Евдоким Мальцев

В годы испытаний

«Чем измерить, как оценить деятельность политического руководителя на фронте? Снайпер истребил десяток гитлеровцев — честь ему и слава. Рота отбила атаку, отстояла рубеж — честь и слава командиру роты и ее бойцам. Дивизия взломала оборону врага, освободила населенный пункт — имя командира отмечается в приказе Верховного Главнокомандующего. Но велика и заслуга политработника, который идейно вооружал бойцов, укреплял в них великое чувство любви к Родине, вселял веру в свои силы, вдохновлял на подвиг».

Л. И. Брежнев

Мальцев Е. Е. В годы испытаний. — М.: Воениздат, 1979. — 319 с., портр., ил. — (Военные мемуары). Тираж 100 000 экз.

Генерал армии Евдоким Егорович Мальцев в годы Великой Отечественной войны был комиссаром дивизии, потом начальником политотдела, а с 1942 года — членом Военного совета армии. Свой боевой путь он прошел с такими крупными партийными работниками и видными полководцами, как Л. И. Брежнев, Р. Я. Малиновский, А. А. Гречко, Л. А. Говоров, Ф. И. Толбухин, А. А. Жданов, П. И. Ефимов, Н. Г. Кальченко, В. А. Бегма, К. В. Крайнюков, М. X. Калашник и другие. О встречах с этими людьми, о многих командирах и политработниках, об их ратных подвигах рассказывает в своих воспоминаниях Е. Е. Мальцев. Большое внимание уделяет автор опыту партийно-политической работы, деятельности партийных и комсомольских организаций в ходе боев.

Глава первая

На избранном пути

Как все-таки быстро летит время! Кажется, всего неделей раньше все мы в нашем артиллерийском полку, от многоопытного служаки-командира части до безусого красноармейца-новобранца, едва освоившего свои нехитрые обязанности подносчика снарядов, были захлестнуты заботами и делами, которые несла нам приближающаяся зима. А вчера я, шагая с занятий по разбухшей, пересыщенной влагой земле, совсем неожиданно для себя разглядел, что уже давно пришла весна. Еще неделя-другая — смотришь, затуманятся в парном мареве под ярким солнцем пашни, выплеснется теплой белоснежной кипенью буйный цвет знаменитых на Винничине вишневых садов…

На Правобережной Украине вовсю шумела весна тридцать восьмого года.

Но в это раннее мартовское утро мне было совсем не до светлых эмоций, которые обычно приносят человеку первые в году солнечные, яркие дни. Если обыкновенного старшего политрука, хотя и комиссара полка по должности, вдруг вызывают прямо в политуправление округа, то ему есть над чем поразмыслить. Тем более что начальник отдела кадров 72-й стрелковой дивизии, худой подполковник со строгим лицом аскета, сообщил мне о вызове как-то подчеркнуто сурово, почти не оторвавшись от бумаг.

— Получите, товарищ старший политрук, командировочное предписание и сегодня же отправляйтесь, — сказал он и добавил холодно: — А сейчас зайдите к бригадному комиссару Сафронову.

Поинтересоваться бы у подполковника, зачем меня, низового политработника, недавно назначенного комиссаром артиллерийского полка, вдруг срочно вызывают в Киев. Однако официальный тон начальника отдела кадров начисто исключал всякие расспросы. Я осекся и, выпалив привычное армейское «Есть!», вышел из кабинета.

…Человеку, который сам не пережил те времена, о которых я веду речь, возможно, трудно понять состояние армейского командира, которого вдруг вызвали в высокую инстанцию. В стране победил социализм. Это было время уверенности в светлом завтра, время радостных, прославляющих труд песен, всеобщего энтузиазма, охватившего и страну, и Красную Армию. Но вместе с тем советские люди чувствовали, что международная обстановка была тревожной, что она требовала повышения бдительности к тайным замыслам врагов, к проискам агентов капиталистического окружения. В армии, естественно, это значило, что если ты понадобился большому начальству, то это может быть или радостью, или тревогой.

Вот об этом я и размышлял по пути к начальнику политотдела Ивану Васильевичу Сафронову.

В полку ведь, кажется, все шло хорошо. Во всей армии в то время господствовал особый энтузиазм, желание учиться, в совершенстве овладевать своим делом. Среди бойцов и командиров царил большой морально-политический подъем. За короткий срок личный состав нашей части освоил новую, только начавшую поступать на вооружение боевую технику — гаубицы на гусеничном ходу.

Вместе с командиром части полковником М. И. Горбуновым, опытным артиллеристом, нам удалось сколотить дружный командирский коллектив, где у каждого было высоко развито чувство, которое я бы назвал артиллерийской честью. Между дивизионами и батареями существовало здоровое соревнование в знании боевой техники, ее содержании и, конечно, в артиллерийских стрельбах. В воскресные дни всегда проводились состязания между расчетами по приведению орудий в боевое положение, по сборке и разборке отдельных узлов материальной части, а также состязания наводчиков, артиллерийских разведчиков, топографов.

Настоящим праздником в полку становились всегда соревнования между артиллерийскими командирами по полной подготовке исходных данных для стрельбы. Перекрыть нормы, сократить на секунды время выполнения задачи считалось делом чести и важнейшим критерием грамотности командира. Среди комбатов появились асы, которые сократили норму времени на подготовку данных вдвое. Итоги соревнования оформлялись на красочном щите, установленном в центре городка, и о победителях мигом узнавал весь личный состав. Бойцы очень гордились своими командирами, которые становились призерами соревнований.

Буквально все в полку были одержимы одной мыслью: как лучше, быстрее, точнее выполнить учебно-боевые задачи. А когда пришло время, наши артиллеристы впервые в округе на «отлично» выполнили боевые стрельбы из 203-миллиметровых гаубиц. Это была большая победа, и мы возвращались с полигона не только с радостными чувствами хорошо исполненного долга, но и с большой гордостью за свой родной полк.

…Обычно радушный, приветливый, бригадный комиссар И. В. Сафронов, к которому мы все, политработники, относились с глубочайшим уважением и большой симпатией, встретил меня, как и кадровик, несколько сухо и подчеркнуто официально.

— Читайте вот, — сказал он раздраженно, протягивая мне какой-то документ и, не дожидаясь, пока я прочту его, продолжал: — На повышение идете, комиссаром дивизии. Заметили вас. Это, конечно, хорошо, но ведь так вот всегда: только человека поставишь на ноги, только он врастет в коллектив, как говорят, расправит крылья, так его и забирают… А ты начинай сначала…

Я не знал, что ответить Ивану Васильевичу, не мог найти способа как-то изменить ситуацию, успокоить взволнованного начпокора.

— Выходит, товарищ бригадный комиссар, что мне вовсе не надо ехать в политуправление округа? — не совсем впопад спросил я Сафронова.

— Не надо, конечно, — примирительно сказал он, переходя на «ты». — Сам ведь видел приказ о твоем назначении. Я, если честно, радуюсь за тебя. Не вечно же тебе сидеть здесь! Давай, Евдоким Егорович, потолкуем по-дружески на прощание…

Мы устроились рядом за широким столом. Я с симпатией смотрел на Ивана Васильевича: устремленный взгляд умных карих глаз, густые брови, гладко выбритая голова, крутые плечи, ордена на гимнастерке. Заметным он был человеком. Какая-то притягательная сила была в начальнике политотдела. Но что мы в Сафронове ценили больше всего, так это его умение работать с людьми. Он был способен с каким-то особым тактом учить их, исподволь поправлять, воодушевлять даже тогда, когда кого-нибудь журил. Все мы, его подчиненные, знали, что Сафронов смело выдвигал своих питомцев. Растить кадры, доверять им, открывать новые таланты, давать простор для их проявления — в этом он, как коммунист, занимающий высокий пост политработника, видел свой партийный и чисто человеческий долг.

— Что тебе пожелать? — спросил Иван Васильевич. — Учить не собираюсь. Об одном только прошу, Евдоким, как бы высоко ни подняла тебя жизнь, не отрывайся от людей, от бойцов и командиров. Хочешь руководить людьми — опирайся на них, учись у подчиненных… Ну, а твой новый командир дивизии комбриг Федор Иванович Толбухин — расчудесный человек, хотя и из бывших штабс-капитанов царской армии. Выходец из ярославских мужиков, прошел суровую школу жизни, деловой сам и любит расторопных. Словом, тебе повезло с командиром. Уверен, что сработаешься с ним в два счета…

Вспоминая эти слова Сафронова, я и теперь частенько думаю о том, как важно для нас, политработников, напутствуя молодых офицеров, не только рассказать о людях, с которыми им придется служить, но и нацелить их на дружную работу с командиром, уверить, что человек сумеет найти себя в новой должности, в новом коллективе.

— Вот и все, — пожимая мне руку и улыбаясь, сказал бригадный комиссар. — До свидания. Не прощаюсь. Дороги службы нашей часто пересекаются. Авось где-нибудь да и свидимся, а?

Простившись с И. В. Сафроновым, я зашел в полк, передал дела секретарю партийной организации и отправился к новому месту службы. Хорошо, что все это происходило в том же Винницком гарнизоне.

Командир 72-й стрелковой дивизии Федор Иванович Толбухин встретил меня в своем просторном, скромно обставленном кабинете.

Навстречу мне, оторвавшись от карты, разложенной на большом столе, поднялся высокий, русоволосый, с приятным, типично русским лицом комбриг. Выслушав мой строго уставной доклад, Ф. И. Толбухин вышел из-за стола, поздоровался со мной и предложил сесть. Удобно расположившись в кресле, он неторопливо раскурил папиросу. Только теперь я заметил, что комбриг излишне полноват. Густые волосы, зачесанные на пробор, голубые проницательные глаза, заметно обозначившийся второй подбородок… На ладно сшитом кителе красовались орден Красного Знамени и медаль «XX лет РККА».

— Весьма рад, Евдоким Егорович, — прищурив глаза, сказал комбриг. — Как говорят, артель дружбой крепка. Надеюсь, мы с вами тоже будем работать в полном согласии…

Федор Иванович обстоятельно рассказал о положении дел в дивизии, об ее очередных задачах, о некоторых трудностях и недостатках в работе. Беседуя со мной, комбриг беспрерывно курил. Докурив одну папиросу, он тут же брался за другую. Как потом выяснилось, ему на день едва хватало двух пачек папирос. Меня Толбухин расспросил о предыдущей службе, семье, поинтересовался, откуда я родом и из какого сословия.

— Так, значит, из орловских мужиков, — улыбнулся комбриг. — Это хорошо. В первую мировую я воевал вместе с вашими земляками. Обстоятельные, трудолюбивые и спокойные люди. У меня о них остались приятные воспоминания. А я — ярославский.

Говорил Федор Иванович неторопливо, ярко, я бы сказал, красиво. Речь его была богата удачными метафорами, русскими пословицами и поговорками. Во всей натуре Толбухина внешняя простота удачно сочеталась с чувством собственного достоинства.

В то время имя Федора Ивановича не было еще широко известным. И для меня, конечно, чрезвычайно важно было все знать о своем командире, вот почему слушал я его с большим вниманием и интересом.

В общем, знакомство наше состоялось, и оно было очень приятным и обнадеживающим для меня. Федор Иванович душевно пожелал мне успехов на новом посту, и я, покинув кабинет командира дивизии, направился к себе в политотдел.

Из первой, да и из многочисленных дальнейших бесед с комбригом, из разговоров с товарищами, знавшими Ф. И. Толбухина по совместной службе, я узнал, что он родился в крестьянской семье верстах в тридцати от Ярославля, то есть в самой глубине России.

Федор Иванович любил вспоминать о своих родных краях. Там он пристрастился к рыбалке, к лесным походам за грибами, ягодами.

— Наша маленькая речушка Когоша, — говорил комбриг, — нам, ребятишкам, казалась самой большой на свете. Особенно величественной она была весной, в половодье, когда выходила из поросших ивняком берегов и заливала луг. Летом мы ловили в ней щук и налимов. А осень ярославская грибами богата. Мне и сейчас, знаете ли, присылают братья и сестры сушеные боровики. По праздникам мы с женой делаем пироги с грибами. Вкусная, доложу вам, штука…

…Военная биография Федора Ивановича Толбухина началась с июля 1915 года, когда после окончания Ораниенбаумской офицерской школы он был направлен на Юго-Западный фронт, где командовал ротой 2-го пограничного Заамурского пехотного полка.

На всю жизнь запомнился Федору Ивановичу первый бой у деревни Требуховцы, западнее Джурын. Это было первое испытание для юного командира роты, и выдержал он его с честью.

Вспоминая об этом бое, Федор Иванович говаривал:

— В бою побывать — цену жизни узнать.

На фронте Федор Иванович пережил две зимы. К концу 1916 года на погонах у него прибавились две звездочки, а на груди появились два креста — орденов Анны и Станислава. Поручик Толбухин был дважды ранен и один раз контужен.

В роте офицер пользовался большим уважением у нижних чинов. Бывало, что командир и взыскивал за нерадивость с кого-то или журил солдат, но делал всегда это душевно, по справедливости. Увидит, скажем, ротный грязную или со ржавчиной винтовку у солдата, улыбнувшись, скажет: «Век бы косил, кабы черт косу точил… Так, что ли, служивый?» — и тут же строго потребует устранить недостаток и впредь его не допускать.

Поручик Толбухин проявлял большую заботу о боевой учебе своих взводных и отделенных командиров, солдат, и его по праву считали в полку одним из наиболее грамотных командиров рот.

Начальство, с одной стороны, частенько на совещаниях офицеров ставило в пример роту поручика Толбухина, которая отличалась высокой организованностью, дисциплиной, упорством и выдержкой в бою. Все видели, что солдаты готовы были идти за своим командиром, как говорится, в огонь и в воду. А с другой стороны, полковой командир знал, что ротный, будучи выходцем из мужиков, не отделяет себя от нижних чинов, живет настроениями солдатской массы. А настроения эти, с позиций ревнивых защитников царизма — «ура-патриотов», были ненадежными. В сознании рядовых «защитников престола и отечества» зрел протест против кровавой бойни. И в роту Толбухина проникали большевистские листовки с призывом кончать с ненавистной войной, выступать против монархии, помещиков, капиталистов. Ни грозные приказы командира полка, ни духовно-нравственные проповеди полкового священника сражаться «за царя и веру» не могли приостановить начавшееся в низах брожение. Толбухин в это время стал еще ближе к солдатским массам. «Пора кончать с войной», — не раз говорил он вслух и про себя.

В марте 1918 года Федор Иванович демобилизовался. После тяжелой контузии у него судорожно подергивалась голова, дрожали руки. Однако поправить здоровье в родной деревне ему не довелось.

Республике Советов угрожала иностранная военная интервенция, все выше поднимала голову внутренняя контрреволюция. Федор Иванович Толбухин, горячо приветствовавший рождение новой, свободной России и готовый ее защищать, не мог сидеть в это грозное время сложа руки. Он принял участие в формировании волостного военкомата, а в июне 1919 года уже работал в штабе Западного фронта. Вскоре Толбухин стал помощником начальника штаба 56-й стрелковой дивизии по оперативной части.

Начдив Ф. Г. Миронов обратил внимание на энергичного, работоспособного и выдержанного штабного командира. Во время войны с белополяками он поручал Ф. И. Толбухину самые ответственные задания. Когда начдиву доложили, что новый работник штаба — бывший царский офицер, он сказал:

— В царской армии офицеры были разные. Одних мы били у Колчака, Деникина, Юденича как самых отъявленных врагов Советской власти, а другие этих же врагов бьют вместе с нами. Честным патриотам России надо верить!

За умелое руководство частями дивизии в условиях окружения в районе деревни Нуна помощник начальника штаба 56-й стрелковой дивизии Ф. И. Толбухин был награжден орденом Красного Знамени.

Гражданскую войну Федор Иванович закончил в должности начальника штаба 56-й дивизии, потом участвовал в разгроме банды полковника Павловского и белофинских вооруженных отрядов, вторгшихся в Карелию. Во время последней операции Толбухин уже возглавлял оперативное управление штаба Карельского района. Командование района отметило в приказе боевые заслуги краскома и вручило ему грамоту, в которой говорилось:

«За проявленную Вами самоотверженную работу, доблесть и героизм в борьбе с бандитизмом в Карелии, за то, что Вы личным трудом и энергией поставили деятельность оперативного управления на должную высоту, чем способствовали успешному выполнению стоящих перед армией задач, командование награждает Вас серебряными часами и кожаным костюмом»[1].

Хорошо узнав Федора Ивановича, ознакомившись с деталями биографии своего комдива, я убедился, что стиль его работы и наиболее существенные черты характера будущего прославленного советского полководца сложились именно в период десятилетней службы Толбухина в роли начальника штаба 56-й Московской стрелковой дивизии, дислоцировавшейся в Новгороде. Там, я убежден, выработались его высокая штабная культура, аккуратность в работе, умение увидеть на карте поле боя со всеми подробностями.

Сам Федор Иванович любил вспоминать Новгород, древний Кремль и реку Волхов, вечевой колокол, некогда сзывавший горожан для того, чтобы решить жизненно важные общественные дела или отразить нашествие очередного супостата. Ф. И. Толбухин с восторгом рассказывал о монументальном памятнике Тысячелетие России, что в центре Новгорода, памятнике, призывавшем, по его словам, новые поколения гордиться величием и славой Древней Руси, быть патриотом Советской России. От всей натуры комдива, когда он вдохновенно и горячо говорил об этом, веяло чем-то истинно русским, истинно славянским, былинным.

В ноябре 1930 года Ф. И. Толбухин становится начальником штаба корпуса. Шесть лет служба в новой должности проходила спокойнее, чем в дивизии, и Федор Иванович разумно это использовал. Появилась наконец возможность серьезно подучиться, освоить работы советских и зарубежных военных теоретиков, познакомиться с новинками художественной литературы, побывать в музеях и театрах.

Федор Иванович, как известно, был прекрасным штабистом, но его никогда не покидала мечта вернуться снова на командную должность. И вот она наконец сбылась: в сентябре 1937 года Ф. И. Толбухин был назначен командиром 72-й стрелковой дивизии и воспринял это назначение с большим энтузиазмом. Хотя соединением Федору Ивановичу довелось командовать только около года, он успел немало сделать для улучшения его боеготовности и боеспособности.

Прежде всего комбриг Толбухин много внимания уделял подбору, расстановке и учебе командных кадров. Это было время, когда значение подготовки и воспитания командиров и политработников особенно возросло. Ведь техническая реконструкция армии потребовала вооружения командных кадров глубокими военно-техническими знаниями, умением эффективно использовать боевую технику, грамотно руководить действиями личного состава в боевой обстановке. В этот же период значительно увеличилась потребность в командном, политическом и инженерно-техническом составе, что обусловливалось ростом численности Советских Вооруженных Сил, переходом Красной Армии от смешанной, территориально-кадровой, системы комплектования к единой — кадровой. На службу в Красную Армию, кроме того, приходила все более подготовленная в общеобразовательном и техническом отношении молодежь. Для того чтобы успешно обучать и воспитывать воинов, командирам, политработникам, инженерам и техникам необходимо было самим иметь всестороннюю и глубокую подготовку, владеть навыками работы с личным составом в новых условиях.

Боевой программой деятельности командиров и политорганов по обучению и воспитанию военных кадров стал лозунг партии: «Кадры решают все!», выдвинутый в 1935 году.

* * *

Одним из основных направлений партийно-политической работы по подготовке командных кадров было их идейно-политическое воспитание. «Политорганы и парторганизации, — отмечалось в Постановлении ЦК ВКП(б) от 5 июня 1931 года, — должны усилить свою работу по политическому воспитанию начсостава в духе беззаветной преданности его пролетарской диктатуре, делу социализма и классовой непримиримости»[2].

К этому времени в армии установилась твердая система марксистско-ленинской подготовки командных кадров. Обучение проводилось дифференцированно с каждой категорией начсостава — высшей, старшей и средней, причем учитывались занимаемая должность и уровень теоретической подготовки слушателей. Изучались теоретические проблемы и задачи, выдвинутые XVI и XVII съездами ВКП(б), XVII партийной конференцией и пленумами Центрального Комитета партии в области социалистического строительства и укрепления обороноспособности страны. Программа подготовки политсостава была более обширной. Наряду с общей тематикой политработники изучали историю ВКП(б), партийное строительство и политическую экономию.

Были в организации марксистско-ленинской учебы и кое-какие трудности. Меня, молодого комиссара дивизии, подчас ставило в тупик отсутствие стабильных программ. Приходилось поддерживать тесные контакты с Винницким обкомом партии, внимательно следить за печатью и вносить в планы и программы соответствующие коррективы, поскольку указания об изменениях в учебных планах из политуправления округа частенько поступали с опозданием.

Каждый командир и начальник, какой бы пост он ни занимал, в обязательном порядке должен был посещать занятия по марксистско-ленинской подготовке и по определенной программе сдавать зачеты и экзамены, которые проводились очень строго. Результаты их заносились в личные дела военнослужащих, и это придавало идейно-политической закалке командных кадров строгую плановость и целеустремленность.

Важным событием для нас стал выход в свет в 1938 году краткого курса «Истории ВКП(б)». Все группы марксистско-ленинской подготовки были нацелены на его изучение. Политотдел и партийные организации 72-й дивизии разъясняли командирам и начальникам значение идейной закалки для служебной деятельности, систематически контролировали самостоятельную работу коммунистов, организовывали обмен опытом учебы. Мы широко практиковали групповые и индивидуальные беседы, партийные собрания, заседания партийных бюро, собрания партийного актива, на которых обсуждались вопросы идейно-теоретической подготовки. Хотелось бы отметить, что интерес командного состава к марксистско-ленинской учебе был очень высоким.

В часы плановых занятий для командно-начальствующего состава читались лекции и доклады, проводились собеседования по проблемам марксистско-ленинской теории, международного положения в внутреннего развития нашей страны, по важнейшим вопросам военной истории и советской военной науки. Серьезную помощь политотделу дивизии оказывал Винницкий обком партии. Он обязал местные партийные организации выделить лучших пропагандистов, лекторов, преподавателей высших учебных заведений для чтения лекций в войсках, особенно на семинарах руководителей групп марксистско-ленинской подготовки.

Мне, как комиссару дивизии, приходилось, честно говоря, нелегко. Надо было осуществлять квалифицированный контроль за всеми формами политической учебы, самому тщательно готовиться к лекциям для командного состава и бойцов. Буквально целыми ночами приходилось просиживать над изучением произведений классиков марксизма-ленинизма, книгами, журналами и газетами. Но по молодости ничего не казалось в тягость. Почти каждую ночь приходилось работать допоздна, но утром — хорошая физзарядочка, умывание холодной водой. И опять на ногах, опять бодр…

Большую помощь, конечно, нам оказывал командир дивизии. Ф. И. Толбухин высоко ценил политработников, глубоко понимал значение идейно-политической работы. Несмотря на наши значительные различия в воинском звании, возрасте и жизненном опыте, Федор Иванович во всем советовался со мной и вообще прислушивался к голосу политработников. Что касается самой партийно-политической работы, то я бы сказал, что комбриг ее место и роль в Красной Армии определял тем значением, какое имели во всех войнах и в возможной будущей войне морально-политический фактор, уровень боевой подготовки и дисциплины войск.

— Настроение людей, — часто говорил Толбухин, — на войне имеет громадное значение.

Федор Иванович сам принимал активное участие в партийно-политической работе, особенно в воспитании у бойцов и командиров чувства советского патриотизма. Я думаю, что командирам и политработникам дивизии запомнились лекции Ф. И. Толбухина о войнах справедливых и несправедливых, об отношении к ним большевиков.

— Хотелось бы мне, — делился он своими мыслями, — еще более убедительно рассказать бойцам и командирам, что самой справедливой и самой священной войной будет война в защиту социалистического Отечества. Если она возникнет, то каждый советский гражданин бесспорно станет защищать свою Родину как святыню, потому что к этому его позовет возвышенный патриотический долг. Не за царя-батюшку ведь, а за свое — кровное, родное, выстраданное — будем звать людей на бой…

Особенно любил выступать Ф. И. Толбухин по вопросам национальных традиций великого русского народа и других народов СССР, с рассказами об их борьбе за национальную независимость и свободу. Комбриг превосходно знал прошлое своего народа, русскую и зарубежную военную историю. Своими выступлениями он вызывал в душе каждого бойца, командира и политработника жизнеутверждающие чувства, воспитывал в них мужество, убежденность в правоте своего дела, умение жить общественными интересами страны, понимать мировое значение построения социализма. Ссылаясь для наглядности на эпизоды из популярнейших в те времена кинофильмов «Петр I», «Александр Невский», «Чапаев», комбриг образно и ярко показывал, как в славном прошлом народа надо черпать силы для самоотверженного служения Родине. Речь Федора Ивановича становилась в такие моменты особенно певучей, и его ярославское оканье придавало ей, наряду с ясностью, простотой и убежденностью, какой-то неповторимый колорит. Ф. И. Толбухин, выступая перед людьми, превосходно варьировал тембром своего могучего голоса.

— Кто к нам с мечом придет, — повторял он слова Александра Невского, — тот от меча и погибнет. На том стояла и стоять будет земля русская.

* * *

Ответственные задачи перед командирами, политработниками, политорганами, партийными и комсомольскими организациями стояли в деле мобилизации бойцов и командиров на образцовое освоение новой боевой техники. «ЦК считает основной, решающей сейчас задачей в деле дальнейшего повышения боеспособности армии, — указывалось в Постановлении ЦК ВКП(б) от 5 июня 1931 года, — решительное повышение военно-технических знаний начсостава, овладение им в совершенстве боевой техникой и сложными формами современного боя. На наиболее быстрое и успешное разрешение этой задачи должны сейчас сосредоточить свое главное внимание и силы Реввоенсовет Союза, весь начсостав и парторганизация армии»[3].

На основе этого постановления в войсках еще раньше развернулась огромная работа по вооружению командных кадров военно-техническими знаниями. Изучение новой боевой техники и оружия было включено в систему командирской подготовки, проводилось на периодических сборах, в кружках. Начиная с 1933 года для командиров был введен минимум технических знаний. Во главе похода за глубокое освоение новой техники и оружия, способов их боевого применения, за высокие показатели в боевой учебе стояли политорганы, партийные и комсомольские организации дивизии. Вопросы военно-технической подготовки командиров-коммунистов и комсомольцев обсуждались на партийных и комсомольских собраниях, где выдвигались конкретные предложения по улучшению процесса обучения.

В работе по изучению командным составом техминимумов нам, командирам и политработникам дивизионного звена. очень хорошо помогала армейская печать. «Красная звезда», окружная газета «Красная Армия» и военные журналы систематически публиковали статьи, разъясняющие требования техминимума.

Три раза в месяц «Красная Армия» выходила со специальным приложением «За технику». В нем публиковались статьи, консультации по материальной части, тактико-технические данные вооружения. Газета знакомила читателей с техникой армий капиталистических государств. Красноармейские многотиражки, как и окружная газета, пропагандировали военно-технические знания, призывали бойцов к мастерскому владению техникой.

Политотдел дивизии проводил совещания ударников частей, эстафеты «За технику!», «За культуру и культурность!», объявлялись декады смотра оружия и ударные месячники, проводились слеты молодых ударников обороны, а позже — воинов-стахановцев.

Все такие мероприятия выливались в подлинный праздник смотра боевой мощи Красной Армии. В летнее время они, как правило, проводились в лагерях. Помню, на одном из совещаний ударников частей было продемонстрировано все оружие, имевшееся в дивизии, проводилась стрельба из винтовок и пулеметов по движущимся и неподвижным мишеням, из пушек прямой наводкой по танкам и с закрытых позиций, отрабатывались преодоление препятствий танками и их боевая стрельба, преодоление «зараженных» участков в средствах противохимической защиты и другие задачи. Все это было организовано так, что между собой состязались полки, батальоны, роты.

Победители соревнований приказом по дивизии были поощрены ценными подарками, благодарственными грамотами, краткосрочными отпусками. Не обходилось, правда, и без таких случаев, когда гордость победителей принимала весьма курьезную форму.

Однажды вечером я зашел в солдатский клуб посмотреть (уже в который раз!) кинофильм «Истребители». Первое, что бросилось в глаза, — это какая-то возня между бойцами в первых рядах. Увидев меня, все быстро расселись и утихомирились. Оказалось, что первый ряд заняли артиллеристы огневого взвода, отличившегося на последних состязаниях. Когда же вместе с ними попытался сесть красноармеец из другого взвода той же батареи, то это не понравилось «чемпионам», и они не очень вежливо попытались высадить парня с первого ряда.

— Нехай сперва научится стрелять из пушек как надо, товарищ батальонный комиссар, — выпалил в ответ на мое замечание один из бойцов, — а потом суется к передовикам в первый ряд!

Многое делал в системе военно-технической пропаганды Винницкий Дом Красной Армии. Многие командиры дивизии успешно заканчивали организованные там курсы. В полках дивизии и в штабе мы довольно часто проводили так называемые технические совещания. Работа по расширению идейно-теоретического и технического кругозора командно-начальствующего состава сочеталась с заботой о повышении общей грамотности, культурного уровня военных кадров.

Народный комиссар обороны Союза ССР приказом № 112 от 10 июля 1935 года потребовал от всех командиров и начальников Красной Армии, не имеющих среднего образования, завершить его к 1 января 1939 года. Организация учебы возлагалась на политорганы и партийные организации. Это они подбирали учителей, комплектовали учебные группы, организовывали методическую работу, занятия и консультации, осуществляли материальное обеспечение. Мне самому неоднократно приходилось проводить занятия на политические темы, по географии, математике и даже русскому языку с личным составом нерусской национальности. Эта работа, конечно, отнимала у нас много сил и времени, но зато давала прекрасные плоды.

В связи с технической реконструкцией и дальнейшим совершенствованием армии и флота значительно возросли требования и к политработникам. Они, чтобы успешно выполнять свои обязанности, должны были иметь не только высокую идейно-политическую, но и военно-техническую подготовку, уметь применять на практике полученные знания, владеть передовыми методами обучения и воспитания личного состава. Еще в начале 1930 года народный комиссар по военным и морским делам К. Е. Ворошилов издал специальный приказ, обязывавший всех политработников, не имеющих военной подготовки, к марту 1932 года сдать экзамены за военную школу. В соответствии с этим приказом в частях и соединениях велась специальная учеба политсостава. А поскольку он все время пополнялся, в том числе и людьми, не имеющими военного образования, то и в 1938 году мы продолжали работать над выполнением требований паркома.

А работа эта была не из легких. Пришедшие из запаса политработники — вчерашние рабочие и колхозники — были очень трудолюбивыми, преданными партии и Родине людьми. Но некоторые из них имели недостаточно высокое образование.

На всю жизнь запомнился мне, например, один из таких, могу без преувеличения сказать, подвижников — старший политрук И. К. Перевертайло.

Выцветшие гимнастерка и брюки, всегда запыленные, истоптанные сапоги, загорелое, со впалыми щеками лицо. Из-под густых, низко посаженных бровей человеческой добротой и земными заботами светились голубые глаза. С бойцами он умел говорить душевно, просто, по-крестьянски обстоятельно.

— Зайдите в любую хату, любое село, гляньте на любого встречного. Это ведь все наше, это советское… Попробуй его вырви, вытрави… — Скользнет при этом Перевертайло своим цепким взглядом по лицам солдат, смахнет появившуюся на уголках губ улыбку и продолжает: — И фотография красноармейца обязательно в каждой хате (либо сын, либо отец в армии), и портреты вождей, и галстук на пацане или девчонке, и марка на патефоне, и песня про Москву майскую — это ведь все наше, советское, родное…

Хорошо, убедительно, доходчиво!

Но когда дело касалось высоких, так сказать, материй, тут как будто кто подменял нашего политрука. На любой вопрос — односложный ответ: «Война — продолжение политики», «Чужой земли не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим», «Врага разгромим малой кровью, могучим ударом…». Все в таком духе.

В подобном же стиле он задавал вопросы бойцам на политических занятиях. Однажды политрук во время беседы вдруг спросил:

— А скажите мне, боец Сорокин, как стоит Советский Союз?

Признаюсь, и меня, комиссара дивизии, присутствовавшего на этих занятиях, вопрос И. К. Перевертайло поставил в тупик.

Разумеется, никто из бойцов ответить старшему политруку не смог. По мнению же его самого, как потом выяснилось, ответ должен быть таким: «Советский Союз стоит, как утес, в окружении капиталистического мира».

Часто и подолгу мне и другим работникам политотдела дивизии приходилось беседовать с товарищем Перевертайло как о необходимости углубленной работы по повышению своей политической подготовки, так и по существу самих проблем. Но признаюсь, что во время бесед политрук часто обескураживал меня своими довольно странными, но всегда афористичными толкованиями тех или иных теоретических положений.

Когда мы изучали четвертую главу краткого курса «Истории ВКП(б)», через которую очень многие из нас приобщались к началам философии, И. К. Перевертайло, отвечая на вопрос, что такое диалектика, заявил:

— По-ученому ответить не могу, товарищ батальонный комиссар, но душой понимаю, что это, як бы вам сказать… ну, мол, нашел — не радуйся, потерял — не горюй…

Но зато на учениях, в походах, которые в то время были многочисленными, старший политрук Перевертайло был подлинным вожаком бойцов. Он всегда был вместе с ними, подбадривал их шуткой, давал красноармейцам самые разнообразные советы, помогал ослабевшим, поднимал настроение у павших духом.

На одном из учений в весеннюю распутицу рота, в которой Перевертайло был политруком, преследуя «противника», подошла к речушке, которая на карте вилась тоненькой синенькой ниточкой. Казалось бы, здесь не могло быть никакой задержки. Да не тут-то было! Ручеек разлился в самую настоящую, притом бушующую реку. Бойцы замялись. И первым, кто бросился в бурлящий поток, был политрук. Его примеру последовали все красноармейцы роты.

Но если говорить о политработниках в целом, то надо сказать, что среди них было много и высокоподготовленных, эрудированных людей. Таким, например, был комиссар одного из полков соединения батальонный комиссар Н. М. Григорович.

Это был мудрый наставник бойцов и командиров, строгий, требовательный, но вместе с тем доброжелательный, душевно щедрый человек. Он умел оперативно и верно анализировать обстановку в части, делать из этого анализа глубокие выводы и вносить практические предложения по улучшению дел.

У Н. М. Григоровича была яркая и точная речь, свои мысли он умел облекать в образную форму. Выступления комиссара перед бойцами и командирами всегда встречались с большим интересом.

В подготовке кадров политсостава большую роль играла дивизионная школа партийного актива. Там мы совершенствовали знания партийно-политических работников, не имеющих среднего военно-политического образования, готовили их к сдаче экзаменов за училище, помогали партийно-комсомольскому активу повышать свой идейно-теоретический уровень.

В январе 1938 года ЦК ВКП(б) принял решение о введении в Красной Армии института заместителей политруков.

Наиболее грамотные в политическом отношении красноармейцы и младшие командиры — коммунисты и комсомольцы — назначались заместителями политруков рот, батарей и им равных подразделений. Подбором, расстановкой и воспитанием замполитруков в дивизии занимались все политработники, но не стоял в стороне от этой работы и командир дивизии Федор Иванович Толбухин. Бывая в частях и подразделениях, беседуя с бойцами, он замечал способных, толковых людей и рекомендовал их на должность замполитруков.

— Сегодня, комиссар, — сказал однажды комбриг, вернувшись от артиллеристов, — день сложился на редкость неудачно. Сорвались занятия у пушкарей. Но зато тебе — подарок. Я открыл нового замполитрука. Прирожденный, доложу вам, воспитатель, записывай фамилию…

Федор Иванович много и кропотливо воспитывал командный и политический состав.

— Сами мы с вами, дорогой комиссар, всего не успеем и не сумеем переделать. Надо добиваться, чтобы в каждом звене дивизионного организма были энергичные, инициативные и преданные делу люди, — подсказывал мне Толбухин.

Придет, бывало, комбриг в полк и спросит командира:

— Ну-ка расскажите, голубчик, чем вы вчера занимались?

Командир, как правило, с жаром докладывал о том, сколько он дел завершил за день, работая от подъема до отбоя, в надежде, что комбриг похвалит его за усердие, поймет, как ему некогда. Но не тут-то было. Неизменно дымя папиросой и прищурив глаза, Ф. И. Толбухин скажет:

— Люди, которым всегда некогда, обыкновенно не умеют работать и потому ничуть не больше других, а то и меньше делают…

И завяжется тут беседа о стиле работы командира полка на основе разбора вчерашнего, позавчерашнего дня его деятельности. Комбриг терпеть не мог людей, которые пытались все сделать сами, считал, что на поверку, как правило, они не обладают высокими умственными и деловыми способностями, подавляют инициативу подчиненных, вносят сумятицу и неразбериху в воинский ритм.

— Ваше дело, — обращаясь к командиру полка, говорил Федор Иванович, — учить штаб, командиров батальонов, а они пусть учат командиров рот. Но вы должны проверить, как идет этот процесс…

Сам Ф. И. Толбухин очень любил проводить с командирами занятия по тактике в поле. Это была его стихия. Тактику и оперативное искусство комбриг знал превосходно. В 1933–1934 годах Федор Иванович блестяще окончил оперативный факультет Военной академии имени М. В. Фрунзе, а будучи командиром 72-й стрелковой, несмотря на загруженность по службе, все же находил время для повышения своего теоретического уровня.

Однажды я зашел к комбригу вечером, после окончания рабочего дня. Расстегнув ворот гимнастерки и ослабив ремень, покуривая, Федор Иванович сосредоточенно перелистывал толстые тома, изредка делая пометки в общей тетради своим размашистым красивым почерком. Я заметил, что это были двухтомник А. М. Зайончковского «Мировая война 1914–1918 годов» и книга Б. М. Шапошникова «На Висле».

— Читаю эти книги с большим увлечением и, можно сказать, с душевным трепетом, — сказал Федор Иванович, оторвавшись от работы. — Мысленно я вновь переживаю знакомые мне бои с немцами и белополяками, хотя смотрю теперь на многое совершенно по-иному… Другие времена!

К каждому занятию с командным составом комбриг готовился самым тщательным образом. Он лично разрабатывал учебные задачи, блестяще наносил обстановку на карту и этого же требовал от своих подчиненных.

Внешне невозмутимый и спокойный, Толбухин умел тонко и поучительно отчитать командира, которому обстановку на карте нанес кто-нибудь из штабников или писарь.

— А в бою, — спрашивал Федор Иванович, — за вас тоже писарь будет командовать?

Каждое решение боевой задачи отрабатывалось на занятиях последовательно, обстоятельно и глубоко, без какой бы то ни было торопливости. Комбриг не жаловал людей поверхностных, верхоглядов.

— Каково ваше решение? — спрашивал Федор Иванович одного из командиров полков.

— Первым батальоном сковываю противника с фронта, вторым и третьим батальонами со средствами усиления скрытно совершаю обходный маневр через балку, что южнее отметки триста один и четыре, и наношу удар с фланга о целью окружения и уничтожения врага.

— Через какую балку?

— Я уже сказал, — бойко чеканит командир, — через балку, что южнее отметки триста один и четыре…

— А какова ее глубина? — спокойно уточняет комбриг.

— По карте определить не могу, — пожимает плечами командир, — выясню на местности.

— Поздно будет, батенька, поздно, — поднимаясь из-за стола, говорит комбриг и начинает подробно рассматривать это решение. Оказывается, командир полка слабо знает топографию.

— На карте, товарищи, обозначена глубина балки — четыре метра. На некоторых участках она выглядит как овраг. Балка поросла кустарником. Посередине — ручей. Как же можно провести через нее скрытно два батальона, да еще со средствами усиления? А балка, учтите, противником пристреляна. Умный противник — а мы не смеем рассчитывать на глупого противника — позволит вам втянуть в балку ваши батальоны и накроет их огнем… Так что повторим все сначала… — Комбриг начинает рассматривать другие решения, пока не будет найдено самое оптимальное.

Предметом особой заботы Федора Ивановича было использование артиллерии при прорыве вражеской обороны. Отработка задач артиллерии была настоящим испытанием для командиров. Рассматривались, скажем, задачи артподготовки, в ходе которой огневики должны были еще до начала атаки нарушить систему огня противника и проделать проходы в его инженерных заграждениях. Комбриг непременно уточнит, какие цели врага должны быть подавлены, где, исходя из взглядов противника и характера местности, могут быть размещены его огневые средства, как расположить нашу артиллерию и минометы, чтобы выполнить задачи артподготовки и поддержки наступления пехоты и танков.

Самым тщательным образом отрабатывались и задачи огневой поддержки пехоты методом огневого вала в сочетании с последовательным сосредоточением огня на важнейших оборонительных объектах. Особое внимание при этом командир дивизии обращал на такое сочетание маневра огнем и передвижением, чтобы никогда не ослабевала огневая поддержка наступающих частей и подразделений.

Много творчества проявлял Ф. И. Толбухин и в отработке боевых действий в обороне.

— Нельзя победить противника в современной войне, — говорил он, — не владея искусством не только наступления, но и обороны. Этому учит нас всемирная история войн.

Тревожные вести из-за рубежа заставляли всех глубоко задумываться в связи с надвигающейся грозой. С каждым днем у нас росло убеждение, что войны с фашистской Германией нам не избежать. Мы с комбригом часто делились своими мыслями по этому поводу и, конечно, делали все, чтобы повысить боевую готовность и боеспособность дивизии. Командование соединения поддерживало тесный контакт с руководством Винницкого укрепленного района; мы согласовывали мобилизационные планы, вопросы взаимодействия с опорными пунктами укрепрайона, хотя, надо признать, в решении всех этих задач было и много недостатков.

* * *

В 30-х годах ЦК ВКП(б) принял ряд мер по усилению партийной прослойки в армии и на флоте. В ноябре 1936 года после обмена партийных документов был возобновлен прием в партию. Большое значение для роста армейских и флотских организаций имело принятое в феврале 1938 года Постановление ЦК ВКП(б) «О приеме красноармейцев в партию». Оно разрешало армейским партийным организациям при приеме в партию красноармейцев из рабочих засчитывать им службу в армии в производственный стаж. Рекомендация ротного собрания комсомольцев, подтвержденная бюро полковой комсомольской организации и утвержденная политотделом дивизии, приравнивалась к двум рекомендациям членов партии.

В 72-й дивизии в 1938 году в партию было принято в десять раз больше красноармейцев и командиров, чем в 1937 году! Рост числа коммунистов способствовал усилению влияния партии на все стороны жизни и боевой деятельности частей и подразделений соединения.

Под руководством коммунистов росли и крепли комсомольские организации в полках, ротах и батареях. В январе 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) вынесло решение «О работе среди комсомольцев РККА». Этим решением вводилась должность помощника начальника политотдела дивизии по комсомольской работе. Большим событием в жизни комсомольских организаций и всей армии явилось утверждение Центральным Комитетом ВКП(б) в марте 1938 года нового «Положения о комсомольских организациях в Красной Армии и Военно-Морском Флоте». Все это способствовало развитию активности и организационному укреплению комсомольских организаций, повышению их роли в воспитании личного состава Советских Вооруженных Сил.

Работая комиссаром дивизии, я чувствовал, как ЦК ВКП(б), Политическое управление Красной Армии непрерывно расширяли объем и рамки партийно-политической работы, как усиливалось партийное влияние на жизнь и деятельность частей и подразделений РККА.

* * *

К середине 1938 года я уже хорошо сработался с командиром дивизии. Однажды, возвращаясь вместе с ним из Хмельника, где находился один из наших полков, я спросил комбрига:

— Не пора ли, Федор Иванович, вам подумать о вступлении в члены партии?

Я знал, что он с 1931 года был кандидатом в члены ВКП(б).

— А вы полагаете, что меня примут? — ответил Толбухин вопросом на вопрос.

— А почему бы вас не принять, — сказал я. — Дивизией вы командуете хорошо, люди вас уважают. Вам надо только больше опираться во всем на партийную и комсомольскую организации.

— С радостью бы стал членом ВКП(б), да боюсь, как бы мое прошлое не повлияло на решение парторганизации, — затягиваясь папиросой, тихо сказал комбриг. — Я ведь бывший штабс-капитан царской армии.

Я, как смог, убедил Федора Ивановича в том, что его так называемое прошлое не может помешать приему в партию.

— Но это еще не все, — кажется, с досадой вздохнул комбриг. — Я ведь женат на «бывшей». Да-да, моя супруга Тамара Евгеньевна — дочь графа… Кто же за меня поручится?

— Я поручусь за вас, и не только я, но и многие другие коммунисты, которые вас знают…

— Ну, спасибо, комиссар, за поддержку! — тепло улыбнулся комбриг.

Федор Иванович к своему вступлению в партию отнесся очень серьезно. Он засел за изучение Устава и Программы ВКП(б), решений партийных съездов и других документов, часто заходил ко мне в кабинет, советовался, консультировался по интересующим его вопросам.

…Когда коммунисты партийной организации единогласно проголосовали за принятие своего командира в члены Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков), Федор Иванович был очень растроган. До поздней ночи он оставался в тот день в своем рабочем кабинете, все еще не мог успокоиться, возбужденно прохаживался у стола и жадно курил.

— Подумать только, я теперь член ВКП(б)! — говорил комбриг радостно. — Такое доверие! Его надо оправдывать очень большим трудом…

Я был убежден, что для Федора Ивановича это были не просто слова. Это его планы на будущее, на большую и славную жизнь. И очень скоро мы получили тому подтверждение. Человек неутомимой энергии и деловитости, беспредельно преданный партии и Родине, Федор Иванович Толбухин в конце 1938 года был назначен начальником штаба Закавказского военного округа. Перед этим назначением он был вызван в Кремль, на прием к И. В. Сталину.

Вернувшись в Винницу, Федор Иванович подробно поведал мне об этой встрече. С его слов я и рассказываю о весьма любопытном эпизоде из жизни будущего прославленного полководца.

В назначенное время в приемной И. В. Сталина были начальник Генерального штаба Красной Армии Б. М. Шапошников и Ф. И. Толбухин. Тишина. Ф. И. Толбухин знал, что И. В. Сталин вызывает его в связи с назначением на должность начальника штаба Закавказского военного округа. Однако на душе его было тревожно. Как отнесется к нему, бывшему штабс-капитану, женатому на дочери графа, глава партии? Зашли в кабинет. Сталин поднялся из-за стола и, поглаживая усы потухшей трубкой, спросил:

— Так это и есть Толбухин?

— Да, это комбриг Толбухин, — поторопился ответить Б. М. Шапошников.

— Что же получается, товарищ Толбухин, — обращаясь к комбригу, мягким голосом сказал Сталин, — царю-батюшке служили, а теперь Советской власти служим?

— Служил России, товарищ Сталин, — ответил Толбухин.

— До каких же чинов дослужились у царя и какими наградами он вас пожаловал? — задал очередной вопрос Сталин, кажется, пропустив мимо ушей ответ Толбухина.

— В последнее время был штабс-капитаном. Награжден двумя крестами — орденов Анны и Станислава.

— Так-так, — как бы вслух размышляя, проговорил И. В. Сталин, — штабс-канитан с Анной на груди и женатый на графине.

С Федора Ивановича пот лил градом.

Сталин быстрым пронзительным взглядом смерил высокого и тучного Толбухина.

— А орден Красного Знамени за что получили? — прохаживаясь вдоль стола, спросил он.

— За польский поход, товарищ Сталин.

— Ну хорошо, вы свободны, — сказал Сталин, еле уловимым движением показав мундштуком трубки в сторону двери.

Уже окончательно растерянный, Ф. И. Толбухин оставил кабинет И. В. Сталина. Через пять минут вышел и Б. М. Шапошников. Молча сели в машину, молча ехали в здание Генерального штаба. Только когда Федор Иванович остался в кабинете Б. М. Шапошникова с ним один на один, начальник Генерального штаба в своей обычной мягкой манере спросил:

— Ну что, батенька, здорово вы перетрусили в кабинете товарища Сталина?

— Было, товарищ командарм, — признался Ф. И. Толбухин.

— А все обошлось самым лучшим образом, — поблескивая стеклами пенсне, сказал Б. М. Шапошников. — Вы назначены начальником штаба Закавказского военного округа и награждены по предложению товарища Сталина орденом Красной Звезды. Завтра награду вам вручат в управлении кадров. Желаю успехов! — Борис Михайлович протянул Толбухину руку. Его ожидали очередные дела.

* * *

…На винницком вокзале Ф. И. Толбухин вышел из вагона сияющий и счастливый. На его гимнастерке рядом с орденом Красного Знамени светилась алой эмалью новенькая «звездочка». Вечером я и другие старшие командиры и политработники дивизии надолго задержались в кабинете комбрига. Он подробно рассказал о Москве, о встрече с И. В. Сталиным, Б. М. Шапошниковым, высшими работниками наркомата обороны.

Расставание с Ф. И. Толбухиным было и для меня, и для всей дивизии грустным. Конечно, мы не подозревали тогда, что от нас уезжает человек, имя которого в годы войны станет известным всей стране и далеко за ее пределами. Одно могу утверждать, что недюжинный ум, командирский талант, широта взглядов и суждений по военным вопросам, умение напряженно трудиться и организовать работу своих подчиненных, сплотить вокруг себя коллектив уже тогда проявлялись у Федора Ивановича очень ярко. И уже тогда, конечно, мы видели его человеческую, какую-то типично русскую доброту и неустанную заботу о людях.

Я счастлив, что мне довелось работать с этим чудесным человеком. Судьбе было угодно, чтобы наши военные дороги разошлись, как стрелки на карте, в разные стороны и ни разу не пересеклись. Но я с интересом следил за боевыми успехами Ф. И. Толбухина, его служебным и творческим ростом и, без преувеличения будет сказано, за его славой.

Оборона Сталинграда, прорыв фронта немцев на Миусе и освобождение Донбасса и Одессы, блистательная операция по освобождению Крыма, Ясско-Кишиневская, Белградская, Будапештская, Балатонская и Венская операции, в ходе которых были форсированы Днепр, Днестр, Дунай и освобождены Румыния, Болгария, Венгрия и Восточная Австрия, — вот этапы победного боевого пути войск генерала, а потом маршала Ф. И. Толбухина, пройденного с войсками других фронтов и армий.

В декабре 1946 года с трибуны Славянского конгресса в Белграде прозвучали такие слова:

— Фашисты старались превратить славянские народы в своих покорных рабов. Но гитлеровцы просчитались. Они забыли древнеславянское изречение: «Враг, поднявший меч, от меча и погибнет! Силы славян неисчислимы…»

В том, что эти слова принадлежали именно Маршалу Советского Союза Ф. И. Толбухину, мне думается, есть что-то символическое.

Глава вторая

Накануне

В конце 1939 года я был назначен комиссаром 74-й Таманской стрелковой дивизии. Это соединение выросло и окрепло в суровые годы гражданской войны, будучи развернутым из 192-го стрелкового полка, созданного рабочими Покровска и Уральска. В 1918–1919 годах этот полк в составе 1-й бригады героически сражался против казачьих частей белогвардейского генерала Толстова, защищая города Лбищенск и Уральск. Семьдесят два дня воины 192-го стрелкового продержались в осажденном Уральске. Атаки белоказаков следовали одна за другой, а у красноармейцев не хватало продуктов, боеприпасов, медикаментов.

В разгар этих боев к защитникам Уральска обратился командующий южной группой Восточного фронта М. В. Фрунзе с призывом:

«Будьте спокойны и тверды. Помощь Вам идет… Врагу не сломить рабоче-крестьянской силы. На Вас смотрит сейчас вся трудовая Россия. Смелее в бой»[4].

В эти же дни на имя М. В. Фрунзе пришла телеграмма от В. И. Ленина, в которой он писал: «Прошу передать уральским товарищам мой горячий привет героям пятидесятидневной обороны осажденного Уральска, просьбу не падать духом, продержаться еще немного недель. Геройское дело защиты Уральска увенчается успехом»[5]. Слова вождя вдохнули в героев новые силы. Они не только выдержали осаду, но и вместе с подошедшими частями 25-й Чапаевской дивизии окончательно разгромили белогвардейские банды генерала Толстова.

Осенью 1919 года 192-й полк был переброшен на Южный фронт для борьбы против деникинских банд. Преследуя белогвардейцев, он совершил знаменитый поход через Сальские степи. Глубокий снег, свирепые морозы, голод, бездорожье, тиф, недостаток боеприпасов — все это не могло сломить железной воли красноармейцев.

Первомай 1920 года воины полка встретили в Новороссийске, освобожденном ими от деникинских банд. А уже в июне — августе, когда из Крыма Врангель пытался высадить десант на Черноморское побережье Северной Таврии, они в составе 65-й бригады обороняли Тамань. Тогда в полк прибыл Серго Орджоникидзе. Он руководил разгромом врангелевского десанта, принимал личное участие в атаке, увлекая за собой бойцов и командиров.

После боев за Тамань 92-й стрелковый был брошен на разгром кулацких банд есаула Рябоконя, укрывшихся в Приморско-Ахтарских плавнях. Банда была разбита, а атаман со штабом пленен.

В 1924 году с переходом Красной Армии на территориальную систему на Кубани была создана 74-я территориальная дивизия, ядром которой стал 192-й (теперь 78-й) стрелковый полк.

И в период мирного строительства боевая учеба в дивизии проходила на высоком уровне. Территориальные сборы неизменно ознаменовывались отличными результатами. Приказом Реввоенсовета от 31 декабря 1926 года соединению было присвоено наименование «74-я стрелковая Таманская дивизия».

Ко времени моего назначения дивизией командовал полковник Федор Ефимович Шевердин. Приземистый, стройный, суровый, неразговорчивый, он принял меня несколько суховато, но о положении дел в дивизии рассказал обстоятельно, со знанием дела. Время было горячее — заканчивался учебный год и, кроме того, части инспектировались штабом 48-го корпуса.

— Считайте, комиссар, что вам повезло. Все недостатки и недоработки обнаружит комиссия, и вам яснее вырисуются неотложные задачи, — сказал в заключение полковник Ф. Е. Шевердин.

Я себя не считал новичком в политработе, круг обязанностей комиссара дивизии представлял четко — позади ведь был почти двухлетний стаж работы в 72-й стрелковой.

— Сегодня же приступаю к выполнению своих обязанностей, — сказал я Федору Ефимовичу и подумал о своем новом командире: «Это, конечно, не Толбухин, но по всему видно, что работать с ним будет легко».

Тогда я не мог знать о том, что с полковником Ф. Е. Шевердиным мне придется встретить войну и вместе выстоять ее трудный начальный этап. Дальнейшая работа с командиром дивизии показала, что первое впечатление меня не обмануло.

В прошлом батрак, участник первой мировой войны (дослужился до фельдфебеля царской армии), Федор Ефимович Шевердин с какой-то крестьянской правильностью и трезвостью смотрел на жизнь. Исключительно скромный по натуре, комдив был лишен какого бы там ни было чванства, позерства, был беспощаден к показухе, хвастовству, к приукрашиванию действительности.

При решении любого вопроса, во время проверки частей, в своих суждениях о подчиненных командирах полковник всегда смотрел, как говорится, в корень и почти всегда правильно схватывал суть дела. Недостаток образования он умел восполнять тем, что чутко прислушивался к голосу старших начальников, своих коллег и подчиненных ему командиров и политработников.

Но если Ф. И. Толбухин своей эрудицией, своей душевной щедростью, своим колоритом, сам не замечая того, придавал дивизионным будням какую-то приподнятость и торжественность, то очень земной, с крестьянским подходом к жизни Ф. Е. Шевердин даже тем моментам жизни соединения, которые должны были быть торжественными, придавал будничность. И вместе с тем он, бесспорно, был примером честного отношения к выполнению своего долга, искренне болел за положение дел в дивизии, тяжело переживал неудачи и огорчения.

Бывало, произойдет какой-нибудь неприятный случай в одном из полков. Как поступал в такой ситуации Ф. И. Толбухин? Он выслушивал доклад командира полка, если находил нужным, посылал на место происшествия одного из своих заместителей или работника штаба для выяснения обстоятельств, а сам продолжал спокойно заниматься своим делом. Казалось, ничто не могло вывести Федора Ивановича из равновесия. Разве что курил в таких случаях он чаще обычного.

По-иному реагировал на все Ф. Е. Шевердин. После доклада командира полка о случившемся комдив тут же отчитывал его, не стесняясь в выражениях, обвинял во всех тяжких грехах, в нарушении всех уставных норм, бросив все, даже проведение плановых занятий, садился в машину или чаще всего на коня и мчался в полк, чтобы показать полковому начальству «небо в алмазах». Отговорить от поездки в таких случаях его было невозможно. Мне ничего не оставалось делать, как скакать за комдивом вслед, с тем чтобы «алмазное небо» для подчиненных было не таким ослепительным.

На обратном пути мы обычно ехали вместе. Все понемногу становилось на свои места, и комдив говорил:

— Спасибо, Евдоким Егорович, что вовремя сдержали меня сегодня. Но и они хороши… Попадутся еще мне!..

Но страсти улегались, и мы в спокойной обстановке решали очередные проблемы. Кстати, я никогда не упрекал комдива в его излишней горячности, так как считал такую меру нетактичной. Для меня уже тогда было ясно, что комиссару, политработнику поправлять своего командира, старшего по служебному положению, словами почти невозможно. Здесь куда большую роль играют личный пример комиссара, политработника, практические действия, направленные на локализацию того или иного недостатка в характере командира. Вся дальнейшая служба убедила меня в этом.

Надо, однако, отдать должное Федору Ефимовичу: излишнюю горячность он проявлял, как правило, только тогда, когда происходила какая-нибудь неприятность. В целом же он предоставлял полную инициативу своим подчиненным и мне, комиссару. К политработникам Шевердин относился с уважением. У него был свой взгляд на их роль и место в армии. Комдив считал их учителями бойцов. Не имея систематического военного и политического образования, он, как мне казалось, несколько переоценивал интеллектуальные возможности политработников.

Партийно-политическую работу Федор Ефимович ценил, но почему-то считал, что ею должны заниматься только политработники. Сам же, выступая перед бойцами и командирами на политические темы, чувствовал себя стесненно, терял подчас нить рассуждений или же не отрывался от конспекта, хотя занятия по боевой подготовке проводил совершенно уверенно. Видимо, поэтому комдив с большой симпатией относился к тем политработникам, которые умели красиво, бойко выступать перед бойцами и командирами без конспекта, и, к сожалению, иногда ошибался в их оценке, поскольку эти шустрые речи, как я уверен до сих пор, могут оказаться подчас пустым краснобайством.

* * *

Проверку штабом корпуса дивизия выдержала в основном успешно. Итоги ее подводил сам командир корпуса Р. Я. Малиновский. Здесь я впервые увидел будущего Маршала Советского Союза, выдающегося военачальника, Министра обороны СССР, видного государственного деятеля.

Из машины вышел невысокого роста, плотный комкор. На ладно сшитом и отутюженном кителе красовались ордена Ленина и Красного Знамени, юбилейная медаль «XX лет РККА». Суровое, будто высеченное из камня, моложавое и чуть полноватое лицо, широкие черные брови, крупный подбородок, пристальные, свинцового отлива глаза…

Приняв рапорт командира дивизии, комкор поздоровался со всеми встречавшими его и неторопливой походкой направился в клуб, где собрались командиры и политработники дивизии для разбора. Все внимательно слушали Родиона Яковлевича. Он немногословен. Речь точная, грамотная, несколько смягченная легким украинским акцентом. Разбор был кратким, но впечатляющим. Во всем угадывались большой жизненный и боевой опыт, военная и общая эрудиция, дар глубокого теоретического мышления и живого слова комкора.

— Еще Петр Великий, — говорил спокойным голосом Малиновский, — требовал тому обучать, как в бою поступать. Проверка, однако, показала, что в обучении бойцов и командиров в дивизии допускаются условности, а это создает неправильное представление о суровой действительности войны. И за это в боях придется платить большой кровью…

Зал притих. Сказано было слишком резко. Только что ведь получен проект нового Полевого устава, где говорилось, что боевые действия Красной Армии будут вестись на уничтожение, с целью полного разгрома противника и достижения решительной победы малой кровью. Из-за недостаточной теоретической и практической подготовки некоторые командиры и политработники указания проекта Полевого устава иногда воспринимали слишком прямолинейно, догматически. Родион Яковлевич, кажется, почувствовал настроение аудитории и продолжал:

— Да-да! Это в песне легко петь: «Мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом», а в жизни необходимо еще очень многое сделать, чтобы удар по врагу получился могучим, а кровь была малой.

И комкор стал раскрывать имеющиеся у нас недостатки в боевой подготовке частей и подразделений. Особое внимание обратил он на организацию взаимодействия родов войск на поле боя. Речь шла главным образом о взаимодействии стрелковых подразделений и частей между собой и артиллерией. Пехота не умеет прижиматься к огневому валу и отрывается от него, а артиллерия не научилась обеспечивать огневую поддержку пехоты в глубине обороны противника.

— На войне всякое бывает. Может случиться и так, что дивизии придется вести оборонительный бой, — говорил Родион Яковлевич.

Аудитория снова притихла. Из уст командира корпуса многие слышали непривычные для них положения. В проекте Полевого устава говорилось: «Войну мы вести будем наступательно, перенеся ее на территорию противника».

— Вспомним, — продолжал комкор, — как учил Владимир Ильич Ленин. Вот его слова: «Неразумно или даже преступно поведение той армии, которая не готовится овладеть всеми видами оружия, всеми средствами и приемами борьбы, которые есть или могут быть у неприятеля… Не владея всеми средствами борьбы, мы можем потерпеть громадное — иногда даже решающее — поражение… Владея всеми средствами борьбы, мы побеждаем наверняка»[6]. Вдумайтесь в эти мысли, товарищи командиры и политработники семьдесят четвертой, и проанализируйте, соответствует ли подготовка вверенных вам частей и подразделений ленинским требованиям. Ответ, который вы дадите сами себе, вряд ли может быть положительным…

И командир корпуса потребовал в ближайшее время научить полки и подразделения организовывать оборону, прежде всего ее основу — оборону противотанковую. Он подробно рассказал о роли и месте артиллерии, инженерных подразделений, штурмовых групп, порекомендовал командованию дивизии установить более тесное взаимодействие с находящимися в районе дислокации соединения долговременными огневыми точками укрепленного района.

— Проверка показала, — сказал Родион Яковлевич, — что некоторые командиры слабо знают вероятного противника. У иных командиров проявляются опасные тенденции шапкозакидательства. У нас нет для самоуспокоения никаких оснований. В этом проявляются близорукость, командирское бескультурье, а иногда просто головотяпство и незнание или забвение военной истории.

Я внимательно следил за залом. Набор эпитетов, адресованных комкором в адрес шапкозакидателей, возымел действие. Некоторые еще ниже опустили головы.

— Наиболее опасное на войне — недооценить противника и успокоиться на том, что мы сильнее. Это самое тревожное из всего, что может вызвать поражение на войне… Вот чему учил нас Ленин, — подчеркнул Родион Яковлевич и начал детально говорить о боевой подготовке, вооружении и агрессивных намерениях германского фашизма и его сообщников. Он прямо заявил, что войны с Германией, судя по всему, нам не избежать.

В своем выступлении комкор остановился и на анализе воспитательной работы в дивизии. Самой ценной и своевременной, на мой взгляд, являлась мысль командира корпуса о необходимости воспитания у командиров, политработников, бойцов инициативы и творчества. Ведь одним из существенных недостатков, свойственных Красной Армии того времени, было то, что у командиров и политработников недоставало личной инициативы, что многие положения уставов догматизировались, что командиры и политработники работали порой с оглядкой на старшего начальника, боясь взять на себя всю полноту ответственности за принимаемое решение.

Чувствовалось, что Родион Яковлевич превосходно знает военную историю и арсенал своих знаний отлично применяет для обоснования каждого выдвинутого им положения.

— Средневековый полководец — это не стратег, а лишь первый рыцарь своей армии… — начал обоснование своей мысли комкор.

(Замечу попутно, что эти слова я впервые услышал от Малиновского и только много лет спустя, изучая в академии Генерального штаба фундаментальную работу А. Свечина «Эволюция военного искусства», узнал, откуда их взял Родион Яковлевич.)

— …Почти до конца девятнадцатого века, — продолжая комкор, — потребность в творчестве оставалась привилегией верховного командования. Даже в армии Наполеона маршалы и начальник штаба Бертье были прежде всего прекрасными исполнителями воли императора. Но уже русско-японская война показала огромную потребность в творческом подходе командиров всех рангов к управлению, в инициативе каждого воина. Без инициативного, сознательного солдата и матроса невозможен успех в современном бою — вот один из основных выводов этой войны. Маневренный характер начала первой мировой войны еще более усилил эту тенденцию. Наконец, характер военных действий в Испании и при захвате фашистской Германией Польши свидетельствует, что если нам придется вести войну, то от инициативы и творчества командиров и политработников всех звеньев во многом будет зависеть успех боя, операции и кампании в целом…

Выступление Родиона Яковлевича произвело на всех нас огромное впечатление. Притихшие и сосредоточенные, расходились мы по своим местам. Проводив командира корпуса, командир дивизии, я и начальник штаба полковник К. И. Богданович засели за разработку плана реализации выводов, содержащихся в выступлении Р. Я. Малиновского. Теперь действительно стало ясно, какие вопросы надо решать в первую очередь.

От полковника Ф. Е. Шевердина я узнал, что Р. Я. Малиновский в командование корпусом вступил недавно и что раньше он работал старшим преподавателем в Военной академии имени М. В. Фрунзе.

«Вот откуда глубокая эрудиция и ясность мысли у Родиона Яковлевича», — подумал я тогда, не зная, конечно, что комкор еще раньше прошел трудную, богатую событиями, интересную академию жизни.

…В неполных шестнадцать лет, забравшись в пустой вагон на станции Одесса-товарная, Родион Малиновский зайцем отправился на войну и стал рядовым 256-го пехотного Елисаветградского полка. Юный солдат не согнулся под тяготами окопной жизни, не дрогнул, встретившись лицом к лицу со смертью, не жалея себя, храбро сражался «за веру, царя и отечество». Бесстрашный пулеметчик под Сморганью получил первую боевую награду — «Георгия» IV степени. Здесь же он был впервые тяжело ранен.

Лазарет в Казани. После бесед с такими же, как он сам, молодыми солдатами и особенно с ветеранами, искалеченными войной, наступило прозрение. Где же правда, если «воин отечества» жертвует своей жизнью, а офицер за малейшую провинность может ударить его по лицу. Конечно, были в царской армии и умные, храбрые, добросердечные офицеры, настоящие патриоты России. Но их единицы. Фронтовой солдатский опыт подсказывал пытливому и впечатлительному юноше, что военное руководство бездарно: ненужные перемещения войск, плохо организованные бои и сражения, напрасные жертвы из-за тупости и безразличия к судьбе солдата — «серой убойной скотинки».

Прошедший суровые фронтовые испытания, молодой, смышленый и грамотный солдат, Малиновский легко мог стать офицером, когда ему предложили после выздоровления сдать в запасном полку экстерном экзамены за училище.

— Не пойду, — ответил он, уже хорошо понимая, какая глубокая пропасть лежит между солдатской массой и господами офицерами, будучи убежденным, что, оставаясь патриотом России, совсем не обязательно становиться офицером.

А войска Франции, Англии и Бельгии терпели в это время поражение за поражением. Немцы приближались к стенам Парижа.

Французское командование бьет тревогу: у него катастрофическое положение с людскими резервами. Национальная буржуазия искала выход. И он нашелся: Франция снабжает Россию вооружением, а царь в ответ на это должен отправить на французский и салоникский фронты тысячи отборных русских солдат. Сделка состоялась. Во Франции оказались четыре особые пехотные бригады общей численностью 43 тысячи солдат и офицеров. В первых контингентах русских войск, оказавшихся на чужбине, был и пулеметчик 1-й особой пехотной бригады ефрейтор Малиновский.

Три долгих года на чужбине… На груди у Малиновского уже несколько французских наград. Но вместе с этим два тяжелых ранения.

Наступило перемирие. А когда в России победила Великая Октябрьская социалистическая революция, Советское правительство начало борьбу за возвращение русских солдат на родину. Но французская верхушка это требование понимала по-своему и стремилась отправить бывших легионеров к Деникину. Опять бунты, волнения, лагеря за колючей проволокой.

Глубокой осенью 1919 года четверо боевых товарищей — Малиновский, Ермаченко, Цыб и Трофимов, — сумев попасть в Россию, пробрались из Владивостока в Сибирь к своим, то есть к красным. Друзья стали бойцами Красной Армии. В боях за Ачинск, Чулымскую, Тайгу пулеметчик Родион Малиновский метко и смело косил белогвардейские цепи из своего «максима».

В 1920 году Р. Я. Малиновский — курсант, а в 1923 году — уже командир батальона. Через три года он становится членом партии, а годом спустя — слушателем Военной академии имени М. В. Фрунзе. Потом — несколько штабных должностей. А когда в 1936 году в Испании вспыхнул франкистский мятеж, Родион Яковлевич под именем полковника Малино добровольцем отправился на Пиренейский полуостров и два года сражался в рядах интернационалистов за республику. Под впечатлением недавно пережитых боев Малиновский, работая старшим преподавателем Военной академии имени М. В. Фрунзе, подготовил объемистую военно-научную работу, главное место в которой заняла Арагонская операция.

Таким был командир 48-го стрелкового. Не будет преувеличением сказать, что в Красной Армии накануне войны не так уж много было и командиров корпусов, и командармов с такой насыщенной событиями биографией, таким богатым опытом и таким уровнем военной и общей подготовки, какие были у Р. Я. Малиновского.

* * *

Одно из центральных мест в деятельности командиров и политработников, партийных и комсомольских организаций дивизии занимала тогда борьба за высокую организованность, образцовый порядок и крепкую воинскую дисциплину личного состава.

В предчувствии военной грозы мы прекрасно понимали, что без четкого выполнения каждым воином своих служебных обязанностей, приказов и распоряжений командиров и начальников, без высокой дисциплинированности в большом и малом невозможно было успешно решить поставленные перед армией и флотом задачи, добиться высоких результатов в освоении новой техники и оружия, в повышении боеготовности и боеспособности.

Большую роль в решении этой задачи играло разъяснение заветов В. И. Ленина вооруженным защитникам Советской Родины, значения службы в рядах Красной Армии, важного значения ратного труда в повышении оборонной мощи страны, сущности советской воинской дисциплины и ее требований. Эта работа с особой силой активизировалась после утверждения Президиумом Верховного Совета СССР 3 января 1939 года нового текста Военной присяги и нового Положения о порядке ее принятия. Теперь воины принимали присягу не коллективно, как раньше, а индивидуально. Это повышало личную ответственность каждого военнослужащего за вооруженную защиту Родины, выполнение своего воинского долга.

Командиры, политработники, партийные и комсомольские организации развернули большую работу в связи с опубликованием нового текста Военной присяги. Повсеместно проводились инструктивные совещания командиров и комиссаров частей, секретарей партийных и комсомольских организаций, пропагандистов и работников политорганов, занятия с агитаторами подразделений, полковые красноармейские собрания. С красноармейцами и младшими командирами было проведено по три-четыре политических занятия, на которых изучались требования Конституции СССР к советским воинам, содержание Военной присяги и порядок ее принятия.

Большое внимание уделялось также разъяснению личному составу Закона о всеобщей воинской обязанности, принятого IV сессией Верховного Совета СССР 1 сентября 1939 года.

Трудно, почти невозможно вспомнить сейчас все детали деятельности политотдела 74-й дивизии в то время. Но в памяти жива обстановка, царившая в соединении в таком далеком теперь 1939 году. То, что в документах вышестоящих инстанций значилось как «борьба за повышение боеготовности и боеспособности» Красной Армии вообще, превращалось в тысячи крупных и мелких дел и забот, абсолютно конкретных, жизненно важных вне зависимости от масштаба и всегда неотложных. И все это находило отражение в планах работы комдива, комиссара, штаба, политотдела, в планах полков, батальонов и, наконец, в ротных расписаниях занятий.

Молодые, по-боевому настроенные, командиры и политработники дивизионного звена — может быть, с небольшим налетом наивной романтики — мечтали сделать дивизию первой в корпусе, лучшей в округе и во всей Красной Армии, не имеющей себе равных в армиях капиталистических государств. И все с беззаветной самоотверженностью пытались осуществить эту мечту.

Никто из дивизионного начальства не сидел в кабинетах. Все были в ротах, батальонах, полках, на стрельбищах и полигонах. При этом было правило: пришел на занятия по огневой подготовке командир дивизии или комиссар — они первыми выполняют упражнение по стрельбе из винтовки или пулемета, знакомят с достигнутыми результатами всех бойцов, и только тогда на огневой рубеж выходят красноармейцы.

Личный пример давался нам нелегко. У меня, например, долгое время не получалась стрельба из пистолета. Я чувствовал себя неловко перед комдивом, начальником штаба дивизии, которые стреляли отлично, и, разумеется, перед подчиненными командирами и политработниками. Надо было, по выражению Шевердина, «ликвидировать это узкое место», то есть научиться как можно быстрее отлично владеть пистолетом.

Помимо занятий по расписанию я рано утром вместе с начальником боепитания дивизии стал приходить в тир и тренироваться в стрельбе. Результаты не замедлили сказаться. Пули послушно стали ложиться в восьмерки и девятки. Срывы стали исключением.

Срывы… Они случались в каждом деле. И важно было из каждого сделать правильные выводы. Однажды штаб дивизии на командно-штабном корпусном учении совершал марш ночью. Вел колонну начальник оперативного отделения майор К. Н. Горчинский, исполнявший обязанности начальника штаба.

Мы с полковником Шевердиным выехали для контроля движения полковых колонн и часа в два ночи обнаружили, что штаб значительно отклонился от маршрута. Как потом выяснилось, майор Горчинский плохо читал карту, сбился с дороги, чтобы не выдать свою беспомощность, сослался на усталость и задремал, а вести колонну поручил дивизионному топографу лейтенанту Шаламову. Тот сразу же точно определился на местности и быстро исправил допущенную своим начальником ошибку.

Когда же к утру мы были в районе назначения, Горчинский, с начальственным видом спросив у Шаламова, куда прибыл штаб, молодцевато доложил об этом командиру дивизии.

— А почему вы сбились с маршрута? — строго спросил полковник Шевердин.

— Это не я, товарищ полковник, это лейтенант Шаламов. Подчиненные пошли… Нельзя ничего поручить…

Стоявший рядом Шаламов побледнел от нанесенной ему обиды. Чувствовалось, что ему было стыдно за своего начальника.

Случай был необычным. Техническая, так сказать, ошибка вылилась в грубый нравственный проступок старшего командира и коммуниста Горчинского.

Комдив тут же, что называется, выдал майору по первое число.

Но этим мы не ограничились. Горчинский был строго наказан по партийной линии и в конечном итоге снят с должности. Начальником же оперативного отделения дивизии вскоре был назначен молодой, расторопный и честный человек, теперь уже старший лейтенант, Шаламов.

Для меня эта жизненная ситуация не была рядовым явлением. Она послужила уроком на всю, как оказалось, долгую жизнь политработника. Я всегда резко осуждал любые нарушения нравственных норм, но я вдвойне и втройне был нетерпим к моральным проступкам, прямо связанным с выполнением служебного, профессионального долга. Именно эти проступки людей как во время войны, так и в мирное время приносили больше всего вреда. И чем выше пост занимал человек, допускающий такого рода безнравственность, тем тяжелее были ее последствия.

* * *

Все мы были в тот период под впечатлением освободительного похода Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию с целью воссоединить их с советскими республиками. За 9 дней наши войска продвинулись на 250–350 километров и освободили территорию Западной Украины и Западной Белоруссии общей площадью свыше 190 тысяч квадратных километров с населением более 12 миллионов человек[7].

Каждый из нас завидовал тем командирам, комиссарам, которые участвовали в этом походе, видели растерявшееся воинство буржуазной Польши, а главное, встретились лицом к лицу с войсками фашистской Германии.

Разъяснение исторического значения этой благородной миссии Красной Армии, показ высокого морального облика советского воина стали одним из новых направлений нашей работы. Важно, что бойцы и командиры, участвовавшие в походе, впервые встретились с капиталистическим миром, с присущими ему пороками, классовым и национальным угнетением. И раскрытие бесчеловечной сущности капитализма на примере буржуазной Польши стало совершенно предметным и очень доходчивым. Выступления командиров и красноармейцев, побывавших в освобожденных районах Украины и Белоруссии, с громадным интересом встречались у нас в дивизии.

Какие только вопросы не задавали бойцы участникам похода!

«А почему граница установлена по линии Керзона? Кто он нам?», «Правда ли, что польские попы, то есть ксендзы, с каждой церкви били из пулеметов по красноармейцам?», «А почему так быстро немцы разгромили Польшу?», «А видел ли ты польских панов?».

Да и рассказы очевидцев были очень колоритными.

— Ехали мы на санитарной машине в Коломыю, — неторопливо рассказывает санинструктор полка. — Везли больного бойца. Оступился он и подвернул ногу. Вдруг из придорожного леска выходит группа польских солдат во главе с командиром роты. Небритые, грязные, конфедератки помяты, многие без оружия. «Хотим, — говорят, — сдаться Красной Армии, но не знаем, к кому обратиться. А у вас на машине красный крест». Разговорились. Закурили. «Почти из-под самой Варшавы идем, — говорил пожилой солдат. — Нема у нас родины: згинела Польска», «Вас мы тоже остерегаемся, — добавляет другой. — Вы-то, видно, хорошие, душевные люди. А вот как придут коммунисты…» «Да что вы, товарищи, извините, Панове, — говорю, — я ведь тоже коммунист». И тут я вынул из кармана гимнастерки партбилет и впервые в жизни показал его иностранцам. Поляки как-то повеселели, построились и колонной по два побрели в расположение нашего полка.

— Но были и такие части, — включается в разговор другой участник похода, старшина-сверхсрочник, — которые не сложили оружия. Это, как правило, либо курсанты офицерских училищ, либо подразделения, состоящие из осадников и жандармерии… Они, конечно, тоже не вступали в бои с частями Красной Армии. Видно, кишка тонка. Но убивали бойцов-одиночек, стреляли из засад в спину. Сволочи, одним словом…

— А грабители, доложу вам, хуже махновцев, — включается в разговор политрук роты Решетилов, — Бедных украинских селян буквально по миру пустили. В селе Подгайцы два осадника заставили крестьянку зажарить им каким-то чудом сохранившуюся в ее убогом хозяйстве курицу. Когда жаркое было подано на стол, осадники обнаружили, что не хватает крылышек. А у курицы, сами знаете, какие крылышки. Так что вы думаете? Ясновельможные паны стали жестоко избивать женщину. А в это время мы во двор. Да не одни, а вместе с сыном этой крестьянки, бывшим польским солдатом…

— Ну и что? — не выдержал кто-то из бойцов.

— Как что? — продолжал политрук. — Сын заступился за свою мать. Так что осадники на карачках выползли из двора и были доставлены в волостное самоуправление.

— Правильно! Убить таких мало!..

…Советские войска с честью выполнили свою благородную миссию. Полчища фашистской Германии вынуждены были остановиться в своем движений на восток. Но теперь Красная Армия и ее наиболее вероятный противник стояли лицом к лицу.

* * *

Уже полыхала вторая мировая война. Над человечеством нависла смертельная угроза. Фашистская Германия стремилась не просто к переделу мира. Нацисты ставили своей целью уничтожение целых народов. Гитлер уже сказал: «Нам надо будет изыскать методы депопуляции. Если вы спросите меня, что я подразумеваю под депопуляцией, я отвечу, что это уничтожение целых расовых единиц. Именно это я намерен осуществить. Природа жестока, поэтому мы также должны быть жестокими. Если я могу послать цвет немецкой нации в ад войны без малейшего сожаления по поводу того, что будет пролита драгоценная немецкая кровь, то я, конечно, вправе уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются, как паразиты»[8].

* * *

В конце ноября — начале декабря мы подготовили один из наших полков для участия в финской кампании. Выбор пал на 78-й стрелковый, которым командовал майор Ф. М. Титов. Согласно приказу в экипировку каждого бойца входили летнее и теплое белье, ватные брюки и фуфайка, шинель, валенки, подшлемник, красноармейский шлем, каска, вещмешок с продовольствием на две недели и запасом патронов, а также личное оружие. Проведенные тактические занятия и марш-броски с личным составом выявили, что такая экипировка была слишком тяжелой. Она сковывала действия бойцов, они становились неповоротливыми и неспособными к ведению ближнего боя. Во время марш-бросков отдельные красноармейцы, особенно из приписного состава, недостаточно натренированные, пройдя два-три километра по снежному полю, падали и не были в состоянии дальше двигаться.

— Нет, с такой нагрузкой воевать нельзя! — горячился майор Титов.

— Можно! — тихо возражал комдив. — А потом приказ! Надо, товарищ майор, не ныть, а больше тренировать подчиненных.

— Я не ною. Просто на своей шкуре испытал, что это такое. До сих пор не отдышусь…

В подготовке полка, отправлявшегося на финский фронт, были и другие недостатки. Но несмотря на все это, бойцы и командиры 78-го стрелкового, как нам стало известно, храбро сражались на Карельском перешейке. За мужество и героизм, проявленные в боях, многие бойцы и командиры были удостоены правительственных наград.

Советско-финляндский вооруженный конфликт закончился замечательной победой Красной Армии. 12 марта 1940 года был подписан мирный договор между СССР и Финляндией. За три месяца Красная Армия преодолела так называемую линию Маннергейма, состоявшую из трех полос укреплений общей глубиной до 90 километров и насчитывавшую 296 долговременных железобетонных и 897 гранитных сооружений, часть которых могла выдержать попадание снарядов большого калибра[9].

Такого исхода войны не ожидали в военных штабах империалистических государств. Победа Красной Армии в Финляндии заставила призадуматься ретивых агрессоров. 8 марта 1940 года Гитлер писал Муссолини: «Принимая во внимание возможность снабжения, никакая сила в мире не смогла бы, или если бы и смогла, то только после долгих приготовлений, достичь таких результатов при морозе в 30–40 градусов и на такой местности, каких достигли русские уже в самом начале войны»[10].

Для нас, командиров и комиссаров дивизионного и полкового звена, важно было извлечь уроки из только что завершенных боевых действий, устранить в процессе учебы выявленные в боях недостатки.

Командиру дивизии и мне было известно, что на мартовском (1940 года) Пленуме ЦК ВКП(б) К. Е. Ворошилов доложил об итогах вооруженного конфликта с Финляндией, Было проведено и расширенное заседание Главного военного совета совместно с участниками боев вплоть до командиров дивизий. Однако об уроках как освободительного похода в Западную Украину и Западную Белоруссию, так и боевых действий на Карельском перешейке нам почему-то не сообщили, хотя по всему было видно, что бои выявили немало различного рода недостатков. Не обошлось, в частности, без жертв, которых можно было избежать.

