнул восхищённо Лазарь, пожимая ладони обоим. — А тут-то как оказался? Вы же через группу Васина действуете, на Туманной.

— Долгая история, — улыбнулся Кангхо, отчего его глаза превратились в щёлочки. — Есть чего покушать, товарищ майор?

— Есть, есть! — рассмеялся Лазарь. — Ну теперь тебе и карты в руки, Сергей. Надо твоих соплеменников агитировать. Пошли, объясню задачу.

Попивая, горячий зелёный чай, Ким слушал наставления Паскевича. Поначалу майор рассказал о том, как они вышли на этот путь. Среди дючер у Матусевича было несколько прикормленных вождей, которые регулярно получали вознаграждение за любую информацию, касающуюся действий маньчжур и самих дючер в регионе. Они-то и прислали гонцов с известием о том, что маньчжуры решили скрытно собрать войско ниже по течению Сунгари и ударить на крепость Матусевича с тыла. В ответ на это в штабе сунгарийского воеводы была выработана эта стратегия. Пропустив первые крупные отряды, численностью до полутора тысяч воинов, остальные, более мелкие группы воинов уничтожались до последнего человека. Ангарцы и союзные им амурцы уже ликвидировали шесть отрядов маньчжур от трёх до шести сотен человек с минимальными для себя потерями. Поначалу из вражеского отряда похищали несколько человек из числа отставших или полезших в лес по своим интересам. От них узнавали численность отряда, его состав, имена командиров, откуда войско шло. После чего во время ночного отдыха на этот отряд обрушивался миномётный залп из осколочных и химических мин, после чего действо довершали стрелки.

— Ну а на этот раз, — продолжал Паскевич. — Наши амурцы пленных понять не могли, как ни старались. Что за ерунда, думаю, ведь даже среди китайцев всегда есть маньчжурские офицеры. А тут аж шестнадцать человек нахватали, а толку — ноль. Потом понял, — корейцы.

Поскольку шёл корейский отряд, Лазарь применил химические заряды ослабленной концентрации. Игорь Матусевич при сунгарийском гарнизоне формировал из пленных корейцев отдельный отряд, намереваясь использовать его в будущем. На это его надоумил Вячеслав Соколов, в связи с его видами на скорое сотрудничество со страной Утренней Свежести. Получалось, своего рода, «Войско Польское» Берлинга, только по-корейски. Хотя выходцы из Русии о таковом и не слыхивали, в их истории обошлось без второй мировой, да и первой не было.

— Так что, Серёга, действуй! — хлопнул Лазарь Кима по плечу. — И ты тоже, — посмотрел он на жующего Сонга.

Тем временем, дауры уже разбили пленённое войско на несколько частей, для большего удобства управления им. Наиболее пострадавшим оказали помощь. Несколько человек в результате ночной сумятицы поломали кости, многие получили вывихи и растяжения. Офицеров отделили в отдельную группу дабы те не влияли на простых солдат. Мимо этой группы и прошли Ким с Сонгом, испытывая на себе уничтожающие взгляды. А Пак Ёнсу даже успел выкрикнуть в их адрес грязные ругательства, понося предателей.

Выступая перед первой группой солдат, Сергей упомянул это:

— Только что один из ваших офицеров назвал меня предателем. Но, спросите себя, так ли это? Кого я предал, маньчжур? Предать тех, кто дважды прокатывался по нашей Родине кровавой ордой и убивал ваших братьев и отцов? Насиловал ваших сестёр и матерей! Разрушал дома, сжигал посевы! Предать их — лучший выход. Отомстить — это долг каждого из вас! Некоторым из вас я говорил о том, что северяне не держат на нас зла…

— Говорил! — выкрикнул кто-то. — Но будет ли так?

— Будет, — успокоил пленников Ким. — Но для начала я хотел бы спросить вас — хочет ли кто-нибудь повернуть дула ваших аркебуз и острия ваших копий против нашего общего врага — маньчжур. Вы видели сожжённую Нингуту. За ней будет сожжён и Гирин, а вскоре и сам Мукден! Я призываю вас не оставаться в стороне, а действовать совместно с северянами ради наших интересов, ради нашей Родины — Кореи!

— Я был среди тех, кто напал на крепость северян несколько лет назад, — подхватил Кангхо. — Войско маньчжур было полностью разбито. Чтобы взять эту крепость, нужно обложить её с воды и иметь много дальнобойных пушек. И войско должно быть огромным. Ничего этого сейчас у маньчжур нет. А силы северного князя растут день ото дня! Братья, многие из вас влачат дома жалкое существование. Присоединяйтесь к нам! За службу вы, получите земельный надел и никаких янбанов не будет.

— Присоединяйтесь к нашим товарищам, которые уже выбрали для себя полную свободу от янбанов и маньчжуров! — выкрикнул Сергей.

Восторженных выкриков, конечно же, никто не ждал, но главным было заставить солдат задуматься. Две с половиной сотни корейцев у ангарцев уже были сведены в отдельное формирование, и пополнение ему бы не повредило. Со временем, пленённые солдаты начали задавать вопросы, интересуясь своим будущим. Грозит ли им наказание, если они всё же захотят вернуться домой, отпустят ли их? Да какой земельный надел им гарантируется? И правда ли не нужно будет работать на янбанов? Да и бывает ли земля без янбана?

В итоге около половины воинов сразу решили присоединиться к своим товарищам, из числа самых бедных людей, бывших батраков, а также слуг. Из остальных не все решительно отказались, но решили хорошенько подумать. Те, у кого были семьи, не желали оставаться в неведомой стране, а хотели вернуться домой. Ангарцы не препятствовали этому. К офицерам подошли индивидуально — помимо призывов к патриотизму действовали и серебром. В итоге к формируемому отряду присоединился и десяток офицеров, а после них и ещё с полсотни колеблющихся солдат сделали свой выбор в пользу ангарцев. Тех же, кто возвращался назад, отвели к Сунгарийску. После чего, посадив на один из маньчжурских кораблей, привели к Нингуте, снова спалив всё то, что успели построить маньчжуры.

А до этого Ким успел рассказать о Гирине. Оказалось, Матусевич уже знал о новых верфях врага и планировал напасть на них в начале осени, когда маньчжурами уже многое будет сделано.

— Я понимаю, что пока мы лишь дёргаем тигра за усы, — говорил Матусевич Киму. — Мы не сможем сдержать врага на земле. Но мы должны контролировать реки. А реки, как ты сам знаешь — лучшие дороги.

— А мы не опоздаем с нападением на Гирин, Игорь Олегович? — спросил воеводу Сергей.

— Нет, — покачал головой Матусевич. — Там сейчас нет и двадцати кораблей. Да, не удивляйся, у старого волка везде есть свои шпионы. Кусок серебра у некоторых сильно меняет мировоззрение, — рассмеялся он.

— А то письмо, не рановато ли? — осторожно проговорил Ким.

— Не волнуйся, они ему не последуют. Зато мы первые предложили мир. У кого сила, тот диктует правила, а благодаря механикам и химикам Соколова, она у нас есть. А без неё я не был бы столь самоуверен.

Вместе с частью корейского отряда, в Нингуту ушло и письмо к мукденским властям с требованием немедленного заключения мира и проведения переговоров. Соколов надеялся начать диалог с маньчжурами с предложения мира.

Присев за стол, воевода достал небольшой свёрток и протянул его Киму.

— Это погоны капитана, согласно указу Соколова, — улыбнулся Игорь. — А ещё принимай командование над своими соплеменниками, будем готовить из них нормальных солдат.

Столичный округ. Ангарск, май 7152 (1644)

Очередное собрание началось с нововведения. Профессор Радек, наконец, решил показать всем давно обещанный им сюрприз. Он с торжествующим видом принял у одного из железногорских мастеров небольшой чемоданчик и достал оттуда два футляра. Не спеша открыв их, он предложил всем присутствующим ознакомиться с их содержимым. Что присутствующие и немедленно проделали с удивлёнными улыбками на лицах.

— Оловянная бронза, Вячеслав, — пояснил Радек. — Легирована цинком, очень хорошие антикоррозийные свойства, потому и остановились на ней. Сотню лет прослужит.

Соколов ещё немного покрутил пальцами монетку в три копейки, после чего вложил её обратно в ячейку и ухмыльнулся, посмотрев на профессора:

— Самостийщина какая-то!

— Это знак Сокола! — воскликнул Кабаржицкий. — Твой княжеский знак и наш знак, ангарский!

— Ну да! — рассмеялся Вячеслав. — Ассоциации, знаете ли, успел застать в начале девяностых. Зато в наших руках сделать так, чтобы этих ассоциаций никогда и не у кого не возникало, — уже совершенно серьёзный тоном проговорил Соколов, обведя строгим взглядом товарищей.

— Уже в этом году можно начинать выдавать жалованье людям? — Дарья, осматривая по очереди всю линейку монет, от полукопейки до пятидесяти рублей, дождалась согласия мужа и профессора.

И хотя правитель Ангарии сетовал на преждевременность затеи с введением внутреннего денежного оборота, объясняя это совершенно неразвитой финансовой системой княжества, все понимали, что лучше начинать уже сегодня и самим, чем люди начнут пользоваться суррогатной валютой для обменов. Это было бы совершенно недопустимо. Сейчас в Ангарии насчитывалось немногим более двенадцати тысяч граждан, причём большинство — дети и подростки. Были и своего рода неграждане — лояльные и ассимилирующиеся туземцы. Если каждый гражданин имел свой личный жетон, то у туземцев был один жетон на становище с выбитой на нём надписью — «Союзник Ангарии». Но и им было довольно просто войти в ангарское общество на полных правах. Для этого надо было отучиться в школе, окончить военные курсы, получить специальность в сельскохозяйственном или техническом училище, креститься в православие и после этого получить заветный жетон гражданина. Таким образом уже было образовано Баракаево, тунгусское поселение на месте современного россиянам города Балаганска. Его жители по большому счёту ничем не отличались от тех же васильевцев или усольцев, ведя хозяйство по общим правилам. В Ангарии со временем, стал всё более массово воплощаться в жизнь пример знаменитого нанайца Кола Бельды. Родившись в глухом селе, в семье неграмотного охотника, впоследствии он успел повоевать с японцами, освобождая Корею, поработать мотористом на тральщике и рабочим на станкостроительном заводе. И после этого Николай Иванович Бельды — стал всесоюзно известным певцом. Но вместе с тем, всё же, и этого было недостаточно. В связи с недостатком крестьянских хозяйств, руководство княжества постепенно стало проводить политику переселения молодых дауров, как представителей народа, наиболее ментально близких к русским на всём Дальнем Востоке на земли Приангарья и Забайкалья. Ибо ожидать того, что большая часть тунгусов начнёт заниматься хлебопашеством и огородничеством было наивно. Вот вступить в дружину, своего рода туземную самооборону или в стрелковую роту — с этим проблем не было. Получалось, что недостаток крестьян заполнялся лояльными инородцами, которые легко входили в культурный круг русского народа, основного народа Ангарии.

Следующим нововведением в повестке дня стал юношеский чемпионат Ангарии по футболу. В каждом посёлке уже были команды, гонявшие кожаный шнурованный мяч с набивкой из ветоши и тряпок, теперь настало время придать этому виду спорта общегосударственный размах. Аналогично было и с хоккеем — на ангарском и байкальском льду несколько последних лет группы молодёжи и первоангарцев регулярно устраивали баталии на коньках — прикреплённых ремешками к обуви полозьев, пытаясь загнать в ворота деревянную шайбу. Эти виды спорта быстро завоёвывали всё большую популярность среди подрастающего поколения.

Также на собрании было объявлено о том, что после согласования окончательного проекта Софийского собора и уже сделанного макета храма, каменщики из Европы, наконец, приступили к работам. Несколько мастеров-немцев, что понимали толк в литье колоколов, были отправлены в Железногорск, в помощь к Ивану Репе.

— С немцами мы не прогадали, — радовался Соколов, направляясь вместе с Дарьей и сыновьями домой. — Толковые ребята. Надо Белову расширять фронт работ по сманиванию переселенцев из Европы.

— Для этого Михаил должен выйти к Балтике, — проговорила Дарья. — Положа руку на сердце, ты уверен в том, что Смирнов и Ринат решат эту проблему?

— Они помогут её решить! — сразу и уверенно ответил Вячеслав. — Не забывай, у Михаила Фёдоровича сейчас и Смоленск, и Полоцк, отобранные у поляков. А ведь мы им лишь немного помогли — указали направление и только.

— Отец, я слышал, царь скоро умрёт? — спросил вдруг Станислав.

— Он тяжело болеет. Водянка у него, — ответила за Вячеслава Дарья.

— Мама, а ты не сможешь ему помочь? — задал ещё один вопрос сын, когда они уже подошли к княжьему дому.

— Нет, ему наверняка требуется трансплантация печени, — удивилась она интересу Стаса к незавидной доли царя.

Когда сыновей, наконец, удалось отправить по их комнатам, Вячеслав с Дарьей остались одни в гостиной. Когда сыновей, наконец, удалось отправить по их комнатам, Вячеслав с Дарьей остались одни в гостиной. Ещё примерно с час они разговаривали о будущем. Вячеслав, поддавшись на уговоры жены, рассказал ей о том, каким образом будет формироваться будущее устройство власти. До сих пор это обсуждали лишь в узком кругу, состоявшем из нескольких человек. Окончательно ещё не было решено, как будет происходить руководство Ангарией после того, как первоангарцам придётся уступить своё место следующему поколению. По большому счёту осталось ещё лет двадцать, и они начнут уходить из жизни. Вячеславу было уже пятьдесят четыре года, но он был далеко не самым старым из тех, с кем пришел в этот мир. По первоначальной договорённости между властной группой, отпускать государство в руки одного человека было опасно. Конечно, у сына Вячеслава было предпочтительное положение, но как он себя сможет проявить, ведь не всегда потомок всеми любимого и уважаемого правителя оказывается подобным ему. Бывало, что на троне появляясь те люди, которым нечего было делать не только там, но и рядом со властью вообще. Тем более что положение государства, созданного членами пропавшей экспедиции, было далеко не безоблачным. Со всех сторон её окружали враги, либо потенциальные агрессоры. Причём это касалось не только казачьих ватаг, которые уже не раз проверяли ангарцев на прочность, но и врага гораздо более опасного. При самом неудачном развитии ситуации на юго-востоке, маньчжуры могли, захватив Пекин и земли Китая, бросить часть сил на Сунгари. И тогда Матусевичу мало не покажется. Пока ситуацию на Сунгари и Амуре держали под контролем канонерки и только. Следовательно, нужно было наращивать существующую там флотилию, да и о Лене забывать было нельзя. После случившегося на Витиме, теперь уже было необходимо и там твёрже встать на ноги, обозначив своё присутствие. А ещё Селенга! Чтобы правильно понимать положение внутри Ангарии и правильно распределять её людские и производственные ресурсы, планировать развитие общества и производственных сил, заниматься сложнейшими дипломатическими сношениями с абсолютно различными обществами, и прочая и прочая, одного человека не хватит. Поэтому нужно было сразу ввести своего рода совещательный орган, который был бы и поддержкой государю и одновременно ограничителем его возможного самодурства.

— Совет при Великом Князе, — задумчиво сказал Вячеслав.

— Потому сыновья Петренко, Смирнова и Радека постоянно теперь при вас? — понимающе проговорила Дарья, откинувшись в кресле и заложив ногу на ногу.

— Да, — кивнул Соколов. — И не только они. Ещё есть кандидаты.

В дверь негромко, но решительно постучали.

— Ванна готова, Дарья Витальевна! — проговорила тунгуска, немного отворив дверь.

— Спасибо, Маша, — сказала княгиня, встав с кресла и игриво добавила:

— Ну что, составишь мне компанию? Спинку потрёшь, ну и ещё что-нибудь придумаем…

— А то! — с улыбкой воскликнул Вячеслав. — Это я завсегда.

Глава 13

Амур. Сунгарийск — Албазин. Июнь 7152 (1644)

«Тунгус» приближался к форпосту Матусевича, дымя трубой и пуская время от времени протяжные гудки. Сазонов вёз с собою не только обещание вождя Нумару дружить с ангарским князем, ибо подчиняться кому-либо — не в природе народа айну, но и подтверждение оного. Старый айну отпустил со своим зятем своего младшего сына — Рамантэ. В устье Амура ангарцы оставили построенное зимовье, следить за которым согласились айны. Им же, помимо подаренной железной утвари, было оставлено пять винтовок и запас патронов. Для предупреждения возможного нездорового интереса к зимовью со стороны казаков, на воротах установили православный крест, а на избе — ангарский стяг. Остались с айнами и двое ангарцев, следившие за дуговой радиостанцией, собранной на втором этаже центральной избы зимовья. Нумару оказался весьма бодрым стариканом, живо интересующимся всеми новыми для него знаниями. Ему весьма понравились винтовки, обувь, дома и, особенно, корабль ангарцев. Он оказался так сильно впечатлён канонеркой, что провёл на ней несколько ночей и постоянно требовал устраивать речные прогулки. «Тунгус» по желанию Нумару при спокойном море даже дважды выходил в пролив между приморским берегом и Сахалином. Кроме этого Сазонов немало времени провёл в переговорах с вождём и его сыновьями. Поначалу безо всякого успеха, потому как ни о каком становлении государственности айны и слушать не желали, искренне не понимая, о чём их гости ведут речь. Ведь до сих пор власть вождя далее становища не простиралась, да и сам Нумару о таковом не задумывался. Ангарский майор же втолковывал ему о преимуществах государства перед родом.

— Вот у нас как, — говорил Алексей. — Если где человек нашего государства пострадает, то к нему всегда придут на помощь. Или же селение какое, коли подвергнется нападению, то воины из других селений дадут отпор.

— Так и у нас таковое бывает, — отвечал айну.

— Всегда ли? — возражал Сазонов. — А если у вас голодно, другие вам всегда помогут? А организованно, всеми силами дать отпор врагу?

— Что ты хочешь от нас? — удивлялись айны. — Нам не нужно объединяться с другими родами.

— Именно поэтому твои соплеменники, Нумару, отступают сейчас под натиском японцев, которые, обладая своим государством, опираются на него, — уверял тогда его ангарец. — Смотри сам, неужели мы смогли бы силами одного рода построить тот корабль, да изготовить сколько оружия?

— А вы не сможете? — прищурился Рамантэ.

— Нет, — рассмеялся майор. — Чтобы сделать такой корабль, надо сделать очень многое — нужно свалить и обработать много деревьев, вынуть множество руды из земли и выплавить железо, обработать его. Всё это очень сложно для небольшой группы людей. А ведь ещё надо обеспечить себя пищей и одеждой и защищаться от врагов.

— Рамантэ, ты должен увидеть своими глазами государство, где живёт твоя сестра, — приказал тогда своему младшему сына Нумару. — После этого ты вернёшься к нам и расскажешь всё, как есть.

— А мы решим, что нам следует делать! Верно, отец? — воскликнул Сисратока.

На этом вождь айну и остановился. И вот теперь «Тунгус» приближался к первому крупному поселению ангарцев. Канонерку уже встречали, на причале было полно народу.

Чтобы Рамантэ не отличался от остальных, его одели в обычную для ангарцев одежду: кафтан, штаны и кепи серо-зелёного цвета, рыжие сапоги, а так же им был получен кошмар новобранца — портянки. Выдали также ремень с двумя подсумками, штык-нож в ножнах, винтовку и средства ухода за ней. Вот теперь внешним видом он полностью походил на ангарцев. Разве что он был весьма неразговорчив и скуп на эмоции, да взгляд его зачастую был излишне суров. Евгения, его сестра, проводила с ним много времени, стараясь хоть немного научить братишку элементарным фразам русского языка. Алексей помогал ей в меру сил, он же решил звать Рамантэ для удобства Романом. Айну был не против.

Остановившись в Сунгарийске на несколько дней, потребных для мелкого ремонта машины и смазки её частей и вспомогательных механизмов, чистки котлов, Сазонов отправился в Албазин — к детям. Прошёл год, как он оставил их. А теперь и Алексей и Евгения опасались, что за год, прошедший с момента расставания дети могли их подзабыть. Но нет, четырёхлетний Федя первым соскочил с качелей в дворике детского сада Албазина и смешно переваливаясь, побежал к родителям, дважды шлёпнувшись по пути, запутавшись в траве. Потом в объятиях матери оказался и Кузёмка. Женя не смогла сдержать слёз и тут же обещала детям, что отныне не оставит их одних. Младший до самого вечера не слезал с рук отца, боясь отпустить его. Кузьма решительно не желал более оставаться с няньками-даурками.

В Албазине воевода Пётр Иванович Бекетов, после тёплой встречи, бани и замечательного ужина, ознакомил Алексея с новым назначением. Отныне, согласно указу только что созданного Ангарского Совета, в лице нескольких руководителей княжества и подписанному Соколовым, Алексей Сазонов вводился в члены Совета с пожизненным статусом. Эта новая структура должна была упрочить нынешнее положение дюжины управленцев ангарского социума и привести власть в Ангарии к чёткой системе. С этим нововведением пришлось согласиться всем, и тем, кто ратовал за пролонгацию действия военного коммунизма и тем, кто жаждал большего либерализма. Споры и сейчас не были закончены, но решения уже нужно было принимать сообща, исходя из того, насколько то или иное решение способствовало усилению ангарского государства. При этом номинальный глава княжества имел право решающего голоса при примерном равенстве голосов. Идти же против всеми одобренного вопроса Соколов уже не мог. Но, собственно говоря, ранее была точно такая же система. Только теперь она была облечена в структуру. Этот год вообще получался во многом определяющим, слишком многое решалось уже сейчас. Ещё впереди были столкновения русского царя и союзного ему датского короля с королём шведским, успокоение южных рубежей Ангарии на Селенге, замирение с гулящими казаками на северных рубежах, на Лене и Нижней Тунгуске, а так же на Амуре. И если на Западе ещё ничего не было ясно, то форты на Киренге и Лене, что должны будут прикрывать золотоносные районы Витима, уже планировались к постройке на этот и следующий год. Служить там должны будут выпускники военных школ под началом опытных офицеров. И Киренск и Ленск должны будут комплектоваться гарнизонами на основе полугодичных вахт. Вскоре ожидались и новые бои с маньчжурами, которые сейчас, в отсутствие императора, всеми силами старались захватить минскую столицу. Пока сунгарийцам удавалось легко отбивать атаки далеко не лучших войск государства Цин. Но недалёк тот день, когда маньчжуры смогут выставить против них часть войск, выведенных из-под Пекина и тогда людям Матусевича придётся гораздо труднее. А пока воевода Сунгарийска силами дауров и части своих артиллеристов и офицеров продолжал громить дючерские улусы, как наивернейших союзников маньчжур в регионе. Игорь руководствовался тем, что именно дючеры были проводниками вражеских отрядов, а также снабжали маньчжур продовольствием. Многие становища были насильно выселены за это и постепенно дючеры вытеснялись всё южнее, к цинским пределам. А оставленные ими селения занимали дауры и нанайцы, лояльные ангарцам.

Кроме того, Сазонов назначался воеводой огромного и практически пустого Приморского края. Границы которого простирались от правого берега Амура на севере, шли вдоль берега Уссури, а затем и по притоку Уссури — реке Мулин, до самого её истока. На юге воеводство ограничивалось течением реки Туманган, близ границы с Кореей. Ему же предстояло держать в своих руках дипломатическую связь с Кореей и остальными народами окрестных земель, в первую очередь, с народом айну. Так что новоиспечённый дипломат Сергей Ким переводился в подчинение к Алексею. Однако это было лишь на бумаге, острожек на реке Туманной не мог выполнять функций воеводского городка, посему Сазонов будет вынужден до поры оставаться с Матусевичем в Сунгарийске. Ну а пока он отдыхал с семьёй в Албазине.

Балтика. Остров Эзель, Аренсбург. Конец мая 7152 (1644)

После того, как шведский отряд убрался, Белов времени не терял. Опасаясь повторного вторжения соседа, он продолжал усилять гарнизон Эзеля. Поначалу были наняты солдаты и закуплены мушкеты в Курляндии. Не забыв насыпать звонкой монеты в руки герцогу, ангарский наместник получил возможность нанять и команду пушкарей, и они расположили имеющуюся на острове артиллерию на укреплениях вокруг замка Аренсбурга, да привели её в полный порядок. В целом, количество солдат, вместе с наёмниками, составляло уже около трёх тысяч человек, из которых две с половиной сотни составляли дружинники-рейтары. Это была немалая сила для острова. Немецкие каменщики устроили в бухте острова пару скрытых казематных батарей, в конце концов, поняв, что от них хочет наместник. Благодаря активно использующимся на Эзеле каменоломням, где добывали строительный известняк и доломит, сделать это было несложно. Да и местные вновь получили возможность заработать звонкую монету.

Кроме того, силами немцев Брайан провёл перепись населения острова. Работа была проведена весной и весьма успешно, переписчики не смогли учесть лишь глубинные районы Эзеля, где жили, в основном, эсты. Но они не волновали ангарца, потому как не представляли для его власти никакой опасности. Главной причиной переписи стало желание Белова сосчитать количество шведов на острове. Они-то и могли участвовать в любой провокации или стать пятой колонной врага. В итоге немцы насчитали чуть более двух тысяч лиц шведской национальности обоего пола. Хотя своей политикой наместник немало поспособствовал принятию его как правителя даже шведами. Дело в том, что Белов их не преследовал и запретил немцам и датчанам куражится над представителями вражеского для них королевства. Брайан сразу объявил о равенстве всех жителей острова перед законом и назначил себя верховным судьёй Эзеля. Отныне он подписывал все решения эзельского суда, он же отменил и телесные наказания. С тех пор наказанием были общественные работы и штрафы. Слава Богу, серьёзных преступлений на острове покуда не регистировали. Так же его решением была закрыта половина кабаков острова, которые представляли из себя сущие вертепы. Он же приказал принимать в оплату за алкоголь только монеты, ибо были случаи, когда пьяницами за кружку дурного пойла отдавалась последняя одежда или орудия труда. Брайан немного поднял и налог, берущийся с владельцев питейных заведений. В итоге оставшиеся четыре кабака были под постоянным контролем со стороны дружинников и приносили доход не только кабатчикам, но и казне. Чиновничий аппарат эзельской администрации был сокращён более чем наполовину, при этом оставшиеся курляндцы теперь были загружены работой.

— За такое жалованье грех работать спустя рукава! — говорил ангарец по этому поводу. Так же Белов решительно запрещал всем обращавшимся к чиновникам предлагать взятку. Он грозил наказанием тем шведам, кто соблазнял писарей горстью монет за то, что бы те записали их датчанами. А так же тем, кто сулил мзду гвардейцам Брайана, дабы они «не заметили» годного к строевой службе сынка.

Раз в три месяца в главном зале замка собирался и островной парламент, в совещаниях которого принимали участие депутаты от всех десяти волостей Эзеля, на которые он был поделен. В обсуждении различных вопросов, касавшихся жизни острова, участвовали даже эсты. Этим Белов вызвал недоумение даже у близких к нему немцев. Как, мол, можно давать право голоса этим вчерашним язычникам?

На что у Белова был свой ответ:

— Объявленное мною равенство всех граждан состоит в том, чтобы все были подвержены тем же законам. Эсты также являются гражданами, как и вы, друзья.

Большую часть шведского населения Белов уже запланировал переселить на берега Ангары, составив списки первой и второй очереди. На острове он оставлял лишь два десятка семейств, выходцев из славного шведского королевства, главы которых подписали личные клятвы верности ангарскому князю. Это были нужные Белову мастера, которые могли работать с деревом и металлом, семья обувщиков, пара лекарей и крепкие крестьяне. Помимо спокойной жизни на Эзеле они получили и немного золотых монет. То есть, по сути, они становились ренегатами. Хотя Брайан сомневался, что в этом лихом веке существовали понятия верности государству со стороны простого обывателя. Слишком многое решали деньги. А казна ангарского наместника потихоньку оскудевала. Оставалось немного больше половины того, что было оставлено Белову на развитие и упрочнение власти Ангарии в балтийском регионе. Но зато Брайан точно знал, что он не сделал ни копейки лишних трат, ни, тем более, не потратил ни монетки на свои личные нужды. Это стало очень неприятным сюрпризом для присланных из Курляндии чиновников. Те и вообразить себе не могли, что таковое возможно — ведь они и сами хотели нажиться на молодом для подобной должности человеке. А тут такой облом. И на себя не тратит и другим воровать не даёт. Очень странный наместник.

— А на что мне тратиться? — искренне удивлялся Брайан, смеясь лишь одними глазами, когда ему докладывали о разговорах среди курляндцев. — Девки доступные, добрые! За постой денег не берут, еда дешёвая. Благодать! А если кто воровать будет, так работы много вокруг! Есть, что предложить.

* * *

Четверо всадников не спеша ехали по идущей вдоль берега дороге, что тянулась от хутора до небольшой рыбацкой деревни эстов. Негромко переговариваясь, они направлялись в деревеньку. По приказу Белова отныне регулярно проводились рейды по побережью, с целью предупредить внезапную высадку шведов. Ибо уже не раз с берегов Эзеля были замечены шведские галеры. Генерал-губернатор Эстляндии Гюлленшерна пока никак не обозначил своих планов на остров, ставший курляндским владением. Молчание шведа тяготило Брайана, посему и были назначены регулярные караулы по утверждённым прибрежным маршрутам. Один из таких караулов и составляли четверо дружинников Белова. В ближайшей деревеньке они хотели немного остановиться, чтобы перекусить рыбацким супом и ещё раз перемыть косточки Белову за столь нелепое задание. Однако на дороге их остановил неприметный пожилой эст, который, волнуясь, принялся говорить с ними, сильно коверкая немецкие слова. Всадники непонимающе переглядывались, тщётно пытаясь понять, что им пытаются втолковать.

— Он говорит про какой-то корабль или лодку, — морщился один всадник. — Или о том и другом разом? Люди с корабля в лодке? — задал он вопрос мужику.

— Так что ты хочешь сказать, деревенщина? — прикрикнул на рыбака другой дружинник. — Говори по-немецки, свиная голова!

— Эй, Конрад! — рассмеялся второй воин. — Ты забыл, что требовал наместник? Относись к эстам повежливее, если не хочешь в каменоломню!

Трое всадников дружно грохнули со смеху. Конрад озадаченно поскрёб в затылке и уныло посмотрел на растерянного эста:

— Давай, проклятый язычник, выкладывай! Только помедленнее, я тебя ни черта не понимаю.

Спустя некоторое время тот эст уже нахлёстывал лошадёнку, что тянула телегу, в коей тряслись пятеро мужчин. Немцы, по указанию жителей деревеньки, поймали троих незнакомцев на ближайшем к поселению холму, а двоих — в одном из домишек. По-немецки никто из пленников не говорил, а другого языка дружинники не знали. Потому они от души наваляли незнакомцам. А теперь гостей везли в Аренсбург, чтобы показать наместнику.

Через пару часов, когда в замке Аренсбурга Белов вместе с Бруно Ренне и Йоргом Виллемсом обсуждали вопросы о возможности привлечения немецких переселенцев через польские земли, в дверь кабинета постучали. Караульный дружинник доложил о прибытии четверых рейтар со схваченными врагами.

— Герр Брайан! Мы поймали пятерых лазутчиков! — Конрад, один из лучших дружинников острова, пихнул в кабинет двоих мужчин. — Они высадились с корабля на западном побережье и прятались в рыбацкой деревне.

Те выглядели довольно жалко, они скованно озирались вокруг, показывая свою полную безобидность. Белов поднял одну бровь, глянув на Конрада и кивнул на их помятые физиономии.

— Пока они мямлили что-то в своё оправдание, у ребят не выдержали нервы, — пояснил немец.

Это объяснение полностью удовлетворило Белова и он благосклонно кивнул главе отряда дружинников. После чего Брайан приказал привести рыбака. Того немедленно стянули с телеги, всё ещё стоявшей во дворе и привели к наместнику. Испуганно озираясь, эст вошёл в кабинет, невесть чего ожидая. Ангарский наместник же, благостно улыбаясь и источая полную расположенность к простому народу своего острова, сам подошёл к рыбаку хлопнул того по плечу, отчего мужик едва не шлёпнулся в обморок.

— Как тебя зовут, гражданин? — спросил Брайан по-немецки.

— Калев, — отвечал мужик.

— Молодец, Калев, ты хороший гражданин, — пожал его ладонь наместник, после чего вложил ему в руку несколько монет. — Можешь идти домой, Калев.

Когда за эстом, вышедшим на негнущихся ногах, закрылись двери, ангарец посмотрел на немца:

— Конрад, ты же говорил, что лазутчиков пять?

— Трое — их слуги, герр Брайан, — отмахнулся дружинник. — Зачем они нужны? Я их хотел прирезать ещё в деревеньке.

— Конрад-Конрад, — покачал головой Белов. — Не быть тебе капитаном с таким отношением к работе. Скажи, чтобы их привели сюда, да поживее.

Посматривая на стоявших у стены пленников, Брайан вдруг понял, что одного из них, сейчас пытающемуся придать своему лицу простецкое выражение, он определённо уже где-то видел. Внимательнее приглядевшись, Белов ясно понял, кто это и где он с ним встречался до сего момента.

«Чёртов британец!» — едва не вырвалось у наместника.

Вот только его имя… Питер? Патрик! Белов сомневался, что англичанин, в свою очередь, признает и его. Теперь внешний вид ангарца отличала борода и усы. Костюм также претерпел изменения, на Эзеле Брайан щеголял в типичном немецком платье, уже позабыв привычное ангарское фельдграу.

— Они говорят по-немецки? — негромко проговорил Белов дружиннику, подозвав его поближе. — Или делают вид, что не говорят?

Конрад нахмурился, да беспомощно развёл в стороны сильные руки:

— Не могу знать, герр Брайан.

Ну да ладно…

— Патрик, подойдите ко мне, пожалуйста! — выкрикнул вдруг наместник по-английски.

Тот американизированный английский язык, на котором говорил Брайан, когда жил на своей Родине — в США, отличался от собственно английского, присущего Британии. Но даже такой язык англичанин семнадцатого века смог понять, достаточно было лишь отказаться от сленга и американизмов. Дойл вздрогнул, и оторвал взгляд от лепнины на потолке.

— Что? — вырвалось у него, и дурашливое выражение лица спало в миг. — Как вы узнали моё имя?

Тут же рассыпалась в прах легенда, месяцами разрабатываемая Томасом для своего молодого компаньона. Сказаться ли ему приказчиком Эстляндской торговой компании или перейти сразу к делу? Он вспомнил случай в Москве, тогда из-за дурацкой прихоти своих начальников, хотевших захватить представителя Ангарского княжества, в итоге получился совершеннейший конфуз. Он помнил и красное лицо Тассера, когда тот увидел-таки непонятный документ, составленный ангарским послом по факту беззакония англичан, куда было вписано и его, Патрика Дойла, имя. И вот, похоже, конфуз продолжается. Боже, с этими ангарцами и, правда, дела вести надо, словно с английским королём! Хорошо же Тассеру — сидит себе в Виндаве, в купеческой конторе и в ус не дует. Ждёт, покуда, Дойл всё устроит!

— Господин наместник знает моё имя? — с притворным удивлением проговорил Патрик, кланяясь и шаркая ножкой.

— Как и ваши методы, — ответил Белов. — В Москве вы были столь же бесцеремонны. Неужели сложно высадиться в гавани Аренсбурга и, представившись, изложить цель визита?

— Но, господин наместник, вы не понимаете…

— Я прекрасно разбираюсь в хороших манерах, Патрик! — хлопнул ладонью по столу Брайан. — Вам также следует их принять, как должное при общении с представителями других держав. Сейчас вас проводят в порт и посадят на корабль, идущий в Виндаву. Там вы оплатите поездку, а потом вернётесь к нам с официальным визитом. До скорого свидания!

— Господин наместник! — изумлённо воскликнул британец. — Быть может, вы всё же изволите выслушать меня сейчас?

— Конрад! Проследи, чтобы этих господ посадили на наш корабль и взяли плату за вояж до Виндавы и обратно.

Немец коротко поклонился своему господину и дружинники сноровисто вытолкали недоумевающих и растерянных англичан вон из кабинета.

— Герр Брайан, вы их знаете? — посмотрел на ангарца курляндский наместник Ренне. — Кто это?

— Англичане, дорогой друг Бруно, — вздохнул Белов. — И что им вечно неймётся? Не могут всё сделать по-хорошему. Интриги, интриги… Ну да ладно! Что у нас выходит по закупке скота? Нужно не менее пары сотен голов.

Через два дня в порт Аренсбурга вернулся эзельский шлюп «Адлер», с британцами на борту. Конрад также привёз Брайану последние новости из Митавы. Они касались идущей на Балтике войны, что вели между собою Швеция и Дания. Правда, что касалось хода военных действий, то тут информация была крайне скупой. Датчане всё так же безуспешно осаждали Гётеборг и готовились к тому, что находящаяся в Голштинии шведская армия Торстенсона может высадиться на датских островах. Если бы шведский военачальник сумел найти необходимое количество судов, он так бы и сделал. Но пока Бог хранил Данию. На море же главенствовали даны, их флот был сильнее шведского. В конце весны произошло сражение близ Листер-Тифе, где возглавляемые королём Кристианом датские корабли разгромили шведскую эскадру. А через несколько дней эти же корабли добили и её остатки. Этим новости о войне и ограничивались. Но гораздо интереснее были вести о том, что русский царь уже фактически обозначил своё скорое вступление в войну на стороне датчан. Его полки, собиравшиеся близ Новгорода, начали выдвижение по направлению к Неве и Приладожью. В связи с этим в Митаве судачили о том, что же будет делать польский король, ведь шведские посланники безвылазно находились при его дворе, склоняя Яна-Казимира к войне с Московией. Однако всё без толку. Говорили, что он тайно заключил сделку с царём Михаилом, который обещал ему унять буйствовавших в юго-восточных украйнах Польши казаков и более не подпитывать их деньгами и оружием.

— А за это Ян-Казимир обещал улучшить, насколько это будет возможно, положение православных христиан, — закончил свой отчёт Конрад Дильс.

— Отличный отчёт! — воскликнул Белов, искавший до этого возможность назначить немца капитаном дружинников. — Ну что же, в последнее время ты, Конрад, проявил себя с лучшей стороны. Отныне будешь получать капитанское жалование.

— Благодарю вас, — склонил голову засиявший, словно тульский самовар, Дильс. — Герр Брайан, а вы ведь христианин восточного обряда, присущего московитам? — осторожно осведомился он.

