Что будет, то и будет

Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 6

Павел Амнуэль

© Павел Амнуэль, 2022

ISBN 978-5-0056-1909-9 (т. 6)

ISBN 978-5-0056-1581-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Возвращение из будущего

Множество пророков, провидцев, предсказателей ежедневно пророчествуют, провидят и предсказывают, какой будет жизнь конкретного человека, общества, страны, планеты или даже всей Вселенной. Предсказывают футурологи, астрологи, ясновидцы, а также, среди всей этой пестрой и не всегда (далеко не всегда, к сожалению) честной компании, еще и писатели-фантасты.

Если собрать все прогнозы и пророчества, сделанные хотя бы за один прошлый год, получится толстая книга, в содержании которой было бы затруднительно разобраться, поскольку противоречивость и порой явная глупость прогнозов не позволяют составить не только единую, но хотя бы сколько-нибудь логичную картину ближайшего будущего.

Я не говорю о предсказаниях конца света — это уже стало общим местом. Можно назвать наугад любую дату, и непременно окажется, что кто-нибудь когда-нибудь именно на этот день предрекал страшные стихийные бедствия, мировую войну или иную гадость, способную прервать существование рода людского.

Интересен практический аспект: сбываются ли предсказания той или иной группы интересантов; если сбываются, то в какой степени; является ли эта степень достаточно высокой, чтобы говорить не о случайном совпадении, и если существует метод реальных предвидений, то можно ли этому методу обучить каждого желающего.

Вынужден разочаровать экстрасенсов и их фанатов, готовых верить любому слову своих кумиров. Многолетняя статистика показывает, что прогнозы ясновидцев и астрологов сбываются не чаще, чем того можно ожидать по обычной теории вероятностей. С такой же частотой сбывались и сбываются предсказания ученых, которые вроде бы по долгу службы должны снабжать человечество надежными сведениями о будущем — я говорю о футурологах, использующих для своих прогнозов всю мощь современной науки. Пророчества писателей-фантастов тоже сбываются не так часто, как, возможно, хотелось бы авторам.

О фантастах, впрочем, разговор особый. Сами они, например, утверждают, что вовсе не обязаны предсказывать, и, если покупаешь в магазине покетбук с приключениями межзвездного рейнджера, нечего ожидать от автора каких бы то ни было пророчеств. Фантастика — художественная литература, и задача у нее: развлекать читателя, а не служить справочником по будущему.

Ученые, читающие фантастику, радостно соглашаются с этим утверждением, забывая о «чистоте эксперимента», чего в собственной научной деятельности, конечно же, никогда себе не позволяют.

О «чистоте эксперимента» я говорю вот в каком смысле.

Если ученый ставит опыт по влиянию медицинского препарата на здоровье человека, он, естественно, отбирает две группы испытуемых, одним испытуемым он препарат дает, другим — нет, затем сравнивает результаты. С точки зрения науки нонсенс, если ученый дает новый препарат десяти случайным людям, а потом собирает сотню столь же случайных людей (среди которых могут быть и эти десять, а могут и не быть) и по их здоровью определяет: подействовал препарат или нет.

Легко представить результат подобного эксперимента.

Точно так же ставится эксперимент над фантастической литературой: критики читают подряд произведения Вернора Винджа, Дэна Симмонса, Терри Прэтчетта, Роджера Желязны, Роберта Асприна и множества других (не только, естественно, англоязычных) авторов, сравнивают описанную ими «реальность» с нашим мирозданием и говорят: «Видите, совпадений или нет, или их настолько мало, что говорить о какой-либо предсказательной силе фантастической литературы не приходится».

И верно: какая может быть предсказательная сила, если ни Прэтчетт, ни Желязны, ни десятки и сотни других авторов не ставили себе целью что бы то ни было предсказать в нашем реальном будущем?

Если ставить эксперимент, то делать это нужно по всем правилам науки.

Нужно отобрать две группы писателей-фантастов. В первую включить авторов, которые цель своего творчества видели в том, чтобы представить, каким может стать будущее человечества. Во вторую группу — авторов, для которых фантастика лишь метод, антураж, фон для создания «сказания о человеке».

Авторами, относившимися к первой категории, были Александр Беляев, Генрих Альтов, Иван Ефремов (из советских писателей) и Жюль Верн, Герберт Уэллс, Хьюго Гернсбек, Олаф Стэплдон, Станислав Лем (из писателей западных). Разумеется, говоря о Жюле Верне и Герберте Уэллсе, я имею в виду не все их творчество, слишком многогранное, чтобы уместиться в прокрустово ложе сугубо научной фантастики. У Жюля Верна это, к примеру, «Двадцать тысяч лье под водой», «С Земли на Луну», «Вокруг Луны», «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака» и пр., у Герберта Уэллса — «Машина времени», «Война миров», «Первые люди на Луне», «Спящий пробуждается», «Освобожденный мир», а также многочисленные рассказы.

Если рассматривать только этих авторов и только произведения, относящиеся к научно-фантастическому направлению, то количество новых идей и количество сбывшихся предвидений окажутся аномально высокими — во всяком случае, далеко выходящими за пределы случайных совпадений. На эту тему немало написано, статистика достаточна для того, чтобы сделать определенный вывод. Вывод этот был сделан Генрихом Альтовым еще тридцать лет назад: если автор-фантаст ставит себе целью написать прогностическое произведение, то цели своей он обычно достигает. 90 % сбывшихся проектов Жюля Верна, столько же, если не больше, — Уэллса и Беляева, да и у самого Альтова более чем достаточно сбывшихся прогнозов или таких идей, которые были антинаучными в момент публикации произведения, но перестали быть таковыми по прошествии лет, когда наука дошла, наконец, до того рубежа, который был ранее обозначен в произведении фантаста.

* * *

Множество новых научно-фантастических идей, значительно опередивших свое время, можно найти в произведениях замечательного польского писателя Станислава Лема. Особенно продуктивными были для Лема шестидесятые годы, когда из печати вышли «Магелланово облако», «Возвращение со звезд», «Солярис», множество рассказов и, конечно, «Сумма технологии».

К счастью, пан Станислав жив и может сам проследить, как и почему входили в жизнь его идеи — например, идея компьютерного «фантомата», виртуальной реальности, о которой в шестидесятые годы даже и не думали специалисты по кибернетике.

Недавно впервые на русском языке вышли книги Станислава Лема «Диалоги» и «Мегабитовая бомба». Это не фантастика, это сборники эссе, статей, интервью. Большая часть материалов появилась в польской периодической печати в середине девяностых годов прошлого века, но есть и статьи новые, датированные 2002 и 2003 годами. Прожив тридцать-сорок лет после публикации сочинений, создавших ему имя в мире научной фантастики, Лем мог «остановиться, оглянуться» и здраво оценить и то, что произошло за эти годы с человеческой цивилизацией, с культурой, с той ее частью, что называется научной фантастикой, и, естественно, с той частью научной фантастики, развитие которой прямо зависело от его, пана Станислава, личного вклада.

Эволюция взглядов Станислава Лема показалась мне настолько удивительной для писателя-фантаста и философа, что возникло желание поспорить, доказать автору, что он не прав. Я понимаю, что вряд ли состоится (во всяком случае, в этом мире) наша личная встреча, и потому мне не остается ничего иного, как поговорить со Станиславом Лемом в той форме, в какой он сам порой отвечал своим оппонентам.

— Дорогой пан, — сказал бы я ему, — тридцать семь лет назад в «Сумме технологии» вы рассказали не только об идее виртуальной реальности, вы разработали эту концепцию в развитии кибернетики, оценили практически все известные сейчас плюсы и минусы «фантоматики», довели идею до ее логического завершения — той стадии, которая еще далеко не достигнута не только в нашей реальности, но и в нашей сегодняшней фантастике об этой реальности. Понятно, что ни появление самой идеи, ни, тем более, ее разработка не могли быть игрой случая, данью беллетристике, поводом создать смешные или трагические приключения персонажей. Идея «фантомата» была из тех идей, что называют прогностическими, такие идеи определяют развитие науки и техники на многие годы. В жанре эссе идея «фантомата» тщательно разработана в «Сумме технологии», в жанре фантастической новеллы — в «Формуле Лимфатера». В те же годы опубликовал свой «Онирофильм» итальянский фантаст Лино Алдани, подтвердив (независимо от вас, пан Станислав), что развитие кибернетики приведет к появлению новой реальности, неотличимой от обычной, реальности, в которой человек захочет остаться навсегда, потому что она будет лучше, как лучше для наркомана те игры подсознания, в которые вовлекает его доза героина.

Вы высказали идею, вы ее разработали, жизнь подтвердила ее прогностическую силу. И что же вы говорите сейчас?

Цитирую «Диалоги»:

«Однако же трактовать даже полностью сбывшиеся прогнозы как часть прогностических исследований не следует, ибо они были родом из беллетристики. Не стоит также и потому, что покровительствующая всякой беллетристике licentia poetica (поэтическая вольность) (вместе с привилегией, основанной на праве высказываний с преувеличениями, то есть таких, которые истинными быть не обязаны) придает высказываниям необязательность достоверности.

Возможно, будет так, как описано в романе, а возможно — совсем иначе, потому что как одно, так и другое беллетристам позволено».

И далее:

«Однако как-то так получилось, что мои прогнозы, фантазии родом из science fiction… начали понемногу осуществляться».

«…Со мной было почти так, как было бы с человеком, который еще при отсутствии первой старой пролетки с одноцилиндровым двигателем, встроенным господами Фордом или Бенцем, принялся бы рассуждать, какие страшные проблемы повлечет за собой общемировой рост моторизации, какие отравления окружающей среды она вызовет продуктами сгорания, какие возникнут транспортные пробки-инфаркты, какие проблемы с парковкой будут иметь городские власти и обладатели автомобилей и, в связи с этим, окупится ли людям вообще взрыв моторизации, принесет ли им пользу в туристическом и зрелищном (автомобильные гонки) смысле или, скорее, принесет опасности, неизвестные до сих пор в истории? А если бы еще этот провидец из середины XIX века захотел порассуждать о психосоциальных последствиях автомобильных заторов и пробок, его пророчества неизбежно посчитали бы странным черновидением! Так, собственно, и я не стремился переусердствовать в этой моей «фантомологии» эксплуатированием онтологических эффектов ее ВНЕДРЕНИЯ НА РЫНКЕ в рамках спроса и предложения (а как одно, так и другое находится уже СЕЙЧАС в фазе колоссального ускорения, миллиардных инвестиций и «технологически» возбужденных новых аппетитов, видимых пока хотя бы только в шокирующем нас лозунге — «иметь секс с компьютером…")».

История с провидцем из XIX века станет понятнее, если сопоставить ее не с придуманной личностью, а с теми действительно существовавшими предсказателями, которые писали о том, как жутко будет жить в Лондоне ХХ века, по крыши заваленном лошадиными нечистотами и овсом, поскольку «город растет быстрыми темпами, число жителей увеличивается непомерно, а значит, и лошадей скоро станет столько, что придется спасаться от них в деревне, где „прелести“ цивилизации еще не так чувствительны».

Над таким предсказанием, естественно, впору было посмеяться — и смеялись три четверти века спустя, когда в Лондоне действительно стало не продохнуть, но не от лошадиного навоза, а от зловония автомобильных выхлопов. Будь среди английских фантастов конца ХIX века свой Лем, возможно, и сегодняшний Лондон выглядел бы чуть иначе — во всяком случае, улицы стали бы строить более широкими в расчете на то, что по ним будут двигаться в два-три ряда эти «жуткие грохочущие телеги» — автомобили.

Но вас, пан Станислав, в том Лондоне не было. Зато вы были в середине ХХ века и писали о фантоматах, вошедших в жизнь три десятилетия спустя. Вы начали разрабатывать эту тему в фантастике (и в прогностике, кстати, тоже), вы ПОЧТИ довели ее до логического финала, и что же вы сделали, когда поняли, что ваша фантазия начала постепенно превращаться в факт жизни?

Цитирую по тем же «Диалогам»:

«Перестал писать, когда заметил, что то, к чему я с легкостью относился как к фантазии, проявилось в реальности, конечно, не в идентичном плодам моего воображения виде, но в подобном им. Я решил, что нужно сдержать себя, ибо еще додумаюсь до чего-нибудь такого, что мне уже совершенно не будет нравиться».

И вы действительно сдержали себя — в семидесятых годах перестали писать о фантомологии, так и не доведя до конца литературное исследование этого явления. Вы переключились на другое исследование, удавшееся вам, кстати, не меньше, и так же, как фантоматика, брошенное на половине дороги. Я имею в виду исследование НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОГО разума. Разума не обязательно неземного (об этом вы писали в «Солярисе», «Непобедимом», «Эдеме»), но разума механического («Маска») или электронного («Голем XIV»), или того, казалось бы, фантастичнее — разума, рожденного в той Вселенной, что существовала до Большого взрыва, не пережившего этот ужасный катаклизм, но сквозь «космологическую щель» отправившего в будущую Вселенную свое послание («Глас Божий»).

Разумеется, и эти идеи были прогностичными, причем в гораздо большей степени, чем идеи популярной тогда науки, якобы предсказывавшей будущее — футурологии.

«Расцвет футурологии, — пишете вы в „Диалогах“, — породивший множество бестселлеров и осыпавший авторов золотом и славой ввиду надежд (иллюзорных) на то, что, в конце концов, будущее УДАСТСЯ предвидеть, надежд, подпитываемых политиками и широкой общественностью, быстро перешел в фазу увядания. Разочарование, вызванное неверными прогнозами, было большим, а обстоятельства возникновения и распространения известности главных футурологов — скорее забавными».

И далее:

«Но футурология вышла из моды. Продолжая действовать, она функционирует как бы вполсилы и тише, причем железным или, скорее, золотым правилом ее сторонников и деятелей является правило тотальной амнезии. Никто из них к своим прогнозам, когда они не сбываются, не возвращается, а просто пишут ворох новых и представляют их со спокойной совестью, ибо именно так зарабатывают на хлеб с маслом».

Почему ни тогда, ни позднее — сейчас, оценивая пройденный путь и сделанные вами же научные открытия (пусть и представленные в виде фантастических идей), — вы не задались вопросом, на который безусловно дали бы ответ и тем самым разрешили бы для себя (и для коллег по цеху фантастики) дилемму: надо ли писать о том, как представляешь себе будущее, или, не будучи способен гарантировать правильности предсказания, лучше им вовсе не заниматься?

Вы совершенно правы, пан Станислав, когда пишете, что «разочарование, вызванное неверными (футурологическими — П.А.) прогнозами, было большим». Это разочарование и вы, и другие фантасты могли бы в свое время предвидеть! И предвидели, кстати — в пример могу привести слова советского писателя-фантаста и изобретателя Генриха Альтова. «Футурология, — говорил Альтов в семидесятых годах, — менее способна к реальному предвидению будущего, чем научная фантастика. Причина проста — футурологи экстраполируют уже имеющиеся тенденции и потому ошибаются, поскольку тенденции имеют свойство прерываться в результате возникающих качественных скачков. Фантасты же, зная о тенденциях, предвидят именно качественные скачки в развитии и потому чаще футурологов оказываются правы».

И это действительно так. Футурологи XIX века экстраполировали в будущее существовавшую тенденцию — увеличение количества гужевого транспорта в Лондоне. Писатель-фантаст Герберт Уэллс в романе «Когда спящий проснется» (1899) правильнее оценил ситуацию, отдав будущие улицы английской столицы только что появившимся «механическим коляскам» — через сто лет в Лондоне Уэллса лошадей нет, но автомобилей более чем достаточно, а также многочисленных авиеток (одна из которых становится причиной гибели главного героя), о возможном господстве которых в воздухе не только футурологи и обыватели, но даже сами изобретатели «летающих машин тяжелее воздуха» и думать не думали.

Фантасты умеют предвидеть качественные скачки — в этом их сила по сравнению с сугубо научным подходом к предсказанию будущего. В этом была, кстати, и ваша сила, пан Станислав. Сила, от которой сейчас вы отказываетесь единственно по той причине, что сила эта оказалась, на ваш взгляд, слишком велика!

«Я дописался в ней даже до „чистого выращивания информации“, — утверждаете вы в „Диалогах“, — то есть такого выращивания, которое в жизни не имело никакого практического применения, но приносило нам в качестве плодов научные теории».

Иными словами — вы писали о КАЧЕСТВЕННОМ СКАЧКЕ в развитии теории информации, о том, чего еще вообще не было в науке и чего футурологи предвидеть не могли по причине отсутствия соответствующей тенденции. Тогда же и о том же писал в научно-фантастическом очерке «Машина открытий» советский фантаст Генрих Альтов.

Речь шла о саморазвитии информационных систем, о способности компьютеров «выращивать новую информацию», а не только видоизменять уже имевшуюся. Речь шла о способности вычислительных машин выдавать принципиально новые научные идеи. Футурология этого предвидеть не могла, фантасты же предположили, что в будущем компьютеры смогут проводить научно-исследовательские работы и совершать научные открытия, то есть производить действия, которые современная футурология считает ПРИНЦИПИАЛЬНО непредсказуемыми.

«Машина открытий» еще не создана, но сейчас, в отличие от шестидесятых годов прошлого века, когда был опубликован альтовский очерк, тенденция «интеллектуализации» компьютеров существует реально, и изобретать компьютеры уже могут — я имею в виду «Изобретающую машину» минского инженера И. Цурикова (живущего сейчас в США). Создана эта машина, кстати, на идеях все того же Генриха Альтова (Альтшуллера), «отца-основателя» новой науки — ТРИЗ, теории решения изобретательских задач.

* * *

Впрочем, одна цитата из «Диалогов» позволяет понять, почему изменилось за эти годы мнение Станислава Лема о «фантастической футурологии». Дело в том, что в давние уже времена несколько иной, нежели сейчас, была пропорция между строго научной фантастикой (так называемой hard science fiction) и фантастикой квазинаучной (soft science fiction) и вовсе ненаучной (fantasy). HSF имела гораздо больший вес, как, впрочем, имела в сознании обывателя (в том числе и читателя фантастики) больший вес и сама наука. Фантастика социалистического лагеря (Польши в том числе) практически вся относилась именно к «жесткой» разновидности. Новые фантастические идеи были востребованы, они не имели шанса затеряться на общем фоне.

Времена, однако, менялись. Менялось отношение общества (в том числе, на Западе) к науке, в фантастике все больше «правило бал» направление fantasy. Из чего не следовало, конечно, что новые научно-фантастические идеи перестали появляться на книжных и журнальных страницах, но выделить их на изменившемся общефантастическом фоне становилось все труднее. Процесс этот в российской фантастике привел к тому, что новые научно-фантастические идеи вовсе исчезли из обихода — считается, что вполне можно обойтись и без них. В фантастике западной полного «вымывания» научно-фантастических идей не произошло (достаточно вспомнить гиперионский цикл Дэна Симмонса, марсианский цикл Кима Робинсона и др.), но разглядеть жемчужные зерна новых фантастических гипотез стало труднее среди многочисленных произведений поджанра fantasy.

Станислав Лем, наверняка отслеживающий процессы, происходящие в любимом им жанре, пришел в результате к такому заключению:

«Если кто-то на самом деле желает скрыть от всего мира какую-то информацию (в данном случае прогноз) так, чтобы она была спрятана наилучшим образом от всех глаз, то не в несгораемых шкафах, не в сейфах, не за шифрами, не закапыванием в полночь на кладбище следует ее прятать — достаточно опубликовать ее даже миллионным тиражом в качестве Science Fiction, и в таком виде ее сам черт не найдет, и она будет скрыта самым надежнейшим способом».

Это действительно так, и потому скептицизм Лема по отношению к литературе научных прогнозов — той литературе, которой он сам отдал десятки лет жизни — понятен. Другое дело, что согласиться с этим выводом нельзя, не подписывая тем самым «футурологической фантастике» смертный приговор.

И мне, честно сознаюсь, было горько читать в тех же «Диалогах» такое признание Станислава Лема:

«…я, собственно говоря, не занимаюсь такой „футурологией“, которая стала модной лет двадцать тому назад, так как никаких конкретных „открытий“ не пытаюсь предвидеть, а если то, о чем я писал, и было похоже на „прогнозы“, то только в том смысле, в каком Бэкон 400 лет тому назад выразил уверенность, что самодвижущиеся машины, созданные человеком, достигнут глубин морей, будут передвигаться по материку и покорят воздух».

Чтобы убедиться, что это не так, достаточно перечитать «Сумму технологии» и «Глас Божий», «Эдем» и «Солярис». Или даже давнее «Возвращение со звезд». Самое интересное, что в глубине души и сам пан Станислав прекрасно понимает, что создавал в свое время вполне прогностические (вовсе не в Бэконовском смысле) идеи. Там же, в «Диалогах»:

«В романе SF „Возвращение со звезд“ в 1960 году я ввел в сюжет „калстеры“ как маленькие приспособления, заменяющие оборот и циркуляцию денег. Конечно, в романе нет места для описания инфраструктуры этого „изобретения“! Но в настоящее время в периодике (например, американской) уже пишут о „smart card“, использующих тот же принцип».

А идея нейтринного послания к обитателям нашей Вселенной, созданного обитателями Вселенной, предшествовавшей Большому взрыву («Глас Божий»)? А идея «механических мушек» («Непобедимый»), которые, объединяясь в единое существо, способны быть разумнее человека? А идея о том, что известные нам законы природы являются результатом деятельности цивилизаций («Новая космогония»)? Не говоря уже об идее «фантомата»…

Все эти, а также десятки других научно-фантастических идей, придуманных Лемом, интересны именно тем, что являются КАЧЕСТВЕННО НОВЫМИ структурами в области «фантастической футурологии». Идеи, продолжающие в будущее уже существующие тенденции в науке и технике, в большинстве своем не выживают, они не прогностичны, поскольку, как уже было сказано, тенденции «ломаются», не достигая своих логических пределов, и возникают новые тенденции, вот их-то и должен предвидеть писатель-фантаст. Они-то и выживают, и становятся в конце концов реальными открытиями и изобретениями.