В трудном положении оказались в связи с этим мы, политработники. Лично мне казалось, что наша военная печать, правильно освещая значение победоносного исхода боев, героизм бойцов и командиров Красной Армии, с какой-то легкостью рассказывала о боевых действиях. В то же время очевидцы говорили о трудностях, встреченных в ходе боев, о больших потерях наших войск при штурме вражеских укреплений, о коварной тактике противника, об излишней опеке старшими начальниками младших. Частенько приходилось встречаться с преувеличением силы противника, особенно его вездесущих «кукушек». Это вносило некоторую сумятицу в сознание бойцов, особенно молодых, которую приходилось преодолевать в ходе бесед, лекций и политических занятий, в разговорах с личным составом.

Вместе с тем надо с удовлетворением отметить, что уроки боев на Халхин-Голе и Карельском перешейке, освободительных походов в Западную Украину и Западную Белоруссию учитывались в практических действиях ЦК ВКП(б), высшего военного командования по подготовке, организации и укомплектованию войск.

Были установлены единые штаты стрелковых, танковых, артиллерийских и специальных частей и соединений для мирного и военного времени, введены генеральские звания, укреплялся авторитет и единоначалие командиров. 12 августа 1940 года Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об укреплении единоначалия в Красной Армии и Военно-Морском Флоте» был отменен институт военных комиссаров, введенный в 1937 году. Командиры стали нести полную ответственность за все стороны боевой жизни и деятельности войск, в том числе и за политическое воспитание личного состава. На заместителей командиров по политической части возлагалось проведение партийно-политической работы. Укрепление единоначалия на партийной основе соответствовало задачам Вооруженных Сил СССР на этом этапе.

Были приняты решительные меры к повышению уровня боевой и политической подготовки. Выдвигалось требование организовывать и проводить боевую подготовку в каждой части и подразделении, исходя из главной задачи: всегда быть в полной боевой готовности. Это имело особый смысл для войск приграничных округов. Особое внимание обращалось на полевую выучку красноармейцев, их закалку, умение преодолевать трудности в бою. В приказе народного комиссара обороны СССР от 16 мая 1940 года подчеркивалось, что обучение и воспитание советских воинов должно быть подчинено интересам поддержания войск в постоянной боевой готовности и осуществляться на основе принципа «учить войска тому, что нужно на войне, и так, как требует война».

Постоянная боевая готовность части, соединения… Это всегда было, есть и будет главной задачей. Усложняется техника, меняются поколения людей. И хотя на каждом этапе развития Вооруженных Сил проблемы боеготовности решаются по-новому, в них как в капле воды отражается все, чем живут сегодня взвод, рота, батальон, полк, дивизия. Здесь сконцентрировано все: личные качества командного состава и бойцов, состояние боевой техники и оружия, уровень боевой и политической подготовки, дисциплина, организованность и многое-многое другое.

Ход выполнения приказа наркома обороны на многое раскрыл нам самим глаза. Первый же подъем дивизии по тревоге выявил массу недостатков. Два полка не успели вовремя сосредоточиться в заданном районе, а прибывшие в указанный срок части, по существу, не были готовы к выполнению боевой задачи. Полки как-то слишком по-домашнему прижились на зимних квартирах, были недостаточно поворотливыми. Оповещение начсостава тоже оставалось несовершенным. Командиры, прибыв ночью в часть, столпились, много шумели, однако четко распорядиться сумели немногие.

Пришлось коренным образом перестраивать всю боевую и политическую подготовку.

— Все занятия перенесем в поле, — хмуро сказал полковник Ф. Е. Шевердин и уже на следующий день предложил ряд, прямо скажу, жестких мер для того, чтобы и в мирное время дивизию держали в ничуть не меньшем напряжении, чем во время боевых действий.

Поднимался, скажем, полк по тревоге. В район сосредоточения — обязательный марш-бросок. Осенью, зимой, в весеннюю распутицу — это неважно. Тактический фон учебы — наступательный или оборонительный бой, который всегда заканчивается боевой стрельбой, преодолением первой полосы обороны «противника». Затем задачу выполняет второй полк, третий, а в заключение вся дивизия целиком.

Не скоро, но все-таки уверенно все бойцы и командиры становились более собранными, решительными, подвижными, инициативными.

Воскресные дни тоже использовались для повышения боевой готовности.

— Зачем это перетягивание каната? — спросил как-то я и предложил: — Надо физическую силу бойцов применять с пользой для дела.

С тех пор в выходные дни мы стали устраивать соревнования по оборудованию и занятию огневых позиций пехотой и артиллерией, по стрельбе из винтовки, преодолению зараженных участков, марш-броски в противогазах, смотры лошадей и так далее. В состязаниях участвовали все командиры, включая самого комдива и меня, теперь его заместителя по политчасти.

— Ну что, Евдоким, рванем сегодня в противогазах вместе с семьдесят восьмым? — вроде бы полушутя спросил меня в присутствии почти всех политработников штаба и политотдела дивизии полковник Шевердин.

— Противогаз, как видите, Федор Ефимович, со мной, — ответил я с готовностью.

Новый нарком обороны С. К. Тимошенко предъявлял серьезные требования к подготовке командиров. Они должны были научиться умело руководить подразделениями, частями и соединениями в бою, хорошо знать возможности поддерживающих и приданных средств, уметь организовывать взаимодействие. Воспитание войск нужно было строить на основе глубокого понимания каждым командиром и бойцом своего воинского долга перед советским народом и социалистической Родиной, требований присяги и уставов.

Коммунистическая партия, Советское правительство, руководство Вооруженных Сил принимали все меры для повышения боеготовности армии и флота, для укрепления обороноспособности страны в связи с серьезной угрозой фашистской агрессии.

Широко развернувшаяся подготовка страны и Советских Вооруженных Сил к отражению возможного нападения фашистов потребовала усиления партийного влияния на все стороны жизни и деятельности войск, широкого участия партийных и комсомольских организаций в воспитании личного состава.

Главными направлениями партийно-политической работы были воспитание личного состава в духе беззаветной преданности социалистической Родине и коммунистическим идеалам, подготовка кадров командного, политического и инженерно-технического состава, мобилизация воинов на освоение новой боевой техники и оружия, укрепление воинской дисциплины, организованности и порядка в частях и подразделениях, обобщение передового опыта и боевой политической подготовки войск. Большую роль в решении этих задач сыграла директива Главного управления политической пропаганды РККА «О перестройке партийно-политической работы», изданная в августе 1940 года.

В соответствии с указаниями ЦК ВКП(б) директива требовала всю партийно-политическую работу в армии и на флоте направить на повышение боеготовности и боеспособности войск, воспитание личного состава в духе глубокого понимания своего воинского долга перед Родиной, готовности немедленно выступить на защиту социалистических завоеваний и сражаться с врагом мужественно и решительно.

Выполняя эти требования, мы приняли меры, направленные на повышение качества и действенности марксистско-ленинской учебы командного и начальствующего состава и политических занятий с красноармейцами и младшими командирами.

В конце 1939 года вышел «Красноармейский политучебник». Эта книга с того времени и до начала Великой Отечественной войны была основным пособием рядового состава в системе политических занятий. Она давала довольно обстоятельные сведения о политическом и государственном устройстве СССР, о борьбе Коммунистической партии за построение в СССР основ социализма, за повышение материального и духовного уровня народов СССР, о ленинской национальной политике. Учебник содержал сведения по географии, истории нашей страны. В нем широко освещались вопросы военной политики Коммунистической партии и Советского правительства, основы воинского воспитания личного состава Красной Армии, рассказывалось об особенностях Красной Армии, ее боевом пути, о сущности воинского долга, раскрывался героизм командиров и красноармейцев в боях за первое в мире социалистическое Отечество.

Красноармейцы второго года службы вместо некоторых глав политучебника знакомились с вопросами внешней политики Советского Союза, а бойцы третьего года службы и младшие командиры срочной службы изучали краткий курс «Истории ВКП(б)».

Политические занятия проводились в зимний период три раза, а летом — два раза в шестидневку по два часа.

Заместители командиров полков по политической части и работники политического отдела дивизии проводили большую работу с руководителями групп политических занятий, которые назначались из командиров, начальствующего состава и заместителей политруков. Иногда разрешалось допускать к проведению занятий и наиболее подготовленных младших командиров и красноармейцев. Руководителями групп младших командиров и красноармейцев третьего года службы назначались работники политотдела, политруки, инструкторы пропаганды, секретари партийных и комсомольских бюро, а также наиболее грамотные командиры-коммунисты.

За ходом марксистско-ленинской подготовки и политических занятий был установлен всесторонний контроль. Я нисколько не преувеличиваю: во время политических занятий или марксистско-ленинской подготовки буквально все командиры и политработники, от комдива до политрукароты, если они не были заняты в этот день в своей группе, либо проводили занятия, либо контролировали их. Был введен строжайший учет посещения командирами занятий по марксистско-ленинской подготовке, введена четырехбалльная система индивидуальной оценки политических знаний красноармейцев.

В предвоенные годы в Красной Армии значительно активизировалась агитационно-пропагандистская работа. В связи с этим возросла и роль инструкторов по пропаганде, которые раньше не всегда использовались по прямому назначению.

Основной упор в пропаганде и агитации делался на индивидуальную работу с каждым красноармейцем и командиром.

Пример в этом нам показывал командир корпуса, теперь уже генерал-майор Родион Яковлевич Малиновский.

У несколько сурового внешне генерала было очень доброе, тянувшееся к красноармейским массам сердце. Вдоволь хлебнув солдатских щей, Родион Яковлевич глубоко понимал радости и тяготы армейской жизни, знал, о чем поговорить с бойцами: «Ну-ка, снимите сапоги, я посмотрю, какие у вас портянки», «А письма давно получали из дому?», «Так, говорите, вы из Одессы? Как же, очень хорошо помню, жил когда-то на Торговой улице, двадцать девять, напротив нового базара. Теперь там все изменилось!», «А что вам пишут из колхоза? Какие виды на урожай в этом году?».

Авторитет Родиона Яковлевича среди бойцов и командиров был высок. Но «солдатское радио» стало разносить о командире корпуса настоящие легенды после одного случая.

Как-то генерал Р. Я. Малиновский прибыл в дивизию в воскресный день. В полках проводились культурно-массовые мероприятия, различные соревнования. Внимание Родиона Яковлевича привлекло состязание в разборке и сборке пулемета «максим». Среди красноармейцев нашлись асы, которые все манипуляции с деталями пулемета производили с завязанными глазами. Результатами состязаний командир корпуса был очень доволен. Тепло поблагодарив красноармейцев, он вдруг сказал:

— А мне позволите разобрать и собрать пулемет с завязанными глазами?

Наступила неловкая пауза. Бойцы переглянулись: дескать, оконфузится генерал, откуда ему знать тонкости этого ремесла. Заволновалось и дивизионное начальство. Родион Яковлевич все это, кажется, отлично видел и, чтобы развеять всякие сомнения, обращаясь к одному из бойцов, спокойно попросил:

— Ну-ка, завяжите мне глаза.

— Время!

Пущен секундомер. Уверенные, сноровистые, точно рассчитанные движения, резкие щелчки металла, четко отработанное расположение деталей пулемета на столе. Пулемет разобран. Так же четко комкор собрал его. Взведен замок, быстрый, но плавный нажим на гашетку. Готово!

Результат оказался самым лучшим. Даже асы отстали от генерала. Одобрение было всеобщим. Бойцы были очень горды своим комкором. Из политбесед они, конечно, знали его биографию. Но теперь все воочию убедились, что генерал в свое время был отменным пулеметчиком.

Родион Яковлевич, повторяю, был очень внимателен к людям. Он терпеть не мог тех, кто нагонял страх на подчиненных. Каждый раз, когда командир корпуса бывал в дивизии, он находил время для беседы со мной, заместителем командира дивизии по политчасти, с начальником политотдела дивизии. Для меня эти разговоры в то время были живительным источником опыта работы с людьми, и память о них я сохранил на всю жизнь.

— Бывает в жизни так, — говорил Родион Яковлевич однажды, — в сущности хороший парень, я бы сказал, патриот-романтик, придя в полк, вдруг попадает в неумные руки человека безразличного, черствого, который при своей приверженности к букве устава и непонимании его духа не воспитывает, а калечит бойца. Надо таких горе-воспитателей, как говорится, за ушко да на солнышко. — Родион Яковлевич сделал паузу, подошел к окну, задумался и ровным голосом продолжал: — Ничто с такой силой не пробуждает желания стать лучше, как доброе слово умного наставника, интеллектуально богатого и щедрого душой человека. Пробудить совесть в людях можно только совестью, воспитать преданность Родине только честным служением ей.

В те минуты мне казалось, что передо мной не командир корпуса, суровый на вид и единственный в корпусе много переживший и много повидавший генерал, а как раз тот интеллектуально богатый и щедрый наставник, о котором говорил сам Родион Яковлевич.

* * *

Завершая рассказ о партийно-политической работе в 74-й стрелковой дивизии, я хотел бы подчеркнуть, что важной формой работы у нас было воспитание воинов на боевых традициях Красной Армии, ее славных соединений и частей. Героизм и стойкость бойцов революции, их готовность к самопожертвованию, преодолению любых трудностей ради победы не знали себе равных в мире. Легендарные Перекоп, Каховка и Волочаевка, герои Чапаева и конармейцы, богунцы и котовцы не зря были воспеты в песнях. И традиции самоотверженной борьбы за. социалистическую Родину, возникшие в сражениях гражданской войны и жарких боевых схватках 30-х годов, были накануне Великой Отечественной могучим средством воспитания в каждом бойце и командире мужества и стойкости, воли к победе. Именно в это время, 19 сентября 1940 года, выступая на собрании слушателей и профессорско-преподавательского состава Военно-политической академии имени В. И. Ленина, Михаил Иванович Калинин говорил:

«Надо… чтобы каждый новобранец, придя в полк, знал не только его номер, но всю его боевую историю, всех его героев и боевые награды, все его победы на соревнованиях и маневрах, чтобы он гордился своим полком и всюду отстаивал его честь»[11].

Большую роль в пропаганде боевых традиций соединения и полков играла дивизионная газета «Таманец», в которой помещались материалы о боевом пути 74-й стрелковой, о героических подвигах таманцев на фронтах гражданской войны и во время советско-финляндского вооруженного конфликта, рассказывалось о воинах, удостоенных правительственных наград. Командиры и политработники выступали с лекциями о ратных заслугах своих полков в гражданской войне и в боях за честь, свободу и независимость Родины в годы социалистического строительства. В казармах, военных городках и лагерях была оформлена красочная наглядная агитация, рассказывающая о боевом пути частей и подразделений Краснознаменной дивизии, о героях боев и мирных армейских будней.

В декабре 1940 года директивой начальника Главного управления политической пропаганды РККА было введено в действие Положение о ленинской комнате. Создание ленинских комнат способствовало еще большему оживлению партийно-политической работы, перенесению ее непосредственно в роту, батарею.

Конечно, важным направлением нашей работы по-прежнему оставалось воспитание политработников всех рангов — от заместителя командира полка по политической части до политрука роты. Душой этой работы был новый начальник политотдела дивизии батальонный комиссар Сергей Алексеевич Воронков. В дивизию он прибыл в начале 1940 года по специальному решению Политбюро ЦК партии о призыве на партийно-политическую работу в РККА 4000 коммунистов, а раньше работал секретарем райкома партии в Курганской области.

Невысокий рост, своеобразная, какая-то штатская походка… Кто видел Сергея Алексеевича впервые, наверняка сомневался, сможет ли он стать военным вообще. В связи с этим произошел один неприятный курьез. Когда, прибыв в дивизию, батальонный комиссар С. А. Воронков встретился с одним из работников штаба дивизии, человеком не слишком высокой культуры отношений с людьми и весьма самоуверенным (не стоит сейчас называть его имя), тот, смерив снисходительным взглядом новичка, удивленно хмыкнул и спросил:

— А вы-то на что в армии годитесь, батальонный комиссар?

Рассудительный, умный и выдержанный Воронков спокойно ответил:

— На должность начальника политотдела дивизии…

Бестактность штабиста была наказана. Он покраснел как рак и притих, а в дальнейшем с С. А. Воронковым разговаривал всегда с подчеркнутой вежливостью.

Да, внешность начподива была обманчивой. Стоило присмотреться к нему повнимательней, перекинуться с ним несколькими словами, как становилось ясно: перед вами человек светлого ума, эрудированный, доброжелательный. Это было видно по большим, широко раскрытым на мир, искрящимся добротой голубым глазам и даже по какому-то особому, воронковскому, рисунку полноватых губ.

Главное, чему учил С. А. Воронков политработников дивизии, это чуткому отношению к людям. И сам он подавал в этом добрый пример.

— С бойцом надо разговаривать как с другом. Вы же — комиссары, — говорил Воронков на совещаниях политработников.

Он имел привычку всех политработников так называть, хотя, конечно, прекрасно понимал разницу между комиссарами, обладающими равной с командирами властью, и замполитами, подчиненными командиру-единоначальнику. Просто в устах Сергея Алексеевича слово «комиссар» приобретало значение политработника в самом высоком смысле этого слова.

Для бесед, которые вел начальник политотдела, были характерны четкость партийной позиции и ясность речи.

Зашел как-то к нему заместитель командира 109-го стрелкового полка по политической части старший политрук Изотов:

— Товарищ батальонный комиссар, у лейтенанта Безденежных распалась семья…

— Что значит распалась? — спокойно спрашивает Воронков.

— Поссорились и разошлись. Безденежных уж вторую ночь ночует в общежитии, а Катерина белугой ревет в пустой квартире…

— Сколько тысячелетий живут люди на земле, и вечно у них непорядок в любви, — закуривая, сокрушается начподив… — Ромео и Джульетта, Отелло и Дездемона, Онегин и Татьяна, Безденежных и Катерина… Вот что… пришлите-ка мне этих чудаков, которые не знают, для чего дана любовь людям, я с ними потолкую…

Или прибыла в дивизию группа молодых политработников. Расположившись в тени деревьев, они слушали начальника политотдела, который посвящал их в круг их обязанностей.

— Пословица гласит, что человек тверже камня и нежнее цветка, — издалека начинает С. А. Воронков, делает паузу, проводит цепким взглядом по лицам рассевшихся вокруг него политруков и продолжает: — Справедливость этой народной мудрости каждый из нас знает по себе. Так вот, нельзя и в отношениях с бойцами забывать о том, каковы мы сами. Высоконравственным командиром и политработником в глазах ваших подчиненных является тот человек, который, осознавая свое достоинство, в то же время уважает достоинство других, при любых обстоятельствах соблюдает чувство человеческого равенства, не нарушая служебных отношений подчинения. Все великие люди были людьми простыми, душевными, полными благородных человеческих чувств. Примеры удивительной скромности Владимира Ильича Ленина, о которых широко известно, должны всегда быть для вас тем идеалом, которому надо следовать…

Сложные понятия и категории, которые в устах иных командиров и политработников звучали сухо, абстрактно, Сергей Алексеевич умел наполнить конкретным, почти физически осязаемым содержанием.

— Воинский долг, — говорил он, к примеру, — святыня человека. От нас, командиров и политработников, зависит, будет ли каждый красноармеец дорожить этой святыней, как дорожит честный человек своим добрым именем, честью своей семьи…

И С. А. Воронкову, и мне, и полковнику Ф. Е. Шевердину приходилось заботиться о воспитании не только политработников и начсостава ротного и батальонного звена, но и командиров полков. Части дивизии возглавляли в общем-то замечательные люди. Командир 109-го стрелкового — будущий Герой Советского Союза полковник Афанасий Васильевич Лапшов был подготовленным, опытным и, как потом показала война, бесстрашным командиром. Его лично знал Р. Я. Малиновский по совместному пребыванию в Испании и не раз спрашивал меня:

— Как там Лапшов? Имейте в виду, комиссар, это во всех отношениях надежный человек.

Преданными делу, хотя и менее опытными, были командиры полков майор Ф. М. Титов и майор Юхновец. Майор Титов, правда, подчас излишне горячился, рубил, что называется, сплеча, довольно часто прибегал к взысканиям. И этой своей горячностью он доставил нам с командиром дивизии немало хлопот. Даже Шевердин, человек, как я уже говорил, весьма суровый, вспыльчивый, а иногда и крутой, подолгу втолковывал вчерашнему фронтовику, что его горячность вредит делу, что спокойным, доброжелательным словом можно добиться от красноармейца куда больше, чем окриком.

А я как-то сказал Титову:

— Меч, извлекаемый часто из ножен, быстро притупляется. Неужели вы об этом не знаете, Федор Михайлович?

Мы с удовлетворением отмечали, что в характере командира начинается ломка: он становился сдержаннее, рассудительнее.

И вскоре майор Титов, выступая на совещании командиров и политработников полка, в моем присутствии сказал:

— Партия учит нас, чтобы мы уважительно относились к людям, больше занимались воспитательной работой и меньше прибегали к наказаниям. Меч, знаете ли, если его часто вынимать из ножен, быстро притупляется…

Не нужно, пожалуй, объяснять, почему эти слова майора разлились у меня в душе радостным теплом.

Вопросами воспитания командных и политических кадров много занимался и командир корпуса. Значительно позже, когда Родион Яковлевич Малиновский уже станет Министром обороны СССР, в его высказываниях неоднократно отразится марксистская идея о воспитании воспитателей. Я могу уверенно сказать, что это была одна из проблем, над которой он размышлял всю свою армейскую жизнь, будучи убежденным, что именно здесь следует искать ключик для решения всех остальных задач воинского воспитания.

А время становилось все более тревожным. Грозовые тучи сгущались на западных границах Советского Союза. Командованию дивизии было известно заявление И. В. Сталина на совещании высшего командного состава в Кремле 13 января 1941 года о том, что на западе назревает война с фашистской Германией, а на востоке — с империалистической Японией. Мы знали также, что Центральный Комитет ВКП(б) и правительство принимают все меры военного и дипломатического порядка, чтобы не допустить нападения Германии на Советский Союз. Но теперь в пограничной зоне появлялись все новые симптомы надвигающейся грозы. Среди населения упорно распространялись слухи о том, что скоро будет война и в Бессарабию вновь вернутся румыны и немцы. В магазинах раскупалась соль, мука, сахар, керосин. В последнее время участилось движение беженцев в Советскую Бессарабию с румынской территории, преимущественно евреев и украинцев по национальности. Они рассказывали о том, что румынская военщина создает в стране общественное мнение о необходимости войны против СССР с помощью Германии и Италии, целью которой должно быть отторжение Украины. Стали поступать сведения о сосредоточении у румынско-советской границы крупных сил немецких и румынских войск. В Румынии активизировалась антисоветская деятельность контрреволюционных организаций типа «Национально-трудового союза нового поколения», которая приняла ярко выраженный прогерманский, фашистский характер.

Провокационные действия румынской военщины выражались в систематическом обстреле наших пограничных нарядов и территории, в попытках втягивать наших пограничников в разговоры и склонить их к переходу на румынскую территорию. Участились нарушения границы румынскими самолетами, которые приводили к столкновениям с советской авиацией.

Летом 1941 года резко повысили активность разведывательные органы сопредельной стороны в переброске своей агентуры на советскую территорию. Были даже попытки засылки шпионов под прикрытием ружейно-пулеметного огня. Участились и случаи нападения на красноармейцев-одиночек, порыва линий связи, разбрасывания антисоветских листовок.

В середине июня дивизии корпуса были подняты по тревоге в целях проведения очередных учений. Однако все мы усмотрели в этом нечто другое — выдвижение войск на рубежи прикрытия Государственной границы СССР. Две дивизии 48-го корпуса заняли рубежи на реке Прут, а наша, 74-я Таманская находилась во втором эшелоне в районе города Бельцы.

20 июня от командира корпуса последовал приказ выдать бойцам и командирам каски.

Все с напряжением ожидали тревожных событий. Примерно в половине четвертого утра 22 июня был получен сигнал «Гроза», по которому следовало вскрыть красный пакет, содержащий план действий корпуса по прикрытию Государственной границы СССР.

Война!

Эта мысль, как удар молнии, промелькнула в моем сознании.

Глава третья

Великое испытание началось

Июнь 1941 года в Бессарабии выдался знойным. Только рассветы были свежими. Встанешь на зорьке, а кругом торжественная, неописуемая красота. Разукрашенное всеми цветами радуги небо, слепящие стрелы солнечных лучей, пронизывающие легкие облака, тонкая дымка над бархатной зеленью полей, напоенный прохладой и ароматом трав воздух.

Таким выдалось и раннее утро 22 июня 1941 года. Но эту чарующую прелесть зари мы уже не замечали. Не было и тишины. Войска 48-го стрелкового корпуса под грозный аккомпанемент взрывов вражеских бомб и снарядов занимали исходные рубежи для прикрытия Государственной границы СССР.

Из истории Великой Отечественной войны известно, что юг в июне был одним из относительно спокойных участков советско-германского фронта. Действительно, здесь крупного наступления противник не предпринимал. Главный удар он наносил по войскам Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов. Временная заминка с широким наступлением противника, как теперь мы знаем, произошла по двум причинам. Во-первых, главнокомандование сухопутных войск Германии к этому времени еще не приняло окончательного решения о сроках ввода в сражение 11-й немецкой, 3-й и 4-й румынских армий. Кроме того, немецко-фашистское военное руководство рассчитывало, что советские войска под давлением угрозы с северо-запада без боев очистят всю территорию между реками Днестр и Прут.

Но из этого вовсе не следует, что на южном крыле советско-германского фронта гитлеровцы не предпринимали попыток вести активные действия. Штурмовые группы 11-й немецкой армии уже в первый день войны стремились захватить в нескольких местах мосты через Прут, переправиться по ним на его левобережье и развить наступление на северо-восток.

На бельцевском направлении вражеские соединения утром 22 июня после сильной артиллерийской подготовки при поддержке и под прикрытием авиации приступили к форсированию реки Прут. Первыми открыли огонь по захватчикам советские пограничники. Но вскоре к ним подоспели войска первого эшелона 48-го стрелкового корпуса, которые, быстро окопавшись и замаскировав позиции, заняли оборону. Несколько лодок с вражеским десантом достигли берега. Но здесь фашистов встретил мощный шквал ружейно-пулеметного огня. Потом завязалась рукопашная схватка, в ходе которой уцелевшие группы гитлеровцев были уничтожены. Но враг подтягивал новые силы и бросал их в повторные атаки. Однако и количество наших войск непрерывно увеличивалось. Напряжение боя нарастало. На берегу лежало уже множество убитых и раненых захватчиков, а по волнам Прута плыли пилотки немецких и румынских солдат. Нашими подразделениями были захвачены первые пленные.

Противник не выдержал такого натиска советских воинов и был отброшен на правый берег реки. Так же успешно действовали в первый день войны наши бойцы и на других участках.

74-я Таманская была во втором эшелоне корпуса и пока что только подвергалась мощным бомбовым ударам противника. Правда, его авиация не действовала безнаказанно. На наших глазах происходили жаркие схватки советских истребителей с вражескими самолетами. В расположении дивизии рухнуло два румынских бомбардировщика и немецкий «мессершмитт». Бойцы ликовали.

— Наша взяла! Так их, гадов! — раздавались возгласы в рядах красноармейцев.

Вечером на КП дивизии прибыл командир корпуса. Суровым было лицо генерала Малиновского. Но в его действиях — ни тени суеты или растерянности.

— Первый день выстояли, — спокойно сказал Родион Яковлевич. — Но, возможно, завтра придет и ваш черед вступить в бой. Будьте готовы к этому.

Тут же генерал отдал распоряжение о выдвижении в ночное время нашей дивизионной артиллерии на наиболее угрожаемые, с его точки зрения, направления.

Последующие два дня активно действовали только артиллерия и авиация противника. Но в первой половине 25 июня немцы предприняли новые попытки форсировать Прут на участке обороны 48-го корпуса. Именно здесь занял огневую позицию дивизион 6-го легкого артиллерийского полка нашей дивизии, которым командовал капитан Л. И. Канана. По его приказу расчеты выждали, пока противник сосредоточился у намеченного участка переправы. А как только фашисты после мощной артподготовки и бомбовых ударов по нашим войскам стали входить в воду, чтобы вброд и на надувных лодках преодолеть реку, тщательно замаскированные орудия открыли по ним меткий и губительный огонь. Противник понес большие потери. Несколько вражеских легких орудий так и осталось в реке.

Но 26 июня в районе прибрежной деревни Скуляны гитлеровцам все же удалось форсировать Прут и занять населенный пункт. Было решено выбить немцев оттуда ночной танковой атакой. Замысел был в общем-то смелым и простым: танки ударят во фланг фашистам и сомнут их, а завершающий удар по ним нанесет 109-й полк нашей дивизии.

На деле все оказалось сложнее. На исходный рубеж быстро вышли батальоны капитанов Гулидова и Онищенко. Я впервые наблюдал ночную атаку танков. Вначале все шло по плану. Т-26 стали приближаться к деревне. Часть машин повернула к берегу Прута, чтобы отрезать врагу пути отхода. В темноте машины хорошо различались по языкам пламени, выбивавшимся из выхлопных труб. Эти движущиеся огоньки видели не только мы, но, к сожалению, и вражеские артиллеристы. Они открыли мощный заградительный огонь, прорваться через который было невозможно. Контратака сорвалась. Все мы тяжело переживали горечь первой неудачи.

К утру батальоны 109-го стрелкового зарылись в землю. Заняла и оборудовала позиции артиллерия поддержки. Я всю ночь провел в боевых порядках, обошел батальоны и роты, интересовался настроением бойцов и командиров, подбадривал их как мог, принимал меры к обеспечению атаки всем необходимым.

На рассвете по врагу ударили артиллеристы капитана Фейгельмана. Снарядов не хватало, поэтому артподготовка была непродолжительной и, конечно, довольно слабой. Потом наши пехотинцы пошли в атаку. Ожила сразу же артиллерия гитлеровцев, заговорили пулеметы. На батальон капитана Гулидова большие силы румын ринулись в контратаку. Бойцам этого подразделения трижды приходилось переходить в штыковую атаку, и каждый раз они вынуждали захватчиков откатываться. В первые же часы боя были ранены командир батальона Гулидов и командир дивизиона Фейтельман. Смертью храбрых пали старший политрук Мандрус, сержант Волков, красноармеец Гайфудинов и другие. Лица героев, отдавших свою жизнь в первом же бою, я помню до сих пор, хотя из памяти выветрились многие фамилии и имена.

Ночью проводилась перегруппировка подразделений, подтягивание артиллерии, минометов, танков, а утром опять начались наши атаки на Скуляны. Противник тоже не дремал. Против двух батальонов на небольшой плацдарм у Скулян переправилась вся 13-я румынская дивизия. Наши позиции систематически подвергались налетам вражеской авиации. Но бомбометание велось со значительной высоты и большого урона нам не причинило. Несколько раз румынские летчики даже ударили по своим войскам.

Двое суток батальоны Гулидова и Онищенко, дивизионы Гутина и Фейгельмана неистово атаковали врага, значительно превосходящего нас в силах. Помнится, во время отражения одной из контратак противника отличился пулеметчик Сысоев. Случилось так, что цепи бойцов 109-го стрелкового продвинулись далеко вперед, но, встретив на окраине Скулян танки врага, откатились назад. Когда бой шел в глубине обороны противника, был убит командир пулеметного расчета. Все считали, что и Сысоев, второй номер, тоже погиб, но он юркнул с «максимом» в кусты дикого винограда и затаился. Когда фашисты перешли в новую атаку, Сысоев открыл губительный огонь во фланг наступающим, и те обратились в бегство. А мужественный красноармеец, воспользовавшись этим, короткими перебежками благополучно вместе с пулеметом возвратился к своим. Так приобретался боевой опыт, так рождались первые герои боев.

Несмотря на то что наши атаки под Скулянами не достигли цели и противника сбросить в Прут нам не удалось, действия врага на некоторое время были скованы.

1 июля дивизии захватчиков предприняли мощное наступление на бельцевском направлении. Войска 48-го стрелкового корпуса оказывали им упорное сопротивление. Темпы наступления фашистских войск были невысокими. Однако две дивизии первого эшелона корпуса, оборонявшиеся на 75-километровом фронте, не смогли сдержать натиск противника. Корпус отходил в направлении на Бельцы с тяжелыми боями и постоянно давал отпор врагу. Бойцы и командиры проявляли в те дни подлинный героизм и самоотверженность, инициативу и сметку.

Пырлица-де-Сусе и Морадень… Две примыкающие друг к другу бессарабские деревни. Здесь занял оборону 78-й трижды Краснознаменный стрелковый полк под командованием майора Ф. М. Титова. С фронта на него наступала 13-я румынская пехотная дивизия. Правый фланг нашего соединения обходил немецкий мотополк и 14-я румынская пехотная дивизия. Я был на КП майора Титова, который размещался в боевых порядках батальонов. Бойцы стойко отбивали одну за другой яростные атаки превосходящих сил противника, сами беспрерывно контратаковали.

Так было и под Мораденью. Младший лейтенант Калина шесть раз в течение дня водил свою роту в контратаку, и его бойцы уничтожили свыше ста немцев и румын. Батальон капитана Казакова трижды столкнулся с полнокровным румынским полком и в буквальном смысле слова разогнал его, захватив при этом свыше двадцати человек пленных.

Однако к исходу третьих суток боев КП 78-го полка оказался в окружении. Нас обошли справа. Мне вместе с майором Титовым и майором Шиловым пришлось организовать и возглавить контратаку силами штаба и подразделений управления. Это, собственно, было мое боевое крещение — мне пришлось непосредственно участвовать в рукопашной схватке.

Успех нашего прорыва из окружения во многом был обеспечен решительными действиями воинов 109-го Краснознаменного полка, которые пришли нам на выручку. Полковник А. В. Лапшов решительно повел свои батальоны на вражескую мотопехоту, и она была отброшена. Подлинный героизм в этом бою проявили бойцы взвода разведки во главе с комсомольцем младшим лейтенантом Беловым. Как выяснилось потом, часть фашистских солдат была «моторизована» велосипедами. Наши разведчики проникли в тыл мотополка, уничтожили подразделение, охранявшее велосипеды, оставленные в балке на время боя, и, заняв круговую оборону, не подпустили к ним бежавших под натиском пехотинцев фашистов.

Возбужденный боем и даже потерявший в горячке фуражку полковник Лапшов тут же распорядился:

— Капитан Онищенко! С сего момента ты у меня мотобатальон.

А встретившись со мной, Афанасий Васильевич радостно воскликнул:

— Эх, захлебнись душа, до чего ж любо-дорого видеть, как фашисты драпают!

Но радость этой маленькой победы и на сей раз была омрачена тяжелыми утратами. В бою погиб заместитель командира 109-го полка по политчасти батальонный комиссар Колесов. 2-я рота, где он находился, оказалась отрезанной от других подразделений. Около двух часов длился ожесточенный бой. И когда наконец кольцо окружения было прорвано, вражеская пуля сразила Колесова. Красноармейцы под огнем вынесли в тыл тело своего любимого политрука, а через несколько дней, уже под Бельцами, в лихом ночном налете на деревню, занятую врагом, они сполна отомстили за его смерть. Бойцы роты истребили около сотни оккупантов, захватили два орудия, штабные документы, много пленных, в том числе капитана румынской королевской армии.

Как-то вечером в период затишья мы с командиром дивизии полковником Ф. Е. Шевердиным обсуждали вопрос о замещении погибших в бою командиров и политработников. Усталое лицо Федора Ефимовича сделалось землисто-серым, суровым. Как и все мы, он уже несколько суток был на ногах, не спал, метался из полка в полк и в целом неплохо руководил дивизией, никогда не теряя нитей управления. Но в первые же дни боев обнаружилась еще одна черта характера комдива: он с повышенной чувствительностью воспринимал гибель близких ему людей, утрачивал порой душевное равновесие, становился каким-то растерянным. А погибли за эти дни почти все командиры батальонов, около пятидесяти процентов политработников дивизии; многие были ранены.

— Надо запретить командирам батальонов и полков возглавлять контратаки, — говорил Шевердин. — Надо что-то предпринять, чтобы сохранить кадры командиров и политработников — костяк дивизии…

Я понимал, что эти мысли комдива вызваны его благими намерениями. Но любой такой запрет был невыполним, да и неуместен. Ведь полковник Шевердин первый не будет следовать им же самим высказанному благоразумному пожеланию.

— Война без жертв не бывает, Федор Ефимович, — сказал я. — Тем более такая война… Выносливость армии определяется умением отдельного человека сражаться до конца и умереть в любой час. А благоразумие отдельных личностей, о которых вы говорите, создает робкую армию…

— Ты мне, Евдоким Егорович, ученых материй не говори, — сердито перебил Шевердин. — Я человек не ученый, а дрюченый. Скажи лучше, кто завтра поведет в бой три батальона, оставшиеся без командиров?

— Командиры рот, взводов, политруки, мы с вами поведем, если потребуется. Ведь личный пример командиров и политработников в бою — это святая традиция…

— Ты меня неправильно понял… Я не против личного примера командиров и политработников. Я против безрассудства и мальчишества… — Помолчав, он добавил: — Того самого безрассудства, какое мы с тобой проявили в первый день войны…

А речь шла о следующем. 22 июня под Бельцами наша эмка мчалась по пыльной дороге в расположение 78-го полка. Вдруг из кукурузной чащобы в машину полетел камень. Остановившись, мы с Шевердиным бросились в кукурузу, сделав наугад несколько выстрелов. Четверть часа продолжали поиски, но, так никого и не обнаружив, вернулись к машине и неожиданно увидели, что двое в штатском метнулись в кукурузу и скрылись теперь уже в противоположной от дороги стороне. Возле машины в пыли лежал смертельно раненный шофер Шевердина. Как потом выяснилось, получасом раньше здесь высадился небольшой вражеский десант, и мы могли натолкнуться на еще большие неприятности. К счастью, появился попутный грузовик. Он взял на буксир нашу эмку и доставил ее в 78-й полк.

А спор наш с Федором Ефимовичем в тот день так и не был завершен. К теме разговора мы, конечно, потом возвращались еще не раз.

* * *

Прорыв противника в оборону 9-й армии создал угрозу флангу и тылу 18-й армии. Поступил приказ разгромить прорвавшиеся на бельцевском направлении вражеские войска силами 48-го стрелкового и 2-го механизированного корпусов. Авиации 9-й армии, которая действовала очень успешно, была поставлена задача прикрыть действия соединений с воздуха, нанести бомбовые удары по войскам противника и его переправам на реке Прут.

48-й стрелковый, 2-й механизированный, а также 2-й кавалерийский корпуса нанесли контрудар во фланг немецким и румынским соединениям, наступавшим на Бельцы. В районе этого города, дотла разрушенного вражеской авиацией, развернулось одно из самых крупных и ожесточенных сражений в полосе Южного фронта. Боевые действия велись днем и ночью, носили очень упорный характер. Под Бельцами сражались все полки 74-й Таманской дивизии. Но особенно геройски дрались бойцы 109-го стрелкового полка полковника А. В. Лапшова. Его заместителем по политчасти был старший политрук Изотов, начальником штаба — капитан Сидоров.

Во второй половине дня 18 июля румынская дивизия, поддерживаемая немецкими танками и подгоняемая фашистскими автоматчиками, предприняла попытку овладеть Бельцами. Главный удар пришелся по участку обороны 109-го стрелкового полка. Но мощным артиллерийским и ружейно-пулеметным огнем атака противника была сразу же сорвана. Он откатился назад, а таманцы без малейшей передышки, не давая захватчикам опомниться, пошли в контратаку. Вражеские войска были отброшены на 8 километров. Воины 9-й роты под командованием младшего лейтенанта Чернова и политрука Марковича атаковали высоту 245,5. Однако с правого фланга, из виноградников, они сами были атакованы противником. Немцев и румын было до батальона. Силы были слишком неравными, и, неся потерн, рота стала отходить. Но в этот момент раздался громовой голос полковника Лапшова:

— Стой! Ни шагу назад! За мной! Коли эту сволочь!

Бойцы, услышав призыв своего бесстрашного командира, снова устремились на высоту. Завязался рукопашный бой. Таманцы истребили десятки вражеских солдат и офицеров и 12 человек захватили в плен. Особенно мужественно дрались сержант Галкин и красноармеец коммунист Васильев. Отличился и полковник Лапшов — он лично уничтожил 6 вражеских солдат. Таким был Афанасий Васильевич Лапшов, воплощение безумной смелости и решительности, любимец красноармейских масс. «Волевой, отчаянно храбрый, чем-то похожий на Чапаева»[12], — писал о полковнике Лапшове командующий Южным фронтом генерал армии И. В. Тюленев.

Я ни при каких обстоятельствах не видел его унылым, подавленным. Высокий, стройный, худощавый, всегда собранный, деятельный. Спросишь, бывало, в какую-нибудь трудную минуту Лапшова:

— Как настроение, командир?

— По уставу: превосходное, — чеканил Афанасий Васильевич, и его тонкое лицо расплывалось в симпатичнейшей улыбке.

* * *

В результате контрударов войск 9-й армии вражеские соединения, наступавшие на бельцевском направлении, понесли большие потери и были не только остановлены, но и отброшены на несколько километров. А 10 июля части 48-го стрелкового, 2-го механизированного и 2-го кавалерийского корпусов на этом же участке разгромили 22-ю и 198-ю пехотные дивизии 11-й армии немцев. Это вызвало большое беспокойство у командования сухопутных войск фашистской Германии. Генерал Гальдер даже специально направил в 11-ю армию генерала Отта, который должен был на месте установить причину поражения. Мы-то видели, что причина неудач у фашистских вояк одна: они, имея громадное превосходство в силах над нашими частями, натолкнулись на несгибаемую стойкость, мужество, волю и самоотверженность советских воинов. И думается, что в воспитании этих качеств у наших красноармейцев и командиров сыграли важную роль политработники.

Политработник на войне… Он делает то же, что и командир: поднимает людей в атаку, заботится, чтобы бойцы были вовремя накормлены, одеты, борется за укрепление дисциплины, совершает марши, ходит в разведку… Словом, показывает во всем личный пример. Является ли личный пример в бою формой политработы? Да, и при этом самой действенной. Высокие слова должны подкрепляться воодушевляющими делами. Личный пример политрука, коммуниста — выражение твердости, несокрушимой воли партии, ее непобедимости, ее права на руководящую роль. Ведь партия сильна мужеством и несгибаемостью каждого коммуниста.

Я убежден, что в первые дни войны личный пример был и самой распространенной формой политработы. Но если заместитель командира по политчасти — политрук — ограничит свои задачи только этим, то проку от его энергии, энтузиазма и даже мужества будет мало. Он должен обладать еще, так сказать, профессиональным мастерством и умело пользоваться им. Если говорить проще, то это прежде всего любить людей. Как певец немыслим без слуха и голоса, так нельзя быть и политработником без доброжелательного и душевного интереса к человеку, без умения стать близким другом всех бойцов и командиров. А это умение требует величайшего такта и безупречной искренности. Я знаю немало людей, желание которых чем-то блеснуть, выделиться среди других, привлечь к себе внимание вредило им. В любви к людям проявляются такт, ум и воля воспитателя, его нравственная и партийная принципиальность, честность и самоотверженность, демократизм и гуманизм, умение быть учителем людей в социальном смысле слова.

«Почему отступаем?..», «Почему не видно наших самолетов?..», «Где наши танки?..», «Куда смотрели до войны?.. Прошляпили!». Эти вопросы и упреки градом сыпались на политработников в первые дни войны. Что сказать этим людям? Утешить, пообещать, что скоро все изменится — значит обмануть. Надо говорить правду, а правда была суровой: впереди — это становилось ясным — нас ожидали еще большие трудности и испытания.

Может быть, это кому-то покажется спорным, но я убежден, что любовь политработника к людям на войне проявляется в постоянной, иногда даже жесткой требовательности к бойцам и командирам. Военный человек приучен во всем к порядку. Он привык ощущать, что рядом всегда чья-то твердая воля и сила. На нас, старших товарищей, боец надеется больше, чем на самого себя. И нет более тревожной, более тяжелой минуты на войне для отдельного красноармейца, подразделения и части, как отсутствие твердой команды в трудные моменты. Люди боятся этого, как пустоты. Но если команда есть — никакие опасности не страшны. Каждый знает, что делать, и уверен: то, что будет делать он, будут делать остальные. Не случайно бойцы в окопах чувствуют себя куда увереннее, чем в одиночных ячейках.

Мы говорим, что политработник должен заботиться о людях. Но забота-то эта должна быть не на словах, а на деле. Идет в бой замполит или политрук первым, отходит последним. Он после всех засыпает и первым пробуждается. Доставили пищу в окопы — позаботься о том, чтобы люди были накормлены, и только потом подкрепись сам. Помните, как писал О. Гончар в романе «Знаменосцы» о заместителе командира полка по политчасти майоре Воронцове: «Он был в полку — как мать в семье. И как мать, он всех выслушивал, утешал, лечил, наказывал, пестовал, сам никогда ни на что не жалуясь. К этому все так привыкли, что почти не замечали его кропотливой, повседневной работы. И только тогда, когда замполит погиб, все сразу поняли, что он для них значил». Очень точно сказано!

Партийно-политическая работа, по сравнению с боевыми действиями, менее четко выражена, она как бы размывается в массе привычных мероприятий, которые проводятся не только замполитами, политруками или агитаторами. Сама эта работа и ее результаты, кроме того, разнесены и подчас далеки по времени. И все-таки эти будничные заботы, направленные на организацию и воспитание масс воинов, являются важнейшим, ничем не заменимым средством по формированию высокого морально-политического духа бойцов, который нужен на войне всегда, но особенно необходим в годину неудач, какие мы переживали в первые дни военных действий.

Мы делали тогда все, чтобы партийно-политическая работа в дивизии не прекращалась ни на минуту. Давалось это непросто. Прежде всего мы довели до личного состава соединения программные документы партии по мобилизации сил страны на отпор врагу, на достижение победы. В дивизионной газете «Таманец» были опубликованы заявление Советского правительства от 22 июня 1941 года и речь И. В. Сталина по радио 3 июля. Как и в первые дни гражданской войны и иностранной интервенции 1918–1920 годов, партия и правительство в начале войны обратились к народу со словами суровой правды. Советские люди верили в силу социалистического строя, в партию, в ее способность организовать отпор агрессору и его разгром.

Коммунистическая партия, вооружая советский народ широкой, поистине всеобъемлющей программой борьбы против немецко-фашистских захватчиков, важное значение придавала партийно-политической работе в армии и на флоте. Организуя ее, Центральный Комитет ВКП(б) руководствовался ленинскими положениями о защите социалистического Отечества, о роли морального фактора в войне.

Выполняя указания ЦК партии, Главное управление политической пропаганды Красной Армии развернуло активную деятельность. Уже в первые дни войны в войска были направлены важные директивы, в которых излагались требования к военным советам, политорганам, партийным организациям полностью подчинить свою деятельность основной задаче — разгрому немецко-фашистских захватчиков и перестроить партийно-политическую работу в соответствии с новой обстановкой. В первые дни войны она направлялась на повышение бдительности, ликвидацию элементов беспечности и благодушия, воспитание ненависти к врагу и сознания высокого долга перед Родиной, ответственности за ее судьбу.

Основные требования к партийно-политической работе в новых условиях я изложил на небольшом совещании командования дивизии во время затишья. Они были опубликованы в газете «Таманец».

О каких же особенностях деятельности партполитаппарата шла речь?

Прежде всего надо было довести до сознания каждого красноармейца то, что страна оказалась в величайшей опасности. «Совнарком СССР и ЦК ВКП(б) заявляют, — говорилось в директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 года, — что в навязанной нам войне с фашистской Германией решается вопрос о жизни и смерти Советского государства, о том — быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение»[13]. Суровая правда должна была всколыхнуть массы воинов.

Партия требовала далее покончить с благодушием и беспечностью, повысить бдительность воинов, в том числе и тыловых частей, довести до высших пределов собранность, боевую готовность всех подразделений. В передовой «Правды» от 28 июня было хорошо сказано об опасности шапкозакидательских настроений. «Враг силен, — говорилось в статье, — было бы легкомыслием недооценивать его силы… Нельзя тешить себя мыслями о легких успехах». Все это в полной мере относилось и к нам. Мы знали, что у некоторой части бойцов и командиров проявлялась недооценка силы румынских войск. Успешные боевые действия против 13-й и 17-й пехотных дивизий, захват большого количества пленных, проявлявших антинемецкие и антивоенные настроения, могли создать ошибочное мнение, что румынские войска при первых же неудачах прекратят войну. Но это не соответствовало действительности. Румынские войска действовали совместно с солдатами 11-й немецкой армии. Их, как правило, гнали в бой немецкие автоматчики и поддерживали фашистские танки.

Чрезвычайно важно было также вселить в сознание воинов уверенность в победе над врагом, повести решительную борьбу не только с шапкозакидательством, но и с переоценкой сил и возможностей гитлеровских войск, способной породить неверие в собственную мощь, растерянность и панику. Для этого следовало шире использовать примеры из героической истории нашей Родины. А история свидетельствовала, что русские солдаты входили победителями в Берлин, а немцам не доводилось вышагивать по брусчатым мостовым нашей столицы.

Мы должны были организовать беспощадную войну с дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, беспощадно уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, преодолеть танкобоязнь и страх окружения. Трусов и паникеров требовалось расстреливать на месте.

Новой была для нас и задача воспитания у бойцов ненависти к захватчикам. Надо было всеми формами и методами работы звать их к беспощадному уничтожению орд, вторгшихся на нашу землю. Каждый захватчик, говорили мы, который топчет нашу священную землю, — фашист, и ты, воин, должен убить его!

Как и в мирное время, мы продолжали обеспечивать во всем передовую роль командиров и политработников, коммунистов и комсомольцев. Каждый понимал, что одно дело — пример, показанный в мирные будни армейской жизни, и совсем иное — в боевой обстановке. Здесь требовались уже не только высокая сознательность и трудолюбие, но и беспредельное мужество, концентрированная воля, осознанное презрение к смерти, каждоминутная готовность человека к самопожертвованию во имя достижения победы над врагом. Через газету «Таманец», листовки, передаваемые по цепи, путем устной агитации мы с первых дней войны пропагандировали героев боев, делали передовой ратный опыт достоянием всех бойцов и командиров.

Наконец, особое значение сейчас приобретала задача воспитания красноармейцев и командиров в духе советского патриотизма, дружбы между народами нашей страны, беспредельной преданности своей Отчизне, ленинской партии, которая стала очень активно пополняться за счет приема в ее ряды воинов, отличившихся в боях. Партийно-политическая работа должна была стать важнейшим средством, обеспечивавшим высокий боевой дух бойцов и командиров дивизии и их моральное превосходство над противником.

В соединении в эти тяжелые дни не раз бывал командир корпуса генерал Р. Я. Малиновский. Он обращал особое внимание на необходимость повышения стойкости войск, на пропаганду военных знаний, передового опыта.

— Теперь нашей академией стала война, — говорил Родион Яковлевич. — На опыте лучших бойцов и командиров, политработников все должны учиться тому, как успешнее бороться с танками и самолетами противника, как распознавать хитрости и коварство врага…

* * *

Суровый экзамен первых боев воины дивизии выдержали успешно. Это окрыляло всех — от командира соединения до рядового бойца, вселяло в них уверенность в собственных силах. Но самые трудные испытания, конечно, еще были впереди.

Учитывая тяжелое положение войск Юго-Западного фронта, Ставка Главного Командования в первых числах июля передала в его состав 7-й стрелковый корпус, ранее предназначавшийся для Южного фронта, а затем из его состава были переданы Юго-Западному фронту 16-й механизированный корпус и три стрелковые дивизии. В результате на Южном фронте к 11 июля осталось всего 20 дивизий, в то время как силы противника, наступавшего в его полосе, значительно возросли. Это позволило противнику на направлениях главного удара — могилев-подольском и бельцевском — достичь большого превосходства в силах и средствах. Вскоре 48-й корпус оказался в полуокружении. Начались тяжелые бои.

Теперь, когда я смотрю на карту действий Юго-Западного и Южного фронтов по выгнутым дугам основных направлений наступления фашистских войск, ясно представляется вся картина начального периода войны в их полосах. Но в сорок первом этой карты перед нами не было. Порой даже командир дивизии не имел карты направления отхода. Связь с соседями и штабом корпуса постоянно нарушалась, оборона носила очаговый характер.

В эти трудные дни с особой силой проявились высокие командирские качества Р. Я. Малиновского. Родион Яковлевич даже в самых сложных ситуациях был спокоен, несуетлив, не имел привычки повышать голос, всегда сохранял уверенность в себе. Его манера поведения, выдержка возвращали хладнокровие и собранность подчиненным командирам. Это хорошо было видно на примере командира нашей дивизии полковника Ф. Е. Шевердина. Если в боях на реке Прут, под Бельцами, он, спокойный и мужественный по натуре человек, четко и уверенно управлял частями в сложных боевых условиях, то во время отступления, бывало, становился замкнутым, раздражительным, утрачивал порой душевный огонек, задор, что было в общем-то самой яркой чертой его характера.

— Не нравится мне ваше настроение, полковник, — сказал как-то Родион Яковлевич комдиву. — Командир, который даже на минуту потеряет веру в себя, обрекает руководимые им войска на поражение. Я хотел бы вас, Федор Ефимович, всегда видеть тем лихим и горячим рубакой, каким давно знаю…

Разговор комкора, к счастью, возымел действие, и, мне кажется, главным образом потому, что за его словами стоял яркий пример самого Родиона Яковлевича.

Командир 48-го корпуса генерал Р. Я. Малиновский даже в условиях, когда оборона войск не имела сплошного фронта, никогда не терял нитей управления частями и соединениями. Конечно, были случаи, когда связь между штабами корпуса и дивизий нарушалась, но всегда срочно принимались меры для ее восстановления. Это достигалось прежде всего дублированием. В первые дни войны соединения корпуса захватили большое число немецких мотоциклов. Большинство из них использовались для поддержания связи в звеньях корпус — дивизия, дивизия — полк. Активно использовались и радиостанции. Командир корпуса строго взыскивал с тех штабов дивизий и командиров, которые неумело и неохотно пользовались этим видом связи.

Отступали части корпуса на стыке 11-й немецкой и 4-й румынской армий. И это обстоятельство Р. Я. Малиновский умело использовал. Силами одной из дивизий он отражал атаки немцев, другое соединение прорывало кольцо окружения на участке румын, а третье выводилось из окружения для занятия выгодного оборонительного рубежа.

Но даже при таком гибком маневрировании активные боевые действия вести было чрезвычайно трудно. Отрицательное влияние здесь имело и то обстоятельство, что реки Прут, Днестр и Южный Буг протекают с северо-запада на юго-восток, и фашистское командование, сковывая части корпуса, оборонявшие эти водные рубежи, основными силами наносило удар в юго-восточном направлении в целях выхода нам во фланг и в тылы. Так что почти всегда приходилось обороняться перевернутым фронтом от наседавшего с северо-востока противника. В этих условиях было трудно использовать в обороне инженерные сооружения и заграждения, которые помимо естественных водных рубежей имелись в районе действий корпуса.

С 22 июня по 25 июля под угрозой окружения с северо-запада, а иногда и с северо-востока мы отступали к Днестру, а к середине августа — к Южному Бугу. Ни один километр территории не отдавался врагу без боя. И хотя части отходили на юго-восток, все время будучи в полуокружении, пробивался корпус как цельное боевое соединение. Ни один полк, ни одна рота не были полностью окружены противником. Если такая опасность создавалась, на помощь всегда приходили командование дивизии и корпуса, другие части и подразделения.

…Дороги отступления… Равнинные, выжженные солнцем поля юга Украины, созревшие, наполовину убранные хлеба, пепелища, пожарища… Колонны отходящих войск и беженцев… Трудно народу, трудно армии. Неисчислимые беды свалились на их плечи. В каждой семье — горе. И все ждут, что завтра может прийти еще большая беда, все болеют душой за близких, родных, ушедших сражаться.

Суровы, скорбны глаза взрослых, не по годам серьезны лица подростков, детей. Я никогда не забуду двенадцатилетнего Василька. Говорит, что во время бомбежки погибла его мать, а отец, командир Красной Армии, на фронте. В двенадцать лет он стал главой семьи: братишке десять лет и сестренке четыре. По-взрослому рассудительный Василек рассказывает комкору о своих скитаниях:

— Из Львова мы. Доехали до Могилев-Подольска, а там нас и захлопнули фрицы. Ни назад нельзя — там фашистские танки, ни вперед — переправу через Днестр разбомбили немецкие летчики. Там и мамку вбили…

На Васильке — немецкий френч с погонами майора. Но немецкие пуговицы с шершавыми дюралевыми оспинками срезаны и на их место пришиты красноармейские, со звездой.

— Нужны мне их свинячьи пуговицы… А френч я у одного немецкого герра майора раздобыл, — продолжал Василек. — А что мне было делать? Нашу повозку с барахлом разбомбили, и я остался без пиджака. А тут, смотрю, висит новенький френч на дереве. Майор, правда, умывался в речке шагах в десяти. Ну я и того… Ох и лютовал, видно, зверюга, когда обнаружил, что френч кто-то стырил.

— Воздух! — послышался вдруг чей-то возглас.

Мы подняли головы. На деревню заходили для бомбежки немецкие самолеты.

— Ховайтесь, товарищи командиры, это «хейнкели». Сейчас пикировать будут. Они нахальные, — сказал Василек и, подтолкнув сестренку и брата к щели, юркнул туда же.

Сбросив свой смертоносный груз, бомбовозы на сей раз безнаказанно улетели. Пахло гарью. Слышалось чье-то рыдание. Жалобно ржали раненые лошади. Санитары оказывали помощь раненым. Возле своей повозки уже хлопотал Василек. У него очередная беда: убило тощего гнедого меринка, которого малыш раздобыл тоже у немцев.

Родион Яковлевич присел рядом с пригорюнившимся Васильком, прижал его к себе и с дрожью в голосе сказал:

— Я помогу тебе, Вася, чем смогу. — Генерал решительно поднялся и, обращаясь ко мне, приказал: — Товарищ комиссар! Накормите детей, а потом выделите санитарную машину и сопровождающего, отвезите их в Первомайск и сдайте в детдом…

Василек поднял веснушчатое лицо на генерала; в его глазах застыли и недоумение, и благодарность, и детская нежность к этому угрюмому на вид человеку. По щекам мальчишки покатились крупные, как горошины, слезы.

Что творилось в душе Родиона Яковлевича в те минуты?.. Может, вспомнил он свое — безотцовское, холодное и босоногое — детство. Пыльные шляхи, знойное солнце юга Украины. Бредут по этим дорогам в поисках счастья тысячи людей — старики, молодицы с детишками. По ним пришлось побродить со своей матерью, заботясь о заработке, и маленькому Родиону. Только бы был кусок хлеба!.. Горек и скуден был этот кусок и для батрака у графа Гейдена, и для мальчика на побегушках в галантерейном магазине одесского купца… Безрадостными были мальчишеские годы комкора, такими же горькими и печальными, как растоптанное войной детство Василька, его брата и сестренки, многих тысяч обездоленных мальчишек и девчонок, топавших тогда на восток…

* * *

Во второй половине июля — начале августа части 48-го корпуса оборонялись между Днестром и Южным Бугом. А на главных направлениях Южного фронта противник, прорвав оборону, вышел на северо-востоке к Первомайску, а на юге — к Тирасполю. Понадобились невероятные усилия бойцов и командиров корпуса, чтобы, отбиваясь от наседающих сил противника с фронта и непрерывно атакуя вражеские части, обходившие с правого фланга и тыла, размыкать вражеские клещи, избегать угрозы окружения.

В конце июля поступило тревожное сообщение: танки врага прорвались с севера и захватили Первомайск и Балту. В Балте находились семьи командиров и политработников 48-го стрелкового корпуса и 74-й дивизии. Р. Я. Малиновский приказал полковнику Ф. Е. Шевердину выделить небольшой отряд, усилить его танками и артиллерией, ворваться в Балту, освободить семьи военнослужащих и, если удастся, эвакуировать их на восток. Выбор пал на командира батальона капитана Бурика. В дивизии к этому времени было уже немало трофейной техники и оружия. Все разведчики, например, были вооружены немецкими автоматами типа шмайсер. Немало имели мы немецких противотанковых пушек и автомашин. Батальон капитана Бурика насчитывал не больше 80 человек. 5 трофейных автомашин с красноармейцами, артиллерийская батарея, 4 танка и 2 трофейных бронетранспортера — вот и весь отряд. Проделав более чем стокилометровый марш, к вечеру он подошел к Балте.

Капитан Бурик установил, что в городе находится пока небольшое танковое подразделение гитлеровцев. Ночью отряд ворвался в Балту, уничтожил оккупантов, понеся незначительные потери, захватил 6 танков и 8 бронетранспортеров. Утром семьи военнослужащих были посажены на машины и отправлены в Кировоград.

Но в середине дня к Балте внезапно подошли основные силы немецкой танковой дивизии. Отряд капитана Бурика принял неравный бой. Немногие наши бойцы остались в живых и только через некоторое время вернулись в дивизию. От них мы и узнали о подвиге отряда. В последнем бою погиб и капитан Бурик.

А спустя двадцать лет мне, тогда члену Военного совета Туркестанского военного округа, позвонил Министр обороны СССР Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский.

— Евдоким Егорович, не помнишь ли ты фамилию того энергичного боевого капитана, — спросил он, — который блестяще справился с задачей эвакуации семей военнослужащих из Балты?

— Товарищ Маршал Советского Союза, — сказал я, — вопрос слишком неожиданный, с ходу не могу припомнить, запамятовал…

— Эх, комиссар! — с досадой произнес Родион Яковлевич. — Как же мы с тобой такого человека забыли! — Министр положил трубку.

Забыли?.. Такое не забывается. Высок. Подтянут. Худ. Иссипя-черные волосы. Нос крючком. Тонкие, подвижные черты лица. Во всем облике капитана было что-то дико-красивое, цыганское. Снаряжая отряд и беседуя с капитаном, я еще подумал: «Такой не струсит…» Так как же его фамилия? Передо мной лежала газета «Красная звезда» за 22 июля 1964 года. В ней было напечатано письмо Национального героя Франции лейтенанта Красной Армии В. Порика к соратникам по борьбе, описаны его подвиги в движении Сопротивления во Франции. Там же публиковался и Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении ему звания Героя Советского Союза посмертно.

Порик… Эта фамилия чем-то похожа на фамилию того героя боев за Балту… Да, капитан Бурик. Конечно, его фамилия Бурик.

Звоню в Москву.

— Товарищ Маршал Советского Союза, вспомнил фамилию нашего героя, — обрадованно доложил я. — Это был капитан Бурик.

— Вот-вот, Бурик, правильно. Спасибо, Евдоким Егорович, комиссарская память на людей тебе не изменила. Очень рад. Я тут между делом копаюсь в памяти прошлого.

Хотелось бы оставить какие-нибудь записки потомкам. До свидания!

…Итак, пал Первомайск, пала Балта.

Мы в штабе и политотделе дивизии много раздумывали тогда, в чем причина наших неудач. Внезапность внезапностью, вероломство врага вероломством, превосходство гитлеровцев в силах превосходством, но ведь все этим не объяснить. Сходились на том, что недостаточное знание противника, общей обстановки на фронте было характерным в начале войны для штабов фронтов, объединений и соединений. Это зачастую позволяло врагу ошеломлять советские войска внезапностью действий, выходить на фланги, в тыл и окружать их. При этом важную роль играло, конечно, то, что немецкие части были более мобильными, моторизованными, насыщенными танками и бронетранспортерами, а наша и без того слабая маневренность еще более снижалась из-за воздействия немецкой авиации, господствовавшей в воздухе.

Все это требовало от командиров и штабов дивизий, полков находить способы добывания постоянной информации о противнике. Для этого использовались местные линии связи там, где они уцелели. Офицеры разведки звонили в близлежащие деревни и спрашивали о положении там. Способ, конечно, примитивный, но иногда и он позволял нам получать необходимые данные. Были случаи, когда на противоположном конце провода советские граждане отвечали, что населенный пункт занят немцами, рассказывали о количестве войск противника, о наличии танков. Но не обходилось и без курьезов. Бывало, что мы соединялись уже не с сельсоветом или правлением колхоза, а со штабом немецкой части, занявшей к этому времени село.

Неоценимую помощь штабу дивизии в добыче разведданных оказывал политотдел дивизии и его начальник — батальонный комиссар Воронков. Он сам почти всегда находился в полках, батальонах, ротах. Информацию из тех полков, где начподив не успел побывать, он получал по телефону. Это позволяло ему частенько поправлять начальника штаба дивизии полковника Богдановича во время его докладов обстановки командиру. Сначала это, кажется, даже сердило начальника штаба, а потом он пользовался данными Воронкова как полученными из самого достоверного источника.

В качестве офицера по работе среди войск противника в политотделе работал старший политрук Мусти, немец по национальности. Однажды его переодели в форму обер-лейтенанта вермахта, снабдили подлинными документами и на трофейном мотоцикле направили в тыл к немцам. Сделать это было нетрудно, так как сплошного фронта не было. Первый опыт удался. А со временем старший политрук Мусти так вошел в роль, что был просто своим в тылу врага. Он находился там сутками, вместе с фашистами ночевал, кормился и конечно же добывал ценнейшие данные.

На одном из совещаний в штабе дивизии, где присутствовал командир корпуса, батальонный комиссар Воронков доложил, что Вознесенск захвачен немецкими танкистами.

— Вознесенск? — недоумевая, переспросил генерал Р. Я. Малиновский. — Это же в ста пятидесяти километрах от Котовска, в нашем тылу… Откуда у вас такие сведения?

— Только что прибыл оттуда старший политрук Мусти, товарищ генерал.

— Ну-ка вызовите сюда этого паникера, — строго сказал Родион Яковлевич.

Через десять минут в дверях появился стройный офицер в форме немецкого обер-лейтенанта.

— Товарищ генерал! — доложил он. — Старший политрук Мусти по вашему приказанию прибыл!

Родион Яковлевич внимательно посмотрел на вошедшего, улыбнулся и мягко сказал:

— Докладывайте, что там в Вознесенске.

А произошло следующее. 6-я и 12-я армии Юго-Западного фронта вели тяжелые оборонительные бои, начиная от самой границы. Противник держал их в полуокружении. В конце июля Ставка приняла решение о передаче этих армий Южному фронту. Обе они были сильно измотаны. Поспешный отход этих объединений оголял правый фланг Южного фронта, где находился и 48-й стрелковый корпус. Опасность усугублялась еще и тем, что в районе южнее Умани противнику удалось взять в клещи значительные силы этих двух армий. Кольцо окружения замкнулось в Первомайске. Будучи тяжело раненными, попали в плен командующий 6-й армией генерал-майор И. Н. Музыченко и командующий 12-й армией генерал-майор П. Г. Понеделин, который был назначен командующим этой группой. Между Юго-Западным и Южным фронтом образовался разрыв. В него, не встречая организованного сопротивления, лавиной устремились немецко-фашистские войска в направлении Первомайск, Запорожье. Войска 9-й и 18-й армий оказались в полуокружении. По всему было видно, что противник и им готовит западню.

Нужны были срочные меры по организованному отводу войск 9-й и 18-й армий. Между тем сверху шли приказы: «Ни шагу назад!», «Бейтесь до последней капли крови!». Мы продолжали вести тяжелые оборонительные бои, неся большие потери, а противник замыкал кольцо вокруг нас.

Наконец-то поступил приказ на отход. Это были самые мрачные дни для войск Южного фронта. Из уманского окружения с боем прорывались на восток небольшие группы бойцов. Части 9-й и 18-й армий перемешались. Обороняться приходилось с запада и севера, а иногда и с востока. Мы контратаковали противника с востока на Котовск, а местные жители говорили нам: «Не туда наступаете, бойцы, немецкие танки у вас в тылу…»

Фашисты всячески пытались посеять панику среди отступавших войск. Войска буквально забрасывались листовками, засылались в наш тыл и провокаторы. В листовках утверждалось, что сопротивление бесполезно, что Москва и Ленинград давно захвачены германской армией и что всех, кто перейдет к немцам, отпустят домой. Чтобы посеять рознь между нашими воинами, гитлеровцы сбрасывали листовки для украинцев, представителей среднеазиатских и кавказских национальностей, в которых подстрекали их против великого русского народа, призывали не слушаться командиров, убивать комиссаров.

Важнейшей задачей партийно-политической работы в этих условиях явилось разоблачение вражеской пропаганды. Я поставил командирам и комиссарам частей, политрукам задачу разъяснять всему личному составу временный характер тех больших трудностей, которые встали перед нашим народом и Красной Армией. Надо было всеми формами пропаганды и агитации обеспечить организованный отход, убедить воинов и местное население, что отступление не бесконечно, что Красная Армия разобьет фашистов и освободит Украину, всю советскую землю от ненавистных захватчиков.

Вновь и вновь внимание командиров и политработников было обращено на необходимость воспитания у воинов жгучей ненависти к врагу. В дивизии уже было несколько командиров и красноармейцев из 6-й и 12-й армий, которые испытали на себе «прелести» фашистского плена, о которых трубили фашистские листовки. В дивизионной газете стали регулярно публиковаться сообщения очевидцев о зверствах гитлеровцев на временно оккупированной территории, об их варварском отношении к военнопленным.

Красноармеец Мажар, бежавший из плена, рассказывал, что в Белой Церкви он видел разграбленные квартиры, заколотую женщину с ребенком на руках, трупы стариков. В селе Каменка немцы сожгли заживо молодую жену комиссара Красной Армии…

Капитан Красноюрченко писал в газете об обращении гитлеровцев с советскими военнопленными. На вспаханном поле фашисты огородили колючей проволокой небольшой квадрат земли и загнали туда военнопленных. Четыре дня им не давали ни воды, ни пищи, а на пятый принесли вонючее варево из концентратов, испорченных керосином. Начались дожди, и грунт под ногами узников превратился в сплошное месиво. Вспыхнула дизентерия, и мертвых стали возами вывозить в овраг. Раненым не оказывалось никакой помощи. Раны у всех гноились. По утрам фашистские палачи ходили по лагерю и тех, кто от слабости был не в силах подняться, добивали выстрелами из винтовок, прикладами или кололи штыками.

Такие заметки вызывали у красноармейцев и командиров священную ненависть к фашистам, и они дрались с еще большим упорством, стойкостью и героизмом.

Напряжение росло с каждым днем. На нервы бойцов особенно сильно влияла гитлеровская авиация, которая, как правило, своими ударами готовила атаки танков. У неустойчивых, недостаточно закаленных духом людей появилась танкобоязнь, и со вспышками этой «болезни» нам приходилось встречаться не раз.

…Дорога вдоль Южного Буга. Теплая украинская ночь. Я вел обоз с боеприпасами. Снабжение дивизии снарядами, патронами и продовольствием давненько уже осуществлялось с большими перебоями. Моя машина шла в середине обоза. Боеприпасы мы должны были доставить к рассвету — утром предстоял жаркий бой. Повозочные подремывали на подводах. Многие из них — мобилизованные из местного населения — даже не успели получить армейское обмундирование.

Светила луна, небо обшаривали лучи прожекторов, где-то над нами нарастал гул нескольких «юнкерсов». Неподалеку слева ухнуло несколько разрывов бомб. Видимо, фашистские летчики заметили скопление советских войск.

И тут, словно по какому-то сигналу, медлительный обоз пришел в неистовое движение. Возчики погнали лошадей, повозки начали сталкиваться, валиться в канавы. Ругань, ржанье коней, крики: «Танки!», «Окружают!», «Стой!», «Назад!».

Неужели людей обуял такой испуг от нескольких бомб, сброшенных где-то рядом? Я приказал поставить машину поперек дороги. На нас мчалась успевшая развернуться в обратную сторону повозка. Обозник нахлестывал лошадей. Пришлось сделать несколько выстрелов в воздух. Повозка остановилась.

— Танки! — пробормотал пожилой боец. — Окружают…

Я-то хорошо знал, что никаких танков противника нет и быть не могло. Ездовых страшили огоньки выстрелов наших зениток, расположенных справа и слева от дороги. Вскоре на дороге стало все спокойно, и обоз вовремя прибыл по назначению.

Утром я продиктовал в дивизионную газету заметку, в которой рассказал, как ночью огоньки выстрелов своих зениток необстрелянные бойцы приняли за танки противника, и высказал ряд рекомендаций по обучению командиров и красноармейцев тактике ночного боя. Молодой боец поэт Петря Крученюк опубликовал там же сатирические стихи о паникерах.

Поредевшие подразделения дивизии пришлось пополнять юношами и пожилыми людьми, призываемыми военкоматом. Появились новые заботы. Новобранцев, в том числе и многих добровольцев, не во что было одеть, нечем было вооружить. К тому же это были либо безусые семнадцатилетние юнцы, либо люди старше пятидесяти пяти лет. Ведь мужчины нормальных призывных возрастов давно ушли на фронт после объявления мобилизации.

Необстрелянный боец… Он доставлял нам массу забот в течение всей войны. Но особенно много хлопот было с ним в первые месяцы боевых действий. Молодого, как говорится, не нюхавшего пороху бойца в те трудные дни нельзя было оставлять наедине с собой. Я имею в виду даже храброго парня. Юношеская храбрость небрежна и легкомысленна, она у бойца не от веры в себя, а от плохого знания трудностей. Его храбрость — бравада. Поэтому и гибло молодых красноармейцев больше, чем пожилых — обстрелянных, бывалых. Они плохо окапывались, зачастую теряли малые саперные лопатки, каски, неважно следили за оружием.

Однажды генерал Р. Я. Малиновский сказал:

— Я думаю, что в молодом бойце столько же смелости, сколько и слабости, страха перед опасностью. Он себя боится гораздо больше, нежели врага. Поэтому важно изменить его мнение о своих силах.

Справедливость этих слов комкора подтверждалась повседневной действительностью. От кого, кроме необстрелянных бойцов, можно было слышать: «Да что мы этих вшивых фрицев не остановим?», «Не знаем, как вы тут воевали…», «Скорей дайте мне оружие, и мы еще покажем фашистам, где раки зимуют!».

У других быстрое продвижение гитлеровских войск в глубь нашей страны порождало чувство неизбежности отступления. Им казалось, что где-то в нашем тылу подготавливаются мощные сооружения типа линии Мажино или Зигфрида, что придет время — врагу будет дано генеральное сражение, он будет остановлен, а потом и повернет вспять.

Мы принимали все меры к тому, чтобы разоблачить лживость фашистской пропаганды, создавшей миф о непобедимости гитлеровской армии и стремившейся использовать ее временные успехи для подрыва морально-политического духа советского народа. В беседах с бойцами, на страницах печати командиры и политработники дивизии внушали людям уверенность в том, что, как бы ни были велики первоначальные успехи гитлеровцев, их ждет на нашей земле неминуемая гибель. Приходилось всеми формами партийно-политической работы приглушать самоуверенность одних и раскрывать несбыточность так называемой тактики заманивания, которой утешали себя другие.

В целом же среди красноармейцев и командиров соединения, несмотря на все более усложняющуюся обстановку, царило боевое настроение. Отступая, мы каждый день били немецких и румынских захватчиков, и били чувствительно.

* * *

В ожесточенных боях росла и крепла партийная организация дивизии. За полтора месяца непрерывных боев свыше 300 человек стали членами ВКП(б) и больше тысячи — кандидатами в члены партии. Коммунисты и комсомольцы находились в первых рядах бойцов. Комиссары, политруки, агитаторы обеспечивали выполнение боевых задач не только страстным большевистским словом, но и личным примером мужества и бесстрашия. Как известно, в первые месяцы войны награждения бойцов и командиров производились редко. Но все же в 74-й Таманской за первый месяц боев более 100 коммунистов и 68 комсомольцев были удостоены орденов и медалей СССР.

Фашисты лютой ненавистью ненавидели комиссаров, политработников, коммунистов, комсомольцев и боялись их. Недаром же еще в мае 1941 года генерал Кейтель специальным приказом предписывал поголовно расстреливать всех пленных комиссаров и политработников Красной Армии[14].

А в сентябре 1941 года генерал для особых поручений при главнокомандующем сухопутными войсками фашистской Германии писал, что военные комиссары «являются главными организаторами ожесточенного и упорного сопротивления»[15].

И все же огромное превосходство противника в силах брало верх. Кризисное положение, складывавшееся для войск Южного фронта, нарастало с каждым днем. После того как 5 августа немецкие войска вышли к Днепру в полосе Юго-Западного фронта, гитлеровское командование получило возможность повернуть значительные силы на юг для удара во фланг и тыл Южному фронту. Одновременно противник нанес несколько мощных ударов в стык 9-й и Отдельной Приморской армии и разорвал фронт на две части.

Случилось то, чего мы с опасением ждали, но, к сожалению, не в силах были предотвратить. Обе армии Южного фронта оказались в тяжелом положении. Приморская отошла на юг в район Одессы и закрепилась на подступах к городу. В особо трудном положении оказалась 9-я армия. Ей пришлось отражать удары трех армейских корпусов 11-й немецкой армии (8 дивизий) и вести борьбу с корпусом, стремившимся отрезать объединению пути отхода.

За восемь суток упорнейших и непрерывных боев наши войска заметно ослабли. Отсутствие резервов не позволяло осуществить сколько-нибудь эффективный маневр с целью воспрепятствовать противнику обойти открытый правый фланг армии, на котором находился корпус генерала Р. Я. Малиновского. Полоса обороны корпуса растягивалась и поворачивалась на север и северо-восток.

Вечером 10 августа из немецких тылов возвратился старший политрук Мусти. Он с тревогой сообщил, что из Кривого Рога вдоль реки Ингулец на Николаев движется немецкая 16-я танковая дивизия. Она, видимо, имеет задачу замкнуть кольцо окружения 9-й армии в Николаеве. Так, по крайней мере, нашего политрука информировал командир немецкого танкового батальона, с которым тот разговаривал. Вскоре в дивизию прибыл командир корпуса. Почерневший, исхудавший, в пропыленной форме, Родион Яковлевич мгновенно принял решение снять с занимаемых позиций 109-й полк А. В. Лапшова (в который раз уже именно этот полк!) и на трофейных машинах направить его в Николаев в качестве первого прикрытия. Больших сил ни командир корпуса, ни командующий 9-й армией выделить не могли. Генерал Малиновский отдал также распоряжение об организованном, но ускоренном отходе на переправы в Николаеве.

Вместе со 109-м стрелковым приказано было отправиться и мне.

— На вас вся надежда, — сказал на прощание командир корпуса. — Прикройте Николаев до нашего подхода. Подчините себе все воинские части и подразделения, свяжитесь с партийными и советскими организациями города, поставьте в строй народное ополчение. От ваших действий зависит теперь судьба всей девятой армии.

— Сделаем все, что в наших силах, товарищ генерал, — ответил я комкору.

Однако противнику удалось нас упредить. Когда мы въехали в город, который был сильно разрушен немецкой авиацией — воронки на улицах, многие дома разрушены, на восточной окраине пожары, — с немецкими танками уже вел неравный бой зенитный дивизион. Его позиции располагались у шоссе, ведущего на восток к Днепру, на Херсон. Стремясь перерезать этот путь отхода, гитлеровцы направили туда группу танков. Узнав об их приближении, командир дивизиона майор Шевелев приказал опустить стволы орудий. Расчеты вначале удивились такой команде: ведь над городом показались «юнкерсы». Но майор рассчитал правильно: самолеты представляли сейчас меньшую опасность. Подпустив танки на расстояние прямого выстрела, артиллеристы открыли огонь. Восемь машин из девятнадцати загорелись в течение нескольких минут.

Внезапный удар противника был отражен. Это позволило 109-му полку своевременно занять оборону. Как всегда, полковник А. В. Лапшов и здесь проявил хладнокровие, умение найти выход из трудной ситуации. Навстречу грохочущим, изрыгающим огонь машинам пошли его герои со связками гранат. Вплотную подползая к танкам, бойцы бросали их под гусеницы, забрасывали машины бутылками с горючей жидкостью. Это была яростная атака людей на танки. Редел строй таманцев, но крестоносные стальные громадины частыми кострами запылали на поле боя.

Может быть, это кому-то, не побывавшему на передовой, покажется странным, но на войне наряду с самым главным почему-то остается в памяти природа. Любоваться ею, конечно, приходилось редко, но интересовались этим все. И это понятно. Ведь боевая жизнь каждого проходит на природе и от нее во многом зависит. Не зря в оценке обстановки учитываются условия местности, время года и суток. Сколько названий местечек, деревень и хуторов, пройденных во время войны, улетучилось из памяти… Но никогда не забудется какая-нибудь переправа, где ты участвовал в жестокой рукопашной схватке, зеленая луговина между рекой и лесом, тишина и спокойствие, которые оказались такими предательскими, или вертлявая лесная дорога, что завела тебя в фашистскую ловушку…

Мне на всю жизнь запомнился песчаный левый берег Ингульца, поросший кустами ивняка и лозы, из-за которых то и дело либо выползал фашистский танк, либо летела связка гранат под его гусеницы.

Бой длился весь день 13 августа. Воины 74-й стрелковой здорово потрепали 18-ю танковую дивизию фашистов и выполнили задачу чрезвычайной для всей 9-й армии важности: удержали плацдарм на левом берегу Ингульца. Однако, когда основные силы нашей 9-й армии отошли к Николаеву, немецкая танковая дивизия и мотодивизия «Адольф Гитлер», оставив полк Лапшова в покое, километрах в трех — пяти от берега Ингульца замкнули кольцо, преградив путь отхода к Днепру.

15 августа полковника Ф. Е. Шевердина и меня вызвал командир корпуса генерал Р. Я. Малиновский. Начали обсуждать, как выйти из сложившейся ситуации. Комкор решил построить боевые порядки в три эшелона: в первом эшелоне — 74-я дивизия, которая уже заняла исходное положение для наступления на левом берегу Ингульца, а две другие дивизии прорывают фронт окружения, размыкают фланги и дают возможность эвакуировать тылы и раненых.

Во время совещания начальник штаба корпуса генерал А. Г. Батюня вышел в соседнюю комнату и тут же возвратился. Обычно спокойный, уравновешенный, он был сейчас взволнован.

— Товарищ комкор, — обратился А. Г. Батюня к Р. Я. Малиновскому, — на мосту через реку Синюха появились танки!

— Сколько? — спокойно спросил Родион Яковлевич. Через минуту начальник штаба доложил:

— Восемь, товарищ комкор.