Белов немного растерялся, да и было отчего. Службу в местной кирхе он не посетил ни разу, лишь единожды зайдя туда с чисто ознакомительным визитом. Посему он кивнул в ответ на вопрос Конрада.

— Отчего вы не поставите свою церковь? Ведь у вас ещё дюжина московитов на острове, — пожал плечами Дильс.

— Спасибо, Конрад, за совет, — проговорил Брайан. — Я подумаю.

* * *

Вечером Брайан согласился принять англичан. На этот разговор Белов пригласил и своих товарищей — Ивана Микулича, да Тимофея Кузьмина. С самого начала весны они оба занимались обустройством ангарского торгового двора неподалёку от гавани Аренсбурга. Они же обследовали и небольшой островок Абрука, отстоявший на несколько километров от столицы острова и нашли его пригодным для строительства складских и жилых помещений иностранных купцов. Потому как на сам Эзель пускать иностранцев на постоянной основе Белов категорически не желал, справедливо опасаясь шпионажа.

— Днём пусть заключают сделки в городе, а вечером уходят на Абруку, — заключил в итоге наместник. — Знаю я этих прощелыг, в каждой торговой конторе шпион на шпионе сидит!

Кроме того, новгородец и москвич занимались общей документацией, проверяя правильность составления отчётности курляндских чиновников по совершённым сделкам. Сам Белов также регулярно занимался проверками — в итоге к концу первого года было заменено несколько курляндцев, схваченных на воровстве, а также возвращено в казну изрядное количество монет. В связи с этим, воровство резко снизилось, а вскоре и вовсе представляло собой вполне безобидные попытки нагреть руки лишь на мелочах, не проходящих по документам. Насчёт сего Белов безмерно удивлялся — ведь получая жалование, едва ли не втрое превышавшее средний заработок в той же Митаве, столице герцогства, чиновник продолжал воровать. Что это, как не дурость? Ибо потерять место на Эзеле — это целая трагедия для человека. Тот же Виллемс это прекрасно понимал и на службе проявлял себя с самой лучшей стороны. Что же заставляло остальных красть из кармана того, кто платит тебе отличные деньги? Как урождённый американец, Белов относился к этому очень щепетильно и каждый новый случай возмущал его до глубины души. Но всё же в целом он был доволен — ситуация с финансами была под самым строгим контролем.

Что до троицы морпехов, что оставались с Беловым, то каждый из них имел свой фронт работ — Николай отвечал за работу с наёмниками, Сергей был начальником арсенала, а Виталий, бывший прапорщик, возглавлял небольшой флот острова. На данный момент в его состав входили шлюп «Адлер», шхуна «Ангара», да несколько баркасов. Он же командовал обороной гавани. Негусто, скажем прямо, но флот — дело наживное. А андреевские стяги уже лежали в арсенале, ожидая своего часа.

Время назначенной встречи с британцами настало, к этому моменту все собрались в кабинете наместника Эзеля. К первой встрече с представителями иностранного государства за столом наместника, на стене, была закреплена плотная материя с гербом острова — на голубом фоне была изображена белая ладья с золотыми щитами по борту, плывущая по волнам. Особую пикантность композиции придавал герб Ангарии, находившийся на парусе ладьи.

— Герр Томас Уильям Тассер и Патрик Девис Дойл! Купцы Эстляндской торговой компании! — провозгласил немец, раскрывший перед британцами дверь. После чего их пригласили занять мягкие стулья напротив стола наместника. Как заметил Белов, Патрик сильно волновался, стараясь не показывать этого. А вот второй источал полнейшее спокойствие и даже некоторую вальяжность. Сев на стульчик, он заложил ногу на ногу и сложил руки, уставившись на наместника. У Дойла же глазки нервно бегали из стороны в сторону. Он оглядывал и дюжего немца, который совсем недавно вытолкал его из этого кабинета, и двух московитов, сидевших справа от сумасшедшего ангарца.

— Господа купцы, так что же вас интересует? — начал разговор наместник. — В данный момент наши склады совершенно пусты и никакой продукции пока что нет. Вряд ли мы можем предложить вам в скором времени хоть что-нибудь. Однако вы можете ознакомиться с каталогом нашей продукции.

С этими словами Кузьмин передал Тассеру альбом, над которым все шестеро ангарцев работали не один месяц. В нём была описана, а кое-где и приложена в качестве иллюстрации продукция невеликой пока ангарской промышленности. Томас, приподняв от удивления одну бровь, задумчиво листал альбом. Брайан, поднявшись из-за стола, пояснял на английском языке свойства того или иного товара. Сэр Томас, пролистав весь альбом до самого конца, так и не обнаружил там того, зачем он, собственно, появился на острове.

— Господин наместник, — начал он, подождав, пока Брайан сядет. — Давайте говорить начистоту. Мы знаем, что вы продали датскому королевству мушкеты отличного качества. Они превосходят лучшие голландские образцы. Нам так же хотелось бы получить их в значительном количестве.

— Сэр Томас, вот с этого и надо было начинать, — назидательным тоном проговорил Белов. — Вы же прикидываетесь купцами и дурите людям голову.

Тассер дипломатично промолчал, только лишь разведя руки в стороны.

— Какие у вас полномочия, сэр Томас?

— Я прибыл с ознакомительными целями, — уклончиво отвечал британец. — Я не обладаю посольским статусом. Но мои слова будут сказаны ближайшему помощнику короля Англии — сэру Эдварду Хайду, канцлеру казначейства Его Величества.

Белов удовлетворённо кивнул и, сделав продолжительную паузу, словно собираясь с мыслями, проговорил:

— Дело в том, сэр Томас, что с королём Кристианом, как и с русским царём, нас связывают дружеские отношения и взаимовыгодные интересы. К тому же взаимные интересы Москвы и Копенгагена прекрасно дополняют друг друга, никоим образом не конфликтуя.

— Надеюсь, мы так же сможем иметь дружеские отношения? — воскликнул вдруг Патрик Дойл, удостоившись благосклонного кивка головы старшего товарища вкупе с его недовольным взглядом.

— Возможно, — учтиво ответил Брайан. — Чьи интересы вы представляете, господа?

— Бога и короля! — вновь воскликнул Патрик, снова проявив свою нетактичность.

Тут уже и Белов с неудовольствием посмотрел на Дойла. Тассер немедленно, говоря лишь одними губами, приказал молодому компаньону впредь держать язык за зубами.

— Как сказал мой друг, мы представляем интересы короля Англии, — продолжил Томас. — Карла Стюарта, короля Англии, Шотландии, Ирландии и Островов.

— Насколько мне известно, в данный момент у Карла большие трудности? — сказал ангарец, внимательно наблюдая за британцем.

— Проблемы немалые, но наш король сможет призвать себе удачу. Поражения мы не потерпели, — спокойно отвечал Томас.

— В таком случае, вам следует беречь своего короля и не позволять ему рисковать собой. Ибо он — это то знамя, которое вы несёте. Попробуйте договориться с ирландцами, шотландцами.

— Так что насчёт ваших мушкетов? — Тассер впервые проявил нетерпение, чем выдал своё волнение.

— Касательно нашего оружия, — проговорил Белов. — Я напишу письмо моему князю, вполне возможно, что мы сможем начать поставлять вам мушкеты. Но для этого нам необходимо спокойствие на Балтике. А оно будет обеспечено после победы Дании над шведским королевством, — после чего ангарец замолчал и встал со стула, показывая этим, что время встречи истекло.

— Анна, мать нашего короля — датская принцесса, — вставая, проговорил Томас. — Король Карл вряд ли будет желать поражения отечеству своей уважаемой матери.

— Время покажет, дорогой друг Томас, — позволил себе некую снисходительность Брайан, провожая того до дверей. — Наше сотрудничество будет возможно только после установления мира на Балтике, — напомнил ангарец уже вышедшим из кабинета британцам.

Внешний двор замка был залит ярким солнечным светом, игравшего бликами на окошках низких домиков, стоявших там. Немногочисленные внутри укреплений деревья лениво шумели листвой в угоду мягкому ветерку, дующему с гавани время от времени. А вездесущие воробьи, стайками скачущие по вымощенной камнем мостовой, чирикали громко и весело. Уж им-то было не до человеческих проблем. Открыв окно, Брайан проводил взглядом англичан, сопровождаемых дружинниками до мостика над заполненным водою рвом, после чего он снова сел за стол. Взявшись за карандаш, Белов ещё раз прокрутил в уме весь разговор с британцами и, вздохнув, принялся писать отчёт о переговорах. Опираясь на него, Брайан планировал чуть позже написать в Ангарск более развёрнутое послание, присовокупив своё мнение по вопросу возможного сотрудничества с роялистами.

— И, пожалуй, теперь надо поскорее начать укрепление бастионов и устроить казематы для орудий вокруг замка, — обратился к своим товарищам ангарский наместник. — Бруно, нужен хороший инженер-фортификатор для организации работ. Найдёте в Курляндии такового?

— Отчего же не найти, герр Брайан? — ответил Ренне. — Найдём!

Столичный округ. Ангарский посад, 2-ая линия. Весна 7152 (1644)

Молодой парень в форменном обмундировании, провожаемый семьёй, остановился у околицы. Обняв отца и мать, он взял на руки Андрейку, сына соседей, так же провожавших его сегодня. Малыш доверчиво прижался к нему личиком и цепко обхватил ручонками за шею, после чего немедленно захныкал.

— Ты иди, Сташко, — проговорила мать, забирая Андрейку на руки. — Что влагу разводить, да сердце изводить? Вона, пароход гудки даёт, а значит, ждут тебя.

— Ну бывай, сын! — ещё раз обнял сына Славков-старший. — Служи по чести. А за нас не беспокойся, всё будет хорошо. Ты главное опосля по рации в весточке обскажи всё как есть. Староста передаст.

— Хорошо, отец! — воскликнул Сташко и, придерживая рукой винтовку, припустил к пристани.

Он и ещё дюжина молодых жителей Ангарска отправлялись на верфи Албазина, где были заложены остовы двух кораблей-близнецов — корветов «Удалец» и «Забияка». Пароходу, что вёз работников до самого Читинского острога, оставалось забрать ещё небольшие группы людей в Усолье и Новоземельске. Судно, пыхтевшее чёрным дымом, тянуло за собой и баржу с машинами, узлами и механизмами для паровых корветов. Вскоре второй пароход должен будет туда же доставить с Ангары оставшиеся части машины, снасти и вооружение для корветов.

К своим неполным двадцати годам Сташко Славков окончил с отличием среднюю школу, прошёл курсы стрелков и последние два года обучался в Удинском военном училище на артиллериста. Пример Яна Вольского, переселенца из числа литвинов воодушевлял Славкова ещё в училище. Вчерашний сын часовщика из Орши сейчас был капитаном артиллерии в Сунгарийске — важнейшем форпосте всего княжества. Попутно с основным обучением он учился выполнять плотницкую и столярную работу, которая была нужна на верфях. Да и знание какого-либо ремесла — это необходимость для каждого ангарца. Ведь армейская жизнь — она такова, что сегодня ты стреляешь во врага, а завтра ты строишь, ремонтируешь, льёшь металл или водишь пароход. Так и в Албазине — сначала корабль надо было, что называется, сделать, а потом на нём служить. Датские и немецкие мастера-корабелы недолго обсуждали проект корветов группы капитана Сартинова. Как профессионалы своего дела, они поначалу сдержанно, а потом и восторженно оценили знания ангарцев, в том числе в вопросе решения проблемы поперечного изгиба балок. Под руководством бывших офицеров Северного флота мастера смогли научиться количественно определять напряженное состояние элементов корпусных конструкций и рангоута, заранее рассчитывать водоизмещение корабля, а табель корабельных пропорций стал для них сущим откровением. Многие работы офицеров европейцам и вовсе нельзя было показывать, ибо в этом случае их и вовсе не следовало бы отпускать домой. Ни к чему было заниматься прогрессорством европейского кораблестроения. От датчан сначала требовалось сработать на наклонном стапеле киль со штевнями, днище и борта судна по всей высоте со всем набором и обшивкой — то есть сделать эдакую водонепроницаемую скорлупу будущего корвета. Уже потом, на втором этапе, скорее всего на следующий год эту пустую скорлупу нужно было, освободив от распорок, спустить на воду. Ну а далее датчане должны будут показать своё искусство устройства облегчённого парусного вооружения — такелажа, рангоута и парусов.

Конечно, не стоило ожидать, что такая работа будет скорой, но она была необходима по нескольким причинам. Самая важная из них состояла в том, чтобы замкнуть цепь первой волны экспансии Ангарии. Сейчас, когда первоангарцы ещё были полны энергии, нужно было максимально прочно закрепиться на рубежах. Уже потом расширять эти рубежи предстояло их потомкам. И хотя Соколов думал о большем, многим казалось — вот он, край. Корветы должны были закрепить ангарское княжество на побережье Японского моря. Хотя почему Японского? Сейчас имя это было вакантно, у ангарцев имелась возможность назвать его на своё усмотрение. С помощью корветов ангарская власть планировала встать твёрдой ногой в заливе, который члены пропавшей экспедиции знали как залив Петра Великого. Там планировали основать Владивосток. В том же районе должны были расселиться все поморы. И туда же, на причудливо изрезанные скалами, заливами и бухточками, окаймлённые многочисленными островами берега планировали переселить всех айнов из устья Амура. Богатый самыми разнообразными дарами моря край с прекрасной природой и более мягким климатом, должен был стать непременным владением Ангарска. И уже оттуда можно было осуществлять сотрудничество со всеми странами и народами региона, а также отстаивать свои интересы, защищая Приморье от непрошеных чужаков.

Сидя на ящиках, покрытых непромокаемой тканью, Славков с грустью смотрел на проплывающие мимо зелёные берега. Родные берега? Он поймал себя на мысли, что действительно родная Белозерская земля с какого-то момента исчезла для него. Что она где-то там, в густоте белого тумана, в рассказах отца и старшего брата. Далёкая и недоступная, отчего-то холодная и недобрая. Он не понимал, почему так стало. Сташко не помнил ничего плохого, что бы с ним там случилось, но и ничего хорошего он не мог сказать о прошлом. Будто и не было его. Крепко задумавшись, он и не сразу заметил, что к нему кто-то обратился.

— Привет, ты чего нос повесил, братишка? — подошёл к Славкову широкий в плечах парень лет двадцати пяти. — Не грусти, домой успеешь ещё вернуться. Иль по девахе какой грустишь? Тогда да, оно дело такое, — стукнув прикладом винтовки о доску палубы, он присел рядом со Степаном и протянул тому руку. — Аким!

Славков пожал протянутую ладонь и произнёс в ответ:

— Сташко.

— Откуда будешь, дружище?

— C Ангарска, — ответил тот, после чего, подумав, добавил, — а вообще, с Белозёрья.

— А я с Мезени, с Беломорья, — широко улыбнулся Аким. — Вот так мы с тобой на Беловодье и оказались! А ты тоскуешь! Эх, Сташко, нет тут времени тосковать!

— Погодь, — буркнул Славков. — Нешто Беловодье тут?

— А то! — воскликнул помор, вскинув руки. — Скоро сам увидишь, как на Байкал-батюшку выйдем.

— Был я там, знаю, — кивнул головой Сташко.

— Ну вот, а ты я смотрю, в артиллеристах ходишь? — Аким указал на значок артиллериста второго класса, висевший на кителе его собеседника. — Доброе дело. А мне одна дорога — в моряки, иного не дано.

— Парни говорили, на следующий год уже на воду корветы спустим? — спросил Славков. — Сладим ли?

— Сладим! — воскликнул помор, хлопнув товарища по плечу. — Нешто мы сладить корабль не сможем? Вот умора будет! А через два года будем Владивосток с тобою, Степан, ставить! Чуешь?

— Владеть Востоком будем! — с готовностью ответил Сташко.

Пароход, тем временем, приближался к Усолью, чтобы забрать там ещё два десятка молодых ребят с горящими от гордости за себя глазами. Не каждому дано стать членом первых морских команд! Только лучшие этого достойны.

Глава 14

Забайкальское воеводство. Селенга, июнь 7152 (1644)

Лошадь шла уверенно и размеренно, лениво помахивая хвостом. Когда же звенящие на жаре насекомые особо докучали животине, то она, потряхивая ушами и фыркая, качала головой. Дорога, накатанная телегами, тянулась по выпасному лугу, который раскинулся с обеих сторон колеи. В высокой траве шуршала, стрекотала и попискивала жизнь. Полуденное солнце стояло высоко, было душно и жарко. Телега частенько подрагивала на неровностях, и тогда позвякивала железная утварь и инструменты, сложенные там. На ящике с гвоздями сидел, облапив винтовку Миклуш, рядом с ним, подложив под голову мешочек с горохом, посапывал разморенный на жаре Варас. Лошадью управлял Чоткар, сельский силач и объект мечтаний практически всех девушек из трёх марийских сёл на Селенге. Подвода держала путь от Селенгинска — основной крепости на реке до Петропавловки — одного из селений присланных царём Михаилом марийцев. Этих людей в основном расселили по Ангаре, а шесть сотен из них, составлявших третью часть из этого народа, отправили в Забайкалье, на распахиваемые там земли. Так и появились на забайкальской земле сёла Петропавловка, Душенино и Параньга. Располагались они одно за другим, растянувшись на полтора десятка километров. Первое село было в паре километров за ближайшим невысоким холмом, и лошадь, почуяв скорый обед, прибавила шагу. Какое-то движение отвлекло взгляд Миклуша, и подобравшийся парень заметил на склоне холма фигуры нескольких всадников.

— Гляди, Чоткар! — Миклуш приложил ладонь ко лбу и, морщась, указал на пригорок. — Казаки?

— А кому это ещё быть, дружище?

— По-моему, это не они.

— Значит башкиры, — пробасил равнодушно Чоткар. — А казаки должны быть рядом. Они вместе охраняют сёла.

— Ты бы лучше лошади ходу дал, — холодно ответил Миклуш. — Не похожи они ни на башкир, ни на казаков. Одёжка не та, степняки это.

— Да какие степняки? — воскликнул собеседник. — И не буди ты Вараса, он вчера всю ночь работал в башне. Ты когда степняков вообще видал?

— Видал, Чоткар! Видал! — нервными, а оттого резкими и неловкими движениями крестьянин снарядил таки винтовку. — У крепости были такие всадники, что с товаром пришли до местного воеводы.

— Эй! — прикрикнул на товарища крепыш. — Это буряты! Они с ангарцами заодно! — но всё же стеганул лошадёнку.

Миклуш однако, озирался по сторонам и шипел ругательства, выговаривая приятелю за то, что тот не стал ждать казаков, а решил уйти перед обедом. А сонный Варас только и хлопал глазами, не понимая, отчего один его друг взъелся на второго.

— Чего такое, братья? — проговорил Варас, с недоумением поглядывая на товарищей.

— Чего-чего? — подразнил приятеля Миклуш. — Вон, смотри чего! — он указал ему на четвёрку всадников, что беззвучно сопровождала телегу в сотне метров от них.

Мариец глаз не сводил с всадников, всё так же неторопливо сопровождавших одинокую телегу. Миклушу стало совсем тоскливо, когда такая же четвёрка появилась и с другой стороны. Теперь и Чоткару не нужно было ничего доказывать, нещадно нахлёстываемая кузнецом лошадь неслась вперёд, насколько ей хватало сил. Варас, тем временем, так же как и Миклуш, зарядил своё ружьё, напряжённо ожидая худшего. Степняки не заставили себя ждать и постепенно охватывали телегу марийцев с обеих сторон. А когда один из всадников натянул лук, грянул выстрел. Конь неприятеля, тонко заржав, упал на передние ноги. Упав затем на бок, животное придавило ногу замешкавшегося всадника, отчаянно завизжавшего от боли. Остальные степняки засвистели и загикали, а мгновение спустя в сторону мужиков было выпущено семь стрел и лишь две из них не нашли цели. К великой удаче, ни одна из них не стала смертельной. И пусть у Чоткара в плече сидело два оперённых древка, кузнец продолжал править лошадью. Миклуш, отломав наконечник, вытащил стрелу из предплечья Вараса, шипящего от боли. Марийцы успели выстрелить ещё четыре раза, свалив на землю трёх неприятелей. Большего они не успели сделать. В горло кузнеца вонзилась стрела и Чоткар, выпучив глаза и яростно хватая руками воздух, повалился назад. Варас потерял сознание от боли и шока, когда в его грудь воткнулись две стрелы, и он упал на ящики. Степняки, крепко сидя в седле, продолжали осыпать повозку стрелами, зажимая её с флангов и постепенно сближаясь. Миклуш сопротивлялся дольше всех. Он испустил дух, не успев выстрелить в последний раз, когда одна стрела пробила ему грудь, а вторая — шею. Уже через несколько минут усталая лошадь остановилась, беспомощно вскидывая голову. Освободиться от мешающих ей стрел в шее она не могла, а подрагивающие ноги предательски подкашивались. Прошло ещё немного времени, и она упала наземь, шумно и хрипло дыша. А в повозке уже хозяйничали враги. Сбросив тела убитых ими людей в придорожную траву, они принялись рассматривать содержимое мешков и ящиков, составленных там. Разочарованно глядели степняки на горох, картошку и прочие припасы. Не добавили им радости поживы и железные скобы, гвозди и прочий инструментарий. Ничего реально ценного ни на трупах, ни в повозке найдено не было. Лишь с одного из мертвецов сорвали маленькую серебряную ладанку. Тем временем, к столпившимся у телеги нескольким воинам подскакал сотник Ценгун.

— Эй вы! А ну, вперёд! Живо! — он указал рукоятью плётки на уходящие к селу фигуры сотен воинов. — И без вас будет кому там покопаться!

Ценгун, вытянув одного из воинов плёткой вдоль спины, заставил его положить обратно в повозку и ружьё Вараса, да поспешать за остальными. После прошлогоднего неудачного нападения на неведомых пришельцев, Тушету-хан Гомбодорджи искал способ уязвить их, не нападая на крепость. Ибо он понимал, что теперь, когда оплот чужаков стоит крепкой твердыней на берегу Селенги, по которой ходят их корабли, нападение будет обречено. Но ему помогли торговцы, ходившие к пришельцам, когда снег ещё лежал на землях ханских данников. От них Гомбо узнал о поселениях, что строились ниже по течению реки. И тогда он понял, — вот она, лёгкая добыча и полон! Всю весну тушету-хан рассылал людей по становищам своих вассалов, чтобы ко времени, когда земля высохнет, их отряды были у его троюродного брата, военачальника Джебсцуна. Пройдя через земли бурятских родов, совсем недавно прекративших платить дань тушету-хану, полуторатысячный отряд Джебсцуна вышел к Селенге, не замеченный разъездами чужаков. Во время похода удалось застичь врасплох и вырезать два становища бурятов, этих подлых перебежчиков, которые посчитали, что могут уйти в подданство к пришедшим с севера чужеземцам. Теперь путь к Селенге был открыт и, отправив разведчиков к крепости врага, военачальник приказал отряду спешно идти на селения. Подойдя к первому из них, Джебсцун приказал обложить село небольшими отрядами, чтобы не позволить осаждённым передать весть о нападении.

* * *

Ряжай, староста Петропавловки, с тревогой вглядывался в берег Селенги. Совсем недавно до деревни донеслись звуки далёких выстрелов. А уже через несколько минут подростки, пасшие коров, рассказали про незнакомых всадников, показавшихся в ближнем перелеске. И сейчас он сам видел их. Несколько воинов, похожих на тех бурят, что марийцы видели ещё в устье Селенги, объезжали селение, словно оценивая его. Петропавловка была прикрыта частоколом, а на нескольких домах были оборудованы башенки для стрельбы.

— Ряжай, надо сообщить в крепость, — проговорил Пегаш, назначенный в Селенгинске старшим по безопасности.

— О чём сообщать? — удивился староста. — О тех всадниках? Их слишком мало, чтобы беспокоиться.

— А как же выстрелы, что мы недавно слышали? Ежели не Чоткар, то кто это был?

Когда из-за холма показались плотные ряды степняков, Ряжай моментально поменял свой настрой. А Пегаш не медля более ни минуты, побежал в правление связываться с крепостью, чтобы сообщить о появившихся у селения чужих воинах. Как и требовали от него правила безопасности. Набат возвестил жителям Петропавловки об угрозе нападения. Мужчины доставали ружья и винтовки, хватали боеприпасы и занимали свои места на стене или в башнях, кои каждому Пегаш определили заранее — ещё при строительстве частокола.

— Крепость, крепость! — вызывал тем временем селенгинского радиста сельский безопасник. — Петропавловка на связи!

А всадники между тем начинали крутить свою карусель вокруг стен селения, постепенно убыстряя бег лошадей. Топот сотен лошадиных копыт сливался в непрерывный гул, не самым лучшим образом воздействующий на неопытных ещё в военном деле сельчан. Не сказать, чтобы они опасались боя или, тем более, трусили. Вовсе нет. На Ангаре все мужчины и подростки в обязательном порядке прошли курсы стрелкового боя и сдали зачёты по стрельбе, перезарядке на время и чистке оружия, а наиболее толковые и любознательные обучались самостоятельному снаряжению патронов.

— Наши-то, Чоткар и Варас с Миклушем, выехали из крепости ещё с утра, — вернулся к старосте Пегаш. — Не иначе, спрятались или погибли мужики.

— Надо принести жертву! — Ряжай приказал зарезать белого барана, соблюдая ритуал.

Напряжённо наблюдая за вереницей чужаков, кружащих вокруг селения, марийцы ждали, что же будет дальше. Степняки не заставили себя долго ждать. Словно по общей команде они принялись пускать стрелы в защитников села.

— Стреляйте, братья! — Пегаш закричал, что было силы, когда увидел, что несколько человек упало и их белые одежды окрасились кровью. Винтовки подхватили подростки, а женщины оттащили раненых в дома, чтобы оказать помощь. Двоих убитых сложили у стены, прикрыв материей. Началась пальба. Всадников вышибало из сёдел, раненые лошади ржали и храпели. На землю, орошённую конской и человеческой кровью, кувыркнулось уже с десяток степняков. Кто-то из них пытался отбежать в сторону, но был немедленно сбит и затоптан лошадиным валом, не успев и вскрикнуть. Над частоколом стоял сизый пороховой дым, скрывая отбивающихся марийцев в своём мареве. Сыновья сражавшихся мужчин, сидя на мостках, заряжали и передавали им ружья и винтовки, чтобы обеспечить нужный темп стрельбы. Пегаш снова связывался с Селенгинском, нужно было вызвать подмогу — всё-таки врагов было слишком много, а раненые продолжали пополнять организованный в избе правления лазарет. Некоторые молодухи были близки к истерике. Заметив это, старостиха Ануш наорала на них и приказала греть воду, да рвать тряпки на бинты. Кое-кого пришлось и отхлестать по щекам. После этого восстановилось молчаливое спокойствие и женщины продолжали помогать раненым мужчинам.

Карусель степняков продолжала вертеться живым кольцом вокруг стен, но гиканье и посвист постепенно угасали, и всё больше раздавалось гневных воплей и криков, изрыгающих ругательства, полные бессилия. Марийцы, тем временем, уже наученные потерями, приноровились ловчее прятаться за укреплениями и палить в неприятеля. А враги уже постепенно снижали темп, в первую очередь из-за того, что образовывающиеся завалы из трупов людей и животных не давали возможности продолжать круговерть. Трупы приходилось огибать, перепрыгивать, а значит — терять заданный ритм. Обороняющиеся это использовали сполна — всё больше недвижных степняков лежало перед посёлком. Немало было и тех, кто оглашал окрестности предсмертным воем.

— Ну что там? — нетерпеливо крикнул Пегашу взмокший от жары и неимоверной усталости Ряжай. — Помощь будет?

— Да! — кивнул тот. — В крепости переполох. В нашу сторону вышел караван до Параньги. Воевода Кузьма Фролыч выслал отряд казаков, чтобы опередить его.

— Как Чоткара вообще выпустили без сопровождения казаков!? — воскликнул староста, поймав на лету заряженную сыном винтовку, он выглянул из-за частокола и выцелив натянувшего лук степняка, выстрелил.

— Уходят! Убегают! — раздались торжествующие крики со стен. — Проклятые, бегите отсюда!

Потеряв ещё с дюжину воинов, враги отступили от стен посёлка, рассыпавшись по полю. Марийцы, отбившие штурм врага, торжествующе поднимали руки вверх, обнимали друг друга. Измокшие, обессиленные, но донельзя радостные, они поздравляли своих товарищей с победой.

— Быть может, они ещё вернутся? — проговорил Пегаш, снова направляясь к радиостанции.

Ряжай молча проводил его глазами и вдруг закричал на одного из улыбавшихся мужиков, чей когда-то белый рукав рубахи сейчас был красен от крови:

— Кокша! Задери тебя медведь! А ну живо рану промывать и замотать холстиной!

* * *

Джебсцун, собравший своих командиров в ближайшем к холму перелеске, был в бешенстве — откуда у неприметного посёлка огненный бой? Это же обычные скотоводы! Араты! Откуда такое богатство?

— Возможно, в каждом посёлке стоит сильный гарнизон? — осторожно предположил сотник Ценгун.

— Ты что слеп, как ночная крыса? — прорычал военачальник. — Это были араты! Простые людишки!

Остальные сотники согласились со своим начальником, а недруг Ценгуна, сотник Арвай сказал:

— И у каждого было не по одному стволу! Они меняли их, один за другим. За короткое время мы потеряли восемь десятков нукеров.

— Готовьтесь к ночному штурму! — рявкнул Джебсцун, разом оборвав излишнюю болтовню своих сотников. — А сейчас ставьте котлы на огонь, воинов пора кормить! После обеда — делайте огненные стрелы и шесты. Вяжите лестницы! Пошли вон!

Однако в котлах ещё не успело свариться просо, как в лагерь вернулись посланные к крепости разведчики. Точнее, половина от их числа. Джебсцун, встав с циновки, с каменным лицом вглядывался в приближающихся воинов. Их командир, спешившись на ходу, подбежал к военачальнику и, низко поклонившись, доложил, не поднимая головы:

— Господин, сюда спешно идёт сильное войско из крепости!

— Как! Откуда они узнали? Никто не покидал этого селения, мои люди обложили его со всех сторон! — покраснел от гнева Джебсцун.

— Значит, у чужаков были дозорные, господин, — склонился разведчик.

— Сколько их? — рыкнул степняк.

— Четыре сотни, не меньше.

Это стало неприятным ударом для начальника отряда. Выяснив, что враги будут здесь совсем скоро, начальник отряда вскочил на коня и приказал воинам готовиться к бою.

Через некоторое время к лагерю прискакали ещё двое воинов, доложившие, что отряд врага сильно растянулся, а телеги с пушками значительно отстали.

— А конные мчат сюда, у каждого из них есть огненный бой! — осаживая взмыленного коня ударами пяток, прокричал всадник.

— Когда они будут здесь? — напрягся Джебсцун.

— Скоро, очень скоро! — воскликнул воин. — Они видели нас и поначалу бросились толпой в погоню. Двоих наших свалили с коней, но вскоре мы оторвались от погони.

Тут же забегали люди, заржали кони — каждый из командиров собирал свой отряд, готовя воинов к скорому бою. Джебсцун с закипавшим в душе гневом видел, что лица воинов не были полны решимости и отваги, как перед нападением на селение. Он понимал, что его люди не выдержат столкновения с этим противником. Частый огненный бой вражеских солдат не давал ему возможности победить. Стало быть, думал он, оглядывая своих воинов, эти люди непременно разбегутся под обстрелом. Что это такое, степняк помнил слишком хорошо. Прошлым летом он едва остался жив после той кровавой бойни на Селенге. Теперь он понял, что надо делать…

— Слушайте меня, воины! Мы уходим домой! — огрев вставшего на дыбы коня плёткой, он поскакал на восток, в сторону редколесья, подальше от приближающегося противника.

* * *

После ухода отряда, спешно собранного Усольцевым, в Селенгинске за старшего оставался лейтенант Владимир Басманов. Он был ещё из первоангарцев, число которых в этом воеводстве было меньше всего во всей Ангарии. По своим функциям Владимир не был управленцем — он отвечал за работу радиосвязи. Он, согласно инструкции, должен был по каждому нештатному случаю связываться с острогом в устье Селенги — небольшим поселением, где останавливались пароходы после перехода Байкала или перед ним. Постоянно тут жило лишь двадцать шесть человек — род Виктора Сафарова, одного из тех мичманов, кто попал первым в этот мир, если не считать погибшего канадского эколога. После того, как члены пропавшей экспедиции взяли курс на строительство цивилизованного общества и индустриализацию, он попросил Смирнова позволить ему пожить вдали от рождающегося на его глазах ангарского социума. После семнадцати лет, прожитых вместе с тунгусами он не нашёл в себе сил вливаться в новое строительство и хотел, в отличие от своего товарища Николая Васильева, дожить свой век подальше от фабрик и цехов. Посовещавшись с Соколовым, полковник предложил ему переселиться в дельту Селенги, где ставилось зимовье для радиоточки, работавшей на связь с Читой, Нерчинском и Селенгинском. Так зимовье получило неофициальное название Сафаровский острог. Передаваемая из забайкальских посёлков информация приходила в зимовье, а оттуда уходила в Порхов либо Новоземельск. Сам Виктор в радиопереговорах участия не принимал, обычно посменно работали его старшие сыновья Динар, Айрат или Рамиль. С ними-то и должен был немедленно связываться Басманов, как только ему стало известно о нападении на Петропавловку. Но его обескуражил приказ воеводы — в неожиданно резком тоне Кузьма Фролыч приказал ничего не сообщать в эфир. До тех пор, пока он не вернётся с победой. После того, как за Усольцевым закрылась дверь, лейтенант ещё с минуту оставался недвижим, переваривая сказанное ему. Сказать, что он был поражён, означало ничего не сказать. Во Владимире кипела целая гамма чувств, начиная от недоумения и заканчивая гневом. И вполне естественно, подобный приказ Владимир проигнорировал. Первым делом он ещё раз связался с марийской деревней. Тамошний помощник старосты передал ему последние новости. Пегаш сообщал, что враг, не выдержав огня, отхлынул от частокола и сейчас степняки находятся на удалении от стен деревни, держа несколько групп всадников на виду. Владимир предположил, что это делается для того, чтобы никто не вышел из деревни. В остальных деревнях раций не было и марийцам в некоторой степени повезло, что была атакована Петропавловка.

— Каковы итоговые потери, Пегаш? — бесстрастный голос радиста не выдавал его волнения.

— На стене погибло трое, много посечённых стрелами. Если к ночи никто не умрёт, то остальные выживут. И пропало трое вышедших на телеге из крепости с утра. Пока от них весточки нет.

— Сколько человек потерял враг, знаете?

— У стены лежит семь десятков и ещё восемь мёртвых степняков. Дюжину ещё живых мы затащили внутрь.

— Добро! Нам будут нужны несколько врагов для расспроса — постарайтесь выходить их! Помощь уже рядом, держитесь! — послышалось из динамика.

— Да мы и ещё раз этих поганцев отгоним, ежели сунутся, не сумневайтесь! — воскликнул Пегаш, выпятив грудь вперёд, гордый за своих товарищей.

Луг близ Петропавловки

Кузьма Усольцев, раздосадованный плохими новостями, поторапливал своих людей. Разномастный отряд, состоявший из казаков, башкир, оказаченных бурят и стрелков, посаженных на коней, а также четырёх картечниц, уложенных в повозки, спешил к осаждённой деревне. Лёгкая кавалерия заметно оторвалась от медлительных повозок и воевода, махнув рукой, приказал казакам и башкирам уходить вперёд, чтобы поскорее достичь места схватки. Ведь у его воинов были карабины, разве с ними можно проиграть бой? Ему только и надо — добраться до врага, а уж там он покажет ему, кто тут хозяин! Кузьма вглядывался вперёд, находясь в авангарде отряда, надеясь увидеть, наконец, противника. Вскоре показался холм, за которым находилась Петропавловка. Казаки и стрелки зарядили оружие, придержали лошадей. Но что такое? Непривычно тихо у деревни.

— Вперёд! — крикнул Усольцев, хлестанув коня плёткой.

Так и есть! Степняков у селения не было. Лишь только её жители, которые уже занимались расчисткой земли от трупов и разделывали на мясо погибших или прирезанных коней врага. Несколько пленных степняков таскали трупы под смешки и улюлюканье детворы и подростков. Взрослые же деловито прохаживались рядом, высматривая, чем бы поживиться у мертвецов. Подошедший к воеводе староста Ряжай отчитался о геройстве своих земляков и жертвах, понесённых деревней при обороне.

— Пошто шапку не снимешь перед воеводой? — смерил тяжёлым взглядом Ряжая ангарец. — Иль ты нонче герой, яко в былинах богатыри иные бывают?

Мариец будто бы поперхнулся и тот час же, сильно смутившись, стянул войлочную шапчонку.

— То-то же, — ухмыльнулся воевода. — А чего же тогда помочи хотел, коли и сам отбиться смог? — рассмеялся Усольцев.

— Телегу-то не видали по дороге? Наши людишки там были, Чоткар-кузнец, Варас да Миклуш… — Староста замолк, когда увидел, что воевода поворотил коня и окликнул кого-то из своих людей.

— Нет дядька, не видали мы телеги. Лугом пошли, дорогу в стороне оставили, — ответил за Усольцева один из молодых казачков. — Коли хочешь, сейчас же поскачем до дороги!

А вскоре, ожидая когда сын приведёт ему коня, староста Ряжай стал свидетелем непонятной сцены — двое стрелков в серых кафтанах что-то выговаривали самому воеводе, стараясь делать это как можно незаметнее. Кузьма Фролыч, морщась, при этом отмахивался от них, словно от надоевших баб. Стрелки же, поворотив коней, вскоре рысью ушли обратно, а воевода, спешившись, пошёл к степнякам.

— Дядька, ну что ты? — окликнул Ряжая казак, но староста его уже не слушал.

Мариец бросился к воеводе, вопя, что было мочи:

— Не мочно, воевода, батюшка! Помилуй нехристей, не мочно так! Нужны они для расспросу! С крепости… передали…

Остановили его двое дюжих казаков. Словно налетев на стену, староста, ткнулся в кафтаны и едва удержался на ногах. Он знал, что эти степняки должны быть расспрошены, как и приказали ему из самой крепости. Как можно ослушаться радиста? Зарезав одного, пойманного хохочущими казачками степняка, Усольцев с неудовольствием подошёл к кричащему, как дурень, черемису.

— Я тут князем Соколом поставлен! Моё се дело, а не токмо твоё разумение, — прорычал Кузьма Фролыч, притягивая старосту за ворот. — Да уразумел ли ты? Отвечай!