Это обстоятельство упустил Станислав Лем, анализируя собственное творчество и творчество своих коллег по фантастическому цеху.

* * *

Фантастических идей, не являющихся качественно новыми сущностями, великое множество, они создают поле НЕ ОСУЩЕСТВЛЕННЫХ проектов, теорий, предсказаний. Продолжая в будущее существующие тенденции, они позволяют футурологам говорить о неспособности фантастов предвидеть реальные научные достижения, а самих фантастов заставляют говорить об ущербности жанра, которому они посвятили жизнь. Вот и Станислав Лем пишет в «Мегабитовой бомбе»:

«Водоворот наших, то есть человеческих, идей действительно очень велик, но имеет границу, так как все-таки не является бесконечным… Поэтому мысли, а также идеи, выскакивающие из варева человеческого разума, наподобие горошин в кипящем гороховом супе, иногда друг с другом сталкиваются, как будто бы инцидент их встречи был предопределен законами… В конечном счете похоже на то, что мы все-таки ограничены в разбеге мыслей, подобно лошади, бегающей по кругу на привязи».

Потому и бегает по кругу мысль фантаста, если нет в ней КАЧЕСТВЕННОЙ новизны. Не так уж много в фантастике авторов (точнее было бы сказать — очень немного), которые достаточно эрудированы и, главное, раскованы в своем воображении, чтобы избежать бега по кругу.

Ко всему прочему, необходимость тщательного — доступного читателю! — «прописывания» качественно новых идей довольно часто вредит художественной стороне произведения.

«Я давно уже заметил, — пишет Лем („Мегабитовая бомба“), — что степень точности выдумок в беллетристике может быть существенно независимой от точности предвидения вообще. Иначе говоря, удачные предсказания могут прятаться в неудачных с литературной точки зрения произведениях (et vice versa)».

Классический в этом смысле пример — романы Олафа Стэплдона «Последние и первые люди» (1931) и «Создатель звезд» (1937). В этих двух небольших по объему произведениях содержится столько ПРИНЦИПИАЛЬНО новых идей, что до сих пор именно из них фантасты черпают свое вдохновение, а ученые — материал для исследований. Кстати говоря, мысль о возможности существования разумного организма, покрывающего всю поверхность планеты (идея лемовского Соляриса), была высказана Стэплдоном в «Создателе звезд». Между тем, художественные достоинства произведений Стэплдона близки к нулю, как и художественные достоинства произведений Хьюго Гернсбека, предсказавшего в начале ХХ века множество изобретений, внедренных десятилетия спустя.

Более того, сказанное Лемом относится и к его собственному творчеству, о чем мэтр в своем эссе не упоминает. Действительно, в лучших с художественной точки зрения произведениях Станислава Лема — «Солярисе», «Возвращении со звезд» — содержится не так уж много НОВЫХ фантастических идей (напомню, что идея разумного существа, покрывающего поверхность планеты, содержалась у Стэплдона в «Создателе звезд, и Лему безусловно было известно это очень популярное на Западе произведение, как и опубликованный в 1946 году рассказ Мюррея Лейнстера «Одинокая планета»). А произведения, в которых Станислав Лем предложил действительно КАЧЕСТВЕННО НОВЫЕ собственные идеи («Глас Божий», «Новая космогония», «Сумма технологии», «Формула Лимфатера» и др.), либо вообще не относятся к художественной прозе, либо довольно слабы в художественном отношении.

* * *

Не так уж редки случаи, когда в конце жизни мыслитель приходит к выводу о том, что его идеи были не так хороши, какими представлялись в свое время. Разочарование свойственно старости, но странно все же, что писатель-фантаст такого масштаба, как Станислав Лем, пренебрежительно пишет о собственных идеях, что они «родом из беллетристики» и потому не следует относиться к ним слишком серьезно.

Слишком — да, наверно, не надо. Но серьезно — без всякого сомнения. Писатели-мыслители, такие, как Верн, Уэллс, Лем, Альтов, Ефремов, Стэплдон, способны предвидеть будущее лучше, чем футурологи, астрологи и прочие пророки современности. Причина проста: авторы прогностической фантастики пишут о качественных скачках в развитии человечества. Они не движутся по кругу идей, как цирковая лошадь, подгоняемая кнутом воображения, — они выходят за пределы.

Как им это удается, и почему именно и только им — тема для другого разговора.

Вести-Окна,

12 августа 2004, стр. 30–32

ЧТО БУДЕТ, ТО И БУДЕТ

Часть первая

ИСТОРИИ ИЗ ИСТОРИИ

Глава 1 ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ ЕФИМА ЗЛАТКИНА

Как-то пришел ко мне сосед с первого этажа, страшный зануда, и спросил: «Когда же это кончится?» В тот вечерний час я читал, сидя перед телевизором, газету «Неделя», на первой полосе которой огромный заголовок извещал даже полуслепого о том, что президент государства Палестина направил ноту президенту государства Израиль, и как президент президенту заявил, что не намерен терпеть далее бесчинства еврейских поселенцев в секторе Ариэль. И если поселенцы будут продолжать бросать камни в проезжающие арабские машины, то он, облеченный властью именем народа президент независимого государства Палестина, прикажет своим полицейским, и те, естественно, сами понимаете, целоваться не будут.

Поскольку нота была не первой, а камней в Иудее и Самарии всегда хватало, я размышлял о том, что произойдет, когда у поселенцев закончится, наконец, терпение, и они начнут швыряться не в арабские машины, а в окна Кнессета (если, конечно, независимое государство Израиль даст им въездную визу). Эти мысли и прервал мой сосед Беньямин своим вопросом: «Когда же это кончится?»

— Никогда, — ответил я. — Два народа на одной земле еще ни разу не уживались. Значит, третий лишний.

— Не понял, — сказал Беньямин, опускаясь в кресло. — При чем здесь народы, и кто третий?

— Есть два народа и земля, — пояснил я. — Всего три компонента. И третий лишний. Народы думают, что кто-то из них. А я думаю, что лишняя здесь — земля.

— Мысли историков понять могут только историки, — пробормотал сосед. — Я тебя вовсе не о том спрашиваю. Вот почитай-ка.

Он протянул мне лист бумаги — вверху было написано «Астрологическая ассоциация Израиля». Ниже был отпечатан текст личного гороскопа Беньямина Шварца, рожденного в 5 часов 14 марта 1989 года в городе Долбань, под знаком Рыб.

— Очаровательное название, — согласился я. — Действительно есть такой город?

— Это в Калмыкии, — нетерпеливо сказал сосед. — Да ты читай ниже!

Ниже я узнал о том, что Бене Шварцу на роду написано быть человеком независимым, лидером, работу иметь творческую, а в свободное время вести общественную деятельность. Все было исключительно верно, если не считать того, что Беня всю жизнь находился под каблуком сначала у матери, потом у жены, трудился на плантации, собирая апельсины, и свободное время имел только в субботу, причем посвящал его чистке единственного в доме, но зато огромного ковра.

— Бывает, — философски сказал я. — Звезды, как известно, рекомендуют, но не настаивают.

— Послушай, Павел, — понизив голос, сказал Беня, — ты историк, твою «Историю Израиля первой трети ХХI века» мой сын читает на ночь как детектив. Я-то не читал, времени нет. Но не в этом дело. Вот тебе тема. Знаешь ли ты, что за последний год обанкротились почти все астрологические конторы, а один астролог, говорят, даже повесился, потому что не имел иных средств к существованию? И все потому, что гороскопы не оправдываются. Никакие. Все идет наперекосяк. Одни говорят, что мы перешли от эпохи Рыб к эпохе Водолея. Другие — что астрология врала всегда, а сейчас на это просто обратили внимание. Третьи…

Я перестал слушать. Я все это знал. Более того, я знал, когда именно начали ошибаться предсказатели. Весной позапрошлого, две тысячи тридцать пятого, года.

Я знаю даже, кто в этом виноват. Не звезды. Не планеты. Как всегда — люди. Точнее, один из них.

Еще точнее — одна.

Наверняка все это еще долгое время могло оставаться в тайне — не потому, что ее так свято хранили, но потому просто, что никто этой историей всерьез не интересовался. Да и я набрел на нее случайно, когда занимался делом Драннера, о котором расскажу как-нибудь в другой раз.

Натали Орецкая стала практикующим астрологом в шестнадцатом году и к моменту, когда я с ней познакомился, имела два десятка лет трудового стажа. Супружеский ее стаж был на два года меньше, что тоже немало в наши дни, когда каждая вторая семья распадается через год после свадьбы. С мужем Наташи мне познакомиться не удалось, он был в Соединенных Штатах, где участвовал в обработке результатов проекта «Зверобой».

Я пришел к Орецкой под видом клиента — пришлось-таки выложить две сотни шекелей, — а на самом деле с единственной целью: узнать правду о «Зверобое».

Чтобы все было ясно: по гороскопу я Рыба, причем в час моего рождения Марс был в плохом соотношении с Венерой, а, если учесть еще положение Юпитера, то получается полный кошмар — с женщинами я общаться не умею, даже собственная жена для меня загадка. Не нужно быть астрологом, чтобы прочитать все это на моем лице.

Наташе Орецкой было чуть больше сорока. Энергичная, уверенная в себе, волосы русые, глаза голубые — северная красавица, неизвестно какими ветрами занесенная в знойные каменные дебри Тель-Авива. Собственно, об этом я и спросил, вместо того, чтобы либо перейти к делу, либо приступить к испытанию собственной судьбы.

— Я русская, — улыбнулась Наташа. — Родители мои остались в России. Папа долгое время был депутатом Думы.

— Интересно, — протянул я, поняв, что вместо одной истории буду иметь сразу две. — Тот самый Орецкий, что произвел с американцами «метеоритный обмен»?

— Тот самый, — подтвердила Наташа, после чего я перестал волноваться, потому что разрозненные осколки мозаики, хранившиеся в моей памяти, легко сложились в четкую картинку. Теперь, как у мудрого следователя с Лубянки, все нити были у меня в руках, и я спокойно рассказал Наташе, когда, где и почему родился.

Современная астрология — прелестная наука, начисто лишенная романтики. Никаких карт, таблиц, тайных знаков. Наташа села за компьютер, набрала мои данные, внесла кое-какие свои соображения, почерпнутые из краткого разговора, нажала Enter, после чего пригласила меня выпить чашечку кофе. Мы перешли в гостиную, кофе был отменным, и я подумал, что, даже если меня ждет полное фиаско с гороскопом и информацией, то двести шекелей за такой кофе — цена высокая, но не неумеренная.

Естественно, как это у меня всегда бывает с женщинами, я получил вовсе не то, на что рассчитывал.

— А теперь, Павел, — сказала Наташа, когда я сделал первый глоток и расслабился, — расскажите мне, что вам все-таки известно о проекте «Зверобой».

Я поперхнулся и решил, что кофе, пожалуй, чуть горчит, не стоило платить за него такие бешеные деньги.

— Почти ничего, — пробормотал я. — Почему вы решили…

— Элементарно, Ватсон, — улыбнулась Наташа. — Вы известный историк. Ваши очерки по новейшей истории Израиля я читаю регулярно. О вашем резко отрицательном отношении к оккультным наукам знаю тоже — вы его не скрываете. Значит, желание составить гороскоп — для отвода глаз. Что вас еще могло заинтересовать во мне? Естественно, как историка. Только «Зверобой», о котором вы могли что-то узнать, работая в архивах. Я права?

— Вы могли бы сказать, что об этом вас предупредили звезды…

— Сейчас я посмотрю, что говорят о вас звезды, — улыбнулась Наташа.

На минуту покинув меня, она вернулась с компьютерной распечаткой.

— На следующей неделе вы окажетесь в неприятной ситуации. Возможно, произойдет автомобильная авария. Но отделаетесь легко, если не забудете про ремни безопасности.

— А ведь это легко проверить. Не боитесь?

— Именно это я и хотела вам предложить. Сейчас вы не готовы к разговору. Вы что-то знаете, но интерпретации ваши неверны, потому что в астрологию вы не верите. Давайте встретимся через неделю. Если не сможете прийти, я навещу вас в больнице.

— Хорошенькая перспектива, — пробормотал я.

Кофе был горьким.

* * *

Тормозной путь моего «Пежо-электро» пересекся с траекторией движения рейсового автобуса на перекрестке Нахшон. Если бы не ремни безопасности, вы не читали бы эту историю.

К Натали я добрался на такси, рука была в гипсе, но отделался я действительно легко. Сел в кресло, вытащил из дипломата флешку и сказал:

— Вы почитайте, Наташа, а я пока выпью кофе. Он у вас очень горький, под стать моим мыслям.

Я хотел, чтобы она нашла в моей реконструкции событий ошибку. Легче было бы жить на свете.

Наташа Орецкая никогда не думала об эмиграции. В ее славном городе Иваново в первой четверти нашего века жилось не то чтобы хорошо, но вполне сносно. Особенно семье депутата Государственной Думы. Наташа была девочкой предприимчивой и после десятого класса нашла себе замечательное дело — предсказывать судьбу. В общем-то, основания к тому у нее были: женская интуиция, если хотите, или экстрасенсорные способности, как утверждала она сама. Я думаю, что первое, но многочисленные клиенты полагали, что второе. Или даже третье, поскольку очень быстро Наташа поняла, что без таинственного антуража работать несподручно, и занялась натальной астрологией. Закончила курсы у знаменитого Пригова в Москве, получила хорошую школу, девушкой она была напористой, и первый гороскоп составила отцу. Получилось, что депутатом ему быть до следующих выборов.

— Чепуха! — сказал отец. — В городе у меня нет конкурентов. Соколы Жириновского не в счет.

Но все же призадумался. Натали Орецкой, астрологу, он не верил, а с дочерью привык советоваться.

Самой Наташе тоже не очень хотелось, чтобы отец терял синекуру. Она прекрасно видела, как живут люди, если у них нет больших доходов или высокого положения. Собственно, эта смесь — желание хорошо жить, вера в астрологию, предприимчивость — и стала причиной рождения идеи.

Сначала мысль показалась Наташе нелепой. После обдумывания она решила: а почему нет?

— Папа, — сказала она, — мне нужен хороший математик и хороший компьютер. Лучше всего — современный вычислительный центр. И быстро, потому что через год будет поздно. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя прокатили на выборах?

— Нет у меня знакомых математиков, — пожал плечами отец. — Хотя… Декан физфака МГУ тебя устроит? Он, правда, гад каких мало, но зато студенты у него — сплошь гении.

В коридорах физического факультета МГУ Наташа и познакомилась с Ефимом Златкиным, студентом четвертого курса, восходящей звездой российской космологии. Ефим был, как показалось Наташе, полной ей противоположностью. Мягкий, с добрыми черными глазами, не способный ни к каким торговым операциям и вообще ко всему, что обычно называют делом. Наташе сначала показалось, что и к любви он не способен. Физика, космология, математика, немного музыки и еще фантастика — вот и все, о чем она могла говорить со своим новым знакомым. Мало? Вполне достаточно, чтобы свести парня с ума. По части отношений с противоположным полом опыт у Ефима был минимальный, у Наташи тоже больше теоретический, но ей помогала любимая астрология. Натальная карта, составленная для Ефима, утверждала, что они могут быть вполне жизнеспособной парой. На вторую неделю знакомства Ефим в этом не сомневался.

Были ли у Наташи с самого начала планы выйти замуж за космолога-вундеркинда? Не уверен, да это и не имеет значения для мировой истории. Нужно считаться с фактом — поженились рабы божии Наталья и Ефим полгода спустя, причем произошло это трижды, и я думаю, только в постдемократической России такое оказалось возможным. Сначала молодых зарегистрировали в мэрии, причем кольца вручал сам мэр столицы супердемократ Радаев, очень уважавший Наташиного отца — депутата Орецкого. На следующий день состоялась церемония хупы в Московской хоральной синагоге, где молодых соединил главный раввин России Липкин, предложивший Наташе, не сходя с места, перейти в иудаизм по реформистским канонам. А еще неделю спустя в Храме Николы Угодника молодых венчал преподобный отец Мисаил, знавший, конечно, о двух предшествовавших церемониях, но решивший во благо связей христианства и иудаизма не перечить желанию депутата Государственной Думы.

Количество подписанных бумаг не говорит, естественно, о прочности брака. Но у Наташи были гороскопы — ее собственный и Ефима. Эти-то бумаги и убеждали — жить им с Фимой долго и умереть в один день.

Ей как-то не приходило в голову, что, если ее планам суждено осуществиться, то гороскопу цена станет мятый рупь в базарный день.

В гороскопы Фима не верил. Но был у него иной пунктик, который в просторечии называется принцип Маха. В свое время этого принципа придерживался великий Эйнштейн, почему и заслужил неодобрение лидеров международного коммунизма и лично отца всех народов.

Ничего страшного в принципе Маха нет (помню, некий историк путал Маха с Мазохом и считал, что все махисты — извращенцы). Это всего лишь утверждение о том, что во Вселенной все связано со всем, и далекие галактики влияют на нашу нервную систему по тем же законам, что Луна, или, скажем, приказ тещи принести с рынка кило мяса. Сила влияния, конечно, отличается (куда галактикам до тещи!), но дело в принципе…

Теперь вы понимаете, на каких струнах играла молодая жена? Проще простого: берешь принцип Маха и соединяешь с астрологией, которая, таким образом, из науки оккультной превращается в сугубо физико-математическую. Все связано со всем, и все влияет на все. И пусть после этого говорят, что Луна не портит характер, а Марс не вызывает несварение желудка.

Плюс любовь. Когда я пришел на прием к Наташе Орецкой, она уже утратила свежесть юности, да простят мне читатели это банальное выражение. Любовь, помноженная на принцип Маха, способна творить чудеса. Через год после свадьбы произошли два события: Наташа вернулась из роддома с Алешкой, а Фима закончил первый расчет в новой области науки, названной им экспериментальной астрологией. Самое удивительное (для ученых, конечно), что статью с расчетами он отправил в Physical Letters, и рецензенты даже не очень возражали против ее публикации. Наверно, были загипнотизированы принципом Маха. Поэтому годом рождения науки, изменившей мир, можно считать 2020, а вовсе не начало программы «Зверобой».

В детали расчетов Наташа, естественно, не вникала. Важен был результат.

— Папа, — сказала она, когда за полгода до очередных выборов в Думу депутат Орецкий посетил дочь и зятя, живших в довольно тесной квартире на Садово-Самотечной, — папа, нужно провести через Думу один законопроект. Если проведешь, быть тебе депутатом до глубокой старости. Если нет…

— Проведу, — решительно сказал депутат Орецкий, не желая слушать, что произойдет, если его прокатят на выборах.

— Фима! — позвала Наташа супруга, который во время разговора жены и тестя кормил Алешку из соски. — Дай мне ребенка и объясни папе, что он должен делать.

— Элементарно, Николай Сергеевич. Нужно убедить американцев не взрывать астероид Фортуна, а вместо этого запустить аппарат к астероиду Шировер и изменить его орбиту на величину, которую я вам продиктую позже.

— Ничего не понимаю, — пробормотал депутат, — какой астероид? Наташа, ты объяснила Фиме, о чем идет речь?

— Папа, — сказала Наташа, — Фиме объяснять нечего, он лучше нас с тобой знает, что делать, чтобы тебя избрали.

— Но я не понимаю, как я могу предлагать законопроект, если я не понимаю, что я в нем понимаю!

Если не принимать во внимание некоторую замысловатость фразы, свойственную депутатам Думы, Николай Сергеевич был прав.

Здесь я позволю себе сделать отступление от хронологии и напомнить читателям «Истории Израиля» о фактах, которые, казалось бы, с историей нашей страны не связаны. Однако не пропустите эти несколько абзацев, помня о принципе Маха.

Как-то еще в прошлом веке много писали об астероиде, который, судя по расчетам, должен был лет через сто то ли упасть на Землю, то ли пролететь очень близко. Среди мирного населения, которому нечего было делать, кроме как читать газеты (вы думаете, таких людей мало?), началась небольшая паника. Представьте, на ваш город валится малая планета, от чего проистекает взрыв, эквивалентный сотням водородных бомб. Даже если астероид воткнется в Тихий океан, возникнет волна цунами, которая затопит все побережье на много километров, а от Японии с Курилами и Сахалином оставит только добрые воспоминания. Забеспокоились, кстати, не японцы, а французы — ведь астероид мог упасть и на Париж! Уже в те времена серьезно обсуждалось предложение — когда астероид приблизится, послать к нему одну из тысяч ракет (чего-чего, а этого добра на планете хватало) и разнести на мелкие осколки. Себе на радость и небесным булыжникам в назидание. Ученые, которые обсуждали эту идею, правда, забыли, что лет на тридцать раньше нечто подобное предлагал английский фантаст Артур Кларк, но кто ж из ученых когда-нибудь отдавал пальму первенства фантастам?

Обидно за фантастов, но не в них сейчас дело.

Поговорили и успокоились. В конце-то концов, астероид может и не упасть, да и случится это через сто лет, к чему сейчас копья ломать? Но четверть века спустя на обсерватории Паломар открыли еще одну малую планету, которую какой-то шутник назвал Фортуной. Как в воду глядел. Когда рассчитали траекторию, оказалось, что камень этот с массой в восемь миллиардов тонн должен пересечь орбиту Земли в 3 часа 45 минут мирового времени 12 марта 2035 года. Все бы ничего, но и Земля должна была пройти через эту же точку в это же время! Более того, получалось, что Фортуна упадет на американский штат Техас (население 32 миллиона, шесть крупных городов, множество научных центров, включая Хьюстонский).