Танки оказались нашими. В одном из них находился командующий Южным фронтом генерал армии И. В. Тюлепев. Он только что совершил рискованный перелет через линию фронта, попав при этом под сильный огонь немецких зениток. Летчику с трудом удалось приземлиться на восточной окраине Николаева.

Прибыв в штаб 48-го корпуса, И. В. Тюленев срочно вызвал командующего 9-й армией генерала Я. Т. Черевиченко, командира 2-го кавалерийского корпуса генерала А. П. Белова.

Поскольку на восточном берегу Ингульца был 48-й корпус, командующий фронтом обратился к Р. Я. Малиновскому:

— Что вы намерены предпринимать для выхода из окружения?

Родион Яковлевич изложил свой план действий и заявил при этом, что сам он пойдет в первом эшелоне корпуса, то есть вместе с 74-й дивизией. План был одобрен.

С утра 16 августа начался бой за выход из окружения. 74-я стрелковая Таманская атаковала части фашистских 18-й танковой дивизии и мотодивизии «Адольф Гитлер». Бой длился весь день. Танков у нас почти не было. Мы несли большие потери. Но и противник истекал кровью, выдыхался. Немецкие танкисты не выдержали. Кольцо окружения было разорвано, фланги разомкнуты. Войска 9-й армии переправились через Ингулец и получили приказ отойти на восточный берег Днепра.

У Родиона Яковлевича Малиновского впереди будет еще много более крупных и более значительных побед. Несмотря на то что бой частей 48-го корпуса у Николаева не идет ни в какое сравнение по масштабам со всеми успешно завершенными сражениями прославленного полководца, он занимает среди них почетное место. Ведь корпус сыграл решающую роль в обеспечении выхода из окружения войск 9-й армии Южного фронта.

Выйдя из окружения, измотанные тяжелыми боями, под непрерывной бомбежкой, подвергаясь артиллерийскому и минометному огню, цепляясь за каждый клочок земли, части и соединения 48-го стрелкового отбивали яростные атаки подвижных соединений немцев и в неравных боях отступали за Днепр.

Глава четвертая

Академия войны

Почти год мы ведем тяжелейшую из войн, которые знала история. Первые бои и неудачи, горечь отступления тяжелым бременем запечатлелись в сознании каждого командира, политработника, бойца. Оставлена почти вся Украина. Седые старики, то нежные, то сердитые ворчуны, пожилые женщины, вытирающие платками слезы, и дети с недетской тоской в глазах провожают отступающую Красную Армию.

С Украиной связана моя армейская молодость. В привольной, утопающей в садах Полтаве, которая стала символом доблести русского оружия, я закончил училище, служил в красивейших украинских городах Львове и Виннице, своими глазами видел, как на украинской земле поднимались гиганты советской индустрии. Навсегда полюбились мне широкие, волнующиеся, как море, украинские хлебные нивы, пришелся по душе украинский народ — щедрый, приветливый, уважительный.

Довоенные выходы на учения всегда сопровождались встречами с людьми этой благословенной земли. Красную Армию на Украине, как и всюду в нашей стране, любили щиро, то есть искренне, сердечно.

Особенно хороша Украина осенью. Воздух чист до звона в ушах. Небо прозрачное, лазурное. В воздухе — пряжа паутины. У беленьких хаток бабьим летом отцветают мальвы, георгины.

На привалах бойцов обступали, как по команде, женщины и девушки в нарядной, извлеченной по этому случаю из скрынь, то есть сундуков, одежде, веселые и озорные. У каждой крынка парного молока, высокая, пышная паляница — хлеб с поджаренной корочкой на капустном листе. Я и сейчас помню запах этого хлеба и парного молока. Детвора, как правило, носилась с ведрами абрикос, слив, яблок.

— Покуштуйте, будь ласка…

— А ось кавуны — як мед…

— Берить, хлопцы, малосольни огирочки… От души готовила…

Деды в домотканых вышитых рубашках и в широченных штанах держались степенно, с достоинством.

— Мы тэж в молодии годы и на германца ходыли, и на турка. Мэни «Георгия» вручал сам его превосходительство генерал Коновницын…

Полился длинный, щедро пересыпанный украинским юмором, фантастическими домыслами рассказ, «як за Дунай ходыли», с нехристями-турками бились, за красивыми и тонкими, «як лозыночка», туркинями ухаживали…

Окружившие лихого в прошлом драгуна, а теперь дида Дмитра бойцы подбадривают его, весело похохатывают.

— …Мий сын тэж в Червной Армии. Далеко, аж на Амуре… Карточку недавно прислал. Благодарность от отделенного командира заслужил. А ты как думал? Знай наших!

— А мого, случайно, не знаете? Середа Петро. Летчик. На истребителе литае. Вже старший лейтенант…

— А як воно, дорогой командир, насчет войны? Чемберлен, конечно, прохвост. А Гитлер — злодий. Одним словом, публика ненадежная…

В разговорах проходит время привала, взбодренные гостеприимством бойцы строятся и с неизменной «Катюшей» или «Галей» трогаются в путь.

…И вот теперь, в марте 1942 года, хлебосольная, песенная Украина стонет под сапогом оккупанта.

Не поют здесь больше многоголосых песен, зато слышна повсюду лающая немецкая речь. Закрыты школы, институты, университеты, зато устроены тюрьмы и концлагеря, убраны спортивные городки, зато на майдане каждого села, на городских площадях зловеще поскрипывают виселицы.

* * *

Столица Украины в эти месяцы была в Ворошиловграде. А штаб 12-й армии расположился в городе Серго. Сюда в эти дни частенько приезжали заместитель начальника политуправления Южного фронта Л. И. Брежнев, член Военного совета фронта Л. Р. Корниец, писатель А. Е. Корнейчук.

Они интересовались и оперативной, и партийно-политической работой в объединении, которая тогда была направлена на то, чтобы удержать Донбасс и прилегающие к нему районы.

— Донбасс сам по себе, — сказал однажды в беседе с политработниками Леонид Ильич, — имеет, бесспорно, важное стратегическое и народно-хозяйственное значение. Но еще большее значение Донбасс, вернее, его удержание имеет политическое. Битва здесь воодушевит население оккупированной Украины на борьбу с фашистами. Словом, сражение за Донбасс — это сражение за всю Украину.

— Нет цены, которой я бы не отдал, — с нескрываемой печалью в больших карих глазах вставил Корнейчук, — за то, чтоб пройтись по Крещатику, взобраться на Владимирский бугор, взглянуть из-за спины Владимира на чудесный наш Славутич…

— Нет Крещатика, Саша, — спокойно и веско заметил Л. Р. Корниец. — Да и от Киева осталось немного. Теперь надо во что бы то ни стало удержать Донбасс. А здесь козыри в руках войск Южного фронта, в том числе и двенадцатой армии. Как, товарищ Мальцев, удержите в своей полосе фашистов?

Что я мог ответить на этот вопрос члена Военного совета фронта? Конечно, пообещал, что сделаем все для удержания Донбасса.

Но в армии у нас не все было гладко. И в штабе фронта об этом знали. Командующий 12-й армией был человеком решительным, преданным своему делу, старательным. В деле он не жалел себя, не щадил и подчиненных. Крутой стиль руководства стал прочной привычкой генерала. Но ведь дело таким образом поправить было трудно.

Попытки поправить командарма как снизу, так и сверху успеха не имели. И вот 15 апреля 1942 года пришел приказ о назначении нового командующего.

Холодным ненастным утром 16 апреля 1942 года группа работников штаба 12-й армии встречала вновь назначенного командарма — генерал-майора Андрея Антоновича Гречко.

Начальник штаба армии генерал-майор А. Г. Ермолаев, член Военного совета полковой комиссар В. А. Бегма и я, начальник политотдела армии, вышли из хаты, где располагалась оперативная часть штаба, в тот момент, когда к нему подъехала видавшая виды, забрызганная грязью машина. Энергично хлопнув дверцей, из нее вышел высокий, худощавый, подтянутый генерал. Из-под папахи выбивались курчавые русые волосы, красивое бледное лицо было усталым и озабоченным, проницательные серые глаза — строгими и сосредоточенными.

Здороваясь с нами, А. А. Гречко пристально смотрел каждому в глаза и крепко, до хруста в пальцах, пожимал руку. Тщательно подготовленный доклад генерала А. Г. Ермолаева командарм выслушивать не стал.

— С положением дел в армии познакомимся непосредственно в частях, — сказал он и, сдержанно улыбнувшись, добавил: — А сейчас, товарищи, если не хотите сразу же лишиться командующего, распорядитесь подать что-нибудь закусить и стакан крепкого чаю.

Еще позавчера генерал А. А. Гречко возглавлял оперативную группу в составе двух стрелковых дивизий, кавалерийского корпуса, двух танковых и трех артиллерийских полков, сформированную командованием Южного фронта 12 марта 1942 года. Вместе с оперативной группой генерала Ф. В. Камкова и частями 9-й армии генерала Ф. М. Харитонова группа А. А. Гречко имела задачу разгромить краматорско-славянскую группировку противника, улучшить оперативно-тактическое положение войск в так называемом барвенковском выступе на Юго-Западном фронте. Там велись тяжелые, изнурительные бои. Опираясь на хорошо развитую систему оборонительных сооружений и используя массированный огонь автоматического оружия и минометов, противник оказывал упорное сопротивление.

В связи с готовящимся на харьковском направлении наступлением армии Южного фронта получили задачу, прочно закрепившись на занимаемых рубежах, обеспечить наступление сил Юго-Западного фронта и прикрыть ворошиловградское и ростовское направления. В соответствии с этим распоряжением 8 апреля наступательные операции на славянском направлении были прекращены, и войска фронта приступили к перегруппировке и укреплению занимаемых (рубежей.

К утру 11 апреля оперативная группа была расформирована, ее боевые участки и войска были переданы 9-й армии, а генерал А. А. Гречко был назначен командующим 12-й армией.

…Сразу же после завтрака новый командующий армией, начальник оперативного отдела штаба и я уже ехали в боевые порядки дивизий. По дороге Андрей Антонович слушал доклад представителя штаба, уточняя детали по подготовленной для него карте.

Уже в начале разговора стало ясно, что генерал Гречко нетерпим к многословию, излишней детализации, необоснованным предложениям. Как показала последующая совместная служба, Андрей Антонович всегда требовал от подчиненных умения видеть главное и выделять его в своих докладах и решениях и сам показывал пример, как это надо делать. Краткость, простота, ясность доклада и решения — вот что больше всего ценил у своих подчиненных генерал А. А. Гречко.

Имея ясное представление об участке обороны армии, командарм лишь уточнял некоторые неясные для него вопросы. Он расспрашивал о боевом опыте соединений и морально-боевых качествах командиров дивизий, полков, политического состава армии, уточнял степень укомплектованности боевых частей, их обеспеченность боеприпасами и продовольствием.

12-я армия уже имела большой опыт. Осенью 1941 года войска армии принимали участи в Киевском сражении. Прорвав фронт 17-й немецкой армии, ее основные силы вышли из окружения под Уманью, оказали упорное сопротивление моторизованному корпусу 1-й танковой группы фашистов.

Сдерживая немецко-фашистские войска, наступавшие на Донбасс, соединения и части 12-й армии упорно сражались на рубеже Павлоград, Васильковка, Гавриловка.

Однако после ожесточенных сражений на Левобережной Украине эта армия, как и все войска Юго-Западного и Южного фронтов, понесла серьезные потери. Противник превосходил здесь советские войска в живой силе в два раза, в артиллерии — в три, в самолетах — в два раза[16].

Стойкость и мужество личного состава 12-й армии, как и других войсковых объединений фронта, сорвали оперативный замысел гитлеровского командования, который состоял в том, чтобы ударами 1-й танковой группы из района Днепропетровска и 11-й армии из района Каховки в общем направлении на город Осипенко окружить и уничтожить войска Южного фронта. Натолкнувшись на упорство и стойкость бойцов и командиров частей и соединений 12-й армии, затупилось острие главного удара противника, наносимого 17-й армией немцев в районе Артемовска. Создав большое превосходство в живой силе и технике на этом участке, противник ценой огромных потерь захватил Артемовск, выгнул подковой полосу обороны 12-й армии, но разорвать ее не смог.

Более того, сковывая значительные вражеские силы, войска армии создали необходимые условия для успешных боевых действий соседей справа, которые в январе 1942 года образовали уже упомянутый барвенковский выступ. С декабря 1941 года войска армии прикрывали Ворошиловградский промышленный район.

Внимательно выслушав мой доклад о боевом пути армии, командарм, видимо больше для себя, сказал:

— Значит, умеют войска армии воевать. Что ж, будем поддерживать эти лучшие традиции…

В течение двух дней генерал-майор А. А. Гречко с группой работников полевого управления армии объехал весь фронт обороны. Мы побывали в частях 201, 4 и 74-й стрелковых дивизий. Состояние обороны вызывало у всех нас серьезную озабоченность. Она была организована в своем большинстве по принципу узлов сопротивления, но вследствие растянутости фронта и малочисленности живой силы и огневых средств глубина ее ограничивалась зачастую ротными, а местами батальонными районами без резервов.

Наиболее слабым оказался участок обороны 74-й стрелковой дивизии в районе Дебальцево, Горловка. Многие окопы из-за ненастья пришли в негодность, отсутствовали водоотводные каналы, мало было ходов сообщения и инженерных заграждений. На переднем крае имелось всего около 5 километров проволочных заграждений. Установленные осенью и зимой противотанковые и противопехотные мины из-за обилия влаги частично пришли в негодность. Оборудование противотанковых районов еще только завершалось. Признаюсь, я испытывал чувство неловкости перед новым командующим. Ведь 74-я Таманская и сейчас была для меня родной и близкой. Поэтому, найдя удобный случай, я по-товарищески поговорил со своими боевыми друзьями — командиром дивизии полковником Шевердиным, начальником штаба полковником Богдановичем и комиссаром дивизии Воронковым. Это был как раз один из тех случаев, когда можно было сказать: «Вы мне друзья, но истина дороже». Но я не произнес этих слов, потому что во всем чувствовал и собственную вину. Мы в свое время далеко не все сделали, чтобы партийно-политическая работа, как говорится, била в цель, чтобы города, шахты и их терриконы лучше использовались для укрепления обороны, чтобы поднялся несколько надломленный моральный дух войск.

В штаб армии мы возвращались молча. Каждый думал об одном: как поправить дело?

Бывший командарм был человеком очень эмоциональным, не в меру горячим. Получив приказ «Стоять насмерть! Ни шагу назад!», он, бывало, часами названивал командирам дивизий: «Смотри мне, стоять насмерть! Иначе — трибунал. Ясно?» «Куда уж яснее», — с заметной обреченностью в голосе отвечал обычно комдив.

Словом, каждый день мы много говорили, что будем стоять насмерть, а вот конкретным делом — совершенствованием обороны — занимались мало. В результате 12-я армия тонкой ниточкой вытянулась по фронту, плохо зарылась в землю. Не была создана разветвленная система обороны, отсутствовали резервы. Знакомство нового командующего с войсками позволило и нам по-другому взглянуть на положение дел в армии.

«С чего начать? — размышлял я по пути. — И что предпримет новый командарм?»

— Начнем с того, что создадим разветвленную систему обороны и резервы, — как бы угадав мои мысли, сказал генерал Гречко, ни к кому не обращаясь, будто выражая свои мысли вслух.

— Где их взять, резервы-то? — спокойно спросил генерал А. Г. Ермолаев.

— Да, с резервами очень трудно, — пробасил, поддерживая начальника штаба, В. А. Бегма. — Вы же сами видели, товарищ командующий, что даже на первой линии обороны бойцов не густо. В темноте можно незаметно хоть целый батальон провести в наш тыл…

— Вот-вот, — подхватил А. А. Гречко. — В тыл можно незаметно провести батальон. А какими силами прикажете его уничтожать? Экипажа нашей машины, пожалуй, для этого маловато…

Уже в первые дни проявился стиль управления войсками нового командующего: определение главной задачи в обороне и неуклонное ее решение. В данном случае она состояла в том, чтобы срочно укрепить оборону армии, создать необходимые резервы. На совещании руководящих работников армии генерал А. А. Гречко внимательно выслушал доклады и предложения командиров дивизий, ответственных работников штаба и тут же сформулировал задачи. Уже на этом, запомнившемся мне первом совещании бросилась в глаза одна особенность Андрея Антоновича. Будучи человеком, уверенным в себе, в своих знаниях, он всегда учитывал мнение других людей. Как мне представляется, многие вопросы, которые он задавал при выработке решения, ему были необходимы для проверки своих собственных мыслей, выводов.

Глядя на нового командующего, слушая его распоряжения, я вспомнил недавний разговор В. А. Бегмы с бывшим командармом.

— Товарищ командующий, — по-украински окая, говорил он, — а вы напрасно не согласились с начальником штаба генералом Ермолаевым относительно сокращения линии фронта на комарицком выступе у Шевердина. Ушли бы мы из этой деревни, зато сократили бы линию обороны на добрых десять километров. Сколько людей высвободили бы… Они ведь у нас на вес золота.

— Мало ли что мне будут предлагать. Вы ведь знаете, товарищ член Военного совета, изречение о том, что лучший тот командир, который всех выслушает, а решит по-своему.

— Тогда какой смысл выслушивать всех, — горячился Бегма. — Ведь нет истин на все случаи жизни…

В. А. Бегма был прав. Слушать всех надо не для того, чтобы решать по-своему. Знать мнения других необходимо для того, чтобы выработать оптимальное решение и сформулировать его в качестве распоряжения.

Выслушав всех, генерал А. А. Гречко стал точно и лаконично излагать свое решение.

Я внимательно вслушивался в распоряжения командарма. Ведь центральной фигурой, направляющей все усилия войск на решение поставленной задачи, выступает командир. Его замысел, план, решение, а также методы их реализации во многом определяют и особенности партийно-политической работы. Чем смелее, оригинальнее и искуснее решение или тактический замысел командира, тем больше инициативы, творчества и боевого вдохновения требуется от личного состава для его осуществления, тем эффективнее должна проводиться работа с людьми. Здесь партийно-политическую работу я понимаю в широком смысле, то есть как решение комплекса проблем организационных, идеологических, правовых, административно-управленческих, нравственных, психологических, бытовых и так далее. Но в каждом конкретном случае надо исходить из сути приказа командарма. А суть была предельно проста: ни шагу назад!

Но разве на Пруте, Днестре, Днепре, на каждом километре отступления лозунг «Ни шагу назад!» не был сущностью всей нашей деятельности, всех приказов? Разве командующий 12-й армией — предшественник А. А. Гречко не ставил перед нами таких же задач? Что же изменилось? Появился более творческий подход к выполнению приказа с использованием инициативы подчиненных. Стали еще лучше заниматься инженерным оборудованием позиций, перегруппировкой войск, учебой личного состава. Подразделения попеременно выводились в резерв, и личный состав, среди которого было много необстрелянных бойцов и командиров, проходил курс подготовки в учебном центре. Это конкретизировало и партийно-политическую работу в зависимости от характера задач. Командиры и политработники не ждали каких-то решающих событий, каждый более уверенно выполнял свой долг.

Политотдел армии видел свою задачу в том, чтобы добиться выполнения всеми командирами и политработниками решения командующего. Я и сейчас убежден, что этот момент в партийно-политической работе чрезвычайно важен как в боевой обстановке, так и в мирной учебе, если, разумеется, заботиться о целенаправленности такой работы. Политработники армии повседневно решали воспитательные задачи, которые на сегодняшний день становились главными для достижения боевого успеха. Не случайно в директиве Главного политического управления Красной Армии № 10 подчеркивалось, что «партийно-политическая работа только тогда приносит свои плоды, когда она неразрывно связана с очередными задачами, которые решаются частью, подразделением, только выполнение этих задач и будет свидетельствовать о подлинной, а не формальной перестройке партийной работы в Красной Армии»[17].

Важным элементом во всей работе по партийно-политическому обеспечению приказа командарма явилась разработка плана, который был направлен на преодоление разрыва между необходимостью и действительностью, между должным и сущим в системе проводимых мероприятий. Зарыться в землю, перегруппировать силы, организовать планомерную учебу бойцов и командиров… Это — главные задачи, поставленные командармом, и на их решение были направлены все формы и методы идейно-воспитательной работы.

За долгие годы политической работы в войсках мне приходилось сталкиваться с самыми разнообразными планами партийно-политических мероприятий, и я могу засвидетельствовать, что успех партийно-политической работы в тот или иной период зависит от правильного выполнения и творческой разработки основного звена, основных проблем.

В. И. Ленин учил, что «все искусство управления и политики состоит в том, чтобы своевременно учесть и знать, где сосредоточить свои главные силы и внимание»[18]. Шаблонный подход к плану партийно-политической работы ведет к неразумному рассеиванию внимания, сил и средств, зауженный подход — к однобокости. Планы, оторванные от основного замысла приказа командира, могут привести к тому, что в общем-то полезные мероприятия не будут иметь успеха, а иногда могут пойти даже во вред выполнению боевых задач в конкретных условиях, в частности, если политработник допускает формально-бюрократический подход к делу, которое ему поручено. Что греха таить, такие горе-воспитатели были во все времена, встречаются они и сегодня. Не были в этом смысле исключением и части нашей армии. Поэтому в планах мы предусматривали разумную, наиболее эффективную расстановку командиров и политработников. Задача эта довольно сложная и без преувеличения творческая — назначать людей на участки работы в соответствии с их способностями, наклонностями, характером, темпераментом и другими боевыми и морально-политическими качествами. Правильная их расстановка в значительной мере обеспечивает безусловное выполнение задачи в любых условиях, дает возможность старшим командирам и политработникам работать, как говорится, без оглядки, вселяет в них уверенность в своих подчиненных. Кто был на фронте, тот знает, что такое вера в успех, доверие старших к подчиненным и наоборот.

В планировании важен творческий подход как к выбору форм партийно-политической работы, так и к ее содержанию, поскольку форма и содержание, как и везде, здесь выступают в прочном единстве. Разумеется, ведущая роль остается за содержанием, поскольку успех партийно-политической работы определяется не выискиванием новых форм и методов (хотя их поиск должен быть постоянным), а главным образом тем, каким содержанием наполнены уже известные и проверенные практикой формы, в каком сочетании в зависимости от конкретных условий они применяются. Понимание этого обстоятельства позволяет правильно расставить кадры, распределить творческие усилия политработников, предостерегает от увлечения формотворчеством в ущерб содержанию, гибкости и эффективности работы.

Для осуществления помощи командирам и политработникам в реализации поставленных задач в частях активно работали члены Военного совета, работники штаба и политотдела армии Я. В. Гольдштейн, В. А. Бегма, Г. С. Акопян, С. К. Чубаров и другие.

Напряженную деятельность в штабе, постоянную и целенаправленную подготовку кадров дополняла непосредственная работа с людьми, находящимися в боевых порядках.

О положении в частях мы судили не по докладам и донесениям. Штаб и политотдел могут эффективно управлять войсками только в том случае, если их работники постоянно общаются с личным составом, выносят из окопов живое представление о материальных и моральных силах частей и подразделений.

Теплое и сурово-правдивое слово, обращенное к ним в это время, прочитанная в красноармейском кругу корреспонденция из газеты, боевая листовка, беседа старшего командира, политработника, ветерана — эти не примечательные на первый взгляд детали военных будней делали великое дело, поднимая дух бойцов, их готовность во что бы то ни стало выполнить приказ, сконцентрированный в трех призывных словах — «ни шагу назад!».

«Тяжело в учении — легко в бою». Эта фраза А. В. Суворова, ставшая крылатой, вспомнилась мне, когда я анализировал итоги боев первых месяцев войны, искал пути повышения эффективности партийно-политической работы, сплочения солдатских масс для победы над врагом.

Нельзя сказать, чтобы в мирные будни в учении нам было легко. И в довоенные годы партия придавала большое значение развитию военной мысли, подготовке командных кадров для частей и подразделений, техническому оснащению войск.

Я вспоминаю осень 1935 года, Киевские маневры на высшем уровне, на которых мне посчастливилось быть. Тогда впервые в мире на практике проверялась рожденная советским военным искусством теория глубокой операции многочисленных армейских масс на широком театре военных действий. Воинские соединения — участники учения — разделились на две противоборствующие армии — «красных» и «синих».

Действиями «синих» руководил командующий войсками Харьковского военного округа командарм 2 ранга И. Н. Дубовой, «красных» — его заместитель С. А. Туровский. Руководил маневрами известный советский полководец И. Э. Якир. На учения прибыли нарком обороны К. Е. Ворошилов, крупнейшие военные деятели страны — С. М. Буденный, А. И. Егоров, М. Н. Тухачевский, Я. Б. Гамарник. Были приглашены и зарубежные гости — военные делегации Франции. Италии, Чехословакии во главе с генералами Луазо, Монти и Крейчи.

12 сентября И. Н. Дубовой начал «военные действия». Проведя разведку переднего края боем, соединения «синих» прорвали фронт «противника» и бросили в образовавшийся прорыв конницу и танки Т-28, Т-35, вооруженные 76-миллиметровыми пушками. На третий день наступления Иван Наумович Дубовой десантировал на тылы «противника» крупный авиадесант в составе парашютного полка, а затем под его прикрытием самолеты с пушками и танками. Это грандиозное зрелище потрясло всех.

В то время советская военная мысль развивала теорию применения мощных механизированных соединений, которые во взаимодействии с авиационными и воздушно-десантными соединениями могли наносить сокрушающие удары на большую глубину. Эта теория подтвердилась в ходе Великой Отечественной войны, что сыграло важную роль в дальнейшем развитии советской военной науки.

Перед взорами представителей генеральных штабов капиталистических государств Советский Союз предстал тогда как могучая держава, имеющая первоклассную армию, оснащенную новейшим вооружением.

«Видел могучую, серьезную армию… В отношении танков я полагал бы правильным считать армию Советского Союза на первом месте», — заявил заместитель начальника французского генерального штаба генерал Луазо.

В беседе со специальным корреспондентом «Правды» итальянский генерал Монти сказал: «Я буквально в восторге от применения воздушного десанта, допускающего в условиях широких пространств перенос боевых действий в глубокий тыл противника. На меня произвели большое впечатление ловкость и искусство, с которыми парашютисты выполнили такую ответственную и трудную операцию».

В Киеве на обеде у И. Э. Якира, данном в честь иностранных делегаций, начальник генерального штаба чехословацкой армии генерал Крейчи в своем выступлении сказал: «Мы поражены количеством проблем, исследуемых на маневрах…»

Партия и правительство, постоянно и непосредственно занимаясь военными вопросами, растили и оснащали Вооруженные Силы в соответствии с достижениями науки и экономики, всемерно развивали авиацию, бронетанковые войска, артиллерию, добивались, чтобы в войсках крепла дисциплина и возрастал моральный дух бойцов. Политическое руководство страны изучало личные качества военных руководителей, омолаживало командный состав. Было ясно, что исход предстоящей войны, которой уже практически нельзя было избежать, во многом зависел от того, насколько Вооруженные Силы СССР поднимут свою техническую оснащенность, степень боевой готовности и боеспособности.

И все же война предъявила к нам новые, более высокие требования. Надо было переучиваться в бою. А война — академия трудная. Здесь очень строгий экзаменатор — сильный, коварный и опытный противник. За любой промах в организации боя, воспитании и обучении платили единственной и самой дорогой ценностью — кровью людей.

Над этими вопросами думал не я один. Об этом размышляли вслух и про себя все.

… Новый командующий принимал энергичные меры к укреплению обороны армии. Размышляя о положительных переменах, которые буквально на глазах происходили в полках и дивизиях, я старался осмыслить, как нам удалось достигнуть какого-то духовного перелома в сознании воинов, создать какие-то дополнительные моральные ценности у рядовых, командного состава, парторганизации, которых не было раньше. Вопрос это сложный, малоизученный, но чрезвычайно важный. Конечно, здесь кроется элемент творчества, новаторства, неповторимости, который связан с личными качествами командиров и политработников, их верой в народ, в победу. Наш успех был обеспечен тем, что мы действовали строго в соответствии с обстановкой и поэтому в любой, даже неожиданной ситуации находили самое целесообразное, самое верное решение.

Одним из общих качеств, характеризующих творческое начало в деятельности командира или политработника, было их умение увлечь людей конкретными делами. И здесь громадную роль играл личный пример. За время пребывания на фронте я встречался со многими командирами и политработниками, которые никогда не были расслабленными, унылыми, отвлекающимися от своих задач. Наоборот, они всегда воплощали постоянную сосредоточенность мысли и энергии, трудолюбие, упорство, самостоятельность, смелость.

Таким был и генерал А. А. Гречко.

— Мало ненавидеть врага и желать победы, — говорил командующий, — надо каждую минуту работать на победу. Мало ждать наступления немецких танков и пехоты, надо готовиться к нему.

Были отданы и твердо проводились в жизнь приказы и распоряжения об усилении разведки противника, сосредоточении необходимых резервов, улучшении работы с людьми, заботе о них.

Дивизии получили задачи: каждую ночь добывать пленного, резко повысить огневую активность, постоянно воздействовать на противника, уничтожая его живую силу, материальную часть, оборонительные сооружения.

Политотдел армии вместо со штабом провел сборы разведчиков. Они обменялись боевым опытом, а он у некоторых бойцов был исключительно ценным. На сборах выступил старший политрук Мусти, который, как и во время отступления, продолжал осуществлять рейды по тылам врага, доставляя важные разведданные. За короткое время в армии выросла целая плеяда бесстрашных разведчиков. Дивизионные и армейская газеты ежедневно публиковали материалы об их героических делах.

Как-то, находясь в расположении штаба 74-й стрелковой дивизии, я услышал радостный возглас:

— «Языки» идут!

Действительно, группа разведчиков во главе с младшим лейтенантом Валиевым вела двух фашистских танкистов. Несмотря на то что местность повсюду была открытой, пройти в тыл противника было относительно просто: сплошной обороны у немцев, как и у нас, не существовало. Но населенные пункты были сильно укреплены по принципу круговой обороны, и стремление проникнуть в них считалось затеей почти невозможной. Охранялись методом патрулирования также и дороги между опорными пунктами.

И все же разведчикам Валиева удалось бесшумно снять часовых и войти в деревню. Они незамеченными пробрались к колхозному двору, где стояли фашистские танки, и забросали их бутылками с горючей смесью.

Во время отхода бойцы захватили двух танкистов, в панике выскочивших из хаты.

Неоценимую помощь оказывали разведчики нашим артиллеристам. В каждой дивизии действовали так называемые кочующие батареи. Получив данные о скоплении танков или живой силы, о передвижении вражеских колонн, батареи, искусно маневрируя, наносили короткие, но мощные огневые удары по гитлеровцам и мгновенно меняли позиции. Если фашистские артиллеристы и засекали наши позиции, то, начав стрельбу, всегда били уже по пустому месту. Пленный итальянский офицер говорил, что немцы и итальянцы несли большие потери от огня советской артиллерии.

— Ваши снаряды настигают нас повсюду, — горестно сообщал он, — и в населенном пункте, и у походной кухни, и на дороге. Большие потери, когда не ведутся активные боевые действия, вызывают особо угнетенное состояние у итальянских и немецких солдат.

С большим воодушевлением мы взялись за внедрение снайперского движения. Как известно, осенью 1941 года на Ленинградском фронте несколько коммунистов и комсомольцев выступили инициаторами снайперства. Мне помнится, что не все командиры и политработники сразу поняли значение этой инициативы. В некоторых частях наблюдались какая-то медлительность и даже недооценка развертывающегося снайперского движения.

В пропаганду снайперского движения включились все командиры и политработники армии. Во всех частях были проведены однодневные сборы самых метких стрелков; там работали политотдельцы, обобщая опыт снайперского движения. Вскоре появились листовки, рассказывающие о лучших огневиках, памятки снайперу, газетные публикации о героических делах истребителей фашистов. Отличными снайперами, как и повсюду на фронте, становились бывалые сибирские охотники — буряты, якуты, русские.

«Цена фашисту — одна пуля!» Эта фраза была девизом снайперов.

Особенно терпеливо и прилежно мастера меткого огня выслеживали фашистских офицеров, благо отличить их по высокой тулье фуражки было несложно. Однажды снайпер 74-й дивизии Семен Санжиев сразил какого-то важного немца, который в окружении свиты офицеров пробирался между домов на наблюдательный пункт. На переднем крае поднялся настоящий переполох! Немцы поняли, что поблизости снайпер, и, открыв ураганный огонь из всех видов оружия, буквально перепахали всю нейтральную полосу. Но мужественный снайпер Санжиев остался невредимым. Захваченный в следующую ночь «язык» рассказал, что накануне был убит представитель ставки Гитлера.

Искусство снайпера требовало одновременно смелости и терпения, наблюдательности и спокойствия, упорства и сообразительности. В дивизионных и армейских газетах мы регулярно печатали тактические задачи для мастеров огня. За короткое время число «охотников» в армии выросло до 600 человек. Уничтожить каждый день хотя бы одного фашиста — таков был их закон. Истребление противника в обороне — большое дело. Каждый меткий выстрел не просто уничтожал врага, он сеял в рядах гитлеровцев панику, неуверенность, страх, деморализовывал их.

Но этим не ограничивалось значение ширившегося снайперского движения. Командиры и политработники полков и батальонов стали умело использовать снайперов и для отражения вражеских атак. Скажем, атакуют немцы хорошо укрепленный район — и самые меткие огневики бьют по задним цепям наступающих: там больше офицеров. Если же атака гитлеровцев принимает серьезный оборот и создается угроза их прорыва, снайперы стреляют по передовым цепям, по офицерам в первую очередь. Валятся первые цепи, и в стане наступающих врагов воцаряется паника. Тактика использования снайперов все время совершенствовалась, и они с каждым днем действовали все активнее и с большим эффектом.

* * *

За короткое время значительно укрепился моральный дух бойцов и командиров, они обрели уверенность в удержании занимаемых рубежей. Кто помнит 1942 год, тот знает, что это значит и каких усилий это стоило. Духовно сломленный, неуверенный в себе человек уже побежден. И наоборот, уверенность в победе, как отмечал В. И. Ленин, во сто крат увеличивает силы людей, и они становятся способными совершать чудеса.

…Грозные 1941 и 1942 годы еще и еще раз подтвердили, насколько важен для достижения победы моральный дух армии. Поэтому, укрепляя оборону и воспитывая у бойцов стойкость, мы всегда помнили и учитывали ленинские слова о том, что не может быть и речи об энергичном, успешном сборе армии, руководстве ею без уверенности в том, что мы сумеем победить.

* * *

Драматические события летом 1942 года на Южном фронте разыгрались таким образом, что левофланговые армии фронта — 12, 18 и 56-я — по приказу Ставки вынуждены были отходить в направлении Ворошиловграда, Ростова-на-Дону, Краснодара, ведя оборонительные сражения. Мы покидали последние юго-восточные районы Украины.

Я внимательно всматривался в лица отступавших бойцов и командиров. Они были суровыми. Но на них не было и тени отчаяния. На этих загрубевших от летнего солнца и зимней стужи первого лихого года войны лицах выступала решимость сражаться до победного конца. Последний номер армейской газеты, изданный на украинской земле, вышел с аншлагом: «Мы вернемся к тебе, Украина».

Глава пятая

Выстоять и победить

Когда мы укрепляли оборону на занимаемом рубеже весной, никто из нас — от командующего армией до рядового бойца — не знал, что летом 1942 года нам предстояли новые тяжелые испытания. В мае советские войска потерпели крупную неудачу под Харьковом. 5 июля ценой больших потерь врагу удалось прорвать нашу оборону на стыке Брянского и Юго-Западного фронтов и выйти к Дону. Завязались ожесточенные бои в районе Воронежа. Хотя противник и добился территориального успеха, осуществить план окружения и разгрома советских войск на воронежском направлении он не смог. Армии Брянского фронта во взаимодействии с подошедшими стратегическими резервами остановили дальнейшее продвижение врага, своими контрударами втянули в затяжные бои его очень крупные силы.

7 июля немецко-фашистское командование повернуло 6-ю, а затем и 4-ю танковые армии на юго-восток и начало развивать наступление вдоль правого берега Дона. Группа немецких армий «Юг» должна была по замыслу гитлеровского командования окружить и уничтожить основные силы Юго-Западного и часть сил Южного фронта. Для этого фашистский генералитет планировал нанести удары по сходящимся направлениям на Кантемировку: один из района Воронеж, Острогожск, другой — из района Артемовска в общем направлении на Старобельск, в стык правого фланга 12-й армии с 37-й.

Все более тревожные вести стали поступать к нам о положении на Юго-Западном фронте и от соседа справа — 37-й армии. Выход группировки врага в район Каменки создал реальную угрозу тылам не только Юго-Западного, но и Южного фронта. 1-й танковой армии противника удалось прорвать оборону 37-й и обойти правый фланг 12-й армии.

В ночь на 7 июля войска Юго-Западного и правого крыла Южного фронтов по приказу Советского Верховного Главнокомандования начали отходить на новый рубеж. Неимоверно трудно было соединениям правого крыла Южного фронта, насчитывающим не более 20 тысяч человек, противоборствовать значительным силам из группы армий «А», которые намного превосходили их по численности и технике. Группа имела самолетов почти в восемь, а танков — в девять с лишним раз больше, чем наш Южный фронт. Но несмотря ни на что, в небывалых по ожесточенности боях, в ни с чем не сравнимых испытаниях человеческих сил крепло мужество советских воинов, надламывался в сражениях наступательный дух фашистских полчищ.

В ходе боев, продолжавшихся во время отступления, ни одно подразделение 12-й армии не попало в окружение. Именно в это трудное время проявились сила воли, несгибаемость духа, мужество, твердость командиров и политработников. У нас много написано мемуарной литературы — хорошей, достоверной и необходимой для военно-патриотического и интернационального воспитания новых поколений. Но мне кажется, что авторы многих мемуаров как-то скороговоркой пишут о трудных днях отступления, все больше обращаясь к изложению событий, связанных с успешным наступлением советских войск. А между тем и периоды наших неудач на фронтах Отечественной войны тоже были эпопеей, порой трагической, но исполненной высокой героики и мужества. Ведь именно так было под Москвой и Ленинградом, в героической Брестской крепости и у стен Сталинграда, на Кавказе и на Курской дуге.

В тяжелых оборонительных боях мужали бойцы и командиры, приобретая опыт борьбы с превосходящим нас в силах противником. Мы не уставали повторять своим подчиненным, что только упорство и ратное умение дадут нам возможность сберечь силы, только мужество всех — от красноармейца до командарма — может сохранить, притом достаточно боеспособной, казалось, обреченную армию. Тревожные известия, приходившие от соседей и подчиненных командиров, не вызывали ни у кого растерянности. Обстановка требовала от каждого командира и политработника сочетания в своих действиях и решениях трезвого расчета с умением дерзать и непреклонностью в достижении поставленной цели. Не всегда, конечно, получалось так, как нам хотелось бы, но наши бойцы, отходя с боями (мы были в этом абсолютно уверены), не падали духом, верили, что наступит перелом в ходе войны, верили в будущую победу.

Генерал А. А. Гречко и его штаб почти всегда безошибочно определяли направление главного удара противника, разгадывали его замыслы и, как правило, встречали врага на заранее подготовленном и выгодном для нас рубеже, били немцам во фланг, как мы тогда говорили, «рубили по пальцам», заходили в их тыл, брали пленных и боевую технику.

Мы, конечно, отдавали себе отчет в том, что наступающий противник, значительно превосходящий нас в живой силе, имеет больше возможностей навязать нам свою волю. Но и у нас было не меньше возможностей для проявления инициативы, творчества, дерзости, для того, чтобы измотать врага, надломить наступательный дух его полчищ. Мысленно я обращался к военной истории, анализируя боевые действия и 74-й дивизии, и армии в целом.

Вечером у коптилки, сработанной из снарядной гильзы, листаю «Избранное» М. В. Фрунзе и наталкиваюсь на фразу: «Каждый из нас на своем личном опыте знает, как инициативный, хотя гораздо более слабый противник путает все расчеты врага, расстраивает его планы и одерживает победу»[19].

Утром делюсь своими мыслями с Василием Андреевичем Бегмой, зачитываю подчеркнутые красным карандашом слова.

— Разве это не о нас в теперешнем нашем положении сказано?

— Правильно, Евдоким, тысячу раз правильно: сказано как будто для нас, — соглашается член Военного совета и приглашает: — Пойдем помаракуем. Я тоже ночью почти не спал, у меня тоже появились кое-какие мысли.

Я уже знал, что мараковать нам долго не придется. В. А. Бегма отдаст самые необходимые, самые важные распоряжения и укатит ликвидировать какое-нибудь узкое место. А их возникало ежедневно и ежечасно бесчисленное множество…

Василий Андреевич Бегма до войны работал секретарем Ровенского обкома КП(б)У. Крупный, русоволосый, голубоглазый, он был потомком запорожских казаков. Симпатии он вызвал у всех с первого взгляда, и сам относился к людям с любовью и душевной щедростью. В любой ситуации член Военного совета с ходу находил общий язык и с рядовыми бойцами, и с равными себе, и со старшими по воинскому званию и служебному положению. Это был веселый, я бы сказал, светлый человек, и его авторитету среди бойцов, командиров и политработников мог позавидовать любой.

С командующим армией и его заместителями В. А. Бегма работал дружно, в обстановке взаимного уважения и доверия. Генерал А. А. Гречко и член Военного совета В. А. Бегма часто делились друг с другом самыми сокровенными мыслями, оценивая те или иные события, факты, явления. А поводов к размышлениям у обоих было много. Почему случилось так, что мы, зная о неизбежности войны и готовясь к ней, все-таки оказались застигнутыми врасплох? Как мы могли допустить, что так успешно начавшееся сражение под Харьковом закончилось крупной неудачей? И многое, многое другое…

Но главное заключалось не только в этом.

Андрей Антонович и Василий Андреевич могли поспорить, могли не согласиться друг с другом, но никогда не утрачивали взаимной доброжелательности. Но главное заключалось не только в этом. Важнее всего, пожалуй, было то, что командарм и член Военного совета безгранично доверяли друг другу в решении задач управления армией.

Отдает, например, генерал Гречко приказ о боевых действиях армии. Член Военного совета В. А. Бегма внимательно вслушивается, прикидывает, что главным звеном этого боя будет контратака 74-й стрелковой дивизии, и тут же обращается к командарму:

— Андрей Антонович, если вы не возражаете, я поеду в семьдесят четвертую…

Хотя и редко, но случалось, что были со стороны командующего и возражения. Это в тех случаях, когда он сам хотел быть на этом участке.

Особенно много член Военного совета занимался вопросами обеспечения армии продовольствием, боеприпасами, приемом пополнения личного состава. Генерал А. А. Гречко не только высоко ценил В. А. Бегму, но и всегда заботился о нем, следил, чтобы тот, горячий и неуемный, не рисковал без нужды жизнью.

— Где это Василий Андреевич запропастился? — частенько с тревогой спрашивал командарм, когда член Военного совета надолго задерживался в войсках.

Многому научился я у Василия Андреевича Бегмы, и работа с ним оказала большое влияние на всю мою дальнейшую деятельность на фронте уже в качестве члена Военного совета армии. Многое мне дали и наблюдения, касающиеся совместной работы члена Военного совета и командарма. Трудясь, что называется, душа в душу, они умели соблюдать по отношению друг к другу величайший такт. Во всей своей дальнейшей жизни политработника я многократно убеждался в том, что наше умение найти общий язык с командиром на принципиальной партийной основе является едва ли не первым условием успешной деятельности обоих.

Как обычно бывает в жизни, встреча с хорошим человеком прерывается неожиданными обстоятельствами. Так случилось и на сей раз.

Однажды В. А. Бегму вызвали в Москву. Вернувшись через четыре дня, он сообщил, что ему придется расстаться с нами. В ЦК ВКП(б) он получил задание высадиться с десантом в Ровенской области и организовать там партизанскую борьбу.

С большим сожалением мы расставались со своим замечательным соратником, добрым другом, опытным, справедливым и требовательным воспитателем. Проводы Василия Андреевича были по-фронтовому сердечными и теплыми.

До конца войны В. А. Бегма успешно руководил партизанским движением в Ровенской области, был отмечен многими правительственными наградами, получил звание генерала. После войны Василий Андреевич работал секретарем обкома партии, а затем возглавлял Комитет партийного контроля при ЦК Компартии Украины.

* * *

… Итак, мы отступали. Отходя, дрались за каждый населенный пункт, каждую высоту, каждый ручеек…

В тяжелейших условиях мы научились не только в порядке отступать, но и маневрировать свободными от боя войсками, отводили их в тыл, готовили новую встречу врагу, и ему вновь и вновь приходилось организовывать наступление. Это изматывало силы противника, снижало темпы его продвижения. Мне вспоминается случай, когда в результате одного из боев на реке Маныч был наголову разгромлен полк фашистов. В плен попало свыше ста немецких солдат и офицеров, в том числе и командир одного батальона — майор. — Наше наступление, — сказал на допросе этот гитлеровец, — это какой-то кошмар. Вот уже больше месяца мы находимся в беспрерывных боях. У меня в результате потерь дважды сменился весь состав батальона. Отступая, русские уничтожают наших солдат больше, чем теряют сами. Если и дальше так будет продолжаться, в Германии не останется солдат…

Боевая активность даже в отступлении дает не только непосредственный военный эффект, то есть не только ослабляет врага, но и оказывает могучее влияние на укрепление морального духа войск, на сохранение боевого настроя, поддерживает в каждом веру в победу, порядок и дисциплину в частях и подразделениях.

«Вы можете быть вынуждены к отступлению, вы можете быть отбиты, но, пока вы в состоянии влиять на действия противника, вместо того чтобы подчиняться ему, вы все еще до некоторой степени превосходите его. И — что еще важнее — ваши солдаты, каждый в отдельности и все вместе, будут чувствовать себя выше его солдат»[20]. Справедливость этих слов «пролетарского генерала» Карла Маркса доказана всей военной историей, подтверждена и опытом Великой Отечественной войны.

Именно боевая активность частей 12-й армии, как и многих других, срывала планы врага, сеяла среди его солдат растерянность и неуверенность, а с другой стороны — обеспечивала в наших рядах порядок, давала возможность бойцам окрепнуть духом, преодолевала в них некоторую подавленность и усталость, усиливала их уверенность в победе и бодрость.

Небывалую стойкость и мужество советских воинов в трудные месяцы отступления Красной Армии вынуждены были признать даже наши враги. Через неделю после начала войны — теперь это известно всему миру — начальник генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдер сделал запись в своем дневнике: «Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека»[21]. А один из руководителей немецкой разведки — генерал Типпельскирх свидетельствует, что советские войска показывали совершенно невероятную способность к сопротивлению и тяжелые испытания не смогли сломить их стойкость[22].

Еще и по сей день западные военные теоретики ломают головы над тем, почему Гитлеру не удался блицкриг, почему рухнули расчеты вышколенных гитлеровских стратегов и как случилось, что германские милитаристы, опираясь на военный потенциал не только Германии, но и оккупированных стран Европы, в первые же недели войны сбились с победного шага, захромали и начали скулить о загадочности характера советского солдата. Буржуазные фальсификаторы истории пытались и пытаются извратить вопрос о причинах и истоках несгибаемой стойкости наших воинов. Они пространно рассуждают о «загадочной славянской душе», «примитивности скифских потомков», якобы не дорожащих ценностями жизни и самой жизнью, о фанатизме, прививаемом будто бы советским воинам комиссарами.

Они не хотят признать, что мужество и самоотверженность бойцов Красной Армии — явление социальное, порожденное и обусловленное социалистическим общественным строем, советским образом жизни, что эти качества — явление не стихийное, а осознанное.

Сколько раз в дни отступления отдельные части и подразделения, а порой и мелкие группы в 5–8 человек вступали в единоборство с врагом и сражались до последних сил, шли на самопожертвование во имя того, чтобы на иных участках другие части и соединения или такие же малочисленные группы могли выполнить более важную, главную задачу! Сколько раз мне самому приходилось сколачивать из бойцов и командиров, которые вырвались из окружения, сводные подразделения и группы! И уже в первые минуты очередного боя у бойцов и командиров появлялся новый прилив силы. Очень часто они шли в бой, теснили врага, отчетливо сознавая, что, чем дальше им удастся продвинуться вперед, тем меньше у них шансов, если не случится чуда, удержаться на последнем рубеже или выйти из боя. На чудо, конечно, никто не надеялся, но каждого согревала убежденность, что в смертельной схватке с врагом правое дело всегда возьмет верх над злом, над силами, которые замахнулись на чужую землю, на Советскую власть. И потому в сознании бойцов не было места безнадежности. Творящее историю мужество не знало такого приниженного чувства.

Суровая боевая действительность помогла мне выработать свои критерии в оценке творчества, инициативы, самостоятельности подчиненных командиров и политработников. Я часто приходил к мысли (и пытался ее внушить подчиненным мне командирам и политработникам), что в работе с людьми важно знать, что от кого можно и нужно потребовать, чтобы никого морально не ослабить. Общеизвестно, что люди далеко не одинаковы. Надо уметь у каждого оцепить сильные и слабые стороны, уметь опереться на силу человека и, пусть это покажется кое-кому странным, прощать или не замечать незначительные человеческие слабости.

Это на первый взгляд причудливо своеобразное, но пронизанное подлинной диалектикой жизни отношение к людям позволяло нам всегда и очень быстро создать в штабе и в политотделе армии ту здоровую атмосферу во взаимоотношениях с командирами дивизий и полков, которая никакими уставами, инструкциями и директивами не предусмотрена, но которая имеет первостепенное значение для развертывания инициативы, творческих способностей, воодушевления всех — от рядового до командарма. А это в то время было и трудной и жизненно необходимой задачей. В начале войны у нас было немало гибко мыслящих, самостоятельных в своих решениях командиров разных рангов. Многие из них перед нападением фашистской Германии на СССР привели подчиненные войска в боевую готовность до получения соответствующих распоряжений свыше и организованно вступили в бой.

Но, как уже неоднократно и справедливо писалось об этом, в начальный период войны сказались и излишняя централизация управления, боязнь некоторых командиров взять на себя ответственность за принятое решение, упование на приказ свыше. Как свидетельствует Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, «даже в ночь на 22 июня в некоторых случаях командиры соединений и объединений, входивших в эшелон прикрытия границы, до самого последнего момента ждали указания свыше и не держали части в надлежащей боевой готовности, хотя по ту сторону границы был уже слышен шум моторов и лязг гусениц»[23].

На совещаниях с руководящим составом штаба армии, с командирами дивизий мне частенько приходилось напоминать рожденную многолетним опытом мудрую формулу: «Упрека заслуживает не тот, кто, несмотря на принятие всех мер, не достиг успеха в бою, а тот, кто, боясь ответственности за неудачу, упустил время, не использовал всех возможностей для выполнения поставленной задачи».

Были случаи, когда Военный совет армии строго взыскивал за упущения и просчеты с командиров дивизий и полков, которые даже достигали успеха в бою, но иногда бывал снисходителен к командирам, которых при решении каких-то задач постигла неудача. Нельзя было, как говорится, рубить сплеча: следовало каждый раз разбираться в условиях, причинах, порождающих то или иное явление. Я и сейчас убежден, как важно для руководителя любого ранга критиковать и поправлять не только тех, кто допускает ошибки, но и тех, кто упускает возможности для достижения успеха, не видит благоприятно сложившейся ситуации, упускает момент, используя который можно добиться победы.

Но беспечность, безволие, халатность, беззаботность никогда и никому не прощались. Если мы видели, что трудность возникла в результате того, что командир не использовал всех своих возможностей, следовали очень суровые выводы. Перед интересами дела все в таких случаях отходило на задний план.

Во время отступления Военный совет и политотдел 12-й армии, пропагандируя каждый успех в боях по сдерживанию противника, добился преодоления у некоторых командиров и бойцов боязни окружения. Они научились, сталкиваясь с врагом, не оглядываться назад, не терялись при открытых флангах, хотя, конечно, не обходилось и без критических ситуаций.

Армия была постоянно стиснута двумя мощными клиньями 1-й немецкой танковой армии. Особенно серьезной стала угроза окружения наших соединений в районе севернее города Шахты. Однако и на этот раз удалось ускользнуть от противника, в несколько раз превосходящего нас в силах. Поздно ночью, когда командир 74-й дивизии подполковник И. М. Баленко доложил о занятии соединением нового оборонительного рубежа, члены Военного совета долго всматривались в карту с нанесенной обстановкой. Генерал А. А. Гречко, как бы размышляя про себя, сказал:

— Видимо, не так уж грамотны немецкие генералы, как трубит об этом геббельсовская пропаганда…

Не удалось противнику окружить войска 12-й армии и на подступах к Ростову. Несмотря на имеющееся у немецко-фашистского командования превосходство, в боях на южном крыле советско-германского фронта, продолжавшихся с 28 июня по 24 июля 1942 года, оно не реализовало свои планы. Окружить основные силы Юго-Западного и Южного фронтов враг не смог, однако он добился значительных успехов: занял Донбасс, вышел в большую излучину Дона и создал непосредственную угрозу Сталинграду и Северному Кавказу.

* * *

С 25 июля 1942 года, после вторичного падения Ростова, войска Южного фронта под командованием генерал-лейтенанта Р. Я. Малиновского занимали оборону на левом берегу Дона, от Верхне-Курмоярской до устья реки. На фронте шириной 320 километров оборонялись семь малочисленных армий, насчитывавших около 112 тысяч человек, 121 танк и 130 самолетов разных типов. В состав 12-й армии входили три стрелковые дивизии — по 1300–1600 штыков каждая.

Имевшиеся в составе фронта 17 артиллерийских полков не могли эффективно использоваться из-за крайнего недостатка боеприпасов и потерь материальной части во время переправы через Дон. В 37-й армии, например, артиллерийские полки во время отступления потеряли всю материальную часть. Снабжение продовольствием было нарушено, и войска получали его за счет местных ресурсов. Очень мало было боеприпасов и горючего.

Против войск Южного фронта в первом эшелоне действовали 17, 1 и 4-я танковые армии. Всего в группе армий «А» насчитывалось 167 тысяч солдат и офицеров, 1130 танков, 4540 орудий и минометов, до 1 тысячи самолетов[24]. Общая обстановка на фронте осложнялась еще и тем, что противнику с ходу удалось захватить ряд плацдармов на левом берегу Дона.

Все это свидетельствует о том, какой сложной была обстановка на Южном фронте, насколько неравными были противостоящие друг другу силы.

25 июля враг при поддержке мощных сил авиации и артиллерии начал наступление в районах захваченных им на левом берегу Дона плацдармов. Против малочисленных и ослабленных во время отступления частей 12-й армии действовали моторизованная дивизия «Великая Германия», 16-я моторизованная и 13-я танковая дивизии и два танковых полка.

В ходе непрерывных атак гитлеровские войска в течение дня 25 июля пытались форсировать Дон и прорвать оборону 12-й армии. Все атаки противника были отбиты с большими для него потерями. Артиллеристы, умело маневрируя огнем, сорвали попытки немцев форсировать Дон с ходу.

Правда, войска нашей армии тоже понесли значительные потери от артиллерийского огня и ударов авиации противника. Однако от соседей справа (37-я армия) и слева (18-я армия) стали поступать тревожные вести. После напряженных боев фашистам удалось расширить плацдармы в полосе обороны 37-й армии и войти в район Нижнего и Верхнего Соленого, а в полосе 18-й армии — в район Батайска, Койсуга.

Командующий фронтом, усилив эти армии двумя дивизиями, приказал им восстановить положение и отбросить противника за Доп. Но силы были слишком неравными.

Несмотря на мужество и самоотверженность бойцов и командиров, войска обеих армий не смогли задержать дальнейшее продвижение противника. Уже в первый день наступления немецко-фашистских войск резко осложнилось положение на всем Южном фронте. И снова 12-я армия оказалась зажатой между двумя мощными клиньями противника, снова над ней нависла угроза окружения. Гитлеровское командование принимало все меры к тому, чтобы взять в кольцо советские войска южнее Ростова. Начальник оперативного отдела гитлеровской ставки генерал Хойзингер требовал «из предмостного укрепления Ростова не нажимать слишком сильно на юг, чтобы не принудить противника к отступлению, прежде чем он будет окружен продвигающимся вперед левым флангом группы армий»[25].

* * *

Учитывая реально сложившуюся обстановку, командующий Южным фронтом генерал-лейтенант Р. Я. Малиновский в целях улучшения оперативного положения приказал в ночь на 28 июля отвести войска левого крыла фронта на рубеж, проходивший по южному берегу реки Кагальник и Манычскому каналу. Но к этому времени противник усилил свои войска свежими резервами и обрушил на наши части и соединения новые мощные удары. В этих условиях они далеко не всегда могли организованно отойти на указанные рубежи. Штабы фронта и некоторых армий часто теряли связь со своими войсками и не всегда имели точные данные о положении подчиненных частей. За двое суток танковые силы врага значительно продвинулись на сальском направлении.

К концу дня 28 июля между армиями фронта образовались большие разрывы, оборона была нарушена. Войска, особенно правое крыло фронта, будучи не в состоянии сдерживать натиск значительно превосходящих сил гитлеровцев, продолжали отступать на юго-восток.

В эти дни мне довелось встретиться с Родионом Яковлевичем Малиновским. Похудевший и осунувшийся, с серым от бесконечной усталости лицом, в пыльной одежде, командующий фронтом все-таки сохранял свойственные ему бодрость и подвижность. Но нельзя было не догадаться, какое тяжелое бремя лежало сейчас на душе генерала Малиновского.

Сдержать танковые дивизии врага нечем. Против тысячи с лишним фашистских танков у командующего Южным фронтом — чуть более ста, против тысячной армады самолетов — 130 машин. А войска фронта получили приказ прикрыть огромную территорию, отстоять богатства Кавказа. И без того молчаливый, Родион Яковлевич, говорили, теперь часами не произносил ни слова, погруженный в тяжелые раздумья.

— Отступать? — повторял он иногда сокрушенно один и тот же вопрос. — Но до каких пор? Ведь у нас появится достаточно сил, чтобы остановить врага! Пока мы пытаемся перешибить плетью обух… А это затея бесперспективная. Необходимы свежие силы… И мы их обретем…

* * *

… Нелегко было на душе у каждого из нас. Мы, отступая, покидали дорогие нашему сердцу родные места. Бескрайняя знойная степь, изрезанная балками и косогорами, наполненный запахами чебреца и полыни воздух, длинные обозы эвакуированных, гурты скота и лошадей, направляющиеся на юго-восток страны…

Глядя на все это, я вспомнил и свои родные места, где уже хозяйничали фашисты.

Никогда человек не переживает так глубоко чувство долга перед Родиной, как в те часы размышлений над ее судьбами, когда он мысленно повторяет путь, пройденный своим народом, видит и ощущает себя его частицей.

По-моему, в жизни каждого человека, если он, конечно, не отщепенец, нет чувства более горячего и глубокого, чем любовь к своей Отчизне. Родина! Какое емкое и близкое каждому человеку слово… Попробуй измерь его верстами, охвати мыслью, окликни эхом. Но, как и у каждого человека, у меня есть уголок земли, который особенно мил и дорог сердцу. В средней полосе России, в ранее Орловской, а теперь Липецкой области, там, где сливаются реки Красная Меча и Дон, расположено довольно большое, дворов на четыреста, село Лутошкино. Это мой отчий край.

Кто помнит старую Орловщину, тот знает, что она, как и другие центральные черноземные области, не отличалась достатком. Ветхие, как правило осиновые, покосившиеся и почерневшие от времени избы, покрытые гнилой соломой, две-три ракиты у оврага, кое-как превращенного в пруд, несколько тощих березок. Кругом распаханные поля. В зимнюю стужу избы прикрывали от шальной степной вьюги соломой, картофельной ботвой, и тогда вид орловской деревни был еще более убогим и удручающим. В домах — земляные полы, черные и сырые; здесь же вместе с хозяевами ютятся только что родившиеся телята, ягнята и другая живность.

Хотя Лутошкино мало чем отличалось от других сел, его жители считали себя по сравнению с другими счастливчиками.

Село наше окружали не только поля и пойменные луга, но и многочисленные дубравы, богатые своими природными дарами. А ягоды, грибы, орехи — важная добавка в нехитрой и обычно весьма постной крестьянской еде.

Но главное, конечно, было не в этом. Важнее было то, что в трех километрах от села на железнодорожной ветке Елец — Лебедянь располагалась станция Лутошкино. С одной стороны, это связывало моих односельчан с окружающим миром, и в их жизнь проникали элементы городского образа жизни, а вместе с тем и передовые идеи. С другой стороны, это давало возможность моим односельчанам продавать сельскохозяйственные продукты, выручая тем самым лишнюю копейку. Конечно, часто матери отрывали от своих детей крынку молока, пучок редиски, ведро яблок или ягод, чтобы иметь хоть какой-нибудь доход. И хотя все мы не сытно ели и скромно одевались, облик Лутошкина и его жителей был предметом зависти поселян тех мест, от которых, как говорится, неделю на тройке скачи — до ближней железнодорожной станции не доскачешь.

Близость к железной дороге в некоторой степени способствовала оживлению деревенского ремесла. Кузнецы ковали бабки для клепки кос, делали сверла, поковки для телег, саней, плотники — топорища, колеса для телег, гнули дуги, шорники — искусно выделывали хомуты, уздечки, надышники и другие предметы конской упряжки.

Наш дом стоял в так называемой новой части деревни — садовой.

В начале века помещичьи усадьбы повсеместно приходили в упадок, и местный помещик Толмачев — то ли для того, чтобы поправить свои дела, то ли опасаясь строптивого нрава моих земляков — продал часть своего жилья и земли крестьянам.

В выкупленном у помещика саду мой отец и еще несколько односельчан поставили свои избы. Наша была особой, сложенной из громадных булыжников и битого кирпича, которые мои отец и мать, оба обладавшие завидным здоровьем, добыли и натаскали из разрушенных конюшен барина. У нас было даже две комнаты. Хотя пол был земляной, печка больше дымила, чем грела, зимой по утрам в ведре замерзала вода, наше жилье для некоторых было даже предметом зависти.

Отец мой, Егор Семенович, в деревне был фигурой колоритной. Вид у него был внушительный: высок, плечист, с черными как смоль волосами. Односельчане относились к нему с большим уважением не только потому, что он едва ли не один в селе считался грамотеем — умел читать и писать, но главным образом за то, что смело заступался за селян, обиженных более сильными и особенно разбогатевшими односельчанами. Те держались от него на почтительном расстоянии.

Отцу по его натуре было тесно в деревне, да и семью нельзя было прокормить одним крестьянским трудом. Поэтому глубокой осенью он уходил в город на отхожий промысел и жил там до ранней весны.

Любил отец потолковать с крестьянами о житье-бытье в городе. Там, оказывается, как и в деревне, сладко жилось только господам. Для простолюдина — то же, что и в деревне: голод, несправедливость, унижение.

— Что же делать-то, Егор? — спрашивали односельчане. — Куда же смотрит царь-батюшка?

— Не знаю пока, — отвечал Егор Семенович. — Время покажет…

Жизнь вывела его на дорогу открытой борьбы против прогнившего царского режима. Во время одной из поездок в Москву мой отец познакомился с сыном помещицы Толмачевой — прогрессивно настроенным штабс-капитаном царской армии, впоследствии перешедшим на службу в Красную Армию. Он посоветовал отцу связаться с необходимыми людьми, которые распространяли среди крестьян правду о жизни.

Теперь отца уже ждали односельчане. В каждую побывку под видом прогулок он собирал людей в лесу и увлекательно рассказывал, как живет рабочий класс в больших городах, о том, что по всей России растет недовольство монархией, жестокостью царя и что, если рабочие и крестьяне всех наций и народов ударят одним могучим кулаком по царизму, он неизбежно рухнет.

Слухи об этих сходках дошли каким-то образом до местных властей. Наверное, уже тогда моему отцу грозил арест. Но грянула первая мировая война, и его призвали в армию. Вскоре он был арестован за революционную деятельность среди солдат. По свидетельству сына купца Иншакова, прапорщика той же воинской части, в которой служил отец, его судил военный трибунал.

Однако из сибирской ссылки отец в конце 1914 года бежал и однажды пришел в Лутошкино. Мне шел тогда уже пятый год, и я хорошо помню, как отец, худой, грязный, в измызганной солдатской шинели, едва узнанный нами, ребятишками, поздней ночью появился дома. Побыл он с нами только до утра. На рассвете в избу грубо вломились жандармы, приказали отцу собираться и теперь уже навсегда увели его от нас.

Во время ареста отец держался спокойно, неторопливо оделся, поцеловал мать, каждого из нас, а мне сказал:

— Смотри, Еня, ты старший в доме из мужчин. Береги мать, сестер и брата.

В это время моя мать работала сторожихой в школе. Я до сих пор с ужасом думаю: как мы выжили? Одна женщина с четырьмя детьми мал мала меньше. Видно, мать наша, Агриппина Андрияновна, была очень сильной, волевой и собранной женщиной.

Арест отца был воспринят нашими односельчанами по-разному. Одни сочувствовали, другие даже помогали: кто крынку молока принесет, кто буханку хлеба, кто мешок картошки. Но были и такие, кто злорадствовал.

Помню, весной, когда мы играли возле дома, а мать копала что-то на грядке, мимо проходил местный богатей. Вместо того чтобы поздороваться с матерью, он сквозь зубы процедил:

— Ну что, Гриппина, допрыгался твой умник?.. — Глядя на нас, кулак добавил: — А это каторжное отродье не передохло за зиму. Ух!

Так еще в раннем детстве мне преподнесли первый предметный урок классовой борьбы.

В неласковых, но дорогих моему сердцу краях я, мыкая с овдовевшей матерью, братом и сестрами горе, окончил все-таки среднюю школу и школу уголовного розыска. Отсюда в 1933 году был призван в армию…

* * *

… И вот девятый год моей службы и второй год войны.

Обстановка требовала новых решительных мер, чтобы остановить наступление противника. Ставка Верховного Главнокомандования решила объединить усилия всех войск, находившихся на Северном Кавказе. С этой целью 28 июля Южный и Северо-Кавказский фронты преобразовались в один — Северо-Кавказский. Командующему Северо-Кавказским фронтом, которым был назначен Маршал Советского Союза С. М. Буденный, в оперативном отношении подчинялись Черноморский флот и Азовская военная флотилия. Заместителями командующего стали генерал-лейтенант Р. Я. Малиновский и генерал-полковник Я. Т. Черевиченко, начальником штаба фронта — генерал-лейтенант А. И. Антонов. Я хорошо знал этих талантливых военачальников. Думается, что они в данной ситуации не могли оказать решающего влияния на ход событий.

Мне представляется, что это был один из очень драматических эпизодов войны. Глубокий прорыв немецких войск на кавказском и сталинградском направлениях резко обострил стратегическую обстановку на советско-германском фронте. Противник стремительно продвигался на Кавказ и к Сталинграду. Соединения Красной Армии отступали с тяжелыми боями, оставляя врагу богатые промышленные и сельскохозяйственные районы.

В чем же состояло своеобразие обстановки?

Мы отступали и в 1941 году. Но отступали с упорными боями и к осени сумели закрепиться и нанести противнику ряд чувствительных ударов. Это лишило фашистские войска ореола непобедимости, вселило в сознание советских воинов уверенность в неизбежном разгроме захватчиков. Но неудачи в Крыму, в районе Харькова, под Воронежем, поспешное отступление из Донбасса, мощные танковые удары противника на Дону отрицательно повлияли на морально-психологическое состояние наших войск, на их боеспособность. Появились случаи, пусть и немногочисленные, трусости, паникерства, нарушения дисциплины и воинского порядка.

На войне моральный дух падает, возможно, не столько во время неудачного сражения, сколько во время отступления — последствия этого сражения. Ежедневно под мощными ударами противника приходилось преодолевать большие расстояния. И эти расстояния поглощали боевую технику, личный состав, сеяли гнетущее настроение среди людей. Вовремя не подвезли бензин — оставили танк, пала лошадь — подорвали пушку, какой-нибудь новобранец натер ногу — отстал от своей части.

Временные неудачи на фронтах, чрезвычайный динамизм боевых действий и всей обстановки захлестнули командиров и политработников. Как-то исподволь, под влиянием событий многие вопросы партийно-политической работы отошли на второй план. Особенно много недочетов появилось в агитационно-пропагандистской работе. Такие испытанные формы, как митинги, короткие, но боевые собрания личного состава, задушевные беседы с бойцами, применялись, лишь когда позволяла обстановка, от случая к случаю.

«Мы отступаем, нам не до того» — так примерно рассуждали некоторые командиры и политработники.

Зачастую политработники, пропагандисты и агитаторы использовались не по назначению. Многие из них заменили вышедших из строя в боях командиров. Погиб командир батальона. Кем заменить? Агитатором полка. В каждом отдельном случае казалось все правильным. А в общем положение складывалось так, что почти некому было вести агитацию и пропаганду. Кое-кто забыл одно из основных правил партийно-политической работы: чем сложнее обстановка на фронте, тем усиленнее она должна проводиться.

Партия принимала решительные меры по улучшению массово-политического воспитания воинов. 12 июня 1942 года ЦК ВКП(б) принял постановление о дальнейшем организационном укреплении руководящих партийных органов армии и флота, об улучшении стиля работы Главного политического управления РККА и Главного политического управления ВМФ.

Начальником Главного политического управления РККА был назначен кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б) А. С. Щербаков. ЦК ВКП(б) создал при Главном политуправлении Совет военно-политической пропаганды, который был призван обобщить опыт партийно-политической работы в войсках, разрабатывать и давать рекомендации, предложения по ее улучшению.

Решение Центрального Комитета партии было обсуждено тогда на совещании политработников Южного фронта. С глубокими содержательными докладами на совещании выступили члены Военного совета фронта Корниец и Ларин. Они проанализировали причины слабой действенности, некоторой запущенности партийно-политической работы и наметили конкретные меры по выполнению указаний ЦК партии. Совещание политработников провел вскоре и Военный совет 12-й армии; в дивизиях и полках прошли собрания партийного актива, в батальонах — партийные собрания.

В Главном политическом управлении Красной Армии было создано управление агитации и пропаганды, в которое вошли существовавшие ранее самостоятельно отдел пропаганды и агитации, отдел печати, отдел культурно-просветительных учреждений. Начальник этого управления стал заместителем начальника Главного политического управления Красной Армии. Этим поднималась роль работников пропаганды. Основными фигурами в массово-политической работе становились заместители командиров по политчасти и агитаторы, способные просто и доходчиво нести в массы воинов правдивое, пламенное слово партии, вдохновлять личный состав на ратные подвиги. В политотделах армии были созданы группы лекторов в составе 3–5 человек. Должность агитаторов вводилась в полках и дивизиях. В эти тяжелые для Родины дни агитаторами взводов, рот, батарей стали тысячи лучших, наиболее самоотверженных воинов.

В деле активизации пропаганды и всей партийно-политической работы большую роль сыграли выступления перед агитаторами М. И. Калинина, Е. М. Ярославского и других видных партийных руководителей. «Когда задаешься вопросом, — говорил М. И. Калинин, — что главное в агитационной работе на фронте, ответ может быть только один: главное — это личный пример отваги и доблести, овладения военной техникой, главное — это умелая и самоотверженная работа наших агитаторов, политработников, всех коммунистов»[26].

Агитировать словом и делом… Какой большой смысл заключен в этих словах! Как необходимо это умение, это качество коммунисту-политработнику! Если он не в состоянии сочетать в своей деятельности слово и дело, ему перестанут верить, перестанут равняться на него. Если же политработник, владея призывным словом, обладает еще и личным мужеством, за ним бойцы пойдут в огонь и в воду.

Политработник 74-й стрелковой дивизии Н. П. Седых прибыл в один из батальонов.

— Ну как тут у вас, комбат? — обратился он к старшему лейтенанту К. П. Остапенко.

— Трудно, но рубеж держим, — отозвался тот.

Бойцы батальона только что отразили атаку превосходящих сил пехоты противника. Все замерли в ожидании новой атаки. На поле боя валялись трупы фашистов, догорали два бронетранспортера, неподвижно замерло несколько мотоциклов. Но и цепи подразделения поредели. Комиссар батальона погиб, ранен в левую руку комбат.

— Люди дерутся самоотверженно, — продолжал старший лейтенант К. П. Остапенко. — Но фашисты наглеют. Вот смотрите! — Комбат передал комиссару Н. П. Седых пачку листовок, с самолета. В листовке примитивно, безграмотно и нагло фашисты предлагали сложить оружие. Листовку при этом предлагалось использовать в качестве пропуска.

— И много таких «пропусков» набросано? — спросил Седых.

— А посмотрите вокруг. Все поле усеяно…

Седых — опытный, бывалый фронтовик. Он дошел до Тихорецка от самого Прута, отлично знал повадки врага.

— Давайте-ка так: каждому бойцу листовки на штык — и в атаку. Пусть фашисты думают, что мы идем сдаваться…

Наколов белые листовки на штыки, воины молча и намеренно вразброд пошли к вражеским позициям. Вместе с бойцами в цепи шагали старший лейтенант К. П. Остапенко и комиссар Н. П. Седых. Вражеская мотопехота сосредоточилась в глубоком, протянувшемся на несколько километров овраге. Только что подъехали полевые кухни, и фашисты обедали. В нескольких местах раздавались звуки губных гармоник. Расчет Седых оказался точным. Немцы действительно сочли, что идут их добровольные пленники. Несколько солдат с долговязым офицером во главе поднялись на кромку оврага во весь рост. Размахивая парабеллумом, офицер на ломаном русском языке кричал:

— Иван! Польожить винтовки! А то мы будем стреляйт!

Когда цепи приблизились на совсем близкое расстояние, Седых скомандовал:

— Бей, ребята, гадов! Коли фашистов! Ура-а!

Для гитлеровцев это прозвучало как гром с ясного неба. Но время ими было упущено. Бойцы с яростью набросились на фашистов и гранатами, штыками, автоматными очередями стали уничтожать их. Оставшиеся вражеские солдаты в панике бежали. Захватив богатые трофеи, в том числе две полевые кухни, наши бойцы вернулись на исходные позиции.

На следующий день в армейской газете была напечатана статья «Комиссар Н. П. Седых», рассказывавшая о подвиге политработника.

Да, личный пример — сильное средство в политико-воспитательной работе! Недаром командиры, комиссары, политработники, коммунисты прибегали к нему всякий раз, когда складывалась сложная и опасная обстановка. Они, не раздумывая, становились впереди строя и шли в бой, увлекая за собой воинов.

Д. Фурманов как-то писал, что надо уметь вести войну не только штыком, но и умным, свежим словом, знанием, умением самому все понимать и другому объяснить как надо. Когда я размышляю над этими словами большевистского комиссара, мне на память приходит бесчисленное множество агитаторов низового звена, агитаторов-заводил, неистощимо бодрых, наделенных особым даром общения с людьми, таких, как герой А. Т. Твардовского Василий Теркин. Они всегда на виду у бойцов, вместе с ними отражали атаки врага и сами шли в атаку, а в короткие минуты затишья могли одной меткой фразой, веселой шуткой, язвительным словечком в адрес фашистов поднять настроение товарищей. Один из полков 201-й стрелковой дивизии попал в окружение. Фашистские танки перерезали подразделениям последний путь, заняв хутор Комарицкий. Выход один: выбить немцев из хутора. Во второй половине дня батальон капитана Селезнева, в котором насчитывалось не более 80 человек, предпринял атаку, но безуспешно. Противник встретил наших бойцов мощным пулеметным огнем и танковой контратакой. Пришлось отойти на прежний рубеж, потеряв 12 человек. Настроение у воинов, конечно, упало. Враг со всех сторон атаковал взятое в кольцо подразделение.

— Не взять нам этого хутора. У него там танки, а у нас только штыки, да и те жидкие, — послышался чей-то растерянный голос.

— Не выбраться, видно, нам из этого окружения, — подхватил другой.

И тут в разговор вмешался взводный агитатор:

— Что вы, братцы! Враг — лев, если смотреть на него глазами зайца. — Бойцы оживились. А агитатор продолжал: — Это днем им помогли пулеметы и танки. А ночью что ни танк, то металлический гроб. Ни черта ведь они не видят. Вот ночью поднажмем, и фрицы в одних подштанниках удирать будут…

И действительно, ночной контратакой батальон смял гарнизон, занимавший хутор, и вырвался из окружения.

* * *

Главное политическое управление с полным основанием сообщало в ЦК партии в августе 1942 года о том, что «в Красной Армии выявились тысячи агитаторов, которые показывают пример большевистской работы среди красноармейцев. Они агитируют и живым словом, и личным показом стойкости, умения и мужества»[27].

Однако грозная обстановка, сложившаяся на фронте, вызвала большую тревогу у партии и у всего советского народа. 28 июля народный комиссар обороны И. В. Сталин обратился к войскам с приказом № 227.

В приказе с суровой прямотой была охарактеризована опасность положения, создавшегося на южном крыле советско-германского фронта. В нем указывалось, что «бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге, у Северного Кавказа, немецкие войска рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с нефтяными и другими богатствами»[28]. Приказ решительно осуждал настроения тех, кто считал, что территория Советского государства велика и что можно и дальше отступать в глубь страны, до выгодных для обороны рубежей. «Пора кончить отступление, — говорилось в приказе. — Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности… Отступать дальше — значит загубить себя и вместе с тем нашу Родину. Ни шагу назад без приказа высшего командования. Таков призыв нашей Родины»[29].

Участники боев в грозные 1941–1942 годы знают, что еще до появления приказа № 227 были документы ГКО и Ставки, направленные на воспитание армии и народа в духе твердой уверенности в нашей победе над немецко-фашистскими захватчиками. «Враг будет разбит! Победа будет за нами!» — этот лозунг Коммунистической партии с первого дня войны стал боевой программой деятельности каждого советского человека, каждого воина. В повышении стойкости личного состава действующей армии большую роль сыграла работа по разъяснению и выполнению постановления Государственного Комитета Обороны от 16 июля 1941 года, приказа Ставки Верховного Главнокомандования № 270 от 16 августа 1941 года. И все же, размышляя над теми тревожными и опасными для нашей Родины событиями, я думаю, что приказ № 227 сыграл большую роль в войне, потому что воины Красной Армии сумели напрячь все силы и выстоять в смертельной схватке с врагом. Осознанная необходимость отвести смертельную опасность, которая нависла над нашей Родиной, укрепила их моральные силы, повысила их стойкость в оборонительных боях.

Требования приказа в кратчайший срок были доведены до сознания каждого красноармейца и офицера армии. Для проведения этой работы политотдел армии направил в соединения и части большое количество офицеров штаба, политработников, коммунистов, которые вместе с командирами непосредственно в подразделениях знакомили бойцов с этим документом. В частях и подразделениях восстанавливались партийные и комсомольские организации, проводились собрания, на которых обсуждались вопросы укрепления воинской дисциплины и борьбы с паникерами.

Большую роль в выполнении всех этих задач играл мой заместитель — полковой комиссар Григорий Саркисович Акопян. По-восточному горячий и эмоциональный, он, будучи человеком чрезвычайно интеллигентным, умел всегда сохранять рассудительность, хладнокровие, скромность и обладал высокими партийными качествами. Он четко организовывал работу политотдела, сам очень много времени проводил в войсках, бывал в различных переделках, показав себя мужественным и храбрым бойцом. Я никогда не видел Акопяна отдыхающим. В любое время заявись в политотдел или в часть, где он находился, — полковой комиссар на ногах. Но работникам политотдела было с ним нелегко. Приедет, бывало, политотделец из войск, еле на ногах стоит, а Акопян заслушает его доклад, позаботится, чтобы человека накормили, и тут же скажет:

— Слушай, дорогой, поезжай в сто первую дивизию. Там, понимаешь, вчера под Сальском был случай паники. Это недалеко, километров сорок. Разберись. А окончится война — обещаю отдых…

С большой теплотой вспоминается мне работник политотдела армии батальонный комиссар Степан Карпович Чубаров. Направляя его в войска старшим группы, я был уверен, что инспектор политотдела будет заниматься не проверкой партийно-политической работы, а самой работой. Было немало случаев, когда Чубаров возглавлял контратаки, восстанавливая порядок и организованность в опасные минуты боя. С большим сожалением я расставался со своим инспектором после его ранения. Из скольких трудных ситуаций он выходил невредимым, а ранен был прямо в политотделе армии. Под вечер я, направляясь в блиндаж командарма, который находился в 500 метрах от землянки политотдела, увидел, как чуть в сторонке пролетали немецкие самолеты. Занятый своими делами, я не обратил на них никакого внимания. Однако, когда до блиндажа командарма оставалось метров двадцать, за спиной у меня стали рваться вражеские бомбы. Как раз в районе расположения политотдела. Одна из бомб угодила прямо в блиндаж. От взрывной волны и обвалов пострадало три человека, в том числе и С. К. Чубаров.

* * *

На партийных и комсомольских собраниях наиболее достойных воинов принимали в партию и комсомол; коммунисты и комсомольцы давали клятву заменить выбывших из строя, быть примером в выполнении приказа Родины «Ни шагу назад!».

Как-то мне довелось быть на партийном собрании в артиллерийском дивизионе. Я опасался, что после многих дней тяжелых отступательных боев услышу выступления подавленных и надломленных людей. Но это было заблуждением. Артиллеристы и не думали падать духом. На собрании шел деловой, активный и бодрый разговор о том, как лучше бороться с немецкими танками. Коммунисты шутили, делились опытом, призывали равняться на отважных воинов, журили нерадивых.

«Нет, — подумал я тогда, — неистощима Русь на людей талантливых и бесстрашных. Надо быть Гитлером, чтобы возомнить себя способным победить такой народ».

Пример того, как надо выполнять приказ Родины «Ни шагу назад!», показывал и сам командарм.

Во время жарких схваток генерал А. А. Гречко всегда находился там, где шли решающие для армии бои. Мне вспоминается бой на поросшем лозой левом берегу реки Кагальник. Рвались в атаку фашистские танки. Пыль, поднятая разрывами снарядов и гусеницами танков, взвилась в небо, закрыла солнце, и свет его померк, растворился в дымном мареве. Тяжелые крестоносные машины, хищно припадая на выемках к земле, двигались вперед медленно, но неумолимо, все больше и больше, казалось, вырастая в размерах. Трудно, очень трудно сохранить хладнокровие перед этой стальной лавиной и мощью вражеского огня. Но командарм спокойно стоял на позициях артиллерийского полка, отражающего атаку. Он не вмешивался в распоряжения командиров, только стоял, не пригибаясь под осколками вражеских снарядов, и смотрел в бинокль, и всем было ясно: как только он покинет позицию, танки, пожалуй, сомнут пушки. Но высокий генерал в пыльной гимнастерке не ушел до конца боя, и батарейцы тоже устояли, хотя многие пушки были разбиты.