— Уразумел я, батюшка воевода! — обречённо проговорил Ряжай.

— Неча им по земле ходить, коли на ангарцев посягнули! — прокричал, дабы все услышали, воевода. — Так и впредь будет! А коли ослушается кто — тому плетей всыплю!

Казаки с гиканьем снова принялись ловить тоненько подвываюших, пытающихся убежать, одуревших от страха степняков. Вскоре всё было кончено — пятеро пленённых врагов были зарезаны и брошены в телеги, на которых мертвецов вывозили к дальнему холму. Туда же подросткам было приказано таскать хворост. Ряжай тем временем, подозвав стоявшего столбом сына Пегаша, прошептал тому, чтобы отец немедленно спрятал трёх раненых степняков на сеновале. Лишь после этого, нацепив поданный уже своим сыном карабин, староста, в сопровождении ещё троих мужиков и нескольких казаков, отправился по поиски пропавшей повозки. Небольшой отряд поскакал по дороге на крепость. Несколько раз им встретились неубранные ещё мёртвые степняки, коих застрелили при их отступлении. Вскоре, после того, как всадники обогнули холм, одиноко стоящая телега была найдена. Как и лежавшие в траве рядом с ней тела троих земляков старосты, истыканные стрелами. Ряжай молча слез с лошади, а за ним спешились и остальные. Отогнав насевших на тела мух, староста с помощью казака осторожно положил в телегу первого мертвеца. Марийцы же покуда выпрягали мёртвую лошадку и снимали седло с одного из своих коней, чтобы впрячь его в повозку.

— Надо же, не доехали мужики самую малость, — проговорил Ряжай понуро, поправляя руку погибшего Чоткара.

Столичный округ, Ангарский Кремль. Июнь 7152 (1644)

На берегах Ангары стояла тёплая летняя ночь. Слишком спокойная и тихая, она могла бы ввести в заблуждение любого человека, который утверждал бы, что нет более мирного места на всей Земле. Любой местный тунгус, сказавши так, мог быть уверен в своих словах — ибо без малого полтора десятка лет не было ни одного разгромленного или сожжённого становища на землях князя Сокола. Мир, казалось, пришёл в эти места навечно. Возможно, так оно и было. Однако то, о чём может помечтать иной тунгус или крестьянин, князю думать запрещено. Именно эти мысли сейчас вертелись в голове руководителя Ангарии. Всю ночь в его кабинете горели фонари. Как только в столицу пришло сообщение о происшествии в Забайкалье, Вячеслав, не медля ни минуты, послал за Радеком и связался с Петренко, передав воеводе пограничного края всю информацию о случившемся. Профессор прибыл с сыном Мечиславом. Соколов, согласно уговору, поднял Станислава — их сыновья должны быть в курсе происходящего в Ангарии и видеть решение возникающих проблем, а так же участвовать в их обсуждении. Дарья так же встала с кровати и, войдя в кабинет вслед за мужем, прислонилась к каминной стенке, тихонько наблюдая за разговором.

— Ну что скажешь, Вячеслав? — Радек отошёл от окна и опёрся о стол обеими руками. — Доигрались мы в делегирование полномочий на местах?

— Петренко говорил, что он своим рейдом мог бы и отряд угробить по частям, — проговорил Соколов. — Наши из Сунгарийска передали, он пушки оставил почти без прикрытия. Ушёл вперёд…

— Пленных резать! — оборвал друга Николай. — И это ещё Басманов поначалу не передал, что ему по морде дали, словно он мальчик какой-то!

— Это селенгинский воевода? — спросил Стас, сын Соколова. — Усольцев?

Поначалу никто в Ангарске и поверить не мог в случившееся на Селенге. Слишком уж дико было подобное для людей из России. Невероятное. Даже слабая готовность селений к отражению атаки врага, неудовлетворительное управление воинским контингентом и пренебрежительное отношение к подчинённым не так повлияло на руководителей ангарского социума, как избиение лейтенанта-радиста.

— Заигрался твой протеже в воеводу, Вячеслав! Власть почуял, будто земля из-под ног ушла, — говорил Радек. — И, я уверен, он думает, что не сделал ничего предосудительного.

— Николай, ты тоже голосовал за то, чтобы назначить его воеводой, — проговорил Соколов. — Но я виноват в первую очередь. Я хотел, чтобы человек этого века стал нашим товарищем, коллегой. Я думал, на него повлияет Марина Бельская. Но видишь, этот жестокий век диктует своим детям свою же модель поведения.

Однако Николай покачал головой:

— А ты возьми Бекетова — он же управленец от Бога! Сам знаешь, как он прекрасно справляется за Сазонова в Албазине, сколько он сделал для упрочения нашего славного имени. И заметь! — профессор поднял указательный палец вверх. — Ни капли заносчивости, никакой спеси.

— Да он с нами постоянно советуется, если в чём-то не может разобраться, — согласился Вячеслав.

— Вот! А сколько раз с тобой советовался Усольцев? — нахмурился Радек. — Полагаю, ни разу?

— Короче, Николай, снимать надо Кузьму, это ясно, как Божий день, — стараясь говорить спокойным тоном, пытался утихомирить профессора Соколов. — А дальше что?

— В смысле? — тяжело опустился на обитый кожей диван Радек. — Кого ставить в Селенгинск начальником? Кандидатов найдём, я думаю.

— А если Бекетова? — сказал вдруг Станислав. — Вы же его хвалили.

— Хорошо, а кого оставим начальствовать в Албазине? — флегматично проговорил Николай Валентинович.

— До постройки корветов можно остановиться на кандидатуре Сартинова. Он имеет большой опыт управления, да и нештатные ситуации ему знакомы. К тому же сейчас албазинские верфи — это приоритетная стройка, — размышлял Соколов. — Почему бы и нет?

— В Бекетове я уверен, в Фёдоре Сартинове ни секунды не сомневаюсь. Мужик он волевой и требовательный, — соглашаясь, поднял ладони Радек. — Что с Усольцевым делать?

— Петренко предлагал вырвать ему ноги, — усмехнулся Вячеслав.

Услышав это, оба подростка переглянулись, не веря в столь чудовищное наказание.

— Оставь ты эти шуточки, Слава! Вопрос более чем серьёзный, — поморщился Радек, успокоив ребят.

Соколов предложил посадить Усольцева на землю, то есть выделить ему свой надел земли в ангарском посаде. А в будущем занять Кузьму работой в каком-нибудь цеху. Но такой сценарий предполагался только при искреннем согласии селенгинского воеводы с этими условиями. Ангарцы помнили, что в своё время Кузьма Фролыч помог им в привлечении на службу в Ангарию большого числа казаков и участвовал в становлении забайкальского казачества. Ну понимает этот человек власть, как инструмент, данный ему на веки вечные, коим он может крутить, как захочет. Что тут поделаешь? Не казнить же его? Разве казнить волка за его жестокость — дело? Нет, конечно. И тут Соколов решил поступить с Кузьмой по-человечески, дать ему новые условия существования. А коли наука не будет впрок, то Бельская лишится мужа. Это предложил Игорь Матусевич, предостерегая Вячеслава о том, что Усольцев, оскорбившись, может поднять казачков и пошалить в своё удовольствие. Поэтому, было решено вызвать Кузьму в Ангарск, а уж здесь обо всём и поговорить. А коли заартачится казак, то хорошим дело сие не кончится. На том и порешили. А к кадровой политике теперь отношение было самое трепетное. Назначать воеводу можно было по общему согласию Совета, а выбирать кандидатуру только из тех людей, кто продолжительное время работал управленцем и зарекомендовал себя с самой лучшей стороны.

Также в один из предрассветных часов радиоэфира Соколов договорился с Матусевичем и Петренко о разработке ими плана создания и функционирования службы исполнения наказаний. И если функции суда по поры брал на себя Совет, то репрессивные меры возьмёт на себя этот орган. Случай с Кузьмой Усольцевым дал понять, что ссылкой на работы тут отделаться не получится. Такой человек, при малейшем намёке на неподчинение центральной власти должен быть устранён. А для начала — изолирован. Для этого подходила соболиная ферма на байкальском острове Ольхон.

Ленское воеводство. Золотой прииск на Витиме, июнь 7152 (1644)

В конце июня до зимовья дошёл, наконец, пароход. В течение месяца его волокли с илимского притока до Киренги, а потом монтировали машину и вооружение. Пароходом всё же, его назвать было сложно, ведь изначально судно проектировали как буксир для угольных барж. Это был небольшой кораблик с четырьмя картечницами на бортовых вертлюгах. Из-за коварности казачков пришлось из столь нужного на Ангаре буксира делать военный кораблик на Лене, ведь строить новый пароход — долгий и трудоёмкий процесс, а тащить по волоку один из имеющихся — слишком сложно, да и без разборки машины в этом случае не обойтись. А этот работяга притащил с собой ещё и три плота с инструментами и вооружением для витимского зимовья и для строящегося Ленска — пограничного с ясачными землями казацких острогов на этой великой реке. Аркадий Ярошенко становился начальником новообразованного Ленского воеводства — то есть он автоматически входил в Совет, высший орган власти Ангарии. Петренко, годами создававший во Владиангарске пограничную стражу, мог быть уверен в своём товарище. Аркадий не подведёт. Как и надеялись в Ангарске, зимнее нападение на витимский посёлок старателей была не спланированной акцией из Якутска, а злым умыслом вожака гулящей казачьей ватаги. Его, а также остальных, кто получил ранения при ответном рейде на Ленский острожек, старательно выхаживали. Причём Ваську и его ближайших приспешников планировали использовать в угольной шахте. Конечно, можно было душегубов и показательно повесить, но уж слишком это получалось непрактично. Десяток человек с кайлом лишними не будут. Неделю назад поправился и пятидесятник Елманьев Данила Романович, бывший голова разбитого и сожжённого Ленского острога. Ярошенко специально выжидал, не приглашая его на разговор, оставляя его требования без внимания. А тем временем, всех пленённых людей с острога, а также беглых казаков из Якутска привлекли к работам по строительству нового зимовья. Ленским служилым людям было объявлено, что после того, как они отстроют то, что порушили якутцы, их отпустят восвояси. Одновременно велась работа с Мишкой Тобольским, как он сам себя назвал, направленная на то, чтобы тот подбивал служилых людей идти на службу к ангарцам. А ему-то что? Тут ему, беглому казаку, уже пообещали землицы кусок, да вспоможение денежное, одёжку и лошадёнку. Чего ещё желать? Осесть бы на землице ентой да зажить уже в спокойствии, жил не рвать боле. Людишки, что с Мишкой были, все, как один, решили уйти к ангарцам, а вот ленские вздыхали, да думу думали.

Андрей Титов, который и в новом зимовье оставался начальником, руководил идущими строительными работами. Новое укрепление грозило быть немного больше прежнего по площади, а строительным материалом помимо дерева были и кирпичи. С их помощью были выстроены четыре угловых помещения, выполнявших роль бастионов, выдающихся в стороны. На их верхнем ярусе, предназначенном для ведения винтовочного и орудийного огня, были устроены бойницы. Был и своего рода лифт для доставки боеприпасов на верхнюю площадку. Титову не было отказано в доверии, несмотря на то, что Андрей просил Соколова снять его с должности начальника посёлка. Сам себя он, однако, жестоко корил за смерть Богатырёва, за то что позволил Александру выйти из укрепления, навстречу цепким объятиям смерти. Однако за одного битого двух небитых дают. Эта фраза Соколова не дала пасть Андрею духом и он с рвением принялся за восстановление ангарского поселения на золотоносной витимской землице. Останки Богатырёва и охотника Кинеги были захоронены на склоне небольшого холма недалеко от стен Витимска. Именно так с недавнего времени был помечен на карте Ангарии этот посёлок. Удивительно богатые золотом берега местных рек и ручейков делали этот район стратегическим для княжества. Благодаря нему в казне Ангарска находилось почти полторы тонны золота в килограммовых клеймённых слитках. Основную часть этого богатства ангарцы собрали буквально таки руками. Бывало, отогнёшь край мягкого, стелящегося пружинящим ковром мха, а там — вот он, самородок!

В один из июньских вечеров Ярошенко, наконец, позволил Елманьеву придти к нему на разговор. Только тогда, когда изба правления и бухгалтерии была построена, а печка — сложена. Данила Романович, как казалось Аркадию, сломленный морально, с порога, однако, сразу заговорил о том, что его отпустили до Якутска. Что, мол, он должен немедля составить с якутскими воеводами отписку царю, где будут прописаны многогрешные деяния онгарские. Аркадий, в свою очередь, вовремя осадил пятидесятника, приказав тому закрыть рот и сесть на лавку.

— Говорить будешь, когда дозволю! — рявкнул новоиспечённый воевода. — А иначе пойдёшь дерево тягать. Царю о разорении Ленского острожка и сожжении нашего селения и так доложено будет, — уже спокойным тоном продолжил Аркадий.

— Знамо как оно будет доложено, прикрас не жалеючи, — буркнул Данила.

— То не твоё дело уже, — отрезал Ярошенко. — Коли ваши воеводы сдержать воровских казаков не в силах, то будете за них в ответе. Ибо у нас гулящих татей не терпят. Для ваших лихих людишек у нас ярмо есть и кнут.

— Стало быть, и служилым казачкам со стрельцами обратной дороги не будет? — ахнул Елманьев, перекрестившись. — Пошто так с невинными-то? Нешто они виновны в злодеяниях Васьки проклятого?!

— Погоди мельтешить, Данила Романович, — воевода жестом успокоил пятидесятника, а заодно и двух ангарцев, бывших с ним рядом. — Сказал, отпущу — значит отпущу. Вот достроите наш посёлок и отвезу вас к Якутску. А пока — рано.

— И на том спасибо, — проговорил Елманьев. — А ежели с Якутска войско пойдёт на вас острожек? Будешь ли столь грозен, яко в сей час упиваешься властию?

— Эх, Данила Романович, — с расстановкой отвечал Аркадий. — Зачем оно вам, головы тут класть? Ну постреляем мы вас всех — а толку-то? Нам, думаешь, хорошо от этого, от братоубийства окаянного?

— А коли нет, почто творите оное? — прищурился казак. — Стало быть, по нутру?

— Тьфу ты! Снова-здорово! — нахмурился Ярошенко. — Я же говорю, каждый раз за злодеяния ваших казачков на нашей земле отвечать будете вы. А коли ещё раз будет нападение на наших людей — мы и Якутск спалим к чертям, а ваших людишек к себе уведём и на землю посадим. Уразумел ли?

Елманьев молчал, хмуро сопя и поглядывая по сторонам. Наконец, он сказал:

— Не верно се, нет в словах сих правды!

— Увы, иного мы предложить вам не можем, — развёл руки в стороны Аркадий. — Мы будем защищать наших людей любым способом. Если надо будет, мы по Енисею границу установим! У нас каждый человек на вес золота! Ясно, Данила Романович? Мстить будем! До последней черты! — Ярошенко с силой стукнул по столу и встал во весь рост.

Ноздри у него раздулись, грудь порывисто дышала. Последние слова ангарского воеводы повергли Елманьева в состояние неясного трепета. Он, уверенный в себе и битый жизнью человек вдруг с ужасом понял, отчего у него захолодило внутри. Он испугался.

— Всё, иди Данила Романович. Опосля ещё поговорим, — оправив кафтан, Аркадий подошёл к двери, показывая, что и Елманьеву пора на выход. — А насчёт царя не переживай, у нас с ним свой разговор будет.

Глава 15

Албазинское воеводство. Албазин, июнь 7152 (1644)

Маленькое селение на берегу великой реки, некогда бывшее посёлком захолустного даурского князька, к лету этого года превратилось в настоящий городок. А по местным масштабам — и вовсе в мегаполис. Жилые дома уже давно вышли за крепостные стены, а совсем недавно и за частокол посада. Сказывалась политика привлечения в Албазин даурской молодёжи, кузнецов и земледельцев, а так же переселение части молодых ангарцев на Амур. Кроме того, Албазин стал перевалочным пунктом для поморов, которые оставались тут и работали на верфях. Только тогда, когда будут построены оба корвета, в путь тронется тысяча двести человек. Люди отправятся к будущему Владивостоку не только по морскому пути, но также и на канонерских лодках по Уссури и её притокам. О грядущем переселении в Албазине судачили все. И строители на верфях, и люд в избах посада, дети в школах и даже в церквушках, где присланные патриархом Иосифом священники окормляли паству амурского края, говорили об этом.

Для каждого корабля требовались не менее ста семидесяти человек команды, включая отряд стрелков. Матросы набирались большей частью из поморов, а флотские специалисты, артиллеристы — из ангарской молодёжи и первоангарцев. Именно они, возможно, больше всех хотели, наконец, выйти в море. Капитану Сартинову оно снилось чуть ли не каждую ночь. Кстати работа продолжалась и ночью, при свете прожекторов и фонарей люди продолжали делать своё дело. Корпуса необходимо было закончить до наступления ледостава. Благо заготовленного дерева в ангарах на берегу реки было достаточно. Фёдор Сартинов, постоянно находившийся на верфях рядом с датчанами, контролировал процесс строительства корветов, что называется, на месте. Именно там и застал его посыльный даур. Пробравшись по мосткам наверх, он нашёл там Фёдора Андреевича, которому что-то доказывали датчане, указывая на работавших людей. В данный момент шёл процесс крепежа бимсов, связывающих шпангоуты — рёбра корабельного каркаса.

— Фёдор Андреевич! — оставаясь на почтительном расстоянии, выкрикнул амурец. — Я от воеводы к вам!

Жужжание пил, стук киянок и прочее создавали сильный шум, дауру показалось, что капитан и не услышит. Однако Сартинов, поморщившись, обернулся и помахал амурцу — иди, мол, сюда.

— Что такое?

— Воевода, Пётр Иванович, зовёт вас в правление! — повторил даур и пояснил:

— Говорит, важное дело.

Капитан кивнул и, дав последние рекомендации через толмача-немца, поспешил к приведённому амурцем коню. До правления добрались быстро, Бекетов встречал Фёдора на крыльце, было видно, что воевода находится в сильном волнении.

— Фёдор Андреевич! — воскликнул он. — Рад, что ты так быстро! Пойдём, присядешь, да почитаешь новости.

— Что-то случилось, Пётр Иванович? — нахмурился Сартинов, волнение Бекетова говорило ему только об этом.

Воевода, однако, молча подал ему раскрытую папку, лежавшую на столе, со словами:

— И получаса не прошло, как с Умлекана доставил посыльный. Наша рация не смогла сегодня с утречка сигнал принять.

Выдохнув, Сартинов одной рукой удерживал папку, а второй, помогая себе плечом, скидывал расстёгнутый кафтан. Сев в кресло, он углубился в чтение. Бекетов сел напротив, вглядываясь в лицо капитана. Тот хмурился, мрачнел, поднимал брови от удивления и, покраснев, поднял глаза на воеводу.

— Это что же такое деется? — проговорил Пётр Иванович. — Нешто Кузьма Фролыч белены объелся? Запрещать радисту доклад учинять невместно даже воеводе, это же все знают! А он ещё и мордобитие учинил! Не хорошо се…

— Где Алексей? — проговорил раскрасневшийся Фёдор.

— Послал за ним, — кивнул Бекетов. — Скоро должон быти. Так что же, мне на Селенгу иттить теперича надо, нехристей тех крепко бить.

Сартинов задумавшись, покивал. Тем временем, отворилась дверь и в комнату ворвался Сазонов:

— Что случилось, мужики?

— Алёша, нешто мужик я какой? — удивился со спрятанной улыбкой воевода.

— А ну тебя, снова вздумал обижаться! — так же символично махнул Алексей. — Что там?

Сартинов протянул товарищу папку.

— Так! — протянул Сазонов, прочитав донесение. — Хороши дела. А деревенские молодцы, однако! Отбили нападение!

— Семь человек погибло, Алексей, — хмуро напомнил Сартинов. — Трое ушли без сопровождения, в нарушение пограничной инструкции. Петренко со Смирновым просто так инструкции составляли? Кузьме не указ, получается?

— Власть даёт о человеке более полное представление, — проговорил Сазонов.

— Други, так теперь меня Сокол на Селенгу зовёт порядок наводить, — встал с кресла Бекетов.

— А ты наведи, Пётр Иванович, — ответил ему капитан. — Доверяет тебе, князь наш, стало быть, вполне. Возьмёшь с собою дауров из албазинского полка.

— Это мы с тобой, Лексей Кузьмич, потолкуем ещё, — выставил указательный палец Бекетов. — Да и ежели так, то и пароход оружный на Селенге-реке нужон. Яко у Матусевича на Сунгари плавают.

— Мда, — проговорил Сазонов. — А Басманов молодец! Самому Усольцеву в обратку залепить по физиономии — это смелый поступок…

Сартинов на это фыркнул, а Бекетов понимающе покивал. Взгляд воеводы, однако, был немного рассеян, а на лбу собирались морщины. Пётр Иванович находился в смятении от тех новостей, что относились к нему лично. Назначение воеводой пограничного Забайкальского края — честь немалая и ответственность великая. Но ведь он уже душою прикипел к Амуру, а сейчас ему нужно отправляться на Селенгу и не мешкать. Такая она, воеводская служба — сегодня служишь в Арзамасе, а завтра в Тобольске. Что на Руси, что в Ангарии. Поэтому причины для обиды нет и быть не может. А раз его хотят видеть на столь серьёзном направлении, значит, бывший енисейский сотник является для князя Сокола ближним человеком, которому тот всецело доверяет.

— Други! — объявил Пётр Иванович своим товарищам. — Раз такое дело, надобно нам втроём покумекать что да как. Да новому воеводе Албазинскому разъяснить что к чему. Пойдёмте в воеводский дом! А степняков надо наказать со всей жесточью! Сокол не любит, коли и один ангарец гибнет, а тут цельных семь душ загублено ворогами!

Ещё не остывшие от тревожных новостей, они вышли на крыльцо. Сазонова там уже ждали — жена и её младший брат.

— Каков красавец! — ухмыльнулся Сартинов, кивнув на Рамантэ. — Надо же, как на наших похож!

— Лексей, вы поговорите, не будем мешать, — проговорил Бекетов, здороваясь с айнами. — Ждём тебя в воеводской.

В столице воеводства Рамантэ-Роману выдали последнюю недостающую часть экипировки и вооружения — шинель серого цвета и револьвер с боеприпасами. Теперь айну на первый взгляд был настоящим ангарцем, неотличимым от всех остальных. Ну а чтобы Роман проникся духом Ангарии, Сазонов определил его стрелком в албазинский полк. Там, вместе с десятком новобранцев-дауров он постигал науку обращения с огнестрельным оружием, учился понимать команды и маршировать в ногу. В помощь курсантам был организован небольшой оркестр, состоявший из барабанов, дудочек и свирелей. Поначалу, когда эти ребята только собрались в оркестр, звучания в унисон добиться было сложно, музыканты долго учились ритму у одного из флотских офицеров, который молодости участвовал в самодеятельности. Но, как говориться, терпение и труд — всё перетрут, посему на второй месяц тренировок выполняющие строевые упражнения новобранцы делали это под ритм «Флотского марша» и «Походного марша молодёжи», а великолепная мелодия «Прощания славянки» требовала более длительного разучивания.

— Ну, рядовой, — подмигнул Роману Сазонов. — Как успехи?

После некоторой помощи сестры айну с улыбкой проговорил:

— Хо-ро-шо, Алек-сей!

— Лёша, он просится в отряд стрелков, которых готовят на корветы. Уже мечтает вернуться к отцу на таком корабле. Торчит на верфях всё свободное время.

— Видимо, у него много времени? — прищурился Сазонов, хитро посматривая на родственничка.

Личного времени у рядового стрелка Ангарии, который только начинал своё обучение военному делу, было конечно же мало, но большую его часть новобранец проводил у строящихся кораблей. Он неотрывно, с жадностью, смотрел за работой этих странных людей — таких сильных, но в тоже время открытых и доброжелательных. Он видел несколько поселений на своём пути в Албазин, и в каждом из них жившие там люди с явным расположением относились к своим собратьям. Это выгодно их отличало от айну, которые косо поглядывали на своих же братьев из другого родового поселения. А что уж говорить о постоянной междоусобице, которая ослабляла его народ. Стоп! Рамантэ почесал голову — это же слова его сестры. И сейчас он как никогда явственно ощущал правильность её выводов. Он видел, насколько силён крепкий, уверенный в себе народ, который ставит перед собой цель и идёт к её достижению. Сэрэма рассказывала, как её муж говорил ей о том, что князь его народа решил построить корабли для плавания по великому морю. И что же? Вот они — Рамантэ их видел каждый день. И с каждым днём, полным для айну каких-то новых ощущений, открытий и впечатлений, решение ангарского князя неуклонно выполнялось. Вскоре эти корабли уйдут в великое, безбрежное море. Море, о котором мечтает каждый. И Рамантэ в том числе. Потому он и попросил сестру поговорить с мужем, чтобы ему было позволено плавать на таком корабле.

— Роман, — отвечал Алексей. — Всему своё время. Ты можешь попасть на корабль, можешь стать моряком. Но для начала ты должен стать хорошим солдатом и выучить русский язык. Без этого никак, — после этих слов, переведённых Женей брату, который упрямо кивнул, Сазонов обратился к ней:

— Женя, надо с тобой как-нибудь сесть и подумать над составлением письменности для айну, для дауров и тунгусов её уже готовят. Это важный фактор для становления государства, ты пока обмозгуй это. Ну, до вечера, я побежал!

Поцеловав жену и дружески хлопнув Романа по плечу, воевода Приморья отправился к своим коллегам. Бекетову нужны были его советы перед отбытием на Селенгу, Алексей это понимал. И один совет уже давненько зрел у Алексея в голове. В Забайкалье ангарцам нужны были конные упряжки, которые бы таскали пушки прямо к месту боевых действий. Чтобы с марша и сразу в бой. Таковой вариант не применялся ни на Ангаре, ни на Амуре, не было его покуда и на Сунгари. Ибо местность там сильно пересечённая, лес кругом, а дорог, как таковых, и вовсе нет. Лесостепь же Селенги подходила для конной артиллерии в самый раз. Да и людей, умеющих великолепно обращаться с лошадьми там тоже хватало. Оставалось воплотить эту идею в жизнь, чтобы Бекетов мог использовать артиллерию в полной мере. Предстоял долгий разговор.

Два дня спустя

Алфавит языка айну был готов. Евгения и Алексей, использовав буквы русского языка и добавив несколько новых знаков для специфических звуков, принялись за составление небольшого словарика. Работа продвигалась быстро — Женя диктовала мужу слова, а тот записывал их ровными рядами на листы плотной серой бумаги. В процессе написания словаря Сазонов открыл для себя ряд интересных совпадений в языке айну. Так, например, женщина будет мат, вода — вака, варить — вари и так далее. Да и вообще, практически европейский облик этого народа, был слишком выделяющимся на фоне дальневосточных азиатов. Каким образом они оказались здесь? Бог весть. Нумару, тесть Алексея, как-то долгим зимним вечером, под аккомпанемент щёлкающего в очаге хвороста, рассказывал об истории своего народа. Свет от огня падал на его морщинистое лицо, он часто прикрывал глаза и негромко говорил, делая паузы — чтобы дочь успевала переводить его слова. Как он объяснил, много лет назад айны занимали не только остров Эдзо, который Алексей знал как Хоккайдо, но и весь японский архипелаг, а также побережье моря, именовавшегося в мире Сазонова Японским. Потом, неуклонно оттесняемые народом сисам, как они называли японцев, они уходили всё дальше на север. И путь этот был щедро окрашен кровью айнов. Самураи безжалостно истребляли варваров-эбису. Этим словом уже японцы называли айнов. И хотя воинственные эбису время от времени давали врагу жёсткий отпор, силы были неравны, так как народ Нумару и тогда был разобщён и поныне остаётся таковым. Постепенно они слабели и уходили на север, оставляя свои родовые земли захватчикам. И если на Эдзо бородачи всё ещё составляли большинство, то на самом большом острове архипелага, именуемом в мире Сазонова как Хонсю или Хондо, айны компактно проживали лишь на севере. На Эдзо же от имени сёгуна Токугава правил клан Мацумаэ, раз в три года отчитывавшийся в Эдо о положении дел на землях, подвластных клану. Фактически власть дома Мацумаэ не распространялась на весь остров, им была подчинена лишь южная прибрежная полоса земли, которую они отдавали своим вассалам, а те, в свою очередь, сдавали её откупщикам. Вот они-то и третировали живущих на этой земле айнов, заставляя их работать на них — заниматься земледелием и ловить рыбу. С людьми обращались жестоко, женщин подвергали насилию. А если айны имели неосторожность жаловаться, то мучители приходили снова и наказывали жалобщиков.

Воевода Приморья, с помощью жены, долго втолковывал Нумару о необходимости консолидации разрозненных родов и кланов в единое государство. Только тогда у его народа появится шанс на выживание и достойное существование. Иначе, говорил Алексей, вас ждёт мучительное угасание и неминуемое исчезновение. Зачем бороться в одиночку или силами двух-трёх кланов-пальцев, когда можно нанести сильный, сокрушающий врага удар кулаком? Поначалу тесть даже не понимал, о чём говорит муж его дочери, не осмысливая сказанное им. Но потом, благодаря напору своих детей, которые объяснили ему, что к чему, он начал понимать идею Сазонова. В конце концов, он согласился с его доводами, слушая слова сыновей и дочери, объясняющие смысл речей Алексея. Наконец, он проговорил, что если и есть аику, настоящий человек, за которым пойдут айны, то его следует искать на Эдзо.

— Там есть смелые вожди, которые смогут возглавить наш народ, — говорил Нумару. — Но дело в том, что за ними не пойдут остальные вожди, которые не смогут считать кого-то выше себя.

— А если бы они выбирал вождя на время? На несколько лет? — спросил Сазонов.

Старейшина рода пожал плечами и, волнуясь, походил около очага, посматривая на огонь.

— Это может быть, — утвердительно кивнув, проговорил он. — Возможно, это будет правильный путь.

— Нумару, мы могли бы помочь вам. Мы хотим помочь! — воскликнул Алексей. — Мы могли бы поставлять оружие, которое во много раз лучше японского.

— Вы можете дать оружие эдзосцам? — удивлённо поднял бровь Сисратока, старший сын Нумару.

— Не только оружие, но и доспехи. Нам нужно лишь согласие вождей на Эдзо.

— А когда вы сможете достичь этого острова? — задал вопрос Нумару, севший на циновку перед ангарцем.

— Как только наши морские корабли будут готовы, — быстро ответил Сазонов. — Следующей осенью.

После этого вопросы задавал Алексей. Он выяснил, что в районе амурского устья живёт около двух с половиной тысяч айнов. Живут они посёлками, в которых от сотни до трёх сотен жителей. С некоторыми из них у Нумару отношения дружеские, с кем-то нейтрально-ровные, а с несколькими вождями и вовсе вражда. Сазонов записывал информацию в блокнот. А после этого настала очередь огорошить Нумару. Воевода Приморья рассказал тому о предложении князя Сокола, главы его народа, перевезти всех амурских айнов на юг. В прибрежные земли с более мягким климатом, где есть множество бухточек, в которых в изобилии водится рыба и всяческая морская живность, которая играет важную роль в рационе айну. Нумару удивлённо покачал головой, нахмурившись.

— Ведь твой народ жил там прежде, — напомнил Алексей вождю.

— Рамантэ, подойди ко мне! — позвал Нумару младшего сына.

Тогда-то и было решено послать Рамантэ в ангарское княжество, чтобы тот посмотрел на жизнь государства изнутри и помог своему отцу определиться с решением.

— Я же расскажу обо всех твоих словах моим друзьям, Алексей, — пообещал Нумару.

С того разговора прошло уже почти шесть месяцев, но и сейчас Сазонов помнил его, как будто он был вчера. Рамантэ-Роман скоро отправится на Ангару, на встречу с Соколовым. Вячеслав очень хотел с ним встретиться, чтобы поближе узнать представителя народа, которому сама судьба начертала быть союзником русских. Так оно и было в том, растаявшем миражом мире, оставленном членами пропавшей во времени и пространстве научной экспедиции. Русские первопроходцы, повстречавшие мохнатых курильцев на островах к югу от Камчатки, не враждовали с ними. Хотя они гордо отказались платить ясак. Русские и айны мирно сосуществовали до тех пор, пока японцы не заявили свои права на южные Курилы, прогнав оттуда русских промысловиков и спалив их избы и склады.

C тех пор, как Сазонов «вышел» на айнов, полковник Смирнов, который знал их историю не понаслышке, несколько раз побеседовал со Соколовым и Радеком. Андрей Валентинович верил в особую, едва ли не мессианскую роль создаваемой ими Ангарии в этом мире и готов был заставить своих товарищей обрести такую же уверенность в своих душах. Геополитические планы полковник изложил в своей статье, которую он готовил для будущих поколений. Для дальнейшей экспансии ангарцев на Востоке им будут нужны дружественные айну, и было бы лучше, если бы они стали едины. Чтобы держать Японию на расстоянии и под контролем этого будет достаточно. Айнский фактор «закрывал» японский вопрос навсегда.

Рамантэ Соколов ждал в Ангарске уже этой осенью.

Столичный округ, Ангарск. Июль 7152 (1644)

Кузьма Фролыч Усольцев ехал в столицу, обуреваемый тяжёлыми думами. Он уже пытался поговорить с князем по радиосвязи, но Сокол хотел встретиться со своим воеводой лично, чтобы не выносить их разговор на всеобщее обсуждение. Кузьма до сих пор искренне не понимал, почему князь Сокол был недоволен его действиями в тот день, когда на марийскую деревню напали степняки. Как ему казалось, он сделал всё, что от него требовалось — вывел отряд из крепости на помощь осаждённым и скорым маршем прибыл под стены Петропавловки. А что до того радиста, гордеца окаянного, то Усольцев решил просить Вячеслава Андреевича, дабы в Селенгинск прислали нового. Ибо Басманов никакого уважения к Усольцеву не питал, а второй радист — Матвейчук, после того случая зыркал на воеводу яко волк. Ну да ничего, думал Кузьма, надо будет — я и его пообломаю. Нехай знают, кто тут голова и кого князь поставил воеводой в Селенгинск. Чай Сокола я не первый год знаю, успокаивал неясное чувство тревоги устюжанин. Подав два гудка, байкальский пароход подходил к шумящему причалу Ангарска, где разгружалась баржа, притащенная пароходиком со свинцового прииска. Кузьма сошёл на доски причала, и многое из того, что он хотел сказать, показалось ему уже таким мелочным, что и упоминать было неловко. Нешто он будет на какого-то радиста жалобы учинять? Да ни в жизнь! Тем более и разговор с князем пошёл совсем не так, как его себе представлял казак. Вячеслав встретил его сдержанно, а в глазах его читалось некое сожаление.

— Ну что же ты, Кузьма Фролыч, радистов моих лупишь? — негромко проговорил Соколов, заняв кресло напротив воеводы. — Радисты это люди, поставленные мною для докладов по любому случаю, доброму или нет. Понимаешь?

— Разумею, — кивнул враз погрустневший Кузьма.

Казалось даже, что он стал меньше ростом и уже в плечах, настолько он ссутулился в кресле.

— Ну вот, — продолжал князь. — А если доклад сделал вовремя, то и мы раньше узнаём о случившемся и уже можем решать способы разрешения какой-нибудь трудности. Прислать помощи или подсказать, что надобно сделать.

Усольцев покуда сидел молча, как церковная мышь.

— И ещё, ты оставил пушки без прикрытия кавалерии, когда ушёл к деревне, — напомнил Сокол.

— Да, — шумно выдохнув, кивнул Кузьма. — Пушки это очень важно, их надо было охранять от степняков.

— Да не в пушках дело! — в сердцах воскликнул Вячеслав. — Люди у нас главное богатство, Кузьма! Неужели ты до сих пор этого не понял? Что пушки? Были бы пушкари, а пушек мы ещё нальём!

— Всё понимаю, Вячеслав Андреевич, — сокрушался Усольцев, покрывшийся пунцовыми пятнами на лице. — Виноват! Ну нету у меня сноровки воеводской! Каков с десятника воеводский спрос?

— Ну хорошо, Кузьма, — согласился князь. — Атаманом тебе привычней быть, стало быть. Тогда будет служба для тебя.

— Какова же службишка? — с готовностью откликнулся Усольцев.

— Благодаря Ряжаю, старосте Петропавловки, что спрятал от тебя раненых степняков, мы знаем, кто напал на деревню. Это снова, как и в прошлом году совершил некий Тушету-хан Гомбодорджи.

Соколов многозначительно посмотрел на теперь уже бывшего воеводу Забайкалья:

— Пленных без моего ведома никто не имеет права убивать!

Далее князь сказал, что этого хана необходимо жёстко наказать. Для этого в Селенгинск к началу августа прибудут три даурские роты и сводный ангарский полк. Командование операцией будет осуществлять Алексей Сазонов. Усольцев неотрывно смотрел на князя, ловя каждое его слово. Соколов же, в свою очередь, отметил готовность Кузьмы к дальнейшей работе, бывший воевода не замыкался на власти. Или он умело скрывает разочарование и обиду?

— Тебе, Кузьма Фролыч, надобно смотреть за работой Сазонова и всему у него учиться, — пояснил Вячеслав. — Он один из лучших моих людей.

— Всё понял, княже! — воскликнул Усольцев. — Не серчай болие на меня.

— Хорошо, коли понял, — в голос Соколова казак снова, как и прежде услыхал уважительные нотки. — Возвращайся в Селенгинск, к Марине и деткам, да жди Сазонова с Бекетовым. Вместе проработаете план атаки на кочевья хана.

— Бекетов? А Пётр Иванович что же, с Амура уходит? — удивился Кузьма.

— Я приказал ему принимать Забайкальское воеводство, — сухо отвечал князь.

— А я у него буду атаманом? Это мне любо! Я оттого ярился, что тяготило меня место воеводское. Тяжела ноши была, не по мне.

— Я рад, что ты сам это понял, Кузьма Фролыч, — с видимым облегчением проговорил Вячеслав, подойдя к казаку и пожав его руку. — Ну пошли к причалу, мне в Удинск надобно, новую электростанцию принимать. Поедешь со мной.