Вспомнили о панике (об Артуре Кларке, естественно, опять ни слова). Но теперь-то опасность была однозначна! Ученые что-то рассчитали, и получилось, что трагедии можно избежать, если направить к Фортуне три ракеты с водородными бомбами. Как говорил великий вождь и учитель товарищ Сталин: есть астероид — есть проблема, нет астероида — нет проблемы. И все дела.

Вычислить, конечно, легко. Нужно еще запустить. С этим возникли трудности. Не то чтобы у Штатов не было ракет или бомб. В Штатах, как в Греции, есть все. Но, согласно Мирной конвенции 2020 года, ни одно государство не имеет права запускать в космос аппарат, несущий хоть какое-то вооружение. Значит, нужно созывать Совет Безопасности и принимать специальное решение. Вот тут-то Россия и заявила о себе. Россия, кстати, всегда заявляла о своей международной роли именно тогда, когда от нее меньше всего этого ждали. Помните, что было, когда Израиль и Сирия готовы были заключить пакетное соглашение? Как, — сказали российские парламентарии, — а мы при чем? Они действительно были ни при чем, но российская Дума полагала, что быть миротворцем означает не допускать, чтобы соглашения заключались без ее, Думы, непосредственного участия.

Короче говоря, Россия наложила вето. Знай наших! Мало ли для чего Штатам эти запуски? Говорят — астероид, а возьмут, изменят траекторию ракеты, и бомбы упадут на Москву?

В общем, тупик.

В эти дни и вылез Фима Златкин со своим предложением. Опять евреи пытались решить за русских, что им делать. И русским в лице депутата Орецкого ничего не оставалось, как поддаться сионистскому нажиму.

В принципе, разницы не было никакой. Чтобы сдвинуть с орбиты астероид Шератон, масса которого была в двадцать три раза больше массы Фортуны, нужны были те же три ракеты с теми же тремя бомбами. Вы пробовали доставать левое ухо правой рукой? Ну, так это то же самое. Наверно, именно поэтому законопроект Орецкого прошел все три чтения при одном воздержавшемся.

— Объясни-ка ты мне, в конце концов, зачем я это заварил? — потребовал вечером после голосования депутат Орецкий у своего зятя Фимы.

Фима сидел перед телевизором и давился от смеха, глядя на запись дебатов. Оказывается, его любимый тесть, выйдя на трибуну, перепутал астероид с метеоритом. Депутатам было все равно, поскольку думали они не о космосе, а о престиже России. Так и записали: «предложить США совершить метеоритный обмен между небесными телами Фортуна и Шератон». Впоследствии текст, естественно, был выправлен, но в истории имя депутата Орецкого так и осталось связано с непонятным «метеоритным обменом».

— Дорогой Николай Сергеевич, — сказал Фима, вытирая слезы, — есть такой принцип в физике, называется он принципом Маха.

— Знаю, — кивнул тесть, — проходил в институте. Мах был махистом, и его критиковал Ленин.

Из сказанного следовало, что Орецкий окончил институт еще в бытность у власти КПСС.

— Естественно, — пробормотал Фима. — Так вот, в мире нет явлений, не связанных друг с другом. Вот Наташа занимается астрологией, она это хорошо знает. Юпитер, мол, придает человеку смелость и решительность. На самом деле не все так просто, а очень даже сложно, астрологи попросту ухватили в бесконечных связях то, что лежит на поверхности. И при этом не знают, откуда что идет.

— Фима, — предостерегающе сказала Наташа. Она не любила, когда затрагивали ее профессиональные интересы.

— Короче говоря, Николай Сергеевич, я все рассчитал. Если сдвинуть с орбиты Шератон, он немного повлияет на Венеру и еще меньше — на Меркурий с Юпитером. Настолько немного, что никто не заметит. Но в природе нет несвязанных событий. Юпитер, по словам Наташи, а я ей верю («Жене нужно верить», — кивнул тесть), — это ваша планета. Того смещения, которое произведут в орбите Шератона три американские бомбы, вполне достаточно, чтобы ваш гороскоп стал таким, каким его хочет видеть Наташа. Своим «метеоритным обменом» вы обеспечили себе еще одну каденцию в Думе.

— О! — сказал депутат Орецкий. — А если сдвинуть этот метеорит сильнее, я буду депутатом пожизненно?

— Ну, — засомневался Фима, — связи, знаете ли, очень и очень слабые, все не рассчитаешь…

Увидев, как мрачнеет лицо тестя, он быстро добавил:

— Но я буду стараться.

— Старайся, Фима, — сказал Николай Сергеевич, не подозревая, что поступает как агент мирового сионизма.

Американцы не возражали. Совет Безопасности принял резолюцию, с мыса Канаверал в нужное время запустили три ракеты с термоядерными зарядами, и мир изменился. Об этом знал Фима, об этом знала Наташа. Фима знал больше, потому что были вещи, которыми он не делился даже с женой. Конечно, его волновала судьба тестя. Но, будучи космологом, он прекрасно понимал, что принцип Маха, дополненный эйнштейновским принципом относительности, куда универсальнее, чем воображается дилетантам вроде астрологов.

Меняя гороскоп депутата Орецкого при помощи трех водородных бомб, Фима одновременно изменял судьбу всех людей и стран. Рассчитать заранее эти изменения было невозможно, Фима и не пытался.

В январе 2022 года семейство Златкиных сошло с трапа стратоплана в аэропорту Бен-Гуриона. Если вы найдете номер газеты «Время» от 17 марта 2024 года, то сможете прочитать статью Доры Гик «Звездная репатриация». Это — о Златкиных. Фотография Наташи и Фимы на фоне компьютера. Фотография детей — Натана и Алеши. А текст… Розовая водица.

Но ведь у Златкиных действительно все было хорошо! И кто бы мог подумать, что прекрасная абсорбция этого семейства тоже была предопределена американскими бомбами, изменившими орбиту астероида Шератон?

— В общем-то, вы правы, — сказала Наташа, возвращая мне флешку и доливая кофе. — Неплохая работа для историка. С предком моим вы лихо…

— Обиделись?

— Нет, зачем же? Российская Дума — та еще компания. Но, Павел, неужели вы действительно воображаете, что Фима мог рассчитать все, к чему должно было привести изменение орбиты Шератона? Новую астрологию? Натальную, юдиальную, медицинскую и все прочие?

— Но последовательность событий…

— После этого, как известно, не означает — вследствие этого. Уверяю вас, мой папочка в любом случае просидел бы депутатом до пенсии. Характер такой. Даже если бы я ему точно сказала, что звезды против. А наша жизнь в Израиле… У меня, Павел, характер папочкин. Не заметили? Я очень люблю Фимочку, и Израиль я полюбила сразу, а вы знаете, чья это была идея — приехать? Конечно, моя! Фима замечательный ученый, но не от мира… Я в нем разочаровалась через час после знакомства.

— Наташа, я ничего не понимаю! Вы любите Фиму, и вы в нем разочарованы?

— Павел, вы историк, а не астропсихолог, это чувствуется. Через час после нашего знакомства я поняла, что в астрологических расчетах Фима мне не поможет, он и не поймет даже, чего я хочу. Принцип Маха, подумать только! Конечно, я разочаровалась. И тогда же поняла, какой он неприспособленный к российской жизни. Как цветок на асфальте. Разве не это нужно девушке, чтобы полюбить?

— Ну, хорошо. Ефим Златкин вам не помог, хотя я читал его работу…

— Все это математика, а не искусство.

— Пусть так. Но ведь астероид Шератон действительно перешел на другую орбиту, и Фортуна на Землю не упала, и множество астрологов не знают, что делать…

— А я знаю. Потому что астрология — наука оккультная, и новое знание является само, из интуиции, которую наука ни в грош не ставит. Если вам нужно для истории, запишите: это я подсказала Фиме вариант с Шератоном, и следствия все тоже вычислила я обычными астрологическими методами, но с учетом новой реальности. Я хотела, чтобы папа был депутатом, и я хотела, чтобы мы с Фимой жили в Тель-Авиве. Пришлось обрабатывать три натальные карты, и если вы думаете, что это легко, когда на руках маленький ребенок…

Да, господа, астролог Наталья Орецкая — сильная женщина, личность. Каково, а? Если женщине нужно ради отца и мужа изменить мир — она делает это, не думая о последствиях. О том, к примеру, что в Чили произойдет землетрясение, и тринадцать тысяч человек погибнут. А если бы мир остался прежним и все мировые линии не вздрогнули в момент, когда американские бомбы сталкивали Шератон с орбиты?

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказала Наташа, положив ладонь на мою руку. — Конечно, случилось очень многое из того, что не случилось бы в прежнем мире. Но ведь многое из того, что произошло бы там, не произошло здесь. В том мире, согласно юдиальной карте Израиля, могла начаться война с Сирией, а в нашем, изменившемся, премьер подписал договор…

Мне почему-то казалось, что премьер подписал бы договор, даже если бы Юпитер упал с неба ему на правую руку. Наш премьер — личность не менее сильная, чем астролог Наташа. Но спорить об этом с женщиной? Голубые глаза, пушистые волосы, спадающие на плечи пенной волной… Пусть спорят другие.

И вот я сижу перед компьютером, перечитываю текст и размышляю о горькой доле историка. Что есть правда? Наташа действительно изменила мир. Судьбы людей, стран, народов стали чуточку другими. Астрологи соберутся на свой съезд, договорятся об изменениях в картах и будут и дальше воображать, что понимают суть мироздания. Пенсионер Николай Сергеевич Орецкий будет встречаться со своими бывшими коллегами, вспоминать бурные события своего депутатства и по гроб жизни благодарить дочь, сумевшую даже небеса усмирить ради любимого папочки.

А кто еще, кроме меня, знает правду? Фима, конечно. Спецслужбы НАСА. Все? Не знаю. Может, действительно, никто больше.

А правда в том, что Фимочка, конечно, был вундеркиндом и не от мира сего, но судьба тестя его совершенно не волновала. Хотя я в исторической науке всего лишь любитель, однако руководствуюсь ленинским принципом «доверяй, но проверяй». Я разговаривал с Ефимом Златкиным по видео перед тем, как отправиться к его жене со своей реконструкцией событий. Именно Ефим назвал мне файлы и коды доступа к компьютерам НАСА в обмен на твердое обещание не писать о том, что я узнаю, до тех пор, пока не произойдут какие-либо чрезвычайные события, которые меня от этого обещания освободят.

Так вот, вундеркинд Фимочка, по уши влюбившись в Наташу, не предал ни физику (как она надеялась), ни Израиль (как она думала). И не судьбу тестя рассчитывал он на компьютерах университета, а судьбу мира на Ближнем Востоке. И о результатах рассказал не жене, а военному атташе израильского посольства в Москве. Я не знаю, какие колесики раскручивались после визита Ефима Златкина в особняк на Большой Ордынке. Вот вам всего лишь конспективное изложение правды об операции «Зверобой».

В ночь на 23 марта 2021 года американские ракеты с термоядерными боеголовками уходят на перехват цели, которая несется с космической скоростью на расстоянии 19 миллионов километров от Земли.

24 апреля цель достигнута. Мировой общественности объявлено, что, согласно предложению Российской Думы, астероид Шератон переведен на орбиту, которая обеспечит нужное влияние на движение Фортуны, и штат Техас может спать спокойно. И он действительно мог отныне спать спокойно, потому что термоядерные заряды на самом деле разнесли Фортуну на мелкие осколки. А Шератон? А что Шератон… Он как трепыхался между Венерой и Землей, так и болтается там до сих пор. Астрономы могут его обнаружить, если захотят, но ведь ищут они не там, где нужно…

Помните красивый метеорный дождь летом двадцать четвертого года? Это осколки Фортуны.

Операция осталась в секрете: американцы вовсе не хотели ни посвящать Думу в свои планы, ни совершать «метеоритный обмен», нужный разве что лично Николаю Сергеевичу Орецкому. А вот к рекомендациям ЦРУ, а точнее — Моссада, а еще точнее — израильского военного атташе в Москве, а если уж быть совсем точным — то некоего Ефима Златкина, американская администрация все же прислушалась.

И сирийский диктатор пошел на уступки. Знал бы он, что натальная карта его изменилась в одночасье, а судьба сделала вираж из-за того, что какой-то физик по имени Фима слишком шибко верил в принцип Маха и слишком сильно любил свою жену Наташу. Не говоря уж об исторической родине.

Вы спросите, почему я нарушил слово, которое дал Ефиму. Я ничего не нарушил. Вы смотрели вчера по CNN передачу из Пекина? Китайцы решили послать ракету к астероиду Юнона. С научными целями, конечно. И с тремя водородными бомбами — тоже, надо полагать, для пользы науки. Теперь понимаете? Астрологи дают не очень-то благоприятный прогноз Китаю на ближайший век. Вот они и решили…

А если господин палестинский президент запустит свою единственную, хранимую как зеница ока, ядерную ракету к астероиду Паллада? Одним астероидом меньше, и вот уже Израиль отдает Яффо и Ашкелон. Нравится перспектива? Мне — нет.

И что же делать? Вот что такое звездные войны — вы сбиваете с орбиты астероид, а принцип Маха вместе с принципом относительности заботятся о том, чтобы ваш враг запросил пощады.

А если Штаты в ответ собьют астероид Весту? А русские… Ну, те замахнутся и бабахнут по Луне…

И все. Нет, мне не страшно. Потому что я знаю еще одно. Ефим Златкин вчера вернулся из командировки в Техас к своей Наташе. К чему бы это?

Глава 2 КОЗНИ ГЕОПАТОГЕНА

— Не нравятся мне его методы, — сказал мой приятель Шломо, когда Юрий покинул, наконец, квартиру, ставшую похожей на большую казарму. Все кровати в количестве пяти штук были расставлены в гостиной, причем одна загораживала собой входную дверь. В бывшей детской стояли теперь два стола — один из кухни, другой из бывшей гостиной. А в бывшей спальне сгрудились все шкафы, какие нашлись в квартире, причем самый большой шкаф невозможно было открыть — дверцы упирались в секретер. Хорошо хоть работу по перетаскиванию мебели Юрий взял на себя и провернул операцию за неполных два часа, не взяв со Шломо ничего в дополнение к положенным за сеанс двумстам шекелям.

— Мне тоже его методы не по душе, — согласился я. — Но говорят, экстрасенс он хороший.

И тут Шломо выдал длинную фразу, которая в вольном и неточном переводе с иврита звучала: «говорят, что в Москве кур доят». Вместо Москвы, правда, был Тель-Авив, а куры были заменены на индюков, но смысл остался.

Предстояло решить, как привести квартиру в жилое состояние с минимальными потерями. И сделать это до возвращения Миры с детьми из путешествия по Голанам. Я не уверен, что наши исправления, внесенные в интуитивно расчерченную Юрием схему, были полезны для здоровья. Мне весь вечер казалось, что я слышу звуки скандала и задушенный голос Шломо: «Он же экстрасенс экстра-класса!» Не мог я ничего слышать — Шломо живет на противоположном конце города.

Юрий Штейн позвонил мне на следующий день в семь утра и сказал мрачно:

— Хотел застать тебя, прежде чем ты уйдешь на работу. Я ошибся. Кровать маленького Хаима должна была стоять головой на запад, а я поставил головой на юг. Передай Шломо, чтобы переставил. И мои сожаления.

Сожаления я передал с удовольствием.

На работу, кстати, я по утрам не хожу — единственное преимущество свободной профессии историка.

* * *

Когда знакомишься с человеком, никогда не знаешь, к чему это приведет. Тривиальная истина, которая не нуждается в доказательствах. Поэтому ограничусь примерами. Со Шломо Бен-Лулу я познакомился в туалете на Тель-Авивской автостанции. Выходя из кабинки, он неловко ткнул меня локтем в нос, следствием чего стал обмен дежурными любезностями, ворох извнинений и приглашение выпить пива. Еще немного, и мы обменялись бы номерами страховок, будто речь шла о дорожно-транспортном происшествии. В результате возникла дружба, которая длится уже пять лет.

С Юрием Штейном мы вообще не знакомились. Если, конечно, под процедурой знакомства иметь в виду называние имен и пожимание рук. К Юрию я привел на прием мою племянницу, которая дала клятву все свои болезни лечить только у экстрасенсов. У нее начался сильный кашель, мать — сестра моя Лия — пыталась отправить Симу к семейному врачу, но дочь уперлась, и мне пришлось идти с девочкой к Штейну, поскольку на расстоянии ближайших ста метров от их дома других экстрасенсов не наблюдалось.

— Я не лечу кашель, — сказал Юрий, — я специализируюсь по геопатогенным зонам. Завтра утром я к вам приду и посмотрю, что можно сделать. Стоить это будет двести шекелей.

Он действительно пришел и сдвинул Симину кровать ближе к окну. Небольшой труд за такие деньги.

Но кашель у девочки прошел в тот же день.

Кстати, пусть вас не обманывает, что я называю Симу девочкой. Так уж привык. Ей как раз исполнилось двадцать два — возраст, близкий к состоянию старой девы. Может, поэтому она отнеслась к работе Юрия так серьезно.

* * *

Юрий, Сима и Шломо — герои истории, о которой я хочу рассказать. Главным был, естественно, Юрий, но и Шломо с Симой сыграли соответствующие роли.

Произошло это в 2024 году, шесть уже лет назад. Помню, после того злополучного дня, когда Юрий занимался перестановкой мебели в квартире моего друга Шломо, прошла неделя. Мы сидели с Шломо в кафе «Визави» на улице Кинг Джордж. Шломо ел мясо на вертеле, а я запивал пивом. Так сказать, разделение труда.

— Мне его методы не нравятся, — в очередной раз повторил Шломо, — но результаты у твоего Юрия потрясающие, надо признать.

Оказывается, Шломо удалось убедить свою Миру хотя бы сутки пожить в казарме. За это время у сына исправилось косоглазие, у старшей дочери исчезли боли в колене, Мира перестала страдать от застарелого геморроя, а сам Шломо излечился от радикулита. Ничего не произошло только с младшей дочерью. Наверно, потому, что у нее никаких болезней не наблюдалось со дня рождения.

Несмотря на очевидный лечебный эффект, жить в казарме было невозможно, и Шломо переставил кровати обратно в спальни, сохранив, по-возможности, установленную Юрием ориентацию относительно стран света.

— Интересно, как он все это узнал, — продолжал Шломо. — У него с собой даже рамки не было.

Честно говоря, я думал, что Юрий пользуется обычным методом тыка, а все остальное — следствие веры клиента в авторитет профессии. Но не скажешь ведь верующему, что Бога нет.

— Интуиция, — сказал я. — Рамка — это для дилетантов. Профессионал-экстрасенс видит энергетические аномалии внутренним зрением.

Шломо кивнул и продолжил военные действия по уничтожению огромной горы салатов. Попивая пиво, я следил за изумительной блондинкой, сидевшей за соседним столиком в ожидании кавалера, просаживавшего деньги у игрального автомата. Кавалер не годился ей в подметки. Размышляя над капризами природы и человеческой психологии, я не сразу расслышал слова Шломо.

— А ну-ка, повтори, — попросил я, ухватив последнюю часть фразы.

— Я сказал, что, согласно теории решения творческих задач, подход может быть двояким. Можно воздействовать на объект. А можно — на окружающие параметры. Результат не меняется.

— И что же?

— Твой Юрий действует на окружающие параметры — переставляет мебель, чтобы пациент не спал в точках, энергетически опасных для здоровья. Почему бы не действовать иначе? Я имею в виду — менять расположение самих геопатогенных зон.

Я не сказал, что Шломо по специальности — программист? Составить любую программу для него — тьфу. Но в физике он понимает, кажется, меньше меня. Так мне, во всяком случае, показалось, тем более, что толстый господин в спадавших шортах вернулся к своей блоднинке и чмокнул ее в щеку.

— Глупости, — сказал я раздраженно. — Геопатогенная зона — это особо расположенная структура в магнитном и энергетическом поле планеты. Как ты ее сдвинешь?

— Она слишком худая, — сказал Шломо, проследив за моим взглядом, — а сдвинуть геопатоген можно элементарно. Берусь составить программу.

Так возникла идея операции «Мирный процесс».

* * *

Через неделю пришлось рассказать обо всем моей племяннице Симе. Дело в том, что Юрий воспринимал Шломо лишь как клиента, не выполнившего указаний целителя.

— Я вам мебель передвинул? — спросил он, когда мы со Шломо явились на прием и изложили азы теории творчества вместе с азами теории катастроф. — Передвинул. Зачем вы поставили все на прежние места? Я не могу отвечать за результат лечения, если клиент не подчиняется указаниям.

— Меня лечить не надо, — вздохнул Шломо. — Я уже вылечен по гроб жизни.

— Тогда я не понимаю…

И Шломо начал все сначала, причем Юрий демонстративно смотрел на часы — в приемной ждал очередной посетитель.

Мы покинули целителя, ни в чем его не убедив.

— Тупой народ, — бурчал Шломо. — Ему подсказываешь, как можно прибрать к рукам весь мир, а он воображает, что это ему ни к чему.

Вечером я отправился в гости к Лие и, слава Творцу, застал Симу дома, а не в творческом поиске.

— Очередного кавалера прогнала, — сказала Лия. — Так и помрет старой девой.

— У него биополе всего три сантиметра, — пожала плечами Сима. — Зачем мне этот энергетический урод?

— Ты это сама определила? — спросил я. — Или…

— Или, — ответила Сима, и я облегченно вздохнул. — Я повела его к Юре, и тот сказал сразу, как только мы порог переступили…

Это в характере господина Штейна — резать правду-матку. Однако какова Сима! «Повела к Юре». И бесплатно, конечно.

— Симочка, — начал я. — У нас с Шломо очень важное дело. И только ты сумеешь без смысловых потерь донести его суть до загруженного сознания великого экстрасенса Юрия Штейна.

* * *

Убедить в чем-то великого человека невозможно. Великие слушают только еще более великих, каковых выбирают сами на свой великий вкус. Сломать этот стереотип способны только женщины. Наверно, потому, что великие люди, в основном, мужчины.