Генерал А. А. Гречко, конечно, был уже не таким лихим конником, как в 20-х годах. Но в известной степени он оставался им, хотя и не скакал с поднятым клинком навстречу опасности. Просто, повторяю, Андрей Антонович был всегда на решающем участке боевых действий армии, даже если это было и очень опасно. Так было, например, в августе 1942 года, когда 12-я армия прикрывала забитую эшелонами дорогу Армавир — Туапсе. У станции Белореченская на реке Белая «юнкерсы» разбомбили шоссейный мост.

В считанные часы саперы навели переправу, на которую устремились отходящие войска. В горах выпали дожди, широкая быстрая река вздулась, переправа стала самым узким местом фронта. С утра до вечера над ней свирепствовали воздушные бои, ее песчаные берега были усыпаны обломками сбитых самолетов. На искалеченной бомбежкой и ливнями дороге стояли тысячи повозок, военных автомашин, сотни свезенных сюда тракторов и комбайнов.

Командующий 12-й армией А. А. Гречко стоял на высоком, обрывистом берегу и простуженным голосом отдавал короткие распоряжения:

— Раненых переправлять вне очереди!..

Даже бесконечное отступление не могло сломить волю генерала. Командарм не спал третьи сутки. Когда к вечеру фашистские танки прорвались к реке, Андрей Антонович организовал оборону и продолжал руководить переправой. Только после того как последняя автомашина перебралась на левый берег, генерал приказал взорвать понтонный мост и, поскольку в его «виллис» попал снаряд, сам уехал на полуторке, груженной ящиками с минами.

Сдержать командарма или уговорить его держаться подальше от опасности было невозможно. Однажды член Военного совета армии бригадный комиссар Я. В. Гольдштейн в легкой форме пытался внушить генералу А. А. Гречко, что не дело командующего быть в самом пекле боя, рискуя жизнью.

— Я без надобности ничего не делаю, — спокойно ответил командарм. — А наши жизни будут что-то стоить только при условии, если мы отстоим Родину. Так-то, Яков…

* * *

В 1942 году Южный фронт получал пополнение, как правило, из республик Закавказья, Средней Азии и Казахстана. Появились новые проблемы работы среди воинов, плохо владеющих русским языком.

Командующий армией, Военный совет потребовали от командиров и политработников развернуть массово-политическую работу, устную агитацию и пропаганду, улучшить воспитательную работу среди воинов нерусской национальности. Центральный Комитет ВКП(б) обязал ЦК компартий республик Закавказья, Средней Азии и Казахстана, а также обкомы партии Башкирской, Калмыцкой, Татарской автономных республик мобилизовать 200 тысяч лучших коммунистов из руководящего партийного и советского актива для работы в качестве агитаторов в политотделах армий и политуправлениях фронтов. Для укрепления политического аппарата партийные организации Северного Кавказа и Закавказья направили в войска более 6 тысяч коммунистов. Подразделения и части, непосредственно находившиеся в боевых порядках, были усилены коммунистами и политработниками из тыловых частей.

Большую роль в усилении политической агитации сыграли армейские и фронтовые газеты. В газетах публиковались сообщения о зверствах фашистов на временно оккупированной территории, о диких издевательствах оккупантов над мирными советскими людьми. Они вызывали у воинов ненависть к врагу и неукротимое стремление ему мстить. В книге «Битва за Кавказ» Маршал Советского Союза А. А. Гречко писал, что «это было верной линией в пропагандистской работе»[30].

Фронтовые газеты печатали письма, обращения советских воинов к своим боевым друзьям, родным, землякам, в которых они давали торжественную клятву советскому народу с честью выполнить свой воинский долг. Вот некоторые из этих драгоценных строк.

«Вступая в бой, я, как коммунист, заверяю командование, что буду драться храбро, умело и с достоинством, не щадя своей крови и самой жизни для полного уничтожения коричневой чумы. Прошу только одно: после разгрома фашизма, если я погибну, сообщить моим родным, что я погиб за дело Ленина, по адресу: БССР, Гомельская область, Жлобинский район, Малевичский с/с, дер. Новики, Андросовой Татьяне Ивановне.

Я заверяю командование, что не оставлю поле боя в случае, если буду ранен, покуда не оставят меня силы.

Боец-коммунист Иван Яковлевич Андросов».

Готовясь к атаке, красноармеец Степан Васильевич Волков на маленьком листке из блокнота наспех написал слова клятвы — биться до последнего вздоха с проклятыми фашистскими захватчиками! В бою он забросал гранатами и уничтожил немецкий дзот и в этот момент был сражен пулей врага.

Над могилой героя бойцы прочитали его клятву, которая была 12 февраля 1942 года опубликована в «Правде», а в августе напечатана в армейской газете.

«Товарищи бойцы, командиры и политработники!

Идя в атаку, я обязуюсь до последнего вздоха биться за честь и независимость своей матери-Родины. Сам я беспартийный. Но если в бою прольется моя кровь, считайте ее кровью коммуниста. Смерть и всеобщее презрение фашистским палачам, осквернившим нашу священную землю!

Дорогие братья по оружию! Если я погибну в этом сражении, назовите меня коммунистом.

Да здравствует великий советский народ!

Передайте привет жене Марусе и дочери Тане.

С. Волков».

Командарм внимательно следил за такого рода публикациями, поощрял их и называл «обжигающими набатными свидетельствами самой жизни».

В трудные дни августа 1942 года, когда войска 12-й армии отступали под давлением превосходящих сил врага, на одном из заседаний Военного совета А. А. Гречко вдруг заговорил о письмах-завещаниях воинов, опубликованных в армейской газете.

— Эти письма, — сказал Андрей Антонович, — символ и залог будущей победы, которую еще надо добывать ценою жертв и длительной борьбы. Они — живые свидетельства того, что фашизм, несмотря на все свои временные военные успехи, захват земель, зверства и террор, в сущности не одержал ни одной победы над советским человеком, не сломил его дух. Эти письма — свидетельство проигранных им битв. Мы часто употребляем термин «морально-политический фактор в войне». И я не погрешу против правды, если скажу, что частенько этот термин из уст некоторых командиров и политработников звучит как голая абстракция. А в этих письмах просто, достоверно, самыми ясными, самыми простыми словами выражена любовь к Родине и ненависть к врагам, вера в будущую победу, презрение к смерти, необыкновенное величие духа и самоотверженность людей, которые, идя на смерть, думают не о себе, а о своих близких, боевых друзьях, Родине, партии. Вот он, морально-политический фактор Красной Армии, советского народа…

* * *

Неоценимую помощь политработникам оказывала издаваемая массовым тиражом «Библиотека красноармейца», в которую входили лучшие произведения советских писателей. Большим успехом у личного состава пользовались произведения советских писателей М. Шолохова, А. Толстого, Б. Горбатова, Н. Тихонова, А. Фадеева, Е. Кононенко, К. Федина и других.

Ненависть к фашистам воспитывали фронтовая, армейские и дивизионные газеты. Вот несколько заголовков, взятых наугад: «Убей детоубийцу!», «Умри, но стой!», «Истребим гитлеровских грабителей — кровожадных захватчиков и убийц!». Броские и злободневные, статьи привлекали внимание бойцов и командиров, а глубокая партийность, актуальность, правдивая и взволнованная подача материалов делали газеты авторитетными и популярными.

* * *

В конце июля и начале августа боевые действия Северо-Кавказского фронта развивались в сложной и быстроменяющейся обстановке. Используя преимущества в подвижности, вражеские армии вышли на рубеж Пролетарская, Сальск, Белая Глина и стали быстро продвигаться в направлении на Ставрополь и Кропоткин. Чтобы избежать окружения, нашим войскам был отдан приказ отойти за реку Кубань.

Не сумев окружить наши дивизии на правобережье Кубани, немецко-фашистское командование решило повернуть основные силы 1-й танковой армии на юго-запад, в направлении Майкопа и Туапсе, и во взаимодействии с 17-й полевой армией уничтожить советские войска в районе Краснодар, Новороссийск, Туапсе. На этот раз главный удар врага пришелся на 12-ю армию.

Против наших ослабленных частей и соединений и 1-го отдельного стрелкового корпуса противник сосредоточил 16-ю моторизованную дивизию, моторизованную дивизию «Викинг» и 13-ю танковую дивизию 3-го танкового корпуса. Фашисты имели огромное превосходство: в людях — в 4 раза, в танках — абсолютное, в артиллерии и минометах — десятикратное.

Несмотря на это, воины армии не только отступали в порядке, но и совершали дерзкие контратаки.

Например, в ночь на 5 августа сводным отрядом, состоящим из батальона Урюпинского военного училища и одного полка 318-й стрелковой дивизии, был нанесен удар по противнику, занявшему Ново-Михайловскую. К утру 6 августа фашистские захватчики были выброшены из населенного пункта и разгромлены на его восточной окраине.

6 августа после мощной авиационной и артиллерийской подготовки противник овладел городом Армавир и продолжал наступление на Майкоп. 12-я армия вела ожесточенные бои. Но силы были слишком неравными. 9 августа танковые части противника ворвались в Майкоп, захватили Белореченскую и предприняли яростные атаки на туапсинском направлении, пытаясь прорваться к побережью Черного моря.

Это направление стало самым основным и самым опасным на Северо-Кавказском фронте. С выходом противника в район Туапсе 47-я армия и все войска фронта, находящиеся в районе Краснодара, оказались бы в окружении.

Принятые Ставкой Верховного Главнокомандования и командованием Северо-Кавказского фронта меры по укреплению туапсинского направления благоприятно сказались на ходе боевых действий. Со второй половины августа советские войска начали оказывать врагу все более организованное сопротивление.

Глава шестая

Крах «Эдельвейса»

Опьяненные временными успехами, захватом большой территории на юге нашей страны, фашистские главари хвастливо заявляли, что потенциал советской экономики, моральный дух народа и Красной Армии окончательно подорваны. Геббельсовская пропаганда трубила на весь мир, что Красную Армию остается только добить, что окончательная победа рейха над Советами — дело ближайших дней, что задача захвата грозненской и бакинской нефти почти решена и падение всего Кавказа и Закавказья не за горами.

Для овладения Кавказом немецко-фашистские войска были объединены в группу армий «А», которой командовал до октября 1942 года генерал-фельдмаршал Лист, а затем генерал-полковник Эвальд фон Клейст. Поход на Кавказ рассматривался гитлеровским командованием прежде всего как танковый поход. Поэтому в состав группы армий «А» была включена мощная 1-я танковая армия Клейста, насчитывавшая свыше тысячи танков. В составе южной группы противника была хорошо моторизованная 17-я полевая армия генерала пехоты Руоффа, включавшая в себя 12 дивизий. Кавказской группе Гитлер подчинил румынские войска — шесть пехотных и две горнострелковые дивизии. Для ведения боевых операций на высокогорных участках Главного Кавказского хребта предназначался 49-й горнострелковый корпус. В него входили четыре дивизии, две из которых были укомплектованы тирольцами — прирожденными альпинистами, для которых горы были родной стихией. Эти дивизии уже имели опыт горной войны во Франции и Югославии.

Прикрытие танков с воздуха и расчистка пути для них были поручены первому асу Германии — генерал-фельдмаршалу Рихтгофену. Его армия насчитывала свыше тысячи самолетов.

Несмотря на тяжелую общую обстановку, советский народ, воины Красной Армии не падали духом, не теряли веру в победу. В действующую армию шло множество писем от трудящихся Грузии, Армении, Азербайджана, Дагестана и других республик и областей, в которых они призывали бойцов разгромить фашистские полчища у гор Кавказа. Нефтяники Баку писали воинам фронта:

«Дорогие товарищи!

В дни ожесточенных боев на юге с немецко-фашистскими захватчиками мы, рабочие, инженеры и служащие орденоносного промысла, шлем вам свой горячий привет. Хочется сказать вам, товарищи, будьте стойки в этих боях, не щадите ни сил, ни самой жизни для защиты родного Кавказа, сделайте все, чтобы враг был остановлен, а затем отброшен назад. Таково повеление Родины и таково наше требование — нефтяников…

Со своей стороны мы обещаем приложить все силы, чтобы добыча нефти росла с каждым днем. Страна получит столько нефти, сколько ей потребуется».

Командиры, политорганы и партийные организации умело использовали эти письма для воспитания у красноармейцев, сержантов и офицеров высокой ответственности за судьбу Кавказа и всей Родины. Агитаторы разъясняли бойцам политическое, экономическое и стратегическое значение Кавказа, настойчиво проводили мысль о том, что от их упорства в схватках с врагом, умения сражаться в горах, от строжайшей воинской дисциплины и организованности зависит судьба Кавказа.

14 сентября 1942 года газета «Герой Родины» опубликовала обращение бойцов и командиров одного из полков ко всем бойцам и командирам — защитникам Кавказа.

«Подлый враг, — говорилось в письме, — подошел к советской жемчужине — Кавказу. Враг бросил сюда не только свою собственную военную машину, но также силы и резервы своих вассальных союзников. Фашистские разбойники стремятся захватить грозненскую и бакинскую нефть, чтобы пополнить свои иссякшие запасы и осуществить свои дальнейшие разбойничьи планы. Враг спешит, напрягает все свои силы, чтобы до зимы покончить с Кавказом.

Не видать гитлеровским мерзавцам Советского Кавказа никогда! Мы умрем, но не отступим дальше ни на шаг!»

Гитлеровцы возлагали большие надежды на то, что советский тыл на Кавказе окажется непрочным. Они считали, что, как только немецкие войска прорвутся туда, среди кавказских народов начнутся распри и едва ли не восстания. Германская разведка заранее создавала в этих целях на Кавказе свою агентуру из националистических элементов.

Но эти расчеты фашистского командования были обречены на провал. Грозная опасность, нависшая над Кавказом, всколыхнула все его народы, пробудила в них прилив животворного советского патриотизма, еще теснее сплотила их вокруг Коммунистической партии и великого русского народа.

Газета «Герой Родины» в то время напечатала обращение старейших представителей кабардино-балкарского и чечено-ингушского народов ко всем народам Кавказа.

«Братья кавказцы, кабардинцы и балкарцы, чеченцы и ингуши, черкесы и адыгейцы, карачаевцы и калмыки, осетины и трудящиеся многонационального Дагестана! К вам обращаемся мы, старейшие представители кабардино-балкарского и чечено-ингушского народов, своими глазами видевшие ужасы, которые несет коварный Гитлер в наши родные горы.

Мы спрашиваем вас, можем ли мы допустить, чтобы немецкие разбойники грабили селения, убивали стариков и детей, насиловали наших женщин, поработили наши свободолюбивые народы? Как горные реки не потекут вспять, как прекрасное солнце не перестанет светить над нашей землей, так и черные тучи фашизма никогда не покроют наши Кавказские горы. Не бывать собаке-Гитлеру хозяином над нашим Кавказом, над нашей Советской страной. Слушайте нас, своих стариков, свободолюбивые горцы! Поднимайтесь все, как один, мужчины и женщины, старики и дети! Берите любое оружие, бейте, уничтожайте черных свиней Гитлера, которые не знают, что такое человеческая совесть. Храбрые джигиты Кавказа! На гитлеровских бандитах кровь наших людей. Кровью отомстим им за эту кровь!

…Мы, народы Северного Кавказа, знаем, что наша сила в неразрывной дружбе между собой и братской помощи нам со стороны великого русского народа. Так поднимемся же все, как один, без различия возраста и национальности, на священную войну с гитлеровскими убийцами и насильниками! Добудем желанную победу в смертельной схватке с ненавистным врагом»[31].

По зову Коммунистической партии трудящиеся республик Закавказья, Дагестана, Осетии и другие народы Кавказа объединились в дружный, по-фронтовому дисциплинированный боевой лагерь. На тысячекилометровом фронте закипела напряженная работа по строительству оборонительных сооружений. Активисты республиканских партийных организаций, не зная усталости и пренебрегая опасностью, разъезжали по самым трудным участкам обороны Кавказа, поднимали людей на борьбу против фашистских захватчиков, вникали во все мелочи организации защиты родного края, были подлинными вдохновителями воинов и трудящихся, взявших в этот грозный час в руки оружие.

Настоящий героизм проявили при сооружении оборонительных рубежей трудящиеся всех наций и народностей Кавказа. Люди работали до изнеможения, до кровавых мозолей на руках, оставались без пищи и сна по нескольку суток, выдерживали массированные бомбежки врага, ночами долбили каменистый грунт при свете костров.

К началу осени 1942 года было построено около 100 тысяч оборонительных сооружений, в том числе свыше 70 тысяч огневых точек. Было вырыто 660 километров противотанковых рвов, сооружено 316 километров противопехотных препятствий, оборудовано 1639 километров ходов сообщения. Этот огромный фронт работ надо было обеспечить шанцевым инструментом, транспортом, взрывчаткой, колючей проволокой. По призыву местных партийных организаций на заводах, в МТС и колхозных кузницах днем и ночью ковались кирки, ломы, лопаты, противотанковые ежи.

И хотя к середине августа 1942 года, то есть к началу боевых действий в предгорьях Кавказа, оборонительные сооружения еще не полностью обеспечивали войска, они все же в значительной мере способствовали тому, что усилиями частей и соединений фронта противник был остановлен. На подступах к Главному Кавказскому хребту, наталкиваясь на упорное сопротивление наших войск, враг заметался из стороны в сторону — в поисках уязвимых мест в обороне и не находя их.

* * *

Не добившись успеха под Туапсе, гитлеровцы неожиданно начали наступление на Новороссийск, который обороняла 47-я армия.

Стремясь объединить усилия войск и флота для обороны Новороссийска и Таманского полуострова, командующий Северо-Кавказским фронтом еще 17 августа создал Новороссийский оборонительный район, в который вошли 47-я армия, 216-я стрелковая дивизия 56-й армии, Азовская военная флотилия, Темрюкская, Керченская и Новороссийская военно-морские базы и сводная авиагруппа.

Возглавил оборонительный район командующий 47-й армией, а его заместителем по морской части стал командующий Азовской флотилией контр-адмирал С. Г. Горшков. Новороссийское направление стало одним из самых ответственных.

Несмотря на то что соединения 47-й армии оказывали упорное сопротивление врагу на подступах к Новороссийску, у станиц Абинская, Северская, Крымская, Троицкая и других населенных пунктов, а также на перевалах и побережье Черного моря, от Тамани до Фальшивого Геленджика, после 19 августа гитлеровцам, которые имели большое преимущество в силах и средствах, удалось продвинуться вперед. 21 августа противник захватил Абинскую и Крымскую, а через день, как ни мужественно сражались моряки Азовской военной флотилии, пал Темрюк. Создалась реальная угроза прорыва вражеских частей непосредственно к Новороссийску через перевалы и побережьем со стороны Анапы.

В последующие дни немецкая группировка, усиленная частями, переброшенными из Крыма, и тремя танковыми батальонами, постепенно усиливала нажим на город. Захватив перевал Волчьи Ворота, Южную Озерейку и винсовхоз Абрау-Дюрсо, фашисты утром 6 сентября прорвались на северо-западную окраину Новороссийска, а на следующий день — к северным кварталам города. Разграбив подвалы винсовхоза, в которых хранилось несколько миллионов бутылок шампанского, полки озверевших гитлеровцев из 9-й немецкой пехотной дивизии захватили железнодорожный вокзал, элеватор и порт.

Положение становилось без преувеличения критическим.

Военный совет фронта принял решение назначить командующим 47-й армией генерала А. А. Гречко. Я стал членом Военного совета армии, генерал-майор А. Г. Ермолаев — начальником штаба.

Спустя час после получения приказа мы уже были в пути. Проехали через охваченные огнем развалины многострадального Туапсе, повернули вправо на шоссе, петлявшее вдоль моря. Навстречу мчались санитарные машины, переполненные ранеными. Ясно, что под Новороссийском идут жестокие бои. В море у Архипо-Осиповки транспортное судно отражало атаку немецких катеров. Вспышки ракет и огневые трассы разрезали ночную темень. На душе у всех нас было неспокойно. Новороссийск может не устоять. А сдача его обрекала бы на гибель новороссийско-туапсинскую группировку советских войск и ставила бы под угрозу весь Кавказ.

За ночь мы добрались до Новороссийска, нашли штаб армии. Бывшего командующего на месте не оказалось. О ходе обороны города докладывал начальник штаба полковник К. П. Васильев. Он показался нам очень честным и прямым человеком: говорил все начистоту, без стремления что-либо приукрасить, смягчить или снять с себя ответственность за упущения и неудачи. Картина выяснялась в общем-то неприглядная. Слабым было взаимодействие пехоты, артиллерии, авиации и флота. Не чувствовалось твердой руки командующего, Военного совета армии. Рода войск действовали в сущности сами по себе. Со многими частями штаб не имел связи. Бойцы каждой войсковой единицы, входившей в состав 47-й армии, героически сражались с наседавшим противником, но между ними не было взаимосвязи, не существовало единого и четкого плана обороны, потому подчас уязвимые места на стыках и флангах частей и соединений оставались открытыми, без укреплений, без войск. Резервы были израсходованы.

С чего начинать?

Мы потребовали последние разведданные и тщательно их проанализировали. На Новороссийск, как выяснилось, навалилась группа генерала Ветцеля — две немецкие пехотные, одна горнострелковая, две пехотные и две кавалерийские румынские дивизии, два отдельных полка и семь отдельных батальонов.

За несколько минут до нашего приезда командир одной из бригад морской пехоты привел в штаб армии двух немецких офицеров, плененных накануне. (Я намеренно не называю имя этого комбрига, опасаясь, что читатели из описанного ниже эпизода сделают не совсем верный вывод в отношении офицера, который, знаю, был честным и храбрым человеком.)

После допроса обстановка несколько прояснилась. Как мы и ожидали, Ветцель начал наступление с задачей прорвать Новороссийский укрепрайон и продвигаться вдоль Черного моря на Туапсе, Сочи, Сухуми и дальше к Батуми. Главная его задача — выход к Туапсе и соединение там с 57-м танковым и 44-м армейским корпусами, наступавшими с севера.

В моей фронтовой биографии были и до этого и потом нелегкие моменты. Но теперь, когда я могу беспристрастно и спокойно судить о прошедшем, скажу: это была одна из самых сложных, самых трудных и, пожалуй, самых грозных ситуаций.

— Какая обстановка на вашем участке, товарищ полковник? — строго спросил генерал-майор А. А. Гречко у командира бригады.

— Вчера бригада оборонялась… — начал было тот, но командарм не дал офицеру договорить.

— Что? — вскипел он. — Вчера? Да вы понимаете, что говорите, товарищ командир бригады? Обстановка может измениться в любую минуту, а вы сутки назад взяли двух «языков», успокоились на этом и находитесь в полнейшем неведении, что именно сейчас происходит на участке бригады. Так что, товарищ полковник, за пленных немцев спасибо, но впредь за оставление бригады взыщу по всей строгости…

Комбрига как ветром сдуло.

— Александр Григорьевич, — обращаясь к генералу Ермолаеву, сказал командующий, — вы остаетесь в штабе. Командуйте. Устанавливайте связь с соединениями и частями. Покажите всем, что штаб армии работает.

Генерал-майор А. Г. Ермолаев был исключительно собранным и целеустремленным человеком, обладавшим превосходной памятью, мгновенной реакцией и последовательностью в работе. Он мог в любое время, как говорится, без бумажки доложить командующему о положении частей и подразделений армии вплоть до батальона. Александр Григорьевич отлично сработался с генералом Гречко и зачастую предвосхищал его решения. Думаю, что Андрей Антонович в душе гордился своим начальником штаба, хотя никогда в отношениях со своими ближайшими помощниками он не опускался до панибратства, был ко всем одинаково требователен и строг.

— Я еду на командный пункт командира двести шестнадцатой дивизии, к генералу Пламеневскому, — сказал Гречко, вставая. — Туда же немедленно вызвать командира триста восемнадцатой генерала Гречкина. Ты, Евдоким Егорович, шагай в морские бригады. Тут рукой подать. Сам видишь, что там узкое место. У всех одна задача — поставить частям конкретные задачи, исходя из общей: ни шагу назад! Особенно важно наладить взаимодействие частей и подразделений, родов войск, организовать в соответствии с обстановкой партийно-политическую работу, вселить в каждого уверенность в возможности удержания занимаемых рубежей. Все! По коням!..

Когда мы покидали штаб армии, генерал А. Г. Ермолаев уже вел деловой разговор по телефону.

Да, мы в ходе войны учились ценить фактор времени. Суровая боевая действительность заставила нас вести счет не дням и даже не часам. Порой и упущенные минуты обходились очень дорого.

На рассвете 10 сентября я прибыл на самый сложный участок обороны Новороссийска — к цементному заводу «Пролетарий», уже наполовину захваченному фашистами. На шоссе, плотно зажатом между морем и горами, уже которые сутки шли ожесточенные бои.

Немцы, пользуясь численным превосходством, подбодренные разграбленным вином, беспрерывно атаковали. Стаи бомбардировщиков пикировали на наши артиллерийские позиции и корабли. Взошло блеклое, невеселое солнце, но от разрывов и пожаров было темно как в сумерки. Однако удары гитлеровцев, которые они наносили с неослабевающей силой, разбивались об упорство защитников города. Дорого обошелся врагу захват завода «Пролетарий». На каждой площадке вспыхивали рукопашные схватки, отдельные цеха по нескольку раз переходили из рук в руки. Весь день 10 сентября и многие последующие дни фашисты рвались к цементному заводу «Октябрь», обрушивая на его бетонные строения тысячи снарядов и бомб. Но путь им преградили несгибаемые 305-й и 14-й батальоны морской пехоты, подразделения 83-й стрелковой бригады морской пехоты.

* * *

Идеал и сущее… Какая глубокая философская и жизненная проблема! Партия всегда учила и учит руководителей всех звеньев строить свою работу на любом участке в соответствии с коммунистическими принципами и идеалами. Но добиться адекватности практических действий и наших идеалов — дело нелегкое вообще и почти немыслимое на войне.

Как и всякое управление, руководство на войне предполагает прежде всего подбор кадров. Помимо кадровых органов и старших начальников этот подбор осуществляет сама война. Если выбыл из строя командир или политработник, заменить его надо немедленно. Война не спросит, есть подходящая замена или нет, кроме того, она не ждет. Это, с одной стороны, способствует росту талантливых людей, а с другой — засоряет порой кадры руководящих работников людьми случайными, незрелыми, малоинициативными, а иногда и безответственными. Вместе с тем боевая обстановка выдвигает своих лидеров. И часто бывает так, что авторитет власти и авторитет личности не совпадают. Тут-то и проявляется искусство старшего начальника опереться на авторитет личности, не подрывая авторитета власти.

Работая в бригадах морских пехотинцев, я часто беседовал с майором А. Н. Хлябичем, капитаном В. С. Богословским, капитан-лейтенантом И. С. Востриковым, старшим лейтенантом Л. Д. Зайцевым и другими офицерами.

Это они показывали пример в бою, вселяли уверенность в бойцов словом и делом. За несколько дней пребывания в окопах я узнал превеликое множество командиров, красноармейцев и краснофлотцев, выяснил их мнение о происходящем, их мысли и чувства. Через этих активных, инициативных, смелых людей мы оказывали влияние на весь личный состав.

Мы уже говорили о том, что политработник должен вдохновлять людей на подвиг словом и делом. Это верно, но только в общих чертах. Все дело заключается в том, чтобы в каждой конкретной ситуации определить оптимальное соотношение слова и дела, при постоянной доминанте дела над словом.

На войне слово, бесспорно, имеет очень важное, а порой и решающее значение. Но главное — дела политработника. Это просто золотое качество воспитателя — уметь вносить свой вклад в решение общих задач спокойно, рассудительно, не выпячивая свое «я». Люди все это непременно заметят. Они воюют. Их надо в любых условиях накормить, напоить, одеть, своевременно помыть, дать возможность отдохнуть.

Именно из этих мелочей у бойцов в окопах и складывается уверенность, что они не покинуты, не забыты, что там, как служивый народ часто выражается, «наверху», о них беспокоятся, их ценят, не оставят в беде…

Пройдут годы, и человек, который сам являлся и является образцом настоящего политработника, Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Л. И. Брежнев в своей книге «Малая земля» напишет: «Большинство наших политотдельцев, политруки, комсорги, агитаторы умели найти верный тон, пользовались авторитетом среди солдат, и важно было, что люди знали: в трудный момент тот, кто призывал их выстоять, будет рядом с ними, останется вместе с ними, пойдет с оружием в руках впереди них»[32].

* * *

Но вернемся к событиям в 47-й армии. В течение двух дней генералы А. А. Гречко, А. Г. Ермолаев и я встретились с командирами дивизий и бригад, наладили с ними связь, установили взаимодействие между частями и соединениями. Никто из нас не думал тогда об отдыхе. Разумеется, что исключительно напряженно работали в те дни работники штаба, политотдела, служб. На каждом участке принимались все меры, чтобы поставить врагу прочный заслон, не дать ему больше продвинуться под Новороссийском ни на шаг, остановить и отбросить гитлеровские полчища.

И эта задача, как мы увидим потом, в конечном счете была успешно выполнена.

47-я армия удержала за собой восточную часть города и Адамовича Балку, не допустив выхода вражеских дивизий на туапсинское шоссе.

Генерал-майор А. А. Гречко командовал 47-й армией ровно один месяц. По мирным масштабам это очень маленький промежуток времени. Но как раз тогда 47-я приняла, пожалуй, главную тяжесть фашистского удара, так как именно в это время гитлеровцы сосредоточили свои усилия по овладению Кавказом на новороссийском направлении. Это был месяц ожесточенных боев за город, в которых воины нашей армии проявили чудеса храбрости, героизма, самоотверженности, а командиры, политработники — и организаторские способности.

С каждым днем нарастало упорство советских воинов. В первые дни после прибытия в 47-ю армию мне и другим политработникам приходилось разбираться с отдельными случаями проявления молодыми бойцами малодушия. А теперь таких забот ни у кого не было. Только железная стойкость! Притом всех и каждого: и командира любой степени, и комиссара или агитатора, и закаленного в многочисленных боях, бывалого красноармейца, и юноши, который всего неделю назад прибыл на фронт и впервые взял в свои руки винтовку.

И вот результат: чтобы полностью овладеть цементным заводом «Октябрь», фашистам оставалось пройти до серой ограды завода всего несколько десятков метров, но проходили дни, недели ожесточенных атак врага, а продвинуться вперед, хотя бы на шаг, ему так и не удалось.

В книге А. А. Гречко «Битва за Кавказ» подробно рассказывается о гарнизоне легендарного «сарайчика». Я внимательно вместе со всеми следил за мужественной борьбой этой горстки людей и уверен, что они совершили такой же героический подвиг, как и защитники прославившегося на весь мир Дома Павлова в Сталинграде.

Взвод младшего лейтенанта Н. Турсунбекова в ночном бою захватил небольшое строение, сложенное из грубых камней, за оградой цементного завода «Октябрь», в полутора десятках метров от линии немецких окопов. В подчинении Турсунбекова были красноармейцы Егорушкин, Серомолот, Авизов и Енимахов. И эта четверка вместе с командиром, отразив 189 жесточайших атак, удерживала «сарайчик» в течение года. Совершенно очевидно, что сам он как объект никакой ценности не представлял: это не завод, вокзал или, скажем, узел коммуникаций. Но это был рубеж, с которого воины решили не отходить ни на шаг, удержать его во что бы то ни стало. И гарнизон «сарайчика» не только не капитулировал перед врагом, но и не давал ему покоя ни днем ни ночью. Оттуда отлично был слышен каждый звук в немецких окопах. И на голос, на лязг кованых сапог бойцы, точно ориентируясь в темноте, метали гранаты, давали автоматные очереди.

Из этого укрытия отправлялись наши разведчики в ночной поиск, днем оттуда охотились за фашистами снайперы. Выстояв, бойцы взвода младшего лейтенанта Турсунбекова именно со своего рубежа пошли на штурм врага в сентябре 1943 года.

Военный совет ежедневно интересовался положением дел в своеобразном доте, принимал меры к обеспечению храбрецов водой, пищей, боеприпасами. По личному распоряжению командарма саперы капитана Модина ежедневно помогали гарнизону укреплять стены и амбразуры, ликвидировать разрушения.

Уже в 70-х годах мне довелось снова побывать в Новороссийске. На месте легендарного «сарайчика» я увидел памятник: на постаменте фигуры двух советских воинов — один, поднявшийся во весь рост, и второй, опустившийся на колено над могилой павших героев.

* * *

Партийно-политическую работу в дни обороны Новороссийска мы направляли на воспитание у воинов армии стойкости, веры в способность задержать дальнейшее продвижение врага. Как известно, в этот период из армий, входивших в Северо-Кавказский фронт, была создана Черноморская группа войск, подчиненная Закавказскому фронту, где членом Военного совета был бригадный комиссар Павел Иванович Ефимов. Это был опытный партийный работник, обладавший большевистской принципиальностью, железной настойчивостью, которые всегда у него выступали в неразрывном единстве с доброжелательностью, душевной щедростью, любовью к людям. В самые тяжелые для Закавказского фронта дни Павел Иванович не терял самообладания, выдержки, трезвости в оценке обстановки и пользовался авторитетом не только в штабе фронта, но и в войсках, где он проводил большую часть времени. Будучи скромным и чутким человеком, бригадный комиссар ценил эти качества у других и становился очень суровым, когда встречался с каким-нибудь зазнайкой, верхоглядом, хвастуном или подхалимом.

Человеческие качества Павла Ивановича мне очень нравились. Кто работал или встречался с генерал-полковником П. И. Ефимовым в послевоенное время, когда он долгие годы был первым заместителем начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота, тот знает, что скромность и душевная доброта, трудолюбие и человечность сохранились у него на всю жизнь. Это достойный пример для командиров и политработников Советских Вооруженных Сил.

* * *

В двадцатых числах сентября по указанию бригадного комиссара П. И. Ефимова было проведено армейское совещание руководящих политработников соединений и отдельных частей. С докладом на нем выступил начальник политотдела армии полковой комиссар М. X. Калашник. Михаил Харитонович прибыл к нам в начале сентября. Это было очень трудное время: только что пришлось сдать большую часть Новороссийска.

Мы с командармом А. А. Гречко решали какие-то неотложные дела, когда в комнате появился высокий, худощавый полковой комиссар. Это был М. X. Калашник.

— Приехали вовремя, комиссар, — здороваясь, сказал Михаилу Харитоновичу генерал Гречко. — Дел хватит всем. Присаживайтесь, знакомьтесь с обстановкой…

Только часа три спустя, после заседания Военного совета, мне удалось поговорить с новым начальником политотдела. Обстановка не располагала к очень подробному знакомству друг с другом — на это просто не было времени. Михаил Харитонович уже разобрался в обстановке и торопился в войска.

— Основные задачи политотдела армии после заседания Военного совета вам ясны, — сказал я, одобрив стремление начальника политотдела. — Всеми формами партийно-политической работы обеспечить выполнение приказа Родины: «Ни шагу назад!» Главное внимание — работе в ротах, батальонах. А свое знакомство с армией советую начать с двести шестнадцатой дивизии. Недавно там произошел неприятный случай: несколько бойцов в разгар боя самовольно оставили позицию…

Теперь, спустя 10 дней после первой встречи, слушая доклад начальника политотдела, я понял, что Михаил Харитонович не терял зря времени. С глубоким знанием дела он охарактеризовал состояние партийно-политической работы в частях, сделал правильные выводы и дал конкретные предложения по ее улучшению.

Новый начальник политотдела оказался принципиальным, исключительно работоспособным, влюбленным в свое дело комиссаром. За короткое время он сумел четко наладить работу политотдела армии, через своих помощников и лично начал активно руководить партийно-политической работой в соединениях и отдельных частях. Особое внимание Михаил Харитонович уделял агитационно-пропагандистской работе. В минуты затишья он кропотливо трудился над подготовкой очередного выступления перед воинами, добивался, чтобы в работе с людьми принимали участие все командиры и политработники, и, конечно, всегда встречал горячую поддержку с моей стороны.

Михаил Харитонович никогда не засиживался в политотделе. Но все в любое время знали, где он находится, и с ним всегда можно было связаться по телефону. Любопытная деталь: за все время совместной нашей службы в 47-й армии, звоня Калашнику ночью или в ранние утренние часы, и не слышал ответа: «Полковой комиссар отдыхает» или «Начпо ужинает». Мне неизменно докладывали: полковой комиссар Калашник готовится к докладу, проводит беседу с бойцами, инструктирует парторгов рот перед атакой, находится в госпитале… И я чаще встречался с Михаилом Харитоновичем в окопах на переднем крае, чем в политическом отделе.

Иногда создавалось впечатление, что начальник политотдела немного суховат, строг и неразговорчив. Но тот, кто работал с Михаилом Харитоновичем и близко знал его, подтвердит, как он всегда тянулся к людям, как радовался, если встречался с мыслящим, инициативным собеседником или работником. Эта черта характера всегда проявлялась в стиле работы М. X. Калашника. Он, например, всегда, в любой обстановке, по крайней мере, один раз в неделю собирал всех политотдельцев и заслушивал их информацию о проделанной работе, о положении дел в войсках. Живой обмен опытом, предложениями, мнениями, оценками полезен и для каждого работника политотдела, и для начальника политоргана: материала для размышлений и необходимых выводов по улучшению партийно-политической работы было более чем достаточно.

После войны генерал-полковник М. X. Калашник долгие годы работал заместителем начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота, возглавлял управление пропаганды и агитации. Там он по фронтовому образцу ввел так называемые вторники — еженедельный обмен необходимой информацией между офицерами управления — и сам признавался, что эти вторники ему нужны были как воздух: и чувствуешь пульс партийно-политической работы, и всегда познаешь что-то новое, чему-то учишься, и знакомишься с деловыми качествами работников управления, следишь за их ростом…

…Но вернемся к совещанию политработников 47-й армии в сентябре 1942 года.

Как в докладе начальника политотдела полкового комиссара М. X. Калашника, так и в выступлениях начальников политорганов, комиссаров частей было высказано очень много цепных предложений по укреплению стойкости и упорства поиск; говорилось, в частности, о том, что наряду с постоянным разъяснением политики партии и правительства, приказов командования надо регулярно знакомить людей с боевой обстановкой в полосе действий армии, дивизий и частей, с разведданными о противнике, в особенности — с показаниями военнопленных о моральном состоянии вражеских войск; еще активнее убеждать людей в том, насколько велико значение обороны Кавказа и Закавказья и как важного экономического района страны, и как плацдарма для будущего наступления.

В заключительном выступлении на совещании командарм А. А. Гречко оценил общую обстановку на кавказском направлении и в полосе 47-й армии. А она была очень сложной и тяжелой. С одной стороны, противник завяз в горах и уже не располагал теми наступательными возможностями, которые имел еще совсем недавно. Возросла стойкость воинов 47-й армии. Становилось очевидным, что фашисты утрачивают в ходе боевых действий инициативу. Но и наша армия располагала крайне ограниченными силами. Отсюда задача командиров, политработников, партийных и комсомольских организаций — всемерно воспитывать у воинов боевую активность, всеми мерами добиваться, чтобы части и подразделения, каждый красноармеец не только отражали вражеские атаки, но и сами чаще атаковали, проявляли больше инициативы в использовании горно-лесистой местности для внезапных ударов по тылам и флангам противника, по его штабам и резервам.

Генерал А. А. Гречко поставил перед командирами и политработниками задачу ярче популяризировать подвиги воинов, поучительные примеры боевой активности, смекалки, военной хитрости, которые повседневно проявляются командирами, разведчиками, снайперами, автоматчиками, истребителями вражеских танков, артиллеристами, танкистами. Важны, подчеркнул командарм, и устные выступления, и выступления на страницах армейской газеты «Фронтовик», дивизионки.

Вскоре в редакции газеты «Фронтовик» состоялось совещание редакторов дивизионных и бригадных газет. «Ни одного номера газеты без статей и корреспонденции о боевых подвигах воинов, об их опыте, о ценной инициативе!» — этот девиз стал лейтмотивом совещания. А популяризировать было что.

В середине сентября 1942 года в армейской газете «Фронтовик» было напечатано обращение бойцов и командиров 383-й стрелковой дивизии Героя Советского Союза генерал-майора К. И. Провалова и 81-й морской стрелковой бригады полковника П. К. Богдановича. Они сообщали, что создали у себя комсомольские истребительные группы и отряды, которые успешно действуют в условиях горной местности в тылу врага. Отряды добровольцев, обходя позиции противника, совершают внезапные налеты на штабы, мелкие подразделения, устраивают засады, добывают «языков», по одиночке истребляют фашистских захватчиков. Авторы обращения призывали создавать такие отряды во всех частях фронта.

Военный совет горячо поддержал эту инициативу, Ее распространение в войсках он определил как важную задачу партийно-политической работы и всех воспитательных мероприятий. При содействии и поддержке командиров, политработников, партийных и комсомольских организаций эта ценная для сложившейся обстановки инициатива была подхвачена в войсках армии всюду и сыграла исключительно важную роль.

Вступая в ударные истребительные отряды, воины давали клятву неустанно выслеживать и беспощадно уничтожать немецко-фашистских захватчиков, громить боевую технику врага, изо дня в день увеличивать свой боевой счет.

Особенно смело и решительно действовали группы, созданные из морских пехотинцев. Вспоминаются действия группы краснофлотцев-разведчиков под командованием младшего политрука Николая Воронцова. Кто воевал в горах, тот знает, что представляет собой там оборона. Это далеко не сплошные траншеи. Наши войска обороняли только отдельные господствующие высоты, расстояние между которыми измерялось нередко сотнями метров и даже километрами. Наступающий противник тоже не имел сплошного фронта, тяготел к дорогам и населенным пунктам. Эту особенность и использовали в своих целях истребительные отряды. Пробираясь горными тропами в тылы вражеских войск, истребители не давали гитлеровцам покоя ни днем ни ночью.

Однажды десять краснофлотцев-разведчиков под командованием младшего политрука Николая Воронцова укрылись у горной тропы. На рассвете из-за поворота появился мотоцикл, в коляске которого сидел, подняв воротник шинели, немецкий офицер. Первой же автоматной очередью был уничтожен мотоциклист, а офицер, не успев выйти из оцепенения, был схвачен и доставлен в штаб. На допросе у гитлеровца удалось выведать ценные сведения о замышляемом наступлении противника в районе поселка Эриванский и станицы Шапсугская. А на следующий день отряд Воронцова напал на румынское подразделение, отдыхавшее в лесу. Только в этой схватке разведчики уничтожили свыше двух десятков захватчиков.

Слушая доклад начальника разведки армии об этом рейде моряков, командарм как-то просветлел, в его глазах появился азартный блеск. Не скрывая радости, генерал Гречко воскликнул:

— Вот так надо бить их, мерзавцев. Пусть каждый фашист знает, что за каждым кустом его ждет автоматная очередь, за каждым камнем — граната. — И, обращаясь ко мне, Андрей Антонович вдруг добавил: — Евдоким, я заберу этого политрука. Это же по природе своей замечательный разведчик.

— А в разведке тоже политруки нужны, — парировал я.

Гречко не стал настаивать на своем. Но вскоре, после введения в Красной Армии полного единоначалия и присвоения политработникам командных воинских званий, коммунист Николай Воронцов все же стал командиром разведчиков. Неоднократно этот отчаянно смелый человек ходил в тылы фашистов, уничтожал врагов автоматом и гранатами, взрывал склады и жег автомашины. И мы все были глубоко опечалены, когда узнали, что Воронцов в одном из поединков с фашистами во вражеском тылу погиб смертью героя.

К этому времени мы научились опираться в своей работе не только, скажем, на командиров дивизий, но и на командиров рот, взводов и отделений.

В каждом звене должны быть сильные люди. У нас уже был выработан свой критерий оценки командиров и политработников. Я, например, с удовольствием и подолгу беседовал с командирами рот, взводов и отделений, простыми разведчиками или саперами, если они были людьми храбрыми, инициативными и ловкими в бою, если они умели выходить победителями в сложнейших ситуациях. У них можно было учиться пониманию природы современного боя, роли человека в нем; на их примере познавались те качества, которые мы должны воспитывать в каждом бойце и командире.

Вместе с тем у меня вызывали резкую антипатию командиры и политработники, которые скверно знали свое дело или относились к нему спустя рукава. Были, к сожалению, и такие. Видимо, Наполеон был прав, когда говорил, что самая большая безнравственность — это браться за дело, которое не умеешь делать. Я часто думал об этом, и размышления эти не были случайными. Мужество, стойкость людей во многом зависят от требовательности, воли командира, его разумной инициативы и творчества в бою. Его твердость и решительность — огромная сила. Если, повторяю, бойцы верят в своего командира, они пойдут с ним на самое геройское дело, пойдут в огонь и в воду. И так было не только под Новороссийском.

* * *

Несмотря на то что гитлеровцы были остановлены, они все же продолжали атаковать наши позиции. Поэтому Военный совет армии был настороже. Строгое выполнение требования приказа наркома обороны № 227 «Ни шагу назад, стоять насмерть!» по-прежнему оставалось главной задачей командиров, политработников, партийных и комсомольских организаций. К кавказскому направлению все еще было приковано внимание советских людей. Устоят ли защитники Кавказа после стольких месяцев отступления, сумеют ли отбросить врага?

В это время в нашей центральной и фронтовой печати появляются выступления Е. Ярославского — «В боях на юге решается судьба нашей Родины», А. Довженко — «Дезертир», Л. Платонова — «Броня», В. Ульриха — «Истреблять на месте трусов и паникеров», Д. Заславского — «Враг не так силен, как думают паникеры». Уже название публикаций говорит само за себя. В них были и тревога советского народа, партии за судьбу Родины, Кавказа, и горечь поражений, и негодование по поводу случаев, пусть даже и редчайших, малодушия, и призыв к воинам стоять насмерть. Военный совет армии рекомендовал командирам и политработникам пропаганду этих тревожных и суровых публикаций проводить в тесной связи с практическими делами частей и подразделений.

В эти суровые дни в армейской и дивизионных газетах было опубликовано письмо воинов 30-й армии генерала Д. Д. Лелюшенко, действовавшей на Калининском фронте, защитникам Кавказа.

«Бешеный враг, — говорилось в письме, — напрягая все силы, рвется к грозненской нефти, к Баку, к Астрахани, к Сталинграду. Он стремится отрезать нас от юга, разъединить с вами, товарищи. Он хочет залить кровью Кавказ, Дон, Волгу, разрушить созданные нашим трудом города, заводы, шахты и рудники. Пылают кубанские станицы. Старики, женщины и дети уходят в Кавказские горы. Льется кровь наших замученных людей. Комсомольцы, молодые бойцы юга! Преградите же дорогу врагу и погоните его вспять! Верните Дон, Кубань! Верните Северный Кавказ! Деритесь насмерть, как дрались севастопольцы, как дерутся защитники Москвы, Ленинграда! Воюйте с честью, со злостью, с умением, как положено по уставу и по сердцу. Бейте насмерть убийц в зеленых мундирах! Покажите презренным фашистам, как дерутся комсомольцы и молодые бойцы юга за свою Родину, за свою честь и свободу!»

Несмотря на то что с тех пор прошло уже много лет, отлично помню, какие чувства вызвало это письмо в душе каждого защитника Кавказа. Лично у меня это были горечь и сознание какой-то вины, ненависть к врагу, готовность сейчас же подхватиться с места и броситься в бой. Более поздние наблюдения подтвердили, что такое же состояние было у абсолютного большинства бойцов и командиров, от рядового стрелка до командующего армией.

Едва пробежав глазами текст, я уже начал прикидывать, какие выводы сделать из этого письма, письма справедливого и сурового, и, обращаясь к собравшимся политотдельцам, сказал:

— Упрек горький, но заслуженный. Но речь должна идти не об этом. Теперь главное состоит в том, как лучше использовать это письмо для поднятия боевого духа войск.

Решили опубликовать письмо в армейской и дивизионных газетах, с выходом газет во всех частях и подразделениях провести митинги… Так и сделали. На митингах, которые проходили очень оживленно, воины клялись встретить 25-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции максимальным увеличением счета истребленных гитлеровцев, овладеть искусством снайперской стрельбы, научиться метко разить врага не только из своего, но и из трофейного оружия, совершать дерзкие рейды в тыл врага.

И кто бы ни выступал на митингах, о чем бы ни рассказывал, общим был боевой настрой — мы не уйдем с кавказских перевалов, пока в груди каждого из нас бьется сердце!

На очередном совещании руководящего состава армии генерал-майор А. А. Гречко решительно и строго потребовал дальнейшего укрепления порядка и дисциплины. В этом Военный совет видел самый надежный залог того, что мы выполним приказ «Ни шагу назад!». Необходимо было довести до сознания каждого, что потенциальный трус и паникер — это уже наполовину предатель, изменник и таких в армии не должно быть. Мы потребовали, чтобы в работу по политическому и правовому воспитанию воинов включились все звенья командиров и политработников.

Сразу же после совещания командарм и я в сопровождении четырех автоматчиков верхом на лошадях выехали в части и подразделения 216-й стрелковой дивизии, которой командовал генерал-майор А. М. Пламеневский. Ехали молча, и каждый из нас, конечно, думал о положении дел в армии. У Новороссийска мы, кажется, остановим врага. Но не может быть, чтобы он успокоился. Ведь перевес сил на его стороне. А это приводило к выводу, что противник попытается прорвать нашу оборону северо-восточнее Новороссийска, то есть на участке 216-й стрелковой. Я сказал об этом Андрею Антоновичу.

— А ты, Евдоким Егорович, будто мои мысли подслушал, — невесело усмехнулся командарм. — Думаю, что предположение верное…

Дорога была тяжелая. Лошади быстро устали. Отдав их коноводам, мы пешком карабкались на горные позиции. При подходе к одной из вершин нас окликнул зычный голос:

— Пароль!

Начальник разведки дивизии назвал условленное на сегодняшний день слово. Однако это не возымело никакого действия на хозяев высоты, и после нашей дальнейшей попытки двигаться вперед последовал еще более грозный окрик:

— Стой, стрелять буду!

— Да что вы, товарищи!.. Остыньте!.. — крикнул миролюбиво начальник разведки дивизии. — К вам же на позицию едет командующий армией.

— От гад, бреше, — послышался другой голос. — Грицько, полосони-ка по этим фрицам так, чтобы костей не собрали.

Ситуация усложнялась. А что, если Грицько возьмет да полосонет? Но тут в разговор включился Андрей Антонович.

— Как же так, ребятки, — сказал он, — что вы своего командующего с фрицем перепутали? Я действительно генерал Гречко, а со мной член Военного совета Мальцев. Слыхали о таких?

— Слыхать-то слыхали, да что-то не верится. А ну, поднимайся повыше, посмотрим, что ты за гусь.

Мы поднялись и вышли из-за кустов. Увидев нас, один из бойцов сказал:

— Та це ж и правда наши командиры, я их бачив на переправе.

Когда мы подошли к окопу, навстречу нам поднялись два почерневших от зноя бородача. Один из них доложил:

— Командир пулеметного расчета Киселев.

— Боец Мехеда з Одессы, — представился второй.

— Вы и с немцами так непочтительно обращаетесь или только со своим командующим? — здороваясь с пулеметчиками, спросил Андрей Антонович.

— Да нет, — виновато улыбаясь, сказал Киселев. — С немцами мы по-другому. Только прошу вас, товарищ генерал, в окоп, а то снайперы могут заметить.

— А вы подывытэсь на дорогу, товарищ генерал, зразу побачитэ, что с фрицами мы разговариваем по-другому.

Действительно, на дороге, что шла в десяти шагах от обрыва, на уступе которого окопались пулеметчики, лежали несколько вражеских трупов.

— Это мы вчера на рассвете, — глядя вниз, простуженным голосом сказал командир расчета. — Еще и по-русски пытались сволочи заговаривать. Да только речь у них какая-то поганая. Сразу поняли, с кем имеем дело. Вот и полоснули.

— А почему же вы не поверили паролю? — спросил начальник разведки.

— Потому что пароль другой, — ответил Киселев.

Оказывается, последний раз пароль пулеметчикам был передан неделю назад и за это время к ним никто не заглядывал.

— А как же с питанием? — спросил я.

— Сухарив мы пабралы чымало, а потом создали свий запас, — не без гордости ответил, как стало ясно, очень разбитной малый рядовой Мехеда. И тут же он провел нас к окопу, где хранились соленое мясо дикого кабана, много орехов, диких яблок и шиповника. — Так що у нас каждый день обид з трех блюд. Даже компот варымо. Добре, що вода недалеко.

И Мехеда рассказал, как они кабаньей солонины заготовили. На точке помимо пулемета, автоматов и гранат было еще шесть противотанковых мин. Смекалистый Мехеда сделал мины подвижными, управляя ими из окопа посредством длинного шнура. Услышит ночью шорох в определенном направлении — подтягивает мину. Авось какой-нибудь фашист и напорется. Правда, пока что ни один немец на управляемые Мехедой мины не наскочил, а вот дикого кабана черти занесли, за что он и поплатился жизнью. Это произошло в узкой нейтральной полосе. Целый день шла борьба: кто же заберет тушу? Немцы ткнутся — пулеметные очереди Киселева и Мехеды не дают им поднять головы. Мехеда сделает попытку продвинуться на нейтральную — ураганный огонь со стороны гитлеровцев. А когда стемнело, фашисты, наверное, струсили, подумали, что вокруг кабана одни мины. Несмотря на то что целую ночь немцы вешали осветительные ракеты, Киселев и Мехеда уволокли тушу к подножию обрыва. Там за скалой Мехеда разделал ее, по кускам перетащил мясо в окоп и засолил.

Командарм поблагодарил пулеметчиков за боевые действия, похвалил за смекалку и инициативу и наградил обоих медалью «За отвагу». На обратном пути он, как бы разговаривая сам с собой, тихо произнес:

— Бойцы у нас отличные. С такими Кавказ мы не отдадим. А вот мы плохо руководим войсками…

Конечно, под «мы» Андрей Антонович подразумевал и всех нас, и, как выяснилось в штабе 216-й стрелковой дивизии, куда мы вернулись, командира соединения генерал-майора А. М. Пламеневского, и комиссара дивизии бригадного комиссара Л. Г. Володарского. Командарм повел с ними довольно крутой разговор и потребовал решительных мер по усилению участка обороны. Признаться, я сочувственно относился к несколько медлительному, грузноватому, но знающему свое дело А. М. Пламеневскому. Не возражая по существу, он заверил А. А. Гречко, что выполнит все его указания, и попросил у командарма подкрепления.

— У меня в каждом полку, — почти с отчаянием в голосе говорил комдив, — по полторы сотни активных штыков, а артиллерия по существу без снарядов. Тыл оголен до предела. Больше брать некого…

— У других не лучше, — с нотками примирения в голосе сказал командарм. — А что касается пополнения, могу предложить себя с Евдокимом Егоровичем. Ей-богу, пулеметный расчет будет не хуже, чем у Киселева. Как все-таки, — обращаясь к Пламеневскому уже с улыбкой, допытывался Андрей Антонович, — возьмешь нас в пулеметчики или еще подумаешь?

Умел Гречко, когда надо, проявлять гибкость, управлять настроением своих подчиненных и, несмотря на то что почти каждый разговор с ними в те времена был нелицеприятным и жестким, стремился не подавлять словом, а, наоборот, подбодрить каждого, вселить в людей уверенность в собственных силах. Так было и на этот раз. Генерала А. М. Пламеневского Военный совет не без оснований считал одним из наиболее стойких, распорядительных командиров. Нам было известно, что управляет дивизией он уверенно. Бригадный комиссар Л. Г. Володарский был, наоборот, очень подвижным, с беспокойным характером человеком, опытнейшим политработником и хорошо дополнял своего командира.

Однако внушение командующего, я думаю, пошло обоим на пользу. А что касается резервов, то их по существу в армии не было. Кроме того, Андрей Антонович никогда не разбрасывался резервами. В этом вопросе он был очень расчетлив. Боевой опыт убедил генерала в том, что неожиданности подстерегают командующего на каждом шагу и резервы могут понадобиться в любую минуту. Так оно вышло и на этот раз.

После провала попыток прорвать оборону 47-й армии восточнее Новороссийска противник организовал новое наступление северо-восточнее города. Враг не оставил надежды развить наступление вдоль Черноморского побережья на Туапсе для соединений с 57-м танковым и 44-м армейским корпусами, пытавшимися прорваться к Туапсе с севера.

Осуществление этого замысла немецкое командование возложило на 9-ю и 125-ю пехотные дивизии, которыми командовали опытные, до фанатизма преданные Гитлеру генерал-майор Шлейниц и генерал-лейтенант Фрибе. Несмотря на то что эти соединения в последних боях были изрядно потрепаны, а с самодовольных командиров сбили присущую гитлеровцам спесь, все же дивизии еще оставались сильными. Они были укомплектованы кадровым личным составом, хорошо вооружены и в достаточной мере обеспечены боеприпасами, имели танки и штурмовые орудия. Правда, имели дивизии и один изъян: солдаты и офицеры не обладали специальной подготовкой для боевых действий в горах. Поэтому гитлеровское командование перебросило 3-ю румынскую горнострелковую дивизию из Крыма, где она приобрела значительный опыт боевых действий в горно-лесистой местности. Командовал ею близкий к правительственным кругам и румынскому королевскому дому заносчивый фашиствующий генерал Фильченеску. В составе соединения насчитывалось около 16 тысяч подготовленных и экипированных солдат и офицеров. Хотя румынские союзники Гитлера, особенно солдаты, не были такими фанатиками, как одурманенные нацистской демагогией немецкие солдаты, 3-я румынская дивизия горных егерей являлась весьма опасным противником.

19 сентября после сильной авиационной подготовки 3-я румынская дивизия перешла в наступление против малочисленной 216-й дивизии генерала А. М. Пламеневского. Что собой представляла оборона этой дивизии, читатель уже знает. Бойцы и командиры 216-й три дня вели ожесточенные и упорные бои. Используя абсолютное превосходство в живой силе и боевой технике, фашистские войска ценой больших потерь вклинились в нашу оборону на глубину до шести километров. Ожесточенность боев нарастала с каждым днем. Предпринятые с нашей стороны контратаки успеха не имели. Это еще больше подхлестывало гитлеровцев. Фашистское командование стремилось достигнуть успеха любой ценой, тем более что основные потери несли не немцы, а их сателлиты. Еще один удар — и город Геленджик будет в их руках, а 47-я и 56-я армии окажутся в котле. Но советские воины прекрасно понимали: нужна только победа. И сражались они с героической стойкостью. Поэтому упования гитлеровского командования на быстрое достижение успеха обернулись для него горьким разочарованием.

Все эти дни командующий и я находились либо на наблюдательном пункте армии, либо на КП 216-й стрелковой дивизии, чутко вслушиваясь в гул битвы. Мы усилили оборону 216-й подразделениями недавно сформированной 2-й бригады морской пехоты.

Но это еще не решение проблемы. Что же дальше? Пойти по линии укрепления обороны 216-й стрелковой дивизии? Казалось, при существующем соотношении сил о другом и думать не приходится. Только таким путем можно сдержать противника. К тому же из штаба фронта мы слышали одно-единственное требование; остановить противника любой ценой!

Но Военный совет 47-й армии поступил по-другому. Уже 19 сентября, когда еще никому из нас не было ясно, как развернутся события, было отдано предварительное распоряжение о сосредоточении в районе поселка Эриванский и станицы Шапсугская (то есть на флангах дивизии Л. М. Пламеневского) 77-й стрелковой дивизии полковника Е. Е. Кабанова, 255-й отдельной морской стрелковой бригады полковника Д. В. Гордеева и 83-й отдельной стрелковой бригады морской пехоты подполковника Д. В. Красникова. Теперь следовало точно выбрать момент для контрудара. И он был определен. К вечеру 24 сентября наступление румынских егерей было остановлено. Находясь на КП дивизии и оценив обстановку, командарм принял решение на контрудар и перегруппировку артиллерии. На юго-западную окраину поселка Эриванский был подтянут 672-й стрелковый полк под командованием майора Т. Г. Саядана и 2-й артдивизион капитана А. А. Аветисяна из 408-й стрелковой дивизии.

Рано утром 25 сентября огневым налетом артиллерийских и минометных частей и ударами с воздуха начался контрудар наших войск. Ожесточенный бой длился свыше двух суток. Мощными ударами с флангов части 47-й армии, словно клещами, зажали 3-ю румынскую дивизию. Еще вчера гитлеровцы мечтали окружить 47-ю армию и захватить Геленджик. А сегодня, боясь быть отрезанными от своих главных сил, немецкие и румынские офицеры пытались отвести войска на запасные позиции. Однако ударом морской стрелковой бригады полковника Д. В. Гордеева румынская дивизия была расчленена. Некоторые ее батальоны были окружены, уничтожены или пленены. Дивизия потеряла убитыми, ранеными и пленными до 8 тысяч солдат и офицеров. Части 47-й армии уничтожили 25 орудий, 7 танков, 75 пулеметов, 50 автомашин, захватили богатые трофеи.

Пленные румынские солдаты и офицеры были ошеломлены случившимся, проклинали Гитлера и Антонеску, ввергших их в эту ужасную авантюру. Ранее мне приходилось допрашивать пленных итальянских солдат и офицеров. Их показания свидетельствовали о том, что многие румынские и итальянские солдаты еще в тот период, когда фашистские войска одерживали победы на восточном фронте, не проявляли особого энтузиазма в боях. Но воевали они плохо не потому, что были солдатами второго сорта, как утверждали некоторые немецкие генералы, а потому, что в дезертирстве или сдаче в плен видели единственный способ как-нибудь выпутаться из этой чуждой им войны, прекратить бессмысленные жертвы.

В те трудные дни, сталкиваясь с солдатами и офицерами германских сателлитов, мы часто размышляли о союзнических отношениях в гитлеровской коалиции. Перебирая в памяти историю военных коалиций Александра Македонского и персидских царей, наполеоновской империи и Австро-Венгрии, я находил ответы на то, почему коалиция Гитлера не является исключением, то есть раздирается не только социальными, но и национальными противоречиями.

Национальная неприязнь я вражда между народами вытекает из самой идеологии фашизма и расизма, из цели установления господства Германии над всем миром. Гитлер и его прислужники полагали, что политика звериного национализма, человеконенавистничества и террора испугает народы мира, поставит их на колени, сломит волю к сопротивлению перед фашизмом. Они надеялись железом и кровью представить фашистскую Германию перед народами мира как силу, перед которой можно только преклоняться, но сопротивляться которой бессмысленно. На самом же деле такая политика явилась одним из факторов, резко уменьшающим внутренние и внешние возможности Германии. Какие могли быть у немецкого фашизма общие интересы с другими народами мира, в том числе и народами так называемых союзных с гитлеровской Германией государств, если фашисты уготовили им роль рабов? Представители этих народов даже тогда, когда они были погнаны Гитлером на фронт, оставались его потенциальными врагами и при первой же возможности дезертировали, сдавались в плен или, как покажут последующие события, поворачивали оружие против фашистов.

Мы тут же пришли к убеждению о необходимости усиления пропаганды по разложению войск противника. Были сформулированы задачи политотделу армии. Начальник политотдела армии полковой комиссар М. X. Калашник и начальник 7-го отделения политотдела батальонный комиссар В. Кокушкин приложили много усилий и творчества в налаживании этой важной работы.

Разбитая 3-я румынская горнострелковая дивизия была снята с фронта. Большой урон в этих боях понесла и 9-я немецкая пехотная дивизия. Как мне представляется, разгром этой группировки врага является одной из замечательных страниц сражения за Кавказ. Мы были очень довольны результатами контрудара и его последствиями. Ведь было восстановлено положение, нанесено существенное поражение противнику при его превосходстве в силах и средствах. В боях мужали люди, оттачивалось искусство управления боем у командиров и политработников.

* * *

Однако успех мог быть достигнут и более значительный. Генерал А. А. Гречко в своем докладе командующему войсками Черноморской группы генерал-полковнику Я. Т. Черевиченко высказал соображение о возможности нанести по врагу удар не только правым флангом 47-й армии, но и силами 56-й армии. К сожалению, это предложение не было принято и командование группой ничего не предприняло для развития успеха. Это очень огорчило Военный совет 47-й армии.

Оглядываясь назад, можно утверждать, что это был типичный пример боязни пойти на риск, преувеличения возможностей противника. Опыт Великой Отечественной войны свидетельствует о том, что расчет командира на действия только при непогрешимо благоприятных условиях — одна из разновидностей пассивности. Ставка только на верную победу иногда оборачивается нерешительностью, робостью, которые никогда не приведут к успеху. В. И. Ленин, как известно, подчеркивая важность максимальной активности в вооруженной борьбе, говорил, что попытка учесть в ней шансы на успех с полной точностью была бы шарлатанством или безнадежным педантством. Но это указание Владимира Ильича, конечно, подразумевает, что предпринимаемые действия будут всесторонне продуманы и обоснованы, а инициатива, элементы творчества, риска в решении командира только увеличивают шансы на успех.

В смелом контрударе 47-й армии, разумеется, был элемент риска. Но вместе с тем это событие опиралось на инициативу всего личного состава — от рядового до командующего.

Ведь очевидно, что командиры и штабы всех рангов могут правильно планировать и успешно вести боевые действия, только опираясь на реальные боевые и морально-политические качества личного состава. Именно этот потенциал оказывает большое влияние на сроки подготовки, темпы и результаты боевых действий в тактическом, оперативном и стратегическом масштабах, он позволяет командиру определить соотношение сил, степень стойкости, несгибаемости наших людей в бою, возможные перегрузки, которые они в состоянии преодолеть.

Военный совет 47-й армии исходил из того, что его планы безусловно будут воплощены в жизнь, поскольку теперь основное ядро каждого полка, каждого батальона и роты составляли бойцы опытные, обстрелянные, закаленные и, конечно, готовые стоять насмерть, чтобы защитить родной Кавказ. Значит, риск был минимальным.

Но как бы мы ни были уверены в высоком морально-боевом духе людей, внимание Военного совета к вопросам подготовки и воспитания командирских кадров, активизации партийно-политической работы в массах воинов, к кропотливой работе партийно-политического аппарата и органов снабжения армии никогда не ослабевало.

Мы все знали, как важно воодушевить бойцов и командиров в трудную минуту.

В то время, в частности, не хватало орденских знаков. Многие награжденные погибали, так и не получив заслуженный орден или медаль. Военный совет делал все возможное, чтобы совершившие подвиги красноармейцы, матросы, сержанты, офицеры получали знаки отличия сразу же. В машине командующего мы возили ящик с орденами Красной Звезды, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги», так что награждение воинов в ходе боя стало обычным делом. А как это вдохновляло и тех, кто был удостоен наград, и их боевых друзей!

* * *

В суровых боях росли и мужали командиры полков, дивизий, работники армейского звена. Командиры соединений уже не так оглядывались на вышестоящие инстанции, как прежде, они смело принимали решения и целиком брали на себя всю ответственность за исход. Командование армии, с другой стороны, стремилось к тому, чтобы командиры всех степеней были разумными исполнителями приказов и в то же время проявляли самостоятельность.

В то время мне невольно приходили на память слова военного теоретика старой русской армии генерала М. И. Драгомирова о том, что исполнительность и инициатива — две взаимосвязанные стороны деятельности командира в бою. Диалектически противоречивую связь между этими сторонами он выразил так: с одной стороны, «не смей рассуждать», а с другой — «не смей не рассуждать», то есть не анализируй существо боевого приказа, но напряги все свои силы, весь свой разум, чтобы исполнить все толково и инициативно. Именно этого мы и добивались от своих подчиненных. В свою очередь подчиненные командиры и политработники, оценивая это, относились к старшим с должным уважением. Складывался таким образом ровный, доверительный характер взаимоотношений между командирами, политработниками различных инстанций. Все это было, конечно, чрезвычайно важно.

* * *

Новороссийская оборонительная операция, длившаяся свыше месяца, а затем и разгром немецко-фашистской группировки на Кавказе и Кубани являются замечательными образцами советского военного искусства.

«Битва за Новороссийск вошла в историю минувшей войны, — говорил Л. И. Брежнев 7 сентября 1974 года при вручении городу ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“, — как один из примеров несгибаемой воли советских людей к победе, ратной доблести и бесстрашия, их беспредельной преданности ленинской партии, социалистической Отчизне».

Сражение под Новороссийском имело огромное морально-политическое и психологическое значение. Оно стало как бы переломным моментом, после которого начался завершающий этап битвы за Кавказ — решительное наступление войск воссозданного Северо-Кавказского фронта, особенно 56-й армии, прорыв Голубой линии противника, разгром его на Таманском полуострове и последующее форсирование Керченского пролива.

Хотелось бы воздать должное воинам 18-й армии, которые проявляли чудеса храбрости, стойкости, мужества в оборонительных и наступательных операциях, взаимодействуя с другими армиями Черноморской группы. Однако в решающие дни боев сказалось недостаточно четкое руководство войсками как со стороны командующего 18-й армией генерал-лейтенанта Ф. В. Камкова, так и командования группы.

* * *

11 октября Ставка Верховного Главнокомандования назначила командующим Черноморской группой войск генерал-майора И. Е. Петрова. В командование 18-й армией 19 октября вступил генерал-майор А. А. Гречко.

К этому времени командование 17-й немецкой армии было уверено в полном успехе своего наступления. 16 октября в журнале боевых действий группы армий «А» было записано: «Сопротивление противника в районе Туапсе, сделавшееся в последние дни заметно слабее, позволяет сделать вывод, что силы сопротивления русских сильно надломлены нашим непрерывным наступлением, а также эффективной поддержкой авиации»[33].

Пленные, на куртках которых были эмблемы с изображением альпийского цветка эдельвейса, показывали, что Гитлер придавал исключительное значение взятию Туапсе. И это понятно. Как свидетельствует фашистский генерал-лейтенант Фриц Байерлейн в книге «Роковые решения», Кавказская операция, названная «Эдельвейс», преследовала далеко идущие цели. Предполагалось, что одна гитлеровская армия должна была двигаться через Кавказ на юг, а армия Роммеля — из Северной Африки навстречу ей через Суэцкий канал. Так заправилы фашистского рейха намеревались осуществить захват нефтеносных районов Среднего Востока. Известно также, что командующий 17-й армией генерал Руофф после захвата Ростова-на-Дону хвастливо заявил японскому военному атташе, что ворота Кавказа открыты и близится час, когда германские войска встретятся в Индии с войсками императора.

Перед 18-й армией стояла сложнейшая задача. Нависшая над Туапсе опасность, как недавно под Новороссийском, требовала от Военного совета самых решительных действий.

После прорыва противника в долину Шаумяна создалась угроза его выхода в тыл 18-й армии, удерживавшей господствующие высоты. 20 октября Военный совет армии, трезво оценив обстановку, отдал распоряжение об отводе частей левого фланга. Благодаря этому маневру армии удалось избежать окружения, план врага сомкнуть свои шаумянскую и фанагорийскую группировки сорвался. Все же фашистские дивизии, пользуясь численным превосходством, продвинулись к естественным рубежам на пути к Туапсе и завязали бои у невысокого Гойтхского перевала, через который проходило основное шоссе, на горах Индюк, Каменистая, Два Брата, а также перерезали единственную рокадную дорогу, овладев вершиной горы Семашко. Отсюда в туманной дымке уже виднелись море и дымящиеся развалины Туапсе. Немецко-фашистским войскам осталось пройти вдоль железной дороги по долине реки Туапсинка 30 километров, и тогда 47, 56 и часть 18-й армии оказались бы отрезанными от левого крыла советско-германского фронта и окружены, а оборона Закавказского фронта была бы нарушена. Но этого не случилось.

За месяц до прихода в 18-ю армию генерала А. А. Гречко по просьбе Военного совета фронта приказом Ставки Верховного Главнокомандования войска 12-й армии были включены в 18-ю армию. В кратчайший срок незаметно для гитлеровцев была осуществлена перегруппировка, удалось в наземных войсках достигнуть численного превосходства над противником. У фашистов осталось превосходство лишь в авиации.

Одновременно принимались меры по укреплению порядка и дисциплины в войсках, улучшению управления частями и соединениями.

В эти трудные для армии дни большую роль в налаживании партийно-политической работы, в укреплении морально-политического состояния и боевого духа войск сыграл заместитель начальника политуправления Черноморской группы войск бригадный комиссар Л. И. Брежнев. Он почти постоянно находился в частях и подразделениях, сдерживающих натиск врага. Многие бойцы и командиры с большой теплотой отзывались о молодом, обаятельном, но строгом бригадном комиссаре, который, будучи в гуще воинов, подбадривал их теплым словом, жил с ними одной жизнью, питался из солдатского котелка, лежал в цеди воинов, отражая атаки озверевших фашистов.

Политотдел армии выпустил сотни воззваний, тысячи листовок с советами пулеметчикам, артиллеристам, снайперам, распространяя и повсеместно внедряя боевой опыт отличившихся в боях.

Командиры и политработники всеми мерами поднимали у воинов боевой дух. Тысячи бойцов были приняты в те дни в ряды партии Ленина. Они ежедневно проявляли массовый героизм. Это были уже не те, подавленные поспешным и длительным отступлением летом 1942 года люди. Защитники Кавказа оказались прочнее гор и скал.

Используя опыт 47-й армии, Военный совет 18-й армии поднял всех на ноги для организации истребительных групп и отрядов, активизации снайперского движения, наладил взаимодействие с флотом.

Какая бы ситуация ни сложилась в горных боях, наши воины никогда не считали себя окруженными и дрались до последнего патрона. Именно в эти дня о непреодолимую стойкость красноармейцев, сержантов и офицеров 18, 47 и 56-й армий, а также воинов Северной группы Закавказского фронта разбился наступательный порыв вражеской операции «Эдельвейс». Наступил момент, когда противника уже можно было контратаковать.

С 24 октября по 4 ноября был нанесен контрудар по гойтхской группировке противника. В результате было уничтожено свыше 8 тысяч вражеских солдат и офицеров, захвачено и выведено из строя много боевой техники и оружия противника. А 25 ноября части 18-й армии осуществили второй охватывающий контрудар, в результате которого была полностью смята семахшская группировка врага, а ее остатки отброшены за реку Пшиш. Командующий 17-й немецкой армией генерал-полковник Руофф в этих операциях не мог не почувствовать мощь мастерски исполненных ударов. Но собраться с силами для того, чтобы предотвратить новый натиск советских войск, он уже не смог. Понеся серьезные потери, противник вынужден был перейти к обороне.

Таким образом, на двух важнейших, решающих судьбу Кавказа направлениях — новороссийском и туапсинском — 47-я и 18-я армии остановили врага.

* * *

К этому времени произошли коренные изменения на советско-германском фронте. Разгром немецко-фашистских войск под Сталинградом до основания потряс гитлеровскую военную машину. Сталинградская катастрофа тяжело отразилась на политико-моральном состоянии населения Германии. В широких кругах немецкого народа росли чувства равнодушия, апатии, утомления, страха перед последствиями поражения.

Кризисные явления охватили и вермахт. Поведение немецких солдат становилось неустойчивым, их вера в победу поколебалась, а отступление часто превращалось просто в бегство, во время которого гитлеровцы бросали оружие, технику, военное снаряжение. После Сталинграда в немецкой армии резко возросло число случаев неповиновения, дезертирства и различных воинских преступлений. Начальник штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Германии фельдмаршал Кейтель уполномочил тогда офицеров, от командира полков и выше, действовать в соответствии с правами, данными военно-полевым судам, то есть выносить решения о смертной казни в отношении провинившихся военнослужащих, не имеющих офицерского чина. Однако ни расстрелы, ни другие драконовские меры уже не могли восстановить прежний боевой дух вермахта.

По данным фашистского командования, с ноября 1942 года по февраль 1943 года на восточном фронте было убито или взято в плен до 1 миллиона 800 тысяч солдат вермахта. Крах фашистских планов по захвату юга Советского Союза вызвал чувства надежды и облегчения у всех народов Европы. Бельгийское министерство информации опубликовало заявление, в котором говорилось, что полки, которыми так гордился Гитлер, окутанные таинственностью, опьяненные собственной мощью и высокомерием, с триумфом маршировали по опустошенным городам Бельгии, но теперь они лежат под глубокими русскими снегами за тысячи миль от ее границ, и для тех, кто был бессильным очевидцем их гнетущей гордости, замерзшие трупы являются символом неминуемого правосудия, начинающегося возмездия.

По тотальной мобилизации в немецко-фашистскую армию были призваны лица в возрасте от 18 до 55 лет, в том числе и имевшие физические недостатки, а также иностранцы. Такое пополнение, поступавшее в армию, было слабым физически и совершенно неподготовленным в военном отношении.

Катастрофа под Сталинградом особенно угнетающе подействовала на войска сателлитов Германии, которые потеряли как доверие к своему германскому союзнику, так и веру в возможность победы. Неповиновение, отказ сражаться против Красной Армии стали все более частым явлением в армиях союзников фашистской Германии. В советский плен с начала 1943 года стали сдаваться не только отдельные солдаты и офицеры, но и целые подразделения и части румынской, венгерской и итальянской армий. В середине января 1943 года во 2-й румынской горной дивизии из 12 тысяч солдат и офицеров на переднем крае воевало только около тысячи человек. Генерал-фельдмаршал Клейст вынужден был обратиться в румынский генеральный штаб с жалобой на плохие действия войск на Кубани и просил указать командирам дивизий на необходимость выполнения ими своего долга.

Прибывший в группу армий «А» для проверки жалоб немецко-фашистского командования на неудовлетворительные действия румын генерал Патанзи предоставил право командирам корпусов и дивизий самим утверждать смертные приговоры.

Не лучше обстояли дела и в других формированиях союзников. «Словацкая мотодивизия должна быть отведена, так как она теперь ненадежна», — доносил оперативный отдел штаба группы армий «А» в ставку Гитлера. Между немецкими солдатами и солдатами союзников происходили всякого рода инциденты, вплоть до вооруженных столкновений.

Один из пленных немецких солдат, отвечая на вопрос о взаимоотношениях немцев и солдат других наций, откровенно заявил: «Старая немецкая пословица гласит: сохрани нас бог от друзей наших, а с врагами мы сами как-нибудь справимся. Первая половина поговорки относится к нашим союзникам. Мы смеемся при виде итальянцев. Как солдаты они никуда не годятся, скорее это пушечное мясо. Нам запрещено вступать с ними в близкие отношения. В начале войны мы еще держались вместе, но теперь этого уже нет. С помощью этих союзников мы войны не выиграем, а проиграть ее мы и сами сумеем»[34].

Итальянские, как и другие союзные солдаты, разумеется, не оставались в долгу перед немцами. Они ненавидели и открыто проклинали гитлеровцев, ввергших их в войну против Советского Союза. «Наши газеты пишут о дружбе между немецкими и итальянскими солдатами, — говорил пленный итальянский солдат. — Между нами нет согласия, а тем более дружбы. Немцы резки и грубы… Немцы нас оскорбляют на каждом шагу»[35].

Во время разгрома войск противника на Верхнем Дону гитлеровское командование, как всегда, пыталось перевалить основную тяжесть отступления на союзников, в данном случае на венгерские соединения. Для прикрытия отступления 2-й германской армии были брошены части уже потрепанного 3-го венгерского корпуса. Венгерский генерал Ковач в этой связи писал: «Пока венгерские подразделения следовали вместе с немецкими частями, самые большие трудности чинили немцы. Они запрещали венграм продвижение даже по тем дорогам, где венгры им не мешали бы. Они силой отнимали сани, верховых коней, повозки и оружие. В случае сопротивления пускали в ход оружие. В населенных пунктах немцы выбрасывали венгров из занимаемых домов. В те дома, где были немцы, венгров не пускали. При появлении венгров немцы часто их оскорбляли, грубо поносили венгерский народ и венгерскую армию»[36].

Это усиливало ненависть венгерских солдат к гитлеровцам. В Старом Осколе, Мантурове и других населенных пунктах дело дошло даже до вооруженных столкновений между ними. Взаимоотношения на фронтах между немецкими и союзными им солдатами настолько обострились, что Гитлер был вынужден в середине февраля отдать специальный приказ «относиться корректно и по-товарищески к разгромленным союзникам».

Скрепленный огнем и мечом, как и все предыдущие военные коалиции классово-антагонистического общества, гитлеровский военный блок оказался недолговечным. Не было единых целей, идей, интересов, которые бы скрепляли его. При первых же неудачах он затрещал по всем швам, а под новыми, все нарастающими ударами советских войск начал окончательно разваливаться.

Иным было морально-политическое состояние советских воинов, в том числе и защитников Кавказа. К этому времени было создано слаженное, быстро растущее военное хозяйство, которое позволило в достаточном количестве дать армии первоклассную боевую технику и вооружение, бесперебойно снабжать ее боеприпасами и снаряжением. Всех нас, участников войны, радовало поступление в действующую армию новых танков, самолетов, орудий, минометов, автоматов.

К исходу 1942 года вооруженность Красной Армии в сравнении с концом 1941 года резко увеличилась, танков стало больше в 2,7 раза, орудий — вдвое, боевых самолетов — в 1,8 раза. Возросший выпуск вооружения и боевой техники позволил увеличить численность Красной Армии по сравнению с концом 1941 года более чем в полтора раза.

Отсутствие прямого сообщения с центром страны чрезвычайно осложняло снабжение Закавказского фронта, поэтому Ставка посылала туда только самое необходимое: главным образом, танки, самолеты, артиллерию. Обеспечение войск всем остальным возлагалось на республики Закавказья. Чтобы успешно выполнить эту задачу, коммунистические партии республик проделали огромную работу по перестройке в короткий срок народного хозяйства Кавказа. Промышленность Грузии освоила производство минометов, автоматов, огнеметов, мин, гранат и электротехнического марганца. Предприятия Армении выпускали 270 видов ноной продукции. Азербайджан давал более 70 % всей нефти, добываемой в стране.

На базе поступающей военной техники и в соответствии с широкими наступательными задачами совершенствовались организационные формы Красной Армии. Крупнейшими из этих мероприятий явились формирования танковых и механизированных соединений, однотипных авиационных соединений, создание танковых армий, соединений и частей артиллерии, инженерных войск и войск связи. Действующая армия становилась все более мощной по вооружению, мобильной, способной не только успешно обороняться, но и вести наступательные операции.

Как известно, в дополнение к плану операции «Эдельвейс» по захвату Кавказа фашистское министерство Востока Розенберга составило доклад «О преобразовании Кавказа», в котором говорилось, что германская империя должна взять в свои руки всю нефть и что кавказская задача прежде всего является задачей политической и означает расширение континентальной Европы, руководимой Германией, от Кавказского перешейка на Ближний Восток.