Балтика, остров Эзель. Июль 1644

В один из погожих солнечных деньков в гавань Аренсбурга вошёл курляндский галиот «Камбала», что обычно доставлял на Эзель разного рода корреспонденцию и заказываемые Беловым в Виндаве товары. На прошлой неделе он заказал вторую партию серого сукна на кафтаны и штаны, да красной ткани для обшлагов и отворотов, а также выделанной кожи для сапог и ремней. Не в силах более терпеть немецкий костюм, а также понимая, что по прошествии ещё пары лет он и сам станет немецким бюргером, Белов решил вводить на острове ангарскую форму одежды. С помощью двух портных, бывших в замке, Белов пошил один полный комплект обмундирования. После чего он приказал им снимать мерки с дружинников и далее заниматься этой работой, привлекая местных мастеровых. Среди эзельцев Брайан уже прослыл, как щедрый и справедливый хозяин, к которому люди шли с жалобами и просьбами. К тому же, за всё время нахождения тут Белова население острова пополнилось почти на полторы тысячи человек, которые прибывали на Эзель из эстляндских посёлков и города Пернова. Ангарец с удовольствием принимал их, устраивая кого на землю, кого в мастерские, а кого и в солдаты. Брайан завернул обратно лишь несколько судёнышек, на которых в Аренсбург пытались попасть ростовщики и представители церкви, привлечённые слухами о местном золоте.

А ещё Белов провёл с помощью Йорга Виллемса и Конрада Дильса смотр наёмников, чтобы отсеять лишних людей, ибо Брайан не раз был свидетелем пьяных драк среди солдат. К тому же местные жители уже не раз жаловались на недостойное поведение нанятых воинов. Отбор провели жёстко, как и требовал Белов. В итоге с острова списали не менее половины из всей этой разномастной братии, оставив наиболее достойных. Чтобы заменить выбывших воинов, Брайан приказал Виллемсу учить обращению с мушкетами горожан, отдавая преимущественно молодёжи. Обучение происходило на нескольких редутах, которые были насыпаны после того, как работы с казематными батареями в порту были закончены. Редуты прикрывали дороги, ведущие к Аренсбургу. Оставалось пошить для дружины и городского ополчения униформу, чтобы унифицировать внешний вид эзельских солдат и привести его к ангарскому стандарту.

«Камбала» же кроме тюков с сукном привезла и озадачивающие для Белова новости. Герцог Курляндии Якоб Кетлер, с сожалением констатировал невозможность дальнейшего протектората герцогства над островом и отзывал своих людей, представляющих на Эзеле курляндскую власть, обратно. Как пояснили прибывшие из Митавы представители Кетлера, его сиятельство герцог получил гневное послание из Варшавы, в котором его обвинили в неразумности принятия острова в состав Курляндии. Ян Казимир не желал осложнять отношения со шведским королевством раньше срока. И в ответ на послание канцлера Оксеншерна, в котором тот выражал крайнее недоумение получением Курляндией датского острова, который должен был попасть в шведские руки. Король Речи Посполитой сам с удивлением узнал о случившемся постфактум. Как оказалось, уведомление из Митавы пришло в столицу уже давно, но королю в тот день было недосуг ознакомиться с корреспонденцией. Свою роль сыграли и шведские войска, всё ещё находившиеся поблизости от западных польских границ. Армия Леннарта Торстенсона, которую опасался Ян Казимир, всё ещё была в Ютландии. Случись что — она, бросив бесплодные попытки попасть на датские острова, двинется на Польшу, а там и московский царь не упустит момента. Кроме того Романов снова может раззадорить деньгами и оружием проклятых казаков, и тогда держись, Польша! Так что оставалось ждать нужного момента. А он может наступить только после вступления Московии в датско-шведскую войну. Счёт шёл на месяцы, а может и на недели. Рисковать, имея заключённый с царём Михаилом мир, не стоило. Ян Казимир и польские магнаты ждали когда Московия нападёт на Швецию. Едва она, вместе с Данией, начнёт одолевать противника, тогда и Варшава двинет войска, чтобы занять Померанию. Ну а если станут побеждать шведы, побив датчан и принявшись за московитов, то и тут возможно было вновь поживиться Смоленском и Черниговым. А договор с царём тогда не будет стоить и бумаги, на котором он написан. Да и полки европейского строя, которые столь упорно и яростно сражались под Смоленском в ту несчастливую для Речи Посполитой войну, заставляли польских воевод злобно сжимать кулаки, а простых жолнежей — нервно креститься, казались Яну Казимиру больше надуманной проблемой воевод, пытавшихся оправдать своё поражение. А если они и впрямь хороши, то полякам не следует опаздывать с осадой Риги и Ревеля. Всё зависело от действий московитов.

— Чёрт бы их побрал! — воскликнул тогда король. — Вместе к Кетлером!

Этот своевольник, как ни в чём не бывало, без разрешения Варшавы, схватил вдруг со стола кусок шведского пирога, совершенно не задумываясь о последствиях.

* * *

— Так что, герр Брайан, нам нужно получить причитающееся жалованье и отбыть в Митаву, — с лёгким сожалением проговорил Бруно Ренне. — Это приказ герцога.

— Понятно, — пытаясь казаться невозмутимым, отвечал Белов. — А может, вы решите остаться на службе у Ангарского княжества?

— Это было бы великолепно, герр Брайан, — ответил Ренне. — Тем более, что и вы мне понравились, и размер выплачиваемого вами жалования. Но, — Бруно развёл в стороны руки, показывая этим жестом своё сожаление. — Все мы подданные Курляндии и нашего герцога, мы должны подчиняться его приказам, иначе и быть не может.

— По всей видимости, остров подвергнется нападению шведов и на этот раз они не уйдут, пока не обоснуются в замке Аренсбурга, — мрачно проговорил Виллемс, помощник курляндского губернатора, уже бывший военный комендант острова. — Я бы советовал вам отбыть вместе с нами в Митаву и там переждать войну. Если царь Московии всё же вступит в войну, шведы могут лишиться очень многого.

Бруно при этом многозначительно покивал головой.

— Я Эзель сдавать не собираюсь! — тоном, не терпящим возражений, воскликнул Белов. — Не для того я здесь. Мы будем оборонять эту землю! Порох и свинец в достатке, сдачи не будет.

— Помоги вам Господь, — выдохнул Бруно.

В течение дня Белов и Кузьмин рассчитали всех курляндцев, которые, не задерживаясь, отбыли в герцогство в тот же день. Не нашедшие места на галиоте отправились через залив на баркасах. Брайан же, не став предаваться отчаянию, принялся с удвоенной энергией заниматься обороной острова. По словам Конрада, если шведы и будут высаживаться на остров, то непременно сделают это, как и в прошлый раз на северо-востоке Эзеля, либо их галеры придут в бухту Аренсбурга. В связи с этим, за счёт эстов были усилены береговые дозоры. С тех пор, как Белов щедро наградил рыбака Калева за своевременное сообщение о высадившихся чужаках, простые жители острова — рыбаки и хуторяне с превеликим удовольствием участвовали в дозорах. А также ангарец отобрал из эстов пару десятков парней покрепче, с целью сформировать небольшой отряд милиции. Ведь горожане не были столь ревностны в обучении ратному делу, а уж в бою на них рассчитывать было сложно. Преданные ребята из бедняков в этом плане выгодно от них отличались. Причём с них же Брайан начал обучение островитян русскому языку. Этим занимался с ними Иван Микулич, а ребята Конрада обучал их стрельбе. Эстам выделили два десятка голландских мушкетов, последних из остававшихся стволов в арсенале. Кроме того, Конрад Дильс, пользовавшийся среди своих товарищей непререкаемым авторитетом, в эти дни стал ещё более требовательным к дружине и наёмникам, здорово помогая держать ситуацию на Эзеле под контролем. Остававшаяся на острове тысяча наёмников, состоявшая из немцев, голландцев, поляков и курляндцев пока дарила ангарцам некоторое чувство защищённости. Всё же и шведы не могли выставить против Эзеля большие силы, потому у Белова имелись шансы на успешную оборону. Три сотни эзельских немцев и датчан так же составляли крепкий отряд из бывалых воинов. На городское ополчение надежд было мало, и поэтому Белов и вовсе не принимал их в расчёт. Зато немцы и датчане были настроены по-боевому, а вести об успехах короля Кристиана в боях с врагом на море только добавляли им боевого задора.

А в конце дня на шпиле башни замка вместо ещё утром висевшего курляндского бело-бордового полотнища появился ангарский стяг. Он чинно развевался на ветру, ознаменовывая собой появление в Европе нового государства — Ангарского княжества. Причём это было государство уже признанное далеко не последними игроками в большой европейской игре — Датским королевством и Русским царством. Однако признания было мало, ангарцам ещё предстояло доказывать силой своё право на существование. И уже вечером, под самый закат, дружинники доставили в замок немца, который на рыбацком судёнышке вместе с женою и дочерью, прибыл из Пернова, чтобы рассказать о более чем тысячном отряде шведов, что прибыл в город из Ревеля. Эти солдаты ожидали прибытия галер, чтобы утвердить шведское право на остров Эзель.

Корея, Сеул. Июнь 1644

Огромный тёмный сад, окружавший дом Лю Мухена, лениво шелестел листвой своих деревьев. Свежий морской воздух приятно холодил тело, после душного и жаркого помещения, наполненного ароматом вкусной еды, гомоном спорящих людей и их наивными мыслями о будущем. Чон Оккюн, послушав своих друзей, выступавших перед собравшимися сторонниками, вышел освежиться на террасу. В животе было тепло от выпитого соджу, а на душе тревожно. Чон ожидал окончания вечера, чтобы успеть переговорить с Сон Сиёлем с глазу на глаз. Сейчас же беспокоить его было никак нельзя — во-первых, лишние уши. А во-вторых, уж больно серьёзен был взгляд этого юноши, с вниманием слушавшего ораторов. Наконец, гости начали расходиться, когда над столицей уже стояла глубокая ночь. Очередная встреча сторонников прогрессивного учения подошла к своему концу. В саду слуги зажгли фонари, дабы гости не заплутали в рядах низкого кустарника. Один за другим гости покидали радушного хозяина, и каждого из них хозяин провожал до широкой лестницы, спускающейся в сад. Тепло попрощавшись с Лю и поблагодарив его за прекрасный вечер, они уходили, пошатываясь, томимые количеством съеденного. Когда на террасе показался чиновник, Чон подобрался и медленно начал приближаться к лестнице.

— Почтенный Сон Сиёль! — с поклоном воскликнул Оккюн, когда тот взялся за перила лестницы. — Будете ли вы столь добры, чтобы уделить мне совсем немного времени?

— Оккюн, здесь ты можешь звать меня просто Уам. Мы не во дворце, — узнав придворного чиновника, меньшего, чем Сиёль ранга, милостиво отвечал Сон.

Он указал просителю на плетёные креслица, стоявшие в углу еле освещённой террасы. Собираясь с мыслями, Оккюн внезапно пожалел, что вообще ввязался в это дело, внутренне похолодев. Ведь этот разговор явственно пах смертью. Его утешало лишь то, Сон Сиёль был известен своими антиманьчжурскими взглядами. Его учитель Ким Чансэн, в своё время участвовал в обеспечении корейской армии при нападении на страну захватчиков-японцев, а спустя почти три десятилетия и маньчжур. До сих пор там, где некогда прошли враги, лежали в развалинах горелые остовы домой, а в ярко-зелёной траве белели непогребённые кости.

— О чём ты хотел поговорить со мной, Оккюн? — спросил замешкавшегося человека Сон.

— Почтенный Уам! — сильно волнуясь, начал Чон. — Вы, конечно же, знаете о том, что случилось с маньчжурской крепостью на Мудангане?

— Конечно знаю, Оккюн, — с улыбкой проговорил Сиёль. — И это приятное знание. Крепость развалена до последнего камня, а всё вокруг сожжено.

— И до сих пор сжигается то, что маньчжуры успевают построить, — кивнул чиновник. — А знаете ли вы, кто это сделал?

Сановник нахмурился и произнёс:

— К моей досаде, я мало что об этом знаю. Лишь то, что это варвары с севера. Они снова окрепли и теперь дёргают тигра за усы, совершенно не опасаясь маньчжур.

С удовлетворением откинувшись в кресле, он сказал собеседнику доверительным тоном:

— Они разбили не один их отряд, в Мукдене, похоже, царит растерянность. Варвары точно угадали со временем безвластья. Император слишком мал, а за власть борются два регента.

— Мой господин, у меня с собою есть письмо от северян, адресованное лично вам, — запинаясь от чудовищного волнения, проговорил вдруг Чон, передавая оторопевшему сановнику свиток.

Нетерпеливо пробежавшись глазами по тексту, он поднял глаза от исписанных листов бумаги и обратился к Оккюну:

— Кто дал тебе это письмо, отвечай!

— Его передал мне один чиновник из Хверёна, чей племянник несколько лет служил в войске северного князя.

— Корейцы служат солдатами у варваров? — поразился Сиёль и начал читать письмо более внимательно.

— Это не варвары, мой господин, — тем временем скороговоркой говорил Оккюн. — Они не убивали наших солдат, когда громили отряды маньчжур, а предлагали им пойти на службу. Сейчас там сотни корейцев. И они довольны, по словам того молодого человека. Если ваша милость желает, мы можем отправиться к этому чиновнику прямо сейчас.

— Да! — воскликнул Сиёль, читая письмо, а после того, как закончил чтение, воскликнул:

— Я желаю поговорить с ним немедленно!

— Я покажу дорогу моему господину, — поклонился Оккюн.

Уже через несколько минут повозка сановника катила по ночной столице к дому Ли Гёнсока, отца Минсика, сопровождаемая дюжиной солдат конной гвардии. Во дворец Сиёль вернулся ранним утром, в белёсой дымке тумана, спускавшегося с ближних холмов.

В руках у Сона, до сих пор не смыкавшего глаз, был свиток плотной серой бумаги, перетянутой красной бечевой. Письмо он помнил уже наизусть и теперь томился раздумьями — посвящать ли своих товарищей в эту тайну или сделать всё самому? Но всё же не зря князь северной страны просил именно об этом? Значит, не будет лишним рассказать о нём и его державе своим ближним людям.

«Не буду же я доводить текст письма до ведомства дня обсуждения дел правления, — думал сановник. — Или того хуже, до старцев из саганвона? Они с удовольствием будут критиковать и своего вана!»

Волнение снова овладело Сиёлем и он снова развернул свиток, чтобы прочитать этот текст ещё раз, а уж потом и решить, как поступить дальше.

Ваша Милость, почтенный Сон Сиёль, славный последователь Ли И!

От всего сердца и с великой радостью тебя приветствует Сокол — Великий Князь Ангарской державы, что находится в нескольких днях пути на север от пределов Корейского государства.

Сразу же хочу пояснить, почему я пишу это письмо тебе, а не твоему досточтимому и достойнейшему господину — Великому вану Ли Инджо. Это письмо адресовано лично тебе, Сон Сиёль, потому как твой Ван в силу ряда причин не сможет на него ответить. К тому же письмо не является официальным документом, а лишь личным посланием к тебе, Сон Сиёль. Мы наслышаны о тебе, как о стороннике реформ в стране и противнике идеологических догм, что затрудняют развитие твоего государства. Всецело поддерживаю твои стремления и радуюсь, что ты, Сон Сиёль следуешь по стопам твоих уважаемых учителей — Ли И и Ким Чансэна. Ты находишь в себе силы противостоять закостеневшим правилам. Сообщаю тебе, что в моём государстве реальные науки возведены в ранг обязательных для изучения всеми гражданами моей страны. Мы воспитываем умных, трудолюбивых и свободных людей, способных мыслить, не упираясь в стену догматов. Догматы есть тягость для народа и чиновников, что, в итоге не даёт возможности для развития. И государство чахнет и слабеет, будто бы находясь за стеной.

А ещё мы знаем, что ты, Сон Сиёль, являешься противником нашего врага — маньчжур. Я разделяю твои идеи о том, что Корея должна стать свободна от варваров-захватчиков. Корея должна сама определять свою судьбу, а не быть чьим-то младшим братом или вассалом. Для государство это есть позор и унижение. Возможно, пришло время перевернуть эту некрасивую страницу истории корейского государства?

Поэтому, почтенный Сон Сиёль, я, Великий Князь Сокол, и пишу тебе это письмо. Я обращаюсь к тебе с искренним предложением дружбы, которая станет весьма выгодна для наших государств. Если Ангарская держава и Корейское государство заключат союз с целью усмирения диких и варварских народов, живущих живут грабежом и войной, то этот союз изменит очень многое. Ты, наверное уже знаешь о том, что небольшой отряд моего войска уничтожил маньчжурскую крепость Нингуту и сжёг дотла всё вокруг? А скоро мы сожжём и Гирин. В этом походе на маньчжур будут участвовать и четыре сотни корейских солдат, что служат у нас. Ты, верно, знаешь, что мы не убивали корейцев, что маньчжуры заставляли воевать против нас, а приглашали их служить нам? Сон Сиёль, ваши люди полны решимости сражаться с этим подлым врагом!

Лучшим способом устроить наши дружеские отношения стала бы наша личная встреча. Если ты, к великой моей радости, ответишь на это письмо и передашь ответ нужному человеку, то мой посол будет готов поговорить с ним в Хверёне. Я был бы счастлив, если бы ты распространил это послание среди своих единомышленников и сторонников. С надеждой на будущую встречу и последующую за ней великую дружбу, я, Великий Князь Сокол, заканчиваю своё письмо.

С величайшим уважением к твоему достойнейшему отцу, вану Ли Инждо, да продлит судьба его годы!

Глава 16

Балтика, Эзель. Июнь 1644

Полдень, солнце в зените. По-балтийски ласковое, не жаркое. Пахнет рыбой и накрепко просоленным деревом. Свежий воздух, дувший с моря, приносил в тень листвы поросшего лесом берега комфортную прохладу. С мягким шуршанием наползавший прибой, через мгновение отступал назад, что-то шепча рассыпанным на берегу мокрым камешкам. Несколько крикливых чаек пронеслись высоко в небе над деревьями и покинутым ещё вчера хутором, сделав вираж над береговой чертой. После чего птицы устремились к далёкой незримой линии, делящей пополам небесную синь и водную гладь, туда, где белели паруса.

Группа мужчин, одетых в серые кафтаны, с мрачными лицами вглядывались в горизонт, где некоторое время назад появились эти предвестники беды. Совершая объезд прибрежной территории близ Зонебурга, трое дружинников заметили паруса и послали за Беловым, находившимся рядом, в полуразрушенной церквушке. После инспекции поселения Пейде, где шведы остановились на постой в прошлый раз, Брайан хотел осмотреть побережье, чтобы выяснить, где бы ещё могли высадиться враги. Однако всё указывало на то, что противник снова пристанет к этому пологому берегу, на пляже которого могло бы разместиться несколько кораблей. А галер и подавно.

— Недолго же они раздумывали, — хмуро проговорил Тимофей Кузьмин.

— Спешат до вступления царских воевод в свои пределы, — предположил Микулич.

Новгородец, отняв ладонь ото лба, присел на валун, смахнув с него ворох прошлогодних еловых иголок и, достав из своей сумы точильный камень, принялся деловито и размеренно водить по нему штыком.

— Да брось ты, Иван Михайлович! Не дойдёт до этого, — поморщившись, проговорил Белов.

— Может и не дойдёт, — согласился Иван. — Да только, мне маету душевную унять надобно. А оное в самый раз будет.

Спустя некоторое время, после обеда во дворе хутора, Белов в бинокль уже разглядывал косые паруса шведских галер, над которыми реяли сине-жёлтые стяги. Несколько вёсельных кораблей уверенно приближались к Эзелю, чтобы утвердить тут шведскую власть. Четверо суток прошло с того дня, как Клаус Нидергаус, разорившийся булочник из Пернова, переправился через Моонзунд со стороны Вердера и сообщил эзельцам о скором вторжении неприятеля. И вот он появился, заявив о себе надутыми ветром парусами шедших к этой земле кораблей. Белов, насколько смог, приготовился к вражеской атаке — семьи дружинников и чиновников ушли в глубинные районы острова, туда же жителям было приказано отогнать скот и унести ценности, чтобы враг не смог мародёрствовать, в случае его продвижения по Эзелю. Этот же приказ касался и молодых девушек из числа эстов и сотрудничавших с ангарцами датчан и немцев. Возможно, Брайан перестраховывался, но, как говориться, лучше перебдеть, чем недобдеть. Почти все наёмники и половина дружины находились в Аренсбурге — на укреплениях и в гавани. Остальные были рассеяны караулами по побережью, а небольшой отряд в семь десятков человек находился близ Пейде. Это были лучшие солдаты, составлявшие своего рода местный спецназ. Командовал им, конечно же, Конрад Дильс. В Аренсбурге же сейчас за старшего был Йорг Виллемс, неожиданно для всех вернувшийся из Виндавы с отрядом из трёх десятков солдат-наёмников. Он упросил герцога Якоба Кетлера отпустить его на Эзель, чтобы служить там. С собой он забрал старшего сына, что говорило о его возможных намерениях остаться тут навсегда. Брайан был очень рад его возвращению, поскольку Виллемс был весьма толковым управленцем и отличным солдатом. Наконец, Белов смог сосчитать количество галер — их было шесть. И две из них уходили восточнее. Видимо, в их задачу входила высадка в гавани Аренсбурга и взятие её под свой контроль. Ангарский наместник тут же отправил одного из дружинников в город — предупредить Виллемса и начальника обороны гавани, бывшего прапорщика Виталия Прошкина об ожидаемых ими гостях. Остальные четыре галеры приближались к берегу. По всей видимости, ориентиром для них служила каменная кирха, стоявшая на невысоком холме. От береговой черты её отделяло метров двести пятьдесят, не более. Вся зона высадки была бы под прицелом эзельцев, оставалось только ждать — не уйдут ли галеры в сторону.

Когда первая галера шведов подошла к берегу, эзельцы уже укрылись в церквушке и оттуда, с зияющей тёмными провалами колоколенки Белов и его товарищи наблюдали за врагом. Бинокль Брайан отдал Микуличу, а сам смотрел в прицел от своей М-16, прилаженный на ангарку. Корабли противника вошли в небольшую бухточку на северо-восточном побережье острова, спустив паруса. Вёсла четвёртой галеры сушились, когда первая уже разгрузилась. Около двух сотен солдат сошли с неё на берег, перетаскав и грузы. А теперь они расхаживали по берегу, деловито и на удивление беспечно, ничуть не беспокоясь о возможной угрозе.

— Ишь, как расхаживают! — зло бросил Сергей, начальник арсенала острова и бывший старшина первой статьи на «Оленегорском горняке». — Наверное, как и немчура в сорок первом.

— А что им может грозить? — пожал плечами Белов. — Они хотят быстренько занять островок, посадить своих людей, оставить небольшой гарнизон и отбыть обратно — в Нарву или Дерпт. А тут что? Немного датчан, немцев и хуторян, разве они думают, что им кто-то будет сопротивляться? По крайней мере, Виллемс так мне сказал, ещё в день отъезда.

— О, Брайан, глянь-ко! — перебил его Кузьмин, отобравший бинокль у Ивана. — Небось шишка ихняя.

Белов приник к окуляру и постарался разглядеть того, о ком говорил Тимофей. Вскоре он заметил дородного мужчину в богатых одеждах, который только сошёл со второй галеры. Вокруг него кружились несколько человек невоенного вида, смотревших на него с подобострастием. Действительно, вряд ли это был кто-то иной, нежели назначенный на Эзель шведский наместник. Его то и дело заслоняли солдаты в кожаных куртках соломенного и коричневого цветов, кюлотах чуть ниже колен и широкополых шляпах с пряжкой. Небольшая группа шведов, менее дюжины человек, отправились осматривать хутор, оставленный ангарцами несколько часов назад. Однако в амбаре, во дворе прятался Дильс и его ребята — выломав себе в задней стенке строения путь отхода. Логично было допустить, что шведы пожелают навестить одинокий хутор, находившийся недалеко от берега. И если дружинникам будет по силам схватить языка, то они это непременно сделают. Прошло несколько томительных минут после того, как несколько солдат и находившийся с ними офицер, разбрелись по хутору, вероятно, стараясь найти нечто, что может им пригодиться. Перемещение врагов по двору отследить было невозможно, амбар и строения поменьше перекрывали обзор. Внезапно грянувший одинокий выстрел стал полнейшей неожиданностью для находившихся в кирхе ангарцев — ведь Конрад с собою взял только холодное оружие. Значит, стрелял шведский офицер! Машинально переведя прицел на занятый врагом берег, Белов увидел небольшой переполох — около полусотни солдат, подстёгиваемые офицерами, бросились к хутору. Поводив прицелом по сторонам, чтобы найти пузатого чиновника, Брайан увидел его стоявшим на мостках первой галеры, откуда он с интересом поглядывал на суматоху. Палец машинально нащупал спусковой крючок. Грохот наполнил своды колоколенки, в ушах у стоявших рядом людей зазвенело, а сверху посыпалась мелкая каменная крошка.

— Брайан! Ты хоть предупредил бы, чёрт тебя побери! — выругался флотский старшина, переводя дух. — Попал, нет?

— Ага, попал, — кивнул с озабоченным видом бывший марксман — лучший стрелок своего подразделения в американской армии, снова приникнув к окуляру. — Он плюхнулся в воду, вытаскивают. Нет, снова бросили — видать, ему грудину разнесло не кисло. Начинайте стрелять, друзья. Уже пора! — перезаряжая ангарку, приказал Белов.

Отряд дружинников, расположившийся во дворе кирхи, с тревогой ожидал возвращения Дильса. Конрад не заставил себя долго ждать, вернувшись обратно под грохот винтовочных выстрелов ангарцев. Капитан дружины приволочил с собою двух шведов — того самого офицера и совсем юного, до смерти испуганного, рыжего солдата с разбитым в кровь лицом. Он беспомощно озирался по сторонам, ожидая скорой смерти, офицер же был без памяти и валялся в густой траве рядом с башмаками обступивших их мрачных немцев. Дружинники потеряли в скоротечной схватке внутри амбара двух человек — один из них был зарублен солдатским палашом, второй же застрелен шведским офицером. Приказав товарищам охранять пленных, Конрад помчался на колоколенку по полуразвалившимся каменным ступеням, поднимаясь к стрелявшим. Переведя дух уже наверху, он доложил об успешном захвате шведского офицера. Белов похвалил его, но когда узнал о смерти двух дружинников, покачал головой, в сердцах выругавшись.

— Обходят! — Кузьмин указывал на шведов, числом около сотни, что пробирались к холму, прикрытые амбаром и перелеском с густым кустарником.

— Всё, уходим! — крикнул Брайан. — По коням! Конрад веди свой отряд к Пейде!

Тем временем шведы, поначалу рванувшие нестройной толпой к хутору, теперь со всех ног улепётывали обратно к берегу, бросались в стороны, прятались в канавах. Не видеть стреляющего по тебе врага и в то же время терять своих товарищей, падающих на землю и обливающихся кровью — это страшно. Небольшой отряд обуял страх. Солдаты не знали, кто из них будет сражён следующим и вскоре они, побросав тяжёлые мушкеты и пики, стали опасливо разбегаться в стороны, всё же оставив в траве не менее десятка трупов и нескольких затихших уже раненых. Однако оставшиеся на берегу враги, поначалу бестолково заметавшиеся после того, как и там упало несколько солдат, теперь укрылись за прибрежными каменистыми обрывами, окаймлявшими бухточку. Третья и четвёртая галеры, между тем, оставались на воде, не подходя к берегу. Не желая ожидать, покуда шведы обойдут церковь с обоих флангов, эзельцы вскочив на коней, на рысях ушли к Пейде. На дороге близ этого небольшого посёлка с церковью-замком, в которой можно было выдерживать осаду, Белов сделал остановку. Там, где дорога делала петлю, огибая скальный выступ, Брайан оставил шедшим за ними шведам небольшой подарок — бочонок пороха, заключённый подобно малой матрёшке в большую, которая была начинена небольшими железными обрезками. Эта смертоносная конструкция — заслуга прапорщика Сергея, который соорудил подобные мины, в дни, когда остров покинули курляндцы. Тогда немного приуныли все, кроме ангарцев, старавшихся не дать упасть духом остальным. Ибо воинский отряд, не верящий в свой успех, заранее обречён на поражение. Этого Белов опасался больше всего, и именно поэтому приезд Йорга Виллемса был подобно подарку судьбы — решительный и уверенный в себе курляндец за одни сутки добился от наёмников беспрекословного подчинения и возглавил оборону Аренсбурга в отсутствие тут ангарского наместника. А появившееся свободное время Сергей Бекасов, начальник эзельского арсенала, потратил на сооружение пороховой матрёшки, приводимую в действие тёрочным запалом. Несколько спичек помещались между двумя поверхностями-тёрками, и было достаточно лишь резко потянуть за шнур, что они, воспламенившись, инициировали горение и взрыв пороховой смеси. Минусом этой конструкции было то, что шнур не мог быть слишком длинным, иначе он провисал и не давал возможности запалу резко пройти между тёрок и, соответственно, была вероятность несрабатывания заряда. Но в этом смысле ангарцам повезло — за выступом скальной породы был густой кустарник, в котором мог укрыться человек, тянущий шнур. В итоге заряд был прикопан у края дороги, чтобы взрыв был направленным — ударная волна отражалась от скальной породы и усиливался эффект поражения живой силы врага. Когда Брайан и Сергей маскировали заряд и шнур, Конрад был рядом. Он с радостным возбуждением давал свои комментарии предстоящему действу, понимая, что будет с солдатами противника.

— Шведы скоро будут здесь, герр Брайан! — это вернулись разведчики, высланные навстречу врагу. — Их колонна растянулась, а впереди идёт небольшой авангард, два десятка солдат и офицер!

— Опасаются уже, значит. Это неплохо, — кивнул Белов. — Хорошо, Кнуд. Слезай с коня, дело есть для тебя.

Теперь у наместника было немного времени и он решил допросить шведского офицера, которого пленил Конрад. Избитого солдата уже увезли в Аренсбург, офицер же был ещё нужен. Швед выглядел довольно странно для своего положения, за всё время он ни разу не выказал своих чувств, в отличие от чрезмерно слезливого рыжего юноши. Похоже, ему было безразлично своё положение. По крайней мере, его взгляд говорил об этом. Пленник отрешённо смотрел за деловито снующими эзельцами, сидя на траве.

— Такой, пожалуй, может и заартачиться. А ну как не заговорит? — кивнул на шведа Кузьмин.

— Заставим! — решительно сказал Белов. — Всё выложит.

Офицер, однако, и не думал запираться. Он, по флегматичному неторопливо, растягивая слова, отвечал на все вопросы дружинника-датчанина.

— Имя?

— Густав Эрик Ларссон, — отвечал пленник.

— Откуда шли? Эзель — конечный пункт вашего похода?

— Из Реваля, — отвечал Густав. — После Эзеля большая часть отряда должна идти в Дерпт, пополнить его гарнизон. Возможно, на город скоро нападут русские, — добавил он.

— Так и будет, — кивнул Брайан. — И уже скоро.

Швед в ответ лишь хмыкнул.

— Кнуд, спроси, кого я застрелил на берегу, — сказал датчанину Белов. — Тот толстяк в бордовой шляпе с пером.

— Это родной брат риксканцлера Акселя Оксеншерна — Габриэль! — хрипло засмеялся Густав. — Младшенький. Изрядная скотина, скажу я вам! Наши ребята сказали бы вам спасибо, но теперь это будет затруднительно. Зато Аксель будет весьма недоволен вашим островком.

— Ну это не страшно, — сказал Брайан. — А вот скажи, будут ли ещё присылать отряд на Эзель, если мы разобьём этот отряд? Или в Эстляндии не хватает солдат?

Ларссон зашёлся в кашле, завалившись набок:

— А вы, курляндцы, большого о себе мнения, как я погляжу! — прохрипел он.

— Мы не курляндцы Густав, — спокойно, с улыбкой, проговорил ангарец. — Но большего тебе знать рано.

— Я смотрю тут великие тайны, — с деланным испугом проговорил Густав. — О горе мне, несчастному! Неужели Ян Казимир задумал нечто страшное? — воздел он руки к небу, воскликнув нарочито гнусаво.

Конрад, держась за живот, громко расхохотался. До Белова только сейчас дошло, что Ларссон говорил по-немецки. Нет, в этом парне определённо пропадает театральный талант. Улыбнувшись, вместе с остальными, ангарский наместник продолжил свой допрос. Как оказалось, на галерах прибыло тысяча сто шведов, две с половиной сотни из которых должны были остаться на острове. После этого датчанин что-то спросил шведа, а получив ответ, смачно выругался.

— Что такое, Кнут?

— На галерах приковано полторы тысячи гребцов — в основном даны, но есть и русские, а также эсты-каторжники.

— Прикованы? — переспросил, нахмурившись, Белов.

Он помнил, из курса европейской истории, что был ещё в колледже, про османские и алжирские пиратские галеры, на которых во множестве умирали христианские невольники. Но чтобы тут, на Балтике, было такое же варварство? Хотя, что сказать, век диктует свои законы…

— Было бы неплохо их освободить, — проговорил Сергей.

— Погоди, а те галеры, что ушли к городу? — воскликнул Брайан. — Их же потопят к чертям!

Поискав глазами Дильса, он приказал капитану:

— Пошли человека в Аренсбург. Пусть Виллемс постарается как-то сохранить жизни гребцам! А сами идите в Пейде, укрепляйтесь в церкви. Времени больше нет! Враг скоро будет здесь.

Отправив отряд Конрада к укреплению, они остались на дороге ввосьмером. Бекасов последний раз придирчиво проверил, заметен ли шнур и бочонок и, удостоверившись в том, что всё в порядке, предложил Брайану занимать свои места. Сам прапорщик со страхующим его Кнудом принялся забираться в кустарник, отчаянно матерясь. А Белов с Кузьминым и Микуличем залегли на высокой опушке берёзовой рощицы, прикрытые высокой травой, в паре десятков метров от изгиба пути на Пейде. Площадка для стрельбы уже была оборудована — под лежавшим там гнилым стволом были откопаны земляные бойницы, откуда прекрасно просматривалась дорога. Теперь оставалось лишь ждать врага. И он не замедлил появиться в поле зрения ангарцев уже через несколько минут. Брайан рассматривал идущий впереди небольшой отряд в бинокль. Солдаты были утомлены духотой — куртки были расстёгнуты, шапки задраны. Потные и злые, они изредка посматривали по сторонам. Вероятно, первый страх уже прошёл, и теперь шведы были готовы поквитаться с противником. Вот только сначала нужно его увидеть.

— Этих пропускаем, — негромко проговорил наместник острова своим товарищам. Заряд рвём в середине колонны.

Этим Белов хотел достичь и максимальный психологический эффект — а он будет получен только таким взрывом. Ведь тогда пострадает большее количество врагов. Сейчас бывший янки, возможно, ощущал себя так же, как героические белорусские партизаны, в своё время громившие захватчиков. Хотя какое теперь тут «своё время»? На стрелковой позиции было жарко и душно, в нос лезла мелкая мошка и пыльная взвесь от сухой земли. Ангарцы порядком вымокли, ожидая нужного момента.

* * *

— Ну что они там застряли? — проскрипел зубами Микулич, крепко сжимая винтовку. — Пусть проваливают!

Кузьмин посмотрел на напряжённое лицо Белова, а тот лишь сделал ладонью успокаивающий жест. Авангард колонны — пара десятков солдат и офицер неожиданно для ангарцев встали у поворота дороги. Только сейчас Брайан понял, в чём дело — они не желали пропадать из поля зрения своего отряда, повернув за скальный выступ. Что же, это логично. Солдаты врага, ожидая колонну, переминались с ноги на ногу, злобными взглядами зыркая вокруг — видимо, они ещё не отошли от первой схватки, на берегу. Кто-то присел на землю, кто-то и вовсе на пыльную дорогу. Белов кусал губы от нетерпения — а ну как заметят припрятанный подарочек? И точно! Сидевший рядом с бочонком рыжебородый солдат, вдруг решил пошурудить кончиком пики в куче травы и листьев, под которой был спрятан заряд. Ангарец тихо выругался, уронив голову в траву. Послышались гортанные воли — шведы обсуждали находку, раскопав бочонок. Офицер, увидев идущий от него шнур, не медля ни минуты, сделал петлю и перерезал её ножом, после чего, предупредив солдат, потянул за длинный конец, а саму пороховую матрёшку передал одному из воинов. Бекасов, видимо, уже понял, что произошло, и отпустил шнур. Офицер же вытянул его конца и теперь, выставив перед собой пистоль и приказал пикинёрам окружать кусты.

— Приготовиться! — с яростью в голосе приказал товарищам Белов.

Серёгу надо было выручать. Брайан корил себя за нелепую попытку обмануть шведских воинов и теперь был готов сделать всё, чтобы с Бекасом ничего не случилось. Но тут, волею судьбы вмешался счастливый случай. Тот дурень-пикинёр, у которого в руках была ангарская матрёшка, решил вдруг выдернуть из бочонка фитиль, как он полагал. Зачем он это сделал, одному Создателю известно. И когда Белов, уже готовый стрелять в одного из пикинёров, тычущих копейным жалом в кусты, приподнялся над позицией, с самой гуще шведов грянул взрыв. Беднягу, что привёл в действие заряд, порвало на кровавые лоскуты, высоко взметнувшиеся над дорогой. Облако пыли и дыма постепенно опускалось на лежавшие тела. Белов увидел в окуляр прицела как Бекасов, держа перед собой револьвер, выходит из своего укрытия, а за ним крадётся Кнуд, держа наготове винтовку.

— Пошли за мной! — воскликнул ангарский наместник и бросился вперёд.

Тем временем Бекас застрелил троих оставшихся на ногах шведов, которые пытались его атаковать, несмотря на контузию. Остальные лежали на земле — кто навзничь, кто скрючившись от боли. Кто-то уже пытался встать, а кто-то уже остывал. У многих дымилась одежда, а воздух смердел палёными волосами. Вокруг раздавались громкие стоны и оханья. Кнуд, отставив винтовку, вытащил из ножен длинный тонкий нож и немедленно принялся полосовать глотки раненым и оглушённым шведам. Дан делал это ловко и быстро, три движения руки и дело сделано — враг вскоре истечёт кровью и отдаст концы. Белов же, подбежав к месту взрыва, как раз стал свидетелем этого процесса. Кнуд, оседлав одного из очухивающихся солдат, стоявшего на четвереньках, взял того за волосы и моментально перерезал ему горло. Швед страшно захрипел, обильно поливая пыльную землю своей кровью.

— Кнуд?! — воскликнул Белов. — Ты что делаешь? Бекас, ты чего не остановишь его?

— А зачем мне его останавливать? — Сергей поднял глаза на товарища и с нарастающим раздражением проговорил:

— Ты что, решил с ними поиграть в благородство? Я сейчас троих пристрелил. Мне не надо было спросить у них разрешения?