Неделю спустя мы сидели в кафе «Визави» вчетвером. На этот раз Юрий готов был внимательно слушать и воспринимать услышанное — такой была установка, данная ему Симой. В качестве компенсации господин Штейн не сводил с Симы влюбленного взгляда, и слава Богу, что разум в этом не участвовал.

— Смотри-ка, — говорил Шломо, — вот карта геопатогенных зон в районе улицы Бен Иегуды. Я скопировал ее в Израильском обществе психологов. Карта верная?

Юрий на мгновение оторвался от созерцания Симиных плеч.

— Верная, — коротко сказал он, — но грубая.

— Пусть так. Теперь смотри. Что будет с сеткой, если я вот здесь поставлю большой электромагнит?

Юрий даже и смотреть не стал.

— На углу с улицей Соколов возникнет вспучивание энергетического поля, и в доме номер семнадцать положительные зоны поменяются местами с отрицательными.

— Дошло, — констатировал Шломо.

Он, конечно, ошибался. Дошло только до ушей, но не до сознания. Я сделал знак Симе, и она приступила к боевым действиям.

— Юрик, — сказала она. — Значит ли это, что, если я строю где-то электростанцию, то совершенно в другом месте возникает геопатогенная зона, поскольку энергетическое поле Земли представляет собой единое целое?

Даже Шломо не сформулировал бы точнее, а ведь Сима — гуманитарий!

— Да, конечно, — согласился Юрий, возможно, только потому, что мысль была высказана Симой.

— И на каком максимальном расстоянии можно таким образом создать или уничтожить геопатогенный узел?

Юрий перевел, наконец, взгляд с Симиных плеч на подбородок Шломо.

— В принципе, — сказал он, — на любом, потому что энергетическое поле бесконечно.

И только после этого до него наконец дошло.

* * *

Напомню, что все, о чем я рассказываю, происходило в мае 2024 года. Серьезный год, верно? Полный мирный договор с Сирией. Переход государства Палестина под добровольный протекторат Израиля. Призание Израиля Ираном и обмен послами. И все такое прочее.

А начинали мы с малого.

Юрий провел, по его словам, бессонную ночь, и только к утру его великая интуиция подсказала, где именно нужно построить электростанцию в три мегаватта, чтобы в спальне сирийского диктатора Салеха Вади образовалась мощная геопатогенная зона, способная в течение месяца вызвать острый лейкоз. Знаете где нужно было строить электростанцию? В пустыне Сахара. Пусть мне после этого скажут, что экстрасенсы — умные люди.

Сима провела среди господина Штейна разъяснительную работу, для чего ей пришлось провести с ним ночь. Не думаю, что они занимались анализом ситуации. Как бы то ни было, наутро Юрий позвонил мне и сказал томным голосом:

— На берегу Кинерета, в двух километрах к северу от киббуца Дгания, лежит металлическая плита. Нужно сдвинуть ее к западу на пятьдесят метров.

В тот же день мы отправились с Шломо на Кинерет. Райское место, скажу я вам, особенно в конце мая. Плиту мы нашли. Повезло — она была небольшой и ничьей. Осталась от какого-то строительства, начала ржаветь, и ни у кого не было желания с ней возиться. Операция по переносу объекта стоила нам с Шломо по пятьсот шекелей. Мы хотели, вернувшись, стребовать с Юры его долю, но он платить отказался под тем предлогом, что его интуиция стоит дороже. Жмот.

* * *

Через неделю «Голос Израиля» со ссылкой на агентство РИА сообщил о том, что у сирийского диктатора, видимо, обнаружена опухоль мозга. Положение серьезное. О наследнике он не позабоился по молодости лет, и главой, в случае чего, может стать Иса Казбар. А это хорошо, потому что он сторонник мирного процесса. И Голаны ему ни к черту не нужны — мир важнее.

Юра провел еще одну ночь с Симой, из чего проистекли два следствия. Первое — плиту пришлось передвинуть на три метра к югу. Второе — Юра с Симой отправились в раввинат становиться на очередь с целью регистрации брака. Для мирного процесса второе следствие не менее важно, чем первое.

Геопатогенная зона в спальне Салеха Вади стала смертельно опасной для здоровья. В окружении диктатора экстрасенсов, видимо, не держали, и Вади продолжал спать в своей постели, пока его не увезли в госпиталь. После этого мы потеряли контроль над его драгоценным здоровьем, но это уже не имело значения. Диктатор умер, окруженный безутешными родственниками и представителями оппозиции, нетерпение которых было так велико, что Декларация о новых политических приоритетах прозвучала по радио Дамаска через час после сообщения о смерти диктатора.

Как говорится, дохлый лев не страшнее дохлой кошки.

* * *

С королем Иордании пришлось повозиться, но зато с президентом Независимого государства Палестина никаких сложностей не возникло.

Король Хасан не любил спать несколько ночей подряд в одной постели. В Аммане он построил себе четыре дворца-крепости и жил в каждой по очереди, причем до самого последнего момента никто не знал, где именно монарх предпочтет провести ночь. Хорошо хоть, жену он предпочитал одну.

Господин Штейн за неделю потерял семь килограммов и ныл по этому поводу до тех пор, пока Сима не сказала, что он стал теперь красавцем, с которым не стыдно пойти под хупу. Но и нас со Шломо он-таки заставил поездить. Пришлось даже купить тур на Кипр — именно там, на пляже вблизи Ларнаки, лежала глыба камня, влиявшая на энергетическую точку в одной из спален короля. Глыбу мы сбросили в море, и местные жители решили, что мы идиоты.

Обошлось без летального исхода. То ли Юрина интуиция стала копать глубже, то ли помог случай. Все помнят, как в октябре 2024 года Саудовский король Хасан совершенно неожиданно для подданных заявил в тронной речи о том, что Израиль выступает единственным сейчас гарантом стабильности на Ближнем Востоке. Конечно, эта речь была следствием мозгового заболевания, но реальную причину знали только мы, и правильный диагноз мог поставить только экстрасенс Юрий Штейн.

А господин Аббас Раджаби, президент государства Палестина, поддался сразу. Может быть, энергетика его организма была очень чувствительна к изменению направленности силовых линий. Воздействие было, кстати, минимальным, не пришлось даже выезжать из Тель-Авива. Что именно мы со Шломо сделали по указанию Юрия, пусть останется нашим секретом. Причина элементарная: господин Штейн хочет сохранить монополию. Экстрасенсов в Израиле больше, чем американских автомобилей, и если каждый из них начнет лечить своих пациентов, меняя расположение геопатогенных зон по методу Штейна… Я думаю, что ничего не изменится — вместо одного хаоса возникнет другой, какая разница? Но Юрий решил иначе, ему виднее.

* * *

Пришлось, между прочим, кое в чем подтолкнуть и нашего премьера Меира Бродецки. Старый ликудник, он никак не мог взять в толк, отчего арабские лидеры вдруг пошли на попятный. Очень подозрительно. Мосад почему-то ничего подобного не предвидел. Американский госсекретарь Штольц настроен был на длительную осаду и челночные поездки по всему региону. И вдруг — нате вам. Согласны отдать Голаны Израилю, не говорить о статусе Иерусалима, а в государстве Палестина ввести должность протектора. Очень подозрительно. Очень. Нельзя подписывать договор. Лучше не брать Голаны, отдать Восточный Иерусалим и плевать на предложение о протекторате. И вести переговоры. А там видно будет.

В декабре 2024 года мы со Шломо отправились на Синай. В сотне километров от израильско-египетской границы есть удивительно красивые горы. Если подняться наверх по извилистой тропе, открывается вид на пустыню вплоть до Средиземного моря. Мы и поехали под предлогом, чтобы поглядеть.

Выход железного колчедана, о котором нам сказал Юрий, располагался не очень-то удобно. Пришлось поставить палатку и два дня копать. Хорошо хоть, на расстоянии ближайших двадцати километров не было ни одной человеческой души.

Вернулись мы в Тель-Авив усталые, как никогда прежде. Но дело уже было сделано. За час до нашего возвращения премьер Бродецки согласился взять назад Голаны и был, в общем, не прочь объявить Палестину протекторатом. И это после первой же ночи! По словам господина Штейна, геопатоген в спальне премьера был страшный. А мы его убрали.

* * *

Мирная конвенция между Израилем и Лигой арабских стран была подписана в тот самый день, когда Сима вышла из больницы с прелестным мальчиком, которого назвали Шломо. Я думал, что в честь нашего друга Бен-Лулу, но Сима сказала, что они с Юрой имели в виду древнего иудейского царя. На обрезание пригласили всех экстрасенсов Израиля, но мало кто из них явился лично — почти все предпочли поздравить коллегу телепатически. В телепатии господин Штейн, однако, силен не был — он больше практиковался по геопатогенным зонам, — и потому поздравлений не воспринял.

Пригласили также премьер-министра, но не приехал и он. Дела, сами понимаете. Тем более, кто он такой, этот господин Штейн? Экстрасенс, выскочка, нахал.

У меня давно уже был готов рассказ о прошедших событиях. Не тех, что представлялись мировому общественному мнению, а о реальных. Но Юрий со Шломо полагали, что — рано. История требует некоторой отстраненности, творческого терпения. Фактам начинают верить, если проходит какое-то время. Век, скажем, или хотя бы десятилетие.

Я согласился.

* * *

Последние годы я как-то отдалился и от Юрия с Симой, и от Шломо. Работа над «Историей Израиля» требовала времени, отнимала силы, для друзей оставался лишь видеофон. Но вот на прошлой неделе передали в новостях, что президент России господин Милюков серьезно заболел. Здоровый человек — на вид, конечно. Месяц назад, выступая в Думе, он заявил, что порядок на Ближнем Востоке — дело арабов, поскольку они-де являются этническим большинством. Израильский МИД предъявил ноту протеста. Никому не пришло в голову связать болезнь президента с его непродуманным выступлением.

Я позвонил Юрию, к экрану подошла Сима.

— Супруг в отъезде? — спросил я, наперед зная ответ.

— Поехал отдыхать, — коротко сказала племянница.

— Не со Шломо ли?

— Да… А что?

— Еврейский ответ, — одобрил я. — Судя по тому, что передали по телевидению, миссия увенчалась успехом.

Поскольку это был не вопрос, Сима и отвечать не стала.

Если Милюков не выживет, я, пожалуй, устрою Юрию скандал. Тщательней надо работать, ребята. Впрочем, это полвека назад уже сказал российский юморист Жванецкий. И по другому поводу.

Кстати, я теперь никогда не ложусь спать, предварительно не проверив спальню с помощью рамки.

И вам советую.

Глава 3 ЦИАНИД ПО-ТУРЕЦКИ

Свернув на стоянку, я аккуратно притормозил и заглушил двигатель. Повертев головой, я обнаружил, что сбил лишь один колышек ограждения (вчера было три).

Я вылез из машины и увидел перед собой полицейского офицера. В званиях я не разбираюсь, форма на меня действует магнетически.

— Всего один колышек, господин офицер, — сказал я голосом достаточно твердым, чтобы самому быть уверенным, что говорю правду. — Я все восстановлю, не сомневайтесь.

— Не сомневаюсь, — широко улыбнулся офицер и протянул руку. — Комиссар Бутлер, Тель-Авивская уголовная полиция.

Я стал лихорадочно соображать: не сбил ли пешехода на всегда забитых тель-авивских улицах? Трупы на дороге не вспоминались, но и уверенным я себя не чувствовал. Только уголовной полиции мне не хватало! За рулем «Субару-авиа» я самостоятельно сидел третий день, права получил неделю назад, а машину мне пригнал из магазина студент, сдавший с седьмой попытки курс новейшей истории Великобритании.

— Первый день за рулем? — участливо спросил Бутлер.

— Третий, — автоматически поправил я и только после этого увидел за спиной полицейского «мазду», борт которой я оцарапал вчера, возвращаясь с работы.

— Чувствуется, — сказал комиссар. — Когда я впервые сел за руль, то от волнения сразу въехал в столб, а столб, заметьте, стоял посреди чистого поля, где я решил потренироваться в вождении.

Похоже, полицейский не собирался меня арестовывать. Может, удастся отвертеться?

— Если я не ошибаюсь, — не унимался полицейский, — вас зовут Павел Амнуэль, и вы живете в десятой квартире. Не возражаете, если я приглашу вас на чашку кофе?

Предложение было настолько неожиданным, что я автоматически ответил:

— Да, комиссар.

Какой кофе подают в полиции? Растворимый? Эспрессо? Или по-турецки?

Бутлер повернулся и пошел к дому — похоже, он пригласил меня выпить кофе в моей же квартире. Это было, конечно, оригинально, но требовало некоторой подготовки: Рина наверняка придет в замешательство, увидев меня в сопровождении комиссара полиции.

— Я живу этажом ниже вас, — бросил Бутлер через плечо. — Вы снимаете квартиру или купили?

— Купил, — сказал я, чувствуя себя все более глупо. — Мы переехали месяц назад, и я никого из жильцов еще не знаю. А вы…

— Я здесь живу третий год, — сказал Бутлер, открывая передо мной дверь лифта. — Я и моя жена Лея, сейчас я вас познакомлю. У нас есть еще дочь Ора, но она замужем и живет в Ариэле.

— А у меня сын, — сообщил я. — Сейчас он в армии.

Лифт остановился на шестом, и мы вышли.

* * *

На журнальном столике стоял кипящий кофейник — настоящий, только что снятый с огня, а не электрическая безделка. Мы с комиссаром сидели в глубоких креслах, разглядывали друг друга в упор, не скрывали взглядов и — странное дело! — получали от этого удовольствие.

Когда я бросил взгляд на часы, оказалось, что говорим мы уже около двух часов, и количество тем, затронутых в беседе, перевалило за второй десяток.

— Было очень приятно, — сказал я. — Поднимитесь вечером ко мне, и мы продолжим знакомство.

— Непременно, — согласился Роман. — Только не сегодня, мне через два часа на дежурство. Но завтра — ждите в гости.

— Дежурства, — спросил я, стоя в дверях, — беспокойные? Я имею в виду — часто ли случаются… э-э… уголовные преступления?

— Хватает, — неопределенно отозвался комиссар. — В основном, рутина, но бывают интересные случаи, требующие хорошей работы этого…

Бутлер постучал себя по макушке и по взгляду моему понял, что при очередной встрече я непременно попрошу рассказать хотя бы одну историю из практики.

— До завтра, — сказал Бутлер, и мы понимающе кивнули друг другу.

* * *

Так я познакомился с Бутлером, комиссаром уголовной полиции. Наши субботние посиделки за чашкой кофе скоро стали традицией. Роман не любил, как он говорил, «высовываться» — рассказывать, как раскрывает преступления. Будь у Романа другой характер, я мог бы выполнять роль доктора Ватсона или капитана Гастингса. На деле же мне с трудом удавалось разговорить Романа настолько, чтобы услышать чуть больше, чем я мог прочитать в интернете. Не то чтобы Роман не доверял мне служебные тайны, просто ему казалось, что расследование — процесс достаточно занудный и интересный только в сочинениях Кристи, Гарднера или Стаута.

О деле Кацора Роман рассказывал мне несколько вечеров, из чего не следует, что он все это время не закрывал рта. Скорее наоборот, подробности мне приходилось выпытывать с помощью методов, используемых самим Бутлером во время допросов.

* * *

В прошлом году Шай Кацор был избран заместителем генерального директора экспортно-импортной фирмы «Природные продукты». Он считался человеком жестким — во всяком случае, когда журналисты спрашивали его, как он обычно разговаривает с конкурентами, Кацор отвечал, вздернув квадратный подбородок:

— Условия ставим мы. Фирма достаточно сильна, чтобы заставлять конкурентов плясали под нашу дудку.

Весной Кацору исполнилось сорок три года. Он был женат, его единственный сын Гай проходил службу в ЦАХАЛе. Хая, жена, не работала.

Что еще мог знать о Кацоре читатель «Маарива» или «Новостей»? Он собирался прибрать к рукам еще и компанию «Роксан» — так считали все, но к тому дню, с которого мой рассказ начинается, положение было уже иным, о чем знал очень узкий круг лиц.

* * *

В гостиной беседовали пятеро мужчин. Один из них был хозяином виллы, четверо — его гостями. Они сидели в глубоких креслах вокруг журнального столика и говорили о бизнесе.

— Твое решение вызовет раскол в правлении. Не думаю, что ты поступаешь верно, — сказал один из гостей, повторив эти слова в третий раз.

На что хозяин в третий раз ответил:

— Фирма, в которой можно вызвать раскол, вполне этого достойна.

Второй гость сказал примирительно:

— Мы начали повторяться. Давайте сделаем перерыв и поговорим о футболе.

— Выпьем кофе, — предложил хозяин виллы. — Я сделаю по-турецки. В ожидании любителя.

Кипящий кофейник появился на столике через несколько минут. Все это время гости сидели молча — каждый думал о том, что миссия их провалилась, Кацор не собирается менять своего решения, и для фирмы могут настать сложные времена. Его внезапное решение уйти выглядело не столько нелогичным, сколько нелепым — кто оставляет дело, в которое вложил деньги, время и силы? И ради чего?

Перед каждым из пяти мужчин стояла фарфоровая чашечка на блюдце и лежала маленькая красивая ложка.

— Наливайте сами, — сказал Кацор. — Вот молоко — кто желает.

Он не смотрел в глаза гостям, не хотел говорить о делах, тем более, что общих дел, с его точки зрения, у них больше не было.

Разлили кофе по чашкам, хозяин сделал это последним.

— «Маккаби» Хайфа в этом сезоне сплоховала, — сказал один из гостей, отпив кофе и поставив чашечку на блюдце.

Остальные тоже сделали по глотку и задумались о перспективах израильского футбола. Хозяин виллы привстал и выронил чашечку. Кофе разлился — на белой рубашке появилось темное пятно.

— А-а… — прохрипел Кацор и повалился лицом на столик.

* * *

Когда бригада, возглавляемая Бутлером, прибыла на место трагедии, парамедики «скорой» уже констатировал смерть Кацора.

В углу гостиной, бледные и растерянные, стояли гости — Рон Полански, Даниэль Кудрин, Бени Офер и Нахман Астлунг, члены Совета директоров компании «Природные продукты». Гости молчали — все, что они могли сказать друг другу, было сказано до приезда «скорой» и полиции.

Полицейский врач, осмотрев тело, сказал комиссару:

— Без всяких сомнений — убийство. Отравление цианистым соединением. Точнее скажу после аутопсии.

— Чашки и кофейник — на экспертизу, — распорядился Бутлер.

Случай был классическим. Пятеро в закрытой комнате. Жертва и четверо гостей, один из которых убийца. Смысла в этом убийстве Бутлер не видел (давние друзья, общее дело), но разве в убийствах бывает смысл? Мотив — да, причина, повод… Но — смысл?

— Простая формальность, — сказал Роман извиняющимся тоном. — Вы все важные свидетели, и я хочу допросить каждого прямо сейчас. Конечно, вы можете вызвать своих адвокатов.

— Да что там, — мрачно сказал Кудрин, щуплый мужчина лет пятидесяти, с огромной родинкой на правой щеке, делавшей его лицо отталкивающе неприятным. — Мы не свидетели. Мы подозреваемые.

Бутлер ничего не ответил и выбрал для допроса комнату на втором этаже виллы. Здесь не принимали гостей, и обстановка казалась уютнее, чем внизу. Раздвижная стеклянная дверь вела на балкон, где стояло кресло под большим разноцветным зонтом. Наверняка хозяин любил сидеть здесь в одиночестве, глядя на море, до которого было не так уж далеко — два ряда вилл и прибрежная песчаная полоса.

Первым Роман пригласил Бени Офера.

— Садитесь сюда, — сказал Роман, придвигая журнальный столик к дивану, — так вам будет удобнее сидеть, а мне удобнее слушать. Это официальный допрос свидетеля, и после того, как мы запишем формальные данные, я попрошу вас быть предельно внимательным к каждому сказанному слову. Может, вы все же предпочитаете говорить в присутствии адвоката?

Офер покачал головой и положил на стол обе руки ладонями вниз — так ему было легче справиться с волнением. Офер был самым молодым из гостей, ему еще не исполнилось сорока, и первое впечатление, доверять которому Бутлер, конечно, не собирался, было благоприятным. В отличие от остальных, Офер был в однотонной рубашке с галстуком — ощущал себя представителем европейского бизнеса, а не ближневосточного с его левантийской расхлябанностью.

После выполнения формальностей Бутлер спросил:

— Кто готовил кофе и кто при этом присутствовал?

— Шай, — сказал Офер. — Он варил кофе сам, а мы оставались в гостиной. С места, где я сидел, видна часть кухни, и я краем глаза видел, как Шай ходил от плиты к шкафу, что-то доставал и перекладывал… Потом он принес кофейник и молочник с чашками на подносе и поставил на журнальный столик.

— Кофе был уже разлит по чашкам?

— Нет, чашки были пустыми.

— Кто наливал кофе?

— Каждый наливал себе сам. И каждый мог взять любую чашку. Молока не налил никто. Если бы яд был в кофейнике, мы бы сейчас все…

— Экспертиза покажет, был яд в кофейнике или в ином месте, — отмел предположения Бутлер. — Скажите, господин Офер, чему была посвящена ваша встреча?

— Мы обсуждали экспортные планы фирмы. В подробности вдаваться не могу, извините. Мы собирались в таком же составе несколько раз. И здесь, и у меня.

Офер лукавил и не скрывал этого. Он не хотел говорить об истинной причине встречи, и комиссар, подумав, задал вопрос иначе:

— Сегодняшняя встреча отличалась от предыдущих?

— Да, — сказал Офер, помедлив.

— Чем?

— Только одним. Шай сказал, что покидает фирму. Это было как гром с ясного неба. Тяжелый удар, скажу прямо…

— Какова была роль господина Кацора в фирме?