Фашисты проводили политику натравливания одной кавказской нации на другую с целью ослабить их сопротивление оккупантам. Во главе германской администрации предусматривалось поставить «имперского покровителя по Кавказу», которому бы подчинялись пять больших управлений — по Грузии, Азербайджану, Горному Кавказу, Кубани и Тереку.

Созданный заранее штаб «Кавказ» развернул активную деятельность в лагерях советских военнопленных, стремясь завербовать свою агентуру среди представителей кавказских народов, выискивая там недовольных Советской властью. Для подготовки оккупационного режима было привлечено белоэмигрантское охвостье. В обозе немецких войск на Кавказ следовал грузинский престолонаследник — белоэмигрант князь Багратион Мухранский. На Кубань были доставлены недобитые в годы гражданской войны царские казачьи генералы Краснов и Шкуро с целью сыграть на «контрреволюционном прошлом» казаков и «убедить их признать фюрера Адольфа Гитлера верховным диктатором казачества».

Однако эти фашистские планы с треском провалились. Из военнопленных красноармейцев кавказских национальностей гитлеровцам не удалось сформировать ни одного подразделения. А что касается кавказских народов и казаков, то оккупанты завербовали к себе на службу только отдельных предателей, которые выполняли роль старост и полицаев. Отщепенцы и трусы, к сожалению, имеются в любом народе.

В борьбе с фашистскими захватчиками дружба народов Кавказа еще больше окрепла и закалилась. Животворный советский патриотизм, беззаветная преданность социалистической Родине и Коммунистической партии, жгучая, неистребимая ненависть к захватчикам — вот что характеризовало в грозные годы войны народы и народности Кавказа.

На Северном Кавказе, временно оккупированном захватчиками, создавались партизанские отряды, в которых плечом к плечу сражались русские, украинцы, белорусы, грузины, армяне, осетины, чеченцы, ингуши, кабардинцы и представители многих других народов. Только в Краснодарском крае было 87 партизанских отрядов, насчитывающих свыше 5000 человек. Партизаны Кубани, действуя на важнейших коммуникациях врага, пускали под откос воинские эшелоны с войсками и техникой, взрывали железнодорожные и шоссейные мосты, добывали важнейшие сведения для Красной Армии.

В глубоком тылу создавались и проходили необходимую подготовку соединения, сформированные из бойцов кавказских национальностей. При активном содействии Центральных Комитетов Коммунистических партий Грузии, Азербайджана и Армении национальные части и соединения были полностью укомплектованы политработниками, знающими языки кавказских народов. В битве за Кавказ сражались 414-я и 276-я стрелковые дивизии грузин, 223, 77 и 416-я стрелковые дивизии азербайджанцев, 89-я стрелковая дивизия армян. Во многих полках и дивизиях 56-й армии бойцы кавказских национальностей составляли большинство, в их составе доблестно сражались донские, кубанские и терские казаки.

Воины различных национальностей, рискуя жизнью, выручали друг друга в смертельно опасных ситуациях, кровью скрепляя дружбу между народами нашей страны. Этой славной традиции посвятил свои строки народный поэт Азербайджана Самед Вургун:

Самед на смерть идет, чтоб не погиб Семен,

Собою жертвует Семен за жизнь Самеда,

Пароль их — Родина, лозунг их — Победа!

На фронт и в партизанские отряды добровольно уходили не только мужчины, но и женщины Кавказа. В период Великой Отечественной войны в действующую армию было направлено около 700 девушек-добровольцев, только из Карачаево-Черкессии, которые вместе с мужчинами ковали победу над врагом.

* * *

Многонациональный состав Закавказского фронта выдвинул интернациональное воспитание в качестве одной из важнейших задач партийно-политической работы. В частях и соединениях по решению Военного совета армии было широко развернуто обучение и воспитание воинов на родном языке. Вместе с тем красноармейцы нерусской национальности обучались русскому языку. И все это делалось в условиях сложнейшей боевой обстановки!

17 сентября 1942 года Главное политическое управление РККА издало директиву «О воспитательной работе с красноармейцами и младшими командирами нерусской национальности». Суть ее сводилась к главному — усилить партийно-политическое влияние на воинов, которые плохо владеют русским языком. В этом документе говорилось, что некоторые комиссары и политорганы недооценивали всей важности политического воспитания бойцов нерусской национальности, забыли необходимость постоянно иметь в виду, что у каждого из них есть родной язык, свои обычаи, установившийся уклад национальной жизни. Не будет преувеличением сказать, что эта директива прежде всего относилась к командирам и политработникам Закавказского фронта, где, повторяю, чуть ли не все полки были многонациональными. Вот где пригодилось знание обычаев, традиций, психического склада многих кавказских народов, основ их языка, приобретенное многими офицерами во время учебы и службы еще в мирное время. В армии было немало командиров и политработников, которые были любимцами бойцов кавказских национальностей. Очень часто я видел, например, полковника Н. А. Ремизова в тесном окружении красноармейцев. Рассуждая о самых серьезных делах, разъясняя положение на фронтах войны с фашизмом, говоря о предстоящих задачах войск армии. Николай Алексеевич умел к месту употребить пословицу, поговорку кавказских народов, тронуть чуткие струны боевой чести горцев, отметить их патриотизм, славные боевые традиции. Вместе с тем он терпеть не мог заигрывания отдельных командиров и политработников с бойцами-кавказцами, их попыток переходить в разговорах на кавказский акцент, вышучивания отдельных обычаев этих народов.

Помню, при подготовке заседания Военного совета, посвященного задачам выполнения директивы Главного политического управления, я дал задание работникам политотдела разыскать письмо В. И. Ленина «К вопросу о национальностях или „автономизации“», а на заседании привел ленинские слова: «…ничто так не задерживает развития и упроченности пролетарской классовой солидарности, как национальная несправедливость, ни к чему так не чутки „обиженные“ националы, как к чувству равенства и к нарушению этого равенства… хотя бы даже в виде шутки, к нарушению этого равенства своими товарищами пролетариями»[37].

Военный Совет обязал не только политработников, но и весь командный состав использовать всякую возможность для бесед с бойцами в подразделениях. Была проведена большая работа по отбору из коммунистов и комсомольцев агитаторов, способных не только правдивым и страстным словом на родном языке бойцов, но и личным примером увлечь их на подвиги. Мы обязали командиров и политработников установить еще более тесную связь с местными партийными и советскими органами. Яркой демонстрацией единства армии и народа явились встречи бойцов и командиров частей и соединений с делегациями от заводов, колхозов и совхозов. На красноармейских митингах представители трудящихся призывали воинов с достоинством и честью выполнять свой долг перед Родиной, не посрамить национальных традиций. Они заверяли бойцов, что в тылу не пожалеют сил, чтобы снабдить войска всем необходимым для наступления и освобождения Кавказа.

Население закавказских республик организовало сбор посылок для Красной Армии, обратилось к воинам-землякам с письмами, в которых призывало быстрее выбросить захватчиков с Кавказа. Эти письма были широко использованы для воспитания у бойцов наступательного порыва. Воины закавказских республик выступали в печати с ответными письмами, в которых заверяли своих земляков и весь советский народ, что будут крепить боевую дружбу между военнослужащими различных национальностей и совместными усилиями очистят Кавказ и всю Советскую Родину от оккупантов.

В связи с опубликованием письма воинов-грузин своему народу передовая «Правды» писала: «Замечательное письмо посылают грузины бойцы своему народу, трудящимся Грузии. Письмо, которое публикуется сегодня в „Правде“, волнует не только силой своего патриотического воодушевления, не только боевым своим пылом, не только беспредельной преданностью Советской Родине. Оно содержит сжатый и сильный очерк той святой дружбы, которая издавна соединяла грузинский и русский народы неразрывными цепями братства»[38].

Да, история свидетельствует, что мы сильны дружбой не только в совместном труде, в творческих дерзаниях, мы сильны еще и в бою, когда с оружием в руках надо защищать священные границы нашей Родины, наши города и села, родной дом. Эта дружба и братство, скрепленные кровью, были и будут надежной броней в дни самых тяжелых испытаний для всего нашего советского народа.

Дружба и братство советских народов в годы Великой Отечественной войны, ее герои будут вечно жить в благодарной памяти поколений, олицетворяя собой нравственную и духовную силу и красоту советского человека.

В январе 1943 года Северная группа войск Закавказского фронта перешла в наступление на Ставрополь и в первый же день добилась значительных успехов. Эта радостная весть с быстротой молнии разнеслась по всему фронту. Началась усиленная подготовка к наступлению и нашей Черноморской группы.

Глава седьмая

Горы, море, люди

Начиная рассказ о периоде, когда мне и моим боевым друзьям довелось участвовать в освобождении от немецко-фашистских захватчиков Северного Кавказа, я хотел бы сделать маленькое отступление, касающееся манеры моего повествования. Читатель, наверное, заметил, знакомясь с предыдущими главами, некоторую их фрагментарность и, надеюсь, не упрекнет меня за это. Обо всех эпизодах Великой Отечественной войны, участником и очевидцем которых мне пришлось быть, написано уже так много исследований, обзоров, воспоминаний, что я счел возможным намеренно не останавливаться, скажем, на некоторых подробностях операций, на событиях и фактах, ставших уже широко известными. Думаю, что если бы я, в частности, стал детально описывать боевые действия трех армий, которые освобождали Северный Кавказ и в которых мне посчастливилось быть членом Военного совета, то наверняка утомил бы читателя. Потому и на предыдущих страницах и на будущих мое внимание сосредоточено главным образом на том, что больше всего, как говорится, запало в душу.

* * *

Замысел Ставки состоял в том, чтобы встречными ударами сил Южного фронта и Черноморской группы войск завершить окружение кавказской группировки противника. В соответствии с планом «Горы» Черноморской группе была поставлена задача прорвать оборону противника в районе Горячего Ключа и Крепостной, выйти на реку Кубань, овладеть Краснодаром, а в последующем наступать на Тихорецк, чтобы отрезать фашистам пути отхода на Таманский полуостров и создать условия для удара на Ростов с юга.

В ходе осуществления операции «Горы» главный удар наносила 56-я армия, вспомогательные — 46, 18 и 47-я армии.

Подготовка к наступлению потребовала громадного напряжения сил. Все мы отдавали себе отчет в том, что, чем раньше перейдем в наступление, тем менее упорным будет сопротивление врага. Следовательно, мы будем иметь больше шансов на успешное выполнение поставленной задачи. И наоборот, чем больше времени мы потратим на подготовку к наступлению, тем больше будет возможностей у противника укрепить свою оборону войсками, переброшенными из района Ставрополя, тем большей крови будет стоить нам прорыв обороны. Ясно было и другое: никто не вправе рассчитывать на легкую победу. Гитлеровское командование прекрасно понимало, что наше наступление грозит окружением кавказской группировки фашистских войск, и противник собирался оказывать нам отчаянное сопротивление.

В это время 47-й армией командовал генерал-лейтенант Константин Николаевич Леселидзе. Это был опытный военачальник, умелый руководитель, человек высокой общей культуры, и работалось с ним мне, как члену Военного совета, очень легко. Леонид Ильич Брежнев, который более продолжительное время работал с генералом Леселидзе, говорил в мае 1971 года на торжественном заседании ЦК КП Грузии и Верховного Совета Грузинской ССР: «Мне довелось воевать вместе с одним из талантливых советских полководцев — командующим 18-й армией генерал-полковником К. Н. Леселидзе. На фронте люди раскрываются быстро, там сразу узнаешь, кто чего стоит. Константин Леселидзе запомнился мне как олицетворение лучших национальных черт грузинского народа. Это был жизнелюб и храбрец, суровый к врагам и щедрый к друзьям, человек чести, человек слова, человек острого ума и горячего сердца»[39].

Накануне наступления Военный совет 47-й армии обратился к войскам с призывом, в котором разъяснялось, что освобождение Северного Кавказа приведет к коренному улучшению положения на фронте, что Красная Армия в результате этого высвободит много частей и соединений, получит больше горючего и боеприпасов, необходимых для окончательного разгрома гитлеровских захватчиков.

Важную роль в создании наступательного порыва у воинов сыграло воззвание Военного совета Закавказского фронта.

«Войска Северной и Черноморской групп, выполняя приказ матери-Родины, остановили врага в предгорьях Кавказа, — говорилось в нем. — В оборонительных боях под Ищерской, Малгобеком, Туапсе, Новороссийском, Нальчиком, Шакеяном, Ардоном наши доблестные пехотинцы, отважные моряки, гордые соколы-летчики, бесстрашные танкисты, мужественные артиллеристы и минометчики, лихие конники, смелые саперы и автоматчики, разведчики, связисты и железнодорожники вписали славную страницу в историю Великой Отечественной войны, покрыли свои знамена неувядаемой славой.

В течение лета наши войска не прекращали активных боевых действий, постоянно атаковали врага, нанося ему огромный ущерб в живой силе и технике, расшатывая вражескую оборону. В период кровопролитных боев, разгоревшихся на юге и в центре нашей страны, мы сковали около 30 вражеских дивизий, не давая возможности врагу перебросить их на другие фронты.

Войска нашего фронта сдержали натиск врага и теперь переходят в решительное контрнаступление…

Вперед! На разгром немецких оккупантов и изгнание их из пределов нашей Родины!»

Большая работа проводилась перед началом активных боевых действий по укреплению ротных партийных организаций, особенно за счет отличившихся в боях бойцов и командиров, для которых постановлениями ЦК ВКП(б) от 9 августа и 9 декабря 1941 года были установлены льготные условия приема в партию. В частях и соединениях армии проходили собрания и митинги, которые сыграли большую роль в воспитании у воинов наступательного порыва. Этой работе Военный совет и командарм придавали исключительное значение.

— Бить врага в обороне мы научились, — говорил генерал К. Н. Леселидзе. — Надо теперь внушить всем командирам и бойцам, что мы сможем одолеть фашистов и в наступлении.

В войска фронта влились десятки тысяч добровольцев-кавказцев. Вместе с грузинами, армянами, азербайджанцами на Кавказе доблестно сражались донские, кубанские и терские казаки. В тылу врага ширилось партизанское движение. Отряды народных мстителей Краснодарского края готовились усилить удары по коммуникациям противника в полосе наступления армии.

И все же, несмотря на невероятное напряжение сил советских воинов и населения прифронтовых районов, подготовка к наступлению затянулась.

Мне особенно памятны те суровые и трудные дни, так как я непосредственно занимался вопросами материального обеспечения наступления. Январь, пожалуй, самое трудное время года на Кавказе. Почти непроходимые отроги гор были покрыты глубоким снегом. На побережье Черного моря — плюсовая температура, а в горах 15–20 градусов мороза.

Через горные перевалы доставлять вооружение и боеприпасы можно было только на вьючных животных. Вместе с бойцами переброской грузов, необходимых для армии, занимались и местные жители.

У полевых складов боеприпасов, оружия выстраивались старики, женщины, подростки. Некоторые приходили с тощими осликами. Каждый брал посильную ношу, хотя бы даже один снаряд или мину, и нес ее в указанное место через перевалы.

Однажды в очереди за боеприпасами я обратил внимание на старика горца. Было холодно. Этот пожилой и, как мне показалось, хилый человек стоял переминаясь с ноги на ногу в легких кавказских чувяках и время от времени согревал своим дыханием покрасневшие от холода руки.

— А вам, дедушка, может быть, лучше домой уйти? Вы ведь одеты легко, а в горах такая пурга, — обратился я к старику.

Это его страшно обидело.

— Неверно говоришь, начальник. Зачем обижаешь старого человека при молодежи? Откуда тебе знать, сколько мой ишак перенесет снарядов, которые попадут в шакала Гитлера? — с обидой в голосе под дружный хохот окружающих сказал горец и тотчас же отправился в путь.

…Сосредоточение войск на направлении главного удара проходило все-таки медленно. Особые трудности возникали с передислокацией артиллерии. Непрерывные проливные дожди размыли дороги на перевалах Шабановский и Хребтовый. Там застряла большая часть артиллерии 47-й и 56-й армий. В результате к началу наступления в бою могла принять участие лишь одна треть выделенных артиллерийских средств усиления РГК. При этом количество боеприпасов было значительно меньше нормы.

* * *

К середине января 1943 года наши изготовившиеся к наступлению войска имели над противником незначительное превосходство в личном составе. По танкам и артиллерии превосходство оставалось на стороне противника. Так случилось главным образом потому, что войска с опозданием начали перегруппировку.

И все же с учетом общей обстановки решение на наступление было принято. 16 января в 9 часов утра после артиллерийской подготовки первые эшелоны 47-й и 56-й армий атаковали врага. Преодолевая сильно укрепленную оборону противника и отражая его мощные контратаки, войска упорно продвигались в направлении на Краснодар. Они преодолевали отвесные кручи, люди на руках тащили по горным тропам пушки, минометы, боеприпасы.

К 23 января соединения 47-й армии незначительно продвинулись вперед. На 25–30 километров продвинулась и потеснила гитлеровцев 56-я армия, которой теперь командовал генерал А. А. Гречко. Черноморская группа войск нанесла противнику большой урон, но выполнить поставленную Ставкой задачу она не могла. Разновременность действий ее и Южного фронта, а также Северной группы наряду с трудностями снабжения не позволили нашим армиям освободить Краснодар и выйти к Тихорецку. Эти же причины давали противнику возможность маневрировать силами и сдерживать наступление войск всей Черноморской группы.

Потеряв Ростов и Батайск, кавказская группировка фашистских войск имела бы только один путь вывода из района Кубани 500 тысяч своих солдат и офицеров — через Таманский полуостров. Поэтому гитлеровское командование делало все возможное для укрепления своей обороны против Черноморской группы. Оно значительно уплотнило боевые порядки севернее Новороссийска, стянуло сюда наиболее полнокровные немецкие части, заменив ими слабые румынские.

И все же, преодолевая неимоверные трудности, войска 47-й и 56-й армий упорно продвигались к Краснодару.

Из-за распутицы почти все дороги в полосе действий Черноморской группы стали непроезжими. Для подноски боеприпасов и продовольствия привлекалось слишком много личного состава.

Однако 12 февраля комбинированным ударом с севера, востока и юга войска 46, 18 и 56-й армий все же овладели Краснодаром.

Освободив центр Кубани, наши объединения, не имея численного превосходства над противником в живой силе и технике, а также времени на перегруппировку, в условиях весеннего бездорожья и неудовлетворительного снабжения боеприпасами и продовольствием продолжали трудное наступление.

Ставка между тем поставила войскам Северо-Кавказского фронта задачу окружить краснодарскую группировку немецко-фашистских войск, насчитывавшую 19 дивизий со средствами усиления. Для достижения этой цели 58-й армии предписывалось как можно быстрее выйти в тыл противнику, в район станицы Варениковская, и отрезать ему пути отхода на Таманский полуостров. 56-я и 47-я армии должны были нанести охватывающий удар с юга на Абинскую, Крымскую и, соединившись в районе Варениковской с силами 58-й армии, замкнуть кольцо вокруг вражеских дивизий.

«Основная задача войск Северо-Кавказского фронта, — говорилось в директиве Ставки, — не выталкивать противника действиями в лоб, а быстрым маневром фланговых армий на пути его отхода окружить, уничтожить или захватить в плен основную группировку войск противника»[40].

Этот замысел ни у кого не мог вызвать возражений. Но на подготовку к его осуществлению командующий фронтом имел лишь одни сутки при отсутствии хотя бы минимального превосходства над врагом в силах. Разумеется, что за такое время создать это превосходство на направлениях главного удара было невозможно.

Непрерывное наступление, отражение четырех контратак противника, форсирование многочисленных водных преград вконец измотало бойцов и командиров 56-й армии, куда я в конце марта 1943 года был назначен членом Военного совета.

Партийно-политический аппарат в этих сложных условиях находил время и возможности работать с людьми, мобилизовывать их на предстоящее наступление. Партийные и комсомольские организации пополняли свои ряды, хотя это было и далеко не простым делом, за счет отличившихся в боях, проводили собрания, на которых подводились итоги боев и намечались задачи на период предстоящего наступления. С новым пополнением проводились беседы о воинской присяге, советском патриотизме. С молодыми красноармейцами обменивались опытом на специальных встречах бывалые воины. Как и прежде, бойцам и командирам, проявившим в боях мужество и героизм, в торжественной обстановке вручались ордена и медали.

Проверив подготовку к наступлению соединений первого эшелона, сосредоточенных для наступления на Абинскую, мы с командармом поехали в 394-ю стрелковую дивизию генерал-майора А. И. Лисицына. Начало пути было благополучным: фашистские самолеты кружили и сбрасывали бомбы где-то позади нас и правее дороги, по которой мчался «виллис» командующего. Но вот мы спустились к какой-то речушке, на которой саперы наводили переправу. Дальше нужно было идти пешком. По обе стороны от дороги красноармейцы рыли окопы. Вдруг из-за пригорка вынырнула девятка немецких бомбардировщиков.

— Товарищ генерал, идите скорее к нам в укрытие! — крикнул стоявший на обочине пожилой боец. Его морщинистое лицо было потным и пыльным, щетинистые, порыжевшие от махорки усы красноармейца топорщились в стороны, видавшее виды обмундирование было протерто на коленях. В воздухе уже послышался свист бомб, сброшенных «хейнкелями».

— Скорее! Скорее! — торопил нас боец, а когда мы прыгнули в его окопчик, извинительным тоном добавил: — В тесноте, как говорится, да не в обиде.

Самолеты противника уже приступили к делу. Вой их моторов уже не был слышен за частым уханьем взрывов бомб, которые ложились где-то совсем неподалеку. Комья спекшейся земли, какие-то обломки сыпались в окоп, где мы укрылись.

Когда бомбардировщики улетели, местность вокруг стала неузнаваемой. Земля, как оспой, была изрыта бомбами, повсюду валялись разбитые повозки, мертвые лошади, слышны были стопы раненых. На месте «виллиса» командарма зияла большая воронка. Груда исковерканного металла да два дымящихся ската — это все, что осталось от нашей машины.

Усатый боец окинул взглядом притихшее поле и проговорил задумчиво:

— Огрызается, мерзавец! Да только уже напрасно. Третьего дня мы пленных захватили. Не тот фриц пошел, сразу все заныли: «Гитлер капут!» Не то что раньше. Конечно, германец еще силен, но супротив нас теперь не устоит — кишка стала тонка!..

Тут все мы заметили, что гимнастерка у красноармейца через всю спину разрезана чем-то острым, будто ножом. Это бойца очень огорчило.

— Ну, в чем мне теперь воевать? — сокрушался он. — До старшины далековато, да и не даст он новую. Скажет, что срок не вышел…

— Не горюй, брат, прикажу я выдать тебе гимнастерку, а за спасение командира и орденом награжу, — сказал генерал Гречко. Крепко пожимая руку бойцу, он повторил несколько раз: — Спасибо, друг, спасибо…

— А вы, товарищ генерал, если не секрет, кто будете? А то меня командир спросит, а я и назвать не смогу. Как бы промашки не вышло…

— Командарм я, Гречко. Слыхал?

— А то как же! Наш замполит про всех командиров, что постарше над ротным, рассказывал. Очень рад был познакомиться, товарищ генерал.

— Я тоже! — ободряюще кивнув красноармейцу, искрение произнес командующий и, уже обращаясь ко мне, шоферу и адъютанту, сказал: — Ну, идемте к Лисицыну, Ехать-то не на чем. Теперь мы безлошадные…

* * *

Двухдневные тяжелые бои за Абинскую успеха, к сожалению, не принесли. Прорвать оборону противника на этот раз не удалось. А. А. Гречко тяжело переживал неудачу, но бодрости духа не терял.

— Что не удалось взять Абинскую, конечно, плохо, — говорил он. — Но впереди нас ждут новые, еще более тяжелые испытания. Семнадцатая немецкая армия получила приказ любой ценой удержать низовья Кубани и Таманский полуостров. А это ведь исходный рубеж для ее будущих наступательных действий и, главным образом, для сковывания войск Северо-Кавказского фронта… Вот тогда и будем исправлять свои промашки…

Распоряжением Ставки наступление Северо-Кавказского фронта было приостановлено. Но это было затишье перед бурей. Войска интенсивно пополнялись для создания над противником превосходства в силах и средствах, на участках прорыва сосредоточивалось необходимое количество артиллерии и танков, создавались вторые эшелоны, то есть благоприятные условия не только для прорыва первой полосы вражеской обороны, но и для дальнейшего развития наступления. Все армии, в том числе и 56-я, получали боеприпасы, создавали запасы продовольствия, обмундирования и другого имущества.

Временное затишье было использовано и для решения неотложных задач партийно-политической работы. С тех давних, суровых и памятных для каждого участника событий, времен у меня сохранилась записная книжка. Вид у нее невзрачный, сделанные записи полуистерты, листки пожелтели, по краям их — подтеки с разводами химического карандаша. Словом, книжонке пришлось побывать в различных переплетах. На фронте я имел обыкновение делать пометки о предстоящих делах. Вот одна страничка:

«Заметки к плану на апрель 1943 г.

1. Восстановление аппарата политработников.

2. Знание политработниками оперативной обстановки.

3. Воспитание наступательного порыва.

4. Приобщение к делу молодого пополнения.

5. Ликвидация танкобоязни.

6. Забота о боевом и материальном обеспечении войск, о нуждах командиров и бойцов».

Эти предварительные наброски составляли основу плана работы политотдела, а в известной степени и Военного совета армии. У меня к тому времени уже выработались определенные методы осуществления намечаемых в партийно-политической работе мероприятий и направлений, и я настойчиво стремился к тому, чтобы подчиненные политработники неуклонно осуществляли все намеченное нами.

Самое главное — изучить и знать положение дел не только в дивизиях, полках, но и в ротах, исходить в работе не от буквы плана, а от жизни, от реальной обстановки, как бы тяжело она ни складывалась, регулярно обобщать опыт политработы в различных звеньях вплоть до агитаторов взводов. С опытом работы, выводами и предложениями, вытекающими из него, мы самыми различными способами знакомили всех политработников армии. При этом много внимания уделялось анализу недостатков в работе, давались рекомендации по их устранению.

Мы стремились всегда, как только позволяла обстановка, проводить полковые, дивизионные и армейские совещания политработников, инструктажи. Главная установка, которая давалась на них, сводилась к несложной формуле: всем политработникам в любой обстановке быть ближе к людям, во всем показывать пример, мобилизовывать бойцов на решение предстоящих задач словом и делом.

* * *

Однажды командующий предложил мне вместе с ним поехать в 61-ю стрелковую дивизию. На КП соединения нам сказали, что комдив генерал-майор С. Н. Кузнецов и начальник штаба находятся на полевых занятиях. Какие занятия, толком никто объяснить не смог. Отправились к месту, где проводилась учеба. Подъезжая туда, мы увидели и услышали, как генерал С. Н. Кузнецов, стоя в своем «виллисе», кого-то распекал.

Заметив приближающегося командующего, комдив соскочил с машины и четко доложил:

— Товарищ генерал! В дивизии проводятся занятия с молодым пополнением по ликвидации танкобоязни.

С пригорка, на котором остановилась наша машина, хорошо было видно, как через траншеи, занятые пехотинцами, стреляя холостыми снарядами, перевалились четыре танка. Пока машины разворачивались и шли на исходный рубеж, окопы занимала другая группа красноармейцев.

— А кого это вы так сочно отчитывали? — спросил Кузнецова командарм.

— Да это я воспитывал командира полка, — смутившись, ответил командир дивизии. — Во время обкатки, товарищ командующий, один новобранец не выдержал: при подходе танка выскочил из окопа и бросился наутек. За ним поднялись еще несколько человек. И вот теперь несколько молодых бойцов боятся ложиться на дно окопа под танк. А командир полка, вместо того чтобы убеждением развеять страх у новобранцев, стал угрожать им наказанием. Вот я и шумнул на него…

Мы подошли к месту происшествия. В сторонке от окопов с виновато опущенными головами стояли несколько молодых бойцов и вместе с ними командир полка. Лицо подполковника было, как мне показалось, слишком суровым.

Генерал-майор С. Н. Кузнецов подошел к одному из красноармейцев и спокойно спросил:

— Ну что, браток, страшновато лежать в окопе под танком?

— Боязно, товарищ генерал, ей-богу, боязно, — испуганно, даже с нотками отчаяния в голосе ответил юноша. — Окоп ведь мелкий, а танк прет прямо на тебя.

— А ну пойдем-ка, покажи, где тебе приказывали лечь.

Подойдя к окопу, генерал С. Н. Кузнецов, сделав знак механику-водителю, слегка подтолкнул к укрытию бойца и лег вместе с ним на дно ровика. Танк взревел и направился точно на то место, где лежали комдив и красноармеец. Когда машина прошла над окопом, из него, отряхиваясь, поднялись новобранец и генерал.

— Видишь, — обращаясь к молодому бойцу, сказал С. Н. Кузнецов, — не так уж страшен черт… Верно ведь? Вот теперь иди и скажи об этом другим. — И, уже для командира полка, комдив добавил: — Теперь как раз время рассказать бойцам, что немецкие танки стреляют не холостыми патронами и снарядами и что каждый, кто струсит, получит автоматную очередь в спину. А кроме того, напомните, что за самовольное бегство с позиции красноармейца ждет суровая кара… Так-то… А окопы у вас, — заметил командарм, — действительно мелковаты.

— Так в глубоких же окопах и самый трусливый усидит, — резонно ответил командир дивизии. — В мелких лежать действительно страшновато. Я это только что сам испытал. Но часто ли пехотинец в бою будет пользоваться глубокими траншеями? Вот мы и воспитываем смельчаков: я — здесь, начальник политотдела — в другом полку, а начальник штаба — в третьем…

Справедливости ради следует сказать, что бойцы генерала С. Н. Кузнецова в боях от танков не бегали.

* * *

Как раз тогда, когда на фронте было короткое затишье, в Краснодаре состоялся суд над военными преступниками и предателями Родины, сотрудничавшими с фашистами. Государственным обвинителем на процессе был писатель Алексей Николаевич Толстой. Поскольку Краснодар был превращен в груду развалин, мы приютили Толстого в штабе нашей армии.

Грузный, медлительный, Алексей Николаевич вместе со своим секретарем неторопливо вышел из машины, поздоровался со встречавшими его людьми по-старинному обычаю низким поклоном. У каждого из нас не хватало не только дней, но и ночей для того, чтобы решить все задачи, связанные с подготовкой наступления. И все же мы с радостью уделяли выдающемуся советскому писателю, академику свое внимание, заботились о нем. Мне, как политработнику, конечно, больше, чем кому-либо другому, доводилось беседовать с Толстым, отвечать на его многочисленные вопросы. А пытливость Алексея Николаевича была неиссякаемой.

— Как вы думаете, голубчик, — обращаясь ко мне, спрашивал Толстой, — одолеем мы супостатов? — И, не дожидаясь ответа, сам отвечал: — Знаю-знаю, что одолеем… Просто хочу знать, что думает об этом наше воинство…

И через минуту:

— А вам в штыковую атаку ходить приходилось?

Или уж совсем приниженный, но далеко не пустячный для фронтовиков вопрос:

— Вши бойцов не беспокоят? Я, знаете ли, в первую мировую был военным корреспондентом газеты «Русские ведомости», так помню, что от этой напасти у солдат никакого спасу не было…

А потом, вроде бы без всякого перехода:

— Любопытно, не приходилось ли вашим войскам брать в плен немецкого генерала?

Алексей Николаевич попросил нас организовать ему выступление перед бойцами и командирами армии. Нам, конечно, тоже хотелось, чтобы люди послушали выдающегося писателя. Но, с другой стороны, время вроде бы не очень подходящее для литературных чтений. И все же такое выступление состоялось.

Оратором Толстой был блестящим. Говорил он низким, сильным голосом и почти нараспев. Это была чистейшая, сочная, сверкающая всеми цветами радуги, до боли сердечная русская речь. Но самым трогательным было чтение писателем его собственных произведений о Великой Отечественной войне, о советских людях.

— «Русский характер! — задушевно и напевно начинал Алексей Николаевич свой рассказ. — Поди-ка опиши его. — И пошла речь о русском человеке — танкисте лейтенанте Егоре Дремове. — Про невест и про жен у нас много говорят, особенно если на фронте затишье, стужа, в землянке коптит огонек, трещит печурка, люди поужинали…»

А дальше слушатели уже воевали рядом с Егором Дремовым, вместе с ним горели в танке, как и он, отворачивали от зеркала лицо, обгоревшее в боевой машине, бывали ему попутчиками на побывке и ничуть не меньше, чем сам Дремов, страдали оттого, что не узнали его ни мать, ни отец, ни невеста. Даже самым твердокаменным по характеру попадала, как говорится, соринка в глаз, когда Толстой читал письмо матери Егора Дремова ему на фронт.

И потом — о встрече Егора с Катей:

— «…Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого…

— Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить… Не отсылайте меня…»

Напряжение слушателей достигало предела… Алексей Николаевич читал о таком личном, о таком интимном и прекрасном, что касалось каждого из бойцов. Любовь, верность, преданность… Как все это было нужно в той великой и священной войне, как важно было для победы.

— «Да, вот они, русские характеры! — заключает писатель. — Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или малом, и поднимается в нем великая сила — человеческая красота…»

Рассказ завершен, но бойцы и командиры этого даже не уловили. Они были очарованы прекрасной повестью о великой любви, о благородстве воина, его патриотизме, гордости за свое славное имя человека…

Растерянный Толстой стоит перед слушателями. Наконец-то все поняли, что повествование закончено, и грянул гром аплодисментов. Угомонить благодарных, взволнованных слушателей было невозможно и, думаю, не нужно. Потрясенный, растроганный, Алексей Николаевич спускался по ступенькам лестницы с кузова грузовика, который служил ему трибуной.

Пафосом горячего патриотизма были проникнуты все беседы А. Н. Толстого с воинами. О подвигах советских людей на войне он говорил патетически-взволнованно, с глубокой верой, как он сам выражался, в душу народную, говорил так же, как и писал: честно, ясно, просто, величаво.

Иногда Алексей Николаевич затрагивал тему о предстоящей в Краснодаре работе в качестве государственного обвинителя военных преступников.

— Будущий историк, возможно, отметит, — говорил он, — как бывший русский граф Толстой стал государственным обвинителем врагов Советской власти. Видно, лихая година прояснила, кто есть кто.

— Если бы до этого процесса мне сказали, — размышлял в другой раз Толстой, — что существо в человеческом облике способно на подобные преступления, я бы не поверил.

И писатель начинал рассказывать о фашистских злодеяниях.

За два дня, 21 и 22 августа 1942 года, гитлеровцы истребили в Краснодаре почти всех евреев… 9 августа 1942 года они погрузили на машины 214 малышей, эвакуированных в город Ейск из Симферопольского детского дома, вывезли их за город, столкнули в ямы и закопали живыми. Детям было от 4 до 7 лет… В селе Воронцово-Дашковское немецкие захватчики учинили дикую расправу над 204 пленными ранеными красноармейцами и офицерами. Их кололи штыками, им обрезали носы и уши. Такая же участь постигла 14 тяжелораненых советских военнослужащих в селе Новоалексеевское. Перед самым бегством из Краснодара фашисты повесили на улицах 80 советских граждан.

В обвинительном заключении по делу указывалось, что за период шестимесячной оккупации Краснодара там были истреблены различными зверскими способами десятки тысяч советских граждан, в том числе много детей, стариков, женщин и военнопленных. Эти преступления совершались по прямому указанию командующего 17-й немецкой армией генерал-полковника Руоффа. Всеми казнями непосредственно руководили шеф гестапо Кристман и его заместитель Раббе, а убивали, вешали, умертвляли людей в душегубках офицеры гестапо Пашен, Босс, Ган, Сарго, Мюнстер, Сальге, Винц, гестаповские врачи Герц и Шустер. Активными помощниками гитлеровцев были изменники Родины, служившие в фашистском карательном органе — зондеркоманде СС-10-А.

И вот 14 июля 1943 года в краснодарском кинотеатре «Великан» открылся судебный процесс над участниками чудовищных злодеяний на Кубани.

8 предателей и убийц были приговорены к смертной казни через повешение, остальные фашистские приспешники тоже получили по заслугам.

В передовой статье «Смерть гитлеровским палачам и их гнусным пособникам» газета «Правда» 19 июля 1943 года писала: «На городской площади Краснодара 18 июля приведен в исполнение приговор над восемью иудами-предателями, пособниками гитлеровских разбойников. Свою позорную жизнь злодеи закончили позорной смертью… Не уйдут от суровой расплаты и их подлые хозяева, гитлеровские палачи. Суровое советское возмездие настигнет всех фашистских зверей, мучителей русского, украинского, белорусского и других народов СССР…»[41]

Кто они, эти предатели, пособники фашистов? Среди них, конечно, были просто трусы, шкурники, карьеристы. Но главным образом это «бывшие» — сынки фабрикантов, купцов, затаившие на Советскую власть злобу.

Не так-то легко шло утверждение новой жизни в стране. Могу судить об этом по событиям в родной деревне Лутошкино, которые, хотя я был тогда мальчишкой, отчетливо помню.

О том, что скинули царя, мы уже знали. Молва о вожде трудового народа Ленине тоже дошла до нашей глухомани. Часто в разговорах селян, помнится, называлось имя Керенского, употреблялись такие мудреные слова, как «большевики», «эсеры», «кадеты»…

Поздней осенью 1917 года в Лутошкино приехали из Лебедяни несколько человек. Все были вооружены. Велели они собрать сход возле волостного управления. Один из приезжих сообщил, что власть в Петербурге и во всей России взяли в свои руки рабочие и крестьяне. Было предложено и у нас в деревне создать революционный комитет. Председателем ревкома был избран бедный, но умный крестьянин Лутовинов, которого я узнал, когда он вместе с отцом работал грузчиком на станции.

По-разному были восприняты и известие о революции, и сами выборы.

— Наконец-то заживем. Наша теперь власть! — говорили одни.

— Надо ишо посмотреть, что это за большевики такие. Говорят, будто их главарь Ленин немчуре продался, — нашептывали другие.

— Краснопузая сволочь! — коротко и зло процедил сквозь зубы кулак Мыриков, который накануне революции купил у бежавшего помещика Троекурова большой участок земли с лесом. — Всех бы вас перевешать на телеграфных столбах…

Снова урок классовой борьбы. Хотя она, собственно, и для меня, и для моих односельчан была еще впереди.

Бурлило Лутошкино. Народ брал в свои руки бразды правления. Но росло и сопротивление Советской власти ее врагов. В 1919 году в Лутошкино побывали по нескольку раз и красные, и белогвардейцы.

Проходили вихрем банды Краснова — все хорошо одетые, офицеры с золотыми погонами, в ладно сшитых мундирах и сапогах со шпорами. Пьяные и необузданные, они сгоняли народ на площадь, пороли кнутами сочувствующих большевикам, арестовывали или расстреливали на месте комбедовцев. Местное кулачье встречало белогвардейцев хлебом-солью, заискивало перед ними, выдавало им комбедовцев.

Приходили красные — в шлемах с алыми звездами, скверно обмундированные, многие в лаптях. Их радостно приветствовала беднота. Кулаки забивались в свои дома, закрывали ставни, засовы ворот, а если и появлялись на улице, то в подчеркнуто ветхой одежде, почтительно кланялись красноармейцам, воплощая своим поведением кротость и покорность.

Вот так, даже не выходя за околицу родного села, познавал я сложную грамоту борьбы классов. Уже в ту пору я стал понимать, что своих односельчан нельзя мерить одним аршином, что они делятся на богатых и бедных, а те и другие — непримиримые враги.

В дни тяжелой фронтовой жизни вспоминал я и учебу в Орловской школе розыскных работников, свою работу агентом уголовного розыска, которая тоже давала поучительные уроки классовой борьбы.

Это было уже в 30-х годах. Обстановка в деревне все еще оставалась сложной. На последний бой против колхозов поднималось кулачье, в районе орудовали шайки конокрадов, бандитов-уголовников, базары кишели спекулянтами и жуликами. Совершались убийства партийных и советских активистов, устраивались поджоги.

Почти три года гонялись мы, работники ГПУ, за врагами Советской власти по району, почти три года охотились они за нами. Позже я понял, что в моих действиях частенько проявлялись и мальчишеское безрассудство, и порой не очень умная бравада, и даже элементы особого авантюризма.

Но… Мне двадцать лет. Я молодой, здоровый и по-своему отчаянный, потому что люто ненавижу врагов новой жизни. Ведь у меня с ними уже появились личные счеты: смерть отца в застенках царской охранки, оскорбления, которые терпела наша семья, постоянные угрозы кулачья.

Однажды во время учебы в школе уголовного розыска в Орле я, отпущенный на побывку, приехал на станцию Лутошкино. Предстояло пройти три километра пешком до деревни. На вокзале никого из знакомых не было. Из буфета доносились громкие пьяные голоса. Там сидела компания сомнительных типов, среди которых были сыновья лутошкинских кулаков, мои давние враги. Не придав этому значения, я зашагал в деревню, но не успел отойти и полкилометра, как почувствовал, что меня кто-то настигает.

— Вот он, гепеушник! Бей его, братва!

Их было четверо, но все не очень твердо держались на ногах, и это облегчило мое положение.

В школе уголовного розыска мы зря времени не теряли: занимались спортом, изучали приемы самообороны. Уворачиваясь от наскоков бандитов, я не давал себя сбить с ног. Но одному из них удалось все-таки ударить меня кастетом по голове. Хлынула кровь, она заливала мне глаза, обороняться стало труднее. К счастью, парень, который все пытался ударить меня кочергой, прихваченной, видимо, на станции, был пьянее других. Изловчившись, я выхватил у него кочергу и ею сбил с ног и его самого, и другого налетчика. Остальные бросились наутек.

Утром все бандиты были арестованы.

Из периода моей работы агентом уголовного розыска мне особенно запомнился еще один случай. В районе стала орудовать опытная шайка конокрадов. Бывали ночи, когда ворам удавалось угонять из совхозов до десятка орловских рысаков. Подозрение пало на семью Самедовых — отца лет пятидесяти и трех его взрослых сыновей, а также на их соседа.

И вот меня послали к этим Самедовым в хутор, что стоял на большаке. В народе поговаривали, что многие, кто останавливался на ночлег у Самедовых (а они держали что-то вроде постоялого двора), утром из ворот не выезжали и что старшему Самедову, мол, убить человека, что комара задавить.

Подъехал к воротам, постучал. Вышла женщина.

— Кто такой, чего надо?

— Инспектор уголовного розыска Мальцев из района.

Молчание. Затем послышался скрип снега. Через несколько минут ворота распахнулись. Передо мной стоял сам Самедов.

— Зачем пожаловал, начальник? — спросил он, оскалившись. — Все чего-то ищешь, ищешь… Так ведь можно и на неприятности напороться.

— Такая моя служба…

— Ну заходи, коль приехал, гостем будешь, — не без издевки промолвил хозяин и уступил дорогу.

В избе на меня дохнуло тяжелым, густым перегаром самогона, вонью злой махорки и квашеной капусты. На столе стояли две недопитые четверти сивухи, миски с капустой и огурцами, лежало сало, валялись обглоданные бараньи кости.

Из-за стола на меня с недоумением и настороженностью уставились четверо мужиков.

— Вот, гостя привел, — сказал Самедов-старший. — Садись, начальник.

Я снял овчинную венгерку, папаху, ремень с кобурой, где был незаряженный наган, все это повесил на крюк возле двери — пистолет-то у меня был в кармане! — и присел к столу.

— Так зачем все-таки приехал? — первым нарушил тишину Самедов-старший.

— А чтобы спросить вас, гостеприимные хозяева, до каких пор будете вы лошадей у совхоза и честных людей воровать?

— Ну-ну! Говори, начальник, да не заговаривайся, а то не ровен час… — грозно сверкнув глазами и покосившись на мой оставленный у двери наган, выпалил один из сыновей Самедов а.

— Сядь, сопляк! — цыкнул на него отец и миролюбиво сказал, обращаясь ко мне: — Живем мы честным трудом… Купим, продадим, купим, продадим. Как перед богом…

— У нас, Самедов, есть точные данные о твоих делишках. Мы тебе просто пока спуску даем. Дойдет и до тебя очередь. Если и дальше будешь этим заниматься, поплатишься втройне, — сказал я, вставая.

Проводить меня вызвался хозяин.

Когда я усаживался в санки и ворота еще были закрыты, он спросил:

— Начальник, а не боязно тебе-то ночью ко мне в избу?..

— Эх, Самедов… Дом твой окружен взводом милиции. Валяй домой, пока я и тебя не усадил в сани…

— Ну-ну… — пробормотал невнятно Самедов и щелкнул засовом.

Никакого взвода со мной, конечно, не было. Я благополучно добрался до района. Не стану утверждать, что всему причина — мой визит к Самедовым, но воровать лошадей в совхозах стали реже. Самедовы как-то приутихли. Но, как показала жизнь, и кулачье, и такие, как Самедов, не прекратили борьбы против Советской власти. И теперь, когда фашисты дошли уже до Кавказа, эти «бывшие» еще раз показали свою звериную натуру. Такова суровая логика классовой борьбы.

* * *

Как-то вечером генерал А. А. Гречко сказал Толстому:

— Алексей Николаевич, вы хотели непосредственно видеть боевые действия. Сегодня ночью в одной из дивизий разведка боем. Если хотите, поехали.

— Непременно, голубчик! — с радостью ответил писатель.

Ночь оказалась прохладной. Небо было усыпано звездами… Лунный свет золотил пробегавшие по небу тучки. Где-то в стороне прокричал петух, послышалось лошадиное ржание… Если бы не вспышки ракет да не редкие пулеметные очереди, трудно было бы поверить, что вокруг притаилась смерть.

Но вот ночную тишину разорвали залпы двух дивизионов «катюш» и десятков стволов артиллерии. Передний край полыхнул заревом. Затряслась, загудела израненная земля.

После короткого, но мощного огневого налета с криками «Ура!» батальон поднялся в атаку. С переднего края противника ему навстречу плеснулись пулеметные и автоматные очереди. Заговорила и вражеская артиллерия. Видимо, у гитлеровцев здесь было очень много огневых средств.

Еще мгновение — и в дело вступили наши огнеметчики. Это позволило атакующим ворваться в первую траншею противника, захватить много пленных. Одну за другой предпринимал враг контратаки, чтобы выбить советских бойцов из захваченной ими траншеи. Но горстка хребрецов отразила все атаки. Наши воины знали: если сегодня они снова уступят врагу этот рубеж, завтра путь к Крымской будет намного длиннее и труднее.

Алексей Николаевич молча наблюдал за происходящим с КП дивизии, где мы находились.

Наконец все стихло. Немцы, видимо, попытаются восстановить положение утром. А сейчас бой стих так же внезапно, как несколько часов назад разразился.

— Ничего подобного я в жизни не видел! — возбужденно заговорил Алексей Николаевич Толстой. — Потрясающе! Теперь я еще тверже верю, что против такой силы фашистам не устоять.

* * *

Перед боевыми действиями партийно-политический аппарат проводил большую и разностороннюю работу. Тут и расстановка партийных сил, и разъяснение существа предстоящей операции, и пропаганда накопленного в предыдущих боях опыта, и выступление перед молодежью бывалых бойцов, и пропаганда боевых традиций. Митинги и собрания, как правило, проходили с большим подъемом, вызывая у их участников новый прилив мужества и решимости. На них часто выступали представители других видов оружия. К пехотинцам обращались летчики, артиллеристы, известные снайперы, танкисты. Это способствовало не только лучшей организации взаимодействия между родами войск, но и воспитанию у воинов уверенности в бою. На митингах подавались заявления с просьбой о приеме в партию или комсомол, принимались личные и коллективные обязательства, давались клятвы. Все это создавало тот наступательный порыв, который был так необходим перед боем. Ведь готовность к подвигу не приходит сама собой. Она воспитывается, формируется в людях.

* * *

4 апреля началось наступление на Крымскую. Мне как-то не довелось спросить у своих боевых друзей, какой эпизод войны им больше всего запомнился, но, думаю, не ошибусь, если скажу, что это были горькие недели боев за Крымскую.

56-я армия в это время представляла собой довольно мощное оперативное объединение. Соотношение в живой силе на участке прорыва армии к началу наступления было в нашу пользу. Однако у немцев еще оставалось превосходство в танках и авиации. Кроме того, наша артиллерия ощущала недостаток в снарядах.

Первый день наступления большого успеха не принес. Частичное продвижение после выхода частей к железной дороге восточнее Крымской было остановлено мощными контратаками пехоты и танков противника.

Атаки, предпринятые нами 6 апреля, также не дали ощутимых результатов. А 14 апреля части 383-й (полковника Е. Н. Скородумова) и 61-й (генерал-майора С. Н. Кузнецова) стрелковых дивизий вклинились в оборону противника. Но во второй половине дня немцы контратаковали наступающих превосходящими силами пехоты и 60 танками. Это был длительный и тяжелый бой. В результате гитлеровцы сумели немного потеснить наши части, но полностью восстановить положение им не удалось.

Ночь прошла в подготовке к новому наступлению. Однако утром противник сам начал переходить в контратаку. Поддерживая свои войска, вражеская авиация обрушила на изготовившиеся части и артиллерийские позиции 56-й армии удар невиданной силы. Самолеты непрерывно висели в воздухе. Массированные бомбардировки прижали наши войска к земле, а артиллерия не имела возможности вести огонь. Кроме того, противник использовал свое преимущество в танках. У нас были очень большие потери: выбыли из строя четыре командира полка, свыше половины командиров батальонов и рот, почти две трети политработников в полках первого эшелона. Ночью были приняты меры по возмещению потерь командного и политического состава. Были использованы офицеры резерва и даже тыловых подразделений и штабов дивизий. В полки первого эшелона были направлены работники политотделов дивизий и армии. Своим присутствием и личным примером они воодушевляли поредевшие цепи бойцов, вселяли в них уверенность в своих силах, поддерживали павших духом. Многие раненые коммунисты и комсомольцы не оставили поле боя, продолжали держать занятые позиции.

Трое последующих суток противник настойчиво контратаковал части 56-й армии, стремясь восстановить положение. Непрерывные атаки пехоты, танков, удары артиллерии и авиации вызывали у нас немалые потери. Ночью проводилась эвакуация раненых, пополнялись, а иногда заменялись роты и батальоны, подвозились боеприпасы.

* * *

Партийно-политическая работа в бою… Наиболее сложно осуществить непрерывность ее ведения. Бой ведь требует предельного напряжения физических и моральных сил от каждого… Надо атаковать самому и отражать контратаки противника, подвозить боеприпасы, пищу, эвакуировать раненых, заменять выбывших из строя командиров и политработников. Все это так. И тем целенаправленнее надо вести политработу. Наиболее действенная ее форма в бою, повторяю, — это личный пример командира, политработника, коммуниста, комсомольца. Личным примером поднимают людей в атаку, стойкость сильного духом и авторитетного человека порождает такую же стойкость рядом, подвиги одних бойцов вдохновляют на подвиги других.

Очень часто в бою за Крымскую приходилось проводить маневр силами и средствами, что раньше планом операции не предусматривалось. Люди настраиваются на наступление, и вдруг враг обрушивает на нас бомбовые, артиллерийские и танковые удары страшной силы. Надо обороняться. Изменение обстановки требует психологической перестройки личного состава, каждого бойца. Чтобы создать нужное настроение, стремление выиграть сражение, надо уметь поддерживать боевой дух воинов, уверенность в успехе на протяжении всей операции, какой бы она ни была продолжительной, в каких бы масштабах ни осуществлялась.

Я прошел войну от первого ее дня и до последнего. Попадал в разные переплеты и видел многое. Но, забегая вперед, о бое за Крымскую скажу: потом, после взятия станицы, мы осматривали места жарких схваток. Земля буквально была усеяна вражескими трупами. Да и многие советские воины сложили на подступах к станице головы.

Как раз тогда вражеские войска атаковали отважных защитников Малой земли под Новороссийском. Враг обрушил на полуостров Мысхако удары страшной силы. На небольшой клочок земли, где защищались бойцы и командиры трех бригад 18-й армии, гитлеровцы обрушили 11 железнодорожных эшелонов металла. Фашистская авиация совершала по две тысячи самолето-вылетов в день, а атаки пехоты и танков следовали одна за другой. Однако достигнуть успеха противнику там не удалось. Защитники Малой земли проявили изумительную стойкость.

Чтобы облегчить положение героических защитников Малой земли, командование Северо-Кавказского фронта решило силами 56-й армии вновь нанести удар в направлении южнее Крымской. Но, как показали события, этих сил было явно недостаточно, чтобы овладеть Крымской.

Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал впоследствии: «Разгром противника на подступах к станице Крымская и ее захват были возложены на одну 56-ю армию, силы которой были ограничены, а подкрепить ее серьезно ни Ставка, ни фронт возможности не имели. Армии предстояло преодолеть сильно укрепленную оборону, которую войска создали на подступах к станице»[42].

Несмотря на неудачные попытки овладения Крымской и значительные потери, которые понесли войска 56-й армии, моральный дух личного состава оставался высоким. Он поддерживался всеобщим воодушевлением советского народа и его армии в связи с началом массового изгнания врага с временно оккупированных им территорий страны, целенаправленной и действенной партийно-политической работой, самоотверженными действиями командиров и политработников, коммунистов и комсомольцев, разумным и четким планированием боевых действий со стороны командующего армией и его штаба. «Планирование и подготовка операции, — пишет Г. К. Жуков, — были проведены А. А. Гречко со знанием дела и большой предусмотрительностью»[43].

Почему же все-таки так долго не удавалось овладеть Крымской? Думаю, что исключительно потому, что не было достигнуто превосходства над противником в боевой технике. Ведь моральное превосходство над врагом, как и искусство командного состава, проявляет себя не иначе, как через материальную силу, применение оружия.

Теперь к подготовке наступления командование фронта относилось более основательно. В 56-й армии была создана танковая группа и второй эшелон, состоящий из особой стрелковой дивизии НКВД, 32-й стрелковой дивизии и танковой группы в составе двух танковых бригад.

Огневую поддержку армии осуществляли до 15 артиллерийских полков усиления, а содействовать наступлению с воздуха должна была вся авиация фронта (свыше 900 боевых самолетов).

Прибывший в штаб фронта заместитель Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, ознакомившись вместе с наркомом Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецовым и генералом С. М. Штеменко с обстановкой, приказал перенести начало наступления с 20 на 25 апреля.

Маршал Г. К. Жуков детально ознакомился с обстановкой в 18-й и 56-й армиях. Я встречал его на командном пункте 56-й. Подкатили два «виллиса». Из одной машины вышел Г. К. Жуков. Невысокого роста, плотный, в маршальской форме и простых яловых сапогах. Тяжелая походка, строгий взгляд. Вместе с Георгием Константиновичем приехали маршал авиации А. А. Новиков и еще три генерала. Никакой охраны вместе с группой не было.

Все члены Военного совета были наслышаны, что приезд Г. К. Жукова в любую из армий являлся строгим экзаменом. Заслушав доклад командарма, маршал остался доволен подготовкой и планированием операции.

— Едемте теперь в войска, — сказал он.

Георгий Константинович побывал на КП дивизий первого эшелона и некоторых полков, в батальонах и ротах. Чувствовалось, что человеком он был бесстрашным. Все шло хорошо. У командиров и бойцов — боевое настроение, в беседах с маршалом в присутствии командарма и других генералов все они выражали горячее стремление скорее перейти в наступление, громить ненавистного врага.

Несмотря на то что маршал по-прежнему был внешне суров и немногословен, было заметно, как расправились строгие складки на его лице. Но вот мы, изрядно измазавшись мокрой глиной, прибыли на КП одного из полков. Навстречу вышел бравый подполковник и лихо доложил маршалу.

— Как дела, подполковник? — спросил Г. К. Жуков.

— Порядок, товарищ маршал! У Петрова[44] всегда порядок, — ответил командир полка.

— Плохая манера, подполковник, говорить о себе в третьем лице, — строго заметил маршал и шагнул вперед. Петров уступил ему дорогу.

Расходясь с подполковником в узкой траншее, Георгий Константинович, видимо, учуял запах спиртного:

— Вы что, пьяны?

— Выпил перед обедом, товарищ маршал, законных сто граммов, — ответил офицер.

Теперь и мы заметили, что выпил он, конечно, не только свои фронтовые.

— Вы отстранены, подполковник, от командования полком, — строго отрезал маршал и, уже обращаясь к генералу Л. А. Гречко, добавил: — Назначьте нового командира полка.

* * *

В результате изучения положения дел в армии маршал Г. К. Жуков приказал перенести начало наступления с 25 на 29 апреля, распорядился усилить армию значительным количеством артиллерии и особенно гвардейскими минометами. Пожелав всем нам успеха в предстоящей операции, Георгий Константинович уехал.

* * *

29 апреля в 7 часов 40 минут после артиллерийской подготовки, длившейся более полутора часов, главные силы северной и южной ударных групп 56-й армии перешли в наступление. Атакующие цепи советских воинов были встречены сильным артиллерийским и пулеметным огнем. Пройдет немного времени — и наши артиллеристы научатся бить по врагу наверняка, сопровождать атаку огневым валом. А пока что они, да подчас и авиаторы, неважно выполняли свои задачи. Били в основном по площадям, в результате чего большинство вражеских огневых точек противника не было уничтожено и даже подавлено.

В первый день наступления гитлеровцы предприняли 6–8 контратак на разных участках. Но, несмотря ни на что, к исходу второго дня войска южной ударной группы продвинулись на 8 километров, обходя Крымскую с юга. Враг вынужден был оттянуть часть своих сил, расположенных севернее станицы. Этого мы как раз и ждали, произвели ночью перегруппировку своих сил и нанесли удар северной группой. Фашисты, не выдержав, попятились. Населенный пункт оказался зажатым в мощные клещи, которые вот-вот должны были сомкнуться. Почуяв угрозу окружения, немецкое командование вынуждено было начать сплошной отвод войск.

4 мая Крымская была освобождена. Без жертв для 56~й армии этот успех не обошелся. Но они были минимальными. А стоило бы увязнуть в фронтальных атаках, в затяжных боях за каждый дом, каждую улицу — и потери в людях и боевой технике были бы неизмеримо большими.

Освободив Крымскую, войска армии закрепились на достигнутых рубежах и приступили к подготовке прорыва так называемой Голубой линии обороны противника и изгнанию его с Таманского полуострова.

Опасаясь, что в результате стремительного наступления сил Красной Армии кубанская группировка немецких войск может быть оттеснена к побережью и опрокинута в море, немецкое командование еще в январе 1943 года приступило к строительству оборонительных рубежей в низовьях Кубани, перерезая ими Таманский полуостров. На строительство системы оборонительных сооружений, получившей название Голубая линия, фашисты согнали все трудоспособное население. За четыре с лишним месяца было построено несколько оборонительных рубежей с промежутками между ними от 5 до 25 километров. Собственно Голубая линия была на центральном участке, в полосе наступления 56-й армии. Все населенные пункты, высоты и другие выгодные складки местности противник превратил здесь в мощные опорные пункты. Передний край центрального участка Голубой линии прикрывался густой сетью проволочных заграждений, завалов и минных полей общей глубиной до 500 метров. Берлинские газеты в те дни писали, что на Тамани все спокойно и что, мол, доблестные солдаты клянутся своему фюреру превратить Голубую линию в неприступную крепость. Немцы считали, что они действительно создали непреодолимый рубеж обороны.

Но мы были другого мнения. Военный совет армии и штаб начали разрабатывать план операции по разгрому вражеских войск на Таманском полуострове.

Был получен приказ командующего фронтом готовиться к прорыву Голубой линии. И мы готовились. Главное внимание уделялось всем видам разведки. Основные усилия разведывательных подразделений наземных войск и авиации были направлены на то, чтобы вскрыть систему обороны противника на всю глубину Голубой линии, установить точное начертание и расположение траншей, ходов сообщения, минных полей, проволочных заграждений, выявить огневые точки, дзоты и блиндажи, огневые позиции артиллерии и минометов, нумерацию и группировку войск, следить за перегруппировкой войск противника. В полосе армии разведчики повсеместно проникали во вражеский тыл, захватывали гитлеровских солдат и офицеров, документы, добывали различные важные сведения и образцы оружия, которым располагал противник. Генерал А. А. Гречко впервые внедрил передовые армейские наблюдательные пункты. С них вели наблюдение офицеры разведывательного и оперативного отделов армии, действовали группы разведчиков, сформированные из бывших истребительно-диверсионных отрядов. Армейские наблюдательные пункты имели прямую связь с разведотделом армии, наиболее важные сведения докладывались начальнику штаба армии генерал-майору А. А. Харитонову и непосредственно командарму. Это значительно повышало оперативность доведения данных о противнике до командования дивизий и корпусов.

Здесь уместно сказать несколько слов о начальнике штаба армии. Генерал А. А. Харитонов был прямой противоположностью волевому, собранному и властному генералу А. Г. Ермолаеву — начальнику штаба 12-й и 47-й армий. А. А. Харитонов был до предела скромным человеком. Я сначала даже сомневался, сумеет ли он сработаться с командармом, так как вначале Андрей Антонович не раз высказывал неудовлетворение робостью своего начальника штаба. Однако впоследствии все уладилось, потому что у мягкого и даже застенчивого А. А. Харитонова было исключительно развито чувство долга. И командующий армией не мог это не оценить. Вечно невыспавшийся, забывавший о еде, начальник штаба всегда был на ногах. Но зато все распоряжения, которые отдавал командарм, выполнялись в срок в любое время суток. Иногда А. А. Гречко за обедом или ужином, обращаясь ко мне, дружески подшучивал:

— Евдоким Егорович, ты лично отвечаешь за жизнь начальника штаба. Умрет ведь человек с голоду…

Я тут же принимал меры к «спасению» генерала Харитонова, но почти всегда они были безуспешными: у него, как правило, была такая срочная работа, которую невозможно отложить ради еды.

Особенно много внимания Военный совет и лично командарм уделяли так называемым группам дальней разведки, которые наиболее активно работали в период, предшествовавший наступлению на Голубую линию, и во время преследования врага на Кубани и Таманском полуострове. Идею дальней разведки А. А. Гречко будет развивать на протяжении всей войны. В Карпатах это выльется в мощные передовые отряды дивизий, которые проникали в тылы противника, сеяли там панику, захватывали важнейшие коммуникации и объекты и удерживали их до подхода своих войск, ускоряли темпы наступления.

А сейчас пока небольшие группы по 5–6 человек проникали через Голубую линию, забрасывались на парашютах во вражеский тыл и передавали оттуда ценные сведения, доставляли «языков».

Генерал А. А. Гречко лично знал многих разведчиков дальнего действия, частенько собирал их и лично инструктировал, душевно беседовал с ними. Порой мне казалось, что он в глубине души завидовал опасной, но славной работе разведчиков и, не будь командующим, сам бы пошел вместе с ними. За каждую удачную вылазку Андрей Антонович щедро награждал их орденами и медалями. Особенно отличались старшины Богуславик и Терещенко, старшие сержанты Андрейчев, Стасюк, сержанты Бондарь, Курочкин, рядовые Грезин, Майоров, Сидоренко, Юшин и другие замечательные бойцы.

Старшина Богуславик, приземистый, крепко сбитый русоволосый и голубоглазый красавец, был любимцем А. А. Гречко. Из-за Голубой линии он доставил уже трех пленных, в том числе одного обер-лейтенанта. Но однажды он вернулся из тыла врага с пустыми руками, потеряв к тому же двух боевых товарищей. Да и у самого Богуславика под левым глазом отсвечивал громадный кровоподтек.

— Что случилось? — спросил Андрей Антонович.

— Та, — махнув рукой, с досадой произнес старшина, — багато можно говорыты, та ничого слухаты…

— А все-таки? — переспросил командарм.

Оказывается, разведку группа Богуславика провела успешно. Захватили в плен немецкого фельдфебеля, целый день укрывались вместе с ним, а ночью двинулись в обратный путь. Все шло хорошо.

— Фельдфебель, — рассказывал раздосадованный Богуславик, — уже к нам привык, отлично понимал все наши знаки. Но на этой же чертовой Голубой линии негде иголкой ткнуть, везде фрицы, вот и пришлось под носом у них пробираться. Тут фельдфебель, гадюка, и заорал благим матом. Я его, само собой, тут же прикончил, да было поздно… Еле отбились… Жалко Смирнова и Коровина, — понурив голову, закончил свой рассказ Богуславик.

Командарм пожурил старшину за опрометчивость, но вместе с тем посоветовал ему не падать духом.

— За одного битого двух небитых дают, и то не берут, так ведь? — сказал он и, с улыбкой взглянув на лихого, но притихшего теперь старшину, добавил: — А фонарь-то тебе, брат, с цветными стеклами подвесили…

— Так, товарищ командующий, то ж, як говорить на Украине, де ты бачив, щоб наука лизла в голову без дрюка, — отпарировал Богуславик.

* * *

Итак, на очереди дня было завершение освобождения Северного Кавказа, и нашей 56-й армии в выполнении этой сложнейшей задачи отводилась очень важная роль. По замыслу Ставки Верховного Главнокомандования, в ходе Новороссийско-Таманской операции она должна была вместе с соединениями 9, 18 и 58-й армий при поддержке 4-й воздушной армии прорвать Голубую линию, рассечь вражескую группировку на части, стремительно выйти к переправам через Старую Кубань, отрезать гитлеровцам путь отхода в Крым, окружить и уничтожить их. На первом этапе операции 56-я нацеливалась на Гладковскую и Гостагаевскую.

При подготовке к операции политотделы армий и политуправление Черноморского флота, который должен был содействовать 18-й армии в освобождении Новороссийска, всю партийно-политическую работу по воспитанию у воинов наступательного порыва проводили в тесном взаимодействии друг с другом. Несмотря на то что мы, члены военных советов, начальники политотделов армий находились почти все время в частях, готовили коммунистов и весь личный состав, проверяли готовность к операции, устраняли недостатки, удовлетворяли нужды войск, организовывали работу политотделов соединений, партийных и комсомольских организаций, все-таки постоянно общались между собой, делились опытом работы по подготовке к предстоящим боям.

Долгая практика партийно-политической работы, ставшей моим жизненным призванием, убедила меня, что успех этой деятельности во многом определяется личностными качествами политработника. Массы бойцов любят не просто подготовленных и умелых политработников, а доброжелательных, жизнерадостных, щедрых, честных и мужественных людей.

И на фронте, и в мирные годы мне довелось познакомиться с очень многими политработниками, прекрасно сочетавшими в себе эти качества. И одним из таких людей, в ком талант политического воспитателя и руководителя и личные человеческие качества проявлялись особенно ярко, был полковник Леонид Ильич Брежнев, который занимал должности заместителя начальника политуправления Южного фронта, а затем начальника политотдела 18-й армии и с которым мне посчастливилось неоднократно встречаться.

Многочисленные беседы с Л. И. Брежневым, совместная работа с ним, участие в одних и тех же боях позволяют, надеюсь, мне рассказать о некоторых наиболее характерных чертах Леонида Ильича, которые я подметил в то, ставшее теперь далеким, суровое время.

Я никогда не видел начальника политотдела 18-й армии скучным, унылым, отчаявшимся даже в самые трудные, самые, казалось, безвыходные минуты фронтовых будней. Он всегда был в приподнятом настроении, собранным и целеустремленным. Во всем облике полковника Л. И. Брежнева чувствовались интеллектуальное богатство, душевная щедрость и человеческая доброта.

Меня всегда поражали масштабность, широта и ясность суждений Леонида Ильича о задачах партийно-политической работы на фронте, о роли передовых идей в формировании моральной силы бойцов и командиров.

— Человечество еще в седой древности убедилось, — говорил однажды Л. И. Брежнев, — что кроме силы физической у людей есть сила духовная — верность своим убеждениям, убежденность в своей правоте, непоколебимость перед трудностями, бесстрашие. Сколько тысяч борцов отдали свои жизни за светлое будущее человечества задолго до того, как это будущее становилось действительностью. Вот в чем проявлялась огромная преобразующая сила передовых идей. Вооруженные этими идеями люди становились несгибаемыми, сознательно шли даже на смерть и не считали ее поражением… Довести до каждого бойца и командира мысль о том, что материальные и духовные блага социализма завоеваны ценой жизни их дедов и отцов, — святая обязанность нас, политработников. Так прежде всего можно сформировать в человеке чувство его высокой личной ответственности за судьбу Родины.

Ничто, пожалуй, так не характеризует человека, как его суждения об окружающей действительности, о понимании своих классовых интересов. Как-то после одного из совещаний я и К. С. Грушевой заговорили с Л. И. Брежневым о воспитании у бойцов и командиров ненависти к фашистским захватчикам.

— Ненависть к врагу — это не только злость, — задумчиво произнес Леонид Ильич, а затем, воодушевляясь, с жаром заговорил о том, что ненависть к фашистам — гуманное чувство, возвышающее человека. — Она не имеет ничего общего с ненавистью, которую питают к нам враги социализма, ненавистью, продиктованной животным страхом обреченных классов, — начал пояснять свою мысль Л. И. Брежнев. — Обреченность порождает трусость, а трусость, как говорил Маркс, может быть энергична, только будучи жестокой… А советский человек добр. Его доброта проистекает из тех великих задач и целей, которые он призван решать: строить новый мир и защищать его от посягательств врагов. Однако он тверд и непримирим, безжалостен и непреклонен по отношению к тем, кто мешает рождению и развитию нового. В благородной ненависти советских людей к врагу вызывает восхищение не только глубина этого чувства, но и его источник — вера в справедливость борьбы. — Леонид Ильич сделал паузу, прикурил погасшую папиросу и заключил: — Наша ненависть к фашистам от правоты, от правды, и потому она священна.

… Большая душа, как большой костер, издалека видна. Какую бы тему ни затрагивал полковник Л. И. Брежнев, он привносил в нее нечто свое: ясность, глубину понимания, душевную щедрость. Глядя в такие минуты на него, я думал о том, что такие люди в тяжелое для Родины, для народа, для армии время и сами становятся выше, значительнее в своих делах и поступках. Он говорил о тысячах самоотверженных борцов, которые в борьбе, в лишениях, в самопожертвовании ради возвышенной идеи находили глубокое личное счастье, потому что и сами были в этом убеждены, испытывали величайшее счастье от выполнения своего долга, долга своего поколения перед Родиной, перед будущими поколениями своих соотечественников. Леонид Ильич был на войне с самого ее начала. Горечь утрат, невиданные трудности отступления не надломили, а закалили его, сделали еще более мужественным, целеустремленным, настойчивым.

Полковник Л. И. Брежнев умел оперативно решать главные вопросы партийно-политической работы, вытекающие из характера боевой деятельности армии, но при этом никогда не забывал о личной работе в полках, батальонах, ротах, о работе с красноармейскими массами.

— Партийно-политическая работа, — не раз повторял Леонид Ильич, — это прежде всего человековедение, то есть глубокое знание дум, чаяний, настроений бойцов. Одно дело видеть войну из штаба или политотдела армии, а другое — смотреть на нее из окопа. Воспитывать людей через командиров и политработников дивизий и полков, как говорят, быть воспитателем воспитателей — важная, но не единственная сторона многогранного процесса воздействия на массы воинов. Успех всей партийно-политической работы, в том числе и воспитания воспитателей, определяется прежде всего тем, как изучаются и учитываются нужды бойца, его морально-психологические качества…

Как-то Л. И. Брежнев рассказывал мне:

— Находясь в одной из рот, я спросил: «Ну как, товарищи, можно жить в окопах?» Так знаешь, что мне ответили? «Жить нельзя, товарищ полковник, а находиться вполне можно». Вот какой прекрасный у нас народ!

Жизнь и душу солдата, его быт и нужды Леонид Ильич знал превосходно. Он всегда был там, где трудно, где образовывалось по каким-нибудь причинам узкое место.

Читатель хорошо знает о той роли, какую играл Л. И. Брежнев в высадке десанта и удержании плацдарма под Новороссийском по его книге «Малая земля».

Леонид Ильич всегда был полон впечатлений, творческих планов, замыслов, которыми щедро делился, и так же охотно он изучал опыт коллег. Однажды во время какого-то совещания он передал мне истрепанный листок армейской газеты и, указав на одну из заметок, сказал:

— Возьми, Евдоким, почитай. Коряво, но, знаешь, по-своему талантливо…

Заметка оказалась действительно интересной и забавной, хотя написана была, прямо скажем, далеко не в изысканном стиле. Это была памятка десантнику, написанная Ц. Л. Куниковым.

«Враг хитер, а ты будь еще хитрее! — говорилось в ней. — Враг нахально прет на рожон, бей его еще нахальнее! Идешь в бой — харча бери поменьше, а патронов побольше. С патронами всегда хлеба добудешь, если его не хватит, а вот за харч патронов не достанешь. Бывает, ни хлеба, ни патронов уже нет, тогда вспомни: у врага есть оружие и патроны, бей фашистов их же боеприпасами. Пуля не разбирает, в кого она летит, но очень тонко чувствует, кто ее направляет. Добудь боем оружие врага и пользуйся им в трудную минуту. Изучи его, как свое, — пригодится в бою».

Памятку эту начальник политотдела 18-й армии привез с Малой земли и тут же распорядился поместить ее в армейской газете. За нарочито-грубоватым стилем памятки Леонид Ильич сумел разглядеть ее существо, ее искренность, ее пафос и действенность.

Разговор об этом продолжался и во время обеда в командирской землянке. За столом сидели Л. И. Брежнев, К. Н. Леселидзе, А. А. Гречко, С. Е. Колонин, С. Г. Горшков и я.

— Вот ведь как бывает, — говорил Л. И. Брежнев. — Иного командира или штабного работника порой приходится уговаривать выступить перед бойцами. Здесь же наоборот. Высадившись на Малую землю, командир понял, что силенок у него маловато. Он ищет дополнительное оружие и находит его. Простым карандашом на листке из командирского блокнота он пишет памятку-обращение к своим бойцам. Пишет — как может, пишет — как думает, но попадает в точку. Памятка с быстротой молнии облетела десантников, ободрила, еще крепче спаяла их, мобилизовала силы каждого бойца. Так мог поступить только умный от природы человек, настоящий советский командир. Эх, увидели бы вы майора Куникова, вы бы все поняли!..

Теперь Героя Советского Союза майора Цезаря Львовича Куникова, легендарного командира десантников на Малой земле, знает вся страна. Но Леонид Ильич Брежнев был чуть ли не первым старшим начальником, кто открыл этого человека. В прошлом инженер, редактор газеты «Машиностроение», Ц. Л. Куников добровольцем ушел на фронт. К осени 1942 года он уже считался лучшим офицером морской пехоты. К важному поручению — высадке десанта — Куников отнесся со всей ответственностью, лично отбирал бойцов в отряд, беседовал с каждым из 800 бойцов и командиров, большинство которых были коммунистами и комсомольцами.

Операции предшествовала напряженная и жесткая учеба. Учили бойцов всему: быстро действовать при захвате берега, вести рукопашный бой. владеть всеми видами оружия.

Высадка десанта в районе Станички произошла с быстротой молнии. Неожиданность и стремительность действий куниковцев ошеломили врага. В течение 10 дней отряд майора Ц. Л. Куникова и подошедшие подкрепления захватили плацдарм площадью около 30 квадратных километров. Советские десантники держали его семь месяцев.

Гитлеровское командование приказывало ликвидировать советский десант любыми средствами. Против него были сосредоточены 5 фашистских дивизий, ежедневно по нескольку часов плацдарм бомбила вражеская авиация, кромсала артиллерия. Но все было тщетно. Это был плацдарм героев, плацдарм мужества.

Военный журналист Герой Советского Союза С. А. Борзенко, участник боев на Мысхако, писал: «Малая земля стала родиной мужества и отваги. Со всех сторон спешили туда отчаянные души, горевшие неугасимой местью. Тот, кто попадал на плацдарм под Новороссийск, становился героем… Там не было метра площади, куда бы не свалилась бомба, не упала мина или снаряд. Семь месяцев вражеские самолеты и пушки вдоль и поперек перепахивали землю, на которой не осталось ничего живого — ни зверей, ни птиц, ни деревьев, ни травы. Никого, кроме советских воинов»[45].

Много пробитых пулями и осколками партийных и комсомольских билетов было привезено потом в политотдел с этой обагренной кровью земли. Погиб и прославленный командир десантников майор Цезарь Куников.

Полковник Л. И. Брежнев принимал все меры, чтобы воины-малоземельцы ни минуты не чувствовали себя оторванными от Родины. Здесь в глубоких землянках демонстрировались кинофильмы, выступал армейский ансамбль, выпускалась многотиражная газета. На Малой земле частенько бывал начальник политотдела 18-й армии. Его знали в лицо все красноармейцы и офицеры. В землянках, траншеях, где он появлялся, вокруг него тотчас собирались бойцы, и начиналась дружеская беседа. Умел Леонид Ильич вовремя обменяться с солдатами шуткой, поднять их настроение.

А однажды Л. И. Брежнев вдруг заговорил со мной о мирной жизни после войны.

— Когда закончится война, — сказал он мечтательно, — наверное, будет трудно понять, что наступил конец бесконечным боям, что вечером после работы можно вернуться домой, к семье, читать толстые книги, спать под собственной крышей, вставать ровно в шесть или в семь, завтракать из тарелки, а не из солдатского котелка, переходить реки по мосту, а не вброд… Сколько места для жизни тогда будет, сколько свободы!..

…Пройдет еще ровно полтора года, и враг будет повержен… Наступил мир. Тридцативосьмилетний генерал Л. И. Брежнев стал участником Парада Победы. Миллионы советских людей обрели радость мирной жизни. Обрел ее и Леонид Ильич, хотя мирный созидательный труд потребовал от него не меньше усилий и мужества, чем война. Обладая громадным жизненным опытом и организаторским талантом, он на различных постах внес выдающийся вклад в послевоенное возрождение Родины и сейчас неутомимо трудится над укреплением партии и Советского государства. Партия доверила Леониду Ильичу Брежневу самые высокие в стране посты — Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Председателя Совета Обороны СССР, и он проявил себя в этой многогранной и плодотворной деятельности как выдающийся политический деятель ленинского типа.

…А тогда, в 1943 году, полковник Л. И. Брежнев настойчиво искал вместе со своими соратниками пути разгрома врага на Таманском полуострове, щедро делился с ними опытом партийно-политической работы и сам изучал формы деятельности политотделов 56-й и 9-й армий. У Леонида Ильича, помнится, вызывал большой интерес опыт наших армий по организации дальней разведки, огневой разведке минных полей противника, работы по вводу в строй молодого пополнения.

Все мы, помогая друг другу, готовили бойцов и командиров к решительным боям, в ходе которых на Кубани должны были прозвучать последние залпы.

* * *

В ночь на 10 сентября перешла в наступление 18-я армия, наш сосед слева. Ее соединения при поддержке кораблей Черноморского флота должны были осуществить первый этап операции — освободить от немецко-фашистских захватчиков Новороссийск.

После мощной обработки артиллерийским минометным огнем и массированными ударами авиации позиций врага, укрепившегося на южной и восточной окраинах города, и одновременного обстрела порта и всего побережья на берег в порту стали высаживаться один за другим отряды моряков-десантников, которые с ходу вступали в бой. С плацдарма на Мысхако и от цементного завода «Октябрь» начали наступление сухопутные группы 18-й армии. Весь день они вели кровопролитные бои. Успех сначала был достигнут незначительный. Но в последующие дни, после того как командующий фронтом усилил сухопутную группу своими резервами — стрелковой дивизией и танковой бригадой, темпы наступления резко возросли.

Успешным действиям соединений и частей, действовавших в районе Новороссийска, конечно, в значительной мере способствовало то, что 11 сентября в наступление перешла 9-я армия, а наша 56-я вела на центральном направлении непрерывную разведку боем. Таким образом, силы гитлеровцев оказались скованными по всему фронту. А в результате того, что утром 14 сентября и наши соединения после мощной артиллерийской подготовки тоже перешли к активным боевым действиям и стали наносить удары на Киевское, Молдаванское и Нижнебаканскую, способность к сопротивлению у новороссийской группировки противника окончательно упала.

16 сентября Москва салютовала воинам Северо-Кавказского фронта и морякам Черноморского флота, которые и этот день полностью очистили от немецко-фашистских захватчиков город и порт Новороссийск.

Освобождение Новороссийска в значительной мере способствовало тому, что соединения нашей армии начали развивать наступление еще успешнее. После напряженных боев они преодолели центральный участок Голубой линии и выбили фашистов из Крымской, Киевского, Молдаванского и Неберджаевской. Все эти населенные пункты были превращены немцами в мощнейшие узлы сопротивления.

Отступая, гитлеровцы так торопились оторваться от преследования и выйти к Керченскому проливу, где видели путь к своему спасению, что бросали склады с вооружением, боеприпасами и продовольствием, взрывали пушки, автомашины, тягачи.

Продвижение наших соединений вперед было по-настоящему стремительным. Это убедительно показывает хронология событий.

19 сентября. Правофланговые дивизии вплотную подошли к сильно укрепленным станицам Гостагаевская и Варениковская и вскоре овладели ими. Южнее противник тоже был выбит из целого ряда населенных пунктов.

24 сентября. Осуществлен умелый маневр, и левофланговые соединения западнее Гостагаевской вышли к Витязевскому лиману, потом отшвырнули вражеские дивизии за реку Старая Кубань и приблизились к еще одному рубежу обороны, который был подготовлен гитлеровцами между лиманами Ахтанизовский и Кизилташский.

2 октября. Позади Старая Кубань, участок плавней, взломанная между лиманами вражеская оборона, впереди — станица Старотитаровская, крупный и сильно укрепленный населенный пункт. Гитлеровцы отчаянно сопротивляются. Активным минометным и артиллерийским огнем, частыми контратаками при поддержке большого количества танков они стремятся остановить продвижение наших частей. Но воины армии, отразив все контратаки и нанеся фашистам большой урон в живой силе и технике, освободили Старотитаровскую.

4 октября. Соединения 56-й армии с ходу овладели станицей Вышестеблиевская. Появилась возможность зайти в тыл немецко-фашистским войскам. Генерал А. А. Гречко повернул соединения армии на север. Еще один удар — и таманская группировка оказалась расколотой надвое. Северная ее часть была зажата в клещи с юга силами нашей армии, а с севера — соединениями 9-й армии. Фашистам ничего не оставалось делать, как без сопротивления оставить последний опорный пункт на севере Таманского полуострова — станицу Ахтанизовская и прорываться к Кучугарам.

Гитлеровцы, предвидя свою участь — кроме перспективы быть сброшенными в холодную воду Керченского пролива, у них ничего не было, — отчаянно держались за каждый населенный пункт. Но эти их попытки были тщетными.

8 октября. Последние суровые бои за Кучугуры, Фонталовскую и Татарский. Войска противника полуокружены. Вечером после получасовой артиллерийской подготовки наши соединения начали решительно теснить фашистов к морю.