— Не заводись, Серёга! Не следует нам опускаться до их уровня, — покачал головой Брайан.

— Мы уже на их уровне, — возразил Бекасов.

— Пора уходить! — крикнул вдруг Микулич. — Шведы близко!

— Герр Брайан! Тут ещё двое остались, оглушённые, — Кнут, поняв, что наместник был недоволен его занятием, решил спросить его:

— Резать или нет?

— Режь, — проговорил с хмурым лицом Белов. — Не тащить же их с собой.

После чего, с каменным лицом, ангарец закричал изменившимся голосом:

— По наступающему противнику… беглый… Огонь!

* * *

Солдаты побежали к месту, где прогремел взрыв, поднявший кучу пыли. Облако плавающей в воздухе взвеси только начинало оседать, как шведы бросились туда, сыпя проклятьями и не слушая своих офицеров. Капитану Хенрику Нюландеру ничего не оставалось, как последовать за воинами, подхватив свой протазан.

Теперь шведы видели врага и они устремились к нему, чтобы уничтожить его. Какие же коварные эти курляндцы! Поход обещал быть лёгкой прогулкой перед отправкой в Дерпт на пополнение тамошнего гарнизона. Эйрик Гюлленшерна, генерал-губернатор Эстляндии и Ингрии, приказал пройти по Эзелю маршем от его северо-восточного побережья до главного города острова, чтобы показать этим свершившуюся смену власти. А младший брат канцлера — Габриель, должен был стать шведским наместником в Аренсбурге. Но эта свинья погибла первой, а после этого шведская кровь полилась на землю Эзеля весьма щедро. И если поначалу Нюландер думал, что Оксеншерна-младший упал в воду, снова упившись настоек, то вытаскивавшие его из воды солдаты криком возвестили, что будущий наместник был убит. Однако в момент вражеского выстрела на берегу было весьма шумно, потому никто и не подумал, что Габриель был застрелен. Тогда Хенрик изумлённо осмотрелся по сторонам, но нигде не увидел и следа вражеских мушкетёров. А единственное место, откуда можно было стрелять — одинокий хутор и полуразрушенная датская церквушка. Но они были слишком далеко для столь меткого выстрела. К тому же майор Карл Хелльмюрс некоторое время назад отправил к хутору небольшой отряд под началом капитана Ларссона и сейчас они находились там. Следовательно, стреляли из церкви, которая стояла на холме! Уже тогда Хенрик поразился своему открытию. А вскоре оттуда, именно оттуда — ибо теперь на колоколенке церкви были видны облачка порохового дыма и слышны далёкие раскаты выстрелов, начали стрелять по отряду Ларссона, а также по берегу. Нигде не было спасения! За короткое время на берегу были убиты трое и ранено двое человек, да и оба раненых быстро истекли кровью, а глаза их остекленели. Причём, Нюландер заметил, что невидимые стрелки ещё и выбирают своих жертв — стреляя по наиболее пышно одетым шведам. Поэтому сразу погибло два офицера и заведовавший сбором налогов чиновник, а его подчинённый и купец из Реваля умерли позже. И вообще, думал Хенрик, отчего вдруг эзельцы взялись сопротивляться? Им разве не всё равно, кому платить налоги? Они вообще не должны были озаботиться сменой власти. Или курляндцы всё-таки не ушли с острова? А предпочли дать бой? Но тогда это уже знак от Яна Казимира шведскому канцлеру, рассуждал Нюландер. Он использует своего вассала, чтобы показать свою решительность. Что это значит? Сговор с Москвой? Ведь этим славянам выгодно ослабить королевство.

Так Хенрик думал ещё до того, авангард их отряда разметало взрывом.

— Курляндцы — адово племя! Смерть им! — рычали солдаты вокруг капитана.

И вновь, как тогда на берегу, вокруг офицера стали падать люди, сбитые с ног тяжёлыми пулями. А когда прямо перед ним кувыркнулся в изумрудную траву капрал Йоханссон, обдав Хенрика горячей кровью, он остановился, выронив протазан. Один из солдат толкнул его в плечо, но капитан этого не заметил. Он смотрел на капрала, открывающего в безмолвном крике рот, словно выловленная рыба. Его глаза были полны боли и смертельной тоски. Для Нюландера разом исчезли все звуки, а время остановилось. Он, словно зачарованный смотрел на своего капрала-земляка и на его отвратительную рану в боку, откуда хлестала чёрная кровь. Ещё несколько мгновений, и всё было кончено. После этого Хенрик посмотрел туда, куда спешили его солдаты — но на месте гибели авангарда уже было пусто. Враг исчез, презрев дальнейшую схватку, в которой у них не было ни единого шанса. Ведь курляндцев было только пятеро! Всего лишь пятеро. Хенрик неуклюже привалился на траву и пытался осмыслить происходящее. Всё, что происходило с момента их высадки на берег, было каким-то неправильным. До сих пор у Нюландера не было такого чувства собственного бессилия. Оно появилось внезапно и не отпускало капитана.

На плечо Хенрика вдруг опустилась чья-то тяжёлая рука. Подошедший майор Хелльмюрс осведомился у сидевшего на траве капитана:

— Вы ранены, Хенрик?

— Нет, господин майор, — бесстрастно ответил Нюландер. — Я не ранен.

— А, это Йоханссен, ваш земляк, — сочувственным тоном проговорил Карл, увидев убитого капрала. — Я отправил гонца к галерам, сотня солдат восполнит наши потери, — сообщил он офицеру, похлопав его по плечу в знак солидарности. — Необходимо жестоко наказать чёртовых курляндцев.

— Не поможет нам эта сотня, — еле слышно сказал Хенрик.

— Что? — не расслышал тот.

— Мы идём к Пейде, господин майор?

— Да, капитан, — кивнул Хелльмюрс. — Но солдатам надо дать небольшой отдых, вставайте и идите к ним, вы там нужнее. У нас почти не осталось офицеров.

Теперь майор становился командующим шведским отрядом и он же должен был привести своих солдат в Дерпт. И успеть сделать это до вторжения московитов, о котором уже открыто говорили в Эстляндии. А теперь получалось, что нужно было выбирать — или уже завтра уходить к Пернову, или воевать с упёртыми курляндцами до полного их разгрома. Положение Хелльмюрса было очень сложным. Недавно он поделил отряд на три части, по числу оставшихся офицеров, с учётом скорого прибытия сотни солдат. После недолгого отдыха шведы скорым маршем подошли к Пейде, на подступах к которому враги снова обстреляли отряд из засады. Погибло шесть солдат и фенрик Нюквист. Пришлось делить отряд уже на две части. Хелльмюрс был в ярости. Если бы не чёткий приказ генерал-губернатора, он бы давно ушёл в Ливонию. Курляндцы, как и ожидалось, укрылись в замковой церкви — угловатом, но крепком и по военному укреплённом здании со множеством окошек и бойниц, а также широкой башней на переднем фронтоне. Этот небольшой замок был способен выдержать осаду, а ввиду отсутствия у шведов пушек и осаду долгую. К немалому удивлению шведов городок был совершенно пуст, лишь на самой его окраине удалось в одном из сенных амбаров найти старика-немца. По его словам, люди покинули Пейде, слушаясь приказа герра Брайана — наместника Эзеля.

— Чьего наместника? Курлянского герцогства? — грозно спросил старика майор, нахмурившись. — Польского королевства?

— Нет, — замотал головой немец, часто моргая слезящимися глазами. — Курляндский наместник Бруно давно уже покинул наш остров. А Брайан… люди говорят, он московитской веры, говорят, что он русский.

— Русский? — изумился фенрик Мартин Свенссон. — Верно, польский шляхтич православного обряда.

— Да кто его разберёт? — проговорил старикан. — Говорят, себя он русским зовёт. По мне так — очень хороший наместник. Был бы лютеранин — на него бы молились.

— Что ты мелешь?! Совсем из ума выжил, старая развалина? — воскликнул Хенрик, с презрением глядя на немца.

Осматривая церковь, Нюландер инстинктивно ощущал смертельную опасность, исходящую из зиявших чернотой бойниц в стенах церкви. И не зря — двое мушкетёров, беспечно высунувшиеся на открытое пространство из-за домов, окружавших церковь, были немедленно застрелены.

— Вот чёртовы глупцы! — прокричал так, чтобы слышали остальные солдаты, Нюландер. — Не высовываться, дурьи головы! Курляндские мушкеты поразительно дальнобойны!

— Я тоже это заметил, — проговорил майор Хелльмюрс, подойдя к стоявшему у стены неказистого домишки капитану Хенрику. — Возможно они купили новейшие голландские образцы.

— И оттого их так мало, — согласился капитан. — Однако, господин майор, если таких мушкетов будет больше, то как же короли будут воевать? Ведь солдат будут убивать тысячами!

— Это невероятно! — воскликнул протестующим тоном Хелльмюрс. — Иначе это будет бойня почище нынешних сражений. Но нам надлежит получить такой мушкет в целости и передать его в распоряжение лучших оружейных мастеров.

— Пока они не оказались в руках наших врагов, — мрачно добавил Хенрик.

В конце дня, когда подошла сотня солдат под началом фенрика Нильссона, церковь была обложена со всех сторон. За это время шведы потеряли восемнадцать солдат. Причём раненые не выживали. Страдания раненых были мучительны, враг стрелял редко, но чертовски метко — не оставляя солдату шансов выкарабкаться из объятий смерти. Стоило кому-нибудь из шведов высунуться из-за угла любого из пустых домов, стоявших вокруг цитадели курляндцев, следовал гулкий раскат мушкетного выстрела, а близ окошка или бойницы появлялось облачко порохового дыма.

Карл Хелльмюрс, обходя позиции своих солдат, неустанно повторял:

— Подохнуть вы всегда успеете, а сегодня я приказываю вам не торопиться с этим. Дождитесь темноты. Штурм проведём ночью, когда у врага не будет преимущества.

Десятки солдат уже вязали лестницы и отёсывали тараны для обитых железными полосами дверей церкви. Майор же хотел немного поспать перед штурмом, ибо за весь день он изрядно вымотался. Ему хотелось вытянуть ноги и поспать на настоящей кровати, как у себя дома, в Стокгольме. Солдаты отыскали ему отличный дом — отдельно стоящее двухэтажное строение с просторными спальнями наверху. Осмотрев его, Карл нашёл дом подходящим, тем более, как было видно, ранее в нём жила зажиточная шведская семья. Это явно был лучший дом во всём Пейде. В сопровождении нескольких солдат, Хелльмюрс вошёл в дом и, после того, как солдаты убедившись в том, что он совершенно пуст, поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Нёсший впереди него зажженную свечу солдат, отворил дверь в одну из спален и уже хотел было войти, как Карл остановил его, отобрав подсвечник:

— Иоганн, иди вниз, стелить не надо. Разбудишь меня, как только появится краешек солнца.

Подслеповато щурясь, майор вошёл внутрь, скрипя половицами. Что такое? Его сапог, едва ощутимо для ноги, вырвал какой-то шнурок, натянутый над самым полом. Кинув мимолётный взгляд в сторону, в подсвеченный угол, Карл успел разглядеть пузатый бочонок, стоявший в углу. Не успев и удивиться этому, майор вдруг почувствовал сильнейший жар, который словно огонь преисподни, ожёг его тело и тут же тысячи горячих игл вонзились в терзаемую плоть. Душа шведа отделилась от тела и устремилась ввысь, к чистому свету, манящему её вдали.

Хенрика, завалившегося вздремнуть на лавке, вытащенной из ближайшего дома, шумный хлопок взрыва буквально подбросил вверх. Оказавшись на земле, стоя на четвереньках, капитан быстро осмотрелся. Холод в желудке заставил Нюландера скривиться — что ещё могло случиться? Ведь курляндцы в кольце осады, а подходы к городку блокированы. У костра, горевшего неподалёку, не было ни единого человека. Солдаты спешили посмотреть, что случилось. Хенрик, встав на ноги, поспешил за ними. А вскоре он оказался перед двухэтажным домом за невысоким забором, обвитым плющом.

— Майора взорвали! Снова это курляндское отродье взрывает добрых христиан! Сатана им божество! — возбуждённо говорили собравшиеся вокруг солдаты. — Курляндцы — дьяволы во плоти!

— Хелльмюрс погиб, господин капитан! — выпучив глаза, прокричал рябой капрал со всколоченной рыжей шевелюрой. — Его взорвали, как и наших товарищей!

Нюландер почувствовал, что ему становится дурно — да ещё на его плечи взваливается власть над отрядом. Ведь теперь он старший офицер среди шведов. Оставшиеся — фенрики Свенссон и Нильссон, находились на западном и северном фасе кольца осады соответственно. А капрал, всё ещё стоявший столбом рядом с капитаном смотрел на него с затаённой надеждой — быть может, теперь следует уходить к галерам? А разгром мятежников оставить на потом? Хенрик понимал, о чём говорят глаза солдата. Но сейчас он не был готов ответить на вопрос капрала, а, по сути, на вопросы всех остальных солдат. Он видел, как на него нет-нет, да посматривают озаряемые светом разгоравшегося пожара хмурые лица воинов. Нюландер поспешил отвернуться и направился к передовым постам — ему нужно было справиться о поведении врага. А затем обсудить с офицерами возможность ночного штурма. Едва он успел сделать пару шагов, как чёрная тень церковной башни, высившаяся над крышами домов, окрасилась на мгновение яркой вспышкой, а далёкий раскат мушкетного выстрела напомнил шведам о том, что их враг не спит. Хенрику даже показалось, что он услышал полёт пули, выпущенной противником. В толпе, отчаянно визжа, упал один из солдат. Пуля раздробила ему голень, у несчастного была отвратительного вида рана — острые осколки ослепительно белых костей были выворочены наружу. Не жилец. Хенрик, посмотрев на остальных, увидел страх в глазах сгрудившихся вокруг затихавшего бедняги солдат. Нюландер понял, что штурма не будет.

А тем временем, проклятые курляндцы снова выстрелили. И толпа солдат с оханьем отхлынула с освещённого огнём места, оставив на земле ещё одного убитого.

— Это конец, — голосом, полным тяжкого отчаяния пробормотал капитан.

Однако нужно было собраться и продолжать бороться с врагом, засевшем в замковой церкви. И уже через некоторое время, сопровождаемый дюжиной солдат-земляков, уроженцев древнего Кальмара, Хенрик Нюландер, капитан шведской королевской армии, принявший на себя командование операцией по приведению Эзеля под руку Стокгольма, обходил позиции отрядов. Он проверял надёжность блокады церкви. Штурм был отменён, ибо в сложных условиях, при отсутствии артиллерии и конных отрядов, способных достичь немногочисленного противника прежде, чем тот успеет убраться, перестреляв уйму солдат — проводить атаку укреплёний было бы верхом неразумности. Так же несколько отрядов солдат проверяли подвалы домов городка и ближайшую местность на наличие возможного тайного хода из церкви. Пока безрезультатно. Однако вскоре один из капралов доложил Хенрику об одной находке, не относящейся к полученному солдатам приказу:

— Они нашли подвал, полный бочек с вином, господин капитан!

— А ну, веди меня туда! — прорычал Хенрик.

Не хватало ещё того, что бы солдаты упились вина в этот сложный момент. Нюландер решил строго наказать провинившихся, ежели таковые будут. В предрассветном сумраке, когда темнота ночи уже не была абсолютной, небольшой отряд спешил на восточный фас укрепившихся в тамошних домах и среди огородов солдат. Не успел он дойти до нужного места, как его догнали, выкрикивая его имя, запыхавшиеся солдаты, а докладывавший сержант, срывающимся голосом прокричал только что появившуюся информацию от спешно вернувшегося шведского секрета:

— Несколько сотен драгун противника ушли на северо-запад, по направлению к побережью! Они обошли Пейде по полям! Господин капитан, наши галеры в опасности!

У Хенрика аж скулы свело от подобного доклада, а в голове зашумело. Несколько секунд он недвижно стоял, приложив холодные пальцы ко лбу. Солдаты, стоявшие вокруг него, казалось, не дышали, ожидая его решения. Несколько сотен! Чёрт побери! А он собрался воевать с жалкими десятками курляндцев, запершимися в крепких стенах церкви и отстреливающие по собственному желанию его солдат! Подняв глаза на товарищей, напряжённо ожидающих его слов, Нюландер, глухо проговорил:

— Осаду снять. Скорый марш к галерам. Выходим немедленно.

Всё скомкалось — поход на Эзель с самого начала превратился в непонятно что. Так воевать Нюландеру ещё не приходилось. Сражения на землях чехов и силезцев, в которых он участвовал несколько лет назад, ещё до ранения, полученного под Фридландом, были просты и мужественны. Тут же жалкая кучка мятежников не желая честного боя, заманила его воинов в пустой город, чтобы их основные силы отрезали шведам путь в Ливонию. Кровь стучала в висках от волнения, когда Хенрик продумывал варианты дальнейших действий его отряда. Но для начала надо было до конца проинспектировать позиции. Вскоре выяснилось, что почти четыре десятка солдат мертвецки пьяны и вдвое большее число — еле стоит на ногах. Нюландер приказал первых стащить в подвал и накрепко закрыть. Вторых же, для начала изрядно побив шпицрутенами, погнали вперёд строя. Неслыханно! Чтобы за один день часть отряда, пусть и не первоклассных солдат, превратилась в стадо пьяного сброда. От Пейде уходили скрытно, не заливая костры и стараясь не шуметь. То, что драгуны врага вольно перемещались по острову, красноречиво говорило о том, что Аренсбург не был занят отрядом полковника Стига Веннерстрёма. Вряд ли им вообще удалось высадиться в гавани главного города острова. Лучшим решением полковника было бы возвращение к месту разделения отряда. Надеясь на это, Хенрик вёл своих солдат к галерам. Шведы поспешали, подгонять никого не требовалось.

Когда окончательно рассвело, солдаты вышли на злосчастный участок дороги, где лежали их погибшие товарищи, облепленные мухами. Хенрик хотел позже направить сюда местных жителей, с тем, чтобы они похоронили мертвецов, но теперь их придётся оставить так. А месть этому острову оставить на потом. Курляндцы ещё сто раз пожалеют, что устроили этот мятеж! Вдруг впереди колонны раздался громкий вопль фенрика Мартина Свенссона, приказывающий солдатам остановиться. Нюландер поспешил туда. Кстати, теперь он предпочитал держаться ближе к середине строя, а из шляпы вынул красивое перо и блестящую пряжку. От греха подальше.

— Что такое, Мартин? — подошёл к вопившему Хенрик.

— Бочонок с порохом! — протянул он руку, указывая капитану на зловещую находку. — Провалиться мне на этом месте, если эти солдаты, — волнуясь, говорил Свенссон, показывая на мертвецов вокруг, — не были убиты таким же варварским способом!

— Ты хороший офицер, Мартин! — воскликнул Нюландер и приказал воинам идти по полю, чтобы обойти нехорошее место.

Теперь надо было держать ухо востро — об этом солдат оповестили капралы и сержанты. Шведы с опаской смотрели на ближайшие холмы и перелески, ожидая очередной атаки курляндцев. Враг не заставил себя долго ждать — в поле зрения солдат появлялись десятки, сотни всадников, которые, как казалось Хенрику, сопровождали отряд шведов на всём протяжении их пути из городка. Злые, голодные — а в Пейде воины не нашли достаточного количества еды, чтобы накормить всех, они с ненавистью смотрели на врага, продолжая свой путь к побережью. Драгуны же не приближались к шведам, а лишь шли тем же направлением, словно конвоируя шведский отряд. Через некоторое время с запада, со стороны Пейде, так же появились всадники. Вскоре они разошлись в две стороны, охватив ужавшуюся колонну. Шведы инстинктивно прибавляли шаг. А холмы, окаймлявшие поля, среди которых вилась дорога, постепенно сужались и через некоторое время драгуны врага смогут напасть на колонну, используя своё лучшее тактическое положение. Хенрик с холодной решимостью ожидал скорой развязки. Солдаты также были готовы к бою. Скоро всё должно было решиться.

Вскоре Нюландер заметил стоявший у кромки подошвы холма небольшой шатёр, рядом с ним развивался не виданным им прежде бело-зелёный стяг. А где же курляндское знамя? Не понятно. Но ясно, что враг приглашает шведов на переговоры. Хенрик усмехнулся — на что они надеются? Если в Варшаве Эзель сдали без лишних проволочек, то островитянам никакие мушкеты не помогут. Скоро датчан выбьют из Халланда, прогонят от Гётеборга и, в который раз сокрушив русов, эзельских мятежников прихлопнут небрежным движением пальцев. Четверо драгун с тем же бело-зелёным стягом в руке одного из них ожидали шведов на дороге, перегораживая им путь. Один конь, с пустым седлом, спокойно стоял рядом, лениво поводя ушами, отгоняя мошкару. Несколько сотен, если не тысяча всадников врага полукольцом охватывали остановившуюся колонну. Шведы напряжённо посматривали на своих офицеров, крепко сжимая в руках палаши, мушкеты и пики. Хенрик в сопровождении капрала вышел вперёд и после небольшой паузы направился к драгунам.

— Хенрик Улоф Нюландер, капитан шведской армии! — выкрикнул он. — Назовите и вы себя!

— Конрад Дильс, капитан дружины Эзеля! — немец указал шведу на свободного от наездника коня. — Садитесь в седло, капитан.

— Я буду разговаривать с вашим наместником? — уточнил Нюландер. — Его имя Брайан фон Белов?

— Да, — отвечал немец. — Вам нужно договориться с ним об условиях вашего пленения.

— Не слишком ли вы высокомерны? — нахмурился швед.

— Вы предпочитаете остаться в этой земле навсегда? — усмехнулся Дильс. — А свой палаш отдайте солдату, вам ничего не угрожает. После разговора вы получите его обратно.

Мысли скакали в голове Хенрика, мешая сконцентрироваться, когда он, в компании здоровенных драгун, на сильных, откормленных животных приближался к шатру неприятеля. Посматривая по сторонам, швед отметил отличное вооружение драгун. Тяжёлый палаш, два пистоля, мушкетон. А на рукаве каждого — герб Эзеля с символом хищной птицы поверху. Герб был знаком Нюландеру, а вот птица — нет. Поводья были приняты, а капитан сопровождён в шатёр. Хенрик успел поближе осмотреть стяг, развевающийся на ветру. Косой голубой крест делил полотнище на белые и зелёные секции, а посредине была всё та же хищная птица, сложившая крылья в броске за добычей с высоты. Странный знак. Наверное, это был ястреб или сокол. У самого полога Нюландера остановили и попросили снять кинжал с пояса, а пока Конрад скрылся внутри — докладывать о его прибытии. Вскоре он появился вновь и, откинув полог, проговорил:

— Входи, Хенрик Нюландер.

Дальше всё происходило, словно в дурном сне. Внутри оказалось несколько человек, среди которых был высокий крепыш с русой бородкой — наместник Брайан Белов. Только теперь выяснилось, чей же это был наместник. Оказалось, что некоего Ангарского княжества, расположенного в тысячах миль отсюда — в глубине Сибири, на далёкой восточной границе Руси. Переводил разговор с наместником датчанин, верно служивший ему, как и немец-драгун. В своём монологе Брайан укорял шведов в неожиданном нападении на землю Ангарского княжества и угрожал ответными мерами. А вскоре Хенрика заставили подписать документ, в котором описывалась вся операция шведов — начиная от приказа Эйрика Гюлленшерны и их высадки на берегу Эзеля, до сего момента. Документ был написан в двух экземплярах — по-немецки и по-шведски. Причём Нюландеру показалось, что шведский вариант писал не кто иной, как полковник Стиг Веннерстрём. Прочитав текст и не найдя в нём ничего предосудительного либо излишнего, капитан подписал бумагу. После чего наместник Белов с наигранным сожалением констатировал состояние войны между Ангарским княжеством и Шведским королевством.

— Что же вы собираетесь предпринять дальше? — спросил его Хенрик. — Вы задержите нас или дадите возможность уйти в Ливонию? Это было бы благородно с вашей стороны.

— Да, несомненно, — согласился наместник. — Но по нескольким причинам мы не в силах сделать этого. Будь пленены вы один, капитан, я бы отпустил вас. Но вас почти тысяча человек и вы собираетесь пополнить гарнизон некогда русского города Юрьев, в данный момент незаконно вами удерживаемого. Я не могу этого допустить.

Хенрика будто бы ударило молотом по голове, а в ушах зазвенели колокола. Тут, на острове, сошлись интересы двух врагов шведского королевства — Дании и Руси, да к тому же неизвестна роль Польши во всём этом. А если и она имеет свою роль, а участие курляндцев бесспорно — то картина вырисовывается весьма печальная. Швеция оказывается обложена со всех сторон, и каждый враг смертельный.

— Что с отрядом полковника Стига Веннерстрёма, господин наместник? — проговорил глухим голосом капитан. — Две галеры, что пошли на Аренсбург?

— Они сдались на нашу милость, — отвечал Брайан. — Не переживайте. Не все из них, конечно, живы и здоровы… Но, благодаря благоразумности полковника Стига, оставшимся ничего не угрожает. То же самое сейчас зависит от вас.

— Много ли у вас тех мушкетов, что доставляли нам так много неприятностей?

— Ангарки? — улыбнулся наместник белозубой улыбкой. — Вы ещё можете проверить это. Но поверьте мне на слово — их достаточно.

— Каковы ваши условия для нашей сдачи? — спросил Хенрик устало.

— Вот это здравая мысль, капитан! — воскликнул наместник, продолжая улыбаться.

Казалось, эта проклятая улыбка вообще не слезала с его лица, хмуро сведя брови, думал швед. С другой стороны, наместника можно было понять — авантюра эстляндского генерал-губернатора потерпела на острове полный крах, этот ангарец теперь на коне, а отдуваться за Гюлленшерна должен он, Хенрик Нюландер.

— Вы и оставшиеся в живых офицеры, как и полковник Веннерстрём, подписываете обязательство впредь не воевать против Руси и Ангарии, после чего вам возвращают ваше личное оружие и определяют на поселение в Аренсбург. До конца войны. После того, как война будет закончена, вас отпустят в Швецию. Вы согласны на такие личные условия?

— А что же будет с моими солдатами? — проговорил швед.

— Вы добросовестный офицер, Хенрик, — уважительным тоном отвечал Белов. — Я не могу отпустить солдат. Я забираю их.

— Как это, забираете? — изумился Нюландер.

— Сначала я использую их труд на Эзеле. Нам надо закончить укрепления в Зонебурге и Аренсбурге. Построить склады и конторы на острове Абрука, есть работа в порту столицы, в каменоломнях. Работы много, а вы сами привели мне так необходимых сейчас работников. Тем более что мы получили много дармовых охранников для ваших солдат — это бывшие гребцы с галер. Они будут охранять шведов с усердием и совершенно бесплатно.

— Вы понимаете, что в скором будущем солдаты шведской короны вернутся сюда и уже в большем количестве? — попробовал зайти с другой стороны Нюландер.

— Возможно, — согласился наместник. — Но и мы просто так ждать не будем, вы должны учитывать и это. А для начала я решил захватить остальные острова архипелага — начнём с Моона, затем Даго и остальные. После чего мы высадимся в Пернове, как только русские войдут в Ливонию.

Брови Хенрика взлетели вверх — это уже не просто мятеж, а нечто большее!

— Всё же вы в сговоре с русами и данами? — изумился швед.

— Конечно, Хенрик, — усмехнулся ангарец. — Иначе, я не стал бы идти на столь серьёзный конфликт. Вы будете подписывать договор?

После продолжительной паузы, Хенрик решительно взял в руки придвинутый к нему плотный лист бумаги. Подписав документ, он пообещал вскоре прислать к шатру двоих оставшихся с ним офицеров. Вскоре под дулами наставленных на королевское воинство ангарских мушкетов, шведы уходили от вожделенного берега и, кидая наземь оружие, понуро брели обратно к Пейде, сопровождаемые неприятельскими драгунами. Немногим ранее на берег, где на воде покачивались галеры, а с паре сотен метров от них стояли на якоре «Адлер» и «Ангара», прибыли телеги окрестных жителей, на которых освобождённых гребцов с галер начинали увозить на отдых в Зонебург. Среди датчан, эстов и шведов-каторжников оказалось почти две сотни русских и немного православных карел. Их появлению на острове искренне радовался Белов — возможно, многие из них останутся здесь и русская колония архипелага немного увеличится. В связи с этим появится возможность поставить в Аренсбурге и православную церковь. А пока Белов готовился к вторжению на ближайший к Эзелю небольшой шведский остров — Моон. Экспансия ангарского сокола продолжалась.

Глава 17

Столичный округ, Ангарск. Посад, вторая линия. Август 7152 (1644)

У длинной одноэтажной избы с обеда толпился народ. Примерно два десятка мужчин и женщин у второй начальной школы ангарского посада ожидали своих любимых чад, которые уже вот-вот должны будут выходить из кабинета. Со своего первого подготовительного занятия. На первый урок малышей приходил сам князь Сокол, который с удовольствием общался с семи- и восьмилетними гражданами Ангарии. Была и княгиня. Прокопию такое внимание к посадским детишкам льстило — очень приятно, когда княжеская семья заботится о самых малых, не брезгует крестьянскими детьми. Младший сынок Славкова — Вячеслав, названный так в честь Сокола, сейчас тоже находился в школе. Мальчуган готовился к этому мероприятию с самого раннего утра. Только проснувшись и едва умывшись, он разложил на кровати вышитую узорами рубаху и штаны, да любовался ими. Чистил в который раз уже блестящие сапожки, сработанные отцом, и вздыхал, ожидая времени, когда старшая сестра Яруша поведёт его в школу.

Прокопий пришёл к школе после обеда, оставив в мастерской нескольких подмастерьев. Мама Славки придти не смогла — для портних сейчас настали тяжёлые деньки, продолжительность рабочей смены увеличилась до тринадцати часов в день, вместе с обедом. Ярушка только на днях прибыла из Иркутска, где проходила двухмесячные военные сборы для девушек, перед отправкой на Селенгу. Как хороший агроном, она и ещё шесть специалистов отправлялись на два года в Забайкалье, чтобы помочь организовать на месте правильное земледелие по-ангарски, а местные старосты были обязаны им во всём помогать. Отплытие группы агрономов планировалось примерно через неделю, после возвращения парохода, отвозившего на Селенгу лёгкие пушки для конных упряжек, крупную партию боеприпасов и отряд туземных стрелков. Вместе с ней уезжали и её дети, и муж Яруши — Владимир, имевший специальность строителя, которому уже подыскали место помощника бригадира в Селенгинске. Он будет работать в бригаде немецких каменщиков, которая трудилась на постройке зданий и укреплений городка. Возможно, они и жить останутся там же, в Забайкалье. Её брат — Степан Славков, жил в Железногорске, где он стал старшим механиком подвижного состава. Средний брат — Сташко, был артиллеристом и сейчас служил на Амуре. Миряна, сестра младшая, работала вместе с матерью, на прядильной мануфактуре и готовилась выходить замуж за Андрея Стрельцова, работавшего на полях. И вот свой путь в люди начал и младшенький сын Славковых — Вячеслав, рождённый Любашей поздно, в сорок лет. А за пять лет перед этим, ещё в младенчестве умер его брат, пополнивший печальную статистику детской смертности Ангарии, за которой особенно внимательно следила княгиня. Каждый случай смерти младенца воспринимался ею как личная трагедия. Рождение же Вячеслава порадовало Дарью, которая нашла время зайти в дом семьи Славковых и лично поздравить Любашу и Прокопия.

Маленький Славка до самозабвения любил небо, бывало, он часами любовался на него, наблюдая за полётом птиц, за величественно проплывающими в голубой выси облаками.

При ярком солнечном свете неожиданно начал накрапывать грибной дождик. Капли летнего дождя прибивали к тёплой земле дорожную пыль, шумно падая вниз. Славка молча шёл рядом с отцом, с улыбкой подставляя лицо дождю.

— Славка, ну пошто молчишь? — проговорил Прокопий. — Рассказал бы отцу, чего в школе было интересного?

Славков до сих пор не переставал удивляться задумчивости младшего сына. Слава, лишь чудом не повторивший печальную судьбу умершего в младенчестве брата, отличался от прочих детей склонностью к молчаливому созерцанию окружающего мира. Изредка можно было услышать его смех, да и в детском саду Славик сторонился забав малышей, а предпочитал, сидя в сторонке, складывать кубки или катать машинки. Но школа всё изменила, Славков-младший по-настоящему хотел получать новые знания. В отличие от своего отца, он тянулся к новому, к грамоте. Он видел книги и знал, для чего они нужны. И непременно желал понять, о чём написано в каждой их них. Возможно, этот интерес появился у него после того, как он полистал книги старших или он просто наслушался старшей сестры Яруши, которая убеждала отца учиться чтению и письму на специальных вечерних курсах, которые предназначались для старшего поколения переселенцев. Поначалу ангарские власти не горели желанием обучать взрослых, но со временем появилось достаточное количество желающих изучать грамоту по-ангарски. И Яруша укоряла отца в нежелании последовать примеру многих его друзей. А ведь не умея читать и писать Прокопию невозможно было получить чин старшего мастера. А Славкову уже давно надлежало стать им, поскольку он возглавлял мастерскую по выделке кож и изготовлению упряжи, ремней и прочих изделий. Сам он, ещё в юности, обучался грамоте при Белозёрской церкви, но не особенно преуспел в этом деле. В итоге читать через пень-колоду Прокопий мог, а вот писать даже не пытался.

— Так об чём в школе говорили? — повторил свой вопрос Прокопий.

— Сначала о Земле нашей было нам говорено, — вздохнув, отвечал школьник.

— Об ангарской землице? — уточнил отец.

— Нет, — замотал головой Славка. — О Земле, нашей… планете. На Павел Алексеевич показывал нам, будто бы она махонькая, яко репка и круглая. Что она вокруг солнышка крутится. Там другие шарики были, токмо я их уже не упомню.

— Чудно се, — почесал в затылке отец. — А князюшко наш, Сокол, об чём речи вёл?

— О Руси говорил, — с готовностью ответил Славик. — Говорил, что Русь надобно любити всем сердцем, яко матушку родную. А ещё говорил, что придёт время когда Русь будет едина и сильна. И будет она вместе с нашей Ангарией.

— Это когда же? — удивлённо посмотрел на сына Прокопий.

— Князь сказал, что это токмо от нас и зависит.

— Вот оно что, — протянул тот, обходя растянувшегося на влажной после дождика земле щенка. — А вам-то, мальцам, чего делати должно, дабы помочь свою учинить?

— Учиться, учиться и ещё раз учиться! — продекламировал слова Соколова Славик.

— О как! — воскликнул Прокопий. — Ажно три раза…

— А ещё, тятя, Сокол спрашивал, кем мы хотим стать, когда вырастем, — рассказал малец. — Я сказал, что хочу летать.

— И что, Сокол, поди, обещал тебе крылья дати? — ехидно улыбнулся Славков-старший.

— Нет, — проговорил сын и вздохнул:

— Сказал, что всё возможно…

Забайкальское воеводство, Селенгинск. Сентябрь 7152 (1644)

В середине сентября отряд, возглавляемый Сазоновым, вышел из Селенгинска и двинулся берегом Селенги на юго-восток. Половина лета ушла на проработку плана карательной операции во владениях тушету-хана. Роль разведки выполняли буряты, уже давно ставшие торговыми посредникам между Ангарией и восточной Халхой. План Сазонова состоял в том, чтобы для начала выбить стул из-под хамовитого хана восточно-халхасских земель. Для этого Алексей Кузьмич планировал по пути к ставке Гомбодорджи разбить нескольких его вассалов. А после, по словам бурятского тайши Баира, шедшего в поход вместе с ангарцами, среди нойонов — вассалов тушету-хана, немедленно начнётся драка за кочевья неудачников. Вообще, практически все халхасские земли являли собой арену междоусобной борьбы, и только на западе, в землях ойратских племён Джунгарии сохранялось внутреннее спокойствие. Эрдени-Батур совсем недавно получил оплеуху от казахов, победивших его небольшое войско в сражении в ущелье реки Ор в Джунгарском Алатау и теперь прилагал усилия для объединения халхассцев в единое государство, чтобы не только овладеть Семиречьем и покорить казахов, но и дать отпор маньчжурам, которые продолжали укрепляться в восточно-халхасских землях. Причём, делали они это не без помощи местных ханов, которые, видя угрозу своей власти от джунгар, готовы были склонить голову перед Цин. Осень в Степи — сезон перехода от горячего, душного лета к холоду и сухой зиме. Осенью и меньше дождей. Постепенно, день ото дня воздух становится всё более прохладным, а пастбища и леса окрашиваются в ярко-жёлтый цвет. Изводившая скот мошкара исчезла и теперь животные вольготно пасутся на лугах. Осень — важный сезон в Степи, время чтобы подготовиться к зиме и каждый нойон занят проблемами своих кочевий. Но всё же никто бы не стал упускать шанс пощипать соседа, а ещё лучше — привести свои стада на его выпасные земли.

У ездовых и артиллеристов, работавших с орудийными упряжками, было около месяца на отработку слаженности своих действий. С какого-то момента Сазонов перестал морщиться при выполнении манёвров расчётами обеих четырёхорудийных батарей. Стал получаться и слаженный ввод орудий в бой с марша. Среди артиллеристов был и средний сын Прокопия Славкова. Теперь его звали уже не детским именем Сташко, а Стахий Славков — младший сержант, наводчик 73-миллиметрового орудия. На Селенгу Стахий попал из гарнизона Зейска. Молодой парень был доволен своим участием в походе. Говорили, что те, кто лучше себя проявит, попадут в Сунгарийск. Ведь служить там — значит быть лучшим, ибо тамошний воевода требует от своих солдат проявлять их лучшие качества и знает о воинах сунгарийского гарнизона практически всё. Сплоховать солдату у Матусевича означало для него получить чёрную метку и вместо почётной службы на границе вернуться в посёлок и заниматься работой на полях или в мастерских. Такое бывало. И наоборот — получивший повышение в Сунгарийске одновременно получал и более высокий статус в глазах своих товарищей. Частые столкновения с маньчжурами давали каждому возможность себя проявить. А пока надо выполнить поставленную ангарским князем задачу — разгромить кочевья тушету-хана. И каждый ангарец был полон уверенности в себе и в своих товарищах.