— Огромная! Шай был одним из тех, кто начинал дело. У него очень быстрый ум, и он… был… именно Шай вносил почти все предложения по развитию. В правлении никто, кроме него, не верил, что можно что-то заработать в России. Шай в прошлом году ездил в Москву и подписал три контракта с… извините, комиссар, эти контракты еще не утверждены, и я не могу…

— Завтра, — пообещал Бутлер, — у меня будут полномочия, утвержденные судьей. Тогда вам и вашим коллегам придется ответить на любые мои вопросы. А сейчас… — Роман пожал плечами. — Этот контракт или иной, мог ли стать причиной неприязни кого-либо к господину Кацору?

— Уверяю вас, был сугубо деловой спор. Разве это мотив для убийства? Мы спорим так каждый день!

— А уход господина Кацора? Если он произвел, как вы сказали, впечатление разорвавшейся бомбы… Если дела фирмы так сильно зависели от господина Кацора…

— Это тяжелая утрата. — Офер наклонил голову, разглядывая носки своих туфель. — Но фирма без Кацора выживет, а Шай без фирмы… Ох, простите, я как-то не подумал…

— Господин Кацор знал о делах нечто такое, что могло бы сильно навредить фирме, если бы он сообщил эту информацию конкурентам?

— Шай знал все. И я убежден, никогда не пошел бы на нарушение коммерческой тайны. Даже если бы действительно начал работать на… ну, скажем, на «Текоа» или «Тнуву».

— Он собирался перейти в одну из этих компаний?

— Нет… Не знаю. Мы не успели задать Шаю этот вопрос. Все произошло так… Да он бы и не ответил…

— Вы видели, чтобы кто-нибудь прикасался к чашке господина Кацора после того, как кофе был разлит?

— Это было невозможно! Каждый налил себе и не выпускал чашки из рук до тех пор, как… ну…

— Я понял. Как по-вашему, мог ли сам Кацор…

— Глупости. Для чего? Чушь! Он был в расцвете сил, у него были свои планы, он очень честолюбив, его, насколько я могу судить, не устраивали масштабы нашей деятельности, хотя мы — одна из самых перспективных… Он хотел большего! Он собирался поехать зимой в Иоганнесбург, правда, правление еще не утвердило план этой поездки, и Шая это крайне раздражало… «Эта ваша левантийская медлительность», — говорил он…

— Господин Кацор ведь сам был…

— Его родители приехали из Йемена, вы правы, но Шай был человеком очень западным. Он пять лет провел в Штатах… Нет, господин комиссар, я не могу себе представить, чтобы Шай мог сам… особенно при сложившихся обстоятельствах… Глупости.

— Но если никто не касался его чашки, только сам господин Кацор мог положить в нее яд так, чтобы вы не обратили на это внимание. Например, с сахаром.

— Шай терпеть не мог сахара. Он пил чистый кофе — без сахара, без молока, без лимона. К тому же, он не очень любил кофе по-турецки. Обычно он кофе смаковал — пил маленькими глоточками. А сегодня просто налил и выпил.

— Спасибо, — сказал Бутлер с сомнением в голосе. — Вы можете подождать в нижней гостиной?

* * *

Нахман Астлунг руководил в фирме отделом маркетинга. Ранняя седина и густая нечесаная шевелюра делала его похожим на Эйнштейна. Впрочем, сходство этим и ограничивалось. У Астлунга были восточные черты лица, да и ум был, хотя и быстрым, но скорее поверхностным.

Астлунг подтвердил показания Офера. Каждый налил себе кофе, взяв со столика чашку. Сам Астлунг ни на ниг не задумался, почему взял эту чашку, а не другую. И если в одной из них уже был яд… Хотя, как мог оказаться яд в пустой чашке?

— О! — сказал Астлунг, округлив глаза. — Получается, что умереть мог любой из нас! Тот, кто случайно…

— Не нужно строить гипотез, — прервал комиссар рассуждения свидетеля. — Скажите мне, в каких вы были отношениях с господином Кацором?

— В нормальных. Спорили. Бывало — на высоких тонах. Как все.

— Он действительно сказал сегодня, что покидает фирму?

— Это, конечно, удар, мы его все уговаривали. Я так и не понял причину. По-моему, до завтра он бы передумал.

— Скажите, а раньше… Кому-нибудь из вас могло придти в голову, что Кацор предаст?

— Вы называете это предательством?

— Мне показалось, господин Офер именно так оценивает поступок Кацора.

— Каждый думает о своей карьере, это естественно, хотя для коллег может быть ударом. Момент, конечно, катастрофически неудобный… Впрочем, можно это назвать и предательством. Вы думаете — это повод для убийства? Кошмар!

Взгляд Астлунга неожиданно застыл — видимо, ему опять представилась эта картина: Кацор, роняющий чашку и падающий лицом вниз…

— Извините, — пробормотал Астлунг. — Может, это все-таки сердечный приступ? Недавно умерла журналистка, двадцать два года, прямо во время телерепортажа… Секунда — и нет человека. Это кошмар, но так бывает…

— У Далии Нахшон был рак, — напомнил Бутлер. — Может, вам что-то известно о болезни господина Кацора?

— Нет, Шай был здоров как… в общем, совершенно здоров. Но ведь, бывает, умирают и совершенно здоровые люди. Помните футболиста из «Ха-поэля»… ну, такая восточная фамилия…

— Экспертиза покажет точно, от чего умер Кацор, — прервал Бутлер рассуждения Астлунга. — Не будем фантазировать.

* * *

Разговор с Кудрином и Полански не дал ничего нового. День клонился к закату, гостиную насквозь пронзили оранжевые лучи, и пришлось приспустить шторы. Кудрин, господин пятидесяти лет, дышавший, как лев после пробежки по пустыне, нервничал так, что Бутлеру пришлось его отпустить, задав несколько общих вопросов. Полански держался спокойно, ответы обдумывал и не произнес ни одного не только лишнего, но даже сколько-нибудь существенного слова. Оба — Кудрин и Полански — отвечали в фирме за стратегические разработки и потому в большей степени, чем Офер или Астлунг, были недовольны поступком Кацора. Могло ли это стать поводом для убийства?

Комиссар внимательно присматривался к обоим свидетелям. Они были ему неприятны, и он не мог сразу объяснить себе причину. Потом понял: ни Полански, ни Кудрин не считали происшедшее трагедией. Ну, был человек. Ну, не стало человека. Переживем. А вечером по телевидению футбол, и у дорогого племянника день рождения, куда не нужно опаздывать… От полиции одни неприятности.

Когда Бутлер раздумывал, отпустить ли всех четверых по домам, зазвонил телефон и Моше Бар-Нун из экспертного отдела сообщил:

— Отравление цианистым калием. Никаких сомнений.

— Где был яд? В чашке? В кофейнике?

— Ни там, ни там. И ни в одной из остальных чашек. Нигде.

— Ты хочешь сказать, что чашки и кофейник кто-то успел вымыть?

— Нет, ни в коем случае. Ни к чашкам, ни, тем более, к кофейнику, никто не прикасался — я имею в виду, не пытался мыть чем бы то ни было.

— А что отпечатки пальцев?

— Тут еще проще. На каждой чашке отпечатки пальцев только одного человека — того, кто из этой чашки пил.

— На чашке Кацора…

— То же самое. Только пальцы Кацора.

— На кофейнике?

— На поверхности отпечатков нет. Видимо, Кацор протирал посуду, прежде чем подавать на стол. Есть отпечатки на ручке, но очень плохого качества… Поверхность ребристая и… Можно сказать только, что отпечатков несколько. Но каждый из них брал кофейник за ручку, чтобы налить себе кофе, верно?

— Да, конечно. Спасибо, Моше. Переправь заключение на мой компьютер.

— Уже отослал.

Комиссар спустился вниз. Обыск закончился, эксперт-криминалист Борис Авербах на вопрос комиссара ответил кратко:

— Ничего. Никаких капсул, пакетов, растворов. Если здесь и был цианид, то в кармане кого-то из гостей.

— Не было у них ничего, — раздраженно сказал Бутлер. — Их обыскали в первую очередь. Видел бы ты эту процедуру…

— Представляю, — хмыкнул Борис.

— Я не могу их задерживать, — продолжал Бутлер. — Они все весьма известные личности. И если кто-то решит плюнуть мне в…

— Их адвокаты дожидаются в большом кабинете, — сказал Борис, — и очень недовольны.

Адвокаты ждали комиссара в кабинете хозяина виллы, большой комнате на первом этаже, обставленной с большим вкусом в стиле «ретро». Адвокатов было трое, и все они были комиссару хорошо знакомы.

— Привет, — сказал он, входя. — Кто-то из вас представляет сразу двоих клиентов, как я понимаю?

— Я, — кивнул молодой и энергичный Рон Барух, известный не только победами в гражданских процессах, но и сокрушительным поражением — год назад суд приговорил его подзащитного к пожизненному заключению за убийство жены, и адвокату не удалось добиться смягчения приговора в Верховном суде. — Я представляю Офера и Астлунга.

— Надеюсь, — агрессивно сказал Мордехай Злотин, нацелив на Бутлера палец, его иссиня-черная борода делала юриста похожим на Навуходоносора, и только черная кипа на макушке не позволяла продолжить это сравнение, — надеюсь, вы, комиссар, уже отпустили наших клиентов с миром?

— Да, — Бутлер устало опустился на диван, где ему оставили самое неудобное место под прямыми лучами заходившего солнца, — я отпустил их всех и благодарен вам, господа, что вы не стали вмешиваться в допросы на этом этапе следствия.

— Хорошее дело! — возмутился Барух. — Да нас просто не пустили, и я намерен подать жалобу в…

— Как? — изумился комиссар. — Я сказал каждому из свидетелей, что они могут посоветоваться с адвокатом, и никто из них не захотел…

— Все это ваши полицейские штучки, — взмахнул руками Барух. — Господа, я ухожу.

Поднялись все.

— Кому-то будет предъявлено обвинение? — спросил Злотин.

— Кому-то — конечно. Но я не уверен, что кому-то из ваших клиентов. Все они проходят как свидетели.

Бутлер хотел добавить «пока», но не стал этого делать.

* * *

Подозреваемые разъехались около восьми, жена и сын убитого нагрянули ближе к полуночи. Хая Кацор прибыла из Эйлата, где принимала морские ванны, а сын Эльдад — из Кирьят-Шмоны, где проходил службу. Сцена, которую закатила вдова, к расследованию не имела отношения, и пересказывать ее мне Роман отказался.

Он вернулся в управление, не имея ни одной версии, достойной внимания.

* * *

Итак, цианид не обнаружили, из чего следовало, что полиция допустила просчет, позволив убийце скрыть следы преступления. Когда и как это произошло? Все четверо гостей утверждали, что после того, как Шай упал лицом на стол, вплоть до прибытия полиции никто ни до чего не дотрагивался. О том, чтобы кто-нибудь взял одну из чашек (или все?) и помыл, не могло быть и речи. Заключение экспертизы не оставляло на этот счет никаких сомнений.

Могли они договориться друг с другом о координации показаний, пока не было полиции? Могли. Но — зачем? Они что — дураки? Не понимали, что, избавившись от следов яда, неминуемо спровоцируют подозрение, что убийство было задумано и совершено сообща?

Узнали о предательстве Шая Кацора, возмутились…

Глупости. Мало ли какие причины могли заставить Кацора принять решение? Разве что этот поступок мог повлечь за собой некие разоблачения, нетерпимые для «Природных продуктов»… Могло быть так?

Даже если могло, это ничего не решало. Если четверка узнала об уходе Кацора только в тот день от самого Шая, когда, черт возьми, они могли найти цианид, когда обдумали свое поведение? Это должен был быть экспромт. Чепуха.

Или нет? Наверняка Кацор не в то утро решил покинуть фирму. Он должен был обдумать. Это могло отразиться на его поведении. Кто-то мог догадаться…

Могла ли догадка послужить основанием для убийства? Чушь и еще раз чушь.

Кацор должен был вести переговоры с конкурентами, это могло стать известно. Но если так, последовательность действий должна была быть иной: не Кацор вызвал бы своих коллег на виллу, чтобы сообщить о своем решении, но коллеги, узнав о предательстве, немедленно собрали бы Совет директоров и лишили Кацора его доли прибыли, исключили из своего состава, возможно, использовали бы и другие методы давления и наказания.

Вплоть до убийства? Чушь. Если бы убивали каждого, кто решил переметнуться к конкурентам, то, скорее всего, отдел по расследованию убийств задыхался бы от наплыва дел. И все же…

Если отвергнуть мотив убийства как невероятный, то что оставалось? Иной мотив не просматривался. Да и время — Кацор сообщил об уходе и был немедленно убит.

Впрочем, после этого — не значит, вследствие этого.

Нужно искать иной мотив? Конечно, но и мотив мести за предательство нельзя сбрасывать со счетов, пока он не опровергнут доказательствами…

* * *

К утру несколько бригад, всю ночь выполнявших поручения комиссара, доложили о результатах. Роман внес полученные сведения в компьютер и прочитал выводы.

Кацор и его гости, согласно свидетельским показаниям, встречалась для обсуждения ситуации в фирме в пятый раз. Первые четыре раза собирались на тель-авивской квартире Полански, но в более широкой компании, на одной из встреч был еще начальник отдела сбыта Вакнин, на другой — руководитель лаборатории контроля качества Битон, однажды заехал на полчаса генеральный директор Садэ. Присутствовали также Офира, жена Полански, и их трехлетняя дочь, которая вносила в дискуссию элемент неожиданности, дергая гостей за ноги. Пили кофе, чай и холодные напитки. Для того, чтобы отравить любого из присутствующих, была масса возможностей.

Вот только причины не было.

Итак, на прежних встречах эти четверо имели возможность убить Кацора, но не имели видимого мотива. А на последней — имели мотив, но никакой возможности.

* * *

— Представьте себе мое положение, — говорил мне Роман. — Никаких зацепок. Ни орудия преступления, ни причины, если говорить серьезно. Все четверо подозреваемых вели себя безупречно. Они не покидали своих домов, потому что я их просил о таком одолжении, хотя могли и плюнуть на мои просьбы. Они не натравили на меня адвокатов, хотя могли использовать массу средств, чтобы мешать мне продвигаться в нежелательном для кого-то из них направлении. Они отвечали на любой мой вопрос. Более того, они предоставили мне право воспользоваться своими компьютерами — им, мол, нечего скрывать от следствия.

Газеты и сетевые ресурсы писали о смерти Кацора, но версия об отравлении оставалась секретом следствия — журналистам сказали, что бизнесмен умер от острой сердечной недостаточности.

К полудню следующего дня я был вымотан настолько, что не мог открыть глаза. Мои ребята сделали даже больше того, что позволяли физические возможности. Были опрошены сотни людей, имевших хоть малейшее отношение к фирме «Природные продукты». Десятки людей, хорошо знавших каждого из пятерых, присутствовавших на вилле. Получив санкцию суда, я распорядился произвести обыск в химических лабораториях фирмы. Что я хотел найти? Цианид и другие яды этой группы? Их там было в избытке, как в любой лаборатории, занимающейся исследованием продуктов питания. Мог кто-нибудь из гостей Кацора заполучить цианид? Да, без особых проблем, но все свидетели показали, что никто из этой четверки не появлялся в последние дни не только в химических лабораториях, но вообще на территории корпуса. Мог кто-то из них действовать через подставное лицо? Мог, конечно, но тогда возрастает риск разоблачения…

В моем компьютере образовались сотни новых файлов и десятки версий, которые аналитическая программа придумывала и отвергала без моего участия. Время от времени, когда меня посещала новая идея, компьютер показывал, почему она не стоит ломаного шекеля…

В начале расследования обычно возникают ложные следственные версии, и нужно их вовремя распознать. В деле Кацора версий было столько, что и без распознавания было ясно, что все — ложные. Не понимаешь? Объясняю. Если возникает шесть версий, то пять из них наверняка ложные, а у шестой есть достаточно высокий шанс оправдаться. Остается выбор — какая. А если версий триста девяносто шесть, то неверны все, поскольку построены на недостаточных основаниях.

* * *

Меня рассуждение Бутлера не убедило. По-моему, вполне могли эти четверо убить Кацора и чашки вымыть. А потом опять налить в каждую чашку кофе. И только после этого вызвать «скорую» и полицию. Версия о том, что причиной убийства могло стать предательство Кацора, мне, как и Бутлеру, показалась маловероятной — если бы бизнесменов убивали из-за подобных причин, то все воротилы израильского бизнеса давно покоились бы на кладбище в Кирьят Ювель. И не возникло бы вопроса — кто убил. Все убили бы всех.

Причина была иной. И четверо ее знали. А Бутлер не знал. Вот и все.

Естественно, я высказал свое мнение Роману и получил полный афронт: Бутлер напомнил, что версия коллективного убийства была одной из первых, и отбросили ее именно по причине полной неуязвимости. Никакого парадокса: если эти господа действительно имели веские основания убрать Кацора, стали бы они привлекать внимание к себе? А что произошло на вилле, если не привлечение всеобщего внимания? Ведь никого, кроме них, там не было. Наняли бы киллера, который подложил бы в «тойоту-авиа» Кацора бомбу, и бомба взорвалась бы, когда Шай выводил машину со стоянки. В приличных странах так и поступают, а у нас все не как у людей.

* * *

— К вечеру, — продолжал свой рассказ Роман, — следствие зашло в полный тупик. Во-первых, экспертиза выяснила, что яд обязан был находиться в чашке, из которой пил Кацор, поскольку действие яда началось в тот момент, когда депутат сделал глоток. Во-вторых, оказалось, что у каждого из гостей были свои причины ненавидеть Кацора. Свои — и нисколько не связанные с предательством, о котором, кстати, никто из гостей действительно не знал заранее.

— У каждого был мотив? — удивился я.

— Да. У Кудрина Кацор десять лет назад увел жену. История была романтическая, в свое время послужила причиной скандала, но со временем забылась, хотя раскопать ее не составило труда.

Да, Хая была когда-то женой Кудрина, если ты не знал… Поженились они рано, обоим было по восемнадцать лет. Кудрин, как утверждают свидетели, влюбился так, что готов был нарушить армейскую дисциплину, чтобы явиться на свидание. Он служил тогда в Димоне, а семья Хаи жила в Кирьят-Шмоне, представляешь расстояние? Но каждую неделю Кудрин мчался через всю страну, чтобы провести несколько часов со своей Хаей. Они поженились, и до появления на горизонте Кацора жили душа в душу. Родился сын, он сейчас, кстати, в Штатах, работает в Ай-Би-Эм… Однажды Кудрин привел в гости Кацора, с которым уже тогда вел общее дело. И началось. Может, это было в характере Хаи — неожиданно вспыхивать? Они даже почти и не встречались с Шаем — я имею в виду классическую любовную связь, тайные свидания и все такое. Просто неделю спустя после знакомства Хая собрала вещи и переехала к Кацору. Процедура развода заняла год — Кудрин не мог смириться с мыслью об измене и не давал жене разводного письма. Но понял, наконец, что Хаю не вернуть. Какие чувства он сохранил в душе по отношению к Кацору, с которым вынужден был встречаться почти каждый день? Была ли эта ненависть постоянной? Ослабла ли с годами или увеличилась настолько, чтобы заставить Кудрина взять цианид и…

Дальше. С Астлунгом Кацор в прошлом году пытался начать общее дело, не буду вдаваться в детали, оба вложили большие деньги, но затея провалилась, и Астлунг имел основания подозревать, что напарник его надул, разорив фирму через подставное лицо и присвоив все деньги — больше миллиона шекелей. Ничего не было доказано, но подозрения у Астлунга были, как мы выяснили. Он никогда не говорил об этом открыто и с Кацором отношений не прервал. Но руки, между прочим, Астлунг Кацору не подавал…

Что касается Офера, то он и Кацор когда-то служили в «Гивати», причем в одной роте. Армейская дружба, да? Но после армии они не встречались полтора десятилетия, пока их не свела деловая карьера. Почему? Мы выяснили — во время атаки Кацор не прикрыл Офера от пулеметного огня, испугался. Дело было в секторе Газы, операция «Бурный поток». Бронетранспортер, в котором ехали Офер с Кацором, попал в засаду. Ребята залегли, а Офер оказался на открытой местности и не мог сдвинуться ни на шаг — тут же получил бы пулю. Нужно было проползти под огнем метров триста, чтобы выбрать выгодную позицию и подавить пулемет. Проще всего это было сделать Кацору, проще и ближе. И безопасней, как утверждают свидетели. Но Кацор не сделал этого. Приказать ему никто не мог, офицера убило первой очередью… В конце концов, двое рядовых — Лотман и Бродецки — подползли к домам и начали стрелять. Подавить пулемет ребята не сумели, но дали возможность отойти остальным. Лотман погиб, Бродецкому удалось вернуться невредимым. Офера ранило, два месяца он лежал в госпитале. Кацору никто не сказал ни слова, никто не доложил о его поведении. Но вокруг него в роте образовался вакуум. Через два месяца Кацора перевели в другую часть. Никто из бывших товарищей не искал с ним встреч, но и слухов о нем не распускал никто. Да и сейчас о той истории люди вспоминать не хотели…

С Полански не так понятно, но, возможно, у него была стычка с Кацором, когда во время прошлых выборов оба претендовали на запасное место в партийном списке «Ликуда». Оба давние ликудники, но прежде Кацор не проявлял особого желания взобраться на политический Олимп, в то время как Полански хотел пройти в Кнесет, не скрывал этого и еще во время предыдущих каденций участвовал во всех партийных мероприятиях. Он почти добился своего, пройдя региональные праймериз, но тут Кацор вступил в борьбу, авторитета в партии у него было больше, и на общепартийном голосовании он перебежал Полански дорогу. Впрочем, в Кнесет не прошли оба… Короче говоря, Полански Кацора терпеть не мог.