9 октября. Бои продолжались до рассвета. Сосредоточившись на узкой полоске таманской земли — косе Чушка, остатки фашистской группировки огрызались с отчаянием обреченных. И они действительно обречены. Овладев последним населенным пунктом на полуострове — поселком Ильич, части 56-й окончательно прижали фашистов к морю и к 7 часам утра вместе с десантом морских пехотинцев, высадившихся на косу Тузла, завершили их уничтожение-

* * *

Путь войскам 56-й армии теперь преграждали лишь холодные волны широкого пролива, настолько напичканного минами, и нашими и немецкими, что моряки с горькой иронией шутили: не вода, мол, за бортом, а суп с клецками.

Сведения агентурной, воздушной и морской разведки сводились к одному: крымские берега укреплены дотами, сделанными из бетона, замешанного на новороссийском цементе, в несколько рядов прикрыты колючей проволокой, непроходимыми полосами минных полей, надолбами и противотанковыми рвами. 56-й армии предстояло форсировать Керченский пролив и ворваться на берег Крыма. Задача эта была чрезвычайно сложной.

Атаку Крымского побережья намечалось провести в ночь на 1 ноября. Генерал-лейтенант А. А. Гречко вместе с другими членами Военного совета, со своим испытанным штабом занялся разработкой плана новой операции. Однако ни командарму, ни мне не довелось принять участие в освобождении Крыма. В середине октября, когда все расчеты были уже готовы, Ставка Верховного Главнокомандования назначила А. А. Гречко заместителем командующего Воронежским фронтом, а мне вскоре предстояло отправиться на учебу.

Глава восьмая

«Артиллерийский» фронт

Вскоре после назначения генерал-полковника А. А. Гречко заместителем командующего войсками 1-го Украинского фронта 56-я армия была преобразована в Отдельную Приморскую. Я получил предписание отправиться на трехмесячные курсы при академии имени М. В. Фрунзе.

Сборы были недолгими. И вот юркий газик, ведомый артистом своего дела Шакро Ониашвили, мчится на Краснодар. Осенняя, разбитая танками и машинами дорога… По обе стороны от нее в канавах и на полях — озера дождевой воды.

Печально идут по дорогам с котомками за плечами мирные жители — старики, подростки, женщины, возвращаются к родным домам или пепелищам, полям, истерзанным войной.

На душе у меня тоже грустно, тягостно, неспокойно. Трудным было расставание с боевыми друзьями. Ведь столько пройдено вместе… Лихая година отступления, оборона Кавказа, яростные атаки под Краснодаром, Крымской, Абинской. Всякое бывало. Предатели, пусть их были единицы, уже предали, трусы погибли, скептики увяли — остались лишь те, кто будет неистово сражаться и геройски умирать. Таким не только Керченский пролив, но и все Черное море под силу форсировать.

Война наложила свою страшную печать на все окружающее. Печные трубы, стоящие, как могильные памятники, на месте куреней станичников, вековые деревья, израненные осколками. На пепелищах — босые, одетые в лохмотья, черные от грязи дети. Осиротевшие поля похожи на пустыри, загроможденные исковерканной военной техникой… Одичавшие сады, отпылавшие дома.

У крайнего двора одного из хуторов Шакро притормозил машину. Хозяев нет, хата сожжена, усадьба пуста, сад вырублен. И только крупные красные ягоды шиповника, как сгустки крови и боли хозяйской, пламенели на месте, где когда-то был мир, счастливая жизнь.

Но что это? Во дворе по соседству на перекладине дверей — это все, что осталось от дома, — качели. На них сидят четыре босоногие девчушки и, лузгая семечки, кокетничают со случайно остановившимися здесь красноармейцами. Смех, шутки… Жизнь продолжается… А на других подворьях копошатся старики и женщины. Расчищают мусор, пепелища, выбирают каждый кирпичик, каждую уцелевшую плиту самана, бережно складывают все в сторонке. Надо отстраиваться…

Прощай, Тамань! Прощай, Крымская! Пока буду жив, не забуду тебя. Не забудет эту станицу каждый, кто по нескольку раз в день почти месяц шел на штурм, чтобы освободить ее. Закрываю глаза и вижу высоты, занятые фашистами, дымки на них, разрывы мин, снарядов, бомб, вой «ишаков» — шестиствольных немецких минометов. И трупы фашистов. Много трупов. Так много, что по полю нельзя было проехать на газике. Развороченная земля. Поля — бело-желтые от цветов, черные от воронок, зеленые от колосящейся пшеницы, красные от маков и крови.

* * *

В Краснодаре я встретился с первым секретарем крайкома ВКП(б) П. И. Селезневым. Во время оккупации Кубани фашистами он руководил партизанским движением. Сейчас этот крупный, с мужественными чертами лица, никогда не унывающий человек с головой ушел в работу по восстановлению города, хозяйства, края.

Поспешно отступая, фашистские войска с особым рвением выполняли приказ Гитлера «О порядке отхода и оставления местностей», который требовал не только уничтожения всего оружия, боевой техники и снаряжения, но и разрушения всех объектов, зданий, представляющих какую-либо ценность, угона всех мужчин в возрасте от 15 до 65 лет, если не всего гражданского населения.

В дикой злобе фашистские варвары беспощадно истребляли ни в чем не повинных мирных жителей — женщин, стариков, детей, сравнивали с землей города и станицы. Они вывели из строя всю промышленность Кубани, нанесли тяжелый урон сельскому хозяйству, разрушили дороги и мосты, линии и средства связи, коммунальное хозяйство, сожгли больницы и школы, разграбили и испоганили культурные ценности. Еще задолго до бегства из Краснодара гитлеровцы заминировали в городе все лучшие общественные здания, а при отходе превратили в руины целые кварталы.

— Теперь мы решаем одновременно две задачи, — говорил простуженным голосом П. И. Селезнев. — Восстанавливаем город, край и делаем все возможное, чтобы помочь Красной Армии быстрее изгнать оккупантов с нашей родной земли, вызволить миллионы советских людей, еще томящихся в неволе.

Петр Иандарьевич вынул записную книжку и с чувством гордости стал говорить о том, что в городе уже работают две хлебопекарни, масложировой и молочный заводы, что население уже получает по карточкам хлеб, несмотря на то, что ежедневно прибывают сотни краснодарцев из гор, хуторов и станиц, куда их забросила война. В городе, сообщил П. И. Селезнев, действуют четыре средние школы, идет подготовка к открытию сельскохозяйственного института.

Высокий патриотизм проявили колхозники Кубани. К ноябрю 1943 года они сдали из своих личных запасов, спрятанных от фашистов, 504 тысячи пудов зерна. Кубанские хлеборобы направили около 8 тысяч добровольцев и 6 тысяч лошадей на пополнение своего 4-го гвардейского казачьего кавалерийского корпуса. Трудящиеся освобожденного края за короткий срок собрали и сдали миллионы рублей в фонд строительства танковой колонны «Советская Кубань». Шел сбор средств на строительство еще одной танковой колонны — «Советская Адыгея».

Краевой центр лежал в развалинах. Но облик его все же преображался. Когда мы брали Краснодар, в нем, казалось, не было улиц. Одни руины, да едва ли не по колени битое стекло и бумажный хлам. Теперь же улицы расчищены. Окна уцелевших зданий закладываются кирпичом, остаются только небольшие глазницы — не хватает стекла.

Пленные работают на расчистке руин, ремонтируют здания. Немцы и румыны. Первые молчаливы, понуры. А их союзники, наоборот, говорливы: вслух ругают Гитлера, Антонеску, немцев, своих офицеров и генералов, прося взамен за длинные тирады хлеба и махорки.

Краснодарский вокзал. В ожидании поезда брожу по уже расчищенному от камня месту, где когда-то была привокзальная площадь. Прямо на асфальте, на камнях, на земле сидят женщины, старики, дети. Кто-то разжег костер, вокруг сразу же собралось множество народу. Шум, гам. Казалось, что никто никого не слушает, а все только говорят, говорят.

— Петро, дай махорки на цигарку.

— У тебя ж сигарета в зубах.

— Так это немецкая. Оно хоть и трохвея, а дрянь!

— Был у нас в станице старый казак Кавун, — рассказывает пожилая казачка. — Всю жизнь был ненавистником Советской власти и даже, сукин сын, желал погибели Красной Армии. А когда пришли немцы и стали тысячами угонять скот и резать гусей, спохватился дед, вроде бы прозрел. «Чого ж мы, сердешни, — говорит, — сами-то это добро не ели?! Все берегли, а теперь вот немцам досталось. Жрут, будто собственное, свиньи паршивые!»

— И не говори, свахо, — подхватила соседка певучим голосом. — Таких разбойников у самого Наполеона не было. Даже гвозди ржавые брали…

Мимо вокзала один за другим с грохотом промчались несколько эшелонов. Танки, пушки, тягачи, красноармейцы в теплушках.

— Нет, сдохнет Гитлер, а с этой силой не совладает, — многозначительно, как бы про себя проговорил боец в шинели без хлястика и с пустым рукавом. — Все поднято на ноги, все обращено в одну цель…

* * *

До Москвы удалось добраться только через трое суток. Железная дорога работала с большими перегрузками. «Зеленую улицу» транспортники давали фронтовым грузам, а наш «мирный» эшелон подолгу простаивал на станциях. Дорога для меня была волнующей. Я с жадностью всматривался в окружающее. Целых два года я ведь не видел, как живет страна в это суровое время.

Итак, академия имени М. В. Фрунзе. Я знал о ней по рассказам Андрея Антоновича Гречко и других боевых товарищей, кому посчастливилось учиться в стенах этого старейшего учебного заведения.

Скорей бы проходили эти месяцы, скорей бы снова на фронт!

Учеба на курсах была очень полезной. Наша группа состояла из членов военных советов и начальников политотделов армий. Многое, чему нас учили, мы сами видели на фронте, о многом догадывались, ко многому привел каждого индивидуальный опыт. Все видели большие и к лучшему перемены в оснащении армии боевой техникой, вооружением, в творческом росте командиров и политработников всех степеней, в настроении бойцов, населения. И все же нашему мышлению не хватало масштабности, видения войны в целом, реального соотношения сил воюющих сторон. Мы знали опыт своих армий, в известной степени опыт своих фронтов, но опыт всей Красной Армии был для каждого слушателя новым открытием. Его изучение — а это и была цель курсов — заставляло нас по-иному смотреть на перспективы войны, на масштабы сражений и даже на свой собственный боевой опыт.

Уже завершился коренной перелом в ходе войны в нашу пользу. В результате мобилизации материальных и моральных ресурсов советскому народу и Красной Армии удалось окончательно вырвать инициативу из рук врага. Фашистские полчища потерпели поражение под Сталинградом и на Кавказе, под Курском и на Левобережной Украине, западнее Киева и на Западном направлении.

С ноября 1942 года по декабрь 1943 года наши войска прошли с боями на юге страны от 500 до 1300 километров. Освободили от захватчиков территорию, на которой проживало 46 миллионов человек. Но под гнетом гитлеровского «нового порядка» еще оставалось 36 миллионов советских граждан. В городах и селах, где еще дымились пожарища, начинались восстановительные работы. Оживал Донбасс, возрождалась металлургия Юга, Сталинграда, промышленность Ростова-на-Дону и других районов и областей.

В 1943 году военные заводы выпустили 34,9 тысячи самолетов, 24,1 тысячи танков и САУ, около 130 тысяч полевых и противотанковых орудий, более 2,4 миллиона пулеметов и автоматов, 3,4 миллиона винтовок и карабинов, 96 тысяч снарядов и авиабомб[46]. Такое количество первоклассной боевой техники и вооружения обеспечило широкое развертывание наступательных боевых действий Красной Армии.

Все советские люди были охвачены необычайным патриотическим воодушевлением. Это нашло яркое выражение в повышении трудовой активности народа, в росте производительности труда, в добровольных сборах денежных средств и материальных ценностей в фонд обороны, на строительство танков и самолетов. На фронт шли миллионы посылок с теплыми вещами, продуктами, табаком. Не родные, не близкие, а совсем незнакомые люди с радостью посылали все, что имели, безымянному «дорогому бойцу», «нашему освободителю».

Советские люди на фронте и в тылу героически переносили трудности и лишения, шли на них сознательно. Помню, однажды во время посещения армейского госпиталя я слышал, как сестра успокаивала бойца, которому после ранения ампутировали руку.

— Теперь, дорогой мой, — говорила она, — каждый что-то теряет: один — жену, другой — семью, третий — имущество, четвертый — детей, пятый — руку, шестой — голову. Не у одного тебя беда…

Да, мы уже шли к победе. Но фашистская Германия, несмотря на тяжелые поражения на фронтах, оставалась пока сильным противником, способным оказывать яростное сопротивление. Ее промышленное производство в 1943 году не намного, но возросло. Гитлеровцы лихорадочно торопились выжать все соки из попавших к ним в кабалу народов Европы и оккупированных территорий. В 1943 году военная промышленность Германии выпустила более 25 тысяч самолетов, около 11 тысяч танков и штурмовых орудий, 35,8 тысячи орудий калибра 75 мм и выше, 435 тысяч пулеметов и автоматов, почти 2,3 миллиона винтовок и карабинов[47]. Цифры эти, конечно, очень внушительны. Но, как видим, в фашистском рейхе в этот период производилось уже меньше оружия и боевой техники, чем в СССР.

Тяжелые поражения гитлеровской Германии на советско-германском фронте ослабили ее тыл. Неверие в возможность победы все более овладевало немецким народом. Катастрофа фашистских войск под Сталинградом, их поражение на Кавказе, под Курском, на Украине сломили моральный дух гитлеровских солдат. Их вера в непогрешимость своего командования была подорвана. Начались шатания и в правящих кругах фашистской Германии. Часть промышленников, генералов, высших чиновников, в том числе и члены нацистской партии, стала на путь заговора против Гитлера. Нарастала антифашистская борьба патриотических сил немецкого народа.

В мае 1943 года в подмосковном городе Красногорск был основан национальный комитет «Свободная Германия» (НКСГ). Видные коммунисты, депутаты рейхстага, писатели, антифашистски настроенные рабочие, крестьяне, представители интеллигенции, военнопленные солдаты и офицеры объединились в борьбе за спасение немецкой нации от катастрофы, к которой вели фюрер и его подручные.

В Манифесте НКСГ к вермахту и немецкому народу отмечалось, что «ни один внешний враг не подвергал нас, немцев, таким колоссальным бедствиям, как Гитлер». Манифест заканчивался призывом: «Борьба за свободную Германию требует мужества, энергии и решительности. Кто из страха, малодушия или слепого повиновения продолжает идти вместе с Гитлером, тот поступает как трус, тот помогает толкать Германию к национальной катастрофе. Кто ставит приказ нации выше приказания фюрера и не жалеет жизни и чести ради своего народа, тот поступает мужественно и помогает спасти отечество от глубочайшего позора»[48].

В сентябре 1943 года в Подмосковье был образован «Союз немецких офицеров», заявивший о своем присоединении к движению «Свободная Германия». Личный пример немецких коммунистов, их самоотверженная борьба за новую Германию оказали огромное воздействие на генералов, офицеров, солдат, оказавшихся в советском плену.

«Мы, офицеры и буржуа, — писал генерал-фельдмаршал Паулюс, — полагали, что взяли на откуп национальную идею. Сегодня я вижу, что коммунисты сделали для немецкой нации гораздо больше нас. Они оконфузили нас»[49].

При поддержке Советского Союза и ЦК КПГ национальный комитет «Свободная Германия» и «Союз немецких офицеров» развернули многогранную активную деятельность, чтобы донести идеи Манифеста НКСГ до всех слоев немецкого народа и прежде всего до сознания немецких солдат.

К концу 1943 года обострился кризис внутри фашистского блока. Капитулировала Италия. Осложнилась обстановка в Румынии, Венгрии, Болгарии, Финляндии. Народы требовали прекращения войны. Усиливалась партизанская, национально-освободительная борьба во Франции, Польше, Чехословакии, Югославии, Греции и других странах Европы. Все свидетельствовало о том, что дальнейшие поражения вермахта могут привести к кризису и распаду гитлеровской коалиции.

Однако гитлеровцы еще оставались хозяевами положения в Германии. Нацистская пропаганда продолжала оказывать значительное воздействие на солдат и население, которые в большинстве своем покорно следовали за обанкротившейся верхушкой фашистских правителей.

Вот в какой период мы, группа политработников, учились на курсах. Вот почему каждый из нас, понимая необходимость повысить свою военную подготовку, тем не менее стремился поскорее покинуть стены академии и попасть в гущу важнейших событий, происходивших на фронтах.

Не буду утомлять читателей рассказом о подробностях, касающихся пребывания в академии имени М. В. Фрунзе. Расскажу лишь об одной любопытной встрече.

Удивительная память человеческая! Бывает, что совсем недавнее событие проваливается словно в темный колодец, исчезает из мыслей, а что-то мимолетное, отдаленное многими годами, вспыхивает вдруг в памяти с особой ясностью и четкостью. Так и эта встреча.

Столовая академии.

— Позвольте спросить, не занято ли вот это место за вашим столиком? — услышал я тихий, с французским прононсом голос.

Передо мной стоял высохший, казалось насквозь светящийся, среднего роста старичок в валенках и офицерской меховой телогрейке поверх защитной, военного покроя одежды. В руках — жестяная баночка из-под леденцов, как потом выяснилось, с сахаром.

«Наверное, какой-нибудь чертежник или бухгалтер», — подумал я и ответил:

— Да, здесь свободно. Садитесь, пожалуйста!

— А вы, товарищ полковник, наверное, на курсы к нам прибыли? — подчеркнуто официально спросил старичок в телогрейке.

— Да, на курсы.

— С какого же направления, если не секрет?

— С Таманского полуострова, на курсы политсостава…

— Так вы политработник? — удивился мой собеседник. — Подумать только: такая война, а Ставка находит нужным и возможным учить политработников армейского звена на курсах. Мудро, ничего не скажешь. Не зря Михаил Васильевич так ценил партийно-политическую работу, называл ее дополнительным видом оружия.

— А почему, простите, вы вдруг вспомнили о Михаиле Васильевиче? — спросил я.

— О, дорогой полковник, я ведь бывший начальник штаба и заместитель командующего войсками Туркестанского фронта, то есть незабвенного Михаила Васильевича… Генерал-лейтенант Новицкий Федор Федорович, — отрекомендовался наконец мой собеседник.

Мимо нашего столика несколько раз, как метеор, прошмыгнула официантка, не обращая на Новицкого никакого внимания. Каждый раз, когда она приближалась к столику, Федор Федорович пытался изложить свою просьбу — принести ему стакан чаю.

— Не будете ли так любезны… — начинал он несколько раз, но, пока завершал эту формулу вежливости, официантка уже оказывалась в противоположном конце зала. И только после моего, по-фронтовому энергичного вмешательства чай Новицкому был подан.

Генерал Новицкий, оказывается, после гражданской войны долгое время преподавал в академии имени М. В. Фрунзе, был автором трудов «Мировая война 1914–1918 годов», «От Шахэ к Мукдену» и других. Одновременно он заведовал кабинетом-музеем М. В. Фрунзе и до конца своих дней остался его почитателем и пропагандистом.

— Редчайшего таланта и души человек был, — оживленно говорил Федор Федорович, с удовольствием прихлебывая жидкий чай. — Мне уже скоро восемьдесят, а он умер в сорок лет. Какая несправедливость судьбы! — Он помолчал, глядя в окно, и, снова повернувшись ко мне, добавил: — А я, знаете ли, в последние дни редко хожу в свою неуютную квартиру. Боюсь, что помру в одиночестве. Лучшую часть своей жизни служил Михаилу Васильевичу, служу ему и сейчас. Я ему очень многим обязан. Это он сделал меня, бывшего царского генерала, полезным для Советской Родины человеком. Вот я и хочу свой смертный час встретить в кабинете Михаила Васильевича.

Я подумал тогда, как причудливо перекрещиваются судьбы людей… Встреча с Михаилом Васильевичем Фрунзе перевернула судьбу Новицкого… Какое счастье встретить в жизни духовно сильного, богатого, щедрого человека!

Потом мне стало известно, генерал-лейтенант Новицкий скончался днем на работе в 1944 году.

* * *

По окончании учебы я получил назначение на должность члена Военного совета 21-й армии.

Прошло три года войны, которые я провел на юге страны. Накоплен опыт, знание обстановки. А теперь — на Карельский перешеек. Новые условия, другая тактика боя, иные задачи.

В мае 1944 года 21-я находилась на переформирования в распоряжении Ставки Верховного Главнокомандования. Командовал армией генерал-лейтенант Василий Иванович Швецов. Войска жили напряженной учебой. Во всех дивизиях принимали и обучали пополнение, сколачивали роты, батальоны, полки. К этому времени повсюду уже был накоплен большой опыт боевой подготовки. Значительное место в этом процессе занимали вопросы создания штурмовых групп по овладению опорными пунктами, дотами противника, обкатка бойцов танками, совершенствование умения красноармейцев и командиров неотступно и безбоязненно следовать в бою за огневым валом.

Генерал-лейтенант В. И. Швецов, как я скоро понял, был весьма своеобразным человеком. Большую часть суток он, кажется, проводил в дороге, стремясь за день объехать как можно больше частей. Ни в одной из них, как правило, Василий Иванович не задерживался надолго, естественно, по отрывочным данным и поверхностным наблюдениям делал выводы и… нередко ошибался.

Бывало, вернется командующий вечером в штаб усталый, запыленный, лицо — как негатив, поспит немного и опять в дорогу. Я такой системы не понимал, хотя и с уважением относился к этому деятельному, горячему и преданному своему делу генералу.

Как бы то ни было, а обучение и воспитание личного состава в корпусах шло неплохо. Большую роль в этом играли начальник штаба армии генерал-лейтенант Т. К. Буховец, командующий артиллерией генерал-лейтенант М. С. Михалкин и другие генералы и офицеры управления армии. В составе армии были отличные дивизии, сражавшиеся уже под Ленинградом и входившие в состав 30-го гвардейского, 108-го и 109-го стрелковых корпусов, которыми соответственно командовали генерал-лейтенанты Н. П. Симоняк, М. Ф. Тихонов и И. П. Алферов. Артиллерийский корпус прорыва возглавлял генерал-майор Н. Н. Жданов. Командиры корпусов и дивизий отлично знали театр военных действий.

Я стремился побыстрее и как можно лучше присмотреться к командирам и политработникам, познакомиться, насколько возможно, с уровнем подготовки бойцов, сержантов и офицеров низового звена и пришел к убеждению, что народ это в основном опытный, обстрелянный, боевой дух людей высок, настроение приподнятое.

Пришел как-то на политинформацию. Перед солдатами выступал парторг полка капитан И. Н. Гаевой. На груди у него — два ордена и медаль «За отвагу». Средних лет, бывший председатель колхоза из Днепропетровской области, образование, как потом узнал, четыре класса.

— Раньше считали математику самой точной наукой, — басовито говорил парторг, — а теперь мы доказали, что марксизм точнее математики. Сперва, как ни сопротивлялись, вынуждены были отступать. Теперь же идем вперед на Запад.

Сейчас, как бы ни сопротивлялся немец, он не устоит против нас, потому что так наша мудрая наука — марксизм-ленинизм указывает…

После информации меня окружили бойцы.

— Ну как, товарищи, понравилась вам политинформация? — спросил я их.

Один из красноармейцев, как я узнал из дальнейшего разговора, в прошлом директор школы, ответил первым:

— Товарищ полковник, хотя наш парторг и своеобразно трактовал марксизм-ленинизм, но фактически верно. Видимо, иногда важнее не то, что говорят, а то, кто говорит. Мы ведь верим парторгу.

— Увидели бы вы нашего парторга в бою! — добавил восхищенно кто-то из бойцов.

И теперь, более тридцати лет спустя, возглавляя Военно-политическую академию имени В. И. Ленина, я часто думаю о том, как важен все-таки фактор личности в партийно-политической работе и вообще в отношениях с людьми.

В часть пришло письмо. Мать жаловалась на своего сына старшего лейтенанта Сланченко, командира хозяйственного взвода при штабе корпуса, за то, что он забыл ее и не пишет писем.

— Есть же такие вот экземпляры, — протягивая мне письмо, с бурным возмущением говорит комкор генерал Н. П. Симоняк. — Сейчас он придет, я ему покажу, где раки зимуют!

Открывается дверь. На пороге появляется стройный, смуглый старший лейтенант с ярко выраженными цыганскими чертами лица.

— Читайте! — резко бросил Николай Павлович, протягивая старшему лейтенанту письмо.

Сланченко быстро пробегает взглядом по строчкам и поднимает глаза, намереваясь, видимо, что-то объяснить генералу, но Симоняк не дает сказать ему и слова.

— Если для того, чтобы накормить мать, — говорит он, — ты даже на ладони изжаришь яичницу, то и тогда ты будешь в долгу перед матерью… А ты, сын, писем не пишешь!

— А куда писать, товарищ генерал, — вставил Сланченко. — Обратного адреса в письме нет. Я призывался в армию из Кишинева, а штамп на письме ростовский.

— И действительно, Евдоким Егорович, обратного адреса нет, — вопросительно глядя на меня, сказал генерал Симоняк, но тут же нашелся и, обращаясь уже к Сланченко, добавил: — А мать узнала же твою полевую почту. Разыскать ее и доложить лично мне. Ясно?..

…В каждой дивизии — школа снайперов. Ленинградский фронт — зачинатель снайперского движения. Перед молодыми мастерами огня выступает бывалый снайпер Сорокин, сибиряк лет тридцати пяти. Цепкий, быстрый взгляд, хитроватая улыбка из-под густых черных усов, точность, выразительность жестов. Я любуюсь им: это, уверен, личность незаурядная.

— Приказали, значит, мне снять немецкого снайпера, — рассказывает Сорокин. — Да… Пристрелялся он к командному пункту нашего полка. До того обнаглел, что даже стекла стереотрубы разбил. Выбрал, стало быть, я место, замаскировался как следует. Но вскоре по мне начал палить этот стервец. Ну, думаю, это уже нахальство, даже зло взяло. Отполз, значит, я осторожно в сторону и далеко вперед — там ход сообщения такой был — и пару раз пальнул по тому самому месту, где только что сидел. Пальнул не глядя, поскольку не спускал глаз с немецкой стороны. Ну, фашист, видно, решил, что это стреляет какой-то его приятель, и из любопытства выглянул из укрытия. Тут я его и снял… Вот так…

Слушали все Сорокина затаив дыхание. И не только потому, что такой уж он мастер рассказывать. Просто все знали: человек, у которого на счету несколько десятков уничтоженных гитлеровцев, заслуживает почтительного отношения к себе, а послушать его так же необходимо, как и интересно.

И здесь, как видите, фактор личности…

* * *

В начале мая командование и штабы Ленинградского, Карельского фронтов и Краснознаменного Балтийского флота разработали планы Выборгской и Свирско-Петрозаводской наступательных операций. 21-й армии отводилась главная роль в разгроме финских войск на Карельском перешейке.

Задача была не из легких. Финская реакционная правящая верхушка в апреле 1944 года отвергла советские условия перемирия. Она надеялась, что немецко-фашистские войска смогут остановить наступление Красной Армии, стабилизировать советско-германский фронт, а Германия в нужный момент окажет помощь Финляндии. Командование финской армии намеревалось летом 1944 года максимально усилить оборону на Карельском перешейке и в Карелии вообще, чтобы отсидеться за укрепленными рубежами и удержать захваченные советские территории.

За три года войны финские войска создали очень сильную оборону, опиравшуюся на труднодоступные естественные рубежи. На перешейке было три оборонительные полосы и промежуточные позиции общей глубиной свыше 100 километров. Там оборонялось 5 пехотных и 1 танковая дивизии, пехотная бригада и два артиллерийских полка береговой обороны. В восточной части Финского залива противник мог использовать 43 средних корабля, 33 торпедных катера и оснащенные вооружением самоходные баржи.

Боевая техника врага уступала по качеству технике Красной Армии. Но финская армия обладала значительным опытом боев в лесисто-болотистой и озерной местности, в укрепленных районах. Большинство солдат финской армии сражалось упорно, а основная масса офицеров поддерживала авантюристическую политику правительства и стояла за военный союз с фашистской Германией.

Задачи, повторяю, в предстоящих боях ожидались сложные. Поэтому боевая и политическая учеба в наших частях с каждым днем становилась все более целеустремленной и интенсивной. На местности, схожей с той, где предстояло наступать, были сооружены по типу финских оборонительные полосы с долговременными огневыми точками и различными заграждениями. Войска поочередно учились их преодолевать.

На артиллерийских полигонах отрабатывались задачи по разрушению долговременных оборонительных сооружений. Вот один из них. При въезде красочно оформленные щиты со сведениями по баллистике, стрельбе с закрытых огневых позиций. Там же тактико-технические данные орудий, сравнительные данные советской и финской артиллерии, нормы расхода боеприпасов по разрушению различной мощности дотов и других инженерных сооружений.

Пламенеет щит с лозунгом:

«Артиллеристы! Бейте так, чтоб фашистские гады от первого выстрела в воздух взлетали!»

Карикатура: улыбающийся батареец на фоне орудия большого калибра, развороченный мощный дот и подпись: «Финский дот и артиллерист Федот».

Артиллеристы 21-й армии и всего Ленинградского фронта довели свое мастерство до виртуозности. Не зря о войсках, оборонявших Ленинград, разнеслась слава «артиллерийского фронта». Как в дни обороны Ленинграда, так и во время прорыва блокады артиллерия играла важную роль. Здесь в разгроме врага участвовала замечательная плеяда артилерийских кадров, воспитанников академии имени Ф. Э. Дзержинского — командующий фронтом Леонид Александрович Говоров, генералы Г. Ф. Одинцов, Н. Н. Жданов, И. И. Грен, М. С. Михалкин, В. С. Коробченко, Н. П. Витте, В. С. Гнидин и другие.

Георгий Федотович Одинцов — командующий артиллерией фронта — еще в первых боях под Лугой в 1941 году возглавлял особую артиллерийскую группу, которая успешно наносила огневые удары по врагу на подступах к городу Ленина. Это был грамотный, влюбленный в свое дело артиллерист, бесстрашный, волевой человек. В его лице командующий фронтом имел незаменимого помощника…

Пройдет много времени. В 60-х годах генерал-полковник, а затем маршал артиллерии Г. Ф. Одинцов возглавит академию имени Ф. Э. Дзержинского. На одном из заседаний ученого совета академии будет рассматриваться вопрос о присуждении Георгию Федотовичу ученого звания «профессор». Абсолютное большинство членов совета проголосуют «за», но кандидат получит и несколько голосов «против». После оглашения результатов тайного голосования взволнованный Георгий Федотович скажет:

— Спасибо, дорогие товарищи, что вы сочли возможным поддержать меня. — И он сядет на место, но затем не выдержит — скажется характер старого артиллериста, — маршал снова поднимется и добавит: — А тем товарищам, которые голосовали против присуждения мне ученого звания, хочу сказать: хотя я и не имею официально ученой степени доктора наук, считаю, что свою диссертацию я защитил, когда оборонял Ленинград…

И зал заседаний разразится громом аплодисментов.

Да, деятельность Г. Ф. Одинцова на Ленинградском фронте стоила не одной докторской диссертации.

…Каждый род войск имеет свои традиции. Но я всегда по-хорошему завидовал артиллеристам. Они имели свои особые традиции, бережно хранили и приумножали их.

Критерием ценности любого офицера этого рода войск являлась его так называемая артиллерийская культура. Среди них царил здоровый дух состязательности в быстроте и точности подготовки данных для стрельбы, в меткости огня, в культуре ведения карт и документации, в содержании боевой техники.

Помню, однажды шел разговор о выдвижении одного командира дивизиона на повышение. Доложили материалы генерал-лейтенанту артиллерии Н. Н. Жданову.

— Погодите, погодите, я где-то встречался с этим майором, — потирая лоб, заговорил командир корпуса. — Да, вспомнил. Он же во время учебных стрельб цель в двойную вилку захватывал. Какой же это будет полковой командир? Нам по амбразурам дотов надо попадать, а не в белый свет палить. Отставить!

И никто не возразил генералу.

Среди батарейцев всегда поддерживалось чувство гордости за свой род войск. «Мы, артиллеристы» — это было у них как бы вступлением в любой разговор…

…Во время перекура группа бойцов беседует с девушками из медсанбата.

— Народ мы артиллерийский, — прикуривая самокрутку, говорит один из батарейцев, — цигарки курим гаубичного калибра, девушек любим с огнем, а фашистов бьем насмерть.

— Ой, подружки, в жизни таких хвастунов и врунишек не видела!

— А чему вы не верите? Что фашистов колотим насмерть или что девушек любим с огнем?

…Смех, шутки, импровизированный конкурс острословов. Короче — у всех хороший, добрый душевный настрой.

* * *

В эти дни Военный совет армии стремился к тому, чтобы партийно-политическая работа была тесно связана с конкретными боевыми задачами. Важное место в ней занимало изучение заявления Советского правительства от 22 апреля о советско-финских отношениях.

Как известно, сотрудничество с гитлеровской Германией привело Финляндию к тяжелейшему экономическому и политическому положению. Даже такие антисоветские и прогитлеровские правители страны, как Рюти, Маннергейм, Таннер, стали искать пути заключения перемирия с Советским Союзом.

В феврале 1944 года Советское правительство предъявило Финляндии предварительные условия перемирия: разорвать отношения с Германией и интернировать или изгнать находившиеся на территории Финляндии немецко-фашистские войска, восстановить советско-финский договор 1940 года, отвести финские войска к границе 1940 года, немедленно возвратить советских военнопленных и гражданских лиц, находящихся в концентрационных лагерях. Разрешение таких вопросов, как возмещение убытков, причиненных Финляндией Советскому Союзу, наше правительство считало необходимым отложить до переговоров в Москве.

Это были весьма умеренные, гуманные требования. Советская сторона руководствовалась не чувством мести, а разумным стремлением скорее закончить войну, избежать новых жертв с обеих сторон. Однако под нажимом фашистской Германии финское правительство отказалось принять условия перемирия, решило продолжать войну против Советского Союза. Это решение оно мотивировало тем, что требование Советского Союза о разрыве отношений с Германией якобы угрожает национальной самостоятельности Финляндии.

В своем ответе 22 апреля 1944 года правительство СССР разоблачило фальшивую позицию финского правительства.

«У нынешней Финляндии нет государственной самостоятельности, — указывалось в ноте. — Она потеряла ее с того момента, когда впустила немецкие войска на свою территорию. Теперь дело идет о том, чтобы восстановить утерянную самостоятельность Финляндии путем изгнания немецких войск из Финляндии и прекращения военных действий»[50].

Командиры, политработники разъясняли воинам, что успешным наступлением, мощным ударом по врагу 21-я армия ускорит выход Финляндии из войны.

В апреле командующим 21-й армией был назначен генерал-лейтенант Д. Н. Гусев. Дмитрий Николаевич почти всю войну был начальником штаба Ленинградского фронта. Он же планировал наступательную операцию советских войск на Карельском перешейке. Вскоре после того как эта работа была завершена, командующий Ленинградским фронтом Л. А. Говоров предложил генералу Д. Н. Гусеву возглавить армию.

Вскоре Дмитрий Николаевич прибыл в штаб 21-й армии. Я впервые его увидел. Высокий, стройный, хотя несколько полноватый, добродушное лицо, бритая голова. Одет с иголочки. На ладно пригнанном кителе и тщательно отглаженных генеральских брюках — ни одной складки. Высокие хромовые сапоги, коричневые перчатки, уставная генеральская фуражка. Ослепительно сияют ордена и медали. Казалось, что Д. Н. Гусев провел войну не в осажденном Ленинграде, а где-нибудь в глубоком тылу. Последующая, довольно продолжительная служба вместе с Дмитрием Николаевичем позволила убедиться, что в любых условиях фронта он всегда тщательно следил за своим внешним видом. Это важное правило военного человека он выполнял свято.

— Командующий у себя? — спросил Д. Н. Гусев.

— Так точно, товарищ генерал, — отчеканил офицер штаба.

Генерал-лейтенант В. И. Швецов уже шел навстречу, чтобы отдать рапорт начальнику штаба Ленинградского фронта.

— Здравствуй, Василий Иванович! Рад видеть тебя в добром здравии. Вместе теперь воевать будем, — как-то тепло, по-свойски сказал Гусев, протягивая руку командарму.

— А мы что, разве не на одном фронте воюем, Дмитрий Николаевич? — удивленно спросил генерал Швецов.

— Конечно, не на разных. Но теперь не только на одном фронте, но и в одной армии. Я назначен командующим…

— А меня куда? — несколько растерянно спросил В. И. Швецов.

— Не печалься, Василий Иванович, работы хватит на всех. Ты остаешься моим заместителем.

— Заместителем? — почти по слогам выдавил генерал и опустился на стул.

— А что тут удивительного? — спросил Гусев и, посмотрев внимательно на Швецова, добавил: — Не время, Василий Иванович, личные обиды выставлять напоказ. Прикажите созвать командиров соединений.

Д. Н. Гусев мог бы сказать, что он в самые тяжелые дни, месяцы, годы был начальником штаба Ленинградского фронта, но назначение на должность командующего армией воспринял как должное, потому что этого требовали интересы дела. А это, в конце концов, самое главное для военного человека.

Он мог бы сказать, что его, Дмитрия Николаевича, тоже сменил с понижением бывший командующий 2-м Прибалтийским фронтом генерал армии М. М. Попов, пониженный в звании до генерал-полковника. Совершенно очевидно, что одна-единственная мысль сейчас занимала нового командарма: скорее приступить к выполнению задачи, которую поставили Ставка и командование фронта, — вывести Финляндию из войны.

Командиров корпусов и дивизий, ответственных работников штаба армии, когда они собрались, вновь назначенному командарму представлять не было необходимости. Каждого Дмитрий Николаевич знал не только в лицо, но и по деловым качествам. Сняв фуражку и протерев гладко выбритую голову белым как снег платком, он со свойственным ему юмором и радушием оценил:

— Семейка подобралась подходящая!

И тут же генерал отдал предварительное распоряжение о сосредоточении соединений 21-й армии на Карельском перешейке для занятия исходного положения.

Командиры корпусов и дивизий отбыли в войска, Военный совет армии продолжал работать всю ночь.

Д. Н. Гусев, если можно так выразиться, был в ударе. Выпьет стакан крепкого, как йод, чая — и опять бодр. Решалась задача огромной важности: скрытно перебросить с нарвского участка на Карельский перешеек 12 дивизий и 3 тысячи орудий. По каким маршрутам: через Ленинград, через Финский залив? К тому же начались белые ночи, а Маннергейм, конечно, пристально следит за тем, что происходит у нас. Как скрыть все это от разведки противника?

Утром в штаб армии прибыл генерал-полковник М. М. Попов. Интересна военная судьба этого военачальника. В 1941 году он был первым командующим Ленинградским фронтом, в 1942 и 1943 годах, командуя армией и фронтом, участвовал в самых крупных сражениях — под Сталинградом, Воронежем, Курском и Брянском, а в последних боях командовал 2-м Прибалтийским фронтом.

Общительный, мягкий, тонкого юмора человек, М. М. Попов быстро сходился с людьми, находил с ними общий язык.

— Проведем, Дмитрий Николаевич, операцию по перегруппировке красиво, — начал Маркиан Михайлович. — Сделаем так: в масштабе фронта начнем демонстрировать подготовку первоначального удара на Нарву, по немецкой группировке. Сосредоточим там переправочные средства, повысим авиационную и артиллерийскую активность. Все равно ведь рано или поздно, но придется нам прорываться через Нарву. А здесь между тем будем осуществлять подготовку наступления так, чтобы и в наших частях не знали его истинного замысла.

Операция по перегруппировке была не только задумана, как выразился М. М. Попов, красиво, но и проведена в жизнь последовательно, четко. Под носом у Маннергейма колоссальное перемещение войск удалось осуществить совершенно скрытно. Как потом подтвердили пленные финские солдаты, Маннергейм перед самым прорывом наших соединений на Карельском перешейке разрешил отпустить с фронта до десяти процентов солдат на сельскохозяйственные работы.

А тем временем дивизии 30-го гвардейского, 108-го и 109-го стрелковых корпусов перебрасывались ночами на кораблях Краснознаменного Балтийского флота из Ораниенбаума через Финский залив на Лисий Нос и растворялись в лесах Карельского перешейка. 97-й стрелковый корпус генерал-майора М. М. Бусарова был перевезен по железной дороге, а части 3-го артиллерийского корпуса обходили Ленинград и тоже укрывались в лесных массивах. Специально организованная комендантская служба установила строжайший порядок движения к переднему краю. Вновь прибывшим артиллерийским и минометным частям было приказано не открывать огонь до начала артиллерийской подготовки, запрещалось вести какие бы то ни было радиопередачи, максимально ограничивались телефонные разговоры.

* * *

Ленинград… На его улицах решалась судьба Октябрьской революции, здесь выковывалась стальная гвардия революционных рабочих, здесь рождались первые полки новой армии, отстоявшей только что добытую свободу. Город Октября, город Ленина, а теперь и город-герой. Города становятся героями, если их защищают героические люди.

В Ленинграде немало разрушений, но мне почему-то казалось, что после такой длительной блокады их могло быть значительно больше. Город почернел, посуровел, но по-прежнему оставался непередаваемо красивым. «Полночных стран краса и диво», музыка, застывшая в камне…

Триумфальная арка у Нарвской заставы… Рельефы, колонны, статуи. На шестерке коней взметнулась вверх крылатая Победа. Древние воины-русичи лавровыми венками приветствуют проходящих героев.

В 1814 году здесь проходили победители, возвращаясь из Франции. В октябрьские дни отсюда шла на штурм Зимнего Красная Гвардия. От нарвских ворот в грозном сорок первом уходили ленинградцы на защиту родного города. Придет, скоро придет время, когда под Триумфальной аркой пройдут победители, возвращаясь из поверженного Берлина.

Ленинград величественный, Ленинград героический, Ленинград непокоренный… Почти двести пятьдесят лет он «неколебимо, как Россия», стоит на самой границе великой державы. Но никогда нога захватчика не ступала на мостовые города. Стены домов иссечены осколками, многие здания разрушены, сожжены, изуродованы. Вплоть до января 1944 года вражеские снаряды несли смерть ленинградцам. Но они стояли на своих постах как солдаты и выдержали все испытания.

В связи с передислокацией армии мне надо было решить некоторые вопросы с секретарем Ленинградского обкома ВКП(б), членом Военного совета фронта генерал-лейтенантом А. А. Кузнецовым.

В Смольном теперь штаб Ленинградского фронта. С каким-то особым душевным трепетом поднимался я по ступеням в здание, где когда-то работали В. И. Ленин, С. М. Киров.

Алексей Александрович Кузнецов был очень занят. Когда я зашел к нему в кабинет, он еще минут десять не мог оторваться от телефона, решая какие-то неотложные дела, и только кивком показал мне на стул. Наконец секретарь обкома положил трубку и, выйдя из-за стола, поздоровался.

Алексею Александровичу не было еще и сорока. Он был очень худ. Острый прямой нос, резко выдающиеся скулы придавали его лицу выражение какой-то замкнутости и аскетической отрешенности. Но этот изможденный на вид мужчина мог не спать и не спал ночи напролет, в течение суток решал множество проблем, и решал окончательно, так сказать, набело.

Это был человек-пружина. Его в один и тот же день видели в войсках, на переднем крае, на заводах, в учебных заведениях, на кораблях. Военная форма ему, пожалуй, не шла. Ворот кителя был непомерно велик, погоны не лежали на худых плечах Кузнецова, а выгнулись вверх и повисли, как крылья золотой птицы.

Стоило Алексею Александровичу заговорить — и сразу поражали его информированность о положении в войсках фронта и в городе, знание людей.

— Давно хотел увидеть вас, товарищ Мальцев. Надо же знать, кто это, так сказать, с Кавказских гор спустился к нам в леса Карельского перешейка, — торопливо говорил Кузнецов. — Перегруппировка войск идет успешно. Знаю… Как Дмитрий Николаевич Гусев? Уже вошел в роль? — И, не давая возможности вставить мне хотя бы одно слово, он продолжал: — Больше внимания уделяйте артиллеристам. Фронт наш по преимуществу артиллерийский. Озера, леса, гранитные глыбы мешают войскам маневрировать. Линию Маннергейма не обойдешь, необходимы прорывы долговременных укрепленных позиций в лоб. А здесь массированный огонь артиллерии будет играть самую первостепенную роль.

Решив неотложные дела, я поделился с секретарем обкома своими, хотя и беглыми, впечатлениями о Ленинграде.

— Краснодар, — сказал я, — разрушен значительно больше, но то, что перенесли ленинградцы, ни с чем не сравнимо…

— Да, конечно, — согласился А. А. Кузнецов. — Ленинградцам пришлось труднее. Но зато они не пустили фашистов в город. Гибли под бомбами и снарядами, умирали они от голода, холода, но не покорились. — Он на миг умолк, вроде бы ушел в себя, потом как бы очнулся и заговорил с оживлением: — К тому же учтите, что во второй половине сорок третьего бомбардировки города были уже редким явлением, а в ноябре — декабре противовоздушная оборона не допустила ни одного налета фашистской авиации. А наши пушкари, возглавляемые товарищем Одинцовым, если не самим товарищем Говоровым, заставили умолкнуть многие осадные батареи противника…

По всему чувствовалось, что А. А. Кузнецов, бывший в 20-х годах вожаком ленинградской комсомолии, твердо сохранил привычку тех лет употреблять, называя фамилии, слово «товарищ».

— А как решается продовольственная проблема? — спросил я. — Ленинградцы выглядят пока неважно. Я видел много изможденных, худых людей с желтыми, как воск, лицами.

— Видел, говоришь, — сурово сказал Кузнецов. — Это хорошо, товарищ Мальцев, что ты увидел. Злее будешь. Иди в армию, постарайся рассказать своим бойцам и командирам, до чего довели ленинградцев фашисты. И пусть своей поганой кровью гитлеровцы за все заплатят!

Затем Алексей Александрович рассказал, что с питанием населения уже стало легче. Люди, конечно, еще не накормлены досыта, но уже не умирают с голоду. В 1943 году удалось возобновить работу 85 крупных заводов и фабрик, расширяется производство вооружения и боеприпасов, улучшается обеспечение города топливом и электроэнергией. Только совхозы и подсобные хозяйства предприятий и учреждений собрали около 74 тысяч тонн картофеля. С индивидуальных огородов, расположенных в черте города на пустырях, трудящиеся получили около 60 тысяч тонн овощей и картофеля.

— Ленинграду помогает Советская Родина всем, чем только может. Так что скоро будет еще лучше, — с удовлетворением заключил А. А. Кузнецов.

* * *

Потеснив к Ладожскому озеру 23-ю армию, которая обороняла Карельский перешеек в течение всей войны, 21-я заняла исходное положение для наступления. За несколько дней до начала операции в армию прибыли командующий Ленинградским фронтом генерал армии Л. А. Говоров и член Военного совета генерал-лейтенант А. А. Жданов. На это ответственное совещание для согласования предстоящих боевых действий были приглашены командующий Балтийским флотом адмирал В. Ф. Трибуц, член Военного совета флота А. Д. Вербицкий, командующий 23-й армией генерал-лейтенант А. И. Черепанов с начальником штаба армии.

Здесь мне впервые довелось увидеться и познакомиться с Леонидом Александровичем Говоровым и Андреем Александровичем Ждановым.

О генерале Говорове я уже был наслышан. Но, как говорят, лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать. Леонид Александрович производил внушительное впечатление. Выше среднего роста, подтянут, нетороплив в движениях. Лицо бледное, чуть одутловатое, и это его несколько старило. Темные, с проседью, волосы тщательно причесаны на пробор; не густые, но ярко очерченные брови; «ворошиловские», коротко подстриженные усы. Одет очень аккуратно, на кителе поблескивают два ряда орденов.

А. А. Жданова я знал по портретам, по его многочисленным выступлениям. Выйдя из машины, Андрей Александрович шел вслед за командующим. Он чуть ниже Л. А. Говорова, но значительно полнее. Болезненное, полное, почти без единой морщинки лицо; живые, умные карие глаза не выглядели добрыми. Они выдавали в Жданове человека безмерной требовательности к себе и к окружающим. Китель, генеральские брюки, сапоги, фуражка тщательно подогнаны на ладной фигуре Андрея Александровича.

Командующий и член Военного совета были, конечно, разными людьми. Когда один, вступив в РСДРП, вел большевистскую пропаганду среди солдат, другой был офицером царской армии. Когда А. А. Жданов в 1918 году был председателем первого Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов в Шадринске на Урале, подпоручик Л. А. Говоров, сын крестьянина-бедняка, еще разбирался, где его место в классовой борьбе. Жданов с 1939 года член Политбюро ЦК ВКП(б), а Говоров только в 1942 году становится коммунистом. Центральный Комитет вынес решение о приеме его в члены партии без прохождения кандидатского стажа.

Но у Л. А. Говорова и А. А. Жданова было и много общего как в судьбах, так и в характерах. Оба они верой и правдой служили партии, Родине. Перед смертью, напрягая последние силы, маршал Говоров продиктует слова сыновней благодарности Коммунистической партии. Он скажет ей спасибо за то, что она открыла ему дорогу в большую жизнь, оценила его ум и талант, доверила руководство войсками в суровых боях за свободу и независимость Отчизны. И Леонид Александрович добавит: «Я должен был бы сделать больше, но сделал, что успел, что смог…»

А. А. Жданов активно участвовал в революционном движении с 18 лет. Вся его жизнь прошла на виду у советского народа и была отдана народу.

Л. А. Говоров и А. А. Жданов были ветеранами среди защитников Ленинграда. С самого начала беспартийный командующий Ленинградским фронтом и член Политбюро ЦК ВКП(б), член Военного совета отлично сработались. Их объединяла одна святая и правая цель: защита социалистической Родины, защита города Ленина, разгром фашистских захватчиков. У обоих выработался одинаковый стиль работы: дело прежде всего, а все остальное — на втором плане. Преданность Родине, деловитость, мастерство — вот критерии, с которыми командующий и член Военного совета подходили и к оценке военных кадров.

Работа вместе с А. А. Ждановым, безусловно, положительно сказалась на судьбе, творческом росте, военной карьере Л. А. Говорова. Авторитет, ум, опыт, политическое чутье, широта взглядов у Андрея Александровича были огромны. Известно, что он был в дружеских отношениях с И. В. Сталиным, а тот с полным доверием относился к Жданову. Все это не могло не облегчить деятельность командующего Ленинградским фронтом.

Л. А. Говоров сумел найти в отношениях с членом Военного совета правильный тон. Он относился к Андрею Александровичу с глубоким уважением, во всем прислушивался к нему. Вместе с тем Леонид Александрович никогда не утрачивал, как говорится, своего лица. Руководил войсками фронта он уверенно, твердо, самостоятельно. А Жданов умел поддержать, одобрить разумные, всесторонне продуманные решения командующего.

— Мы создали значительное превосходство над противником, — сказал, открывая совещание, Л. А. Говоров. — По пехоте — в два раза, по артиллерии и танкам — почти в шесть раз и по авиации — в три раза. Наши военно-морские силы в Финском заливе и на Ладоге превосходят врага по всем классам боевых кораблей. Но нам предстоит провести операцию в целях прорыва мощной оборонительной полосы, такой мощной, каких не было еще в ходе Великой Отечественной войны. Ее успешное осуществление зависит от боевого мастерства и бойцов, и командиров всех степеней. Надо вести огонь по дотам прямой наводкой из орудий всех калибров, вплоть до двухсотмиллиметровых, широко использовать пулеметы. Словом, как можно больше огня и как можно меньше потерь в людях.

Потом командующий фронтом поставил задачи флоту и авиации.

Андрей Александрович Жданов в своем выступлении охарактеризовал политическое значение предстоящей операции.

— Дойдем до Выборга в назначенные сроки — Финляндия вылетит из войны, — сказал он. — А это спасет десятки тысяч жизней наших красноармейцев и командиров. Надо учесть, что вести боевые действия в лесисто-болотистой и каменисто-озерной местности — а она такая на всем протяжении Ленинградского и Карельского фронтов — задача исключительно сложная. Это должны знать не только командиры, но и каждый боец…

Андрей Александрович обратил внимание на необходимость соблюдения намеченных темпов наступления. Если в 1939/40 году 100 километров до Выборга советские войска прошли за 100 дней, то теперь, несмотря на то, что финны значительно укрепили Карельский перешеек, ставилась задача преодолеть это же расстояние за 10 дней.

— Побольше огневого воздействия на противника, — продолжал член Военного совета фронта, — надо усилить наступающие подразделения, штурмовые группы ручными пулеметами и автоматами, чтобы ни одной перебежки не было без мощного огневого прикрытия.

А. А. Жданов дал подробные указания по организации партийно-политической работы, материальному обеспечению войск, организации питания личного состава во время боевых действий.

После совещания командующий фронтом уехал в свой штаб. На приглашение пообедать в офицерской столовой штаба армии генерал Говоров ответил сухо:

— Я у вас не в гостях. Дома пообедаю.

Андрей Александрович задержался. Он обстоятельно побеседовал с работниками политотдела армии и начальниками политотделов дивизий, расспросил о настроении людей, очень метко подметил некоторые тонкости в работе по созданию наступательного порыва у воинов в день атаки, по расстановке коммунистов в цепи атакующих, в штурмовых группах.

— За все, что недодумаем мы с вами, бойцы и командиры заплатят кровью, — сказал в заключение Андрей Александрович. — Так-то, дорогие товарищи.

И только когда мы остались вдвоем, Жданов обратился ко мне:

— А теперь, товарищ Мальцев, расскажите о себе.

Внимательно выслушав мой рассказ, Андрей Александрович кратко, точными и, я бы сказал, смелыми словами охарактеризовал командарма Н. Д. Гусева, начальника штаба армии Г. К. Буховца, командующего артиллерией армии М. С. Михалкина. У меня уже сложилось к этому времени о них свое собственное мнение как о людях опытных, знающих свое дело, хотя и разных по натуре: веселый, неунывающий, добродушный Гусев, всегда немного угрюмый, с тяжеловатым характером Буховец, аккуратный, скрупулезно точный во всем Михалкин. И я был очень доволен, что мое представление о членах Военного совета армии в основном совпадало с оценками, которые дал им А. А. Жданов.

В комнате стало душно. Андрей Александрович расстегнул ворот кителя, а потом вдруг предложил:

— Идемте, товарищ Мальцев, побродим по лесу.

Он вырезал себе палку из орешника и пошел осматривать кусты и поляны в поисках грибов.

— Люблю, знаете, побродить по лесу. А из грибов выше всего ценю лисички: аккуратные, чистые, сухие. И вкусные, если приготовить в сметане.

Я, признаться, не был знатоком грибов, так как до тех пор жил, служил и воевал не в грибных краях, но лисички знал и составил члену Военного совета компанию.

— От обеда тоже отказываюсь, — сказал А. А. Жданов перед отъездом. — Я на диете, хотя и трудно ее было соблюдать в условиях Ленинграда. А вот грибки, с вашего разрешения, заберу. Повар из них сделает для нас с Леонидом Александровичем знатное угощение…

* * *

Штабы армии, корпусов, дивизий и полков работали круглые сутки. Особое внимание уделялось подавлению вражеской обороны. Артиллерия 21-й и 23-й армий, предназначенная для огневого удара, насчитывала более 4,5 тысяч орудий и минометов и 881 гвардейский миномет. Для этой же цели предназначалось 563 бомбардировщика и штурмовика, а также артиллерия Балтийского флота.

9 июня 240 орудий крупных калибров и бомбардировщики пропели предварительную артиллерийскую подготовку с целью разрушения наиболее прочных оборонительных сооружений противника. В штабе армии, между прочим, долго спорили, стоит ли осуществлять такой предварительный удар по укреплениям первой полосы. Как и в любом деле, были шансы как «за», так и «против».

Если не подавить оборонительные сооружения первой полосы, наступление может захлебнуться. Ведь массированное применение танков исключено, а атакующие цепи пехоты могут быть задержаны огнем дотов, минными полями. Но, с другой стороны, открыть огонь на разрушение — значит преждевременно дать противнику возможность узнать о наших замыслах.

Командующий артиллерией М. С. Михалкин выступал за предварительное разрушение укреплений врага, командарм Д. Н. Гусев и начальник штаба армии Г. К. Буховец колебались. Генерала Михалкипа энергично поддержал командующий артиллерией фронта Г. Ф. Одинцов, а также Леонид Александрович Говоров.

— Дружный вы народ, артиллеристы, — обращаясь к генералу Одинцову, сказал командарм. — Трудно против вас устоять. Как что, так за спину командующего фронтом прячетесь, благо что он тоже артиллерист.

— Артиллерия — бог войны, Дмитрий Николаевич, — парировал Одинцов и, улыбнувшись в усы, добавил: — А мы только ее дружные начальники!

В ночь на 9 июня орудия крупных калибров были установлены на самом переднем крае. Огонь советской артиллерии и действия авиации финны приняли за начало нашего наступления и ринулись в доты. Многие, очень многие нашли в них себе могилу, потому что орудия точно накрывали оборонительные сооружения врага одно за другим. Результат десятичасового огня на разрушение оказался очень ощутимым для противника. Вечером 9 июня и ночью до нашего переднего края доносились стоны раненых, шумы, по которым можно было судить, что финны пытаются восстановить оборону. Ночью на 10 июня разведчики каждой дивизии первого эшелона армии добыли по 2–3 «языка». Как наши разведчики, так и захваченные финны, перепуганные и подавленные, рассказывали о серьезных разрушениях оборонительных сооружений и больших потерях в личном составе.

— Против вашей артиллерии ничто не устоит, — заявил на допросе финский солдат.

— Наш ротный уверял нас, — подхватил другой пленный, — что в дотах не страшна никакая артиллерия, никакие бомбовые удары. А что получилось? Прямые попадания ваших снарядов, которые следовали один за другим, раскалывали доты, как орехи, и в каждом гибло по взводу солдат… Как потом выяснилось, перед фронтом 21-й армии было уничтожено 176 из 189 целей, намеченных к разрушению.

* * *

В ночь на 10 июня на КП 21-й армии находились командующий фронтом Л. А. Говоров, А. А. Жданов и другие генералы и офицеры штаба фронта. Шли последние приготовления к штурму новой линии Маннергейма (остатки той, старой, финны использовали в третьей полосе обороны). Уточнялись задачи корпусов и дивизий первого эшелона с учетом фактического разрушения оборонительных сооружений, занимали исходные позиции орудия сопровождения, подтягивались ближе к переднему краю танки.

Я был в 30-м гвардейском стрелковом корпусе генерала Н. П. Симоняка, действовавшем на направлении главного удара.

Известно, что после боя все воины — оживленные, возбужденные, шумные. А накануне наступления они молчаливы, сосредоточенны, суровы. И это понятно: забредают в душу бойца мысли о предстоящей опасности, о близких, родных краях, которые он, возможно, больше не увидит. Люди теряют много моральных сил, и их надо расшевелить, отвлечь от собственных мыслей, сделать так, чтобы они не уходили в себя. Вот тут-то на вес золота ценится умное слово политработника, командира, старшего товарища, бывалого солдата. Слово не только умное, но и сказанное исподволь, с тактом, человеческой щедростью и добротой.

По опыту знаю, что такой человек всегда найдется.

— Наш ротный, он что, — говорил пожилой, рассудительный красноармеец в потертом и выгоревшем обмундировании, — он страх как не любит людей, которые задерживаются в траншее в момент атаки. Лютует, страсть как лютует. Взгляд его в такие минуты страшнее вражеского дота. — Молодые бойцы внимательно слушают ветерана. — И хитер, ух, хитер ротный, — продолжает батя. — Без резервов он ни-ни! Ну, резерв у него не то, что у большого командира: скажем, дивизия или две. Но два-три пулемета и огнеметчика, который порасторопнее, он при себе держит. Получилась заминка, нарвались, скажем, на дот или еще на какую-нибудь чертовщину — ротный сразу же туда свой резерв. Смотришь, дело и поправилось. Орден Красного Знамени ему сам Андрей Александрович Жданов вручал… Так что с таким командиром мы не пропадем… Не сомневайтесь, ребята…

— А мы и не сомневаемся, — бодро вставил один из бойцов.

— Ну и прекрасно! — подхватил ветеран. — Перед боем это самое главное, друзья мои…

А вот группа красноармейцев сгрудилась вокруг старшего лейтенанта. Тут слышен смех — видно, что командир поднимает дух бойцов несколько иным, чем батя, методом.

— …А под Лугой, это было в сорок первом, — рассказывает старший лейтенант с орденом Красной Звезды на груди и нашивкой, свидетельствующей о тяжелом ранении, — немцы однажды нарядились в женские платья и пошли из села на нашу батарею. Вначале бойцы их приняли за баб, и только один заметил, что походка у них больно не женская. Дали залп шрапнелью, «бабы», задрав юбки, дали стрекача…

Трудно сказать, какая доля фантазии была в рассказе командира. Да и не в этом дело. Важно, что бойцы слушали его очень охотно, сами потом начинали выкладывать разные забавные истории, подбадривали друг друга и создавали в подразделении тот бодрый душевный настрой, который был сейчас так необходим.

— Какого только сброду не натащил Гитлер под Ленинград, — начал разговор за завтраком разведчик старший лейтенант Зайнуллин. — Тут тебе и голландцы с норвежцами, бельгийцы, французы из легиона «Фландрия» и, конечно, финны. Ну мы им сегодня всыплем как следует. Пусть Маннергейм только успевает подштанники менять.

Беседуя с бойцами, я вспомнил дни отступления на юге. в 1941 году. Тогда нет-нет да и уловишь в разговорах отдельных бойцов нотки сомнения, а то и голос паникера, который, как отраву, сеял смятение в сознание воинов. А теперь, в сорок четвертом, слышишь и суровые, и забавные, но всегда бодрые рассказы о боевых буднях, формирующие у бойцов решимость разгромить врага.

Советский воин! Он не согнулся под тяжестью суровых испытаний, выпавших на его долю в первые два года войны, собрался с силами и начал насмерть бить врага. Советский человек-гуманист, он любит жизнь, он незлобив и добродушен. Но именно его сильная и благородная любовь к людям, к добру воспламеняет в нем такую непреклонную ненависть к врагу. В мгновение выжигает она всю живущую в человеке слабость, все, что мешало ему стать мужественным. Да, обожженный изнутри огнем ненависти к врагу, он становится сильным, гордо смотрит в лицо опасности и презирает смерть. Он готов на все. Он сделает все.

Глядя сейчас на бойцов, я был уверен, что их не задержит ни река Сестра, которую предстоит форсировать, ни двухметровые бетонные стены финских дотов, ни тридцатисантиметровые броневые колпаки, ни минные поля, ни остервенелые контратаки.

* * *

Едва занялось утро 10 июня, началась мощная артиллерийская подготовка, продолжавшаяся 2 часа 20 минут. Артиллерия била через цепи изготовившихся к атаке своих войск.

Снаряды рвались возле финских заграждений, рвали проволоку, крушили доты и траншеи. Это было так близко, что осколки взвизгивали над головами наших бойцов и вынуждали их еще теснее прижиматься к земле. Во время артподготовки было предпринято несколько ложных переносов огня.

Танки подошли к переднему краю.

По установленному сигналу началась атака. Финны огнем и контратаками пытались удержать первую полосу обороны, не допустить ее прорыва. Маннергейм постоянно вводил свои резервы: пехоту, кавалерию, танки. Однако войска 21-й армии в первый день наступления, преодолевая сопротивление врага, с ходу форсировали реку Сестра, прорвали оборону врага и продвинулись вглубь на 14 километров. Это была большая победа! 45, 63 и 64-я гвардейские стрелковые дивизии генералов С. М. Путилова, А. Ф. Щеглова и И. Д. Романцова блестяще выполнили роль первого тарана, стали вершиной клина в наступлении.

11 июня Верховный Главнокомандующий отдал специальный приказ, в котором высоко оценил боевые действия войск Ленинградского фронта. За успешный прорыв обороны им была объявлена благодарность. Москва салютовала доблестным воинам.

12 июня Ставка Верховного Главнокомандования в директиве констатировала: «Наступление войск Ленинградского фронта на Карельском перешейке развивается успешно. Противник расстроен, ему нанесены тяжелые потери, и сопротивление его ослаблено. Войска фронта имеют превосходство над противником. Все это создает благоприятные условия для дальнейшего развития наступления»[51]. При этом было приказано 18–20 июня овладеть Выборгом.

До Выборга оставалось по прямой еще 90 километров.

Острие наступательного клина 21-й армии уперлось в особо мощный узел обороны в районе Кивеннапы: там было 48 железобетонных дотов, по 12 на каждый километр. Огневые точки умело вписаны в разветвленную систему рвов, траншей, рядов, надолб. Маннергейм, видимо разгадав, что именно здесь, в центре наступления 21-й, — направление главного удара, начал стягивать против 30-го гвардейского корпуса генерал-лейтенанта Н. П. Симоняка свои резервы. Разведка доложила, что в этот район движется 18-я пехотная дивизия, части танковой дивизии «Лагус», а с Карельского фронта перебрасывается 4-я пехотная дивизия.

Как в этих условиях выполнить приказ Ставки к 20 июня взять Выборг? Продолжать развитие наступления в полосе 30-го гвардейского? Но тогда необходимо сделать паузу для подготовки прорыва второй полосы. А это значило бы невыполнение приказа Ставки, не говоря уже о значительных потерях в людях. Кроме того, это были бы действия по схеме, которую командующему войсками Ленинградского фронта навязывает Маннергейм. Нет! Надо перехитрить этого заносчивого, уверовавшего в свой стратегический талант маршала.

Мне говорили, что Леонид Александрович Говоров провел мучительную бессонную ночь, прежде чем принять решение. Главный удар следует наносить вдоль побережья Финского залива, осуществив молниеносный, неожиданный, а следовательно, ошеломляющий для противника маневр.

В центре 21-й армии Маннергейм видит гвардейский корпус генерала Симоняка. Николая Павловича Симоняка он знает. Этого динамичного, настойчивого и бесстрашного советского генерала остановить не так-то просто. Поэтому финский главком и стягивает сюда свои резервы. Но на сей раз главный удар будет наноситься на правом фланге противника. На приморском направлении вводится 108-й стрелковый корпус генерал-лейтенанта М. Ф. Тихонова, переданный 21-й армии из резерва фронта, и 110-й стрелковый корпус генерал-майора А. С. Грязнова, выделенный нам же Ставкой из своих резервов. Здесь отлично помогает Краснознаменный Балтийский флот. В ночь на 13 июня генерал армии Л. А. Говоров перебрасывает туда же 3-й артиллерийский корпус прорыва генерала Н. Н. Жданова. В полосе осуществления маневра работало 24 инженерных батальона, чтобы в спешном порядке пропустить пушки и танки.

Перенос направления главного удара, его внезапность решили все. С 14-го по 21 июня наступление развивалось с ошеломляющей быстротой. При прорыве второй полосы обороны противника плотность на направлении главного удара достигала 250 орудий и минометов на 1 километр фронта.

14 июня после мощной артиллерийской и авиационной подготовки войска фронта начали штурм второй полосы. За день наши войска при активной поддержке штурмовиков, истребителей и бомбардировщиков 13-й воздушной армии генерал-лейтенанта авиации С. Д. Рыбальченко, а также флота вклинились во вторую оборонительную полосу врага на участке шириной 12 километров. 72-я стрелковая генерала И. И. Ястребова из 109-го корпуса при поддержке танковой бригады прорвалась в укрепленный район Кутерсельня. Соединения 108-го корпуса генерала М. И. Тихонова пробивали брешь вдоль самого побережья залива, а гвардейцы генерала Н. П. Симоняка связывали неистовым штурмом узла Кивенаппа резервы Маннергейма в центре. В результате ожесточенных двухдневных боев 21-я армия прорвала вторую, самую мощную полосу обороны противника.

Генерал-лейтенант Д. Н. Гусев вот уже которые сутки не смыкал глаз. Он чутко и разумно реагирует на любое изменение обстановки, подбадривает и одновременно торопит командиров корпусов.

— Николай Павлович, — стараясь перекричать артиллерийскую канонаду, допытывается командарм у командира 30-го гвардейского корпуса, — как там у вас дела? Что? До сих пор не взяли Кивенаппы? Тихонов и Грязнов скоро возьмут Выборг, и только один вы топчетесь на месте.

И тут же:

— Доложите обстановку, Михаил Федорович. — Это на линии командир 108-го стрелкового генерал Тихонов. — Противник контратакует? А вы что, хотели, чтобы он для вас зеленые светофоры расставил по дороге на Выборг? Нет, Симоняк, наверное, раньше вас с Грязновым будет в Выборге.

При прорыве первой и второй полосы вражеской обороны советские воины проявляли массовый героизм, смекалку и находчивость. В штурм многочисленных железобетонных дотов они вкладывали опыт всех предыдущих боев. Особенно совершенной была тактика действий штурмовых отрядов. Теперь это уже были не мелкие группы, а целые роты и батальоны. Пехотинцы молниеносно сметают взрывчаткой гранитные надолбы, «кошками» подрывают минные поля, самоходные орудия били по амбразурам дотов и бронекуполам прямой наводкой с самых коротких дистанций. А саперы тем временем подтаскивали взрывчатку, чтобы вместе с огнеметчиками покончить с гарнизонами дотов, если они не будут сдаваться. В глубину обороны противника прорываются танки с десантами на броне для захвата мостов и дорог.

Сначала попадались одиночные пленные, а теперь в направлении к Ленинграду уже двигались колонны сдавшихся финнов по 20–40 человек.

Наши бойцы улыбаются:

— Мечтали о Ленинграде? Пожалуйста! Увидите его, но только как пленные.

Каждый день рождал героев. Наводчик орудия 1309-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка комсомолец сержант В. Р. Николаев уничтожил 4 пулеметные точки и около 40 солдат и офицеров противника. Он был дважды ранен, но не ушел с поля боя, продолжая поддерживать огнем своего орудия наступавших бойцов 45-й стрелковой дивизии генерал-майора И. В. Панина. Владимиру Романовичу Николаеву было присвоено звание Героя Советского Союза.

Армейская газета ежедневно публиковала материалы под рубрикой «Равнение на героев». Прошло много времени, но до сих пор в памяти остались фамилии героев. Капитан Ведмеденко… Его батарея блокировала мощнейший дот и уничтожила его вместе с гарнизоном. Старший лейтенант Золотов… Он заменил погибшего командира роты и успешно руководил боем при овладении сильно укрепленным поселком.

Настоящими вожаками масс были коммунисты и комсомольцы. Политорганы и политработники полков, батальонов оперативно откликались на горячее желание воинов вступить в партию, добивать ненавистного врага, уже будучи коммунистами. Несмотря на потери, число их в ротах, батальонах и полках не уменьшалось, К началу наступления, к примеру, в дивизиях гвардейского корпуса генерала Н. П. Симоняка было по 2200–2300 членов и кандидатов в члены ВКП(б) и по 1500–1700 комсомольцев. Примерно столько же коммунистов и комсомольцев сражались и в других соединениях армии. И это была, конечно, могучая организующая и вдохновляющая сила.

Хочется сказать доброе слово о наших воинах-девушках. Они воевали как снайперы, санинструкторы, повара и даже наводчики орудий. Особенно много пришлось потрудиться девушкам-санинструкторам и санитаркам. Особенностью боев среди гранитных глыб является то, что количество раненых здесь значительно больше, чем в обычных условиях. Ранят ведь не только пули, осколки снарядов и мин, но и гранитное крошево. И хрупкие, худенькие, слабосильные на первый взгляд девчата без устали под огнем выволакивали на плащ-палатках раненых с поля боя.

Вот белокурая санитарка, выбиваясь из сил, тащит на плащ-палатке раненного в живот капитана-артиллериста. Офицер видит, как ей трудно, но не в силах помочь. Он страдает, пот крупными каплями выступил на его лбу, и все же, когда санитарка остановилась на минутку, чтобы передохнуть, спрашивает слабым голосом:

— Как тебя зовут, сестренка?

Девушка вроде бы опешила, несколько мгновений смотрела растерянно на капитана, потом спохватилась:

— Да Галей меня зовут! — И ругнулась: — Фу ты, чертовщина какая… Даже собственное имя едва не забыла…

Печатные органы Ленинградского фронта уже после взятия Выборга облетела весть о случае, который в мирное время был бы, видимо, опубликован под рубрикой: «Происшествия». Во время наступления рядовой Дмитрий Ерофеев был тяжело ранен в обе ноги. Двигаться не мог. Случилось это в лесной чаще на второй полосе обороны финнов. Вокруг ни одной живой души. Ерофеев звал на помощь, стрелял вверх из винтовки, автомата, но никто не откликался. Переползая на руках по местности, где проходили бои, он отыскивал себе консервы, хлеб и даже спирт. В разрушенном финском доте боец обнаружил целый склад продовольствия. Что пережил за две недели этот человек, раненный и, казалось, всеми покинутый, один в лесу, страдая от физической боли и одиночества, трудно сказать. Его обнаружила только похоронная команда.

Врачи не верили, что Ерофеев выживет, удивлялись, как он до сих пор еще не умер от гангрены. Но, видимо, железное здоровье бойца, его закалка и воля помогли ему преодолеть недуг. Он выжил.

Я был в госпитале и видел Дмитрия Ерофеева. Спокойный, будничный голос. О случившемся он говорил как о чем-то рядовом, повседневном, будничном. Надо, мол, было выдержать все — и выдержал. Подумалось тогда: как многолика все-таки сила духа человека, его мужество, его нравственная красота!

* * *

На рассвете 15 июня командир 109-го корпуса генерал И. П. Алферов доложил в штаб армии, что ночью противник начал отход. Командующий армией Д. Н. Гусев, оценив обстановку, приказал 1-й танковой бригаде повернуть на Приморское шоссе с целью окружения укрепленного узла Мятсякюля, где противник был скован действиями соединений 108-го стрелкового корпуса генерала М. Ф. Тихонова. В свою очередь обо всем этом он доложил командующему фронтом.

Генерал армии Л. А. Говоров со своим испытанным штабом уже разгадал замысел Маннергейма. Прошляпив вторую полосу обороны, Маннергейм решил оттянуть весь 4-й армейский корпус к Выборгу для его обороны и укрепления третьей оборонительной полосы. Более того, он стремился уплотнить боевые порядки 4-го армейского корпуса за счет частей своего 3-го корпуса, который он намеревался вывести из-под удара 23-й армии генерала А. И. Черепанова на труднопреодолимый водный рубеж Вуоксы. Кто был на этой озерно-речной системе, тот знает, что по сложности преодоления она стоит не одного укрепленного района, а нескольких. Поэтому Леонид Александрович приказал командующему 23-й армией генерал-лейтенанту А. И. Черепанову форсировать расширение прорыва 21-й армии, «сматывая» оборону противника в сторону Ладожского озера. Надо было во что бы то ни стало отсечь 3-й армейский корпус противника, действующий против 23-й армии, от Вуоксы.

Однако 23-я армия поставленную задачу не смогла выполнить. Сказалась, видимо, длительная окопная неподвижность войск и штабов. Они не только не опережали финнов и не сворачивали их оборону вправо, в сторону Ладоги, но даже отставали от отступающего противника. 23-я почти все время обороняла Ленинград на Карельском перешейке и выполнила эту задачу очень хорошо. Но теперь, когда настало время стремительного наступления, армия оказалась, как говорится, тяжеловатой на подъем.

— В обороне ты гож, а в наступлении не гож, — с нажимом говорил Л. А. Говоров генералу Черепанову, вызвав его на НП фронта. — Вся надежда на двадцать первую, — то ли про себя, то ли обращаясь к А. А. Жданову и М. М. Попову, спокойно добавил он.

…До Выборга еще оставалось 70 километров. Однако враг был сломлен. Он потерял в течение пяти дней две, казалось бы, неприступные полосы обороны. Случаев такого стремительного прорыва мощной оборонительной линии история военного искусства знает немного. Маннергейм, между прочим, на весь мир заявил, что если только советские войска дерзнут прорвать линию, то он устроит им новый Верден. Для устрашения наших бойцов финские самолеты разбрасывали листовки, в которых расписывали во всех цветах радуги неприступность линии Маннергейма. Как уже говорилось, она действительно была оборудована по последнему слову военно-инженерного дела. Но первоклассная боевая техника советских войск, героизм и самоотверженность бойцов и командиров, их тактическое мастерство оказались сильнее, чем «неприступная» финская оборона. Маннергейм с его хваленой линией, как оказалось, сел в лужу.

Теперь борьба уже носила характер преследования, разгрома арьергардов противника. 16 и 17 июня части 21-й армии продвинулись на 30, а 18 июня — на 25 километров.

День 18 июня был радостным для 21-й армии и всего Ленинградского фронта. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР командующему войсками фронта генералу армии Л. А. Говорову было присвоено звание Маршала Советского Союза, а члену Военного совета фронта А. А. Жданову и командующему 21-й армией Д. Н. Гусеву Совет Народных Комиссаров присвоил звание генерал-полковника.

Прочитав телеграмму об этом, Леонид Александрович ни одним движением мускулов на лице не выдал своих чувств.

— Это потом, а сейчас доложите обстановку, — сказал генералу Гусеву своим обычным глуховатым баском командующий фронтом.

За последние дни он заметно осунулся. Говорова мучили гипертонические головные боли, и он чаще обычного прибегал к таблеткам, а в минуты отдыха принимал горячий душ.

— Войска на подходе к третьей линии обороны финнов, — доложил Дмитрий Николаевич. — Сегодня впервые появились немецкие бомбардировщики Ю-восемьдесят восемь и истребители ФВ-сто девяносто. По данным разведки, в Хельсинки прибывают немецкие пехотные и артиллерийские части… Со свирско-петрозаводского направления на Выборг перебрасываются еще одна дивизия и бригада, а также штаб пятого армейского корпуса…

Тогда нам еще не было известно, что в этот же день, 18 июня, вопрос о катастрофическом положении на фронте обсуждался на заседании правительства Финляндии. Начальник финского генерального штаба Хейнрикс обратился в гитлеровскую ставку с просьбой выделить на помощь ему 6 дивизий. Маннергейм заверил Гитлера, что его войска остановят Красную Армию на линии Выборг, Вуокса. Но эти заверения Маннергейма уже не имели никакой цепы. Не смогла спасти положения и переброска немецких войск, численность которых оказалась незначительной, в этот район. Было поздно.

Чтобы сохранить стремительность наступления, маршал Говоров ввел на выборгском направлении последний резерв — 168-ю (командир полковник П. И. Ольховский) и 265-ю (командир полковник Ф. И. Андреев) стрелковые дивизии 110-го корпуса генерала А. С. Грязнова. Теперь на Выборг устремились 8 соединений трех стрелковых корпусов при непрерывной мощной поддержке 13-й воздушной армии генерала С. Д. Рыбальченко и артиллерии. Краснознаменный Балтийский флот вел борьбу за острова в Выборгском заливе. 19 июня 21-я армия с ходу прорвала третью полосу обороны финнов. 20 июня Выборг усиленно бомбила советская авиация. На его окраинах уже дрались полки 90-й дивизии генерал-майора Н. Г. Лященко и танкисты бригады полковника В. И. Волкова. В 19.00 20 июня части 21-й штурмом овладели старинным русским городом Выборг. Николай Григорьевич Лященко стал его первым комендантом.

Это была выдающаяся победа. За 11 дней боев войска 21-й армии прорвали мощнейшую оборону противника.

Боевые действия на Карельском перешейке продолжались еще в течение трех недель. 21-я армия продвинулась на северо-запад от Выборга на 10–12 километров. 11 июля 1944 года по приказу Ставки Ленинградский фронт перешел к обороне.

Коммунистическая партия и Советское правительство высоко оценили боевые действия войск Ленинградского фронта. 48 соединений и частей получили почетное наименование «Ленинградские» и «Выборгские». 69205 воинов были награждены орденами и медалями. 27 человек удостоились звания Героя Советского Союза.

Нанеся огромные потери финской армии в Выборгской и Свирско-Петрозаводской операциях и отбросив ее к государственной границе, Советские Вооруженные Силы создали предпосылки для ускорения вывода Финляндии из войны. И, как известно, 4 сентября финское правительство заявило о своем разрыве с фашистской Германией.

В 8 часов утра 5 сентября боевые действия в Карелии были прекращены. А 19 сентября 1944 года в Москве состоялось подписание Соглашения о перемирии. Финляндия обязалась отвести свои войска за линию советско-финляндской границы 1940 года и разоружить германские вооруженные силы, находящиеся на ее территории.

Соединения 21-й армии блестяще выполнили свою задачу в Выборгской операции, и перед ней были поставлены новые задачи.

Глава девятая

Нас ждут в Прибалтике

На восстановленной советско-финляндской границе появились пограничные столбы. Части армии сдавали границу под охрану воинов в зеленых фуражках.

— Ну вот, — сказал в шутку командарм Д. Н. Гусев, — остались мы теперь безработными.

«Без работы», однако, армия была недолго. Буквально на второй день после заключения перемирия в штаб армии прибыли командующий фронтом Маршал Советского Союза Л. А. Говоров, член Военного совета генерал-полковник А. А. Жданов и начальник штаба фронта генерал-полковник М. М. Попов. Новенькие маршальские погоны, отливавшие золотом, не придали суровому лицу Леонида Александровича ни выражения торжественности, ни оттенка горделивости, что обычно появляются в подобных ситуациях даже у очень серьезных и очень высокопоставленных людей. Маршал Говоров в этом смысле был, как говорится, не от мира сего.

— Поздравляю с успешной операцией, Дмитрий Николаевич, — как-то буднично, вроде бы мимоходом сказал командующий фронтом, здороваясь с Д. Н. Гусевым, и, помолчав немного, добавил: — И с присвоением звания генерал-полковника.

— Спасибо, товарищ командующий. Разрешите и вас поздравить с присвоением высокого звания Маршала Советского Союза.

— Благодарю… Но речь не об этом. Пригласите-ка весь руководящий состав управления армии…

Говоров, открывая совещание, сообщил о том, что 21-я армия по приказу Ставки передается в распоряжение 3-го Белорусского фронта. Ей предстоит совершить тысячекилометровый марш в район Мариямполя, где и получить боевую задачу от командования фронта.

«Марш в 1000 километров!» Эта мысль обожгла мозг, как ударом тока. 1000 километров по бездорожью в распутицу, скрытно от противника. Невероятно трудная задача!

В составе армии оставались все части и соединения, за исключением 3-го артиллерийского корпуса прорыва. На подготовку к маршу давалось только три дня.