Лишь только когда Сазонов решил, что время пришло, войско выступило в поход. Оно насчитывало без малого тысячу триста человек, и в их числе пять сотен кавалеристов — лёгких лучников и доспешных копейщиков, авансом названных рейтарским полком бурятского тайши Баира. Две с половиной сотни казаков и оказаченных бурят под началом атамана Усольцева по своим функциям больше напоминали драгунский отряд в полтора эскадрона. Так как, согласно инструкциям, прямое столкновение с врагом — сеча, для казаков была категорически запрещена. Сводный батальон ангарских и амурских стрелков находился в прямом подчинении Сазонова. Бекетов в этом походе являлся его заместителем, но главным для него было обучение у Алексея Кузьмича управлению войском. Среди стрелков числился и айну Рамантэ, которого Сазонов держал при себе. Роман недавно вернулся с Ангары, где провёл полтора месяца. Он посетил столичный Кремль, мануфактуру и мастерские Ангарска, пышущие жаром цеха Железногорска и военно-учебный центр для юношей в Удинске. Также он осмотрел и соболиную ферму на байкальском острове Ольхон.

Первого неприятельского кочевья ангарцы достигли к вечеру третьего дня пути. Разведчки-буряты, ушедшие далеко вперёд, заметили горящие во множестве костры, на территории, подходящей под кочевой лагерь степняков. Они же, подобравшись поближе, перерезали в быстротечных схватках дозорных халхасцев, чтобы те не принесли в становище весть о появлении чужаков. Отправив гонца навстречу войску, разведчики принялись по числу горевших костров вычислять примерное количество людей в стане врага. Получалось, что не менее шести-семи тысяч степняков, включая женщин и детей, кочевали на этой земле.

Ко времени рассвета, когда багряное солнце поднималось над горизонтом, раскрашивая цветом степь, ангарцы подтянули обоз и ожидали дальнейшего развития событий. Один из оставленных в живых бурятами караульных поведал, что кочевье это принадлежит одному из нойонов-военачальников тушету-хана — Джебсцуну. Стало ясно, что это становище придётся громить, ибо именно Джебсцун командовал походом халхасцев на селенгинские деревни. Сазонов, вооружившись биноклем, занялся рекогносцировкой местности. Положение степняков было аховым — запертое двумя грядами невысоких холмов, за которыми они, вероятно, прятались от жестоких осенних ветров, становище, в его северной части, упиралось в реку, несущую свои воды с востока. То есть, свобода манёвра для врага стеснялась естественными преградами сразу с трёх сторон. Может быть, нойону это положение казалось устойчивым при обороне, кто его знает? Но Сазонов, да и Бекетов сразу поняли сложное положение неприятеля, дававшего атакующему больше шансов на успех, так как теперь у ангарцев появлялась возможность диктовать сво условия начального этапа боя — в частности, оседлать господствующие над кочевьем холмы, послав туда стрелков. Это был важнейший фактор для возможной победы.

Большая часть лошадей степняков, числом до пяти тысяч голов паслась на обширной территории, ограниченной течением реки и дальней грядой холмов, чей гребень сейчас был окрашен в багряный цвет рассветного солнца. В связи с этим стоило учитывать возможность удара во фланг отряда небольшого, не более двух-трёх сотен кочевников. Становище, между тем, уже просыпалось — ржали лошади, ревели верблюды и сновали фигурки людей, занятых важными делами. Вскоре около двух десятков кочевников, оседлав коренастых лошадёнок, выехали из становища и устремились к холму, где ранее находилось в карауле несколько их товарищей. Видимо, это была смена и сейчас они приближались к ангарцам, которые вели наблюдение за становищем с невидимого для степняков склона. Всё, медлить больше было нельзя! Пришла пора действовать!

Большая часть стрелков и половина казаков были отправлены на гребни холмов, охватывавших становище Джебсцуна с флангов, а рейтары тайши Баира не спеша выезжали на открытое пространство, чтобы дать время стрелкам занять свои позиции. На них-то и напоролись сменщики караулов, погибшие сразу и практически в полном составе. Лишь четверо из них, резко поворотившие коней и понёсшиеся во весь опор обратно, нахлёстывая несчастных животных, сумели вернуться в становище, принеся нойону нерадостные новости. Доспешные всадники Баира, находившегося среди своих воинов, тем временем, ускоряли шаг своих лошадей, готовя таранный удар по лагерю халхасцев. Неудержимой лавиной они ворвались в кочевье, опрокинув и втоптав в землю десятки степняков, тщетно пытавшихся остановить рейтарскую атаку. Многие воины оставили свои копья в телах поверженных врагов и со слитным звоном вытащили откованные в Железногорске палаши. У лучших всадников — десятников и полусотников, имелись и капсюльные пистоли, у Баира и его сотников — револьверы, которые они не замедлили пустить в ход. По степи разнеслись гулкие хлопки выстрелов, заставившие кое-где испуганно замереть семейство сусликов и, шумно хлопая крыльями, взмыть в небо стайку степных птиц.

Сокрушая множество врагов вокруг себя, рейтары всё же постепенно завязли в многолюдном кочевье врага, и атака панцирников остановилась, разбившись на сотни поединков. В которых на каждого всадника приходилось по два, а то и три наседавших противника, большей частью пеших. Как сочная трава, они валились на холодную землю, щедро орошая её горячей кровью. Удары тяжёлых палашей ангарских латников оставляли очень мало шансов выжить тому, кто попал под их удар. Перерубая древки копий, а также руки, державшие это оружие, рейтары медленно, но неумолимо приближались к центру становища нойона Джебсцуна, где стояла его богатая юрта, убранная орнаментированной тканью. Между тем, те кочевники, кто успел добраться до своих лошадей и надеть доспех, покуда их товарищи, ценою своих жизней сдержали первый, внезапный удар ангарцев, готовили контратаку. В центре становища собралось около двух тысяч всадников во главе с нойоном и много пеших воинов, чьи лошади оказались отрезаны от них холмом, где засели стрелки. Множество недвижных тел устилали оба склона — никто из халхасцев не добрался до гребня. Пришла пора перенести огонь по концентрирующемуся в кочевье отряду и вскоре кочевники, резко вскрикивая, начали падать из сёдел. Джебсцун, находясь в крайне сложном положении, отдал приказ немедленно атаковать латников неведомого врага, посягнувшего на его родовое кочевье. Раненые лошади, оставшиеся без седока, тонко ржали и слепо носились по становищу, создавая дополнительную суматоху в этом и без того разворошённом муравейнике. Стрелки же вели огонь выборочно, стараясь не задеть женщин и детей, спешащих к реке, в надежде укрыться там от приближающегося к ним боя. Чёткий приказ Соколова о недопустимости гибели оных был несколько раз повторён Алексею по рации ещё перед уходом войска из Селенгинска. Зато захват молодых девушек и переселение части пленников из числа этих категорий в казачьи станицы близ крепости на Селенге только приветствовался. Казакам сложно было найти себе вторую половину, потому добывание туземных жёнок было неплохим выходом из этой ситуации. Как известно, ещё южнорусские казаки вовсю практиковали этот обычай, таская женщин из аулов налётчиков в свои станицы.

Рейтары, тем временем, уже перестроились, сомкнув свои ряды и дав возможность раненым товарищам покинуть место боестолкновения. Халхасцы же, теряя многих своих товарищей, то и дело кувыркавшихся из седла, сваленных метким выстрелом даура, казака или тунгуса, густой лавой устремились на латников, остававшихся на месте. Кочевники уже натягивали луки, готовые пустить на рейтар сотни стрел, когда воины тайши неожиданно расступились в стороны, а вперёд выдвинулись непонятные щиты серого цвета, из которых торчали… Джебсцун лишь в самый последний момент понял, что это такое. А когда отголоски оглушительных раскатов рявкнувших орудий затихали в прохладном степном воздухе, нойон, придавленный мёртвой лошадью, потерял сознание, погрузившись в чёрный, бездонный колодец беспамятства. Последний, безмолвный миг затуманенного сознания явил ему лавину вражеских всадников, снова бросившихся на его воинов. Копыта неприятельских лошадей гулко стучали по холодной земле.

Алексей с удовлетворением отнял бинокль от глаз. Сражение превратилось в подавление нескольких очагов сопротивления кочевников, где они оборонялись числом от пары десятков до сотни воинов. Более малочисленные группки степняков и, тем более одиночки, уже давно были вырублены, насажены на копьё или расстреляны. Кровавая развязка приближалась. Среди воинов избиваемого неприятеля всё чаще раздавались вопли отчаяния и жалобные крики. Халхасцы, окончательно поняв бесполезность своих самоубийственных атак на грозного врага, сдавались на милость победителя. Сазонов приказал своим солдатам прекратить атаку. Тем временем, стрелки занимали лучшие с их точки зрения позиции, блокируя любые попытки степняков уйти из становища. Между тем, к обозу и остававшимся там части стрелков отправили два десятка раненых всадников, а четверым тяжёлым медики оказывали помощь непосредственно на месте недавнего боя.

Кстати, к досаде Стахия Славкова сегодня конная артиллерия участвовала лишь в конечном этапе боя, зато поставив в нём жирную точку и подавив волю степняков к победе, как говорил потом воевода Бекетов. Пусть так, но этого Славкову было мало, да и само столкновение едва ли заняло более получаса времени. Находясь в обозе, конноартиллеристы рассуждали с товарищами о том, что можно было бы и для начала обстрелять становище врага:

— Да хотя бы и с тех холмов! — воскликнул один из бурят-ездовых, указывая на невысокие и пологие, поросшие редким низеньким кустарником, склоны. — А потом бы и конные врубились.

— Может, воеводы решили жизни неприятельские поберечь? — предположил Славков. — Зачем спящих людишек пушками убивать — там ведь не разберёшь, кто воин, а кто — дитё. Надо было картечью посечь халхасцев, когда они упирались.

— Ну да, — многие с ним согласились, кивая. — Это так.

Вскоре казаки приволокли раненого нойона Джебсцуна. Тот исподлобья взирал на ангарцев, не ожидая от них ничего хорошего. С помощью тайши Баира, имевшего свой счёт к халхасцу, Алексей объяснил нойону причину нападения на его становище:

— Вы с ханом, верно, подумали, что если мы не отплатили вам той же монетой за первое нападение на нас, что мы слабы и будем лишь держать оборону? Вы ошиблись! Мы будем жестко отвечать на каждое враждебное действие. Джебсцун, совершённое тобой летом нападение на наше поселение стоило моему князю семь драгоценных жизней наших людей. Сегодня я отплатил тебе и твоему хану сполна.

На взмыленном коне к Сазонову и Бекетову, неотлучно находившемуся рядом, подлетел Усольцев:

— Евойные жёнки и детишки пленены, Алексей Кузьмич! Степняки более отпору не дают, усмирены!

— Отлично, Кузьма Фролыч! Прикажи воинам отдыхать, да смотреть по сторонам внимательно. И пусть режут овец, люди проголодались, наверное. Выходим после обеда.

После чего Сазонов снова обратился к поверженному противнику:

— Твою семью я забираю с собой, чтобы ты не хотел более меряться силой с моими воинами. Я отдам их тебе позже, когда мы, убрав твоего хана, вернёмся к себе в крепость, которую вам никогда не взять.

Джебсцун повалился набок, тихонько подвывая от злости и бессилия. Проклятый северный народ! Откуда они взялись на этих землях! Они появились тут, как хозяева, всерьёз устраиваясь на земле, собирая под себя бывших данников хана, а теперь громят его вернейших нойонов! Да и облик их непривычен для этих мест, никогда прежде халхасцы не видели этих большеглазых и большеносых людей, с курчавыми рыжими бородами. Наказание богов, не иначе. Ибо видел Джебсцун, как уверен в себе этот военачальник, как твёрдо говорит он слова на незнакомом языке и как сильны его воины. Даже подлые, изменившие хану бурятские данники, обряжены в непробиваемый доспех и действуют на удивление слаженно, а ведь такового за ними вовек не водилось.

После того, как ангарцы покинули разгромленное становище степняков, а войско вытянулось в походную колонну, Бекетов, ещё раз оглянувшись назад, нагнал Сазонова. Алексей Кузьмич беседовал со своим родственником Романом, объясняя тому что-то. Казак не стал им мешать и немного замедлил шаг своего коня, принявшись оглядывать расстилавшуюся вокруг Степь, которая уже ощутила на себе хладное дыхание осени. Буряты, поделив между собой, согласно уговору, половину захваченных лошадей, то дело проносились мимо с гиканьем и удалыми белозубыми улыбками, красуясь перед захваченными у халхасцев семью десятками молодых девушек, что были посажены на обозные повозки. Девицы же лишь испуганно жались друг к дружке и закрывали миндалевидные глаза тонкими ладошками.

Наконец, Сазонов, почувствовав, что Бекетов хотел с ним поговорить, отпустил айна и направил коня в сторону казака.

— Пётр Иванович, ты хотел мне что-то сказать?

Бекетов кивнул и призадумался, собираясь с мыслями. Пару минут он медлил, задумчиво почёсывая бороду.

— Я чего хотел сказать, Алексей Кузьмич… Вот вы, ангарцы, люди делами славные, боевитые, сильного характеру, но с сердцем, жесточью не наполненным… Разве что ворогам воздаёте по делам их, так то дело правое. Однако же и предел отмщения у вас имеется, не то что у народов во злобе пребывающих, — после этих слов Бекетов снова замолчал, а Алексей не стал задавать ему вопросов, видя, что казак задумался.

— А ведь вас всех будто бы гложет что-то, словно жрёт изнутри. Как будто вы потеряли нечто зело важное, — Пётр Иванович внимательно посмотрел на Сазонова, ожидая, что тот поможет ему, объяснит свои чувства.

— Прав ты, Пётр Иванович, — тяжело вздохнув, проговорил Алексей. — Верно подметил — каждый из нас потерял самое ценное, что может потерять человек.

— Что же? — сузил глаза Бекетов. — Родных людей своих, вестимо?

— Свою семью потерял каждый из нас, — глухо проговорил Сазонов. — Все они остались… — тут Алексей споткнулся, словно налетев на невидимую стену, и замолк.

— Остались? Где остались?! — воскликнул казак, не отводя взгляда от Алексея. — Да ты скажи токмо где! Неужель не сыщем?! На Амуре-батюшке уж и корабли для окияна имеются! Сыщем, ей-ей!

— Нет, Пётр Иванович, — покачал головой Сазонов. — Их уже вовек не сыщешь. Пропали они навсегда, вместе с Родиной нашей, точнее, с тем, что от неё осталось.

— Как же так? — растерянно проговорил казак. — Как пропали, где? Не пойму я никак.

— Теперь ты погоди, Пётр Иванович, — сказал Алексей. — Дай мне время с мыслями собраться, а то голова аж загудела…

Бывший майор морской пехоты Северного Флота начал свой рассказ с того момента, как они все оказались в Прибайкалье шестнадцать с лишним лет назад. После этого он поведал Петру Ивановичу о мерцающем проходе между мирами. И только потом рассказал о той стране, которую они покинули, посланные изучить этот мир. Алексей довёл до казака то, что пожелал нужным или важным для понимания Бекетовым того положения, в котором оказался он и его товарищи в том далёком уже году. Бывший сын боярский слушал друга, словно зачарованный, уже не обращая внимания на происходящее вокруг. Бекетову сейчас всё казалось каким-то смазанным и недостойным его внимания. Он осознал, что прикоснулся к неведомому, приобщился к великой тайне. Только сейчас, по прошествии стольких лет, Пётр понял, что стал для этих людей по-настоящему своим, что они приняли его в свой круг, доверив самое важное. Взор его был затуманен — казак обмысливал услышанное. Бекетов пытался понять первопричину случившегося с этими людьми. Естественно, что единственным объяснением сего для бывшего енисейца стала воля Господня, ибо только Он мог ввергнуть в этот мир людей из мира иного. И никто более! Пётр тряхнул головой, будто прогоняя прочь наваждение.

— Кабы не знал я вас, вовек бы не поверил, — проговорил с расстановкой Бекетов. — Когда я встретил Рината на Ангаре, я так и подумал — пришлые людишки. Потому и обвинил я вас в злодействах ватажки Хрипунова. И вот оно как вышло…

— Пётр Иванович, но ты должен понять, что я рассказал это сейчас только потому, что Сокол давно добивался для тебя места в Совете, — глянул на раскрасневшегося казака майор.

— Не дитё, разумею! — нахмурился Бекетов. — Что же с державой вашей стало? Не понял я сего.

— Да мы и сами не понимали, а когда уразумели — уж и поздно стало. Словно дурной сон это был, морок. Всю прежнюю жизнь мне говорили, что есть хорошие и есть плохие. А потом, дружески похлопывая по плечу, стали нашёптывать обратное. Что враги наши — есть друзья, что они хотят нам только добра. А чтобы они нас полюбили, нам надо следовать их правилам. И тогда новая жизнь станет свободной и сладкой.

— Это как? — изумился Пётр Иванович. — Поведай, будь ласков!

Долго Сазонов рассказывал товарищу о делах давно минувших лет, как будто душу изливал, хотел выговориться. Поведал про великую державу, созданную беспримерным трудом миллионов людей, щедро омытую потом, слезами и кровью, которая была приговорена к смерти и расчленению лживыми словами, пустыми обещаниями и хулой на прошлое.

— Это сколько же люда в сыру землю они положили, чтобы власть к себе взять? — негромко проговорил казак, недвижным взглядом смотря сквозь весело переговаривавшихся амурцев, которые всё ещё обсуждали перипетии недавнего боя.

— А почти что и нисколько, друг мой, — отвечал Сазонов. — Люд потом сам стал в землю ложиться, будто война шла.

— А нешто не было?! — повернулся всем телом Бекетов. — Народ же поднялся, чтобы ворогов окоротить!

— Не поднялся, — глухо сказал Алексей, покачав головой.

— Как не поднялся? — опешил казак. — Нешто жизнь неправедная люба стала? Ежели бы на Руси ляшские ли папёжские сторонники стали бы новые порядки устанавливать, законы свои проводить, люд грабить, да измываться над ним — вмиг бы на копья подняли воров!

— А многие и слова сказать не смогли. Мне тогда пятнадцать лет было, сопляк малолетний. Это только потом понимание случившегося пришло, а время — ушло.

— Да, измельчал народ русский, — покачал головой Бекетов. — Что же с ним приключилось, что он таким бессловесным стал?

— Может в этом всё и дело? — покачиваясь в седле, отвечал Алексей Кузьмич. — Для того и свели — вас, собиравших Русь, и нас, её промотавших и променявших на ложь? И, стало быть, наша задача состоит в том, чтобы этого не допустить в будущем!

— Но ежели Господу было угодно, чтобы Русь ослабла и снова на уделы… — начал было Бекетов.

Да что ты говоришь-то, Пётр Иванович?! — оборвал его Алексей. — Сам же минуту назад говорил о том, что именно Господь нас поставил на эту землю для дел великих! — воскликнул майор. — А ослабла держава не по воле Господа, а из-за глупости людской и корысти.

— Вы теперь желаете глупость и корыстолюбие людское известь? — горько усмехнулся казак. — Несбыточно се!

— Несбыточно, — согласился Сазонов. — Но необходимо в нашей державе создать такие условия, чтобы порочный человек не мог во власть и носа своего казать. Над этим Сокол с помощниками работают. Наши дети будут решать этот вопрос. Но и глупость глупости рознь, — продолжил Алексей. — Усольцев для воеводы глуповат, а атаман справный. Стало быть, над ним человек нужен, а его самого единоначальником ставить никак нельзя.

— А я, видимо, гожусь в воеводы? — ухмыльнулся Пётр Иванович.

— Годишься, — серьёзным тоном ответил Сазонов. — Иначе в Совет не попасть.

Бекетов кивнул и замолчал, машинально охлопывая коня по шее. Слишком многое он сегодня узнал — будто бы придавило ему плечи этим знанием. Потому как тяжко знать то, что не суждено человеку знать — ни царю, ни патриарху.

— И кто же народ русский стал на части рвать? Ляхи? — хмуро проговорил казак, сведя брови и насупившись. — Или глупцы те, да корыстолюбцы?

— Ляхи, — согласился майор, — да угры с австрияками начали, а они продолжили с неменьшим рвением.

— Так что же мы тут диких степняков по степи гоняем?! — взорвался Бекетов. — Коли надобно ляха зубами рвать, а руса из дурмана папёжного выручать!

— Так и будет, — успокаивающе проговорил Алексей. — Да только неспроста мы тут, в землице сибирской оказались. Именно эта земля, собранная беспримерным подвигом таких людей как ты, Пётр Иванович, ныне впусте пребывает там, в моём мире. Кажется, Москва и продала бы Сибирь, да неловко пока. Однако опыт продаж земель имеется.

— А кто повинен, сызнова глупость и корысть?! — вскричал Бекетов. — Какого ляда служилые люди головы свои буйные кладут в тайге, чтобы потом бояре продали эту землицу?!

На разговаривавших воевод уже начинали озабоченно коситься ближние люди, неловко переглядываясь. Довольно продолжительное время Бекетов и Сазонов беседовали, то тихо-тихо, то кто-то из них досадно восклицал или ругался. Казалось, они так и будут вести эту беседу до самой ночи.

— А ты думаешь, зачем Смирнов пошёл шведа бить? Царю помочь? Себя показать? Нет, полковник сам с карельской земли родом, оттого ему никто слова против сказать не мог, ибо идёт он землицу отчую выручать, а не славу ратную искать, — говорил Сазонов.

— А Сокола отчина где? — спросил Бекетов.

— Он родился в Луцке.

— Волынь под ляхом, — проговорил казак. — А Сокол, поди, тако же душою болеет за град свой, как и Смирнов.

— Русь ляха побьёт, непременно побьёт, — убеждённо сказал Алексей. — Вот только мы можем сделать это вместе, чтобы закрыть польский вопрос. А для этого нам придётся показаться в Москве.

После последних слов Сазонов прикусил язык, словно сболтнул лишнего. Бекетов же, казалось, не расслышал этого. Он встрепенулся, услышав про польский вопрос, и вспомнил, что Алексей ещё на Амуре говорил о закрытии японского вопроса тесным союзом с айнами. А ещё был вопрос шведский, османский, да вроде ещё какой-то. Жаль, но папёжского, румского вопроса средь них Пётр Иванович не слыхал. Только сейчас Бекетов понемногу отходил от тяжёлого разговора с одним из облечённых высшей властью ангарцев. Тяжкие мысли уходили, оставляя надежды. Он был преисполнен ими, уповая на воплощение в жизнь великого замысла его товарищей. Сам себе Бекетов поклялся, что будет вместе с ними, покуда силы не оставят его.

На вторые сутки после боестолкновения со степняками Джебсцуна колонна ангарцев была замечена разъездами халхасцев другого кочевья. Хотя казалось, те всадники сами искали встречи. Стало быть, они были предупреждены? Сазонов не исключал такой возможности, ведь суматоха начального этапа былого боя в становище, ещё до его блокирования, позволяла улизнуть отдельным всадникам. Алексей приказал колонне перестроится и подтянуть обоз, а солдатам — быть готовыми к нападению врага. Однако маячивший вдалеке неприятель покуда просто сопровождал ведомых Баиром ангарцев, не приближаясь к ним и срываясь в степь, ежели казаки или буряты пробовали к ним приблизится.

— Алексей Кузьмич, как есть заманивают, ей-ей, — тревожась, проговорил вечером, при свете костра, Бекетов.

— Войско собрать степняки сейчас не успеют, — устраивая миску с кашей на коленках, и щурясь на огонь, отвечал Сазонов. — Баир говорил, что откочёвывают они на осенние пастбища, и воинов могут выделить немного. Пусть заманивают.

И хотя днём ещё выглядывало солнышко, дававшее тепло, ночь была холодна. Надрывно гудел носящийся по степи ветер, тщётно пытавшийся забраться в палатки, да иной раз между шумными порывами ветра издали доносился многоголосый волчий вой.

Колонна продолжала движение вглубь земель тушету-хана несколько подобравшись, готовая к внезапной атаке из-за следующего холма, из-за излучины неглубокой речушки, скрытой елями или к ночному нападению. На второй день степняки решили послать к ангарцам переговорщиков. Перед этим они всё так же, держась на расстоянии, сопровождали колонну, ощетинившуюся стволами винтовок и пиками. Казаки-застрельщики с нетерпением поглядывали на врага, примериваясь к расстоянию, отделявшему их от кочевников. Они ждали лишь приказа Сазонова, чтобы начать обстрел неприятеля. И вот от одного из отрядов халхасцев отделилось двое всадников, они неспешно стали сближаться с ангарцами. Парламентёры встретили ангарский авангард спешившись и расстелив на земле циновку, приглашая этим жестом своего врага на разговор. Сазонов принял его и в компании тайши Баира присел на циновку, разглядывая степняков. Один из них — молодой, почти юный кочевник в богато украшенной одежде, второй же — пожилой воин, державший в грубых руках с выдающимися костяшками древко с бунчуком — конским хвостом. Юноша держал спину прямо и в целом держался горделиво, потому Алексей решил, что это сын богатого нойона. Молодой человек вскоре представился. Оказалось, что его зовут Эрдени и он сын цецен-хана Шолоя, соперника тушету-хана Гомбодорджи в этих землях. Отец его был неплохо осведомлён о поражении воинов Гомбо в прошлом году, под недостроенными стенами крепости пришлых людей.

— Мой брат Далай был в вашей крепости, — проговорил Эрдени. — Вместе с торговцами, что привезли вам чай, войлок и шерсть. Он осмотрел всё вокруг — вы намерены крепко встать на той земле.

— Да, — кивнул Алексей. — Мы уже не уйдём с Селенги, никогда.

— Хорошо, — бесстрастно ответил Эрдени, и было непонятно, по нутру ли ему эта новость.

Между тем Баир негромко напомнил Алексею, кто есть кто в этой части халхасской степи. Сазонов через мгновение понимающе кивнул, вновь посмотрев на юношу:

— Чего же ты, Эрдэни, хочешь от нас, и для чего ты зашёл на землю врага твоего отца, вместе с отрядами воинов?

— Мой отец, цецен-хан Шолой, — важно начал молодой кочевник, — послал меня встретить ваш отряд. Он знал, что вы идёте этой дорогой и уже разгромили ставку одного из его лучших военачальников. Мне поручено предложить вам союз против нашего общего недруга — хана Гомбо.

— А почему сам хан Шолой не мог прибыть в нашу крепость? — спросил Эрдэни Сазонов. — Мы бы с радостью встретили твоего уважаемого отца и поговорили бы с ним.

— О его появлении в вашей крепости быстро узнали бы в ставке тушету-хана, — с улыбкой отвечал юноша. — Это было бы неразумно.

— Действительно, — согласился Алексей. — Теперь я понимаю.

— Я не могу далее находится на земле неприятеля, — проговорил кочевник. — Что передать моему отцу?

— Мы будем готовы встретится с ханом Шолоем или с его доверенными людьми в пределах дневного перехода от нашей крепости, — сказал Сазонов и хотел было уже откланяться, как почувствовавший это желание бурят упредил майора, положив ему руку на плечо.

А степняк, между тем, благожелательно кивнув в ответ на слова Сазонова о согласии на дальнейшие переговоры, сообщил ему не слишком приятную новость. Его люди прознали о том, что тушету-хан Гомбодорджи услал гонцов к маньчжурам ещё в прошлом году. Через них он поведал им о пришлом северном народе, который крепко оседлал Селенгу, отнял у него бурятских данников и не собирается жить в мире с ним, ханом Гомбо. А сейчас он лично занимается сбором воинов для отражения угрозы в виде отряда ангарцев, который вторгся в его земли и разгромил его вернейшего нойона.

— Он может собрать сейчас не менее пятнадцати тысяч воинов, — внимательно глядя на Алексея, сказал Эрдэни. — Вас слишком мало, пусть ваши воины и сильны огненным боем. Я могу подсказать вам лучшее решение для мести, чем испытывать свою судьбу в холодеющей степи.

Спустя несколько минут Алексей уже корил себя за то, что недооценил этого молодого человека, поначалу приняв его за горделивого юнца. Эрдэни поведал ангарцу интереснейшую информацию. Около шести лет назад один из сыновей Гомбо, пятилетний Дзанабадзар, был провозглашён богдо-ханом, главой ламаистов Халхи. Сейчас подросший паренёк, носивший титул Ундур-гэгэна, кочевал со своей ставкой на северо-восточных землях, относительно настоящего положения отряда.

— Если вы решите захватить его, то я пойду с вами, — испытующе смотрел на Сазонова степняк. — Если же нет, то мне придётся возвратиться к отцу и, передав твои слова ему, ждать новой встречи.

— Какова численность кочевья? — спросил майор Эрдэни, заставив того улыбнуться краешками губ.

— Не более двух тысяч человек, мало воинов, много монахов, — отвечал он. — Сегодня стоит дать отдохнуть нашим людям, а завтра уходить отсюда. И пусть тушету-хан впустую ищет тебя.

Вечером, после ужина, Алексей основательно обсудил маршрут со степняками. Получалось, что кочевье Дзанабадзара находилось в районе современной столицы Монголии — Улан-Батора. Туда, в долину реки Тола, и направился отряд Сазонова, пополненный семью сотнями халхасцев Эрдэни.

Глава 18

Балтика, Эзель. Ранняя осень 1644

В течение неполных трёх недель, прошедших с момента пленения шведского отряда, Белов взял под свой контроль все острова Моонзундского архипелага. Практически нигде эзельское войско не встречало сопротивления. Единственная стычка вполне ожидаемо произошла на втором по величине, после Эзеля, острове Даго. Там, в поселении Дагерорт, где Брайан с удивлением обнаружил высоченный маяк, сложенный на манер укреплённой крепостной башни, из крупных камней белого цвета. Сооружение стояло на холме, оттого оно казалось ещё более колоссальным, нежели было на самом деле. Высота его явно превышала три десятка метров, а внешним видом корабельный ориентир походил на нижнюю ступень космической ракеты. Именно под ним эзельцы понесли первые потери — в скоротечной схватке с немногочисленным отрядом шведов, укрепившихся на маяке и холмах вокруг него, наёмники потеряли семь человек убитыми и с дюжину ранеными. До сего момента таких единовременных потерь эзельцы не имели. Лишь на Вормсе были ранены два поляка-наёмника и убит дружинник-датчанин, сдуру полезший мародёрничать в оставленный шведской семьёй дом. Заколовшего его подростка — младшего сына хозяев, оставшегося по своей воле в доме, Брайан взял под свою защиту и спас от мести товарищей убитого дана. А Конрад, поигрывая саблей, быстро успокоил датчан, напомнив им о запрете мародёрства и высоком жалованье дружинника. И вот сразу семь трупов, да ещё, как сказал Бекасов, пара трёхсотых вскоре последует за ними. Скверно, очень скверно, думал Белов. Ангарский наместник, удручённый потерями, приказал Дильсу на сей раз пленных не брать, а шведский отряд — добивать до конца, выкуривая из верхних ярусов маяка и искать бежавших солдат на побережье, а также среди рыбаков-эстов. Проводя захват Моонзунда, Брайан поначалу удивлялся полной аполитичности местного населения, но позже стал принимать это свойство за должное. Да и кто там будет сопротивляться? И зачем? Когда той или иной группе жителей Моона или Вормса объявляли о том, что их земля более не принадлежит шведской короне, отныне являясь частью эзельского воеводства Ангарского княжества, то многие из них воспринимали это безо всяких эмоций. Не принадлежит шведам? Ну и ладно. Ангарское княжество? Как вам будет угодно. Белова это вполне устраивало, хотя в голову заползала мысль о том, что и его при случае, островитяне сдадут точно также — без эмоций и с полными равнодушия глазами.

«Надо немедленно начинать, иначе потом будет поздно» — подумалось Брайану ещё на Даго.

Поначалу, он хотел дождаться своих товарищей и вместе с ними начинать вовлечение островов в орбиту ангарской системы ценностей, как говаривал профессор Радек. Но ограничиваться обороной завоёванного пространства было наивно, главная ценность земли — это люди, её населяющие. От них зависело слишком многое, чтобы пускать дело на самотёк. А на Моонзунде, к тому же, перед ангарцем стояла серьёзная проблема пестроты местного населения. Немцы, как и прежде, держались особняком от остальных, ревностно сохраняя свою инаковость. Немногочисленные датчане, ещё недавно негласно бывшие на других, кроме Эзеля, островах, вторым сортом, теперь азартно задирали хмурых и раздражённых шведов, отплачивая им той же монетой за прежние обиды. Эстов практически было ни видно, ни слышно. С них-то Белов и начал, собрав в Аренсбурге три с небольшим десятка эстов-сирот, включая шведского подростка с Даго. Он поселил их внутри внешних укреплений замка, в одном из ныне пустующих административных зданий. Там, под чутким руководством Микулича и Кузьмина, они начали изучать русский язык, чтение и письмо, а также тренироваться вместе в дружинниками. На Даго Белов оставил Йорга Виллемса. Этот курляндец, как оказалось, голландских кровей, был ему глубоко симпатичен. Крепко сбитый, высокий — конрадовский типаж, но в то же время человек весьма сообразительный, живого ума, интуитивно понимающий поставленные перед ним задачи, и, что важно для управленца — прекрасно знавший реалии края и его народов. Кроме того, жёсткий и требовательный к подчинённым, он идеально подходил на должность военного губернатора островного воеводства. Ангарский наместник ещё до начала операции по захвату Моонзунда предложил Йоргу занять этот пост, суля очень щедрое жалование. Виллемс согласился не сразу — он взял время на обдумывание предложения Брайана. Лишь вечером он пришёл в кабинет Белова и сообщил ему о своём согласии, но для начала ему нужно будет перевезти из Митавы на остров свою семью.

— Я очень рад, Йорг, что ты останешься с нами! — искренне улыбаясь, Брайан по-дружески похлопал курляндца по плечу. — Ты мне очень нужен здесь.

— Спасибо за доверие, герр Брайан, — сдержанно проговорил тогда Йорг.

— Просто Брайан. Мы же друзья.

Теперь Виллемс оставался на Даго и время от времени инспектировал остальные земли, переезжая на «Адлере» с острова на остров. В Курляндию он собирался в конце осени, когда ситуация в новообразованном воеводстве станет стабильной. А тем временем, Брайан, действуя через Конрада Дильса, предлагал наёмникам оставаться на островах, поступив на постоянную службу. Обещание стабильного заработка сподвигло согласиться на это предложение часть поляков и курляндцев, да несколько десятков немцев. В итоге предварительное согласие дали чуть более трёх сотен солдат. С русскими и корелой, отдыхавшими в Зонебурге, Белов, Кузьмин и Микулич поговорили отдельно. Тут был уже полный успех — едва православные услыхали о предложении бесплатного земельного надела, кое-какой скотинки, да зерна, как они, жестоко побитые судьбою, наперебой принялись благодарить ангарцев. Белов тут же, не теряя времени, предложил вожакам этой своеобразной общины осмотреть местность под село, да разметить земельку под дворы, амбары, пашни и церковь. Люди были тронуты уважительным к ним отношением, что было с момента их освобождения из галерного рабства, потому они поклялись верно служить воеводе Белову. До зимних холодов полонённые шведы и освобождённые русские могут успеть немало, воздвигая на берегах небольшой речушки первое русское село на Эзеле — Соколовку.

«Ну а теперь дождаться бы спокойно прибытия моих товарищей», — Белов едва ли не каждый день повторял в уме эту фразу, когда долгими осенними вечерами, разбирая в кабинете бумаги на своё имя, да ломая голову над проблемой экономии средств. Казна была основательно подчищена покупкой оружия и двух кораблей, оплатой услуг наёмников и рабочих, активным строительством и прочим. На следующий год, если ситуация не изменится, от наёмников нужно будет избавляться, да затягивать пояса на остальных направлениях.

«… до прибытия товарищей», — повторил Белов.

Товарищей. Странное дело — тысячу раз был прав Соколов, когда предлагал Брайану, тогда ещё янки-морпеху, определиться с самоидентификацией своей личности. Определить для себя — кем он является на самом деле и, тем самым, облегчить жизнь себе и дать понять это окружающим. Теперь вспоминая свою жизнь в США, Белов думал о ней как о недоразумении, странном сне, который, словно наваждение ещё бывало, приходил по ночам. Но чем дольше времени отделяло его от того момента, когда в дикой тайге Ринат Саляев, на виду у смеющихся бородатых казаков спросил у него, не русский ли он, тем реже приходили воспоминания о прежней жизни. Казалось, эта жизнь, оставшись за переходом, тонула в море времени, растворяясь в нём на мелкие эпизоды. Пропадала за пеленой и семья — смеющиеся глаза, каштановые кудри и добрый голос, это мама — мисс Эмили, как её зовут детишки в детском саду. Запах крепкого табака, надсадный кашель по утрам, вечерние поучения за баночкой пива «Роуг» с копчёным перчком халапеньо — это отец, Майкл Белофф, отставной лейтенант береговой охраны, ныне капитан устричной шхуны. На той же шхуне работали и оба старших брата. Школа в родном Флоренсе, стоявшая на высоком холме, откуда открывался шикарный вид на Тихий океан, пока что вспоминалась ему ярке прочего. Там у Белова было полно добрых друзей, с которыми он был знаком с самого раннего детства. Проработав полтора года кассиром на заправке, принадлежащей армейскому товарищу отца мистеру Чоу, Белов понял, что нужно что-то менять или провинциальная жизнь затянет его и через некоторое время, он, так же как и отец и братья, будет каждый вечер тупо смотреть телевизор и молча глушить пиво. Такое будущее его не прельщало, надо было с чего-то начинать. Поставить перед собой цель. И этой целью для Брайана стал Вашингтонский Государственный Университет, на другом конце штата, в Пульмане. Следуя советам мамы, Брайан хотел учиться на инженера. Эмили часто вспоминала свои молодые годы, проведённые там. Жизнь в общежитии, поездки с соседками в Москву, что в Айдахо — там было полно крупных магазинов, библиотек и там были дискотеки, что немаловажно для девушки. Однако отец ничего не желал слышать об этой идее и настаивал на том, что сын обязан следовать семейной традиции, насчитывающей уже шесть поколений военных. Предки Брайана служили ещё в императорской армии Российской Империи. Последние без малого сто лет — в армии США. После года бесконечных споров семья сошлась на компромиссе — по окончанию школы Брайан направился в соседний Абердин, где записался в армию. Этим он одним камнем убивал двух птиц — приобретал воинский опыт в традициях семьи и зарабатывал свои собственные деньги на образование, дабы не обременять себя кредитами на полжизни. Шурша колёсами отцовской «Тойота Тундра» по залитому солнцем горячему асфальту парковки рекрутского офиса в Абердине, Брайан не то, что помыслить, — он и не смог бы и выговорить названия тех мест, куда его забросила судьба. Попал он, как и все парни, набранные к западу от Мисссипи, в тренировочный лагерь армии США, расположенный в Сан-Диего, что в Калифорнии.