— Тоже мне, повод для убийства, — пробормотал я.

— Согласен. Хотя, с другой стороны, люди убивали и по меньшим поводам. Но все это неважно. Никто из них не мог подложить яд в чашку Кацора, ни у кого при себе не было ни яда, ничего подозрительного. Между тем, во время предыдущих встреч каждый имел куда больше возможностей дать Кацору цианид, но не сделал этого.

— Значит, остается версия самоубийства, — сказал я, — и нужно было искать причины. Может быть, он…

— Не перечисляй, Павел, — поднял руки Роман. — Если начну перечислять я, то назову такие причины, которые тебе в голову не придут.

— Не сомневаюсь, — согласился я.

— К этой мысли мы все пришли через сорок восемь часов после смерти Кацора, когда тело его уже было предано земле при большом стечении народа. Причины самоубийства, кстати, все мы, включая компьютер, признали слабыми и сделали вывод, что нужно лучше покопаться в прошлом Кацора. С такой мыслью я и отправился домой, чтобы впервые за двое суток выспаться. И вот, когда я уже засыпал, ну, тебе известно это состояние, переход от яви ко сну, всплывает в сознании разное… Я вспомнил фразу, сказанную Кудрином.

— Какую фразу? — спросил я минуту спустя, потому что комиссар молчал, погрузившись в воспоминания.

— Вот что удивительно, — тихо сказал Бутлер. — Мы иногда думаем, что компьютеры умнее нас — только потому, что они быстрее перебирают варианты. Ведь фраза эта была в протоколе и, следовательно, в памяти компьютера.

— Какая фраза? — повторил я.

* * *

Шли третьи сутки после смерти Кацора, когда Бутлер позвонил секретарю генерального директора «Природных продуктов» Меира Садэ и спросил, сможет ли патрон принять его и еще несколько человек сегодня… ну, скажем, в семь вечера. Через минуту трубку взял сам Садэ:

— Господин комиссар, — сказал он, — не могу ли я ответить на вопросы по телефону? Вы хотите что-то узнать в связи с делом покойного Кацора, я прав? Видите ли, у меня нет ни минуты…

— Я понимаю, господин Садэ, — твердо сказал Бутлер. — Но не имею права задавать вопросы по телефону. Я отниму не больше десяти минут.

— Хорошо, — вздохнул генеральный директор. — В семь в моем кабинете. Я знал покойного довольно хорошо, и, если смогу что-то сказать…

Ровно в семь Бутлер входил в кабинет Садэ. Следом шли четверо: все подозреваемые по делу Кацора. Кудрин держался лучше остальных — что-то насвистывал сквозь зубы, зная, что свист раздражает комиссара, и всячески давал понять, что мнение Бутлера его не интересует. Астлунг был сосредоточен, смотрел только перед собой и следовал за комиссаром, как робот. Офер казался постаревшим лет на пять — ясно было, что прошедшие сутки дались ему трудно и сопровождались мучительными раздумьями. Под глазами были темные круги, а взгляд стал рассеянным и не мог удержаться ни на одном предмете. Полански старательно держал себя в руках — настолько старательно, что со стороны был похож на бездарного актера, репетирующего сложную роль свидетеля и не способного справиться ни с руками, которые не знал куда деть, ни с текстом, который оказался чересчур сложным.

Хозяин пригласил гостей за круглый журнальный стол в углу кабинета и попросил секретаршу приготовить кофе.

— Вам какой? — спросил он.

— Все равно, — покачал головой Бутлер. — Буду пить тот, что предпочитаете вы.

— Значит, по-турецки, — кивнул Садэ. — Итак, приступим. Я так понимаю, что вы, господин комиссар, привели этих господ, чтобы лично и при мне снять с них подозрения, я прав? Бедный Шай покончил с собой?

— Вы правы, я привел этих господ именно для того, чтобы в вашем присутствии как главы фирмы снять с них подозрения. Я бы хотел закончить с этой неприятной историей.

— Комиссар! — воскликнул Кудрин и поднялся. — Вы действительно пришли к выводу, что мы не…

— Успокойтесь, — сказал Бутлер и жестом заставил Кудрина опуститься в кресло.

Астлунг и Офер переглянулись, у Астлунга вырвался вздох облегчения, а во взгляде Офера появилось, наконец, осмысленное выражение. Лишь Полански остался будто отрешенным от реальности.

Вошла секретарша, поставила на столик поднос с кофейником и чашечками и удалилась. Мужчины проводили девушку рассеяно-изучающими взглядами.

— Вот так три дня назад, — сказал комиссар, — сидели вы четверо, господа, на вилле Кацора, и хозяин был еще жив. Вы тоже пили кофе по-турецки?

— Именно, — сказал Кудрин, первым наливая себе густую ароматную жидкость. — Именно по-турецки, хотя Шай готовил его отвратительно.

— Конечно, — согласился Бутлер. — Обычно он пил растворимый. Но в тот день изменил привычке, потому что ждал гостя, предпочитавшего кофе по-турецки.

— Вы правы, — вздохнул Садэ. — Я не смог приехать, хотя и обещал. Может быть, если бы я вырвался хоть на полчаса, Шай не сделал бы этого…

— Возможно, — сказал Бутлер. — А я ведь с самого начала знал, что Кацор не любил кофе по-турецки. И не обратил на это внимания. И все почему? Потому что для цианида все равно, в какой кофе его подсыпать — результат один…

— Да, — нетерпеливо сказал генеральный директор. — И сейчас, когда с этих людей сняты подозрения… Кстати, как вы, комиссар, пришли к такому выводу? Судя по прессе, вчера вы были настроены решительно. Как вам удалось доказать, что Шай покончил с собой?

— Покончил с собой? — повторил Бутлер. — Кацор не имел причин убивать себя, да он и не мог этого сделать. И к тому же, господин президент, вам не кажется сам способ немного… нелепым? Для чего было господину Кацору сводить счеты с жизнью непременно в присутствии коллег и обставлять это так, чтобы полиция обязательно подумала об убийстве и начала подозревать четырех гостей, приглашенных Кацором…

— Но вы сами сказали, комиссар, что больше их не подозреваете.

— Безусловно. Ни у кого из них не было возможности отравить господина Кацора.

— Но тогда… — генеральный директор недоуменно поднял брови.

— Подозрения должны пасть на истинного виновника, — с некоторым пафосом произнес Бутлер.

— Что вы хотите сказать? — нахмурился Садэ, а четверо гостей переглянулись.

— Видите ли, — продолжал Бутлер, обращаясь ко всем присутствующим, — когда в моем сознании объединились два факта — о том, что Кацор готовил кофе для вас, господин Садэ, и о том, что цианид не разбирает сортов, — я понял, насколько ошибался…

— В чем? — спросил Кудрин.

— Очень хотелось спать, но я сел к компьютеру. Через минуту я знал, кто убийца.

Пять пар глаз смотрели на комиссара, пять человек поставили на стол свои чашечки.

— Вы хотите сказать… — неуверенно начал Полански, оставив, наконец, попытки играть роль равнодушного ко всему свидетеля.

— Я задал компьютеру вопрос, — комиссар говорил, не глядя на собеседников, — не могло ли убийство произойти значительно раньше. Меня ведь все время мучило это противоречие: в тот день у гостей Шая — у вас, господа, — не было возможности его отравить, а во время предыдущих встреч было много возможностей, но без достаточно серьезного мотива. Если, конечно, не считать сведения старых счетов.

— Не понимаю, — заявил Кудрин. — Что значит — значительно раньше? Шай был жив, когда мы…

— Нет, — покачал головой комиссар. — Фактически он был уже мертв.

— Что за чепуха! — воскликнул Астлунг.

— Вы тоже считаете это чепухой, господин Садэ? — повернулся к директору Бутлер. — Я имею в виду биконол Штайлера…

— Я… — начал Садэ. Он смотрел в глаза комиссару, ладони его, лежавшие на столе, нервно подрагивали. Бутлер молчал. Молчали и остальные, ничего не понимая в этой дуэли взглядов.

— Вы ничего не сможете доказать, — сказал наконец Садэ.

— Не смогу, — согласился Бутлер и облегченно вздохнул. — Единственное, чего я бы хотел здесь и сейчас — услышать, что вы, господин Садэ, согласны с моей версией. Эти господа будут свидетелями, с меня достаточно.

Садэ встал и отошел к окну.

— Я расскажу все сам, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы начнете копаться в деталях, я бы не хотел этого. Но и неясностей я не хочу тоже, раз уж приходится…

Он вернулся к столу, сел и налил себе вторую чашечку кофе. Руки его больше не дрожали.

* * *

— Кацор был негодяем, — сказал Садэ. — И все вы, господа, со мной согласитесь. Тебя, Бени, он бросил на поле боя. Тебя, Нахман, надул на миллион, и все это знают, хотя никто не может доказать. Вам двоим он тоже насолил, оставив память на всю жизнь. Но мы общались с ним — в бизнесе и политике приходится делать вещи, которые не позволишь себе в обыденной жизни… Я с ним столкнулся семь лет назад. Собственно, кроме Кацора, о той давней истории никто не знал…

— Вы имеете в виду дочь рава Бен-Зеева? — тихо спросил Бутлер.

— Так… вы все-таки это раскопали?

— Видите ли, — сказал комиссар, — когда я понял, как был убит Кацор, я пересмотрел его компьютерный архив. Иными, как говорится, глазами…

— Я понял, — прервал комиссара Садэ. — Это была любовь… Я и до сих пор… Неважно. Я был женат, а Далия замужем, вы знаете, если нашли это… Мы встречались около года — до тех пор, пока о нашей связи не стало известно раву Бен-Зееву. Муж не подозревал до конца. Мы вынуждены были расстаться, и месяц спустя Далия покончила с собой.

— А Кацор узнал об этом, — сказал комиссар. — Он вас шантажировал?

— Нет. Намекнул пару раз — этого было достаточно. Он ни о чем не просил, но мне было ясно, что в любой момент история может всплыть. Я по своей воле начал продвигать Кацора в фирме. Вы ж понимаете, что означала бы огласка для рава Бен-Зеева, для мужа Далии, который так больше и не женился, и для моей карьеры, не говоря о семье. Я держал Кацора при себе, но как я его ненавидел!

— Когда вы узнали о его намерении уйти из фирмы?

— За месяц… Он приезжал к Радецкому после полуночи, вел переговоры так, чтобы никто из нас ничего не узнал раньше времени. Но у меня есть свои информаторы… Я понял, что Кацор намерен переметнуться к конкурентам, и тогда у него больше не будет причин держать язык за зубами, а у Радецкого появится против меня такой козырь, что… Я знал, что Кацор не пьет кофе по-турецки. А о биконоле Штайлера я имел представление еще с тех времен, когда служил в ЦАХАЛе. Я ведь по военной профессии химик.

— Хочу пояснить для вас, господа, — комиссар повернулся к гостям. — Пятнадцать лет назад в лаборатории Штайлера — это химическая лаборатория ЦАХАЛа в Негеве, занимаются они ядами, работают в том числе и для Мосада, — так вот, у Штайлера было синтезировано вещество, названное биконолом. По сути, это вид бинарного оружия. Бинарное оружие индивидуального действия, скажем так. Если ввести его в организм, биконол, состоящий из двух безвредных компонентов, не производит абсолютно никакого воздействия. В это время при специальном анализе компоненты биконола можно обнаружить в крови, но кто станет делать себе такой анализ, не имея подозрений?.. Олнако достаточно этому человеку выпить безобидный напиток — кофе по-турецки, — и смерть наступает незамедлительно. Дубильные вещества, возникающие в кофе именно при этом способе приготовления, действуют на составляющие биконола, как катализатор. Соединившись, эти составляющие мгновенно разделяются на цианистый калий и второе вещество со сложной формулой и безвредное, как наполнитель для лекарства. Цианид вызывает смерть. Цианид обнаруживают при посмертной экспертизе. И кому придет в голову, что яд не поступил в организм в момент смерти, а уже был в нем… Может быть, много дней… Сколько дней, господин Садэ?

— Восемь. Много дней — преувеличение, комиссар. Компоненты биконола выводятся из организма в течение примерно двух недель. Мы вместе обсуждали экспортные заказы, вы, господа, тоже присутствовали, помните, это было у Рони? Никто ничего не заметил, все так спорили… Биконол не имеет вкуса… Я знал, что Кацор не пьет кофе по-турецки, и у него были все шансы выжить, если… В тот день он пригласил вас, господа, чтобы сказать о своем решении. Вы были на вилле одни, я позвонил Кацору, сказал, что приеду тоже, попросил приготовить кофе по-турецки. Он знал, что это мой любимый напиток… Вот и все.

— Значит, если бы… — сказал Офер, глядя на Садэ широко раскрытыми глазами, — значит, если бы мы не начали пить кофе до твоего приезда…

— Господин Садэ не собирался приезжать, — сухо сказал Бутлер. — Он был уверен, что вам предстоят неприятные дни, но, в конце концов, против вас не смогут выдвинуть обвинений, и дело спустят на тормозах. Я прав, господин Садэ?

Генеральный директор кивнул.

— И вы правы тоже, — заключил комиссар, вставая, — доказать я не смогу ничего. А признание, даже при свидетелях, не может служить доказательством в суде. Тем более, что вы не станете его повторять, а эти господа скажут, что ничего не слышали. Я прав?

Молчание было знаком согласия.

* * *

— С ума сойти! — воскликнул я. — Ты хочешь сказать, что генеральный директор «Природных продуктов» Садэ умер не от инфаркта, а…

— Он покончил с собой, — кивнул Бутлер. — И у него было достаточно возможностей изобразить это как смерть от инфаркта. Даже врачи не догадались. Только мы, пятеро.

— Но если никто ничего не понял, почему ты рассказал мне? У меня теперь будут чесаться руки. Я историк и писатель, а этот материал — сенсация!

— Ты думаешь? — пожал плечами комиссар. — Да кого сейчас заинтересует эта забытая трагедия? Прошло три года… Разве что любителей детективов…

Для них и рассказываю.

Глава 4 ВЫБОРЫ

— Помнишь, ты говорил, что какого-то безнесмена убили с помощью компьютерной программы? — спросил я у своего соседа, комиссара тель-авивской уголовной полиции Романа Бутлера.

— Что? — рассеянно переспросил Роман, глядя на меня как на пустое место, или, если быть точным, как на министра иностранных дел Игаля Фишмана. Я повторил вопрос.

— А! — сказал Роман. — Ничего тут интересного, мы быстро разобрались. Помнишь, как пять лет назад прошла эпидемия компьютерного гриппа?

— Помню, — сказал я, передернувшись. Еще бы не помнить! На рынке появились гугловские компьютеры VR 100, и каждый пользователь, вроде меня, получил возможность забираться в виртуальную реальность. Тогда же появились и новые типы компьютерных вирусов. Принципиально ничего не изменилось — вирусы портили компьютерные программы, как и тридцать лет назад. Но теперь в каждой программе проживал с десяток пользователей, для которых в данный момент эта программа ничем не отличалась от реальности! Подхватив компьютерный вирус, можно было заболеть вполне реальной болезнью, которая от обычного, скажем, гриппа отличалась тем, что имела полный набор симптомов и ни малейших следов известных врачам вирусов. И если раньше врачи говорили, что лечат не симптомы, а болезни, то теперь приходилось лечить именно симптомы, поскольку никакой физической болезни, естественно, быть не могло.

Но можно ведь умереть и из-за симптомов! Я сам года три назад едва не отдал концы, подцепив в программе «История Полинезии в XIX веке» все симптомы гонконгского гриппа. Насколько я понял Бутлера, убийство, о котором он мне так и не рассказал, было осуществлено именно таким способом — некий пользователь умер от симптомов бубонной чумы, будучи абсолютно здоровым человеком!

— Компьютер, — сказал я, — благо цивилизации, но вымрем мы, скорее всего, именно из-за компьютеров.

— Здравая мысль, — одобрил Роман. — Надеюсь только, что мы останемся живы и здоровы. Разве что…

Он замолчал и надолго задумался. Минут десять спустя, вылив из чашки Романа остывший кофе и налив горячий, я рискнул прервать раздумья комиссара.

— Что? — переспросил он. — Нет, Павел, я в порядке. Ты же знаешь, я предпочитаю не входить в виртуальную реальность. Я думаю, стоит ли втягивать тебя в одно дело… С одной стороны, ты не программист… С другой, ты историк, и сможешь, возможно, поймать ошибку, если это была ошибка, а не преступление…

— Что, — сказал я, — речь идет о преступлении?

— Скорее всего, — вздохнул Роман. — Ну, хорошо, дело вот в чем.

* * *

Чтобы читателю было ясно, скажу сразу, что разговор наш происходил 17 мая 2020 года, то есть в самый разгар предвыборной кампании. За места в кнессете боролись три больших партийных блока — Авода, Ликуд и А-Тиква, — а также восемнадцать партий, среди которых были пять религиозных.

В лидерах у Аводы был тогдашний премьер Хаим Визель, а у Ликуда — будущий премьер Натан Бродецки. Блок А-Тиква возглавлял Реувен Харази, и только из-за этого правые заполучили в свое время двести тысяч лишних голосов. Лидеров остальных партий и групп я перечислять не буду — те, кто политикой интересуются, могут назвать этих людей без моей помощи, а тех, кто политикой не интересуются, мой список лишь утомит.

* * *

Итак, дело заключалось в следующем. Утром 14 мая в полицию Тель-Авива обратился пресс-секретарь Центральной избирательной комиссии Рон Кармон. Срывающимся от волнения голосом он объявил, что над избирательной кампанией нависла угроза срыва, поскольку злоумышленники вывели из строя главный компьютер, ведавший предвыборной стратегией в рамках страны.

Я полагаю, что любой знающий программист, прочитав эти строки, улыбнулся или даже залился здоровым смехом. Нужно, однако, учесть, что Кармон был прекрасным юристом и неплохим политиком, но в компьютерах понимал не больше… ну, скажем, чтобы никого не оскорбить, не больше, чем Шмулик, мой сосед с первого этажа.

— Вы хотите сказать, что террористы взорвали главный блок? — спросил дежурный офицер.

— Да вы что! — возмутился Кармон. — Компьютер цел, но…

Короче говоря, объяснить ситуацию толком он не смог, а на просьбу позвать кого-нибудь из программистов Центра отвечал, что все они внутри компьютера. Ввиду полной неясности ситуации Бутлер отправился в Центр лично — по-моему, чтобы поглядеть, как координируется избирательная кампания.

К концу дня он уяснил только то, что программистам удалось выявить новый вирус и даже создать — за несколько часов! — противовирусную программу. Трое системных программистов, работавших в виртуальной реальности, были госпитализированы с симптомами сибирской язвы, состояние одного из них критическое. Опасность дальнейшего распространения вируса была ликвидирована, как и опасность заражения пользователей, но программу исправить не удавалось — вся предвыборная кампания действительно оказалась под угрозой срыва.

— Мы сейчас работаем в двух направлениях, — завершил рассказ Роман. — Мои сыщики ищут террориста, ибо иначе как компьютерный террор я этот случай квалифицировать не могу. А мои программисты пытаются наставить компьютер на путь истинный. И похоже, что им это не удастся без помощи историка. Это мне интуиция подсказывает, а ты, Павел, знаешь, что она никогда не ошибается.

— Безусловно, — поспешил согласиться я. — И если тебя устроит такой историк, как я…

— Меня устроит, — протянул Бутлер. — Если ты не будешь вмешиваться. Нужно только разобраться в ситуации и дать рекомендации.

— Хоть сейчас, — сказал я.

— Через десять минут, — возразил Роман. — Я допью кофе.

* * *

В виртуальную реальность со мной пошел Гиль Цейтлин, лучший программист Управления. По-моему, он получил четкие указания от Бутлера — в случае моего вмешательства в события применять любые приемы нейтрализации, как компьютерные, так и чисто физические.

В виртуальной реальности Центральная избирательная комиссия размещалась в женевском Дворце Наций. Странная фантазия — интерьер там, конечно, замечательный, но неужели в Израиле не нашлось лучше? Мы вошли с Цейтлиным в большой зал, где за круглым столом сидели двадцать мужчин и одна женщина. Женщину я узнал сразу — это была Офра Даян, правнучка известного генерала, лидер женской партии «Юность». Приглядевшись, узнал и мужчин — стереоизображения каждого из них я много раз видел либо в интернете, либо в телевизионных политических шоу.

— Рады приветствовать вас, Павел, — сказал Хаим Визель, показывая на пустое кресло рядом с собой.

— Вы меня знаете? — пробормотал я, смущенный столь высокой честью. Почувствовал толчок в бок и понял, что Цейтлин призывает меня не отвлекаться.

Кресло оказалось не очень мягким, а взгляды, устремленные на меня, — изучающими.

— Послушайте, Павел, — обратился ко мне Натан Бродецки, — что вы думаете о народе, который в своей предвыборной программе провозглашает передачу арабам всех территорий, которыми они владели до 1948 года? Вам не кажется, что это самоубийство? Я за такой народ голосовать не буду.

— Тебя и не заставляют, — буркнул Реувен Харази, сидевший между двумя господами в черных костюмах и шляпах — раввином Шаем из «Знамени Торы» и раввином Леви из «Братства Торы». — У нас демократия. Но выслушать предвыборную программу каждого народа ты все-таки обязан.

— Противно, видит Бог, — сказал Бродецки.

— Не упоминай Его имени всуе! — возмутился раввин Леви. — Павел, твое счастье, что ты не политик и тебе не нужно выбирать себе народ. Иначе ты оказался бы перед поистине неразрешимой проблемой, как все мы. Ни одной нормальной предвыборной программы! Это не евреи, а… — он махнул рукой и добавил что-то вроде «И Творец это терпит…»

— А я себе народ уже выбрал и знаю, за кого буду голосовать, — энергично заявил Зеев Кац, лидер небольшой правой партии, название которой я никогда не мог запомнить. — Могу назвать: Израиль-четыре.