— Не скрою, — сказал в заключение Л. А. Говоров, — мне и Военному совету не хотелось бы расставаться с лучшей армией фронта, с командованием объединения корпусов и дивизий. Но приказ Ставки для нас закон. Командующему армией подготовить войска к маршу в указанный срок. О готовности доложить.

— Мы с вами, — сказал, обращаясь к собравшимся генералам и офицерам, А. А. Жданов, — пережили горечь утрат и радость побед, выдержали блокаду Ленинграда, восстановили границу. И где бы ни пришлось вам воевать, высоко несите честь и славу защитников города Ленина, громите ненавистного врага так, как били его на Карельском перешейке. Главное — успешно, своевременно и без потерь совершить марш. Учтите: в бою враг один, а на марше много. Врагами на маршруте могут стать бездорожье, непогода, нерасторопность и нераспорядительность в любых звеньях руководства. Всеми формами партийно-политической работы необходимо добиться высокого понимания каждым своей ответственности за то, чтобы вовремя в полном составе и боевой готовности прибыть к месту назначения.

Затем генерал М. М. Попов довел до Военного совета распоряжение Ставки. Переброску войск предлагалось совершить комбинированным способом: стрелковые соединения — походным маршем, а танки, артиллерию — на тракторной тяге, наиболее тяжелую боевую технику — по железной дороге.

На все нам отводилось двадцать суток. В среднем по пятьдесят километров в день!

Все закипело в соединениях армии. За три дня предстояло завершить множество дел. Штабу армии надо было определить железнодорожные станции и подготовить их к погрузке танков и тяжелой артиллерии, составить график и расчет движения войск, распределить между дивизиями маршруты, сообразуясь с местностью, точно определить место привалов, проверить их санитарное состояние (ведь там недавно прошли кровопролитные бои), наметить пункты пополнения горючим, решить проблемы обеспечения питанием и фуражом, разведать дороги и имеющиеся вблизи них колодцы, а главное — обеспечить скрытность перегруппировки войск.

На войне штабы, как правило, работали ночью. И в этом есть глубокая закономерность. Чем больше штаб армии, корпуса, дивизии и даже полка сделает в темное время суток, тем больше у бойцов останется времени для реализации выработанного решения в дневное время. Это отлично понимали такие опытные штабные работники, как командарм генерал-полковник Д. Н. Гусев, начальник штаба армии генерал-лейтенант Т. К. Буховец, начальник тыла генерал А. А. Самсонов. При штабе армии была создана специальная группа, которая доводила вырабатываемые решения до штабов корпусов и дивизий еще до готовности общего письменного приказа, который высылался после. В отношениях между штабом армии и нижестоящими штабами выработалась та необходимая степень доверия, которая позволяла не тратить время на формальности и оперативно решать очередные вопросы.

Уже на второй день после получения приказа армейский график марша был получен в войсках, и вскоре были высланы корпусные и дивизионные рекогносцировочные группы в составе представителей общевойсковых штабов, артиллеристов, офицеров инженерной службы, связи, тыла, политработников. Они на месте определяли потребности в различных средствах для обеспечения нормального движения колонн.

Партийно-политическая работа в наступлении, в обороне… А теперь на марше… Новые, непривычные задачи, выполняемые частями, рождали и новые формы воздействия на бойцов и командиров. Но было и много постоянно используемых общих видов работы. В частности, хотелось сказать вот о чем. Все мы хорошо знаем, что люди очень чутки к нравственному смыслу любого дела, которое им предлагается. Согласитесь, что каждый воин, идущий на смерть, имеет святое право спросить, во имя чего он пойдет на самопожертвование.

Вот на этот вопрос и призвана ответить партийно-политическая работа. Любая воинская деятельность — разведка в тылу противника или марш к фронту, участие в яростной атаке или отражение танковой атаки врага, доставка донесения в штаб или, наконец, выпуск боевого листка — должны приобрести для бойца особый смысл. Тогда осознанное выполнение задания будет возвышать воинов в их собственных глазах, только тогда они по-настоящему почувствуют себя ответственными за порученное дело и будут проявлять творчество и отвагу.

Ведь идея — это не заученная истина, которую человек при случае может произнести. Это боль сердца за правду, за истину. Идея защиты матери, отца, близких, своего народа, своей социалистической Родины — одна из самых возвышенных. И очень важно для политработника любого ранга, решая сотни повседневных дел, не потерять из виду главное, что может и должно владеть чувствами бойца, именно сейчас важно найти слова высокие и простые, душевные и искренние для донесения необходимой идеи до его сознания и сердца.

Люди на время отрываются от фронта… Главное — зажечь в них стремление быстрее, организованнее провести марш и продолжать борьбу с ненавистным врагом. Воины будут идти по местам недавних боев. Надо сделать так, чтобы те разрушения, то человеческое горе, которое оставили фашисты после себя, испепеляли сердца бойцов и командиров священной ненавистью к захватчикам, звали их к мщению.

Но как это наиболее впечатляюще довести до сознания воинов? Как идеи превратить в материальную силу? Как добиться, чтобы идея пронизывала все, даже их самые мелкие повседневные дела? Задача командирам поставлена, совещание с начальниками политотделов дивизий проведено. Теперь надо всем, от командарма до командира роты, идти в красноармейские массы. Ничто не может заменить личного общения с воинами.

— Как дела, бронебойщики? — спросил я у группы воинов, чистивших противотанковые ружья.

— Были дела, товарищ полковник. А сейчас нет никаких дел, одна маета…

— Как так?

— Да так: почистим вот ружья — и дело с концом.

— Но нам же предстоит тысячекилометровый марш. Это ведь не шутка!

— Да, тысяча километров — это, конечно, много. Но однообразное занятие, товарищ полковник. Топай изо дня в день, как верблюд.

— Ну, нет! Марш — сложная штука.

И мне пришлось обстоятельно поговорить о предстоящем марше как о сложной и ответственной боевой задаче.

— Сущая правда, товарищ полковник, — вмешался в беседу пожилой красноармеец, надевая чехол на ПТР. — Помню, отступали мы в сорок втором из-под Ростова…

— Опять Богуш завел свою шарманку об отступлении из-под Ростова, — с досадой произнес приятной наружности блондин с медалью «За отвагу» на груди.

— А ты бы помолчал, когда дело говорят, — оборвал бронебойщик сослуживца. — А еще бывалый человек… Да… Так вот, отступали мы, значит. Дружок у меня был, Сорокин Иван. Добрый в общем-то был боец. Но, прямо скажем, дружен был с матушкой-ленью. Когда выпадает час-другой отдыха, пехотинцу первым делом что надо? Ноги помыть в ручье, портянки перемотать и все такое прочее. А Сорокин — нет! Разляжется, как боров, да еще и поучает других: «По правилам древних надо, чтобы все мышцы были расслаблены». А потом вижу, захромал наш Иван. «Что ты костыляешь, Сорокин?» — спрашиваю. «Да пустое. Ногу натер малость». Переночевали мы на каком-то хуторе. А наутро нога у Сорокина распухла, посинела.

— Ну и чем же все кончилось? — спросил с усмешкой блондин.

— Чем, чем… Плохо все кончилось… Танки фашистские двинулись на хутор. А Сорокин уж совсем идти не мог. Ну, спрятала его какая-то казачка. Да только потом нашлась продажная шкура, выдала его. Полевая жандармерия расстреляла и нашего бойца, и женщину… А ты, дурья башка, говоришь, что шарманка. Понимать надо!

* * *

В дни подготовки к маршу к нам в армию неоднократно приезжал А. А. Жданов. Меня всегда поражал в нем масштабный, государственный подход при рассмотрении порой самых незначительных деталей воинского быта. Помню, однажды он спросил у одного из заместителей командиров полков по тылу:

— Доложите, товарищ майор, как у вас в части осуществляется подгонка обмундирования.

— Стараемся, товарищ генерал, — отчеканил интендант. — Красноармейцы в бою, известно, любят, чтобы обмундирование было попросторнее.

— Вот-вот, — строго заметил Андрей Александрович. — И у вас так же, как у других. Обмундирование попросторнее, то есть, как правило, на рост, а то и на два побольше. А знаете, что это значит? Это значит, надо дополнительно выпускать миллионы метров материала. А страна и так работает на нужды фронта с большим напряжением. Кроме того, личный состав ходит в каких-то балахонах, а не в форменном обмундировании. — И, обращаясь уже ко мне, А. А. Жданов заметил: — Я прошу, товарищ Мальцев, навести в этом вопросе порядок. Это непозволительная бесхозяйственность!

Выполняя указания члена Военного совета фронта, командиры, политработники, хозяйственники много поработали, проверяя и подгоняя обмундирование и обувь. Старшины рот провели с красноармейцами, особенно с молодыми, беседы о режиме и правилах длительных пеших переходов. Врачи и медсестры организовали занятия по правилам личной гигиены во время марша.

Много внимания мы уделяли подготовке и ремонту транспорта, в том числе гужевого. При осенней распутице конная тяга была незаменима.

— Не армия, а Запорожская сечь, — не то сердясь, не то шутя, говорил генерал-полковник Д. Н. Гусев. — Везде строгают, куют, стучат молотками, визжат пилы, натягивают брезент на повозки…

Накануне выступления во всех частях и подразделениях были проведены беседы, в которых разъяснялись задачи на предшествующий марш, правила поведения в пути, значение маскировки.

Строго запрещалось пользоваться осветительными приборами, включать ночью фары автомобилей, разводить костры. Ротные кухни было приказано топить только сухими дровами, дающими мало дыма. Две трети средств противовоздушной обороны всегда оставались в готовности к действию. На автомобилях и повозках были установлены на треногах пулеметы ДШК и английские авиационные спаренные установки «Кольт-Браунинг». Но стрелять разрешалось только в случае прямого нападения авиации противника.

Для управления на марше была образована специальная группа во главе с начальником оперативного отдела штаба армии. Она информировала Военный совет о ходе марша и передавала распоряжения командования штабом корпусов и дивизий. Для этого использовались только подвижные средства. Радиопереговоры строжайше запрещались. Кроме того, была создана группа из работников политотдела армии, которая изучала политико-моральное состояние передвигающихся войск, поддерживала связь с местными партийными и советскими органами и передавала необходимые распоряжения Военного совета по ведению партийно-политической работы.

* * *

Почти месяц в пути. Колонны корпусов и дивизий растянулись до 100 километров. Вести партийно-политическую работу было очень трудно, но все же мы сумели организовать доставку в части и подразделения газет, писем. С этой целью были использованы самолеты У-2. На привалах с воинами проводились беседы об обстановке в стране, на фронте. Особенно нас интересовало положение дел на 3-м Белорусском, в состав которого направлялась наша армия. Все командиры и политорганы следили за физическим и политико-моральным состоянием бойцов, проявляли заботу о своевременном питании, замене обуви, обмундирования. Заболевших или ослабевших в пути подвозили, ежедневно вели строгий учет личного состава, тщательно следили за светомаскировкой. Но главное было в том, что мы сумели довести до сознания каждого красноармейца государственную важность задачи, которую он выполняет. И все считали своим личным долгом вовремя прибыть к месту назначения и скорее вступить в бой, помочь войскам 3-го Белорусского.

А войска фронта под командованием генерала армии И. Д. Черняховского за два месяца наступательных боев продвинулись с боями на запад более чем на 500 километров. Они разгромили 14 пехотных, штурмовую и 2 моторизованные дивизии противника. Враг потерял около 240 тысяч убитыми, свыше 80 тысяч немецких солдат и офицеров было взято в плен. Двенадцать раз войска 3-го Белорусского получали благодарность Верховного Главнокомандующего.

* * *

Приближаясь к фронту, мы все чаще встречали машины и повозки с ранеными. Чувствовалось, что 3-й Белорусский ведет тяжелейшие бои. Уже была слышна несмолкаемая канонада.

— По всему видно, на фронте жарко. В жизни не видел такого потока раненых, — говорил пожилой артиллерист, на ходу осматривая орудие.

— Ничего-ничего, батя, скоро мы вступим в дело, накостыляем фрицу, — успокаивал артиллериста молоденький сержант.

На автомашинах, танках, щитах орудий пестрели написанные белой краской, мелом надписи: «Даешь Восточную Пруссию!», «Даешь Кенигсберг!».

Мы требовали от бойцов скорее совершить марш, скорее вступить в бой. Скорее! И он выбивался из сил, но шел. И не только шел, но и подбадривал, если нужно, товарища или журил его за оплошность. Подбадривал словом, призывной надписью на боевой технике, лихой частушкой, душевным разговором. Сближались сердца. Каждый отвечал за выполнение своего долга. Кроме того, все чувствовали ответственность друг перед другом. Рождалась уверенность в себе и боевом товарище, вера в успех предстоящих боев, в победу. Скорая победа! Она овладевала массами воинов и превращалась в материальную силу, в непреодолимую, сокрушающую все силу… Рождался и распространялся среди масс тот душевный настрой, тот наступательный порыв, остановить который враг был не в состоянии.

К месту назначения армия прибыла вовремя и почти без потерь. В частях и подразделениях царило бодрое, приподнятое настроение. Марш еще больше сплотил воинские коллективы рот, батальонов, полков. Он закалил бойцов, укрепил их веру в свои силы в канун новых решительных схваток с врагом.

16 октября войска 3-го Белорусского фронта начали Гумбипненскую наступательную операцию, целью которой был выход на Государственную границу СССР, вторжение в пределы Восточной Пруссии и северо-восточной Польши и овладение городами Шталлупенен (Нестеров), Гольдап, Сувалки. Первые боевые действия в Восточной Пруссии были очень тяжелыми и кровопролитными.

20 октября члены Военного совета 21-й армии во главе с генерал-полковником Д. Н. Гусевым прибыли на доклад к командующему фронтом. Яркой звездой пронеслась по фронтам Великой Отечественной войны боевая слава молодого талантливого полководца Ивана Даниловича Черняховского. Его рост по службе был стремительным даже по понятиям военного времени: в начале войны Иван Данилович в звании полковника командовал дивизией, через год генерал-майор И. Д. Черняховский вступил в командование 60-й армией, а в середине апреля 1944 года он, теперь уже генерал-полковник, возглавлял войска 3-го Белорусского фронта. Все мы с нетерпением ждали встречи с этим замечательным человеком.

…Из-за стола с развернутой на нем оперативной картой нам навстречу вышел высокий, молодой, красивый, хорошо сложенный генерал армии с двумя Золотыми Звездами Героя Советского Союза на кителе.

— А, ленинградцы, — приветливо улыбнулся он. — Ждем, ждем вас. Рассказывайте, как добрались.

Лицо пожимавшего нам руки командующего светилось доброжелательностью и радушием. Казалось, от самого присутствия Ивана Даниловича в комнате становилось светло и празднично. Здесь же были член Военного совета фронта генерал-лейтенант Василий Емельянович Макаров, бывший секретарь Московского комитета партии, — среднего роста, крепко сбитый человек с серьезным, но мягким выражением лица. Рядом — небольшого роста, бритоголовый генерал-полковник Александр Петрович Покровский — начальник штаба фронта. По отзывам, которые мы слышали, это интеллигентнейший, в высшей степени деликатный человек. Если бы он даже не произнес ни единого слова, то и тогда в нем можно было бы угадать прирожденного штабиста, аккуратного исполнителя воли своего командующего. За плечами генерала Покровского большой опыт участия в руководстве многими армейскими и фронтовыми операциями.

И. Д. Черняховский внимательно выслушал краткий, но четкий и полный доклад командарма. Как я понял, Дмитрий Николаевич попытался вложить в него всю свою штабную культуру, весь свой опыт, умение мыслить и говорить четко, стройно и логически безупречно. И это ему удалось. Но самое главное — было о чем доложить. Армия совершила тысячекилометровый марш и тем не менее хоть сегодня была готова в бой. И самим докладом, и результатами марша командующий фронтом остался, совершенно очевидно, доволен.

— Поздравляю с успехом, Дмитрий Николаевич, — сказал И. Д. Черняховский. — Но и здесь без дела вам долго сидеть не придется. Все мы были бы очень рады расспросить вас о Ленинграде, о прорыве блокады, о сокрушении линии Маннергейма… Да недосуг… Приступим к делу. — И тут же командующий, тщательно формулируя свои мысли, начал вводить нас в обстановку на фронте: — Войска ведут ожесточенные бои. Несмотря на высокую концентрацию сил и средств на направлении главного удара, наступление наше протекает медленно. Противник проявляет исключительное упорство. Прорыв пограничного укрепленного района и выход подвижных частей фронта на подступы к Гумбиннену, а пехоты к реке Анграпа переполошил гитлеровское командование. Оно перебросило в Восточную Пруссию танковые дивизии «Герман Геринг» и «Великая Германия», а также двадцатую и пятую танковые дивизии…

Войска главной группировки фронта, как сообщил командующий фронтом, были задержаны контратаками крупных сил танков и штурмовых орудий и до двух пехотных дивизий. С вводом в сражение 28-й армии генерала А. А. Лучинского поворота в его ходе не наступило.

— Вы успешно штурмовали и прорвали линию Маннергейма, — сказал генерал армии И. Д. Черняховский, — вам, видно, доведется окончательно прорвать и пограничную оборонительную линию в Восточной Пруссии. Я предлагаю, Дмитрий Николаевич, ввести вашу армию в стыке между одиннадцатой гвардейской и тридцать первой. Именно здесь, на левом фланге, у генерала Галицкого, наметился наибольший успех. Жмите вперед без оглядки. Кузьма Никитович Галицкий — надежный сосед, он не подведет… На подготовку к вводу армии в сражение — двое суток. Хватит? Если и не хватит, больше дать не могу. Все ясно?

— Ясно, товарищ командующий! — отчеканил Гусев. — Разрешите выполнять приказ?

— Выполняйте! — официально сказал И. Д. Черняховский.

Мы уже готовы были выйти, но командующий вдруг взглянул на часы и громче обычного сказал:

— Батюшки! Уже четыре часа, а мы с Александром Петровичем еще даже не завтракали. Всем, и ленинградцам в том числе, — в столовую. Хорошие были бы мы хозяева, Василий Емельянович, — обращаясь к Макарову по дороге в столовую, продолжал И. Д. Черняховский, — если бы не накормили ленинградцев. Люди ведь блокаду перенесли, такие лишения.

— Что-то по ним не видно, — отшутился член Военного совета.

За столом мы убедились, что Иван Данилович был очень остроумным и веселым собеседником. Он знал бесчисленное множество смешных фронтовых историй и умел их подать с мягким украинским юмором.

Генерал И. Д. Черняховский был самым молодым и одним из талантливейших командующих войсками фронта, а поэтому привлекал к себе всеобщее внимание. Иван Данилович был от природы одаренным человеком, он, как говорят в народе, всем взял. В нем счастливо сочетались живой ум, неистощимая энергия, решительность, могучая воля. Черняховский умел быстро оценить обстановку и увидеть в ней главное, наиболее существенное. На детали он почти не обращал внимания, а если и обращал, то лишь привлекал к ним внимание нижестоящих командиров. Решения генерала всегда отличались оригинальностью и большой смелостью, основанной на глубоком знании дела и тщательном расчете. В Белорусской операции И. Д. Черняховский как бы повторял образцы своего творчества, показанные на примере действий 60-й армии, но в более серьезных масштабах. Иван Данилович был очень уверенным в себе, мужественным человеком. Это видели все. Но Черняховский никогда, ни одним штрихом не подчеркивал своих качеств. Он всегда оставался самим собой.

Авторитет генерала И. Д. Черняховского в войсках был огромен. Его везде встречали с большой радостью. А появлялся командующий всегда там, где было труднее, и часто — может быть, и без особой надобности — лез, как говорится, в самое пекло. Безо всякой охраны он мотался на своем «виллисе» из одной части в другую, на маршах по нескольку километров шел пешком рядом с бойцами, беседуя с ними.

Бывало, спросит по-свойски:

— Как дела, гвардия?

А «гвардия» — небольшого роста, курносый, веснушчатый красноармеец лет восемнадцати.

— Дела отличные, товарищ генерал, — шустро отвечает боец. — А вот выкурим фрицев из Восточной Пруссии — будут еще лучше…

— Дело говоришь, парень! — подбадривает гвардейца командующий. — Стало быть, будем вместе выкуривать фашистов.

Лицо красноармейца расцвечивается широкой улыбкой. Он смотрит на высокого, стройного человека в генеральской фуражке и кожаном реглане без погон и проникается к себе уважением, сам себе кажется таким же сильным, большим и красивым, как Черняховский.

«Солдатское радио» распространяло об Иване Даниловиче настоящие легенды.

— Веду я, значит, машину с боеприпасами, — рассказывает бывалый, по всему видно, старшина. — Дело, сами понимаете, срочное. Дорожка фронтовая… Как ни изворачивался, засел. И засел, откровенно скажу, капитально. Вдруг откуда-то появляется шальной танк. Стал я на середине дороги и думаю: «Либо трупом лягу, либо остановлю танк и вытащу машину». А он прет прямо на меня и только шагах в трех остановился. Вылезает из башни танкист и спрашивает таким, знаете, приятным баритоном: «Тебе что, служивый, надо?» «Друг, — отвечаю, — помоги машину вытащить. Там, понимаешь, ребята от немецких танков никак не отобьются, а я засел в этой проклятой луже». «Да мне, — начинает отговариваться танкист, — будто бы и некогда тебя вытаскивать». «Ах ты, — говорю, — железная твоя душа! — Ну, и другие, приличествующие подобному случаю слова употребляю. — Там ребята головы кладут, а тебе некогда. Давай подгоняй танк к машине, иначе я тебя живым отсюда не выпущу».

Танкист послушался меня, подсобил вытащить машину, а когда отцепил трос, спросил: «А ты кто такой будешь, что так зло кричишь?» «Гвардии старшина Коноплев я, — говорю, — а ты небось тоже не генерал, коль танком, а не дивизией управляешь». «Ты угадал, старшина… Не дивизией, а фронтом управляю. Черняховский я…» Сказал он это и юркнул снова в башню.

Ну, пока я сообразил, что к чему, танк скрылся за поворотом лесной дороги. Такой вот у нас командующий! Он полное понятие имеет о нашем солдатском труде, — заключил старшина.

Правда это была или выдумка, не знаю. Но этот эпизод почти целиком перекочевал в кинофильм «Во имя жизни на земле».

Весть о ранении и смерти генерала армии И. Д. Черняховского 18 февраля 1945 года тяжелой болью отозвалась в сердцах бойцов, офицеров и генералов, знавших Ивана Даниловича, всех советских людей. Единственный снаряд упал недалеко от «виллиса» командующего фронтом, когда он ехал в 3-ю армию. В машине было пять человек: командующий, его адъютант, шофер и два автоматчика. Никто из сопровождавших генерала армии не получил ни единой царапины. Не была повреждена и машина. Смертельно ранило только командующего.

Узнав подробности гибели Ивана Даниловича, я подумал: если бы Черняховский прислушался к совету командарма 3-й генерала А. В. Горбатова и не поехал по дороге, которая простреливалась противником, если бы он пользовался для передвижения бронетранспортером, как это предписывалось командующим фронтов, если бы… Но тогда Черняховский не был бы Черняховским…

…Но это было спустя четыре месяца.

А сейчас за столом Иван Данилович, бодрый и жизнерадостный, продолжал обсуждать с генералом Д. Н. Гусевым вопросы, касающиеся наиболее рационального использования сил нашей армии в начавшейся операции.

Однако принять участие в разгроме фашистской группировки в Восточной Пруссии нам не довелось.

21-я армия, рекогносцировочные группы которой уже изучали местность предполагаемого ввода в бой, получила новую задачу: отбыть в распоряжение командующего 1-м Украинским фронтом Маршала Советского Союза И. С. Конева.

Опять срочные сборы, опять марш.

В армии приказ, тем более в военное время, — закон. Приказ свят, он — не тема для дискуссий. На этом держится весь армейский уклад жизни. Задача всей партийно-политической работы — обеспечить наиболее эффективное выполнение приказа. А для этого необходимо вовремя создать соответствующий психологический климат.

— Не могу понять, чем вызвана такая переброска армии, — недоумевал даже многоопытный командующий армией генерал-полковник Д. Н. Гусев.

А что говорили красноармейцы, сержанты, офицеры?

— Видно, остаток войны так и придется проболтаться в тылу, — сетовал с горечью за обедом пожилой боец.

— Понимают ли они там, наверху, что значит совершить марш на тысячу километров? И тут же еще на восемьсот? — сокрушался молоденький сержант.

— Да, перебрасывать такую массу боеспособных войск с севера на юг — это не дело, — заключает тоном опытного стратега третий боец. — Видно, что-то там недоучли…

…Успех партийно-политической работы немыслим без знания основ психологии личности, коллектива. Важнейшее качество политработника — умение установить теснейшую связь с массами воинов, постоянно ощущать пульс жизни коллективов, внимательно изучать их психологический настрой и уметь учитывать в воспитательной работе. Исключительно важно для командира и политработника понимать природу коллективного настроения: с одной стороны, его социальную обусловленность, а с другой — большую побудительную силу, его, если можно так выразиться, заразительность, подвижность. И, самое главное, надо уметь управлять этим настроением. Опытный политработник знает, что как положительные, так и отрицательные настроения солдатских масс возникают, как правило, в условиях крутых поворотов в ходе боевой деятельности или самого боя.

Надо было срочно преодолеть этот неприятный момент психологического недоумения, недовольства, непонимания ситуации, вызванных резким поворотом событий. А реальная обстановка сложилась под влиянием многих, очень многих обстоятельств, как это бывает только на войне.

Гитлеровское командование отдавало себе отчет в том, какое впечатление произведет на немецкий народ вторжение советских войск в Восточную Пруссию, и предприняло все меры, чтобы не допустить этого.

Как известно, Гумбинненская операция завершилась 27 октября весьма скромными успехами. Для успешного проведения Восточно-Прусской операции целиком необходимы, видимо, усилия нескольких фронтов, а также длительная всесторонняя подготовка. А пока она будет вестись, было решено 21-ю армию использовать на 1-м Украинском фронте.

Как только об этом стало известно, мы немедленно использовали мотивы переброски армии как главный козырь для создания у личного состава необходимого психологического настроя. Наше место там, где сейчас, сегодня идут решающие бои! Во имя того, чтобы получить право добить фашистского зверя в его собственном логове, стоит преодолеть любые трудности! Это ведь высшая честь для бойца — пройти победителем по земле поверженного противника! А дойти до Берлина? Кто не мечтал об этом! И все это возможно, если мы, уже опытные и испытанные походом, совершим успешно еще один, такой важный бросок!

Глава десятая

К победному маю

…Марш из Литвы в район города Жешува, который проходил по территории Польши, 21-я армия совершила успешно.

Шел к концу славный 1944 год, который вошел в историю Великой Отечественной войны как год великих побед. Завершилось освобождение советской земли от немецко-фашистских захватчиков. Государственная граница СССР, вероломно нарушенная гитлеровцами в июне 1941 года, была восстановлена на всем протяжении от Баренцева моря до Черного.

Выполнив патриотический долг перед своим народом и родной партией, Красная Армия приступила к выполнению долга интернационального — оказанию помощи народам Юго-Восточной и Центральной Европы в их освободительной борьбе. Гитлеровские захватчики были изгнаны из Румынии, Болгарии, значительной части Польши, большей части Венгрии, Югославии и Словакии.

Сокрушительные удары, нанесенные Советскими Вооруженными Силами войскам Германии и ее сателлитов, привели коалицию фашистских государств к краху; при этом вооруженные силы Болгарии и Румынии, начиная с сентября 1944 года, плечом к плечу с Красной Армией вели боевые действия против гитлеровских полчищ.

В 1944 году разгрому подверглись все группы армий фашистского фронта. Немецкая армия лишилась в летне-осенней кампании более полутора миллионов человек, 6700 танков, 28 тысяч орудий и минометов, более 12 тысяч самолетов[52]. Такие потери для гитлеровской Германии были невосполнимы.

Выдающиеся победы Красной Армии на советско-германском фронте, а также усиление национально-освободительного движения в странах Западной Европы, особенно во Франции и Италии, вынудили правящие круги США и Англии поторопиться с открытием второго фронта в Европе. «После потерь, понесенных в летне-осенней кампании 1944 года, — свидетельствует К. Типпельскирх, — и после того, как союзникам удалось осуществить вторжение, предпосылок для успешного ведения даже оборонительных действий у немецкой армии не осталось совершенно… Общая обстановка на всех театрах войны приближалась к той, которая сложилась в начале июня 1940 года во Франции: в военном отношении она была непоправимой»[53].

Итоги 1944 года показали, что Красная Армия выросла в грозную силу, превосходившую врага во всех отношениях.

По всему чувствовалось — приближается конец войны. Победоносное наступление Красной Армии и целенаправленная партийно-политическая работа вызвали у воинов всеобщее воодушевление. Каждый из них стремился как можно скорее прибыть на Сандомирский плацдарм и вступить в бой.

* * *

В Польше, по территории которой мы продвигались, происходило становление народовластия. 21 июля был создан Польский комитет национального освобождения. Началась новая страница в истории польского народа. Трудящиеся взяли государственную власть в свои руки. Вокруг ПКНО объединились все подлинно демократические силы Польши, боровшиеся за создание независимого демократического польского государства. Руководящей силой демократического блока страны выступила Польская рабочая партия.

В стране восстанавливались демократические свободы, осуществлялась аграрная реформа, шла национализация промышленности. В историческом манифесте, принятом 22 июля 1944 года в городе Хелме, ПКНО заявил, что Красная Армия вступила в Польшу как армия-освободительница, и призвал народ оказывать ей всемерную помощь. Дружбу с Советским Союзом манифест провозгласил основой внешней политики новой Польши. В нем подчеркивалось, что 400 лет длился период беспрерывных конфликтов между поляками и украинцами, поляками и белорусами, поляками и русскими с ущербом для обеих сторон и что сейчас в этих взаимоотношениях наступил исторический перелом. Конфликты уступают место дружбе и сотрудничеству, которые диктуются обоюдными жизненными интересами. В документе выражалась надежда, что дружба и боевое сотрудничество, начало которому положено братством по оружию польской армии и Красной Армии, перерастут в прочный союз и добрососедское сотрудничество после войны.

В свою очередь Народный комиссариат иностранных дел СССР 26 июля 1944 года заявил, что Советское правительство не преследует цели присоединения к СССР каких-либо польских земель или изменения в Польше общественного строя и что военные действия Красной Армии на территория Польши диктуются исключительно военной необходимостью и стремлением оказать дружественному польскому народу помощь в освобождении от немецкой оккупации. Все последующие события показали, что Советский Союз, искренний друг польского народа, рассматривает Польшу как суверенное, дружественное государство. 26 июля 1944 года было заключено соглашение об отношениях между Советским Главнокомандованием и польской администрацией после вступления войск на территорию Польши. В нем говорилось, что, «как только какая-либо часть освобожденной территории Польши перестанет быть зоной непосредственных военных операций, Польский комитет национального освобождения полностью возьмет на себя руководство всеми делами гражданского управления»[54]. Для установления более тесного контакта с ПКНО Советское правительство направило в Польшу своего представителя, который согласно директиве Ставки должен был наблюдать за точным и неуклонным соблюдением со стороны советских военных органов Соглашения от 26 июля 1944 года.

Коммунистическая партия Советского Союза и Советское правительство оказывали всемерную помощь молодому польскому государству в строительстве новой жизни и новой армии.

Польша для воинов 21-й армии была первым иностранным государством, на территорию которого они вступили. Поэтому во время марша мы особое внимание обращали на установление правильных, дружеских взаимоотношений с местным населением. Надо прямо сказать, что польские трудящиеся встречали Красную Армию очень радушно. На привалах жители толпами собирались вокруг красноармейцев и офицеров, сердечно приветствовали их, наперебой угощали воинов молоком, яблоками, вареной картошкой, орехами. Польские врачи, кузнецы, плотники предлагали свои услуги по оказанию медицинской помощи, ковке лошадей, ремонту повозок, женщины сами вызывались стирать бойцам обмундирование. В течение нескольких дней некоторые из наших воинов научились объясняться по-польски, а среди поляков, особенно пожилых, было много знающих русский язык. Так что взаимные контакты устанавливались достаточно просто.

Интересно, что польские слова тут же стали активно проникать в разговорную речь бойцов и даже офицеров.

— Иванов, почему ты не сменишь повязку? — говорит артиллерийский лейтенант красноармейцу, у которого бинт на раненой руке, мягко говоря, не первой свежести.

— А вшистко едно.

— Ну почему же! — вмешивается в разговор старшина. — Сходи к пану Анатолю.

Пан Анатоль — это двенадцатилетний сын полка, по-уставному — красноармеец Анатолий Потапов, санинструктор артдивизиона.

В условиях марша мы пытались всячески поднять уровень партийно-политической работы по патриотическому и интернациональному воспитанию воинов. На страницах армейской газеты широко пропагандировались цели и задачи Красной Армии за рубежами Родины, идеи дружбы советского и польского народов, славные традиции интернационального единства русских и польских революционеров. В частях и подразделениях проводились партийные и комсомольские собрания, на которых обсуждался вопрос о задачах коммунистов и комсомольцев в связи с вступлением на польскую землю. Агитаторы и пропагандисты организовывали беседы на темы: «Советско-польские отношения», «Современная Польша», «Высоко держать честь и достоинство советского воина за рубежом родной страны», «О моральном облике воина Красной Армии».

В разговорах с польскими гражданами бойцы и офицеры разоблачали геббельсовские выдумки и провокационное нашептывание буржуазно-помещичьих и националистических элементов о том, что ПКНО и большевики намерены превратить Польшу в придаток Советского Союза, что все поляки будут сосланы за Урал и в Сибирь, а на польской земле поселятся якуты.

— А вы верили в эти небылицы? — спросил я однажды польского учителя сельской школы.

— Конечно нет! Но кое-кто не без опаски ожидал прихода русских. Теперь же все мы убедились, что вас бояться нет причин, вы — наши друзья и братья…

После сосредоточения соединений армии в районе Жешува командарм и члены Военного совета прибыли в штаб 1-го Украинского фронта. Командующий фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев встретил нас в просторной комнате, где он с группой генералов работал за столом с разложенными на нем картами. Ивана Степановича Конева все мы знали как одного из самых талантливых и опытных полководцев, но никто из нас его раньше не видел. Выше среднего роста. Типично русское лицо. Русые поредевшие волосы окаймляют огромный открытый лоб. Глубоко посаженные серые глаза и плотно сомкнутые губы придавали лицу маршала выражение концентрированной воли и энергии.

В комнате помимо командующего были члены Военного совета фронта генералы К. В. Крайнюков и Н. Т. Кальченко, начальник штаба фронта генерал В. Д. Соколовский.

Выслушав рапорт генерал-полковника Д. Н. Гусева, маршал И. С. Конев поздоровался со всеми и довольно суховато спросил:

— Не растеряли войска по дороге?

— Нет, не растеряли, товарищ командующий, — спокойно ответил Дмитрий Николаевич. — Армия хоть сегодня готова вступить в бой.

— Сегодня вступать в бой армии ни к чему, — продолжал тем же тоном И. С. Конев. — К тому же вы почти три месяца в дороге. Небось и воевать-то разучились…

В комнате воцарилась на какое-то мгновение тишина. Слова командующего фронтом, кажется, показались обидными генерал-полковнику Д. Н. Гусеву. Дмитрий Николаевич не был ни тщеславным, ни самолюбивым человеком. Но он знал себе цену. В труднейшие дни блокады Ленинграда он возглавлял штаб фронта; командуя 21-й армией, показал высокое искусство руководства войсками при разгроме Маннергейма. По приказу Ставки Гусев организованно, без потерь провел два почти тысячекилометровых марша. Все это время Военный совет, штаб армии и он, командующий, держали войска в крепких руках. По-русски добрый, Дмитрий Николаевич буквально свирепел, если видел, что какая-либо часть обрастает лишним обозом, если замечал в каком-нибудь звене расслабленность, неорганизованность, благодушие…

Д. Н. Гусев был смелым и независимым человеком. И будь перед ним сейчас известный своей суровостью маршал Л. А. Говоров или А. А. Жданов, он нашел бы нужные слова, чтобы энергично возразить им, потому что те знали его преданность делу, его честность в работе, наконец, его способности. Но для И. С. Конева он был просто вновь прибывшим командующим армией. И поэтому генерал-полковник Д. Н. Гусев стушевался. Он медленнее обычного вынул платок и протер выступивший на лбу пот.

— Зачем же обижаешь ленинградцев, Иван Степанович?! — вмешался в разговор генерал Н. Т. Кальченко. — Маннергейма-то они за десять дней, что называется, под орех разделали.

— Старая слава новую любит, — парировал маршал И. С. Конев и, уже обращаясь к Д. Н. Гусеву, сказал: — В общем, приводите армию в порядок после марша и организуйте боевую учебу. Готовьте войска к наступательной операции, формула которой — «смять, рассечь, уничтожить». Подробности в письменном приказе, который начальник штаба генерал Соколовский уже подготовил…

Через два дня у командующего фронтом состоялось совещание, на которое был приглашен руководящий состав армии. И. С. Конев поставил задачу на подготовку Висло-Одерской операции. План ее изложил начальник штаба фронта генерал армии В. Д. Соколовский. Маршал И. С. Конев внимательно следил за докладом и время от времени вставлял реплики. На мой взгляд, они всегда были очень уместными и важными. По реакции Василия Даниловича Соколовского на них чувствовалось, что авторитет командующего фронтом непререкаем.

В конце совещания выступил Маршал Советского Союза И. С. Конев.

— Нам предстоит пройти от Вислы до Одера на глубину до пятисот километров. Противник заблаговременно подготовил на этом пути семь оборонительных полос, — начал командующий своим не очень сильным, но решительным и четким голосом. — Большая часть оборонительных полос проходит по рекам Нида, Пилица, Варта, Одер, которые сами по себе представляют серьезные преграды. Три первые полосы из семи занимают немецко-фашистские войска. Не забывайте, что за спиной врага Берлин. Выбора у противника нет: сопротивление его будет жестоким. На это нацеливайте бойцов и командиров.

Вместе с тем необходимо внушить прежде всего самим себе и всем войскам, что мы сильнее врага. Наши пушки, самолеты и танки лучше немецких, и их у нас больше, чем у гитлеровцев. Дни гитлеровской Германии сочтены. Для того чтобы успешно провести предстоящую операцию, каждый из нас, здесь сидящих, каждый воин фронта должен проявить на поле боя мужество, смелость, решительность, отвагу и героизм…

Согласно замыслу операции фронта наша армия находилась во втором эшелоне в готовности вступить в сражение на пятый день наступления для захвата Верхне-Силезского промышленного района.

— Ваша армия, товарищ Гусев, имеет большой опыт силовой борьбы при прорыве укрепленных районов, и это как нельзя лучше пригодится в борьбе за Силезию, — сказал маршал И. С. Конев. — Но при этом помните, что нам нужен Силезский промышленный район целехоньким, а не разрушенным. Знаете, как товарищ Сталин назвал его во время обсуждения плана операции в Ставке? Он подошел к карте, обвел Силезию указкой и сказал только одно слово: «Золото!» Вот так…

К участию в Висло-Одерской операции войска армии, как и всего фронта, готовились со всей тщательностью. Танкисты, артиллеристы, пехотинцы обучались борьбе с танками. В полках и дивизиях сколачивались штурмовые группы для уличных боев и в особенности для борьбы с фаустпатронниками. Штурмовые группы оснащались автоматическим оружием и огнеметами. Огнеметчики, участники Выборгской операции, обучали молодое пополнение, делились с ним опытом.

Во время подготовки операции армию в разное время посетили Маршал Советского Союза И. С. Конев, члены Военного совета фронта К. В. Крайнюков и Н. Т. Кальченко.

Генерал К. В. Крайнюков был очень опытным политработником. Мне нравилась его спокойная, неторопливая манера беседы с людьми. Партийно-политическую работу Константин Васильевич знал превосходно, отлично ее понимал, рассматривая не как самоцель, а только как средство достижения победы в бою. Поэтому член Военного совета не допускал какого-либо формализма в воспитательной работе с людьми, не терпел политработников, которые увлекаются мероприятиями ради галочки, главное внимание уделял содержанию работы, а не ее форме. К. В. Крайнюкова хорошо знали в войсках, уважали за уравновешенный и твердый характер, за мужественное поведение в боевой обстановке.

В своем обстоятельном выступлении перед начальниками политорганов и аппаратом политотдела армии К. В. Крайнюков поделился опытом партийно-политической работы в наступательных операциях. Особый упор он сделал на ее непрерывность и активизацию с началом наступления, на личную примерность политработника в бою. Говоря об особенностях предстоящих действий, Константин Васильевич еще раз обратил внимание на то, что они будут проходить за пределами родной страны.

— Недавно я, как и другие члены военных советов фронтов, был в Москве, — говорил генерал К. В. Крайнюков. — Товарищ Сталин обратил наше внимание на то, что в эти дни, когда Красная Армия освобождает польский народ от фашистского ига, закладываются основы братской нерушимой дружбы между советским и польским народами. Поэтому военные советы фронтов и армий, все советские воины должны позаботиться о том, чтобы эта дружба крепла, развивалась и утверждалась на века. Мы не должны забывать, что в предстоящей операции каждый боец становится не только освободителем польского народа, но и советским агитатором. Наш долг вселить в сознание каждого воина высокие идеи интернационализма. Польские трудящиеся должны на деле почувствовать, что мы их друзья и братья.

Член Военного совета фронта предупредил политработников армии, что немцы будут оказывать упорное сопротивление, так как мы подходим к самым границам рейха. Не зря же в населенных пунктах Польши, освобожденных советскими войсками, пестрели лозунги-призывы: «Немецкий солдат! Закрой сердце Германии своим сердцем!»

— А сейчас, — продолжал генерал К. В. Крайнюков, — нам стало известно об обращении командующего группой армий «Северная Украина» генерал-полковника Гарпе. Обращаясь к своим солдатам, он восклицал, что их лозунг должен звучать так: «Стой! Здесь сражается группа армий „Северная Украина!“» Эти громкие и пышные слова, конечно, не спасут фашистов от поражения. Но к преодолению их упорного сопротивления мы должны быть готовы.

Константин Васильевич познакомился с работой Военного совета, политотдела армии, интересовался, как воспитывается у бойцов и командиров наступательный порыв, сделал несколько важных и разумных советов по пропаганде героических традиций воинов 1-го Украинского фронта.

А традиции фронта были поистине героическими. В ходе только последней, Львовско-Сандомирской операции, продолжавшейся полтора месяца, войска нанесли сокрушительное поражение группе армий «Северная Украина», разгромив 32 и полностью уничтожив 8 дивизий противника. Родина высоко оценила массовый героизм воинов 1-го Украинского фронта. Сотни частей и соединений были награждены орденами и получили почетное наименование «Львовские», «Станиславские», «Владимир-Волынские», «Рава-Русские», «Дрогобычские», «Сандомирские». Свыше ста тысяч солдат, сержантов, офицеров и генералов фронта были отмечены орденами и медалями, а 160 человек удостоены звания Героя Советского Союза. Полковники В. С. Архипов, А. А. Головачев, Д. А. Драгунский, З. К. Слюсаренко и И. И. Якубовский были награждены второй медалью «Золотая Звезда», а один из храбрейших соколов нашей страны полковник А. И. Покрышкин стал трижды Героем Советского Союза.

Маршал И. С. Конев прибыл в армию вместе с членом Военного совета генералом Н. Т. Кальченко.

— В штабе сидеть нам нечего, — сказал командующий фронтом. — Едем на полигон. Посмотрим, как и чему вы учите войска.

Артиллеристы и танкисты армии к предстоящей операции по освобождению Польши готовились на хорошо оборудованном немцами политоне, расположенном возле Дембицкого леса. Именно здесь фашисты готовились к вторжению в Советский Союз в 1941 году.

Почти целый день Иван Степанович Конев и сопровождающие его генералы и офицеры пробыли на полигоне. Оказалось, что маршал Конев неравнодушен к артиллеристам. В молодости, служа в старой армии, он был солдатом-батарейцем. Но главное, конечно, было не в этом. Своим трезвым и практическим умом И. С. Конев оценивал огромные возможности артиллерии и всегда стремился максимально использовать их.

Артиллеристы вели огонь не по макетам танков, а по самым настоящим «королевским тиграм». На сандомирском плацдарме было захвачено около 20 целехоньких машин, и теперь их использовали как мишени. Артиллеристы стреляли метко. Иван Степанович одобрительно отозвался о них, похвалил огнеметчиков и танкистов. Начальник артиллерии армии генерал-лейтенант М. С. Михалкин был на седьмом небе.

— Война подходит к концу, — сказал маршал. — Надо беречь людей и уничтожать фашистов прежде всего снарядами, бомбами, танками, огнеметами…

* * *

Висло-Одерская операция 1-го Украинского фронта вошла в историю как классическая операция Великой Отечественной войны. Несмотря на то что сроки подготовки к ней Ставкой были сокращены на восемь дней и наступление началось 12, а не 20 января, как планировалось ранее, операция была подготовлена с большой тщательностью.

В ходе боевых действий во всей полноте раскрылись творческие возможности командующего фронтом маршала И. С. Конева. Его новаторство, гибкость мысли проявились в разработке плана, в последовательном и неуклонном выполнении замысла, в кипучей организаторской и идейно-воспитательной деятельности.

Командующий фронтом и его штаб учитывали, что район прорыва не был секретом для противника. Раз захвачен плацдарм до 75 километров по фронту и 50–60 километров в глубину, то отсюда и следует ожидать нового удара. Прорыв осуществлялся на широком фронте, чтобы лишить гитлеровцев возможности фланкирующим огнем воздействовать на нашу ударную группировку и помешать вводу подвижных сил для развития успеха. Первоначальный удар планировался такой силы, чтобы «распахнуть ворота» для ввода танковых армий, которые тактический успех должны превратить в оперативный уже в первый день. Крупные резервы врага, в том числе 16-я и 17-я танковые, 10-я и 20-я моторизованные дивизии, были по требованию самого Гитлера размещены в непосредственной близости от плацдарма. И это учел Иван Степанович. Артиллерийская подготовка предусматривала подавление всей тактической зоны обороны противника и его ближайших оперативных резервов на глубину 18–20 километров. Созданный как единое целое график ведения огня представлял собой сгусток передовой артиллерийской мысли. План стосемиминутной огневой подготовки был своего рода научным исследованием о том, как в сжатые сроки подавить всю тактическую зону обороны врага.

* * *

Наступление началось 12 января. Первоначально командующий фронтом ввел в дело только одну десятую имевшихся в его распоряжении артиллерийских средств. Мощный шквал огня обрушился на траншеи, землянки, блиндажи, командные пункты противника. Девять десятых могучих огневых сил фронта пока молчали. Передовые батальоны после пятнадцатиминутного огневого налета перешли в атаку и быстро овладели первой траншеей противника. Они свою задачу выполнили. Стало ясно, что противник на месте.

Несмотря на свою кратковременность, удар был настолько сильным, что гитлеровцы сочли его началом общей артиллерийской подготовки. Приняв действия наших передовых подразделений за общее наступление, фашисты стремились всеми своими огневыми средствами остановить их.

На это и рассчитывал И. С. Конев. Теперь артиллерия обрушила на вражескую оборону огонь по полной программе. Час сорок семь минут артподготовки фашистам наверняка показались вечностью. Вражеские войска, в том числе и часть резервов, были либо уничтожены, либо деморализованы и утратили возможность выполнять свою задачу.

В первый же день в прорыв были введены две танковые армии. Фронт гитлеровцев затрещал по швам. Наши стрелковые части к исходу первого дня боев продвинулись на 11 километров, на второй день — прошли 20, на третий — 25, на пятый — 30 километров. Формула наступления «смять, рассечь, уничтожить» продолжала жить. Первые эшелоны, главным образом танки, сминали и рассекали противника, вторые наращивали силу удара, третьи уничтожали блокированные группировки противника, заставляя их капитулировать.

За несколько дней нашего наступления от десятков немецких дивизий остались тысячи блуждающих солдат, которые уже не защищали тот или иной рубеж, а только спасали свои шкуры.

Творчество военачальника проявляется в его умении не только организовать бой, но и руководить им.

«История войн, — писал Маршал Советского Союза А. И. Василевский, — знает немало примеров, когда даже тщательно разработанные тактические и оперативные замыслы оставались на бумаге, а их авторы кончали бесславно потому, что им неведомо было искусство повелевать подчиненными, обеспечивать точное исполнение своих приказов и распоряжений. Командир, не овладевший этим искусством, не может ни организовать бой, ни руководить им.

Научиться повелевать, добиваться безупречной исполнительности неизмеримо труднее, чем приобрести сумму знаний. Подобно дирижеру, талант которого расцветает не в консерватории, а в концертном зале перед публикой, искусство командира может полностью проявиться лишь в общении с людьми, в повседневном ратном труде, в управлении боем»[55].

В маршале И. С. Коневе тесно сочетались эти два качества полководца. Авторитет командующего фронтом был огромен. Никто не смел усомниться в компетентности его приказа или как-то ослушаться. В результате, несмотря на сопротивление противника, замысел командующего точно проводился в жизнь.

Одним из показателей творческого почерка маршала И. С. Конева являлась военная дерзость. И этот настрой командующего передавался подчиненным командирам. Они не ввязывались в затяжные бои за опорные пункты, обходили их, блокировали небольшими силами и уничтожали вражеские гарнизоны.

Иван Степанович Конев умел, как я понял в ходе операции, создать то особое доверие между командирами разных степеней, которое на войне ничем другим нельзя заменить. Война, как известно, связана с большим количеством непредвиденных обстоятельств, которые заранее предусмотреть почти невозможно. Вот здесь-то и важны взаимное доверие, взаимная выручка и поддержка. Каждый нижестоящий командир со своим подразделением устремлялся вперед, будучи уверенным, что старший начальник его в беде не оставит, обеспечит тылы, выручит в трудной ситуации.

В связи с тем что фронт фашистской армии под ударами советских войск разваливался, начальник гитлеровского генерального штаба Гудериан бросил хлесткую фразу о «блуждающих котлах». Выдавая свои окруженные группировки за хорошо управляемую, мобильную силу, этот гитлеровский генерал, сохраняя хорошую мину при плохой игре, пытался изобразить поражение группы армий «А» как нечто новое в оперативном искусстве.

Фашистская печать старалась создать впечатление, что командование вермахта заманивает русских и что «блуждающие котлы» успешно выполняют таинственный замысел фюрера. Геббельсовские пропагандисты писали, что русское наступление вот-вот захлебнется. На самом деле все было совсем иначе. Обход и окружение фашистских дивизий и корпусов дробили силы врага, деморализовали солдат и офицеров вермахта. Только спустя десять лет бывший гитлеровский генерал Ф. Меллентин признал: «Русское наступление развивалось с невиданной силой и стремительностью.

Было ясно, что их Верховное Главнокомандование полностью овладело техникой организации наступления огромных механизированных армий… Невозможно описать всего, что произошло между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года. Европа не знала ничего подобного со времени гибели Римской империи»[56].

21-й армии еще до ввода в сражение не раз приходилось встречаться с «блуждающими котлами». Части соединения уже готовились к наступлению с рубежа Ченстохов, Заверце для вторжения в Силезский промышленный район с севера, когда вдруг был получен приказ на разгром немецкой танковой дивизии, которая, соединившись с другими разрозненными частями, пыталась вырваться из окружения. Командарм Д. Н. Гусев поручил выполнить эту задачу корпусу генерала Н. П. Симоняка. Но подразделения 7-го гвардейского механизированного корпуса генерал-лейтенанта И. П. Корчагина, находившегося в резерве командующего фронтом, опередили нас. Они нанесли удары по «блуждающей танковой дивизии» во фланг и тыл. Они оказались настолько стремительными, что большая часть окруженных немцев во главе с командиром дивизии была взята в плен.

Попали в плен и несколько генералов из различных штабов армий и группы армий «А». Одного из «блуждающих» фашистских генералов разведчики вытащили из стога соломы возле автомагистрали, ведущей на Бреслау. Это был руководитель строительства оборонительных рубежей, которые носили нарочито грозные наименования. У генерала-строителя был, прямо скажем, малопривлекательный вид. Тучный, в мундире, залепленном грязью, с трухой в волосах и перекошенным от страха лицом, он являл собой жалкую и мерзкую картину.

Тысячи немецких машин, танки и самоходки стремились уйти по дорогам. Но они не ушли — ни боевая техника, ни солдаты. Когда наши танкисты врывались в населенные пункты, гитлеровцев, как правило, там оказывалось несравненно больше, чем наших бойцов. Но фашисты были уже полностью деморализованы, вояки из «блуждающих котлов» успевали заразить паникой местные гарнизоны, и те практически не сопротивлялись.

На допросе пленный майор-танкист с тремя лентами в петлице мундира и крестами выше нагрудного кармана вместо ответов на поставленные вопросы бессвязно и отрешенно бормотал:

— Что случилось? Три года назад мы шли на восток, легко взламывая наспех созданные вами оборонительные рубежи. Теперь мы поменялись ролями: вы идете на запад, не замечая нас. Так есть ли еще мы, существуем ли?

Как и во всех других операциях, между Вислой и Одером блестяще проявили себя представители всех родов оружия: и танкисты, и летчики, и саперы, и артиллеристы. Танкисты в сутки проходили по 120 километров. Огромную роль играли скромные, но надежные «илы», которые немцы называли летающими крепостями. Доблесть советских артиллеристов общеизвестна. Но самая трудная задача, как всегда, выпала на долю пехоты. В весеннюю распутицу она по 40 километров в сутки продвигалась вперед: проходила маршем по обочинам дорог, короткими перебежками — при штурме очередного населенного пункта, ползком — при атаке на укрепленный рубеж врага. Пехотинцы выбивали фашистов из дзотов, гнали болотами и лесами, штурмовали крепости, от стен которых отскакивали снаряды, и, не передохнув, шли дальше.

Боевые успехи Красной Армии на всех участках фронта окрыляли наших воинов. Все формы партийно-политической работы в тот период мы направляли на воспитание у людей наступательного порыва, на разъяснение им значения освободительной миссии Советских Вооруженных Сил. На привалах, в минуты затишья командиры и политработники проводили с бойцами беседы, знакомили их с сообщениями Совинформбюро и приказами Верховного Главнокомандования. Воины с громадным интересом читали в газетах и журналах патриотические статьи и боевые корреспонденции из действующей армии Алексея Толстого, Михаила Шолохова, Ильи Эренбурга, Бориса Горбатова, Константина Симонова, Александра Твардовского, Бориса Полевого.

И на страницах армейских газет и на перекрестках дорог можно было прочитать одни и те же емкие и вдохновляющие сообщения о том, сколько километров осталось до германской границы, до Одера, до Берлина.

Доводилось видеть и такое. Представители комендантской службы установили, скажем, указатель: «До Берлина 375 км». А через четверть часа на табличке какой-нибудь шутник делает бодрую приписку: «Ничего, дойдем!» Смотрят бойцы, смеются, одобряют такие уточнения. А если появляется еще хорошо проперченное солдатское словечко, тут уж хохот стоит неудержимый. Думаю, что командиры и политработники поступали правильно, когда распоряжались, чтобы дополнительные надписи на указателях не стирали. Одна короткая фраза, хотя она была и не безупречной с точки зрения изящной словесности, поднимала настроение бойцов ничуть не меньше, чем какое-нибудь прекрасно организованное, но дежурное мероприятие.

Командующий артиллерией М. С. Михалкин подготовил артиллерийское наступление. Армия была усилена 31-м танковым корпусом генерала В. Е. Григорьева, 1-м гвардейским корпусом генерала В. К. Баранова и другими частями. Задача состояла в том, чтобы нанести удар в общем направлении на города Крейцбург, Бриг и охватить Верхнюю Силезию с севера.

В первый же день корпуса прорвали оборону противника, форсировали реку Варта и начали развивать успех в заданном направлении. Несмотря на упорное сопротивление врага, к исходу дня войска продвинулись вперед на 20 километров.

На следующий день к командному пункту армии подъехали несколько бронетранспортеров. Прибыл маршал И. С. Конев. Иван Степанович был в хорошем расположении духа, поблагодарил генерала Д. Н. Гусева за успешное начало наступления и тут же уточнил задачу армии. Дело в том, что командующий фронтом решил внести изменения в первоначальный план действий.

Силезский промышленный район… Ширина 70 и длина 110 километров. Два источника военной мощи фашистской Германии сливались тут воедино: домбровский уголь и Силезский металл. Это вторая после Рура военно-экономическая база гитлеровцев, и они прикрыли ее поясом мощных оборонительных сооружений. Вся территория района была сплошь застроена железобетонными сооружениями и массивной кладки жилыми домами. Это был в сущности сплошной город общей площадью в 5–6 тысяч квадратных километров.

— Если Силезию брать фронтальными ударами, — говорил маршал И. С. Конев, — неизбежны большие человеческие жертвы и разрушения. А мы имеем задачу взять этот район в целости. Замкнуть кольцо окружения? Но это значит уничтожать стотысячную армию фашистов в самом районе, штурмовать завод за заводом, рудник за рудником, здание за зданием. Опять придется платить дорогой ценой, разрушать промышленные объекты… Где же выход? — как бы рассуждая вслух, спросил Иван Степанович и сам себе ответил: — Он есть. Не осуществлять полного окружения противника, оставить ему свободный коридор для выхода из Силезского бассейна и добить вражеские войска потоп, когда они выйдут на открытую местность… Правда, оставить коридор не так-то просто, и этого еще недостаточно для осуществления замысла. Надо заставить противника увидеть в этом коридоре единственный путь к спасению. Так что на твою армию, дорогой Дмитрий Николаевич, возлагается в высшей степени ответственная миссия — указать, образно говоря, дорогу противнику. Поэтому придется изменить направление наступления: не обходить Силезию с северо-запада, а наносить непосредственный удар по противнику с севера на юг. Твоя задача: с одной стороны, показать врагу нашу мощь и нашу решимость вышибить его из Силезского промышленного района, а с другой — сохранить промышленные объекты. Задача в высшей степени ответственная, и я надеюсь на твой, Дмитрий Николаевич, опыт… Все ясно? — спросил в заключение командующий фронтом.

— Да куда уж яснее может быть, товарищ маршал, — ответил озадаченный Д. Н. Гусев.

— Ну, действуй, а я поехал к Рыбалко, — сказал маршал Конев и направился к бронетранспортеру.

— Слыхал? — обращаясь к командующему артиллерией армии генерал-лейтенанту М. С. Михалкину, сказал Д. Н. Гусев. — Умеряй пыл своих пушкарей. Дай им волю, так они все переколошматят. Это тебе не линия Маннергейма…

* * *

В течение восьми дней корпуса 21-й армии очистили всю северную часть Силезского промышленного района. Как вспоминает Маршал Советского Союза И. С. Конев, «Гусев действовал при этом образцово, очень организованно, умело, приняв близко к сердцу требование сохранить Силезский промышленный район от разрушения»[57].

Во время операции по овладению Силезией в армии находился член Военного совета фронта генерал-лейтенант Н. Т. Кальченко. Никифора Тимофеевича отличали широта души, любовь к людям, государственный подход к любому делу. Он тяжело переживал гибель советских солдат и офицеров в последние месяцы войны, призывал бить врага, как говорится, смертным боем. И вместе с тем член Военного совета заботился о военнопленных, о немецких гражданах, работающих на заводах.

— Мы же люди, по-человечески должны относиться к мирному населению, — говорил Н. Т. Кальченко. — Нам иначе нельзя.

Однажды в районе крупного металлургического завода нас встретил командир танковой роты.

— Товарищ генерал, — доложил он, — на заводе большая группа фаустпатронников, главным образом дети.

— При чем тут дети? — недоуменно спросил Н. Т. Кальченко.

— Да это подростки лет двенадцати — четырнадцати, вооруженные фаустпатронами. Одного вот мы схватили.

В сторонке стоял, шмыгая носом, перепуганный мальчишка лет двенадцати.

— Вот тут и думаем, — продолжал танкист, — что делать. Не станешь же применять оружие против этих сопляков. А с другой стороны, и наших людей, и танки жалко.

Кстати, в Верхне-Силезском промышленном районе нам, пожалуй, впервые пришлось встретиться с густым насыщением обороны противника фаустпатронами, методы борьбы с которыми были еще недостаточно отработаны. Из-за домов и укрытий фаустникам действовать было очень удобно. И мы несли большие потери в танках.

— Доигрался, стервец, — адресуя эти слова Гитлеру, с досадой в голосе сказал Н. Т. Кальченко. — Детей уже посылает на смерть… Вот что… Переводчик, объясните через рупор подросткам, что мы их не тронем, если они выйдут из укрытия.

Вскоре появилась небольшая группа мальчишек. Бледные и перепуганные, они жались друг к другу. Переводчик растолковал им, что перед ними советский генерал.

— Откуда вы? — спросил Н. Т. Кальченко.

— Вон из тех домов, — ответил один из подростков и добавил: — Мы больше не будем стрелять, герр генерал… Прикажите отпустить нас домой.

— Товарищ Мальцев, — повернулся ко мне член Военного совета фронта. — Распорядитесь накормить этих губошлепов и отправьте их по домам.

— К матке, ферштейн? — обращаясь к подросткам, спросил Кальченко.

— Яволь, яволь… — залепетали те. — Данке шен, герр генерал… Спасибо.

Глядя тогда на Никифора Тимофеевича, на других своих боевых товарищей, я совершенно неожиданно вспомнил стихотворение Державина, которое когда-то давным-давно учил в школе:

О Росс!

По мышцам ты — неутомимый,

По духу ты — непобедимый,

По сердцу прост, по чувству добр…

… Силезский промышленный район был взят целым и невредимым. Абсолютное большинство заводов было, что называется, на ходу. На домах, предприятиях, в цехах были вывешены белые флаги. По узеньким улочкам, окруженным черными от копоти домами, нескончаемым потоком двигались войска, преследуя спешно отходящего противника, над которым нависла угроза окружения. Сбивая фашистские вывески, бойцы прикрепляли к домам фанерные дощечки с надписями, указывающими направление движения частей, полевой хлебопекарни, ремонтной мастерской или заправочного пункта; на перекрестках, возвышаясь на ящиках из-под патронов, как на пьедестале, орудовали строгие регулировщицы. Весело взмахивая флажками, они направляли потоки машин, танков, орудий в нужную сторону и в порядке исключения одаривали бойцов восхитительными улыбками.

Все наши успехи по овладению Силезским промышленным районом стали возможными потому, что солдаты, офицеры и генералы в этой операции проявили большое мужество, выдержку, неутомимость и высокое воинское умение.

Еще в годы первой мировой войны один из центральных городов Верхней Силезии был назван именем фельдмаршала Гинденбурга. В городе, да и во всем этом районе, царил его культ. Стены гинденбургского хаймат-музея были увешаны многочисленными портретами фельдмаршала, испещрены его изречениями. В черепаховой шкатулке здесь хранились 32 ордена этого полководца, одного из столпов германского милитаризма, творца прусской военной доктрины, нашедшей свое развитие в стратегии и тактике гитлеровского командования.

Орденскую антологию фельдмаршала венчала фашистская медаль «За верную службу». Гитлер этой медалью проводил в могилу верного слугу германского империализма, расчистившего дорогу фашизму.

При виде всех этих грамот, гербов, шпаг и касок с орлами, имеющих целью олицетворять непобедимость германского оружия, приходили на память слова Гинденбурга, сказанные им еще в годы первой мировой войны: «Война с Россией — прежде всего вопрос нервов. Если у Германии будут крепче нервы, то мы победим…»

Да! Русские нервы оказались крепче! И вот на стенах силезских домов, на придорожных щитах и наших автомашинах пестреют аншлаги: «Дождались!», «Настал и на нашей улице праздник!», «Мы — в Германии!».

* * *

19 января войска 60-й армии ворвались в Освенцим и заняли территорию концентрационного лагеря. Стремительное наступление войск 1-го Украинского фронта помешало фашистам уничтожить сооружения этой гигантской «фабрики смерти» и замести следы своих кровавых преступлений. Несколько тысяч узников лагеря, которых гитлеровские изверги не успели уничтожить или эвакуировать на Запад, увидели солнце свободы.

Я прибыл в лагерь сразу же после его освобождения и был потрясен увиденным и услышанным там. Советские люди, как и вся мировая общественность, знают мрачные тайны Освенцима, и нет никакой необходимости их вновь воспроизводить. Скажу только, что ни словами, ни средствами кинохроники невозможно полностью нарисовать эту чудовищную картину. Кто не видел Освенцима, тому трудно до конца понять, как низко пали фашисты в своей гнусности и человеконенавистничестве.

Несмотря на напряженное положение, мы сумели от каждой дивизии направить в Освенцим небольшие делегации воинов из числа партийно-комсомольского актива, агитаторов, пропагандистов. Это воспитывало священное чувство ненависти к фашизму.

— Разве это люди?! — с дрожью в голосе говорил взводный агитатор рядовой Семиушкин бойцам, вернувшись из Освенцима. — Зайдешь в дом — там везде порядочек, полотенца с нравоучительными надписями, пуховые подушки на широких дубовых кроватях, бельевые шкафчики с множеством пронумерованных ящичков. А что они делали с людьми! Ребята! Никакой пощады фашистской сволочи!

* * *

Продолжая наступление, 21-я армия и 5-я гвардейская армия генерала А. С. Жадова с ходу форсировали широкий и полноводный Одер и окружили на плацдарме город Бриг.

Я прибыл на наблюдательный пункт корпуса генерала И. П. Алферова, который разместился в старинной усадьбе. Позеленевшие от времени, литые из меди львы сторожили вход в господский дом. Везде следы поспешного бегства гитлеровцев. На мраморном столике — раскрытый патефон с пластинкой «Майн херц». Под столиком — пустые бутылки. Итальянское окно, выходящее в парк, освещено заревом пожарища. Окруженный пятитысячный гарнизон Брига и прилегающих к нему фольварков оказывал отчаянное сопротивление. Прибывший офицер связи доложил, что артиллерийский полк занял огневые позиции и закрыл последний выход из города на север.

— Дело сделано! — с удовлетворением сказал генерал Алферов.

На рассвете гитлеровцы заметались в поисках выхода из города. Собрав последние силы и выдвинув вперед танки, они предприняли попытку прорваться на северо-запад на участке артиллеристов.

Дав пройти «тигру» и двум средним танкам, батарейцы открыли губительный огонь по колонне пехоты и транспортных машин. Стрельба велась в упор с фронта и с флангов. Словом, воины артполка заманили врага в огневой мешок и уничтожили его.

Спустя два часа мы въехали в Бриг — небольшой городок с островерхими, крытыми черепицей домами. Моросил дождь. На шоссе чернели остовы грузовиков, в кюветах валялись легковые автомашины с выбитыми стеклами. И трупы, много трупов гитлеровцев в зеленых шинелях и черных клеенчатых плащах… А герои артиллеристы уже успели как-то по-домашнему разместиться на центральной площади, у несусветно громадной для такого маленького городка статуи Фридриха II. Не обращая на императора никакого внимания, они прочищали после интенсивной стрельбы стволы пушек. Пушкари готовились к новым боям.

По городу на запад двигались тягачи с пушками, машины с боеприпасами, колонны бойцов — пеших и верховых. Поражало обилие трофейных машин. А навстречу шли люди, вызволенные из фашистской неволи, напуганные геббельсовской пропагандой немцы. Белоголовый мальчик ткнулся в колени пехотинцу, одетому в забрызганную грязью шинель с подоткнутыми за ремень полами. Красноармеец погладил жесткой, шершавой ладонью волосы мальчика, полез в вещмешок, достал оттуда кусочек сахару, протянул его парнишке. Рядом молча стояла простоволосая изможденная женщина в поношенном и грязном платье — его мать. Кто был этот мальчик? Русский, поляк, немец?.. Для советского бойца это было безразлично. Он спасал от смерти одну, самую великую «нацию» — детей, надежду человечества и его будущее.

Население Германии вначале испытывало страх перед Красной Армией. Многие немцы были напуганы лживой пропагандой, которая уже многие месяцы вдалбливала в их головы мысль, что если придут русские, то они не пощадят ни стариков, ни женщин, ни детей. Но теперь они поняли, что советские воины пришли в Германию не для того, чтобы мстить немецкому народу, а как его освободители от фашистского гнета. Поэтому жители аккуратно выполняли все распоряжения советского командования, военных комендатур, которые были учреждены, охотно выходили на работы по расчистке улиц, по ремонту мостов, дорог. Основная масса рабочих и инженерно-технического состава вернулась на производство. Многие немцы помогали советским органам вылавливать диверсантов, руководящих деятелей нацистской партии, гестаповцев, палачей из тюрем и концлагерей.

«Мы навоевались до смерти. С нас хватит» — эту фразу приходилось слышать из уст немцев очень часто.

Люди понимали, что, избавившись от коричневой чумы фашизма, они обрели свободу, получили возможность строить новую, демократическую Германию.

* * *

Во второй половине марта 1945 года была проведена Верхне-Силезская операция. Предстояло разгромить внушительную оппельнскую группировку противника, которую фашистское командование все время усиливало. Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись. Кроме того, прорыв вражеской обороны соединения осуществляли в очень скверную погоду и на сложной по рельефу местности, поэтому он проходил в несколько замедленном темпе. В течение первого дня операции 21-я армия продвинулась только на 8 километров. В штаб армии прибыл командующий фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев.

— Что это ты, Дмитрий Николаевич, топчешься на мести? — недовольно спросил он генерала Гусева. — Прошли, дорогой, те времена, когда прорыв такого масштаба считался крупным достижением. В чем причина?

Причин, конечно, было много. Главная — очень прочная оборона фашистских войск. Фаустпатронникам удалось уничтожить до 30 процентов наших танков. Советским частям стоило большого труда пройти эти 8 километров через плотные боевые порядки противника на сильно укрепленной местности с густой сетью населенных пунктов. С другой стороны, опытный и всегда проницательный командарм Д. Н. Гусев допустил, как пишет маршал И. С. Конев, «невольный просчет»… Суть его состояла в том, что он преждевременно наполовину сократил интенсивность артподготовки. Когда передовые батальоны армии начали атаку и быстро преодолели первую и вторую траншеи, у командующего сложилось впечатление, что и при минимальном артиллерийском сопровождении удастся сбить противника с занимаемых рубежей. Он решил сэкономить боеприпасы. Но, как выяснилось, наша артиллерия подавила далеко не все огневые точки врага.

Мы ожидали бурной реакции на эту ошибку со стороны маршала И. С. Конева. Однако взрыва не последовало. Командующий фронтом успел по достоинству оценить Дмитрия Николаевича и снисходительно отнесся к его просчету.

«Опираясь на свой хорошо подготовленный и сработавшийся штаб, — писал о Д. Н. Гусеве маршал И. С. Конев, — он отлично организовал управление боевыми действиями армии сверху донизу.

По своему характеру это был человек и активный, и неторопливый одновременно, отличался рассудительностью и твердостью, умел трезво взвешивать обстановку в целом, но и не выпускал из поля зрения те особенные, неповторимые частности, которые существенны для той или иной операции или боя»[58].

В течение ночи мы сумели многое исправить. Значительная часть артиллерии была выдвинута на прямую наводку, командиры и политработники провели беседы с воинами о задачах предстоящего дня. Не только офицеры полков, дивизий, но и члены Военного совета армии переходили из окопа к окопу, от укрытия к укрытию, поднимая дух бойцов.

Как и раньше, это обращение к сознанию воинов, призыв собрать все физические и духовные силы для последнего удара по врагу на следующий день обусловили перелом в ходе наступления. На рассвете артиллеристы и танкисты, пехотинцы и огнеметчики с особой яростью ринулись на врага.

На третий день наступления, 18 марта, в районе Нойштадта части 21-й армии встретились с 59-й армией генерал-лейтенанта И. Т. Коровникова. В котле оказались 3 пехотные, 1 моторизованная дивизии и несколько отдельных полков и батальонов врага. Абсолютное большинство окруженных войск составляли эсэсовцы.

19 марта, находясь на наблюдательном пункте 21-й армии, маршал И. С. Конев подписал короткий, но весьма выразительный приказ. В этом тоже проявился стиль Ивана Степановича.

«Комбатам, комполкам, комдивам 225, 285, 229 и 120 и дивизий 21-й армии. Окруженный противник пытается прорваться в направлении Штейнау. Враг деморализован, прорывается отдельными группами, без техники. Приказываю:

1. До ночи выходящие группы противника уничтожить, пленить. Всем сержантам и офицерам дерзко и смело атаковать врага. Не опозорить войска 21-й армии, 4-й гвардейской танковой и не выпустить врага из окружения.

2. Приказ довести до всех рядовых, сержантов, офицеров всех родов войск»[59].

Бойцы и командиры армии требование маршала И. С. Конева выполнили с честью. Деморализация войск противника была полной. Часто можно было наблюдать одну и ту же картину: под конвоем единственного советского конника шла рота, а то и батальон гитлеровцев. По команде они складывали у обочины дороги винтовки, автоматы, пулеметы, пистолеты.

И эсэсовцы навоевались…

Медленно, хотя и неотвратимо шагает по земле справедливость, тернисты пути ее. Нужны были годы жестоких испытаний, иссушающее душу отступление, нечеловеческое напряжение всех человеческих сил, материальных и духовных, под Москвой и Ленинградом, под Сталинградом и на Кавказе, на Малой земле и в Брестской крепости, чтобы потом остановить сильного, обнаглевшего и зарвавшегося врага, накопить свежие силы и погнать его на запад… Были пепел Смоленска, руины Киева, голодная и холодная смерть ленинградцев, человечество узнало о Бабьем Яре и Бухенвальде, Майданеке и Освенциме, Треблинке и Орадуре, Лидице и Хатыни…

Но справедливость пришла, фашисты узнали возмездие. Есть нечто тупое и отвратительное в конце третьего рейха: сохранившиеся чванливые надписи на стенах и белые тряпки в окнах домов, истошные вопли Геббельса о великой немецкой нации и подобострастные, виноватые улыбки жителей германских городов…

Главари третьего рейха метались, как затравленные волки. Не о сохранении Германии уже думали они, а о своей шкуре. Каждый час их жизни оплачивался, конечно, жизнями тысяч их соотечественников. Ничто ведь не могло отодвинуть развязку. Гитлеровская Германия расползалась, как гнилая ткань.

* * *

Разгром оппельнской группировки противника открыл войскам 1-го Украинского фронта дорогу в Чехословакию. 21-я армия готовилась к действиям на пражском направлении.

Все мы уже видели: войне приходит конец. Мы еще не знали в апреле 1945 года, что война с немецким фашизмом продлится тысячу четыреста восемнадцать дней. Но около тысячи четырехсот дней было и тогда уже позади. Дни и ночи четырех лет войны — это массовый героизм на фронте, исполинский труд в тылу, героизм и труд мужчин и женщин, детей и стариков, русских и представителей всех других наций Советского Союза, рабочих, колхозников и наркомов, рядовых бойцов и маршалов, многочисленных производственных и научных коллективов…

В величественное здание победы внесли свой большой вклад и политработники. Л. И. Брежнев в своей книге «Малая земля» писал, что главным оружием политработы «было страстное партийное слово, подкрепленное делом — личным примером в бою. Вот почему политработники стали душой Вооруженных Сил». Глубоко справедливые слова! Настоящий политработник — тот, кто делает общее со всеми дело, делит со всеми тяготы и лишения фронтовой жизни, кто находится всегда на самом трудном участке, кто заботится не о себе, а о других, об общем деле, решаемом ротой, полком, дивизией, армией, фронтом. Успех дела, обеспеченный мужеством и героизмом людей, — высшая награда командиру и политработнику за его труды.

* * *

В завершающие дни Великой Отечественной войны очень большое впечатление у меня оставили красота горной, просыпающейся и цветущей природы Чехословакии, теплые, дружеские встречи с населением этой братской страны.

Спустившись с горных хребтов, соединения 21-й армии овладели городом Яромерж в Восточной Чехии, из которого едва успел бежать штаб группы фашистских армий «Центр» во главе с генерал-фельдмаршалом Шернером. Это были последние активные боевые действия, которые провела армия генерал-полковника Д. Н. Гусева на фронте борьбы с немецко-фашистскими полчищами.

Часто фронтовиков спрашивают, какие чувства испытывали они в те светлые майские дни. Я хорошо помню, что тогда было на душе у меня и, уверен, у всех моих боевых друзей. Конечно, безмерная радость, высокая гордость победителей. Но и боль. Да, мы победили, мы принесли свободу своему народу и многим народам Европы, мы избавили весь мир от угрозы коричневой чумы, мы утвердили мир на земле… Но какой высокой ценой! Сколько известных и безымянных героев не дошло до светлого праздника победы! И вчера, когда бушевала война, мы постоянно думали об этом. Но теперь, когда бои закончились, ощущение тяжелой утраты еще больше обострилось, и каждый из нас, живых, торжествующих, особенно жгуче сознавал свой неоплатный долг перед павшими.

Наверно, я не очень погрешу против правды, если скажу, что предельно точно сумел выразить и меру скорби победителей по погибшим, и меру ответственности живых за будущее Александр Твардовский. Помните?..

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они — кто старше, кто моложе —

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь, —

Речь не о том, но все же, все же, все же…

А вот строки из книги, написанной спустя тридцать с лишним лет после победы:

«До последнего дня мы хоронили верных товарищей, на всем пути видели следы фашистских зверств, встречали плачущих матерей, безутешных вдов, голодных сирот. И если бы спросили меня сегодня, какой главный вывод сделал я, пройдя войну от первого до последнего дня, я бы ответил: быть ее больше не должно. Быть войны не должно никогда».

Так сказал Леонид Ильич Брежнев в своей книге «Малая земля».

Если бы эти слова были написаны тогда, в сорок пятом, и прочтены нами, то каждый бы из фронтовиков сказал, что в них удивительно точно и емко выражены именно его чувства, мысли, раздумья о будущем в те далекие дни победного мая.

Глава одиннадцатая

Финал

Победа! Эта радостная, долгожданная весть с быстротой молнии разнеслась повсюду. Поцелуи, объятия, слезы радости на лицах у мужчин — солдат, офицеров, генералов.

Идут нескончаемые колонны военнопленных разгромленного гитлеровского вермахта — грязных, оборванных, небритых… Куда девалась их воинственная спесь, где традиционная военная выправка «солдат фюрера», где тяжелый и нагло уверенный прусский шаг?

Идут толпы угнанных из разных стран Европы в фашистскую Германию мужчин и женщин, освобожденных из лагерей военнопленных солдат и офицеров союзных войск, вчерашних узников концлагерей, еще не успевших сорвать со своей полосатой одежды бирок с номерами. Вся эта пестрая, разноязычная масса людей тепло и искренне приветствует красноармейцев и офицеров Красной Армии. Французы, англичане, голландцы, датчане, итальянцы, югославы, поляки… И все кричат по-русски: «Победа — хорошо!», «Русские умеют воевать!», «Молодцы!».

Поверженные в прах города… Улицы, похожие на каменоломни. И походные кухни, из которых советские бойцы раздают суп голодным жителям…

В частях и подразделениях проходят митинги, в дивизиях — торжественные парады. Пробитые пулями и осколками знамена с бантами муаровых орденских лент; опаленные войной, но сияющие лица победителей. На кителях и гимнастерках — ордена и медали. Золотые Звезды Героев Советского Союза, ордена Славы, медали «За отвагу»… Много наград, много и дорог позади, много боевых успехов, сконцентрированных теперь в великой победе.

У всех праздничное настроение… Новизна мира после четырех лет войны ошеломила бойцов. Никому просто не верится, что больше не нужно будет подниматься в атаку, форсировать реки, штурмовать укрепления врага, что больше не просвистят у виска пули, не будут рваться снаряды и пикировать вражеские самолеты.

Пока наш солдат воевал, его мысли всегда были сосредоточены на задачах, которые были еще впереди. Защитим Сталинград, отстоим Кавказ, не отдадим врагу город Ленина, форсируем Днепр, освободим Варшаву… Он, наш солдат, отстоял Москву, взял Берлин и только теперь, когда оглох от тишины, когда осознал, что, победив врага, сам остался жив, задумался. Задумался о том, как дорого досталась советскому народу победа, о том, сколько храбрых, бесстрашных, благородных воинов Отечества, его боевых друзей, полегло между Волгой и Шпрее. Он вспомнил, какими темными волнами накатывались события в суровые годы Великой Отечественной войны.

Молниеносный удар гитлеровской армии — и повержена Франция. Огнем и мечом фашистские орды прошлись по цветущим полям Бельгии и Голландии. С меловых круч у Дюнкерка фашистский вермахт сбросил в холодные воды Ла-Манша остатки разгромленной английской армии генерала Александера. Лязг гусениц и топот кованых сапог уже тогда набатом бил в виски Европы… Близорукие, самодовольные, с антикоммунистическими, антисоветскими шорами на глазах правители многих стран Европы поняли: их ожидает то же самое, дело только во времени. И это время пришло. По всей Европе зачадили костры, зажженные фашистской инквизицией. В распоряжении бесноватого фюрера — этой ничтожной и зловещей личности — оказались все арсеналы Европы от Атлантики до советских границ.

Тогда в лагере фашизма ликовали. Типичный и очень яркий пример фанфаронства отживающего мира. Империалисты за руку привели к власти Гитлера, который по своему образцу и подобию сформировал правительство политических бандитов, с расчетливой методичностью приступивших к осуществлению плана превращения всей планеты в один гигантский концентрационный лагерь. Теперь уже известно, с какой точностью германский генеральный штаб разработал и расписал по месяцам и дням планы захвата Арабского Востока, Индии, Южной Америки и США. Над народами земного шара, все время разрастаясь при попустительстве империалистических кругов, нависла угроза коричневой чумы.

Но ликование в стане врага больше походило на пир во время чумы, чем на торжество покорителей Европы. Гитлер допустил коренной просчет. Начало конца фашизма наступило в то ясное, солнечное утро, когда тишину полей нашей страны нарушил грохот фашистских танковых двигателей, гул вражеских воздушных армад, топот кованых сапог солдат вермахта. Фашистская разведка работала неплохо. Гитлеровцы располагали данными о численности Красной Армии и ее техническом оснащении. И по арифметическим подсчетам фашистских стратегов получалось, будто бы Германия намного сильнее. Но им было невдомек, что для изучения оборонной мощи Страны Советов одних математических выкладок недостаточно. Они не учли, что кроме материальной силы есть сила духовная, которая не поддается арифметическому подсчету. И это вынужден был признать один из главарей фашистской Германии Геринг на Нюрнбергском процессе. «Как показал ход войны, — отвечая на вопрос обвинителя, говорил он, — мы о многом не знали, а многое не могли даже подозревать. Никакая, даже самая активная, агентура не может выявить истинный военный потенциал Советов. Я не говорю о численности Красной Армии, о числе советских пушек, самолетов, танков. Это мы приблизительно знали. Я не говорю о мощи, мобильности промышленности. Это было также нам известно. Я говорю о людях. Мы не знали и не понимали русских. Русский человек всегда был загадкой для иностранцев, и это оказалось для нас роковым»[60].