Холмы и леса Каскадии, бесконечные зелёные просторы Северо-Запада, были так похожи на нынешнюю, вторую, родину — Ангарию. Только вместо великого Тихого океана — священное озеро Байкал. Вернётся ли он когда-нибудь в родные края? Этот вопрос, бывало, нет-нет, да и приходил в голову ангарского наместника Моонзундских островов в Балтийском море. Ничего невозможного нет, думал Белов. Оказался же он за тысячи километров к западу от Байкала, так почему же в недалёком будущем не оказаться на тысячи километров восточнее?

А тогда, после того, как он вышел из дверей рекрутского офиса, привычным движением надев солнечные очки, в его голове был готовый жизненный план на десяток лет вперёд. При поступлении на армейскую службу — командировка на какую-нибудь Окинаву или Раммштайн в Германии или, если не повезёт, то в Ирак или Афганистан. Ну а после истечения четырёхгодичного контракта, можно будет поступать в университет. После успешного окончания которого ему будет легко найти неплохую работу в какой-нибудь технологической фирме Сиэтла. Однако уже во время предварительной тренировки в Сан-Диего, Брайана какой-то чёрт дёрнул поспорить с сержантом Харрингтоном, что ему под силу будет попасть в спецназ. И ведь добился своего, прошёл через все круги ада тренировок «чёрных пик», чтобы через полтора года самому стать сержантом. Вместе с повышением Брайан получил небольшой отпуск, после чего отбыл в неведомую страну под названием Киргизия. У неё было и более длинное название — что там со «…стан» на конце, но это уже было чистым издевательством над личностью — заставлять произносить такое.

«Подъём! Подъём! Вставайте, гомики, мать вашу!» — каждый день старший барака — Малик, афроамериканец из Алабамы, будил будущих сержантов-морпехов этой фразой.

Брайан расистом не был, ему было по барабану, какого цвета кожа твоего сослуживца, главное — чтобы человек был хороший. Но суровая правда жизни расставила свои акценты. В его подразделении чёрных была примерно четверть от личного состава, но, казалось, что все проблемы исходили именно от этой четверти. Среди них было полно парней даже с судимостями, в основном за мелкие кражи, и армия давала им эдакую реабилитацию. Чёрные ребята, что выросли в неблагополучных районах, решили для себя, что армия это единственная возможность не только увидеть мир, но и поднять денег. А заодно и вдоволь поглумиться над «снежками». Что у них особенно получилось после того, как остатки его подразделения, дислоцированного на авиабазе в Богом забытой Киргизии, ушли в секретный проход между мирами. Именно за этот мир воевал Китай и, чёрт возьми, он того стоит! Что бы случилось, попади сюда китайцы, Брайан боялся даже представить.

Кстати, после колледжа, Белов хотел устроиться в одну из сотен компаний Сиэтла — центра северо-западных штатов и одного из красивейших и удобных для проживания городов в США. Но сейчас он занял такую вакансию, о которой никто из его знакомых, друзей и родственников и знать не мог, да и не понял бы, пустись Брайан в объяснения. И к слову, теперь Белов уже крепко сомневался, что в этом мире появится его бывшая родина — прекрасная для одних и ужасная для остальных, страна со своими достоинствами и недостатками, земля сильных людей и слабой культуры. Время покажет. А пока… «…я дома» — думал Брайан, теребя золотые локоны Хельги. — И это хорошо, — пробормотал он.

Немка, укрытая одеялом, тихонько сопела, уткнувшись носиком в его плечо. Рука Брайана скользнула под одеяло, где её обдало теплом тела девушки. Погладив её нежную кожу, он вдруг затормошил её, заставив проснуться.

— Что такое? — непонимающе пробормотала она, щуря глаза и прикрывая их ладошкой от света огня, играющего в камине.

Белов вдоволь полюбовался на неё и, притянув к груди, сказал:

— Скоро на острове появится православная церковь.

— И что? — проговорила она, непонимающе посмотрев на любимого бездонными голубыми глазами и наморщив лобик.

— Тогда я смогу пригласить священника и он нас обвенчает, — прошептал Брайан.

Широко распахнутые ресницы и приоткрытый в изумлении ротик девушки заставили Белова рассмеяться.

— Что, ты боишься, отец не одобрит твой выбор? — погладил он волосы девушки.

В ответ Хельга поцеловала его, отбросив ставшее ненужным тёплое одеяло.

* * *

В начале третьей недели сентября давно и с нетерпением ожидаемые вести достигли Аренсбурга, вместе с очередной группой беглецов из Эстляндии, имевших родню на островах. Русский царь Михаил Фёдорович решился двинуть свои полки на шведские украйны. За десятилетие, прошедшее после успешного применения новых полков в Смоленскую войну, армия на Руси качественно изменилась. Теперь до половины русского войска составляли полки нового строя — солдатские, драгунские и рейтарские. Стрельцы, как остальная часть воинства, нисколько не противоречили идеям Михаила Фёдоровича, обновлявшего русскую армию на европейский манер. Стрелецкие полки, по сути, являлись калькой европейских терций, получив по царскому указу длинные пики. Так что пикинёры, кроме основного оружия, вооружённые ещё саблей или шпагой, в стрелецких полках стали нормой. Кроме того, от именования стрелецких полков приказами отказались и была произведена их унификация — с недавнего времени полки стали являться тысячными по составу. Единственно, на изменение именования стрелецкого головы и сотников, по европейскому обычаю, как полковника и капитанов, государь не решился, оставив чины без изменения. Причём взялся за реформу армии Михаил Фёдорович будучи тяжко больным — уже несколько долгих лет его мучили опухавшие ноги, отчего его носили в кресле. К тому же он стал близорук и царю приходилось носить очки, а вскоре к его мучениям добавилась и тяжкая водяная болезнь, изводившая не старого ещё человека. Государь, не перешагнувший даже пятидесятилетнего рубежа, тихо угасал на глазах двора и родни, слабея телом, но не душой. Начиная эту войну, Михаил Романов желал остаться в памяти людской, как удачливый на военном поприще государь, сокрушивший по очереди двух злейших врагов Руси — ляхов и свеев. И если первые были повержены и замирены, то о возможности дожить до победы над шведами царь молил Бога еженощно.

Большая часть войск, тридцатитысячный отряд воевод Максима Фёдоровича Стрешнева и Ивана Ивановича Баклановского, при осадных орудиях, направилась к Нарве. Но сначала быстрой атакой в сумерках осеннего вечера был взят Ям — невеликая крепостица с восемью бастионами, стоящая на берегу реки Луга. Счастливый случай сыграл воеводам на руку, а роковая для шведов оплошность стала причиной их поражения. Авангард русского войска, три драгунских полка и небольшой отряд рейтар, наполовину состоявший из немецких, датских и литовских наёмников, был принят шведами за ожидаемое ими со дня на день пополнение. Рейтарский капитан-датчанин на русской службе, вовремя оценил допущенную врагом оплошность и, оповестив драгунских офицеров, смело направил свой отряд к воротам. За ним последовали и остальные воины авангарда. Ворвавшиеся в крепость солдаты в быстротечной кровавой схватке вырезали большую часть шведского гарнизона, но оставшиеся враги успели запереться в вышгороде-детинце и успешно отбивали все атаки русских. Лишь глубокой ночью удалось добить врага благодаря найденному подземному ходу, ведущему в подвал башни детинца. Чудовищная по своей жестокости резня в выложенной камнем галерее, озаряемом дымным светом факелов, где были растерзано около трёх десятков шведов, определила исход схватки. Первый бой был выигран царским войском, а старинная русская крепость новгородцев — освобождёна от жестокого врага, который захватил её в трагичное время великой Смуты. А девятитысячный отряд воеводы Никиты Самойловича Бельского, себежского воеводы, пополнившись двумя тысячами воинов и пушками в Пскове, достиг Дерпта и осадил его. Но прежде воевода накрепко перекрыл все дороги, ведущие в этот древний русский город, основанный ещё великим князем Ярославом Мудрым. Охватив город в кольцо, князь приказал насыпать земляной вал перед восточной стеной крепости, откуда пять мортир будут бить по городу, а пушки стрелять по Пороховым воротам. Остальные орудия солдаты перетаскивали по гатям, прокладываемым ночью на болотистой почве, чтобы атаковать менее крепкие южные стены города и ветхие Русские ворота. Однако шведы, узнав об этом, устроили ночную вылазку навстречу русским, пройдя по известным им тропам посреди топи, и едва не перебили отряд стрельцов, гативших проходы. Стрельцы понесли тяжкие потери, но нападение шведов всё же было отбито, и лишь небольшая их часть вернулась за спасительные стены города. После этого охрана артиллерии и пушкарей была увеличена. А через четверо суток пушки всё же установили на нужном месте и уже на следующий день они открыли огонь. Мортиры же били по городу уже несколько дней и, судя по поднимавшимся в небо нескольким столбам дыма, было видно, что калёные ядра вызвали в Дерпте пожары. Несмотря на сильную канонаду, шведский гарнизон покуда не присылал переговорщиков, чтобы сдать город царскому воеводе. В один из тёплых дней сентября, после обеда и совещания с офицерами и стрелецкими головами, Никита Самойлович назначил дату штурма города на раннее утро двадцать второго числа. Из Пскова со дня на день ожидалось прибытие семитысячного стрелецкого войска великолукского воеводы Аверкия Фёдоровича Болтина, с которым ждали и множество подвод с боеприпасом для пушек и мортир. Бельский окончательно решил, что атаковать город стоит именно со стороны болота. Там, на южной стене уже зияли чернотой провалы в кладке, спешно заделываемые шведами брёвнами, камнями и прочим. На восточном фасе осады, у Пороховых ворот, войско Болтина будет изображать готовность к штурму, дабы смутить шведа.

— Гришка, вели нести мой сундук! — обратился к стрелецкому сотнику Никита Самойлович, когда мортиры, посылавшие на Дерпт одно ядро за другим, наконец, умолкли.

Пока шипел уксус, щедро поливаемый пушкарями на разгорячённую медь стволов, воевода внимательно осматривал стены города. Вскоре окованный железными полосами сундук был поставлен перед ним. Сняв в запястья намотанный на него шнурок с ключом, Бельский отпёр замок, а сотник споро открыл крышку. Внутри находилась дюжина винтовок, подаренных Никите ангарскими людьми, что откликнулись на его послание. Не зря он посылал Агейку Воловцева, своего человечка, в их пределы, подумалось тогда князю. Истратив до трети медных бочонков, что имели именование патронов, Бельский и его ближние люди сподобились к умелой стрельбе из оных мушкетов. И теперь у них появилась прекрасная возможность испытать свои умения на злейших врагах Руси. Свояк и двоюродный брат Никиты Бельского были сейчас рядом с ним. Наконец, узрев приемлемую для стрельбы цель, князь степенно протянул руку. Сотник вложил в неё заряженную винтовку, а сам взялся за вторую, чтобы Бельский не терял времени, коли надобно будет стрелять ещё раз. На стене и правда, мелькали фигуры шведов, которые, пользуясь затишьем на позициях мортир, осматривали русский лагерь. Долго целившись и, выждав, наконец, удобного момента, князь нажал на спусковой крючок и через мгновение раздался громкий сухой выстрел. Григорий, забрав у князя разряженный мушкет, мигом протянул ему снаряженный. Громыхнуло ещё раз, а пороховой дым стал ещё гуще.

— Ближе надобно подходить к стенам, — прищурившись, проговорил князь, отстраняя руку сотника, протягивающего ему очередной мушкет. — Ибо трудно отсель палить по свею.

Пальба продолжилась после того, как князь и его приближённые переместились ближе к крепости. Отстрелявшись в своё удовольствие, Бельский с удовольствием отметил своё стрелецкое умение — использовав пять зарядов, он сумел убить двух врагов. Один из них, несомненно, был офицером и знатным человеком, поскольку он пытался смотреть на русский лагерь из голландской трубы с линзами, что сверкали на свету. В итоге наблюдатель упал с крепостной стены и Никита Самойлович сумел подстрелить ещё одного шведа, из тех, кто пытался затащить обратно в город тело упавшего.

Вечером пальба по стенам и башням крепости продолжилась. А небольшие отряды драгун, тем временем, хозяйничали в округе, занимая практически без боя небольшие городки и замки, да наводя панику на землях бывшего епископства. Вскоре толпы беженцев, подгоняемые жуткими рассказами якобы свидетелей зверств московитов, устремились к Риге, Пернову и Ревелю.

К сожалению, большего количества войск, чтобы развить успех в Ливонии, да наступать в Ижорской земле, Михаил Фёдорович выделить не мог. Иначе возникла бы реальная опасность польского вторжения, ведь сейчас войска Яна Казимира находились недалеко от русских пределов. Дело в том, что на юго-восточных украйнах польских земель было неспокойно. Православный люд, почувствовав силу, возникавшую в русских землях, заволновался, и снова вспыхивали яркими факелам разграбленные и залитые кровью панские усадьбы, а ветви деревьев прогибались под тяжестью удавленных ксёндзов и шляхтичей. В ответ поляки проводили карательные рейды, схватывались на саблях с ватажками казаков, и вновь лилась кровь христианская на степной ковыль. Вновь скакали, нахлёстывая лошадей, гонцы к русскому православному царю с просьбами о помощи оружием, деньгами, да воинством стрелецким. Михаил Фёдорович гостей принимал, да беседовал с ними ласково, с сочувствием обещая скорую помощь — но только после удачной войны со шведским королевством. А покуда Романов, одаривая посланцев с юго-западных украин своего государства, заодно принимал от них и клятвы в верности. А также уговаривал ждать нужного сигнала к общему выступлению против ненавистных ляхов. Михаил Фёдорович чувствовал возрастающую силу Руси, которая поднималась, аки феникс, из руин великой замятни, к которой приложило руку польское государство. Уже не было былого страха перед нашествием польско-литовского воинства, которое государь прекрасно помнил. Он не забыл все те неисчислимые злодеяния, что творили ляхи на русской земле, и в сердце его оставалась ещё желание покарать прежних обидчиков, несмотря на недавние победы русского оружия. Пусть Смоленск, Полоцк и Чернигов уже возвратились в лоно Руси, но древний Киев и многие иные города и веси ещё оставались под пятой врага.

«Это уже дело Алексея будет. Он уже взрослый, а коли Бог даст, то я ещё пару годочков протяну, будет время наставить его на верный путь, дабы советчики иные не сбили на кривую дорожку» — тяжко вздохнув, подумал государь, потирая ноющие ноги.

Занимал его и вопрос дальнего княжества ангарского, как и личность тамошнего князя — Вячеслава Сокола. До государя дошли слухи, что Сокол-де является одним из Рюриковичей. Но сам он, к слову, об этом ни единым словом в своих письмах не обмолвился. Возможно, это людишки разные всякие небылицы сказывают, но проверить оное Михаил Фёдорович всё же поручил Беклемишеву. Да и вообще, откель таки взялся на сибирских землицах князь православный? А ещё царь помнил мушкет ангарский — воистину чудесное оружие! Не так давно, весною, в Москве по царскому указу были собраны лучшие оружейники — москвичи, туляки и иные, с тем, чтобы они, осмотрев ангарский мушкет, сказали прямо — смогут ли сработать такой же. Привезённые в столицу мастера то восторженно цокали языком, то в волнении почёсывали вихры, то возбуждённо вращали глазами, дивясь на техническую законченность оружия, кажущуюся простоту его форм и отменное качество металла.

— Ежели постараться, то можно испробовать сработать такой же, государь, — отвечал тогда туляк Зосим, один из лучших мастеров на Руси, с сожалением передавая мушкет думному дьяку. — Умеючи, оно и блоху подковать можно.

— Так сработаешь мушкет оный? — сдвинул брови царь.

— Чую, долгонько буду работу делать, государь, — с достоинством отвечал мастер. — Не могу говорить, что с первого разу добрый мушкет будет. Зело сложен, да и заряд евойный…

— Погоди! — перебил его царь. — Говоришь, сложен? А ангарцы, бают, сотнями их делают!

Задумался государь и, отпустив туляка до оружничия и боярина оружейной палаты, решил обсудить с ближним кругом, что с ангарцами делать, коли они собрались своё воинство на помощь прислать.

— Ежели, как людишки бают, сильны и искусны они в деле ратном, — покряхтев в кулак, проговорил первым Борис Лыков, голова Сибирского приказа. — То пускай они Орешек вызволят от свея.

— А дабы не укоряли тебя, государь в оставлении без помочи, — предложил рокочущим басом Дмитрий Черкасский. — Пошли им отряд стрельцов, невеликий числом, да боярина худородного поставь головою при нём.

— Так тому и быть, — согласился Михаил Фёдорович, отвечая тихим голосом. — Коли возьмут Орешек, то честь им, да хвала. А коли нет, то и говорить с ними не о чем. Сын мой, Алексей, думать о том уже будет.

* * *

Время штурма дерптских стен, наконец, настало. А ещё ночью, под противно моросящим холодным дождиком три тысячи отборных стрельцов и солдат, елико возможно тише, стараясь не выдать своих перемещений шведу, ушли к Южной стене и Русским воротам. Князь Бельский уже с неделю как прекратил бить пушками с южного фаса осады и демонстративно убрал оттуда орудия, надеясь отвратить внимание врага от этого участка стены. Восточная же стена, наоборот, подвергалась усиленному обстрелу. Пытался Никита Самойлович и припугнуть супротивника копанием минных проходов. Подошедшее войско воеводы Болтина, расположившись напротив развороченных Пороховых ворот, должно было убедить шведов в избрании русскими восточной стены местом скорой атаки. Казалось, хитрость Бельскому удалась — на этом участке стены ночных огней было более всего. На исходе ночи, когда уже забрезжил солнечный свет, дождик унялся и через некоторое время Никите Самойловичу доложили о готовности артиллерии к стрельбе. Вновь зарычали, извергая тяжеленные ядра, русские пушки. А большая часть войска, разделённая на три штурмовые колонны, была готова выступать. Рассвет открыл гарнизону Дерпта безрадостную картину — главные силы русского войска готовились к атаке шведских укреплений, зияющих провалами и наспех заделанными чем придётся. В крепости забили тревогу, призывая всех, включая горожан, на стены. А в стане русского войска, тем временем, затрещали барабаны, заиграли флейты, забухали литавры и завыли-загудели сурны. Суренщики, не жалея себя, изо всех сил дули в свои длинные трубы, закруглённые раструбом на конце. Бельский пожалел о неимении воеводского набата — сейчас бы этот великий барабан пришёлся бы в пору! Воинские отряды пришли в движение, и шведы увидели взметнувшиеся стяги русских полков и множество осадных лестниц, в руках стрельцов.

У Южной же стены подобного шума и искусственно создаваемой суматохи не было и в помине. Сотни воинов в полном молчании выдвинулись вперёд, гатя проходы в болоте — каждый из них имел при себе охапку хвороста, жердины или ветки. Покуда шведы, озабоченные переполохом в русском стане, приметили копошащиеся на болотистой почве фигурки солдат, те уже смогли значительно приблизиться к пробитой во многих местах и небрежно заделанной стене. Одиноко рявкнула пушка, выплюнув ядро с большим недолётом перед стрельцами. Проваливаясь в холодную трясину, помогая товарищам, превозмогая трудности последних десятков метров топкой трясины, воины бросились вперёд, спотыкаясь, падая и снова подымаясь. Вперёд, вперёд! На стены!

Дюжина солдат держалась особняком, не стараясь быть в первых рядах. Напряжённо поглядывая на укрепления, они то и дело прикладывали лёгкие с виду мушкеты к плечу, пытаясь поймать врага на мушку. Наконец, закрепившись на насыпаемом шведами равелине, напротив широкой бреши в стене, что зияла близ Русских ворот, солдаты принялись на удивление быстро стрелять по силуэтам вражеских воинов, мелькавшим впереди. Среди небольшого количества защитников этой части южной стороны крепости назревала паника, подогреваемая громкими истеричными воплями. Солдатам казалось, что их слишком мало, а основные силы гарнизона неоправданно были оттянуты на восточную стену. За оборону участка близ Русских ворот отвечал капитан Карл Одельстрём. Сейчас он обходил своих солдат, торопливо раздувавших фитиля своих мушкетов от красневших ярким цветом в утреннем сумраке угольков. Горожане, призванные помогать воинам, торопливо и большей частью бестолково суетились, стараясь занять свои места у низких зубьев стены. У многих в руках были багры, которыми они намеревались отпихивать от стен приставленные к ним штурмовые лестницы московитов. Лишь у некоторых были при себе сабли или шпаги, а в основном дерптцы были безоружны. На небольшом участке стена была проломлена в двух местах, а зубья выломаны. Провал был закрыт всем подряд — телегами, нагруженными камнями, брёвнами, бочками и прочим хламом. И там кучковались солдаты, готовившиеся оборонять свой город. Нервно выдохнув, сдувая поросшие торчащей щетиной щёки, тот или иной швед, торопливо осеняя себя крестным знамением, выглядывал из-за серого камня укреплений, пытаясь рассмотреть атаку врага. Глаза его расширялись от эмоционального напряжения, когда он видел волны русских, неудержимо накатывающих на обороняемую им полуразбитую стену. Со стены бухнули первые мушкетные выстрелы самых нетерпеливых шведов, не причинявшие, впрочем, никакого вреда атакующим.

— Не стрелять, пустоголовые! — взвившись будто ужаленный, зарычал Одельстрём. — Рано ещё, трусливые свиньи!

— Московитов слишком много, капитан, — подбежал к капитану фенрик Андерссон. — Надо слать на восточную стену за подмогой.

— Верно, Эмиль, — согласился Карл. — Исполняйте, немедля!

— Какого чёрта Стиг Веннерстрём сидит на островах? — пробормотал Карл, глядя на удаляющегося фенрика. — Нам же обещали подмогу…

Посмотрев на замеревших солдат у бойниц и зубьев, а также на горожан, ожидавших невесть чего, Одельстрём рассвирепел:

— Готовьте пики, если не хотите чтобы вам раскроили ваши пустые головы!

Гул голосов русских нарастал, заставляя шведов судорожно сглатывать и с остервенением стискивать в руках оружие.

— Огонь! — заорал Карл.

Снова забухали мушкеты, на сей раз нашедшие для себя жертв. С десяток бородачей в красных и серых кафтанах, кожаных куртках и тускло блестящих латах попадали на мокрую и скользкую землю. Верх стены постепенно заволакивало дымом — в этот ранний час не было и дуновения ветерка.

— Торопись! Заряжай! — командовал капитан, с ненавистью глядя на приближающихся и уже поднимающих вверх лестницы, московитов. Рёв атакующих, как ему показалось, заглушал все остальные звуки: и крики солдат, и вопли дерптцев, и звон железа. Внезапно Одельстрём увидел, как упали сразу трое солдат и ополченец, готовящиеся атаковать лезущих вперёд русских и скинуть приставленную лестницу. Изумлённый капитан, приказав заменить убитых, спустя каких-то пару минут снова заметил единовременно упавших солдат, обливавшихся кровью из ран, нанесённых, несомненно, мушкетными пулями. Они погибли, только показавшись над проломом, чтобы пиками ужалить стрельцов. Один из них упал на каменную кладку неподалёку от Карла. Подбежав к месту пролома, капитан вытащил палаш и принялся ожидать врага, командуя солдатам приготовиться. Взгляд его упал на одного из мертвецов. Тот словно улыбался Одельстрёму — одна из путь сорвала с лица бедняги кожу щеки и обнажившиеся зубы походили на омерзительную улыбку смерти. Карл с отвращением отвернулся, перекрестившись. Оглядевшись, он заметил, что на его участке стены становилось всё меньше шведских солдат, а помощи с Восточной стены так до сих пор и не было. Между тем, солдаты, борющиеся с лезущими вверх московитами, продолжали падать ниц, получая смертельные ранения головы, шеи и верхней части груди. У капитана неприятно заболело внизу живота, а к горлу подступала тошнота от нервного напряжения. Собраться! Выдохнув, Карл выглянул наружу. Пресвятая Дева! Московитов под стеной, что жучков в хлебном амбаре нерадивого крестьянина. Подняв мушкет с тлеющим фитилём одного из погибших воинов, Одельстрём изготовил его к стрельбе и снова показался между зубьями. Выцелив одного из тех, кто прилаживал к стене лестницу, капитан выстрелил. Враг упал, завертевшись ужом. И тут же в камень стены ударили пара мушкетных пуль, выбив острую крошку, которая поранила шведу шею. Зажимая ранку, капитан смело вскочил на стену, стараясь выяснить, что за искусные стрелки у московитов? Он не сразу увидел их, и капитану пришлось изрядно потрудиться, играя своей жизнью, чтобы достигнуть цели. Одельстрёму даже ожгло плечо пролетевшей совсем рядом пулей, а над ухом прожужжало ещё несколько, прежде чем он увидел этих стрелков. Они били из недостроенного равелина, прикрывшись деревянным хламом! Необходимо навести туда артиллеристов, которые пока безуспешно пытались отогнать московитов от стен. Да, они убивали их десятками, а солдаты сбрасывали их с лестниц, отрубали им руки, кидали им на головы тяжёлые камни, но русские всё равно упрямо лезли наверх с именем Господа на устах. На стенах ожесточённые противники схватывались в яростном бою, вокруг стоял дикий ор, вопли раненых никого не трогали — сейчас каждый солдат бился за свою жизнь. Обезумевшие от страха дерптцы, тем временем уже бежали со стен, словно крысы с тонущего корабля. Вдруг рядом с Одельстрёмом к краю провала с треском опустился верх штурмовой лестницы московитов. Карл, прислонившись к краю стены, с холодной решимостью ожидал врага. Вскоре показался русский, с мгновение осмотревшись, он подался вперёд, желая спрыгнуть между зубьями стены на камень дорожки. Дождавшись момента, Одельстрём с силой рубанул палашом по неприятелю. Однако или он плохо рассчитал удар, или московит поздно двинулся, но вместо того, чтобы отсечь голову, Одельстрём нанёс врагу отвратительного вида рану, развалив его плечо. Тот истошно заорал, перемежая вопли с самыми грязными немецкими ругательствами.

«Чёртов наёмник» — только и успел подумать Карл, как тот же миг его с силой ударили в спину, сопроводив это характерным хеканьем.

Капитан едва устоял на ногах, и тут же почувствовал опустошающую тело слабость. Опустив глаза, Одельстрём увидел торчащее из груди копейное жало.

— Всё кончено, — пробормотал он, неуклюже заваливаясь набок.

Он был ещё в сознании, когда из его тела вытаскивали копьё, наступив ему сапогом на плечо. Голова шведа при этом безвольно болталась, ударяясь о камни, а затянутые смертельной пеленой глаза смотрели перед собой. Напротив капитана в луже крови лежал раненый им немец, подрагивавший всем телом. Он тоже смотрел на мучения Карла и губы наёмника, покрытые пузырящейся кровью, всё шире растягивались в нелепой улыбке.

— Стяг на Южной стене поднят, батюшка Никита Самойлович! — подскакал к воеводскому шатру на нетерпеливо переставляющем тонкие ноги жеребце, гонец от капитана Ширла, командовавшего взятием Русским ворот.

— Ай, хорошо! — воскликнул Бельский, устремившись к своему коню.

Победно оглядевшись, он поскакал к воеводе Болтину — теперь пришло время и для него. Завыли трубы, призывая воинов к решительной атаке и вскоре штурмовые колонны сборного войска городских полков и наёмников устремились к восточной стене. Гарнизон Дерпта, не получивший обещанного генерал-губернатором Эстляндии подкрепления, с остервенением боролся с осаждавшим город войском московитов, но силы шведов были на исходе. Тем более появившиеся у русских дальнобойные мушкеты в короткое время выбили со стен более половины высших офицеров, включая полковника Эрикссона. Остававшихся офицеров решительно не хватало. Помощь городского ополчения была недостаточной, а когда пала Южная стена и бой начался внутри крепости, началось повальное бегство солдат в город. Как только русские стяги появились на восточной стене, шведский трубач, взойдя на замковую башню, возвестил московитов о сдаче города. Потеряв всего двести двенадцать солдат убитыми, воевода Бельский занял город. В тот же день драгунские полки одним своим появлением прогнали прочь стоявший лагерем близ Дерпта отряд шведов из Феллина, Каркуса и Тарваста. Всадники, преследуя врага, ворвались в Феллин, где устроили настоящий погром. Укрепления города, сильно пострадавшие в польскую войну тридцатилетней давности, были неспособны остановить русских воинов. В Юрьев драгуны вернулись со значительным обозом, присовокупив его к и без того немалым трофеям. Бельский сполна рассчитался с наёмниками, не оставив без награды и своих солдат, и стрельцов. Но долго оставаться в Юрьеве ему было нельзя. Уже на пятый день после взятия крепости, Никита Самойлович, оставив в городе воеводу Болтина и две тысячи воинов, ушёл скорым маршем на север к Нарве, чтобы соединиться с основным войском, действующим в Ливонии.

Тем временем эзельские корабли и баркасы появились близ Вердера, намереваясь высадить на эстляндском берегу двухтысячный отряд. В городке немедленно началась паника, усугублённая пришедшими на днях вестями из-под Дерпта. Жители города с напряжённым ожиданием взирали на развевающиеся флаги островитян. Что предвещала своим появлением эта хорошо знакомая им золотая ладья с непонятным знаком на парусе?

Глава 19

Новгородчина, январь 7153 (1645)

Покрытые белым покрывалом невысокие берега Волхова, на которых стояли редкие деревеньки, проплывали мимо. Искрящийся на солнечном свете снег слепил глаза, и полковник, хмурясь, закрыл задвижку небольшого оконца. Во внутренности возка вновь вернулся сумрак, такой привычный и убаюкивающий. Откинувшись на мягкую спинку сиденья, Смирнов зажмурился и снова стал прокручивать в сознании проблемы и задачи, стоящие перед его отрядом, да и перед ним самим и способы их разрешения.

«А ты постарел, товарищ полковник» — кольнула вдруг неприятная мысль.

Да, возраст уже давал о себе знать — совсем скоро придётся встречать шестой десяток. Андрей Валентинович сжал губы и попытался прогнать лишние сейчас переживания. Главную задачу, стоявшую перед ним — продолжение рода, он уже благополучно решил. Его сын, тринадцатилетний Валентин, свернувшись калачиком, посапывал на сиденье, что было напротив. Смирнов поправил постоянно сваливающееся с сына покрывало. В возке было холодно, но, слава Богу, морозы пока ночью стояли не ниже минус двадцати по Цельсию, а днём было и вовсе жарковато в шубе, купленной в Нижнем. Кстати, это стало хорошей привычкой для ангарцев — закупаться и нанимать народ в этом волжском городе. Вот и этой осенью, едва прибыв на причал, через некоторое время Смирнову пришлось отбиваться от купеческих приказчиков, буквально атаковавших начальника каравана. В итоге многие из них всё одно остались довольны барышами. Ангарцы купили у ушлых торговцев много продовольствия, материала для палаток, циновок и зимней одежды, в том числе и для нанятых в городе и окрестных деревеньках четырёх сотен мужиков. Людей князя Сокола как будто ждали и мужики эти, и приказчики со своим товаром. Наверное, это так и было. Почему бы и не знать им об этом, ежели по царскому приказу, выражаясь современным полковнику языком, каравану давали зелёный свет в каждом городе. Для них всегда находились многие ватаги бурлаков, упряжи коренастых коней или редкие быки, что тянули лодии против течения. Сейчас же, растянувшийся на добрый километр караван ангарцев, поскрипывая полозьями по укатанному купеческими и крестьянскими возками зимнику, приближался к Ладожскому озеру. Выдыхаемый лошадьми пар клубился над возками, покряхтывали от холода возницы, мечтавшие о ночлеге в тепле деревенского дома. Полковник разделил сформированный в Новгороде Великом отряд на три части, что ушли к Ладоге с разрывом в сутки, дабы в деревнях не было проблем с ночным постоем. Главное, повторял Смирнов, это забота о здоровье воинов и вольнонаёмных, как он называл мужиков. Ибо при наплевательском отношении к людям войско имеет привычку терять солдат не в результате действий противника, а от болезней, что было неоднократно подтверждено скорбными фактами военной истории.

Орешек… Названный Нотебургом, захватившими его в Смуту шведами, он, наряду с Ниеншанцем, наглухо перекрывал Неву, от истока до самого устья. Королевство, выполняя задачу превращения Балтики в своё внутреннее море, полностью отрезало Русь от побережья. К тому же шведы знатно порезвились на Новгородчине, оттяпав себе ижорской и корельской землицы. Смирнов, сам уроженец Карелии, спешил в родные места, в Приладожье. Город, в котором полковник родился — древний Олонец, известный по летописям с двенадцатого века, не единожды разорённый врагом, стоял на восточном берегу Ладоги. Полковник хотел непременно побывать там, как только появится такая возможность. Андрей Валентинович особенно остро переживал это обстоятельство, ведь будучи ещё пионером, а потом и комсомольцем, он исходил родной озёрно-гранитный край вдоль и поперёк вместе со своими товарищами и друзьями. Память сохранила яркие моменты этих счастливых лет юности. Но сегодняшнее присутствие врага на этой земле действовало на Смирнова угнетающе, а делать скидку на стоявшее вокруг время он упрямо не желал. Задремав, полковник снова оказался в зале общих собраний клуба ангарского Кремля. Тогда, в предрассветные часы несколько десятков членов экспедиции, кто присутствуя лично, а кто находясь на радиосвязи, обсуждали весьма важный вопрос, который мог повлиять на будущее их маленького социума очень сильно. Речь шла о походах на шведов. По сути именно он, полковник Смирнов, продавил общую поддержку этих экспедиций, сыграв на том, что этими действиями, вкупе с посольствами в Москву и Копенгаген, Ангария заявляла о себе, как о полноценном партнёре, а заодно бы соблюла свои интересы в Европе. Ярослав Петренко поддержал своего командира сразу, а Сазонов тогда воздержался, ему эта затея не очень нравилась — зачем отвлекаться на европейские дела, кои могут так сильно засосать, что с маньчжурами разобраться не успеешь!

— Надо действовать, а не сидеть в этом диком углу, ожидая невесть чего! — взорвался тогда Смирнов. — Какое нам дело до маньчжур, если на то пошло?

— В прошлом не хватило совсем немного, чтобы на равных спорить с ними, — покачал головой Алексей. — Я думаю, мы тут именно для этого. Неужели вы хотите, чтобы Россия в будущем снова получила китайского монстра под незащищённым боком? Или Матусевич вам не рассказывал, как оно было? Или в нашем мире не к тому же шло?

— Из-за этого, видимо, и исчезла память об Ангарии, выродившись в курьёз «казацкого княства» с князем-самозванцем.

— Ну а кто я, если не самозванец? — улыбнулся Соколов, пытаясь в зародыше погасить назревающий конфликт.

Сазонова неожиданно поддержал Радек, мотивировавший своё неприятие этой идеи слишком большой удалённостью места операций от Ангары, длительной автономностью посылаемых отрядов и неминуемыми жертвами среди личного состава.

— Не забывайте, что в первую очередь мы должны помогать нашей Родине, — воскликнул полковник. — Всемерно! Да и выгоды мы сможем получить с этого немалые.

— Объять необъятное мы не сможем, Андрей Валентинович, — проговорил с расстановкой Вячеслав. — Наши экспедиции не могут сломать шею врагу Руси. Как ни крути, мы способны лишь на самую малость, а иное — крайняя степень самонадеятельности и тщеславия.

— К тому же, — взяла слово Дарья, — мы не накопили достаточного количество, кхм… человеческого ресурса, чтобы отправлять такие отряды. Наличие нашей колонии на Эзеле обусловлено сугубо прагматическими целями на будущее, а не сомнительным сиюминутным успехом посольства Карпинского. Эзель, как известно, только первый этап в будущем становлении нашего пояса. Я против походов — по-моему, это лишнее.

— Соглашусь с Дарьей, — к неудовольствию Смирнова, проговорил профессор. — Несмотря на фактическое узаконивание института многожёнства и приток переселенцев, дающих неплохой количественный, но отнюдь не качественный прирост населения, в целом численность нашего социума невелика, — Николай посмотрел на жену начальника Ангарии.

— На сегодняшний день — шестнадцать тысяч восемьсот человек, с малыми и старыми, не считая лояльных автохтонов — дауров и тунгусов. С ними до сорока тысяч, — пояснила она.

— А зачем так мучиться? — встал с места Владимир Кабаржицкий. — Гораздо проще для всех нас было бы войти в состав Руси на наших условиях и не ждать весны, как манны небесной — сколько к нам людишек придёт, больше чем в прошлый раз или меньше?

Первоангарцы, сидевшие в зале, оторопели и в воздухе повисла тягостная пауза.

— Как ты себе это представляешь, Володя? — наконец, удивлённо произнёс Соколов.

— Мы все, в первую очередь, хотим выжить, — капитан обвёл товарищей глазами. — А ещё все мы, безусловно, хотим помочь нашей стране, которая сейчас находится в очень сложном положении, так?

C ним неуверенно согласились многие, ожидая услышать веские причины, приведшие Кабаржицкого к столь поразительному выводу.

— Мы дадим Руси такие технологии, какие…

— Обезьяна с гранатой также опасна, как и технологии будущего, вброшенные в прошлое! Это факт, — буркнул Сазонов, а Радек энергично кивнул, поддерживая майора. Соколов покуда сохранял молчание, всё сильнее хмурясь.

— Нет, уважаемый товарищ профессор! — сверкнул глазами Владимир. — Неужели мы не сможем добиться положения уровня Строгановых? Это же целое государство в государстве! А со временем мы сможем провести модернизацию всех сфер жизни нашей страны — в политике, экономике, социальном устройстве! Да мы…

— Обождите! — вдруг оборвал говорившего Ринат Саляев. — Это что же будет? Интернациональная помощь, промежуточный патрон и свободная от кухонных оков женщина? Кто это будет продвигать? Как мы это сможем, если Николай Валентинович обещает общий спад уровня экономики после того, как в скором будущем наши люди начнут уходить из жизни по старости?

— Ты не понимаешь, Ринат! — процедил Владимир.

— Я действительно не понимаю! — взорвался тот. — Ты хочешь вместо маленького, но полного начинки пирожка, размазать варенье тонюсеньким слоем по огромному караваю? Что из этого выйдет?

Полковник, открыл глаза, снова вернувшись в сегодняшний день. Возок, еле слышно поскрипывая, катил на север к Ладоге. Отодвинув задвижку оконца, Андрей Валентинович с удовлетворением оглядел кусочек вечернего неба. Смеркалось. Скоро будет остановка, а затем останется ещё пара часов пути и будет долгожданная ночёвка.