После этих слов некая догадка мелькнула в моих мыслях и, чтобы не упустить возможное решение, я немедленно спросил:

— А сколько народов претендует на ваши голоса?

— Сто тринадцать! — сказал Бродецки. — Вот в чем проблема! Нас-то всего двадцать один.

— Двадцать, — с кислым видом поправил раввин Бухман из «Восхождения к Торе». — Женщина не считается, женщина не имеет права возглавлять нацию.

— Понятно… — протянул я, а Гиль Цейтлин, стоявший за моим креслом вне пределов видимости, гнусно хмыкнул.

— Не могли бы вы, господа, — сказал я, — дать и мне, историку, возможность ознакомиться с предвыборными программами? Права голоса у меня, естественно, нет, но я должен хотя бы определиться, к какому народу принадлежу.

— По-моему, тебе место в Израиле-пятьдесят семь, — сказал раввин Шай. — Это планета безбожников.

— Не надо на меня давить, — возмутился я. — Сам разберусь.

* * *

Похоже, исключительно психологическая инерция не позволила компьюторщикам сразу определить ситуацию. А может (судя по гнусному хихиканию Цейтлина), в ситуации они давно разобрались, но не имели представления, как с ней справиться?

В этом виртуальном мире не народ выбирал себе лидеров, а лидеры выбирали себе народ. Не лидеры выдвигали лозунги, чтобы повести людей, а народы предлагали свои программы и ждали, какую из них предпочтут лидеры. Перевернутый мир. По-моему, кто-то из программистов написал в какой-то программе плюс вместо минуса. Нет, я понимаю, что это чепуха. Но, черт возьми, я не мог упустить возможности изучить эту виртуальную реальность во всех ее проявлениях — подобного шанса для историка может не представиться никогда!

И прежде всего я должен был обезопасить себя от Цейтлина — мало ли что придет ему в голову!

— Этот господин, — сказал я, показывая рукой себе за спину, — программист, и он хочет лишить вас всех законного права выбора.

Разве я сказал неправду?

Когда вызванные из соседней комнаты телохранители скрутили Цейтлина и начали его допрашивать (надеюсь, в рамках дозволенных методов), я сказал:

— А теперь — о программах. Хотел бы начать с Израиля под номером один. Где это, кстати?

Мужчины переглянулись, а Офра Даян закатила глаза, и я понял, что сморозил глупость.

— Ну, где бы это ни было, — бодро заявил я, — мне бы хотелось, так сказать, влиться в народ и…

— Да пожалуйста, — сказал Бродецки, нажал на столе перед собой какую-то кнопку, и я влился.

* * *

Израиль-номер-один был на первый взгляд похож на марсианскую пустыню, какой ее изображают в компьютерных играх (мне пришло в голову, что пейзаж оттуда и был извлечен одной из многочисленных подпрограмм). Красные пески, красные камни, и дома в Иерусалиме тоже были красные. Слава Богу, евреи по улицам ходили не только не красные, но скорее зеленые — по-моему, от злости на самих себя. Я остановил одного (он тут же сделал движение, чтобы дать мне в ухо, я с трудом уклонился) и сказал:

— Радио «Свобода», Мюнхен. Хочу задать несколько вопросов по поводу предстоящих выборов. Рассчитывает ли ваш Израиль быть избранным, и какова предвыборная программа?

— Единственно верная, — отрубил прохожий. — Фабрики — евреям, земля — арабам, мир — народам. Мы, евреи, будем работать на арабской земле и жить в мире. Есть возражения?

— Никаких, — торопливо согласился я. — Только два вопроса. Первый: согласятся ли арабы? Второй и главный: согласятся ли… э-э… лидеры? Ну, я не знаю, как вы их тут называете… Те, кто будет выбирать — двадцать мужчин и одна женщина. Их голоса ведь могут…

— Мы твердо рассчитываем, что Визель и семь левых лидеров проголосуют за нас. Правые должны проиграть, и религиозные им помогут, потому что будут голосать за Израиль-третий, это очевидно.

— А это, — я обвел рукой окружающее нас красное пространство, — и есть та земля, которую вы хотите отдать арабам? По-моему, она не очень хороша, а?

— Эй, — сказал мой собеседник, — ты, видно, ничего не понимаешь в геологии. Это же золотоносная порода! Наша страна — сплошная золотая жила!

— А как насчет строительства и приема репатриантов? — спросил я после того, как отколупнул от камня кусочек и убедился, что мой собеседник прав.

— Каждому из двадцати избирателей мы построим персональный дворец, а госпоже Даян — даже два. И дадим льготные ипотечные ссуды. Репатриацию приветствуем. Сколько их сейчас, голосующих? Двадцать один? Ну, до тридцати наше хозяйство выдержит. Согласись, что больше тридцати начальников на одну страну — слишком много. Придется менять закон о возвращении.

— Ясно… — протянул я и увидел, обернувшись, хмурую физиономию Цейтлина. Значит, ему удалось обмануть бдительность охранников? Как, черт возьми, в виртуальной реальности перемещаются из одного мира в другой? Нужно сказать слово? Или нажать на кнопку? А может, написать программу?

Я захотел оказаться в Израиле-третьем — и стало так.

* * *

Я стоял перед Стеной плача в тесной толпе мужчин в черных костюмах и шляпах. Каждый держал в руках Тору, каждый мерно покачивался, обращаясь к Творцу, я был здесь как белая ворона, да еще и без кипы — просто позор! Я поспешно выбрался на оперативный простор, а молившиеся, не глядя на меня, отстранялись, как от прокаженного.

Там, где обычно находился пост полицейской охраны, сидел на стуле древний хасид, который при моем приближении вытащил из ящика черную кипу и сказал:

— Надень, и поговорим.

Я надел.

— Уверен, — продолжал хасид, — что мы отберем два-три голоса у Израиля-четыре, этих безбожников, у них в субботу ходят автобусы, а напротив Большой синагоги в Иерусалиме находится некошерный магазин. Неужели Избиратели захотят управлять такой богопротивной страной и отдадут ей свои голоса? Как по-твоему, Павел?

У меня не было времени удивляться, откуда хасид знает мое имя. Собственно, почему и нет — если уж я оказался в виртуальном мире, информация о моем присутствии могла распространиться по всем виртуальным Израилям.

— А что вы думаете делать с арабами? — спросил я.

— С какими арабами? — удивился хасид. — Нет никаких арабов. После сорок восьмого года всех перерезали.

— Так… А кто работает на стройках? Кто совершает теракты? Кому отдавать Голаны?

— На стройках, слава Богу, автоматизация. Голаны отдали кибуцникам из нерелигиозных, за ними присматривают ешиботники, чтоб не нарушали заповедей. Теракты — строго по Его указанию. Главный раввин назначает исполнителя, исполнитель, пусть ему земля будет пухом, взрывает бомбу в макете автобуса, который стоит на макете центральной автостанции…

— Исполнитель тоже, надо полагать, макет? — спросил я.

— М-м… — замялся мой собеседник. — Этот вопрос еще не… Но ведь до выборов два месяца, верно? Утрясем. Если Избиратели проголосуют за нас, то исполнителем тоже будет макет. Когда вернешься, агитируй за нас, только мы достойны того, чтобы нами управляли эти замечательные Избиратели.

— Я должен подумать, — сказал я и отошел в сторону, чтобы собрать разбежавшиеся мысли.

Ясно. В виртуальном мире, не народ выбирает правителей, а профессиональные правители выбирают себе народ, чтобы управлять им. И потому здесь множество народов (множество Израилей?!), и у каждого свои взгляды на историю, на действительность, на будущее страны. Каждый народ предъявляет лидерам-избирателям свои понятия о том, как он, народ, будет поступать, если лидеры выберут именно его и станут им руководить.

А что в это время остальные народы — останутся вовсе без руководства? Насколько я понял, Израилей тут тьма, и все разные, а лидеров всего двадцать одна штука!

— Эй, — позвал я своего религиозного собеседника, но не обнаружил его рядом с собой. Более того, оказалось, что, пока я предавался раздумьям, причуды виртуального мира перенесли меня в очередной Израиль. Я по-прежнему стоял неподалеку от Стены плача, но здесь не было ни толпы молящихся евреев, ни даже, по сути, самой стены — она была занавешена огромным красным полотнищем, на котором десятиметровыми буквами было написано: «Миру — мир!» Перед стеной стоял стол, покрытый красным сукном, а перед столом прохаживались евреи вовсе не религиозного вида.

Я подошел ближе. Люди прохаживались, подходили и уходили, некоторые передвигали пустые стулья или трогали микрофон. Не садился никто. Наверно, я слишком долго стоял на одном месте, потому что меня толкнули в бок, и старый еврей голосом Цейтлина сказал:

— Если хочешь произнести речь, говори. А то слово не воробей: если не вылетит, то задохнется.

Пораженный странной интерпретацией известной поговорки, я неосторожно подошел еще ближе к микрофону, и толпа мгновенно замерла. Сотни глаз обратились ко мне, и мне ничего не оставалось, как спросить у всех сразу:

— Кто управляет вами? Какая политическая система в вашем Израиле? Если у вас демократия, то кого вы выбираете в лидеры?

Они стояли и смотрели на меня. Потом начали переговариваться друг с другом, а я лишь улавливал обрывки фраз:

— Демократия… а что это… да, у нас демократия… нас демократично выбирают… а как это — разве мы сами можем кого-то выбрать?.. кого?.. как?..

— Послушай-ка, — сказал мне старик с голосом Цейтлина. — Если у тебя нет дополнений к предвыборной программе, сойди с трибуны. На носу выборы, а ты отнимаешь время.

По-моему, время у них и без того уходило совершенно непроизводительно, но с трибуны я все-таки сошел.

— А как у вас в программе насчет Голан? — спросил я неизвестно кого.

— Голаны нужно отдать, — сказал все тот же старичок, — но постепенно. Каждый день по десять квадратных метров. И не сирийцам, а американцам. И не отдавать, а продавать. По тысяче шекелей за квадратный метр. Это наше кредо, и мы очень надеемся, что Избиратели поймут нашу позицию. И ты, когда будешь говорить с ними, постарайся донести эту мысль ясно и непредвзято.

Я пообещал донести и эту мысль, как и все прочие, но ничего не мог сказать относительно ясности, поскольку все в моей голове перемешалось. Отошел в сторонку и пожелал оказаться в каком-нибудь нормальном Израиле, должны же быть и такие, где народ хотел бы того же, что и я.

А чего, черт возьми, хотел я сам? К камому Израилю я присоединился бы с легкой душой? К тому, который настолько силен, что может отдать Голаны, зная, что и без них обеспечит свою безопасность? Или к тому, который настолько силен, что ни за что Голаны не отдаст — попробуй отними? Или к тому, который отдает Голаны по частям, растягивая удовольствие от переговорного процесса? Или к тому, где нет религиозных, мешающих есть свинину и ездить в субботу на пляж? Или к тому, где религиозные управляют страной, поскольку лучше других знают, каким желал видеть Он свой народ?

Я хотел быть в том Израиле, где родился и к которому привык. Насколько я понимал ситуацию, в виртуальной реальности этого компьютера мой привычный Израиль отсутствовал напрочь. Вместо этого программа, зараженная неизвестным вирусом, создала сотни Израилей — столько, сколько партий, движений, мнений и проблем существовало в реальном мире. Каждый Израиль зажил независимой жизнью, придумав себе даже историю. И каждый из Израилей должен был убедить Визеля, Бродецки и прочих лидеров-избирателей, что именно его история самая достойная. Бедные избиратели. Больше всего мне захотелось вернуться в зал во Дворце Наций, где сидели двадцать мужчин и одна женщина, не решившие, за какой народ им голосовать.

Компьютер исполнил мое желание мгновенно.

* * *

— Так что, Павел? — спросил Визель. — За какой Израиль отдать нам свои голоса? Каким Израилем нам управлять?

— Сначала скажи ты, — потребовал я. — Что станет с теми Израилями, которые не будут избраны? Они что — останутся без правительства?

— Разумеется, — удивился Визель. — Если народ не знает, чего хочет, не имеет смысла им управлять.

— Да? — с сомнением сказал я. — В моем мире, я имею в виду — вне этого компьютера, народ таки не знает, чего он хочет, потому что сколько людей, столько и мнений. И, тем не менее, этим народом постоянно кто-то управляет…

— Ясно, — прервал меня Бродецки. — Давайте заканчивать, господа. За какой Израиль голосуем?

— Да каждый за свой, — предложил я. — Вы, рав Леви, проголосуйте за религиозный Израиль, а вы, господин Харази, за Израиль поселенческий, а вы, господин Визель, за тот Израиль, что готов отдать Голаны, потому что не знает, что с ними делать. Каждому — свое, а?

Они переглянулись. Эта мысль им в голову не приходила. Точнее, компьютер почему-то такую модель прежде не рассматривал. Почему бы и нет?

Я почувствовал очередной толчок в бок и обнаружил позади своего стула все того же Цейтлина, сумевшего, видимо, отбиться от охранников.

— Хватит, Павел, — сказал Цейтлин. — Пора возвращаться.

— Погодите, — возразил я. — Я не понял, что станет с теми Израилями, которые не будут избраны.

— Пошли, — приказал Цейтлин. — Объясню потом.

* * *

Почему-то после пребывания в виртуальной реальности у меня во рту остается привкус паленого провода. Я сидел в кресле и облизывал губы высохшим языком.

— Спасибо, Павел, — сказал Роман, наливая мне чаю. — Ты нам очень помог…

— Чем? — удивился я. — Я ведь так ничего и не понял.

— Это неважно. Поняли системщики, которые читали в твоем подсознании. Мы нашли путь распространения вируса. И заказчика.

— Кто же это? Надо думать, один из этой компании? Не рав Шай, надеюсь?

— Не нужно гадать, я все равно не скажу. До выборов месяц, не нужно сейчас никаких скандалов.

— А жаль, — заявил я. — Мне понравилась идея: чтобы не народ выбирал лидеров, а лидеры выбирали себе народ.

— Народ у нас один, — сказал Роман, — а лидеров тьма.

— В этом ты ошибаешься, — пробормотал я. — Народов у нас тьма, и каждым нужно управлять отдельно. Кто сказал, что евреи — один народ? Евреи — это целая Вселенная, которая, как известно, бесконечна…

Бутлер посмотрел на меня сочувствующим взглядом. Совершенно напрасно — я немного утомился, но вполне контролировал свои мысли.

— Послушай, — сказал я. — Могу я опять погрузиться в компьютер? Мне как историку очень интересно. У каждого народа свое прошлое! Сколько ассоциаций, сколько линий!

Бутлер покачал головой.

— Антивирусная программа уже прошла, — сказал он. — Теперь там лишь отражение нашей предвыборной кампании. Числа и статистика.

— И народ выбирает лидеров, — сказал я. — Боже, как тривиально…

Глава 5 НЕСКОЛЬКО КАПЕЛЬ КРОВИ

У Романа Бутлера, комиссара Тель-Авивской уголовной полиции, есть очень нехорошая черта: он не любит, когда ему мешают работать. В результате я обычно узнаю о его очередном деле из ленты новостей, а репортеры люди свободные и независимые — что хотят, то и пишут. Приходится приглашать Романа на чашку кофе в неурочное время (в урочное его не застанешь дома) и выспрашивать подробности для моих исторических хроник. Роман, по его словам, не понимает, для чего в книге по истории государства Израиль нужны рассказы о расследованиях убийств. По-моему, это ясно: если в нормальном еврейском государстве должны быть свои воры, убийцы и проститутки (см. Собрание сочинений Бен-Гуриона), то описание деяний этих достопочтенных граждан есть непременная деталь истории.

— И проституток тоже? — подозрительно спросил Роман, когда я впервые изложил ему свою точку зрения

— Естественно! — воскликнул я. — Истории интересно все: от парадной речи президента Вейцмана до помады на губах путаны. И кстати, — добавил я, — для правдивой истории государства необходимо описание трудных полицейских расследований. Для английских историографов будущего романы Агаты Кристи не менее важны, чем речи Уинстона Черчилля!

— Понимаю, — задумчиво сказал Роман. — Ты хочешь присвоить лавры не только Черчилля, но и Кристи…

Он так ничего и не понял. Неудивительно, что дело, которое можно распутать за сутки, тянется у него обычно неделю. Убийство Иосифа Гольдфарба осталось бы нераскрытым, если бы в тот вечер Роман не позвал меня к себе на чашку кофе. И правосудие совершило бы жестокую ошибку, осудив невиновного.

Впрочем, по порядку.

* * *

Во вторник, в 21 час 32 минуты (вы же понимаете, как важна точность в описании следственных действий) Роман позвонил мне и сказал, сдерживая зевоту:

— Павел, у меня нет сил подниматься, чтобы выпить твой дрянной кофе. Устал…

— Это с тобой бывает частенько, — вставил я.

— Спускайся ко мне, не возражаешь?

— Какой детектив захватить? — спросил я, предвосхищая просьбу Романа.

Он на секунду задумался и сказал с сомнением в голосе:

— Тащи Эллери Квина, «Девять месяцев до убийства».

— Двенадцать, — сказал я и отключил связь, чтобы дать Роману время поразмыслить.

— Что двенадцать? — спросил он, открыв мне дверь.

— Сыщик, — язвительно сказал я, — мог бы и догадаться. Ты читаешь этот роман двенадцатый раз. Но собственный рекорд ты еще не побил. Ты брал у меня «Восточный экспресс» тридцать два раза.

— Любой порядочный человек, — заявил Роман, — давно подарил бы мне эту книгу, чтобы не портить переплет, доставая ее с полки.

— Любой порядочный человек, — парировал я, — эту книгу купил бы. И еще «Дело о пропавшем свидетеле» Гарднера, а также сборник романов Джо Алекса, который по твоей вине я на прошлой неделе отдал в переплет.

— Сколько? — спросил Роман.

— Что — сколько?

— Сколько, — нетерпеливо сказал Роман, — я должен тебе за переплетные работы?

— Чашку кофе покрепче и историю расследования — покруче.

— Кофе — пожалуйста, а с расследованиями туго. Самое крутое расследование изобразила Батья Гур в своем последнем романе «Убийство в театре».

— Только не пересказывай сюжет! — воскликнул я. — Самое дурное качество человека — это желание пересказать сюжет детектива, да еще и приврать при этом.

— Не беспокойся, — успокоил меня Роман. — Я не читал этот романаи надеялся, что ты уже купил книгу и дашь мне ее, когда я расправлюсь с Квином.

— Почему же ты утверждаешь, что расследование Батьи Гур — самое крутое? — удивился я.

— Мне известно дело, которое Батья положила в основу книги. Правда, я не знаю, кто убийца.

— То есть? Тебе известно дело, и ты не знаешь?..

— Я знаю то, что происходило на самом деле, — пояснил Роман. — Но Батья обычно полагает, что реальность слишком тривиальна. Поэтому мне никогда не удается, читая ее роман, предугадать, кому она доверила роль убийцы.

— Это называется творческой фантазией, и не вам, полицейским, пытаться понять этот феномен. Писатель выше жизненной правды.

— Историк тоже?

— Историк описывает факты, — сухо сказал я. — А факты, да будет тебе известно, тоже выше жизненной правды.

— Не понимаю, — развел руками Роман. — У вас, историков, изощренная логика. Рукопожатие Руби с Аббасом — жизненная правда или исторический факт?

Я не успел ответить — зазвонил телефон.

У Романа Бутлера есть еще один существенный недостаток. Когда он разговаривает со своими сотрудниками, по выражению его лица невозможно догадаться, о чем идет речь. Доклад оказался довольно длинным, и я успел продегустировать кофе, сваренный, естественно, не Романом, а его женой Леей: самому Роману никогда не удавалось добиться такого аромата.

Комиссар сказал «хорошо» и положил телефон.

— Что «хорошо»? — не удержался я от вопроса.

— Да ничего хорошего, — буркнул Роман, не успев согнать с лица маску сосредоточенного внимания. — Извини, Павел, мне придется уйти. Дела.

Он на минуту скрылся за дверью спальни, о чем-то переговорил с женой, а когда опять появился в гостиной, то увидел меня в той же позе и с чашкой недопитого кофе в руке.

— Ты остаешься? — поинтересовался Роман. — Учти, я могу задержаться на всю ночь.

— Кого убили-то? — спросил я.

— Завтра будет на всех сайтах, — отрезал Роман.

Я молча допил кофе и удобнее устроился в кресле. Кресло было глубоким, и чтобы извлечь меня силой, Роману пришлось бы вызвать подкрепление.

— Хорошо, — вздохнул он. — В двух словах: убит Иосиф Гольдфарб, известный хирург. Для тебя, Павел, ничего интересного — обычное ограбление, хозяин оказался дома и…

— Известный хирург, — пробормотал я. — Значит, журналисты уже в курсе. На место преступления они приедут раньше тебя. Ты полагаешь, что историк не имеет права увидеть то, что видит любой борзописец?

— Если ты не спустишься через девяносто секунд, — сказал Роман, — я уеду без тебя.

Я успел за пятьдесят.

* * *

Вилла Гольдфарба находилась в северо-западной части Герцлии-питуах, в километре от скоростной трассы Тель-Авив — Хайфа. Фешенебельный район, ничего не скажешь, вилла наверняка «тянула» миллионов на десять. Впрочем, в темноте я мог и ошибиться — в сторону занижения, естественно, мне вообще трудно представить себе количество денег, большее, чем моя месячная зарплата.

По дороге (Роман включил мигалку, и от нас шарахались даже армейские вертолеты) я задал несколько наводящих вопросов и уяснил для начала, что Гольдфарб после очередного развода жил на вилле один, материальных ценностей у него было миллионов на двадцать, что именно взято, пока неизвестно, но что-то взято наверняка, это видно невооруженным глазом.