Герингу, как и другим фашистским извергам, подобным ему, было невдомек, что дело вовсе не в загадочной русской душе. Наша армия, как известно, по своему составу была многонациональной. Преданность идеалам коммунизма, социалистической Родине, животворный советский патриотизм и интернационализм, воспитанные партией у советских людей, — вот основа несгибаемости духа, мужества я героизма советского солдата, вот почва, которая вырастила Матросовых и Космодемьянских, Смирновых и Талалихиных, из которых состояла вся наша армия. Вот откуда юношеское «безумство храбрых» уже пожилых бойцов Красной Армии, народных мстителей. Вот откуда непостижимая мудрость и оптимизм двадцатилетних юношей и девушек, которые, будучи обреченными на смерть, учили выдержке и спокойствию своих отцов и матерей, старались облегчить их страдания, приобщить к миру своих высоких коммунистических, революционных идеалов. Коллективный, массовый героизм советских людей исходит из коммунистического начала.

Все честные люди мира, затаив дыхание, следили за кровавыми сражениями, разгоревшимися на Востоке, когда советские войска одни, без помощи союзников, вели напряженные оборонительные бои. Народы многих стран инстинктивно чувствовали, что их судьба решается на заснеженных полях России.

Советские люди, могучая Красная Армия изгнали фашистские орды со своей земли и помогли многим народам Европы освободиться от фашистского рабства.

Однако и после безоговорочной капитуляции фашистской Германии мир не пришел на землю. На Дальнем Востоке все еще продолжал полыхать очаг войны.

К этому времени стратегическая инициатива на Тихоокеанском театре военных действий, как известно, перешла в руки американо-английского командования. Военные действия были перенесены к северу от Южно-Китайского моря. Начались налеты стратегической авиации на Японские острова.

Однако Япония еще оставалась опасным противником. Японское командование на 1945 год планировало разгромить народные армии Китая и превратить эту страну в свою опорную базу, а в Юго-Восточной Азии удержаться в Бирме. На Тихом океане оно надеялось задержать продвижение союзников на подступах к метрополии, а Квантунскую армию предусматривало держать в боевой готовности на дальневосточных границах с Советским Союзом.

Несмотря на крупные потери в кораблях и авиации, Япония располагала еще внушительной военной мощью. В японских вооруженных силах насчитывалось свыше 7 миллионов человек, свыше 10 тысяч самолетов и около 100 боевых кораблей.

Англо-американское командование к январю 1945 года сосредоточило на Тихом океане свыше 1900 тысяч солдат и офицеров, свыше 9 тысяч самолетов, 25 линкоров, 98 авианосцев, 60 тяжелых и легких крейсеров, 350 эсминцев, 217 подводных лодок.

Союзники считали, что вооруженных сил США и Великобритании недостаточно для скорой победы над японским агрессором. Не случайно поэтому еще в Тегеране и Ялте они упорно добивались согласия Советского правительства на вступление СССР в войну против Японии. И Советское правительство, оставаясь верным союзническим обязательствам, дало такое согласие. 11 февраля 1945 года руководители трех держав подписали соглашение, по которому СССР обязался начать войну против Японии через 2–3 месяца после разгрома Германии.

Это было справедливое решение. Японский империализм на протяжении десятилетий был злейшим врагом СССР. Милитаристы этой страны не раз нападали на Советский Союз, стремясь захватить Дальний Восток и Сибирь вплоть до Урала. В годы второй мировой войны правящие японские круги систематически нарушали пакт о нейтралитете между СССР и Японией, генеральный штаб Японии снабжал гитлеровское командование секретной информацией о численности и дислокации частей и резервов Красной Армии, о ее вооружении, об экономическом положении Советского Союза, о состоянии военного производства. Японские правителя вынашивали планы нападения на СССР и выжидали удобный для этого момент. Это вынуждало наше Верховное Главнокомандование держать на границе с Маньчжурией 40 дивизий. Японские корабли чинили всяческие препятствия советскому судоходству на Дальнем Востоке, незаконно останавливали наши суда и даже топили их. С лета 1941 до конца 1944 года они задержали 178 торговых советских судов. На дальневосточных границах СССР японцы не прекращали провокации: только в 1944 году они 144 раза нарушали границу и 39 раз обстреливали советскую территорию.

Учитывая все это, 5 апреля 1945 года Советский Союз денонсировал советско-японский пакт о нейтралитете. В заявлении Советского правительства указывалось, что со времени подписания пакта обстановка изменилась. Япония, будучи союзницей Германии, помогает ей в войне против СССР. При таком положении, говорилось в заявлении, пакт о нейтралитете между Японией и Советским Союзом потерял смысл и продление его стало невозможным.

Попытка союзников — США, Великобритании и Китая — склонить Японию к безоговорочной капитуляции, предпринятая во время работы Потсдамской конференции, не достигла цели. Через два дня после опубликования Потсдамской декларации японский премьер-министр Судзуки заявил, что его правительство игнорирует декларацию и будет неотступно продолжать войну до ее успешного завершения.

Необходимо было в кратчайшие сроки нанести японским милитаристам полное и окончательное поражение. Ставка, как потом стало известно, имела на сей счет четко разработанные планы.

В середине июня я был вызван в Главное политическое управление РККА. Из Германии в Москву ехал на машине. Дороги были забиты. Машины, повозки, детские коляски с жалким домашним скарбом, худые, плохо одетые, босые, голодные люди…

Но настроение у всех, чувствовалось, было приподнятое. Эти люди пережили войну. И теперь, когда наступил мир, все житейские тяготы у них как бы отступили на второй план. Люди наслаждались покоем, стали добрыми, непритязательными, потому что мир вселял в каждого надежду на то, что жизнь скоро станет лучше.

…В Главном политическом управлении мне сообщили о назначении меня на должность члена Военного совета 15-й армии, штаб которой находился в районе Биробиджана, куда надлежало отбыть незамедлительно. Так что за одни сутки я покончил со всеми своими московскими делами и вечером уже был в поезде, идущем на Дальний Восток.

В одном купе со мной оказался генерал-лейтенант Г. И. Хетагуров. Он был назначен командиром одного из корпусов. Тогда я и не подозревал, что наши пути-дороги пересекутся еще не один раз. Григорий Иванович оказался общительным человеком и приятным собеседником. Заметный кавказский акцент, горская мудрость придавали его рассказам неповторимый колорит и остроумие. Он, оказалось, уже воевал с японцами на Халхин-Голе в должности командира артиллерийского полка.

— Японцы — противник упорный, — говорил генерал Хетагуров, — но бить его можно. Офицеры у них — баре, ведут себя с нижними чинами надменно. Одним словом, два класса в армии: эксплуататоры представлены офицерским корпусом, а трудящиеся — это солдатские массы…

Я спросил, насколько самурайский дух захватил японскую армию.

— Самурайские традиции, — ответил Григорий Иванович, — насаждались у них в военной среде десятилетиями. Среди солдат и особенно среди офицеров действительно много фанатиков. Японское командование всегда создавало специальные отряды смертников из летчиков, танкистов, пехотинцев, разведчиков. Но я убежден, что, если мы как следует ударим по японцам, самурайский дух из них выветрится довольно быстро…

На одной из станций, еще не добравшись до Волги, мы с Хетагуровым, прогуливаясь вдоль вагонов, встретились с высоким стройным генерал-полковником. Чуть полноватое лицо, красивые, пышные русые волосы, густые брови. Это был Семен Павлович Иванов, назначенный, как мы узнали, на должность начальника штаба главнокомандующего советскими войсками на Дальнем Востоке. Узнав, что я и Хетагуров тоже едем на Дальневосточный фронт, он пригласил нас к себе в салон-вагон. Генерал Иванов оказался гостеприимным хозяином: напоил нас молоком, чаем. Мы с Хетагуровым, разумеется, в долгу не остались: тоже по-братски поделились с ним своими дорожными запасами снеди.

Дорога была долгой и утомительной. Единственная, Транссибирская магистраль была сильно перегружена. Было как-то непривычно видеть после того, как четыре года воинские эшелоны шли и шли сплошным потоком на Запад, что теперь они вдруг повернули вспять. Разгромив фашистскую Германию, торопились теперь наши воины на Восток, чтобы потушить последний очаг второй мировой войны. Истосковавшись по дому, не заскочив к родным на побывку, ехали солдаты через всю Россию, нигде не задерживаясь. Звучала музыка трофейных аккордеонов, лились солдатские песни о Родине, о «боях-пожарищах», о верной и нежной любви.

* * *

Тогда мы в полной мере не представляли, какую грандиозную перегруппировку сил пришлось осуществить Верховному Главнокомандованию в относительно короткий срок на расстояние от 9 до 12 тысяч километров. За время подготовки к войне с Японией на Дальний Восток и в Забайкалье поступило с запада около 136 тысяч железнодорожных вагонов с войсками и грузами. В июне — июле 1945 года в районы восточнее Байкала с запада ежедневно прибывало от 22 до 30 поездов.

В мае — июле на Дальний Восток были направлены фронтовые управления 2-го Украинского и Карельского фронтов, несколько общевойсковых и одна танковая армия. В результате проведенной перегруппировки боевой состав советских войск на Дальнем Востоке и в Забайкалье увеличился почти вдвое.

У нас было достаточно времени, чтобы обменяться мнениями о новом театре военных действий, о новом противнике, о предстоящих боевых действиях. Генерал-полковник С. П. Иванов был, разумеется, информирован лучше меня и Г. И. Хетагурова, поэтому беседы с ним были для нас очень полезными.

Прежде всего поражали масштабы нового театра военных действий.

Общая площадь Маньчжурии, Внутренней Монголии и Северной Кореи, на территории которых предстояло действовать советским войскам, равнялась площади Франции, Испании, Италии, Португалии, Швейцарии и Бельгии, вместе взятых. Государственная граница СССР и Монгольской Народной Республики с Маньчжурией и Кореей, являвшаяся рубежом развертывания наших армий перед началом военных действий, протянулась более чем на 4000 километров. Это на 500 километров больше общей протяженности линии всех европейских фронтов второй мировой войны. Кроме обширного сухопутного существовал и морской театр военных действий.

Но, может быть, еще большее значение для планирования и проведения предстоящих боевых действий Красной Армии имели здесь разнообразные и очень сложные природные условия. На Дальневосточном театре военных действий были и горные хребты, и заболоченная местность, и пустыни, и реки, которые разливались в июле — августе и превращались в настоящие моря.

Семен Павлович обрисовал нам в общих чертах и предстоящего противника. Основу японских вооруженных сил, их ударную силу в Маньчжурии и Корее составляла так называемая Квантунская армия, имевшая в своем составе 31 пехотную дивизию, 9 пехотных и 2 танковые бригады, бригаду смертников и 2 воздушные армии. Во главе армии стоял опытный японский генерал Отодзо Ямада. Начальником штаба армии был генерал Хикосабуро Хата, занимавший в свое время пост японского военного атташе в Москве. Квантунская армия считалась главной и самой мощной частью японских сухопутных войск. Службу в этом объединении японские офицеры и генералы считали очень почетной и почти обязательной для дальнейшего продвижения. Весь личный состав Квантунской армии воспитывался в духе фанатичной верности императору и ненависти к народам других стран, прежде всего Советского Союза, Монголии и Китая. Самурайский дух в армии насаждался при помощи легенд, мифов и ложных концепций о божественности императора и о том, что японская нация поставлена выше всех остальных и ей суждено править миром.

Войскам Красной Армии в Маньчжурии противостояли также вооруженные силы Маньчжоу-Го, армия правителя Внутренней Монголии Дэ Вана, японского ставленника, и Суйюаньская армейская группа. Все эти войска, насчитывавшие свыше миллиона человек, организованно входили в состав трех японских фронтов и одной отдельной армии. Квантунская армия имела около 5400 орудий, 1455 танков и 1800 самолетов. Но японское вооружение по своим качествам значительно уступало боевой технике советских войск. Этот недостаток командование Квантунской армии стремилось компенсировать развитием бактериологического оружия и созданием частей и подразделений смертников. Японцы, кроме того, создавали так называемые летучие отряды, сформированные из физически развитых солдат и офицеров, ярых самураев, специально отобранных. Эти отряды в случае отступления японской армии должны были скрываться в лесах и горах и дезорганизовывать тыл Красной Армии: вести шпионаж, диверсии, нападение на коммуникации, на отдельные гарнизоны и подразделения.

Большие надежды японское командование возлагало на построенные вдоль границ с Советским Союзом мощные укрепленные районы, на естественные преграды — горные хребты, полноводные реки, заболоченные территории.

Из всего этого следовало, что Квантунская армия, несмотря на нехватку современного вооружения, будучи воспитанной в духе фанатической преданности императору и ненависти к Советскому Союзу и подготовленной к применению самых коварных средств и методов ведения войны, представляла собой силу, способную вести длительную и упорную борьбу.

* * *

Штаб 15-й армии я нашел в населенном пункте Бабстово. Командующий армией генерал-лейтенант С. К. Мамонов оказался человеком добродушным, приветливым.

— С благополучным прибытием, Евдоким Егорович, — широко улыбаясь, сказал командарм. — Очень рады, что Военный совет армии пополнился генералом-фронтовиком. А мы вот почти всю войну стерегли японцев…

— Сочтемся славой, товарищ командующий, — ответил я. — Теперь и здесь, кажется, фронт.

Командарм пригласил члена Военного совета генерала Г. П. Романова, начальника штаба генерала В. А. Прощаева. Буквально в нескольких словах С. К. Мамонов обрисовал обстановку, важнейшие задачи, которые решает армия, познакомил с предварительными наметками предстоящих боевых действий, сказал о политико-моральном состоянии и уровне боевой подготовки армии.

В общем замысле Ставки Верховного Главнокомандования на проведение Маньчжурской операции 2-му Дальневосточному фронту отводилась вспомогательная роль. Но 15-я армия оказалась на главном направлении. Поэтому командование фронта уделяло неослабное внимание подготовке соединения к наступлению и непосредственно участвовало в этой работе.

В ходе подготовки к активным боевым действиям армию частенько навещал командующий фронтом генерал армии М. А. Пуркаев. Собранный, интеллигентный, исключительно высоко подготовленный в оперативно-тактическом отношении, он всем своим обликом внушал глубокое уважение и доверие. Первые два года Великой Отечественной войны Максим Алексеевич провел на советско-германском фронте, последовательно занимая должности начальника штаба фронта, командующего армией и фронтом. Под стать командующему фронтом был и начальник штаба генерал-лейтенант Ф. И. Шевченко, ранее занимавший должность начальника Дальневосточного направления Генерального штаба. Опытным, вдумчивым и способным политработником был член Военного совета фронта генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Леонов.

6 июля 1945 года штаб армии получил директиву командующего фронтом. С этого дня началась непосредственная и целеустремленная подготовка войск и штабов к проведению намеченной операции. В течение июля командующий армией и командиры дивизий разработали и утвердили решения и все планирующие документы, войска упорно готовили исходные районы сосредоточения и наступления, организовали их противовоздушную оборону. В это же время были проведены все мероприятия по оперативному, материальному, техническому, медицинскому и партийно-политическому обеспечению войск.

Охватывающее положение советских войск по отношению к противнику в исходном положении для наступления позволяло нанести решающие удары по флангам Квантунской армии и в короткие сроки осуществить глубокий охват ее главных сил. Осуществление этих ударов выводило советские войска в район Мукден, Гирин, Харбин, Дайрен, чем достигалось окружение и разгром японской армии по частям, а также нарушалось ее взаимодействие с войсками, находящимися в Корее и Китае. Эти основные удары наносили Забайкальский фронт (командующий Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский, член Военного совета генерал-лейтенант А. Н. Тевченков, начальник штаба генерал армии М. В. Захаров) и 1-й Дальневосточный фронт (командующий Маршал Советского Союза К. А. Мерецков, член Военного совета генерал-полковник Т. Ф. Штыков, начальник штаба генерал-лейтенант А. Н. Крутиков).

15-я армия вместе с кораблями Краснознаменной Амурской флотилии должна была содействовать Забайкальскому и 1-му Дальневосточному фронтам в расчленении и разгроме Квантунской армии. Для того чтобы обеспечить непрерывное взаимодействие с речниками, наступление армии планировалось вести по обе стороны реки Сунгури. Ближайшая задача армии заключалась в форсировании Амура и овладении укрепленными районами на его противоположном берегу. В дальнейшем предстояло наступать на Цзямусы, Харбин.

Это были нелегкие задачи. Река Сунгури в июле разлилась на 10 километров, а Амур превратился в бескрайнее море. При подготовке к форсированию Амура воинам армии пришлось построить бесчисленное множество мощных плотов. Добрым словом здесь следует вспомнить начальника инженерных войск Дальневосточного фронта генерал-лейтенанта инженерных войск М. И. Молева. Это был настоящий труженик, который буквально дневал и ночевал в частях и лично руководил постройкой переправочных средств.

Полки и батальоны учились форсировать водные преграды и штурмовать укрепленные районы. Вот где пригодился опыт подготовки войск к прорыву укрепленных районов, добытый под Крымской, на Карельском перешейке, на сандомирском плацдарме! На притоках Амура день и ночь военные катера Амурской флотилии переправляли на плотах танки, пушки, автомашины, самолеты. Батальоны и полки штурмом овладевали противоположным берегом. Непроходимые болота, топи, огневое воздействие противника почти в точности воспроизводили местность, где армии предстояло вести операции.

При поддержке трудящихся Дальнего Востока и всей нашей страны тыловые органы обеспечили соединение всем необходимым. В войсках имелось до 10 комплектов боеприпасов, до 5 заправок горючего, на 15–20 суток продовольствия. Этого было достаточно на время проведения операции. В снабжении войск продовольствием большую роль сыграли подсобные хозяйства предприятий и воинских частей получившие во время Отечественной войны широкое развитие. На Дальнем Востоке во многих полках и дивизиях выращивали картофель, горох, сою, различную зелень, занимались рыболовством. К началу кампании были созданы настолько большие запасы сушеной, соленой и свежезамороженной рыбы, что она выдавалась солдатам и офицерам сверх положенной нормы.

* * *

На подготовку войск к предстоящим боевым действиям была направлена и партийно-политическая работа. Здесь уместно сказать несколько слов, если можно так выразиться, об уровнях партийно-политической работы. Мне кажется, что в ходе ее мы, работники армейских политорганов, больше внимания тогда уделяли идеологическим проблемам вообще и недостаточно глубоко вникали в процесс формирования морального духа войск. Больше того, мне представляется, что даже в наши дни мы подчас как бы не замечаем этого второго уровня. Между тем оба вида партийно-политической работы одинаково важны для воспитания у воинов высоких морально-боевых качеств, оба вытекают из структуры общественного сознания.

Конечно, теоретически систематизированная работа по формированию у воинов марксистско-ленинского мировоззрения составляет основу всей партийно-политической работы. Именно на этом фундаменте у советских людей и воинов Советских Вооруженных Сил вырабатываются конкретизируемые в индивидуальных убеждениях понятия об Отечестве, его вооруженной защите, героизме, отваге, моральной стойкости. Марксистско-ленинская идеология, осознанная справедливость целей войны питают решимость воинов в вооруженной борьбе, их выдержку, дисциплинированность, стремление к совершенствованию боевого мастерства, и — как следствие — к победе.

Однако в моральном факторе важное место принадлежит общественно-психологическим элементам сознания. Этот уровень включает сложный комплекс моральных представлений, впечатлений человека о войне, ее ходе и последствиях, его отношение к революционным и боевым традициям, патриотические чувства, боевой опыт, армейские привычки, моральные иллюзии и так далее. Словом, все эти элементы отражают отношение человека к войне, которое может быть и позитивным, и негативным.

Вот почему опытный командир, политработник наряду с лекциями, политическими занятиями, политинформациями много внимания уделяет личному общению с подчиненными, ведет с ними задушевные беседы по актуальным вопросам жизни и быта, в ходе которых как бы исподволь утверждает правильные взгляды, здоровые настроения. Вот почему на войне на вес золота ценились люди смелые, инициативные, бесстрашные, и буквально несчастьем для взвода, роты были различного рода трусы, паникеры, распространители ложных слухов. Первые своими поступками, своим характером, своим отношением к товарищам создавали в подразделениях настроение бодрости, приподнятости, боевого задора, вселяли в каждого бесстрашие и уверенность в победе, даже слабых делали сильными. Вторые же своим малодушием, неуверенностью, видимым состоянием какой-то обреченности тоже влияли на коллектив. Конечно, такие люди встречались редко, были исключением, но, если им вовремя не дать отпор, это может отрицательно сказаться на морально-боевом духе воинов.

Я заговорил об этом потому, что в период подготовки боевых действий с Японией такая проблема приобрела особую актуальность. Только что закончилась тяжелая, длительная, кровопролитная война с фашистской Германией. Чувствовалось естественное стремление бойцов вернуться к мирной жизни. Соберется несколько бойцов — и польется задушевная песня «Майскими короткими ночами, отгремев, закончились бои…». Устали бывалые воины, истосковались по дому, по родным, по любимым. Нужны были немалые усилия и самые разнообразные формы работы, чтобы преодолеть их преждевременные мирные настроения. Надо было бороться и с шапкозакидательством. Ведь часто приходилось слышать: «Мы победили фашизм, освободили Европу, а тут какие-то самураи… Да мы их сразу же поставим на колени!» Такое бодрячество тоже вредило делу подготовки воинов к трудным и, возможно, длительным боям. А ведь личный состав армии значительно пополнился молодежью 1926–1927 годов рождения. Ее надо было подготовить к решению сложных, ответственных задач, а не к легкой прогулке, как представляли будущие бои некоторые не в меру горячие головы.

Словом, одни недооценивали японскую армию, другие ее переоценивали. Если же говорить в целом, то надо признать, что в мнении солдат и части офицеров почему-то преобладали элементы переоценки японской армии.

Трудности партийно-политической работы по преодолению всех этих нежелательных настроений, неправильных представлений вызывались еще и тем, что всю идеологическую подготовку к войне требовалось проводить скрытно. Использование газет, радио для этих целей было исключено.

Основу всей партийно-политической работы в подготовительный период составляло воспитание воинов в духе советского патриотизма, пролетарского интернационализма. В минувшей войне устали войска, устал народ. Но победа над гитлеровской Германией вызвала у всех советских людей неизмеримую гордость за свою социалистическую Родину, за великое торжество идей социализма, интернационализма. Стоило тронуть эту чуткую струну гордости, как солдатское сердце на это отзывалось.

— Такое-то чудовище одолели, а с японцем, как бы силен он ни был, уж как-нибудь справимся, — говорили бывалые солдаты.

Одним из главных направлений партийно-политической работы было воспитание жгучей ненависти к японским империалистам. Командиры, политработники, агитаторы разъясняли причины денонсации советско-японского договора о нейтралитете, разоблачали агрессивную внешнюю политику милитаристской Японии.

Известно, что в ночь на 19 сентября 1931 года японцы внезапно, без объявления войны, напали на Китай, оккупировали его северо-восточные провинции, объявили Маньчжурию новым государством Маньчжоу-Го. В конце июля 1938 года японские милитаристы предприняли попытку вторгнуться в пределы Советского государства в районе озера Хасан. Красная Армия отбросила японских захватчиков с большими для них потерями. Однако и этот предметный урок не пошел впрок японским агрессорам. Летом 1939 года они устроили новую, более крупную провокацию против Советского Союза и дружественной ему Монгольской Народной Республики. И на этот раз советские войска совместно с частями МНР наголову разбили самураев. Следовательно, японский империализм являлся злейшим врагом советского, китайского и монгольского народов.

В годовщину боев у озера Хасан в частях и подразделениях армии были проведены красноармейские собрания, митинги, партийные и комсомольские собрания с повесткой дня: «Наш счет японским самураям». Командиры и политработники разоблачали коварную внешнюю политику японских милитаристов в годы Великой Отечественной войны. Все это помогало осознать каждому воину, что закончить вторую мировую войну возможно только после разгрома милитаристской Японии.

Военный совет 15-й армии много внимания уделял комплектованию частей и подразделений участниками Великой Отечественной войны, отличившимися в боях с гитлеровцами. Мы заботились о том, чтобы в каждой роте были такие бойцы, собирали их на однодневные сборы, разъясняли им задачи по подъему боевого духа войск.

Помню, на сборах фронтовиков одной из дивизий на трибуну поднялся полный кавалер ордена Славы старшина Василий Рыбалко.

— Я скажу коротко, — начал он свою речь. — Дорого нам обошлась победа над фашистской Германией. Но мы освободили пол-Европы и взяли Берлин. А покоя на земле, как видите, еще нет. Так неужели мы будем терпеть, чтобы самурайские недобитки держали мир в постоянном напряжении? Никогда!.. В тридцать девятом мой отец, майор Красной Армии, сложил свою голову на Халхин-Голе. Я не найду себе покоя, пока не отомщу врагам за него. Смерть японским самураям!..

Зал взорвался громом аплодисментов. Бойцы вскакивали с мест, отовсюду неслись возгласы: «Долг платежом красен. Потребуем должок у японских самураев!», «Накостылять им так, чтобы и внуков отучили совать свой нос в чужой огород!», «Бить их до тех пор, пока последний самурай брюхо себе не распорет!».

Возможно, такое стихийное выражение людьми своих чувств, с точки зрения строгого блюстителя ритуала таких собраний, было непорядком, но меня тогда очень порадовал такой взрыв ненависти к врагу. Цель сборов была достигнута, по моему убеждению.

Вечером участники сборов разъезжались по полкам. С машин доносились слова песни:

…Хороша дорога к дому,

Но солдат пойдет на край земли, коль надо…

Завтра фронтовики уже будут беседовать в своих подразделениях с красноармейцами и сержантами, которые еще не получили крещения огнем, и боевой настрой, задор ветеранов конечно же будет передан ими молодым бойцам.

* * *

В июне — июле Военный совет фронта и армии провели семинары и сборы командиров частей и соединений, начальников политорганов, помощников начальников политотделов по комсомольской работе, лекторов, агитаторов, редакторов дивизионных газет, заместителей командиров по политической части. На сборах были прослушаны лекции на темы: «Коммунистическая партия — организатор и вдохновитель побед советского народа над немецким фашизмом», «Международное положение Советского Союза», «Агрессивная политика японского империализма», «Маньчжурия — плацдарм Японии для нападения на СССР», «Моральный облик японской армии» и другие. На сборах начальников политорганов выступил командующий войсками фронта генерал армии М. А. Пуркаев, член Военного совета фронта генерал-лейтенант Д. С. Леонов и член Военного совета Тихоокеанского флота генерал-лейтенант береговой службы С. Е. Захаров.

Много внимания уделялось изучению предстоящего противника. Политотдел армии издал и распространил в частях несколько памяток, которые широко изучались красноармейцами, сержантами, офицерами и, конечно, сыграли важную роль в подготовке бойцов, скажем, к форсированию водных преград, преодолению укрепленных районов врага, а офицеров — к ведению встречного огня и другим действиям, характерным для будущих боев. Издавались листовки, в которых рассказывалось об опыте форсирования Днепра, Вислы, Одера, о боях в болотах и лесах Карелии, Белоруссии, в Карпатских горах. В частях и подразделениях распространялись и напряженно изучались информационные бюллетени, справочники, разговорники. Все это принесло хорошие плоды. Главное, у воинов складывалось правильное представление о Квантунской армии, с которой они должны были встретиться в предстоящем наступлении.

За время подготовки к боям в подразделениях были усилены партийные и комсомольские организации, а там, где их не было, созданы заново. Приток воинов в ряды партии и комсомола был огромен. «Хочу вступить в бой с японскими самураями коммунистом» — так начинались многие заявления воинов с просьбой принять их в ряды ВКП(б).

* * *

Не могу не рассказать об одном трогательном эпизоде. Как-то во второй половине дня 25 июля офицер политотдела сообщил мне, что меня разыскивает какой-то красноармеец, грузин по национальности. Я распорядился провести его ко мне. Вскоре в комнату вошел худющий, утомленный на вид боец в бушлате, шапке-ушанке — хотя было лето — и с вещмешком за плечами.

— Шакро, какими судьбами?! — вырвалось у меня, когда я узнал нежданного визитера.

— Товарищ генерал! Рядовой Ониашвили прибыл в ваше распоряжение! — отрапортовал красноармеец.

Да, это был Шакро, мой бессменный шофер начиная с боев за Кавказ. Это он довез меня до Москвы из Германии на потрепанном «опеле». В столице я оформил ему демобилизацию, мы тепло распрощались, и Шакро отправился домой.

— Откуда ты теперь? — спросил я.

— Из Грузии, товарищ генерал!

— Но ты же демобилизован… Как твои дела?

— А… плохо было, товарищ начальник. Совсем плохо. Теперь вот, когда вас нашел, надеюсь, будет лучше…

— Ну, рассказывай, что за беда у тебя.

Оказывается, Шакро благополучно прибыл домой, где его ждали отец, мать, жена, двое детей и, разумеется, многочисленные родственники. Встреча Шакро была организована широко и щедро, с традиционным грузинским размахом. Собрались почти все жители горного селения.

Отец, мать и жена не могли нарадоваться на сына и мужа. Они с гордостью смотрели на Шакро, на гостей: шутка ли сказать — он возил на фронте генерала, медаль «За отвагу» заслужил…

Вот какой храбрый и заметный сын у старого Ониашвили!

— А скажи, Шакро, гостям, — начал он, — какого начальника ты возил и где он теперь? Наверное, в Москве сидит в большом штабе? И скажи, почему ты не пригласил его в наше горное селение? Может, ты подумал, что у нас и угостить уже большого начальника нечем?

— О, мой начальник теперь далеко, — ответил Шакро. — Он на другую войну уехал.

— Как на другую войну? — сверкнув глазами, сказал старый Ониашвили. — Значит, кто-то еще воюет, а ты сидишь за столом, пьешь вино и ешь душистую баранину? Разве так настоящие мужчины поступают? Сейчас же забирай вещмешок и отправляйся на войну. Пусть твой начальник не подумает, что сын Грузии может оставить человека в беде.

— Но, отец, у меня есть документы об увольнении из армии, — робко оправдывался Шакро. — Их мне сам генерал вручил. Вот смотри…

— О люди! Мой сын думает, что бумажкой можно спасти мужскую честь. Шакро, сын мой! Если не хочешь, чтобы твой старый отец умер обесчещенным, сейчас же отправляйся на войну с японцами, найди своего начальника и воюй вместе с ним, пока не прогремит последний выстрел…

И Шакро тут же, покинув застолье, ушел из дому. Только одному ему известными путями он разыскал меня и действительно верой и правдой служил до конца войны. Говоря откровенно, меня до глубины души взволновала эта история, такое прекрасное и возвышенное понимание людьми своего долга перед Родиной, боевыми товарищами, мужской солдатской чести.

* * *

Перед началом боевых действий Военный совет армии провел совещание руководящих командиров и политработников. На нем были подведены итоги подготовительного периода, отмечены имеющиеся недостатки и даны указания на их устранение до начала боевых действий. Командиры частей и подразделений проверили готовность оружия, материальной части, экипировку бойцов. Особое внимание уделялось организации питания личного состава в предстоящей кампании. Мы не могли не учитывать сложность театра военных действий и скудность местных ресурсов.

В ночь на 9 августа до войск были доведены Заявление Советского правительства о вступлении СССР в войну с Японией, обращение Военного совета фронта и армии и отданы приказы о наступлении. Воины-дальневосточники восприняли эти документы с огромным воодушевлением.

За годы войны у меня уже выработалась привычка: в ответственное время быть в войсках, в гуще бойцов, чтобы знать об их настроениях, как говорится, из первоисточника, видеть все собственными глазами.

…В артиллерийском полку 361-й стрелковой дивизии идет митинг. Воины полны решимости сокрушить врага.

— Мы перейдем границу Маньчжурии, — говорит старший сержант Скворцов, — чтобы отомстить японским агрессорам и освободить этот край от японского ига. Чтобы успешно выполнить эту задачу, мы должны глубоко осознать, что нельзя победить врага, не научившись ненавидеть его всеми силами души. Мы никогда не простим кровь советских людей, пролитую от рук японских империалистов. За героев, павших в борьбе с японскими захватчиками, за нашу великую Родину вперед на врага!

В другом стрелковом полку этой же дивизии митинг проходил при развернутом Знамени части. Командир полка майор Перебаев, открыв митинг, поцеловал Знамя и призвал воинов мужественно, не щадя своей крови и самой жизни, сражаться с врагом. Старший сержант Слипко, участник Великой Отечественной войны, кавалер многих орденов и медалей, заявил:

— Мы все рвемся в бой. С японскими самураями будем драться так, как сражались против гитлеровцев. Клянемся перед Знаменем полка, что любое задание командования мы выполним с достоинством и честью и в предстоящих боях возвеличим боевую славу доблестной Красной Армии!

* * *

И вот надвигается первая, полная тревог фронтовая ночь после трех месяцев мира. Вечером 8 августа в Приамурье началось ненастье. Над долинами Амура поплыли тяжелые грозовые облака. Непроглядную тьму ослепляли частые молнии. Гремели раскаты грома. Казалось, сама природа предвещала грозовые события. К полуночи хлынул дождь. С вершин сопок в долины и без того полноводные реки устремили потоки воды, делая дороги непроходимыми.

Несмотря на ливень, части и соединения, скрытые лесами и мглой, продолжали выдвигаться на исходные позиции. Но грязь, эта пятая стихия, открытая еще Наполеоном в Литве… Мой шофер-ас Шакро Ониашвили оказался не в состоянии справиться с ней. Наш «виллис» безнадежно засел, погрузившись в рыжеватого цвета жижу. Скажу откровенно, это меня всерьез обеспокоило.

«Если „виллис“ так капитально засел, — размышлял я, — то как же войска смогут выдвинуться в исходное положение?»

Наступил рассвет. До Амура оставалось километров пять. Потеряв всякую надежду вытащить машину, я, изрядно вымазавшись грязью, пешком направился к причалам. И вдруг послышался неистовый рев автомобильных моторов и характерные, по команде раздающиеся возгласы бойцов, подталкивающих транспорт. На исходное положение двигался артполк. Все красноармейцы и офицеры были раздеты до пояса и шли босиком с закатанными выше колен штанинами.

— Это что за маскарад?! — спросил я у подбежавшего ко мне с рапортом замполита полка.

— Иначе нельзя, товарищ генерал, — ответил офицер. — Грязь выше голенищ. Бойцы и так уже два сапога потеряли…

— Боимся, товарищ генерал, как бы японцев не перепугать своим видом, — вступил с улыбкой в разговор плотный усач в офицерских брюках. — Чего доброго, потом не догонишь…

Стоявшие поблизости красноармейцы и офицеры дружно засмеялись… Значит, настроение у людей бодрое, боевое даже при таком адском напряжении. Отлично! Весь день 9 августа части армии выходили к Амуру. Люди выбивались из сил. Места сосредоточения войск оказались затопленными. Заболоченные берега реки крайне затрудняли подход к ней и ограничивали выбор участков для переправ. Поэтому районы сосредоточения войск и пункты приходилось намечать вновь, далеко от обороны врага.

В ночь на 9 августа части 15-й армии совместно с пограничниками начали передовыми отрядами боевые действия по захвату важных островов на реке Амур и плацдармов на ее правом берегу. Они с ходу сбили противника и овладели островами Самаркан, Красный Яр и Бархатный (восточнее Лобэй), Татарский и Большой (южнее Ленинское), Ульшин, Попов, Мосалев, Винный и Головинский (в районе устья реки Бира). Кроме того, 362-я стрелковая дивизия высадила усиленную стрелковую роту и, ворвавшись в город Юуюинь, разгромила там японский гарнизон.

Утром начали форсирование Амура главные силы армии. Основным средством переправы были мощные плоты, буксируемые катерами. В армии было большое количество плавающих автомобилей, однако воспользоваться ими не пришлось: мощные волны швыряли их как щепки. Малейшая оплошность водителей — и машины шли на дно.

Ненастная погода потребовала совершенствования переправочных средств. Набегавшие волны угрожали смыть в реку расположенные на плотах орудия, автомашины, повозки, людей. Поэтому было приказано установить повсюду бортовые ограждения. Форсирование продолжалось…

* * *

Партийно-политическая работа в эти дни была направлена на поддержание у воинов высокого наступательного порыва, на преодоление всех возникающих трудностей. С волнующими призывами к воинам со страниц газет обратились ветераны гражданской и Великой Отечественной войн, герои боев на озере Хасан и реке Халхин-Гол. Большое впечатление на всех произвело обращение к воинам 2-го Дальневосточного фронта бывшего руководителя дальневосточных партизан П. И. Бойко, опубликованное во фронтовой газете «Тревога».

«Сыны мои, товарищи бойцы! — писал он. — Вы идете в бой. Перед вами враг, а за вашими плечами дальневосточная земля, земля нашей любимой Родины, великий и богатый край.

Матери с колыбели учили вас песням об этой земле. Это здесь в 1918–1922 годах „наливалися знамена кумачом кровавых ран“, это здесь были „штурмовые ночи Спасска, Волочаевские дни“. Это песни о славе наших отцов и братьев, об их боевой удали и победе… То были жестокие битвы. Бойцы в рваных шинелишках стыли на снегу. В руках у нас были только винтовки. Но зато в груди нашей билось патриотическое сердце. Мы любили свою Родину и поклялись выгнать японских интервентов с нашей земли… С невиданным мужеством бойцы шли на штурм. Вскоре японцы были сброшены в океан.

Дорогие товарищи!

Мы смотрим на вас с надеждой и верой, что вы справитесь со своей задачей, отстоите правое дело, навсегда гарантируете советский Дальний Восток от японского нашествия. Отцы и матери благословляют вас на победную битву. Пусть в ваших глазах горит огонь мужества, пусть сердце ваше будет до конца верно Родине, верно воинской клятве. Идите в бой и множьте славные традиции героев-дальневосточников».

* * *

В течение 10 августа войска армии вместе с 5-м отдельным стрелковым корпусом и краснофлотцами Краснознаменной Амурской флотилии форсировали Амур, очистили от противника противоположный берег в 120-километровом по ширине междуречье Сунгари и Хора и овладели городами Лобэй, Тунцзянь, Фуюань и многими другими узлами сопротивления Сунгаринского укрепленного района. В опорных пунктах противник оказал отчаянное сопротивление.

Первые бои рождали первых героев. На рассвете 10 августа советский корабль подошел к вражескому берегу у Фуюаня. Противник начал стрелять по нему из орудий и пулеметов. Наши краснофлотцы метким и плотным огнем подавили прибрежные огневые точки врага и высадили доставленный ими десант. Разгорелся бой. Наши бойцы, поддержанные корабельной артиллерией, уверенно продвигались вперед. На окраине города, у сопки, японцы оказали сильное сопротивление группе десантников, возглавляемой старшиной 1-й статьи Н. Н. Голубковым. Они занимали удобную, труднодоступную позицию. Слева ее прикрывала глинобитная стена с амбразурами, справа — дот. Вражеские солдаты простреливали большое пространство. Амурцы пустили в ход гранаты. Еще немного усилий, и противник будет уничтожен. Но ряды храбрецов редели. Тогда, пересилив боль в раненой ноге, старшина Голубков поднялся во весь рост и с возгласом «За Родину! Вперед!» бросился к доту. Вслед за ним устремились остальные бойцы. Сопротивление японцев было сломлено. Но старшина получил смертельную рану и умер на руках своих отважных товарищей. Коммунисту Н. Н. Голубкову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Я намеренно так подробно рассказал об этом эпизоде. Командование армии с нетерпением ждало первых вестей с противоположного берега. Новый противник, новая тактика… Какой сюрприз готовит нам враг? Вот почему мы, политработники, все сделали, чтобы весть о подвиге старшины Голубкова с быстротой молнии облетела все части и подразделения, чтобы о нем во всех подробностях узнал каждый боец и сделал для себя вывод, что не так уж страшен черт, как его малюют! Японцев бить можно — вот о чем говорит опыт первых боев.

Разведка установила, что на правом берегу противник оставил относительно небольшие гарнизоны. Основные же силы он начал отводить в глубь Маньчжурии. Войскам армии необходимо было немедленно начинать преследование. Однако заболоченная долина реки Сунгари и размытые непрерывными дождями дороги крайне ограничивали действия войск и резко снижали темп наступления соединений. Преодолевая эту «библейскую» грязь, я мысленно искал аналогов в войне с Германией и… не находил. Я нисколько не преувеличиваю: были участки, по которым машины приходилось буквально волочить днищем по грязи. Командование армии все время находилось на самолетах «По-2».

Большую помощь армии оказывала Амурская флотилия, корабли которой продвигались вверх по Сунгари и артиллерийским огнем расчищали нашим частям путь для наступления на главном направлении.

Отходя в глубь Маньчжурии, противник на отдельных участках оказывал упорное сопротивление. Так было, например, в боях за Фучдинский укрепленный район и город Фучдин (Фудзинь). Здесь японцам удалось на два дня задержать наступление 361-й стрелковой дивизии. В течение дня 11 августа передовой отряд армии выбивал японцев из города. Остатки вражеского гарнизона, прижатые к реке, сложили оружие и сдались в плен. Вид у японских вояк, воспитанных в самурайском духе, был, прямо скажем, плачевный. Перепачканная грязью, жалкая одежонка, засаленные кепи с большим измятым козырьком, стриженые головы, покрытые у многих струпьями, застывший на лицах испуг…

Японский майор, командир батальона, оборонявшего Фучдин, объяснил через переводчика, что вот уже третий день он не может установить связь с вышестоящим штабом и что его солдаты деморализованы, поэтому не смогли выполнить приказ императора.

— А васа солдата, — добавил майор на ломаном русском языке, — сразаетца оцена коросо…

13 августа под Фучдином начался штурм огромного дота длиной около 100 метров, имевшего два этажа и около 10 амбразур. Даже после частичного подрыва этого мощного сооружения японцы не прекратили сопротивления. Сильный огонь смертников из уцелевших амбразур задерживал продвижение стрелковых подразделений.

Наступила ночь. У саперов не осталось взрывчатки, кончались боеприпасы. Выручил на этот раз своих боевых друзей участник Великой Отечественной войны старший сержант Иван Якубин. Раньше он многое сделал для того, чтобы молодые воины быстро овладели саперным искусством, щедро делился с ними опытом боев, особенно при овладении вражескими опорными точками. Теперь же, рискуя жизнью, Якубин под огнем противника доставил к доту тол, гранаты, патроны.

Подготовку нового взрыва заметили японцы. Они выбрались из укрытия и бросились на горстку советских бойцов. Произошла минутная заминка. И вдруг воины услышали команду Якубина:

— Комсомольцы, за мной!

Завязалась рукопашная схватка. Японцы окружили раненого командира взвода. Бросившийся ему на помощь красноармеец тоже был ранен, но продолжал отбиваться от врагов. Сильный, приземистый и ловкий Иван Якубин рванулся вперед и ударом ножа прикончил японского офицера, а вслед за ним еще двоих японских солдат. Жизнь командира была спасена. Но из-за камней, поросших высокой травой, выскочил японец и свалил Якубина ударом ножа в спину. Однако бой не утихал. Прошло несколько минут, и Иван очнулся. Он собрал последние силы, подполз к амбразуре и с гранатами в руках бросился в дот. Раздался взрыв. Минуя умолкнувший опорный пункт, стрелковые подразделения пошли в атаку.

Героическому подвигу старшего сержанта Якубина была посвящена листовка-молния, выпущенная в этот же день. Вскоре о нем узнали воины всех трех наступающих фронтов. И. М. Якубину было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

К этому времени мы продвинулись в Маньчжурию на глубину до 100 километров, прошли множество сел и несколько городов.

Китайское население повсюду встречало воинов Красной Армии как своих освободителей — радостно и доброжелательно. На дверях убогих парикмахерских и всевозможных харчевен появились наспех написанные по-русски слова приветствия: «Дорогие освободители, можете бесплатно бриться», «Товарищи наши освободители, просим закусить — горячие пельмени», «Добро пожаловать!». Жители выносили на улицы дыни, арбузы, холодную воду, чтобы угостить советских бойцов. Мужчины и женщины охотно помогали вытаскивать застрявший в грязи транспорт, доставлять корм лошадям, ремонтировать дороги. В Фучдине еще шел бой, а горожане уже вышли ремонтировать дороги, чтобы ускорить продвижение частей Красной Армии. Стоило на улице города остановиться автомашине, танку, как жители — пожилые люди и молодежь — обступали наших воинов, и начинался разговор, лились звуки музыки, песни. Многие китайцы неплохо говорили по-русски. Какой-то шутник, помнится, обучил китайскую детвору выразительному жесту «на большой». И вот, где бы ни появился наш красноармеец или офицер, детишки сразу же застывали, подняв правую руку с оттопыренным большим пальцем. Это, конечно, вызывало у всех добрую улыбку. Но чаще сжималось сердце при виде ужасной картины нищеты и бедствий народных масс.

До этого мне лично много раз приходилось встречаться с нищетой. Но я даже и не подозревал, что она может быть такой жестокой.

На дорогах, в деревнях, да и в городах, можно было увидеть людей, мужчин и женщин, либо одетых в лохмотья, либо с единственной повязкой на бедрах. Детвора нагишом ползала в грязи вместе с курами, свиньями и другими домашними животными. В фанзах на циновках, разостланных на земляном полу, лежали прикрытые вшивым тряпьем люди.

Советские люди услышали от местных жителей страшные рассказы о том, как японцы издевались над ними. Одно упоминание о японцах вызывало у них ужас. Не случайно освобожденное население охотно помогало нашим бойцам вылавливать укрывшихся солдат и офицеров императорской армии. В Фучдине, в частности, группа китайских парней, как говорится голыми руками, обезоружила и пленила нескольких японских солдат и унтер-офицеров.

Захватив Фучдин, войска армии перешли к преследованию противника в направлении города Цзямусы.

В Фучдине Военный совет армии совместно с командованием Амурской флотилии (командующий контр-адмирал Н. В. Антонов, член Военного совета контр-адмирал М. Г. Яковенко и начальник штаба капитан 1 ранга А. И. Гущин) провел совещание. Было принято решение дальнейшее наступление осуществлять по обоим берегам Сунгари. Контрадмирал Н. В. Антонов был умелым, дерзким моряком и замечательным боевым другом. Выполняя нелегкие задачи в борьбе против японской Сунгаринской флотилии, он всегда чутко отзывался на просьбы командующего 15-й армией генерал-лейтенанта С. К. Мамонова, касающиеся доставки сухопутным войскам боеприпасов, продовольствия, горючего.

В войне против Японии Краснознаменная Амурская флотилия использовала богатый опыт Волжской, Днепровской и Дунайской флотилий по артиллерийскому содействию сухопутным войскам, высадке тактических десантов, обеспечению переправ войск и боевой техники через водные рубежи. Непродолжительные, но ожесточенные бои за Фучдин продемонстрировали всю силу взаимодействия речных кораблей с наземными войсками.

Наступление на Цзямусы было тоже нелегким. Бездорожье по-прежнему изматывало силы войск. При отступлении японцы взорвали мост через Сунгари, а чтобы задержать советские военные корабли, пустили по реке лес и затопили в фарватере несколько барж. Однако ни бездорожье, ни сопротивление врага не остановили наступающие части.

В район Цзямусы на кораблях Амурской флотилии были переброшены два полка 361-й и 388-й стрелковых дивизий. 17 августа при поддержке корабельной артиллерии они с разных направлений атаковали противника в городе. Разгорелись ожесточенные бои. Несмотря на то что еще 14 августа, как нам стало известно, совместное совещание высшего военного совета и правительства Японии в присутствии императора приняло решение о капитуляции, войска Квантунской армии пока не складывали оружия.

Командир 134-й японской дивизии генерал-лейтенант Идзэки Мицуру приказал уничтожить город Цзямусы, для чего в каждом пехотном полку были созданы специальные группы разрушения и минирования. Такую же задачу получил батальон смертников. При отступлении из города японцам удалось устроить массовые поджоги и взорвать наиболее крупные здания. Но полностью разрушить город им помешали советские войска. Огонь — вообще страшная стихия. Но пожар в маньчжурском городе, где абсолютное большинство зданий деревянные и вспыхивают быстрее спички (спички в Маньчжурии были как раз никудышными), — это уже бедствие, преодолеть которое чрезвычайно трудно. Но как бы там ни было, а город наши воины спасли и от японцев и от огня. Жители встречали их с красными флагами и алыми повязками на рукавах.

После взятия Цзямусы в штаб армии было доставлено несколько десятков солдат из батальона смертников. Они были оставлены японским командованием для ведения диверсий в тылу Красной Армии. Переодетые в штатскую одежду, небольшого роста, но крепко сбитые, мускулистые. Глаза воровато бегают по сторонам. Смертники… Это чисто японское изобретение, порожденное военной технической отсталостью этой страны в годы второй мировой войны. Там, где техника была слабее иностранной, Япония буквально вталкивала солдата в эту технику — будь то самолет, или морская торпеда, предназначенная для взрыва у борта вражеского судна, или мина, с которой солдат бросается на танк. Смертник — это обреченный, оставшийся в расположении противника для того, чтобы, убив хотя бы одного солдата противника, покончить с собой.

Акт смертника основан не на идее, а на вере. И поэтому в нужный миг часто дает осечку. Но и на вере ли? Может быть, все гораздо проще. Ведь японский смертник до осуществления своего назначения получает скудное, по нашим понятиям, но все же повышенное содержание. Следовательно, его гибель — это только погашение аванса, полученного смертником при жизни. Смертничество — это свидетельство авантюрности, реакционности, ущербности японского милитаризма.

Глядя на пленных смертников, так и не выполнивших своей миссии, я думал о нашем советском солдате, о его великой, несгибаемой силе духа, воспитанной партией коммунистов, о негаснущем огне его души, зажженном великими идеалами коммунизма. Многие наши воины в годы войны, подобно Н. Н. Голубкову и И. М. Якубину, тоже жертвовали собой. Но они сознательно жертвовали своей жизнью во имя спасения жизни товарищей. Их смерть утверждала жизнь и потому не была поражением.

* * *

К исходу 19 августа 15-я армия разгромила 134-ю пехотную дивизию японцев и овладела городом Саньсин, захватив там большие трофеи — склады с оружием, военный аэродром с неуспевшими подняться в воздух японскими самолетами. В результате десятидневных боев соединения 15-й нанесли серьезное поражение противостоявшим частям 4-й отдельной японской армии. Сдержать наступление советских войск на сунгаринском направлении враг уже не мог. Преодолев горно-таежную и крайне заболоченную местность, части армии продвинулись до 300 километров. По тридцать километров в сутки в условиях бездорожья — вот темп наступления воинов 15-й армии!

В связи с тем что тяжелое состояние дорог сильно препятствовало быстрому продвижению армий, Главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке Маршал Советского Союза А. М. Василевский отдал приказ о немедленном захвате городов Чанчунь, Мукден, Гирин, Харбин и других при помощи воздушных десантов и передовых отрядов.

Ликвидируя очаги вражеского сопротивления, Амурская флотилия продолжала стремительно продвигаться вверх по желтым водам Сунгари на соединение с высадившимся 18 августа в Харбине воздушным десантом. В сложной навигационной обстановке незнакомой реки корабли безостановочно шли днем и ночью, чтобы в срок выполнить боевой приказ. Свыше 700 километров от устья Сунгари до Харбина они преодолели за 11 суток. На харбинском рейде перед советскими военными кораблями спустила флаги Сунгаринская речная флотилия противника. Много лет она готовилась к нападению на наши берега и нередко устраивала демонстрации силы в водах Амура. Но закончилось все это ее бесславной капитуляцией в собственной базе.

* * *

2 сентября на американском линкоре «Миссури» состоялось подписание акта о безоговорочной капитуляции Японии.

От японской военщины акт подписал начальник генерального штаба генерал Умэдзу. Говорят, что когда Умэдзу услышал, что именно он выделен для подписания акта капитуляции от имени армии, то взбунтовался и заявил, что скорее сделает себе харакири, чем выполнит эту унизительную процедуру. Но, как и многие другие его заявления, это тоже было рассчитано на публику. Он не распорол себе живот. В помятом кителе, сапогах, кавалерийских бриджах и выцветшем кепи, он все-таки предстал перед союзными делегациями. Ему пришлось даже позаимствовать ручку для этой позорной церемонии, так как его собственная оказалась неисправной.

Милитаристская Япония, бредившая так же, как и фашистская Германия, планами мирового господства, рухнула. «Великой Японской империи» не стало. Колонны солдат и офицеров Квантунской армии во главе со своими генералами шагали на север. Они мечтали о походе на север, но почему-то забыли, что все завоеватели заканчивали свой поход на Советский Союз только в качестве военнопленных. Японцы шли в плен и, видимо, не верили в то, что стало фактом. Ведь еще каких-то 20 дней назад японская пропаганда трубила «о великой восточной сфере», «Азии для азиатов» (в смысле для японцев) и «Японии до Урала». Им вдалбливали в голову, что все армии мира — ничто по сравнению с японской. Но под ударами Красной Армии, которые пронеслись словно ураган страшной силы, от Квантунской «непобедимой» армии остались только громадные толпы военнопленных.

Такого поражения японская армия не терпела ни в одной из предшествовавших операций второй мировой войны. Да и мировая военная история не знает столь быстрого краха огромной, хорошо обученной и технически оснащенной армии.

Поражение Квантунской армии сыграло решающую роль в полном крушении империалистической Японии, ускорило ее безоговорочную капитуляцию. Японские авторы многотомной «Истории войны на Тихом океане» пишут, что известие о вступлении Советского Союза в войну против Японии «явилось ошеломляющим ударом для руководителей японского правительства… Даже при появлении атомной бомбы государственная политика, определенная Высшим советом по руководству войной, не претерпела никаких изменений… Но вступление в войну Советского Союза развеяло все надежды на продолжение войны. Лишь теперь у императора, министра хранителя печати Кидо, премьер-министра Судзуки, министра иностранных дел Того, морского министра Ионай, а также у других дзюсинов и руководящих деятелей правительства появилось твердое намерение прекратить войну»[61].

Это неоспоримое свидетельство, подтверждающее решающую роль СССР в ускорении разгрома и капитуляции империалистической Японии.

А американский генерал К. Ченнолт, командовавший в 1945 году военно-воздушными силами США в Китае, говорил в интервью корреспонденту «Нью-Йорк таймс» в связи с заявлением Советского правительства 8 августа: «Вступление Советского Союза в войну против Японии явилось решающим фактором, ускорившим окончание войны на Тихом океане, что произошло бы даже в том случае, если бы не были применены атомные бомбы. Быстрый удар, нанесенный Красной Армией по Японии, завершил окружение, приведшее к тому, что Япония оказалась поставленной на колени»[62].

Факты начисто опровергают бесчестные утверждения правящих кругов и фальсификаторов истории США и Великобритании, которые сразу же после окончания войны затратили немало усилий, чтобы приуменьшить роль СССР в разгроме Японии. Это понадобилось им, в частности, для оправдания односторонних действий при заключении мирного договора с Японией.

Крушение Квантунской армии имело громадное значение для судеб народов Азии и всего мира. Могучий удар по японскому милитаризму, а фактически и по всей международной реакции создал благоприятные условия для развертывания национально-освободительного движения народов Китая, Кореи, Вьетнама, Индонезии и других государств Азии. Зародившись еще в годы японского господства, теперь это движение достигло небывалого размаха. Быстрым разгромом японской Квантунской армии Советский Союз спутал колонизаторские планы западных держав и укрепил позиции прогрессивных сил, выполнив тем самым свой интернациональный долг перед угнетенными народами.

Победа над японскими милитаристами имела огромное значение прежде всего для развертывания революционной борьбы китайского народа.

Существенной поддержкой для китайских революционных сил явилось то, что все вооружение и боеприпасы разгромленной Квантунской армии советское командование передало Народно-освободительной армии Китая.

Сразу же после разгрома Квантунской армии начался вывод советских войск из Северо-Восточного Китая, за исключением городов Порт-Артур и Далянь, в которых войска оставались по специальному соглашению.

Чувства глубокой признательности китайского народа советским воинам-освободителям ярко выразили в своих письмах жители города Яньцзи (провинция Гирин) и провинции Явудань-цзянь. В них говорилось, что Красная Армия «сбила оковы рабства с населения Северо-Востока, вернула нам нашу землю, принесла нам возрождение и объединила нас с родиной, положила начало нашей независимой, мирной, демократической, свободной и счастливой жизни. Помощь Красной Армии Советского Союза и то, что именно она принесла нам освобождение, — выражение величайшей, искренней и бескорыстной дружбы со стороны Красной Армии Советского Союза. Эту помощь мы никогда не забудем»[63].

С тех пор прошло больше тридцати лет. Честные китайцы, наверное, не забыли, что Советский Союз сыграл решающую роль не только в разгроме японских войск, оккупировавших Китай, и оказал всемерную помощь народно-демократической революции, но и был первым государством, которое заключило с молодой Китайской Народной Республикой договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Они также не могли забыть и о том, какую огромную помощь оказала наша держава народному Китаю уже после войны в создании тяжелой индустрии, в укреплении обороны, в подготовке национальных кадров. К сожалению, нынешние китайские руководители в великодержавном шовинистическом угаре не только растоптали дружбу между двумя великими народами, но и все громче вопят об «угрозе с севера», предъявляют Советскому Союзу совершенно абсурдные территориальные притязания, клевещут на внутреннюю и внешнюю политику нашей партии и Советского государства, смыкаясь в своих провокационных, гегемонистских, экспансионистских устремлениях с самыми реакционными силами современного мира — от западных противников международной разрядки до оголтелых фашистов пиночетовского толка, идут даже на прямую агрессию против миролюбивых соседних держав.

Но, конечно, ничто не заставит советский народ, КПСС, Советское правительство отойти от принципиальной марксистско-ленинской линии, от твердой защиты государственных интересов СССР и неприкосновенности его территории, от решительной борьбы против раскольнической деятельности в социалистическом лагере, в коммунистическом и национально-освободительном движении.

* * *

После разгрома Квантунской армии были созданы также благоприятные предпосылки для демократических преобразований в Северной Корее, для нового подъема национально-освободительного движения во Вьетнаме, Индонезии, Бирме, Малайе, на Филиппинах. Советские воины с чувством выполненного интернационального долга возвращались на Родину.

* * *

1945 год навсегда вошел во всемирную историю как год завершающих побед Советского Союза и всей антифашистской коалиции над гитлеровской Германией и империалистической Японией. В упорной борьбе с германским фашизмом и японским милитаризмом советский народ отстоял свои социалистические завоевания, свободу и независимость своей Родины. Остались позади месяцы и годы, полные мужества, стойкости и самопожертвования советских людей на фронте и в тылу. Важнейшим фактором этой исторической победы была мудрая политика Коммунистической партии, ее идейно-воспитательная и организаторская работа на фронте и в тылу. Коммунистическая партия тесно сплотила под ленинским знаменем весь многонациональный советский народ, воспитала в нем готовность к любым жертвам и лишениям ради того, чтобы защитить свое Отечество. Великая Отечественная война показала, что нет в мире силы, которая была бы способна одолеть первую социалистическую державу, рожденную Великим Октябрем, что никогда не поставить на колени великий народ, ведомый в труде и в сражениях мудрой ленинской партией.

Наступил долгожданный мир во всем мире. Радость победы и счастье мира, однако, уже тогда были омрачены нарушением союзнических обязательств западными державами, пресловутой «атомной дипломатией» реакционных империалистических кругов. Силы, постоянно несущие в себе военную опасность, не собирались сдавать своих позиций без боя. Всемирно-историческая победа не породила у советских людей благодушия и самоуспокоенности. Партия призвала весь советский народ и его Вооруженные Силы проявлять высокую бдительность, постоянную готовность к разгрому любого агрессора, неустанно повышать оборонное могущество нашей Родины — оплота мира во всем мире.

Мы, ветераны минувших сражений, испытываем чувство глубокого удовлетворения и радости, зная, что эту задачу самоотверженно и мужественно, с высоким сознанием патриотического и интернационального долга выполняют сыновья и внуки героев Великой Отечественной войны. Они свято хранят боевые традиции предыдущих поколений защитников Родины и постоянно совершенствуют свою ратную выучку, боеготовность и боеспособность.

Вместо заключения

Среди событий, ставших важнейшими рубежами мировой истории, титаническая борьба советского народа против немецко-фашистских захватчиков и разгром японского милитаризма занимают особое место. Ведь в ходе Великой Отечественной войны решалась судьба не только многонационального советского народа, но и всего человечества.

Война, навязанная Советскому Союзу германским фашизмом, была самым крупным вооруженным выступлением ударных империалистических сил против социализма. Трудно даже представить себе, что могло произойти с человечеством, если бы на пути фашизма с его людоедской расовой теорией и оголтелым национализмом не встала армия первого в мире социалистического государства, если бы ему не была противопоставлена могучая сила нового общественного строя, олицетворяющего будущее нашей планеты.

В Великой Отечественной войне сыновья и дочери Советского Отечества не только с честью отстояли свои социалистические завоевания, но и спасли мировую цивилизацию от фашистского варварства, осуществили великую освободительную миссию, с честью выполнив свой интернациональный долг. Победа нашего народа над фашистской Германией и милитаристской Японией явилась торжеством рожденного Октябрем нового общественного и государственного строя, социалистической экономики, идеологии марксизма-ленинизма, морально-политического единства советского общества, нерушимой дружбы народов СССР. Она показала, что социализм вызвал к жизни такие силы, равных которым нет в мире, которые невозможно одолеть.

Годы борьбы с самыми мрачными силами мировой реакции явились одним из тягчайших испытаний, когда-либо пережитых нашей Родиной. Ни одна страна не принесла таких больших жертв, как Советский Союз, и ни одно государство, конечно, не могло бы выдержать тех испытаний, которые выпали на его долю. В огне войны погибло 20 миллионов советских людей, что составляет 40 % всех людских потерь во второй мировой войне.

Наша победа стала возможной потому, что в длительной и тяжелой борьбе с врагом беспримерную храбрость, мужество и величайшую самоотверженность проявили воины армии и флота, партизаны и участники подполья, весь советский народ.

Победа в Великой Отечественной войне свидетельствует о превосходстве советского военного искусства над буржуазным, о высоком мастерстве воспитанных Коммунистической партией командных и политических кадров Советских Вооруженных Сил.

Я горжусь тем, что в самое трудное для Родины время мне посчастливилось быть на передовых позициях борьбы с германским фашизмом и японским милитаризмом, работать с людьми, которые принадлежали к числу наиболее видных советских военачальников и политработников. Полководцы и политические деятели, рассказать о которых сделана попытка в этой книге, — оригинальные, самобытные и непохожие друг на друга люди. Но у всех их была одна общая черта — верное, беззаветное служение Родине, партии, своему народу.

Неторопливость, обстоятельность в действиях, природная мудрость в решении больших и малых проблем, исключительно чуткая душа и добрейшее сердце, скромность… Это — Родион Яковлевич Малиновский… Строгая официальность в решении служебных вопросов, сильный, бескомпромиссный характер, умение быть вместе с тем хорошим товарищем и заботливым начальником — особенности, которые все отличали у Ивана Степановича Конева… Внешняя суровость и замкнутость, несловоохотливость сочетались у Леонида Александровича Говорова с его подчеркнуто корректным, добросердечным и исключительно уважительным отношением к людям… Разные люди, разные характеры. Но каждый из них беспредельно предан Родине, каждый был воспитан ленинской партией и верно служил ей, народу.

И главный источник победы Советской страны и ее Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне в том, что в годы суровых испытаний во главе сражающегося народа стояла партия коммунистов. Только благодаря ее руководящей и направляющей деятельности могли быть так всеобъемлюще использованы неисчерпаемые возможности советского общественного и государственного строя в интересах победы. Коммунистическая партия организовала, вдохновила, идейно вооружила советский народ и его воинов, объединила все усилия фронта и тыла на борьбу с врагом.

Душой Советских Вооруженных Сил были командиры и политические работники, которые несли нашим воинам слово партии, вдохновляли их на героическую и самоотверженную борьбу. Все они — от политрука до члена Военного совета — всегда находились там, где было труднее всего, укрепляли в бойцах веру в торжество нашего правого дела, воспитывали в них мужество, волю и бесстрашие.

Большой школой для меня была работа под руководством члена Политбюро ЦК ВКП(б), члена Военного совета Ленинградского фронта Андрея Александровича Жданова. Человек широчайшей эрудиции, обаятельный и простой, строгий, требовательный к себе и людям, он, решая любой вопрос, умел, как говорится, видеть весь лес и каждое дерево в нем, выделять главное и чутко откликаться на мелочи, если они влияли на успех боевых действий. Занимая высокий пост в партии. А. А. Жданов никого не подавлял своим авторитетом. Будучи выше других по положению и полномочиям, он никогда и ничем себя не выделял, хотя его указания, советы, требования были для нас непререкаемы.

А в ходе битвы за Кавказ мне посчастливилось близко познакомиться с полковником Леонидом Ильичом Брежневым — начальником политотдела 18-й армии.

Я уже рассказал о некоторых замечательных чертах Л. И. Брежнева как политработника, никогда, конечно, не помышляя о том, что эта характеристика будет достаточно полной и исчерпывающей. Но когда работа над этой книгой была уже завершена, появилась первая, журнальная публикация воспоминаний Леонида Ильича Брежнева «Малая земля». С громадным интересом прочитав это повествование о героической эпопее малоземельцев и оценив все его достоинства, я обратил внимание на одно чрезвычайно важное обстоятельство. О чем бы или о ком бы ни писал Л. И. Брежнев, в его подходе к материалу, в осмысливании событий, характеров людей, в самой манере повествования отчетливо и зримо видимы характер самого автора, те его черты, которые свойственны Леониду Ильичу именно как политработнику и которые могут и должны стать своеобразным критерием человеческих качеств для офицера, занимающегося идейно-воспитательной работой в войсках.

У настоящего политработника, для которого дело, которому он служит, не просто служебная обязанность, а призвание, главной заботой всегда являются люди. Он постоянно думает о них, размышляет об их судьбах, умеет заметить в них то, что не видят многие другие.

В «Малой земле» — целая галерея метко нарисованных портретов, кратких и выразительных характеристик людей, емких и точных образов героев. Создать ее мог только человек, чрезвычайно внимательный к людям, знающий их не по внешнему облику, а по чертам, затаенным порой в самых глубинах человеческого характера. Командарм Константин Николаевич Леселидзе — «суровый и беспощадный к врагам, добрый и мягкий с друзьями, человек чести, человек слова, человек острого ума, жизнелюбивый и храбрый». Л. И. Брежнев подчеркивает, что он «был одним из талантливых полководцев, олицетворявших лучшие черты советского человека».

Майора Цезаря Куникова, который, возглавив десант в 250 человек, действовал так стремительно и активно, что буквально на глазах у ошеломленного противника захватил плацдарм, ставший затем знаменитой Малой землей, автор характеризует как «умного и сильного человека». Начальник политотдела бригады морской пехоты Михаил Капитонович Видов воевал умело, лихо, обладал большой силой воздействия на бойцов, а на упрек командира, чтобы зря не рисковал собой, отвечал: «Я комиссар, а не мокрая курица!»

А вот начальник отделения пропаганды и агитации политотдела армии С. С. Пахомов — «спокойный в любой обстановке, на первый взгляд даже медлительный, он превращался в сгусток энергии, проявляя решительность, когда это было нужно для дела». Мария Педенко — «невысокая, ладно схваченная ремнем, рыжая-рыжая», ее «знали и любили все малоземельцы, считали одним из лучших агитаторов».

Ни разу Л. И. Брежнев не ограничивается безлично-протокольным упоминанием людей, он обязательно рассказывает о человеке, находя для него точные, запоминающиеся слова.

Даже те люди, имена которых остались неизвестны автору записок, люди, лишь однажды встреченные им на дорогах войны, но сохранившиеся в его памяти, оживают на страницах воспоминаний. Умирающий от ран лейтенант, который обеспокоен лишь тем, чтобы его обязательно направили в свою часть, если он останется жив… Весельчак боец, переправляющий на Малую землю корову, чтобы она давала раненым молоко и «приносила большую радость людям»… Морячок, бойко попросивший помочь поднести тяжелый груз снарядов… Солдат, торопящийся из госпиталя в свою часть, которая дерется на передовой, где он хочет «в партию вступить»…

Для политработника очень важны такие качества, как острая наблюдательность, пристальное внимание к жизни. В связи с этим обращает на себя внимание в «Малой земле» то, как видит и показывает фронтовую действительность Л. И. Брежнев. Далеко не часто встретишь в нашей мемуарной литературе такое правдивое, достоверное во всех деталях, яркое изображение боев, какое дается в воспоминаниях Леонида Ильича. Как живые встают перед читателем картины рейса на Малую землю, с которого начинаются записки, высадки десанта в феврале 1943 года, освобождения Новороссийска, Таманского полуострова.

Важно обратить внимание и на то, что щедрые на детали и подробности воспоминания Л. И. Брежнева полны той целеустремленности, которая необходима политработнику и помогает ему за каждой деталью и подробностью рассмотреть их общий смысл, сгруппировать частные наблюдения и установить на их основе закономерности явлений. «Малая земля» — книга крупных обобщений и серьезнейших политических выводов. Особенно важными мне представляются мысли Л. И. Брежнева о природе подвига и патриотизма советских людей, о принципах постановки партийно-политической работы. Эту тему он неоднократно развивал и на фронте, она близка ему, выстрадана им.

Л. И. Брежнев показывает, как обострилась на фронте у людей привязанность к родной земле, отчему дому, родным местам в узком смысле этих понятий. Но главное в сознании бойцов — верность большой Советской Родине, во имя которой они бьются, совершают подвиги, умирают. Они — это воины разных национальностей: русские, украинцы, белорусы, грузины, армяне… Всеми ими руководили высокая сознательность, советский патриотизм, всех их объединяло «чувство семьи единой».

Наряду с этим Леонид Ильич глубоко раскрывает идейные, нравственные истоки и психологию героики советских людей. Рассказывая о подвиге Салахутдина Валлиулина, он пишет, что его «храбрость была не картинно-героическая, а немногословная, неброская, я бы даже сказал, скромная, какую особенно ценил, судя по роману „Война и мир“, Л. Н. Толстой». И главное в подвиге — это сформулированное всей жизнью человека сознание своего долга перед Родиной, которое «заглушает и чувство страха, и боль, и мысли о смерти». «Значит, — заключает автор „Малой земли“, — не безотчетное это действие — подвиг, а убежденность в правоте и величии дела, за которое человек сознательно отдает свою жизнь».

Надо ли говорить, какое громадное значение имеют эти строки воспоминаний для формирования патриотического сознания народа и особенно молодежи, для подготовки ее к самоотверженной защите социалистической Родины.

Большое место в воспоминаниях Л. И. Брежнева занимают размышления о партийно-политической работе в войсках, его раздумья о месте коммуниста, политработника в бою. Характерно, что автор не выделяет эту тему в особый раздел, а пронизывает, одухотворяет ею все повествование. «Надо полагать, читатель ждет от меня рассказа о партийно-политической работе, — говорится в „Малой земле“, — но, в сущности, именно о ней я давно уже веду речь. Потому что стойкость воинов Малой земли была итогом этой работы. Потому что налаженный быт плацдарма, забота о сбережении сил и здоровья бойцов, присланные вовремя авиакорпуса, и веселые шутки в момент затишья, и беззаветная храбрость в атаках, и то. что люди до конца оставались людьми, — это все было следствием партийно-политической работы. Таким образом, выделить ее из общего повествования трудно, да, наверное, и не нужно».

Л. И. Брежнев подробно и любовно описывает характер такого политработника, каким он должен быть, показывает политотдельцев, политруков, комсоргов, агитаторов, которым доверялся боевой дух войск и которые повседневно укрепляли стойкость воинов, закаляли души и сердца, «без чего ни танки, ни пушки, ни самолеты победы нам бы не принесли».

Главным оружием политработы, по словам Леонида Ильича, «было страстное партийное слово, подкрепленное делом — личным примером в бою. Вот почему политические работники стали душой Вооруженных Сил». О партийном слове, правде, в нем заключенной, его доходчивости и убедительности говорится в «Малой земле» поистине вдохновенно.

Если Л. И. Брежнев щедр на воспоминания о товарищах по оружию, то он предельно скромен в рассказе о себе. Вчитываясь в строки «Малой земли», внимательно сопоставляя приведенные в записках события и факты, приходишь к твердому убеждению, что в характере начальника политотдела 18-й армии воплощались лучшие черты коммуниста, выработанные поколениями большевиков-ленинцев. Политработник полковник Л. И. Брежнев десятки раз под непрерывными обстрелами, бомбежками, налетами вражеской авиации и артиллерии, на утлых сейнерах и мотоботах пересекал «голубую дорогу смерти» из Геленджика на Малую землю, всегда находился в гуще боя, поднимал и вел за собой войска. Напомню лишь один эпизод: после взятия Новороссийска он первым вступил на поле, которое могло быть заминировано гитлеровцами, а когда член Военного совета армии генерал С. Е. Колонин предупредил своего боевого товарища об опасности, то услышал в ответ: «Ты член Военного совета, а я начальник политотдела. Я должен на два шага идти впереди».

И еще одно крайне важное обстоятельство, которое каждый сегодняшний политработник может и должен заметить и учесть в своей деятельности. Речь идет о внешних формах воздействия на умы и сердца воинов. Эти формы настойчиво ищут, по этому поводу много говорят и практики, и теоретики. Немало толкового, разумного доводилось мне читать и слышать об этом. И спорного тоже. Но вот это — бесспорно, это несомненно: «Обычно мне удавалось найти с солдатами и матросами общий язык, хотя каких-либо особых приемов я для этого не применял. Шла ли речь о серьезных делах или шутливая была беседа, старался вести себя просто, ровно. И говорил всегда правду, как бы ни была она горька». Так сказал Л. И. Брежнев будто бы специально для вас, сегодняшние политработники армии и флота.

Леонид Ильич постоянно имел в своем духовном облике те драгоценные качества коммуниста и бойца, которые он так зорко разглядел в своих товарищах и с такой психологической убедительностью и любовью воспроизвел на страницах «Малой земли». И это очень символично: все советские люди — от крупного государственного деятеля и полководца до рядового труженика и солдата — родственны общностью своей духовной и нравственной природы, тем, что они живут едиными устремлениями и целями, вытекающими из наших коммунистических идеалов и убеждений. В этом — один из духовных истоков нашей великой победы.

И здесь я считаю возможным и необходимым вернуться еще раз к той мысли, которую неоднократно пытался провести в этом повествовании. Мысли об устойчивом принципе армейской жизни, воплощенном в простую и приниженную в наше время формулу: «делай, как я». Надо помнить, что на войне нравственная ценность этого принципа была более высокой. И в этом мы тоже можем убедиться, размышляя над страницами «Малой земли». Часто личный пример политработника в боевой обстановке стоил ему крови и даже — не менее редко — жизни. Комиссары часто умирали молодыми. Но без личного примера нет политработника.

Личное мужество, героизм, отвага и презрение к смерти — замечательные большевистские качества, воспитанные партией, — ярко проявились в наших командирах, политработниках в годы войны. И эти качества как самую дорогую традицию следует передавать новым поколениям офицеров армии и флота, всем тем, кому выпали честь и долг ограждать нашу Родину от любых посягательств агрессоров сегодня.

Иллюстрации

Р. Я. Малиновский

Ф. И. Толбухин

На командном пункте. Слева — Ф. Е. Шевердин

И. С. Конев

И. Д. Черняховский

Л. А. Говоров и А. А. Жданов

И. В. Тюленев

М. А. Пуркаев

Собрание партийного актива 74-й стрелковой дивизии. Июль 1941 г.

Собрание партийного актива 74-й стрелковой дивизии. Июль 1941 г.

И. Е. Петров

К. Н. Леселидзе

Пулеметчики. Южный фронт, 1941 г.

К. А. Вершинин

Л. Р. Корниец

Перед выступлением к западной границе в 1941 г. Слева направо: Е. Е. Мальцев, М. Ф. Жабокрицкий и С. А. Мартиросян.

Л. И. Брежнев вручает партийные билеты воинам 18-й армии

Т. С. Кулаков и Н. А. Бойко

В. А. Бегма

П. И. Ефимов

А. К. Сокольский

Л. И. Брежнев на командном пункте генерала А. А. Гречкина

А. Ф. Валиев

Г. Ф. Одинцов

М. X. Калашник

Д. А. Островский с воспитанниками дивизии В. Бецеко (слева) и К. Хворостяновым

Руководящий состав 56-й армии. В центре — А. А. Гречко

Подразделение атакует населенный пункт. Кубань, март 1943 г.

«Малая земля». Фрагмент картины худ. Д. Налбандяна

Пехотинцы штурмуют перевал

Легендарный «сарайчик»

К. В. Крайнюков

И. В. Софронов

Отражение контратаки противника

Л. И. Брежнев (сидит крайний справа) среди политработников 107-й отдельной стрелковой бригады. Май 1943 г.

С. А. Воронков

Г. С. Акопян

Военный совет 21-й армии с группой воинов — Героев Советского Союза

С. К. Чубаров

А. В. Лапшов

Салют в честь освобождения Выборга

Ф. М. Титов

И. К. Перевертайло

Советско-финляндская граница восстановлена!

В штабе 15-й армии. Второй слева — С. К. Мамонов.

Встреча бывших однополчан в Военно-политической академии им. В. И. Ленина. Е. Е. Мальцев и писатель Герой Советского Союза В. В. Карпов

Примечания

1

Документ хранится в фонде Маршала Советского Союза Ф. И. Толбухина Центрального музея Вооруженных Сил СССР. (Здесь и далее примечания автора.)

2

КПСС о Вооруженных Силах Советского Союза. Документы. 1917–1968. М., 1969, с. 270.

3

КПСС о Вооруженных Силах Советского Союза, с. 269–270.

4

Фрунзе М. В. Избранные произведения. Т. 1. М., 1957, с. 182.

5

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 50, с. 351.

6

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 81.

7

См.: История второй мировой войны 1939–1945. Т. 3. М., 1974, с. 356, 357.

8

Центральный Государственный архив Советской Армии (далее — ЦГАСА), ф. 34980, оп. 1, д. 62, л. 408.

9

ЦГАСА, ф. 34980, оп. 1, д. 62, л. 408.

10

Цит. по: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 1. М., 4960, с. 274.

11

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании и военном долге. М., 1967, с. 421.

12

Тюленев И. В. Через три войны. М., 1960, с. 151.

13

КПСС о Вооруженных Силах Советского Союза, с. 300–301.

14

См.: Полторак А. И. Нюрнбергский эпилог. М., 1969, с. 307.

15

См.: «Военно-исторический журнал», 1969, № 1, с. 50.

16

См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 2. М., 1963, с. 218.

17

ЦАМО, ф. 236, оп. 137, 617, д. 8, л. 32–33.

18

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 40, с. 85.

19

Фрунзе М. В. Избранные произведения. Т. 2. М., 1957, с. 47–48.

20

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 269–270.

21

«Совершенно секретно! Только для командования!» Документы и материалы. М., 1967, с. 237.

22

См.: Типпельскирх К. История второй мировой войны. М., 1956, с. 155.

23

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М… 1969, с. 271.

24

См.: История второй мировой войны 1939–1945. Т. 5. М., 1975, с. 201.

25

ЦАМО, ф. 6598, оп. 725100, д. 933, л. 194.

26

«Красная звезда», 29 июля 1942 г.

27

ЦАМО, ф. 32, оп. 11309, д. 123, л. 416.

28

ЦАМО, ф. 209, оп. 1063, д. 499, л. 10.

29

Там же, л. 10–12.

30

Гречко А. А. Битва за Кавказ. М., 1972, с. 132.

31

ЦАМО, ф. 15, оп. 11600, д. 1286, л. 23.

32

Брежнев Л. И. Малая земля. М., 1978, с. 25.

33

Цит. по.: Гречко А. А. Битва за Кавказ, с. 185.

34

Цит. по: Филатов Г. С. Восточный поход Муссолини. М., 1968, с. 50.

35

Там же, с. 47.

36

ЦАМО, ф, 6598, оп. 725168, д. 1173, л. 161.

37

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 45, с. 360.

38

«Правда», 25 декабря 1942 г.

39

«Правда», 15 мая 1971 г.

40

ЦАМО, ф. 3, оп. 11556, д. 12, л. 215–216.

41

См.: Неотвратимое возмездие. По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. М., 1973, с. 200–213.

42

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, с. 465.

43

Там же.

44

Фамилия офицера по причинам, которые будут понятны читателю, изменена.

45

Борзенко С. Жизнь на войне. Записки военного корреспондента. М., 1958, с. 165.

46

См.: История второй мировой войны 1939–1945. Т. 7. М., 1976, с. 57.

47

См.: История второй мировой войны 1939–1945, т. 7, с. 84.

48

Германия во второй мировой войне 1939–1945 гг. Пер. с нем. М., 1971, с. 289.

49

Там же, с. 291–292.

50

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 2. М., 1946, с. 115.

51

ЦАМО, ф. 217, оп. 1227, д. 74, л. 175.

52

См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 4. М., 1962, с. 500.

53

Цит. по: Итоги второй мировой войны. Сборник статей. М., 1957, с. 87.

54

Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны, т. 2, с. 158.

55

Василевский А. М. Искусство командира. «Неделя», 1966, № 44, с. 4.

56

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг. Пер. с англ. М., 1957, с. 280.

57

Конев И. С. Сорок пятый. М., 1966, с. 79.

58

Конев И. С. Сорок пятый, с. 79.

59

Цит. по: Конев И. С. Сорок пятый, с. 83.

60

«Правда», 19 ноября 1965 г.

61

История войны на Тихом океане, Т. IV. Пер. с японского. М., 1958, с. 209.

62

Цит. по: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 5. М., 1963, с. 594.

63

Цит. по: Великая Отечественная война Советского Союза. Краткая история. М., 1970, с. 556.

Content

Евдоким Мальцев
В годы испытаний

Глава первая На избранном пути

Глава вторая Накануне

Глава третья Великое испытание началось

Глава четвертая Академия войны

Глава пятая Выстоять и победить

Глава шестая Крах «Эдельвейса»

Глава седьмая Горы, море, люди

Глава восьмая «Артиллерийский» фронт

Глава девятая Нас ждут в Прибалтике

Глава десятая К победному маю

Глава одиннадцатая Финал

Вместо заключения

Иллюстрации

Примечания