— И что мне это вдруг вспомнилось? — пробурчал он недовольно.

Недавние воспоминания снова заставили его пережить тот момент, когда Ринат одёрнул Кабаржицкого. А ведь выступление Владимира подготовил именно он, желая прощупать общее настроение коллег. Но благодаря Саляеву, идея мирной унии с Москвой, казалось, пошла прахом.

— Посмотрим ещё, как фишка ляжет, — проговорил полковник, тормоша сына. — Хватить дрыхнуть, соня! Скоро будет остановка, просыпайся!

* * *

Перед отбоем Смирнов обсудил со своими офицерами вести из Ливонии, называемой им, по старой памяти, Прибалтикой. Последние новости, полученные в Великом Новгороде откровенно не радовали. Да, воеводы взяли Юрьев, овладели Ямом, Копорьем, с марша заняли Пернов. В начале зимы русские полки после полуторамесячной осады вошли в Иван-город, накрепко застряв под Нарвой. Город не сдавался на милость Михаила Фёдоровича, несмотря на приемлемые условия сдачи. Гарнизону обещали свободный выход со всем вооружением и развёрнутыми знамёнами, а жителям — сохранение всех их привилегий, но Нарва упорно оборонялась. Что уж говорить о столице шведской Эстляндии, чьи стены будут куда покрепче соседки Иван-города. Покуда Ревель не был потревожен царскими воеводами, а центр Ливонии — Ригу взяли в осаду поляки, неожиданно выступившие против шведов. Шведы же постепенно наращивали свои силы в Эстляндии и Ливонии, поддерживая свои главные города по морю. Этим они облегчали задачу датчанам, кои хоть пока и не смогли взять Гётеборг, но в нескольких боях под его стенами одержали ряд побед. В западной части Балтики главенствовал датский флот, не дававший ни единого шанса попыткам шведов высадиться на датских островах. Король Кристиан зачастую лично участвовал в стычках небольших флотилий противоборствующих сторон. Тут Смирнов ухмыльнулся, вспомнив удивлённое лицо новгородского купца, что вводил его в курс дела, когда полковник поинтересовался, не кривой ли на один глаз данский король.

— По полученным сведениям, — не поднимая головы, показывал на карте Андрей Валентинович, — шведские силы, а именно финское ополчение под командованием королевских офицеров, стягиваются к Выборгу. Совершенно ясно, что оттуда они отправятся на пополнение невских крепостей — Ниеншанца и Нотебурга. Наша задача — взять крепости до подхода подмоги шведам.

Ближе к устью Волхова попадалось всё больше покинутых и заметённых снегом деревень. Как пояснил дьяк-новгородец — один из сопровождавших Смирнова соглядатаев, множество народа ушло из этих мест во время шведского владычества на новгородских землях.

— Из тех, кто уцелел от жесточи свейской, — добавил крючконосый и худющий письмоводитель после некоторой паузы.

Проезжая древнюю Ладогу, стоящую при впадении в Волхов речки Ладожки, ангарцы осмотрели полуразрушенный город и ладожскую крепость, на чьих стенах и башнях были видны следы давно минувшей битвы.

— Шведы крепость взяли? — кивнул на местами порушенные укрепления полковник. — Давно ли?

Однако тут же оказалось, что дело обстояло куда удивительнее. Три с половиной десятка лет назад отряд наёмников-французов осадил крепость, в которой сидел небольшой отряд стрельцов, несколько лет не получавший вовсе никакого жалования — ни денежного, ни хлебного, ни прочего. Однако воины держались полгода, а пришедший им на выручку отряд князя Ивана Мещерского был с лёгкостью разогнан французами по окрестным лесам. А вскоре после этой победы, воодушевлённые наёмники шведской короны, взяли и Ладогу, причём с помощью изощрённого бесовского действа. Полковник живо заинтересовался этим премерзким злодейством французов и принялся выпытывать у новгородца обстоятельства того давнего боя. По весьма скудным, но очень эмоциональным объяснениям дьяка, Смирнов для себя сделал вывод, что, возможно, лягушатники использовали нечто вроде петард. Позже под Ладогу был послан ещё один князь — Григорий Волконский, но и он ничего не смог добиться, лишь немного порушил стены пушечным боем. А осенью того же года Новгород присягнул польскому королевичу Владиславу и новгородские власти принялись выталкивать прежних союзников-шведов из пределов своей земли.

— Что c того вышло, многие новгородцы ещё крепко помнят, — вздохнув, проговорил со злостью дьяк.

Послушав советы местных рыбаков, на припай Волховской губы караван выезжать остерёгся, пойдя берегом. И только достигнув берега Ладоги в районе современной Смирнову бухты Петрокрепость, многочисленные возки смело выехали на установившийся совсем недавно недвижный лёд. Лишь под вечер, прибыв, наконец, к истоку Невы и найдя подходящее место для лагеря, примерно в километре от берега реки, ангарцы принялись немедленно обустраиваться. Разместились в покинутой много лет назад деревеньке, ожидая скорого прибытия остальных товарищей. В окрестном лесу в вечернем сумраке застучали топоры, зажужжали пилы и застучали молотки. Гулко бились друг о друга промороженные брёвна раскатываемых остовов изб, некогда имевших своих хозяев, а сейчас представлявших собой покосившиеся развалюхи с провалившимися крышами. У полковника, да и не только у него, наверное, не раз ёкнуло сердечко от вида брошенных деревень — как это всё напоминало российские деревни века двадцать первого. На русском Севере таких были сотни — вымершие, молчаливые ряды кривобоких построек и один-два жителя на всю округу. Да и те доживают свой век, меряя его от бутылки до бутылки. Первым делом Андрей Валентинович устроил караулы, после чего отправил к Нотебургу-Орешку парламентёров — того самого словоохотливого дьяка Михаила и лейтенанта ангарских стрелков из бывших морпехов. Новгородец бойко говорил по-шведски, а офицер должен был внимательно осмотреть крепость. Однако внутрь их не пустили, заставив говорить у обитой железом тяжеленной двери одной их массивных башен. Начальник гарнизона полковник Иоганн Кунемундт язвительно заметил, что до сих пор он-де не видел достойного для осады войска. После чего швед заявил, что намерен исполнять данный ему приказ — оборонять вверенную ему крепость до конца и посоветовал послам убираться подобру-поздорову, посетовав на свою излишнюю доброту. Вернувшись назад, в строящийся лагерь, лейтенант подробно описал Смирнову массивные и крепкие стены, тяжёлые, будто вросшие в землю, башни с множеством бойниц на разных уровнях.

— Стены сажен по девять будет, а башни так под дюжину сажен высотою. В Новгороде бают, что пушкари у шведов искусные, а пушечного зелья и ядер вдосталь. Токмо людишек до пятисот солдат у них будет, мало… — подал голос новгородский дьяк. — Стены надо рушить, да зело трудное это дело будет. — Вздохнул он, сложил рахитичные, увитые синими жилами, кисти рук на животе.

— Нет, эти стены не разрушить, товарищ полковник! — покачал головой лейтенант. — Их немцы бетонобойными снарядами за полгода не сокрушили! У нас столько боеприпасов, а, тем более, времени, просто нет.

— Немцы? — удивлённо переспросил дьяк. — Фряжские?

— Да, я помню, — кивнул Смирнов, чем ещё больше поразил новгородца. — Геройская оборона была, пятьсот с лишним дней наши держались. Короче…

Держа перед собой полученный ещё в Москве план крепости, Андрей Валентинович присел на крестьянскую лавку. Для штаба полковник выбрал наиболее сохранившийся в пустой деревне дом.

— Тут другой подход будет нужен…

С наступлением сумерек Нотебург был окружён наблюдательными постами ангарцев, сменявшимися каждые два часа. Ближе к ночи в лагерь была приведена группа иззябших стрельцов — голодных и укутанных в какое-то тряпьё поверх кафтанов. Караул заметил их спешивающихся у леска и, вызвав подмогу, задержал стрельцов. К счастью, те на конфликт не шли, требуя лишь встречи с воеводой «онгарского войска».

— Как нацики под Сталинградом, — удивлённо говорили люди из первоангарцев, осматривая входивших в лагерь воинов. — Как дошли, до жизни такой, братцы? Что случилось-то?

Бородачи непонимающе смотрели на румяных и сытых ангарцев, с подозрением косились на азиатов — тунгусов и бурят. Среди стрельцов был сотник, Иван Кобылин, он-то и поведал о том, что по государеву указу к Орешку пришёл отряд тихвинского воеводы Афанасия Ефремова.

— Для помочи во взятии Орешка, — сипло пояснил стрелец.

— Сколько вас числом? — подошёл Евгений Лопахин, заместитель полковника Смирнова в этом походе.

— Восемь сотен будет, — отвечал Иван. — Да мужички работные.

— Негусто, — усмехнувшись, оценил царскую милость Лопахин. — И где же ваше войско?

— В деревеньках, что в верстах двух и далее отсель будет. Нас Афанасий Михайлович и послал для догляду. Малец из крайней деревеньки говорил, свеи тут лес валят, а это… не они, — неуверенно закончил Кобылин.

— Ладно, Иван, — Евгений критически осмотрел осунувшиеся лица стрельцов. — Вам надо отдохнуть малость. Потом будем разговаривать.

Лопахин приказал отвести гостей в одну из тёплых изб, дабы те отогрелись и поели горячей каши, после чего направился к полковнику, рассказать о вспомогательном отряде стрельцов, посланных Михаилом Фёдоровичем ангарцам.

* * *

— Почему у тебя и твоих воинов столь непотребный вид, сотник? — неожиданно строго спросил полковник у Кобылина, сразу же после того, как ответил на приветствие стрельца, вошедшего в его избу.

— Так кафтанишки-то худые! А морозец в них так и пробирает до костей, — попытался оправдаться Иван.

— Отчего же не озаботились зимней одеждой?

— Воеводе нашему, Афанасию Михайловичу Ефремову, в государевой грамоте писано было, что-де войско его при онгарцах будет…

— Погоди, не понял! — оборвал его Смирнов и Кобылин тут же замялся, увидев несказанно удивлённое выражение лица полковника. — Это на нашем довольствии что ли? Мы же договаривались только насчёт вольнонаё… мужичков — они и будут на нашем кормлении.

Настала очередь удивляться Ивану. У сотника даже красные пятна на лице появились от сих вестей. Андрей Валентинович сразу же понял, о чём закручинился стрелец — в девяностых самого Смирнова постоянно обуревали думы тяжкие о своевременной выплате скромного жалования.

— Иван, мне воевода твой надобен — для разговора, — отвлёк от скорбных мыслей Кобылина полковник. — А о жаловании не беспокойся — всё будет.

— Воевода наш говорил об вас, онгарцах, и не раз. А слыхал он се… — тут сотник понизил голос, — от Никиты Самойловича Бельского.

— Вот как! — приподнял одну бровь Смирнов.

— Под Наровой он сейчас, — проговорил Иван. — Как Афанасий Михайлович прознал о службе своей скорой у Орешка, так он Никите Самойловичу отписал об сём. А тот весточку вам шлёт, но токмо письмецо евойное у воеводы Афанасия Михайловича при себе. Они с Никитой Самойловичем одно время в Себеже служили воеводами, а Ефремова-то в позапрошлом годе в Тихвин услали.

— Ну что же, Иван, завтра с утра за воеводой отправишься, — сказал Смирнов. — А пока ты мне про Орешек расскажешь, да что делали тут, поведаешь.

По словам Кобылина, на южном берегу Невы стрельцы появились в середине осени. Соваться под стены крепости Ефремов не стал, разделив свой отряд на две части. Первая, под началом самого толкового сотника переправилась на северный берег немного ниже по течению реки. Остальное войско стало лагерем в трёх верстах от Орешка. В течение седьмицы оба отряда сумели уничтожить дюжину дровосеков, самонадеянно вышедших из крепости на двух баркасах, а также перехватить небольшой обоз из десятка телег с сеном и снедью, шедший в Нотебург из Ниеншанца. Также в скоротечном бою уничтожить небольшой отряд из двух десятков шведов, направлявшийся к Орешку — среди них были, по словам сотника, попы лютеранской веры, да служки. Причём этот отряд стрельцы избивали на виду крепостных стен. Начальник гарнизона Орешка, прознав о дерзких злодеяниях небольшого числом русского войска, один раз под утро переправил на берег около трёх сотен солдат под командованием умелых офицеров и те попытались напасть на лагерь русских, видимый по дымам костров. Но после короткой перестрелки Ефремов увёл стрельцов, не желая доводить дело до прямого столкновения. Огрызаясь горячим свинцом, воины уходили на запад, а шведы, в свою очередь, не стали преследовать русских, опасаясь далеко отходить от Нотебурга. До наступления зимних холодов стрельцы воеводы Ефремова ещё несколько раз успели вступить в схватки со шведами, нападая на небольшие отряды врага. Афанасий Михайлович даже спускался вниз по Неве до Канцев — шведской крепостицы Ниеншанц. Там, неожиданно для шведов, атаковав из ближнего леса посад фортеции, стрельцы в скоротечном бою уничтожили до двух сотен шведов — и солдат, и поселенцев. Запалив чужие дома, ефремовцы, не дожидаясь схватки с гарнизоном Канцев, ушли восвояси, похватав что было можно утащить с собою, включая десяток девиц. Именно эти наглые действия московитов и вызвали скорый сбор ополчения в Выборге. Ну а воевода Ефремов, потеряв четыре десятка стрельцов убитыми и умершими от ран, вернулся к Орешку, дабы встать тут на зимовку. Поиздержавшиеся провизией, свинцом и порохом, воины укрепились в трёх деревеньках и принялись ожидать обещанного им в Тихвине «войска онгарского». Именно оно и должно было осадить Орешек, а Ефремов должон быть при воеводе ихнем, слушать его во всём. Для досмотру за онгарцами были при войске тихвинского воеводы и дьячки, загодя с самого Новагорода к Афанасию Михайловичу присланные. Однако время шло, а союзного войска всё не было. Периодически объезжавшие ближайшие деревеньки на не съеденных пока конях стрельцы справлялись у местных жителей не видали ли они кого, не слыхали ли чего, да смирны ли свеи. И вот, в один из дней, к стоявшим в Боровках воинам прибежал мальчонка из лесной заимки. Посланный своим отцом, он известил стрельцов о том, что близ пустой Хрипановки вороги лес рубят, да кроют ввалившиеся от времени крыши на крепко стоящих срубах, а кривые избёнки — раскатывают.

— Вот так мы и решили поглядеть, кто там балует, — простодушно развёл сильные руки в стороны Кобылин, — коли свей — то надобно за товарищами посылать, а коли онгарцы — то разговор вести.

— Глянули очень плохо — не таясь! — рыкнул Смирнов. — А ежели шведы то были, наделали бы в вас дырок излишних для жизни!

— Так и мы не лаптем деланы! — оскорбился Иван. — Фитиля дымились, а сабли востры!

— Воевода ваш уже потерял четыре десятка стрельцов! Ещё желаешь? — грозно спросил полковник.

— На то воля Господня, — перекрестился сотник. — А службишка наша — живота не жалеть своего.

— Это неправильно! — рубанул рукою воздух Андрей Валентинович.

— Как так? — несказанно изумился стрелец, вытирая со лба заблестевшие капли пота.

— Служба ратная состоит в выполнении поставленной задачи и в служении на благо Отчизны, а не в пустой гибели, — наставительным тоном проговорил Смирнов. — Смерть не самоцель, а препятствие в выполнении приказа. Сорок мертвецов… это очень много, Иван.

Полковник вдруг замолчал, задумавшись.

— Ну да ладно, будете теперь по-нашему воевать, — полковник посмотрел на притихшего сотника, глядящего вокруг тяжёлым взглядом. Тот явно чувствовал себя не в своей тарелке, и Андрей Валентинович уже примиряющим тоном проговорил:

— Чай пил доселе? Нет? Тогда бери чашку и пробуй, да не кручинься!

* * *

— Милостивый Господь! — от холода Мартина неожиданно сильно передёрнуло всем телом.

Пальцев на ногах он не чувствовал уже давно, а Длинного Ларса всё нет.

— Вот грязная свинья, никак не оторвется от костей! — бормотал несчастный, жалея себя.

Тяжёлые башмаки караульного гулко стучали под перекрытием крепостной стены, и он пытался наступать там, где ветром нанесло снег, там они лишь поскрипывали. Ему не хотелось создавать лишнего шума, дабы не пропустить момента, когда хлопнет заветная дверь и тогда он услышит пьяные голоса дружков. Мартин с досадой подумал, что если Улоф-Кувалда снова проиграется, то долг ему не видать как своих ушей.

— Чёртов неудачник! — в сердцах пробормотал караульный, имея в виду то ли себя, то ли Улофа.

После того, как безгранично наглые, а потому и оставшиеся в живых, русские горе-переговорщики были отправлены прочь от фортеции, шведы всё же увеличили число караульных на стенах.

— Мало ли что придёт в голову этим сумасшедшим и они решаться устроить штурм, — сказал тогда начальник гарнизона, Иоганн Кунемундт и теперь Мартин должен был неизвестно зачем прозябать на морозе. Дураку ясно, что если московиты захотят штурмовать стены, то шведы узнают об этом первыми. Где-то внизу, наконец, бухнула тяжёлая дверь казармы. Вовремя! Ибо в сердце Мартина уже закипала бессильная злоба на своих товарищей. Настроение шведа заметно улучшилось — ещё немного и он будет в тепле, можно завалиться спать или побросать кости. В кармане звякали монетки, всего двадцать эре — с ними стоило попытать счастья!

— Ларс, ты неповоротливая свинья! — выкрикнул навстречу поднимающемуся на стену здоровяку Мартин. — Я льдом быстрее покроюсь, пока ты сменишь меня!

Ларс, поднявшись, так же неторопливо установил на стене факел и принял от злобно зыркавшего на него товарища мушкет. — Не спеши, — ухмыльнулся он, глядя как Мартин сматывает с запястья длинный фитиль, — твой Улоф вчистую проигрался и фенрик Юханссон выгнал его к чертям — Кувалда едва не проломил черепушку Пройдохе Свену.

— Задери его волк, — пробормотал Мартин, грея непослушные пальцы у огня. — Вот скотина!

— Русские, надо полагать, не появлялись? — спросил Ларс и, прислонив мушкет к кирпичной кладке, занялся своим воротником.

— Конечно же, нет! — бросил Мартин, уже спускаясь вниз. — Дрыхнут в своих берлогах и…

Только он хотел произнести грязную шутку, как с южного берега, где чёрной стеной стоял густой лес, донеслось два хлопка. Мгновение спустя над головами удивлённых шведов раздался отчётливый шорох, и тут же за северной стеной фортеции громко бухнуло два взрыва, будто рванули бочонки с порохом. У Ларса отвисла челюсть, а Мартин и вовсе сверзился на негнущихся ногах со ступени, болезненно ударившись об неё копчиком.

— Что это?! — воскликнули шведы в унисон.

А между тем послышался ещё один дальний двойной хлопок, и снова зашелестело над головой. Мартин с опаской уставился в ночное небо, секунду спустя раздался шумный треск у кирки и деревянный молельный зал, пристроенный к бывшей русской церкви разлетелся на куски. Внутри полыхнуло искрами, а потом появились чадные языки пламени. Солдаты повалили из казарм, пристроенных к северной стене, раздались крики, удары в набат.

— Русские пушки! Дьявол их побери! — раздавалось со всех сторон. — На стены!

Однако изумлённые шведы не наблюдали на берегах Невы ни костерка, ни каких-либо признаков присутствия войска и артиллерии. А сейчас и вовсе было тихо. Однако следующие хлопки не замедлили себя ждать. Эхом раздались предостерегающие крики, шведы уже уразумели, что происходит нечто непонятное, а всё непонятное — оно, без сомнения, пугает. С тяжёлым стуком на снег посреди двора близ занимающихся огнём обломков кирки упало два… ядра — не ядра, непонятно чего. Солдаты, бывшие внизу, расталкивая друг друга, отхлынули от сих московитских даров. Однако взрыва не последовало — только негромкие хлопки. Видимо пожалели варвары пороха, вот и слышно стало лишь негромкое шипение. Несколько солдат даже опасливо подошли ближе, чтобы рассмотреть странные ядра. Однако белый дым, поднимающийся над местом падения странных предметов становился всё гуще и вскоре среди шведов раздались испуганные вскрики, перешедшие в надсадный кашель и хрип. Заволновавшись, солдаты отхлынули прочь от белого облака. Не прошло и минуты, как с неба свалилось ещё два хлопнувших и зашипевших после удара об утоптанный снег гостинца. Некоторые солдаты уже попадали в снег, не удержавшись на ослабевших ногах, а теперь на четвереньках пытались уползти прочь от мерзкого марева. При этом они, словно сойдя с ума, мотали головой и мычали, изредка поскуливая. Кое-кто даже обделался. В любом другом случае, даже в жестоком бою, Мартин непременно бы рассмеялся над этой картиной, но только не сейчас. Сейчас шведам стало по-настоящему страшно. Зрелище усугублялось тем, что среди ползавших и бродивших, словно слепцы, шведов был фенрик Аксель Юханссон — непререкаемый авторитет и гроза смутьянов среди солдат, человек безмерной отваги. Осенью именно он возглавил атаку на русских стрельцов, укрепившихся в брошенной деревеньке и дерзновенно перекрывших дорогу на крепость для обозов. Тогда московиты в ужасе спешно бежали прочь, не появлявшись более под фортецией до сего дня.

Очередной вопль вывел, наконец, Мартина, сидевшего на холодной ступени из состояния шока. Кое-как растолкав смотревшего то на двор, то на небо Ларса, они бросились вниз, чтобы укрыться в Королевской башне. Тем временем двор опустел, и только с дюжину потерявших разум солдат ещё бродили там, плача и кашляя. Некоторые брели вдоль стен, шаря по кладке руками, но то и дело они спотыкались и падали оземь.

— Смотри, это Аксель! — воскликнул вдруг Ларс, указывая на одного из слепо бредущих людей.

Сейчас фенрика было не узнать — его лицо было мокро от слёз, из носа текли сопли, волосы были растрёпаны, а камзол — порван. Едва Мартин подошёл ближе, чтобы помочь Акселю, как ему в нос ударил тяжёлый запах экскрементов — Юханссон, как и другие, кто побывал в поганом дыме, опорожнил содержимое кишечника в штаны.

— Аксель, — неуверенно пробормотал Ларс. — Что с тобой?

Тот вдруг схватился за голову и взвыл:

— Не могу открыть глаз! Господи! — после чего обернулся на голос Ларса и снова заорал:

— А ну, живо на стену, проклятые трусы! Уж не пытаетесь ли вы бежать?! Исчадья преисподни, они водят дружбу с серными бесами! Ждите атаку русских! На стены, свиньи! А-а! — закрыв лицо руками, он упал в снег. Через мгновение он принялся тереть лицо снегом, скуля от бессилия.

У Мартина тут же задрожали колени — проклятый дым, ставший уже менее густым, приближался сюда, к западной стене. Ларс, не отрываясь, продолжал смотреть на фенрика. В это мгновение вновь донеслись зловещие хлопки, но на этот раз они принесли с собой не проклятый дым, вызывавший адовы мучения — над стенами рвались бомбы, начинённые железом. Куски его осыпали внутренний двор крепости смертным дождём. Впиваясь в тела солдат, горячие осколки пропарывали камзолы, вырывая куски плоти. Это продолжалось некоторое время, за которое Мартин с Ларсом успели взбежать на стену, что тянулась от Государевой до Головиной башни и укрыться за её внутренними стенками. На южной и северной стороне же было невозможно находиться — бомбы рвались прямо над головами, поражая солдат, как на стенах, так и во дворе. Десятки окровавленных тел уже валялось как в снегу, так и на холодном камне. Остальные прятались в вытянутой вдоль северной стены казарме, в башнях, за мощными каменными стенами, не успевшие вернуться в здания вжимались в камни кладки, пытаясь спрятаться там. На западной стене было безопасно. Солдаты, бывшие там, с напряжением ожидали конца обстрела, надеясь, что за эту часть крепости русские всё же не примутся.

— Да Господом клянусь! Да чтобы я провалился в геенну огненную прямо сейчас! — возбуждённо вопил Здоровяк Улоф, показывая рукой куда-то вниз.

Оказывается, тут шёл спор — Улоф, изгнанный фенриком Юханссоном из казармы и направленный им на западную стену, клялся, что видал, как по снегу бродили сугробы. По его словам, они брели к проездной башне крепости — Государевой.

— Кувалда, сукин сын, ты упился до чёртиков! Ещё не то может привидеться после твоего поганого пойла! — нервно посмеивались над ним товарищи, в их голосах всё чаще проявлялись истеричные нотки — пальба по крепости не прекращалась. К тому же во двор фортеции вновь упали дымовые заряды, добавив общей сумятицы. Ещё остававшиеся на стенах солдаты сбегали вниз, пытаясь укрыться хоть где-нибудь.

— Такого я не видал, — проговорил усатый капрал, сжимая в руках пику, — у имперцев в германских землях не было подобных пушек, а серный смрад… он другой, бывало в подкопах…

— Какие подкопы? — заорал Ларс. — Вот она, сера, сама сюда идёт и душит, и с ума сводит!

— А ну, заткнитесь! Смотрите, дурачьё! — возопил Улоф, показывая на снег снизу.

Выхватив у одного из солдат факел, он швырнул его вниз. Шведы кинулись к амбразурам в стене, расталкивая друг друга. Ещё несколько факелов полетели вниз, на несколько мгновений озаряя перед собой небольшое пространство. Солдаты принялись судорожно раздувать фитили и готовить мушкеты к стрельбе. Мартин тоже увидел несколько мешковатых белых фигур, улепётывающих прочь от Государевой башни. Поняв, что их заметили, несколько фигур вдруг остановились и тут же раздались хлопки мушкетных выстрелов. Одного из шведов отбросило назад, он с шумом ударился о стенку напротив и свалился мешком на камни. Кто-то осветил его и ахнул — вместо лица у бедняги было кровавое месиво. Зарычав проклятия и видя наконец-то настоящего врага перед собой, мушкетёры выстрелили один за другим, пытаясь попасть в эти странные белые фигуры.

Мартин, словно заворожённый, смотрел на противника, бегущего к берегу, разворачивающегося, стреляющего и снова убегающего. Время потеряло вдруг своё привычное течение, став тягучим, словно смола. Пропали громкие звуки, теперь доносившиеся откуда-то со стороны, приглушённые и размеренные. Короткий и обильный сноп ярких искр, буханье мушкетного выстрела, ор товарищей — всё стало чужим. Мартину показалось, что его взгляд встретился с глазами одного из русских. У того, видимо, молодого парня, была открыта только верхняя часть лица и эти глаза смотрели на шведа насмешливо и дерзко, они как бы показывали, насколько их обладатель уверен в своих силах и в своём оружии. Вот он вскинул свой мушкет, приложив его к плечу. Небольшой сноп огня вырвался из дула и в тот же миг оглушительный грохот, в котором потонули все остальные звуки и ярчайшая вспышка, ослепившая всех, кто был на стене, разорвали окружавшую Мартина действительность. Вдруг стало тихо и покойно.

* * *

Небо над Невой постепенно светлело — в Приладожье начинался новый день. Быть бы ему тем же однообразно тихим, изредка перемежаясь со звуком крестьянского топора или хриплым вороньим карканьем, но нет спокойствия на этой земле. Не дают люди покоя ни себе, ни зверю, ни птице. Гордыня человеческая не знает границ — она их постоянно желает раздвинуть и желательно подальше. Но, как часто бывает, каждая коса, да и найдёт на свой камень.

Нотебург, осаждаемый лишь несколько часов, уже был готов к сдаче. Гарнизон крепости, потеряв за это время из пяти сотен человек, находившихся за стенами чуть более пяти десятков, в том числе молившегося в церкви несчастного полковника Кунемундта, доброго пастора Оке Грина и четырёх служителей церкви, морально был надломлен. Нервы солдат не выдерживали столь плачевного положения дел. Было бы сия осада привычной для них, видели бы они врага, да могли бы они отвечать неприятелю ядром и свинцом — вот тут шведский солдат проявил бы все свои лучшие качества. А сейчас он вынужден прятаться от злодейства московского — сводящего с ума дыма зловонного, да взрывающихся над головами бомб. Удивительно, но русские не садили из своих пушек по стенам или башням фортеции, казалось, они не хотят разрушать свою бывшую крепость. Кто-то из офицеров предположил подобное — дескать, они уже видят шведский Нотебург снова русским Орешком, потому им не с руки ломать стены.

— Они нас всех перебьют, стен не разрушив! — воскликнул рыжий капрал, увидев, как очередная бомба свалила на снег двух солдат перебегавших двор. Один помер сразу, а второй ещё около получаса оглашал двор и ближнюю стену криком и стонами, покуда не затих, истекая кровью. Тогда-то и прогремел громом последний довод к немедленной капитуляции — подрыв проездных ворот в Государевой башне. На большее гарнизона не хватило, офицеры не могли принудить солдат к стойкой обороне крепости, ибо сами находились не в лучшем состоянии духа.

Южный берег Невы

Поворчав по поводу устроенной сапёрами перестрелки со шведами, полковник удовлетворённо улыбнулся и не успело ещё каменное крошево осесть на белое покрывало снега, как построенные в цепи четыре сотни ангарцев и стрельцов, чуть качнувшись, пошли вперёд, навстречу своей первой победе над шведом.

— Женя, с Богом! — Смирнов положил руку на плечо Лопахину и кивнул обернувшемуся капитану:

— Смотри, чтобы стрельцы не нанюхались химии. Осаживай их вовремя. Удачи!

Когда до острова осталось менее ста метров, ангарцы, по команде офицеров, доведённым до автоматизма движением, достали из сумки противогаз, представляющий собой маску из эластичной кожи, соединённой с футляром, наполненным активированным углём. Шею защищал наглухо закрытый ворот, а кисти рук — трёхпалые рукавицы с отделением для указательного пальца, чтобы стрелок не испытывал неудобств при обращении с винтовкой. Стрельцам было приказано держаться поодаль, Смирнов возложил на них охранно-конвойные функции. Многого от них не ждали и главное, чего нужно было добиться от бородачей — это того, чтобы они не лезли на рожон и чётко выполняли команды офицеров-ангарцев. Тем временем стрельба по крепости только усиливалась — помимо тяжёлых миномётов и гаубиц, в бой вступили полковые пушки. Вытащенные на лёд, они, после короткой пристрелки, прямой наводкой били по амбразурам Головинской и Государевой башен, чтобы атакующие избежали смертельного фланкирующего огня неприятеля. Одного снаряда, проникавшего внутрь башни, гарантированно хватало для полного выведения из боя одного из ярусов оной. За короткое время ангарские артиллеристы успешно справились с задачей подавления башен и ожидавшие этого цепи стрелков снова устремились вперёд. На подходе к острову были встречены сапёры, ожидавшие своих товарищей. Задачей сапёров было подорвать крепкий подъёмный мост, чтобы дать возможность солдатам проникнуть внутрь башни — а там были ещё одни ворота — внутренние, для них предназначался фугас значительно меньшей силы. Оставался последний рывок и вскоре, миновав вмёрзший в лёд тростник, и держа молчаливые стены под прицелом, ангарцы взошли на крепостной остров. Небольшой ров был вскоре застелен принесёнными с собой и скреплёнными на месте жердями и фашинами, а позже их накрыли подходящими для мощения оcтатками некогда опускавшегося на цепях моста. Внутри башни было темно и дымно — в целом каменная кладка устояла, но кое-где были вырваны приличные куски камня, да пролегли кривые трещины, толщиною с палец. Герса — опускная решётка, защищавшая вход в крепость помимо подъёмного моста, была выломана из креплений и лежала на каменном полу. Несколько трупов шведов были буквально размазаны по камням, а чуть поодаль пара остывавших тел мушкетёров лежали у вторых ворот, ведущих во внутренний двор Нотебурга. Сапёры уже установили заряд и ангарцы быстро покинули башню — на стенах, как и прежде, не было никакого движения. Гулко громыхнул взрыв, и из отверстия ворот вырвалось густое облако пыли и каменной крошки, устилая грязным покрывалом утоптанный снег. Ангарцы устремились внутрь. Но сначала в образовавшуюся дыру от выломанной створки ворот были брошены несколько хлорпикриновых шашек. Судя по отчаянному воплю и удаляющимся голосам, сделано это было не зря. Выйдя из Государевой башни уже с внутренней стороны, а также поднявшись наверх оной, стрелки постепенно захватывали казавшуюся безлюдной эту часть Нотебурга-Орешка. Нет, с дюжину шведов с затравленными глазами и лицами, серыми от страха перед неведомыми воинами в устрашающего вида масках, ангарцы изловили. Пленных сдавали на руки подтягивающимся, согласно приказу, стрельцам. Они же на приготовленных заранее носилках утаскивали в лагерь раненых врагов. Таковых, к слову, было немного — около двух десятков, все с сильными ушибами, переломами, да отравлениями хлорпикрином. Вскоре выяснилось, что большая часть оставшихся в живых шведов заперлась в цитадели — крепость в крепости, что находилась в северо-восточном углу крепости. Зачистка же остальной крепости продолжалась, в каждой постройке, с помощью сапёров или без оной проделывалась брешь, в которую немедленно бросалась шашка с отравляющим веществом. После чего ангарцам оставалось лишь, опасаясь мушкетёров из цитадели, сопровождать ничего не понимающих и рыдающих шведов до стрельцов. До стрельбы доходило крайне редко — шведы, что не успели закрыться в цитадели, были крайне подавлены и весьма вяло сопротивлялись противнику. А тем временем, на санях по заснеженному льду Невы к крепости тащили две пушки. Поставленные на прямую наводку, они пару раз саданули по подъёмному мосту цитадели, с лёгкостью выбив и его, и герсу. Только после этого на Светличной башне цитадели появился швед-барабанщик и ударил «к сдаче». Нотебург сдался русским воинам после нескольких десятилетий пребывания во владении шведской короны.

* * *

Отписка об онгарских людях ратных в Ижорской землице

Писано воеводе князю Никите Самойловичу лета 7153 генваря в 19 день. Афанасий Ефремов челом тебе бьёт и долгих лет тебе желает. По указу твоему догляд за войском онгарским исполнял я справно. В нынешнем во 153 году в генваре месяце появились онгарцы у Орешка. Шли они от Новагорода купеческой дорогой по Волхову, а опосля — по льду Ладоги на возках многих. Встали в деревеньках брошенных, как и мой отрядишко. Ужо я отписывал тебе о том. Средь солдат множество татар сибирских, да брацких людишек, тунгусцев тако же. В обращении с мушкетом они весьма искусны, страху не имают вовсе. Град караулами окружили, дабы свеи весточки не послали. Крепость свейскую в осаду и не брали вовсе, а сразу же учинили бой пушечный. И стен не разрушали, а за стены крепостные бонбы свои кидать принялись. Пожару в граде не было, но дыму серного — премного. Пушки онгарские, да мортиры ихнеи, зело сильные и ядер для них не надобно. Онгарский пушечный припас снарядом зовётся, он и бонбу несёт и серу и зелье пороховое там же. Пушкари онгарские как есть мастерством своим град сей взяли. Воевода онгарского отряда — Андрей Валентинович Смирнов, воины его полковником кличут. Да бают, что-де второй человек он во всей державе онгарской, с ним мочно и разговоры вести. Взявши Орешек, оставил он там две сотни стрельцов, да мужичков работных и три сотни шведских полоняников. Из Ладоги вскорости придут стрельцы, гарнизоном встать в крепости. А теперь онгарцы на Ниен шведский идут, грозятся взять его, как и Орешек. Воевода Андрей Валентинович говорил мне, что мой отрядишко оставит он в Ниене, а после онгарцы пойдут на Сердоволь и там зимовать станут.

А ещё, друг мой Никита Самойлович, есть и весть зело худая и престранная. Средь онгарцев слух идёт, будто Государь наш Михаил Фёдорович на Москве преставился осьмнадцатого дня. Да так ли есть на самом деле? Бают, будто они с неба о том прознали, в ту же ночь. Да возможно ли се и не ведовство ли поганое ими учиняется? С тем и заканчиваю писать, вестей новых ожидаючи. А про Государя нашего надобно прознать, всё как есть.

Конец третьей части

Иллюстрации

Голландские торговцы у Абруки

Кристина, принцесса шведская.

Баир

Пикинёры

Флаг федерации Айну

Датчане на берегу Гвинейского залива

Корейский ван

Герб Лусатии

Речная крепость ангарцев

Дозорные тунгусы

Рядовой Сунгарийского полка

Мать

Спортсменки, комсомолки…

Удэгейцы

«Воевода» у берегов Эдзо

Примечания

1

Чашань — сельский староста.

2

Дутун — военный губернатор.

3

Чалэ-чжангинь — полковой командир.

4

Амбань — наместник.

5

Ли — мера длины, равная 576 м; ли = 180 чжанов = 360 бу = 190 чи.

6

Дзаргучей — маньчжурский чиновник, совмещающий судебные и административные функции.

7

Фудутун — помощник командира (дутуна) гарнизона.

8

Тракт — путь от Селенгинского острожка до посёлка Умлекан. Байкало-амурская дорога.

9

Раз, два, три (айнский).

10

Здорово, парни!

11

7200-ые года — рубеж 1690–1700 годов.

12

Чижень — солдат маньчжурских знаменных войск.

13

Цзянчаюйши — особый цензор (прокурор) в провинции.

14

Цзолин — командир роты в маньчжурской армии.

15

Пхосу — наиболее многочисленный вид войск корейской армии. Солдаты, вооружённые длинноствольными фитильными аркебузами чочхон.

16

Сирхак (буквально — группировка реальных наук), течение общественной мысли в феодальной Корее периода позднего средневековья. Возникло как критическое и реформаторское направление, боровшееся против косности и схоластики конфуцианства путём пропаганды истинных, или реальных, знаний (сирхак), к которым сторонники этого направления относили не только точные и естественные науки (математику, астрономию, медицину и др.), но также историю, юриспруденцию, изучение географии, языка, литературы и культуры страны.

17

Пёнма уху — военный вице-губернатор провинции.

18

Нопхын — длинный, дылда. Сергей отличается среди корейцев 17 века высоким ростом и плотным телосложением.

19

Вонги — злые духи, призраки людей которые ушли в мир иной не по своей воле.

Content

Дмитрий Хван
Знак Сокола

Глава 1

Глава 1

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Иллюстрации

Примечания