— Чьим невооруженным глазом? — спросил я.

— Инспектора Соломона, — сказал Роман. — Он производил осмотр места преступления.

Журналистов около виллы еще не было — видимо, не рисковали лететь с такой скоростью, как Роман. Перед виллой стояли две полицейские машины, перегородив проезд, и регулировщик направлял проезжавший мимо транспорт в объезд, по улице Царей Израилевых. Инспектор Соломон оказался детиной под два метра, способным, по-моему, одним взглядом заставить любого злоумышленника самостоятельно надеть на себя наручники. Он тихо доложил Роману обстановку и повел комиссара к дому. Я поплелся следом, хотя меня и не звали.

— Павел, — сказал Роман, обернувшись, — ни к чему не прикасайся, не высовывайся, не разговаривай, смотри глазами.

К сожалению, я не умею смотреть ничем иным, а глазами я видел лишь спину инспектора впереди и путь к возможному отступлению сзади. Пришлось сразу же нарушить инструкцию и высунуться, иначе я мог бы судить о ходе следственных действий лишь понаслышке.

Гостиная меня поразила — нигде в Израиле я не видел прежде такой лепнины на потолке и такого количества картин на стенах. Я не специалист в живописи и могу сказать одно: рамы были очень дорогими. На холстах же, в основном, пейзажи, выполненные в очень реалистической, я бы даже сказал, натуралистической манере — от снежных гор веяло холодом, а в лесу можно было заблудиться. Я сказал «в основном», потому что в четырех самых больших рамах пейзажи отсутствовали — взгляду открывались голые стены. Натурализм, граничивший с примитивизмом.

— Взяты четыре работы фламандской школы, — сказал Соломон, показав на пустые рамы. — Это можно сказать точно, у меня есть список. Очень аккуратно сделано: полотна вынули из рам, а не вырезали.

— Что еще исчезло — кроме картин? — спросил Роман.

— Трудно сказать. Может, дивиди-плейер? Видишь пустое место рядом с телевизором, вокруг пыль, а здесь чисто? Утром придут бывшая жена Гольдфарба и его племянник, им уже сообщили, и можно будет более подробно…

— Входная дверь была открыта?

— Заперта. Ключ лежит на полке над телевизором.

— В двери ключа не было?

— Нет.

— Где тело?

Раздвигая локтями стены в узком коридоре, Соломон направился в комнату, служившую, судя по всему, кабинетом. У меня тоже есть кабинет, но, по сравнению с этим, мое рабочее место можно назвать складом для компьютера и книг. По размерам комната почти не уступала гостиной, на двух противоположных стенах был развешан арсенал холодного оружия, включая турецкий ятаган и секиру. Коллекция, если бы хозяин вздумал ее продать, тянула миллиона на два. Впрочем, лично я не дал бы за нее и шекеля — терпеть не могу острых предметов, о которые можно порезаться.

— Ничего не взято, — сказал Соломон, предвосхищая вопрос Романа.

Я в этом усомнился — если хозяин был убит, убийца мог выбрать любое оружие по вкусу. Вряд ли он потом повесил экспонат на место.

Ошибку свою я понял, когда разглядел тело. Для этого мне пришлось еще раз нарушить запрет комиссара и протиснуться между стеной и инспектором Соломоном, загораживавшим от меня место преступления.

Доктор Гольдфарб лежал посреди кабинета, уткнувшись лицом в светлый ворсистый ковер. На левом боку его клетчатой рубашки расплывалось кровавое пятно. Любой дилетант, насмотревшийся американских боевиков, мог сказать без тени сомнения: в хирурга угодила пуля.

* * *

Я сидел на стуле у двери и молча следил за «следственно-розыскными действиями». Когда в комнате находились сразу трое полицейских — к Бутлеру и Соломону присоединился эксперт-криминалист Леви, — мое участие выглядело излишним. Но слышно мне было хорошо.

Тело унесли, и вид кровавой раны не мешал размышлениям.

— В момент убийства он стоял у окна, левым боком к двери, — сказал Соломон, — и смотрел в сторону вон той стены.

— Это очевидно, — буркнул Леви, разглядывая поднятый им с пола и приобщенный к уликам сложенный носовой платок, на котором видны были несколько пятнышек крови.

— Грабитель отпер дверь ключом. Он, вероятно, не ожидал, что хозяин окажется на вилле. Вошел, увидел Гольдфарба и выстрелил… Нет, он сначала подошел к Гольдфарбу…

— Это очевидно, — еще раз пробурчал Леви.

— Что очевидно? — не выдержал я.

Бутлер, переводивший взгляд с инспектора на эксперта, хмуро покосился в мою сторону, но все же изволил ответить:

— Цепочка капель крови тянется от окна к месту, где лежало тело. Ясно, что рану Гольдфарб получил, когда стоял у окна. Он не мог стоять левым боком к окну, поскольку тогда не получил бы такую рану, и гильза не могла оказаться там, где мы ее нашли. Лицом к двери или к окну он тоже стоять не мог, иначе непонятно — почему он позволил убийце разгуливать по комнате. Значит, Гольдфарб стоял так, как сейчас стоит инспектор Соломон, убийца вошел, сделал четыре… нет, пять шагов и выстрелил.

— Почему пять? — не унимался я.

— Потому что стреляли почти в упор, — вмешался Леви. — На рубашке убитого следы пороха. Я другого не понимаю. Гольдфарб находился здесь, в кабинете. Убийца вошел в гостиную, так? Он полагал, что на вилле никого нет, и, действительно, в гостиной Гольдфарба не обнаружил. Зачем убийца направился в кабинет? Или — почему Гольдфарб не вышел в гостиную, услышав, как открывается входная дверь?

— Гольдфарб мог и не слышать, если убийца действовал тихо, — предположил Соломон.

— А зачем убийце входить к кабинет?

— Это понятно, — сказал Роман. — В отличие от гостя, хозяин не имел причины соблюдать тишину. Войдя в гостиную и уверенный в том, что вилла пуста, гость…

— Кого ты называешь гостем — убийцу? — осведомился я.

— Называй его как хочешь, Павел, только не мешай… Так вот, этот человек услышал шум в кабинете и пошел посмотреть…

— Вместо того, чтобы улизнуть?

— Так сразу и улизнуть? Он хотел выяснить причину шума, дверь в кабинет была открыта, как сейчас, убийца мог заглянуть, хозяин его увидел…

— И тогда убийца подошел к Гольдфарбу быстрым шагом, выстрелил и вышел, — продолжал инспектор Соломон. — Гольдфарб успел сделать два-три шага к двери и упал посреди комнаты, прижав левую руку к ране.

— А может, стреляли с улицы? — спросил я. — Здесь низко.

— Павел, — раздраженно ответил Роман, — ты же видишь, что стекло цело, а рама закрыта изнутри на задвижку. И гильзу нашли в комнате, а не снаружи.

Естественно, я это видел, но, согласно канонам детективного жанра, обязан был рассмотреть все возможности, включая явно нелепые.

— Покончив с хозяином, — сказал Соломон, — убийца сделал то, зачем пришел: снял со стены картины, вынул полотна из рам, свернул их, а рамы повесил на место.

— Зачем? — спросил эксперт. — Вешать рамы — потеря времени.

— Поймаем — спросим. Возможно, он любит порядок. Потом убийца ушел, заперев входную дверь. Нужно проверить всех родственников и приятелей Гольдфарба, а также прислугу — от кого-то ведь грабитель получил образец ключа…

— Я закончил, — сказал Леви, закрывая свой кейс. По-моему, он мог закончить еще полчаса назад, когда в комнату ввалились санитары с носилками, а перед тем следы затаптывали помощники самого Леви, переставляя треножники с лампами. Насколько я мог судить, собранные экспертом до начала этого светопреставления улики поместились в три пакетика: это были гильза от пистолетного патрона, сигаретный пепел из пепельницы на письменном столе и платок, лежавший на полу и, скорее всего, выпавший из руки убитого. Эксперт снял, конечно, и отпечатки пальцев с ручек всех дверей, не пропустив, кажется, даже дверь в туалет. Резонно: грабитель мог после вынужденного убийства почувствовать кое-какую нужду…

— Поехали, Павел, — сказал Роман, — я завезу тебя домой по дороге в управление. Надеюсь, ты сумеешь заснуть, хотя сомневаюсь, что тебе это удастся.

— Надеюсь, что ты не заснешь, — отпарировал я, — пока не поймаешь этого негодяя.

* * *

Роман оказался прав — заснуть мне действительно не удалось, тем более, что, не желая будить Рину, я улегся в гостиной на диване.

Какие в этом деле зацепки? Как должен рассуждать Роман? С одной стороны, все ясно, с другой — полный мрак. Ясно, как и почему произошло убийство. Преступник вошел, увидел и убил. Картины оказались ценней человеческой жизни. Это как раз нормально, в нашем двадцать первом веке не только картины стали ценней жизни.

Вошел, увидел и убил. Снял картины и ушел. Может, грабитель был не один? Может, его ждала на улице машина? Может, снаружи стоял сообщник? Может, сообщник даже оставил следы? Спросить Романа — искали ли его люди улики только внутри виллы, или снаружи тоже. Наверняка искали — если это пришло в голову мне, то и Роман об этом подумал…

Что еще? Картины. Это большие деньги. Значит, нужно искать у коллекционеров — воры должны будут продать полотна. Или вывезут за границу? Найти покупателя в Европе или США гораздо легче. Значит, Роман должен организовать тщательный досмотр в Бен-Гурионе. Правда, похитители не дураки и понимают, что досмотр обязательно будет организован. Следовательно, они, скорее всего, на время затаятся. На какое время? Месяц? Год? И следствие будет топтаться на месте, ожидая, когда таможенники подбросят главную улику? Роман должен продумать иной вариант — поиск среди местных перекупщиков художественных ценностей. Возможно, им что-то будет известно. А может, и нет.

Сам я на месте преступника, обнаружив хозяина, тихо смылся бы. Разобрался бы, почему произошел прокол, и попробовал еще раз, убедившись, что помехи не будет…

Откуда у грабителя ключ? Кто-то навел на виллу и помог получить копию ключа… Кто-то из домашних? Впрочем, Роман об этом уже говорил… А если кто-нибудь из родственников… Картины… Позарился…

Когда мысли стали путаться, пришлось все же заснуть.

Естественно, что во сне я понял, где ошибался, и естественно, что, проснувшись, не мог вспомнить, что же я понял.

* * *

Среди множества отрицательных качеств Романа меня больше всего раздражало одно: начав расследование, он забывал информировать меня о продвижении дела. Я мог бы это понять, если бы комиссар с самого начала держал меня в неведении. На нет и суда нет. Но если уж ты привел человека на место преступления, то изволь продолжать — давай факты! Весь вечер среды я хватался за телефон после первого же звонка и каждые десять минут выглядывал в окно, проверяя, не появилась ли на стоянке машина Романа.

— Когда ты за мной ухаживал, — сказала Рина со справедливым раздражением в голосе, — то не был столь же нетерпелив. Однажды ты опоздал на свидание, потому что, видишь ли, заработался в библиотеке.

Этот трагический инцидент, говоривший о моей злостной невнимательности, Рина приводила в пример при каждом неудобном случае.

— Да, — отозвался я, в очередной раз выглянув в окно и не обнаружив машину, — тот случай так тебя взволновал, что ты решила выйти за меня замуж, чтобы заняться моим перевоспитанием.

Этот аргумент я высказал впервые, и Рина надолго замолкла, решая, рассердиться или, наоборот, воспринять как своеобразный комплимент.

Впрочем, если быть точным, двадцать два года назад я опоздал на свидание не потому, что засиделся в библиотеке (в Питерской публичке был тогда санитарный день, и мне было это прекрасно известно), а по той простой причине, что Света, с которой я встречался, пока на горизонте не появилась Рина, неожиданно явилась ко мне домой и начала выяснять отношения с присущей ей агрессивностью. С тех пор я терпеть не мог выяснять отношения с женщинами.

В одиннадцать Рина удалилась в спальню, заявив, что если я вторую ночь проведу на диване, это будет расценено как злостное уклонение от выполнения супружеского долга.

— О чем ты говоришь, дорогая? — обиженно сказал я. — Неужели ты думаешь, что мне нравится спать, вытянувшись, как покойник в гробу?..

Роман вернулся домой в первом часу ночи. Я рассчитал, когда он сменит туфли на тапочки и форму на пижаму, и после этого позволил себе набрать номер.

— Настырный сосед хуже прокурора, — буркнул Роман, не подозревая, что перефразировал неизвестную ему русскую пословицу. Роман знал о бывшей родине только то, что тамошние евреи сами не понимают, чего хотят. Сначала сделали революцию, потом создали лагеря, после этого строили социализм, а кончилось тем, что вернулись к капитализму. На мои возражения, что не евреи определяли исторический путь России, Роман отвечал со скукой в голосе: «Ну не медведи же. Если не евреи, то кто?» Евреи, как я понял, по мнению Романа, все еще оставались в России, а русские подались в Израиль.

— Мне спуститься или ты поднимешься? — спросил я. — Кофе я уже сварил.

— Если ты варил его, начиная с семи часов, — позевывая, сказал Роман, — то пей сам.

Бутлер ошибся — я начал готовить кофе в пять.

— Спускайся, — разрешил Роман, расценив мое молчание как попытку невооруженного сопротивления власти.

* * *

— Павел, у меня нет сил рассказывать детали, — глаза у Романа действительно слипались, и я ощутил себя злым следователем. — Так что я тебе конспективно… По пунктам… А ты сам думай, раз уж у тебя бессонница.

Меня это устраивало.

— Пуля из «Беретты», — сказал Роман. — Калибр девять миллиметров. Стреляли с расстояния пятнадцать-двадцать сантиметров. Картины из страны не вывозили. Все израильские коллекционеры живописи предупреждены. Дверь на виллу была открыта ключом. Ждала ли грабителя на улице машина, установить пока не удалось. Погода стоит сухая, следов нет, соседи ничего не видели. Но земля в палисаднике виллы была влажной после вечернего полива, и на ней обнаружены два следа от мужских ботинок сорок первого размера. Дорогая обувь, производство «Саламандер». Исследование окурков и пепла показало: курил только хозяин, гостей на вилле не было. На платке, найденном на полу в кабинете, несколько капель крови той же группы, что у Гольдфарба. Это естественно: хозяин наступил на платок, когда делал свои последние шаги. На всякий случай делают анализ ДНК, но это долгий процесс, а результат очевиден… На вилле работала уборщица из русских олим и кухарка, старая марокканка, знавшая семью с детства… э-э… убитого. У обеих были ключи. Обе утверждают, что никогда и никому ключей не давали. На их экземплярах ключей нет следов того, что с них делали копии. Ключи были в свое время у бывшей жены Гольдфарба Эяль и у племянника Гая. Но, по их утверждению, они больше года назад вернули ключи Гольдфарбу. Эяль отдала после бракоразводного процесса и с тех пор бывшего мужа не видела и видеть не желала. А у племянника Гольдфарб ключи отобрал сам и запретил ему являться. Это, впрочем, к делу не относится — семейные дрязги. Факт: кроме тех ключей, что обнаружены возле телевизора в гостиной, в секретере Гольдфарба в его кабинете оказались еще две связки. Эяль и Гай признали в них свои. Вот и все пока. А теперь иди и выспись.

— В общем, никаких зацепок? — спросил я.

— Рутина, — буркнул Роман. — Терпеть не могу таких дел. Найти-то найдем, но пока все просеешь…

Роман был прав. Мне, как всегда, не повезло. Хотелось поучаствовать в таком расследовании, где важны логика и интуиция, хотелось создавать версии, а тут… Опросы, допросы…

Мне опять приснилась улика, которая ставила всю проблему с ног на голову. Я даже проснулся, но мысль, разумеется, успела ускользнуть. Да и была ли она вообще?

* * *

Личность Гольдфарба журналисты осветили, как говорится, со всех сторон — даже тени не оставили. И Гольдфарба, и всех его родственников, и ближайших коллег, и соседей, добрались даже до бывшего компаньона, который жил теперь в Австралии и Гольдфарба вспомнил только после того, как репортер показал фотографию двадцатилетней давности.

Не знаю, чем могло помочь в расследовании дотошное копание в грязных вещах покойника. Но раз уж информация существовала, я считал своим долгом ее изучить хотя бы для того, чтобы вечером озадачить Романа неожиданным и точным вопросом.

Следуя классической рекомендации Эркюля Пуаро, я составил таблицу. В одной колонке — сведения о родственниках. Во второй — о коллегах по основной специальности: хирургии. В третьей — о мире бизнеса, где, как я и думал, Гольдфарб не был новичком. От Пуаро я отличался лишь тем, что изображал таблицу в Экселе и жалел маленького бельгийца, вынужденного изводить бумагу.

Распечатав таблицу, я задал работу серым клеточкам, справедливо полагая, что у еврея их наверняка не меньше, чем у бельгийца.

С богатством Гольдфарба все было ясно, никакого криминала. От отца ему достался завод по производству пластмассовых изделий, созданный еще в пятидесятые годы прошлого века, когда пластмасса была такой же новинкой, как сейчас объемные бытовые принтеры. Желания посвятить жизнь пластмассам у молодого Гольдфарба не было, он стал хирургом по призванию. Образование получил очень неплохое: сначала Тель-Авивский университет, потом докторат и стажировка в Рокфеллеровском госпитале в Нью-Йорке. Ему предлагали остаться в Штатах, но Гольдфарб предпочел вернуться, откликнувшись на предложение больницы «Ихилов».

Что до завода, Гольдфарб поступил мудро: нанял хорошего директора, а в компаньоны взял отличного химика. С компаньоном, надо сказать, вышла промашка, тот делил прибыль непропорционально вложенному капиталу, а когда обман обнаружился, слинял то ли в Грецию, то ли в Турцию. После убийства журналисты нашли его аж в Австралии. Бывший компаньон успел поколесить по свету, и деньги, украденные у Гольдфарба, потратил давным-давно на собственные проекты, не только не принесшие прибыли, но просто провалившиеся. Видимо, химик был замечательным ученым, вообразившим, что законы коммерции столь же просты, как законы химии.

Впрочем, это я загнул. Лично мне химические законы не давались никогда, и в этом смысле ничем не отличались от законов коммерции, которые тоже казались мне непостижимыми.

С директором же Гольдфарбу повезло. Честный и талантливый администратор, можете себе представить? Сочетание этих качеств было преподнесено в прессе с таким недоумением, будто со времен Пушкина гений и злодейство стали синонимами. Репортер из «уай. нет» так восхищался честностью и талантом коммерческого директора Леона Кантора, что у меня возникло подозрение: не хочет ли журналист таким ненавязчивым образом дать понять читателям, что рыльце у господина Кантора, конечно, в пушку, но вот незадача: не пойман — не вор…

Продолжая резать и не забывая после этого зашивать больных, Иосиф Гольдфарб приобрел известность, приумножал свой капитал и перед смертью «стоил» больше тридцати миллионов. То ли долларов, то ли шекелей — журналист из «Маарива» забыл указать единицу измерений, придя, видимо, в восторг от самого числа. Меня же оно привело в состояние легкого уныния, я-то ни разу в жизни не имел на счету суммы больше тридцати тысяч шекелей, да и это число мне удалось лицезреть на протяжении единственного дня, а потом пришлось выписать чек строительному подрядчику, и мой банковский минус стал его плюсом…

Интервью с бывшей женой Гольдфарба не получилось ни у кого — за год, прошедший после развода, Эяль успела выйти замуж, и новый ее супруг решительно пресек все попытки журналистов нарушить семейную идиллию. В отместку молодожен получил недвусмысленный намек в прессе, что именно по его вине распался замечательный брак Эяль и Иосифа. Все эти сплетни я прочитал по диагонали. Искусством новый муж Яэль не интересовался. Вряд ли он стал бы нанимать грабителей, чтобы заполучить в свою несуществующую коллекцию один-единственный подлинник пейзажа мало кому известного голландского художника Ван Страттена. Остальные три украденные картины, как выяснилось, и вовсе были копиями — отличными, мастерскими, неотличимыми от оригиналов, но все же копиями мастеров фламандской школы.

Из других родственников покойного упоминания удостоился племянник Гай Шпринцак, молодой человек лет тридцати, сын покойной сестры Гольдфарба. Поскольку у самого хирурга детей не было, интерес журналистов сосредоточился вокруг личности самого вероятного наследника. Бывшая жена была не в счет: ее адвокат, видимо, по приказу нового мужа, заявил, что Эяль не претендует и не будет претендовать ни на один шекель из наследства Иосифа.

«Она такая бескорыстная?» — спросил репортер.

«Она практичная, — был ответ. — В брачном контракте содержался пункт о том, что в случае развода Иосиф выплатит Эяль полтора миллиона шекелей и будет платить ей по пятнадцать тысяч ежемесячно до ее следующего возможного замужества. При этом из наследства Гольдфарба она не должна претендовать ни на что, кроме недвижимости».

«А если бы Эяль вышла за бедняка? — не унимался репортер. — Или не вышла бы замуж до конца дней своих?»

«Кто? Эяль?» — удивился адвокат. Это и было его ответом.

Что же до племянника Гая, то он, как положено, сидел шиву (примечание: шива — семидневный траур у евреев, в течение которого близкие родственники покойного не покидают дома, мужчины не бреются и т. д.) и сказал коротко: «Не нужны мне эти миллионы, был бы дядя жив…» Корреспонденту «Маарива» фраза показалась достойной всяческой похвалы, но репортер из «Новостей» счел ее двусмысленной, поскольку слышал от соседей, что племянник не очень-то уважал своего дядю, а Гольдфарб племянника просто ненавидел и даже как-то сказал в сердцах: «Убивал бы таких своими руками».

«Гай ненавидел дядю?» — попытался уточнить репортер, полагая такой расклад более естественным.

«Нет, Иосиф терпеть не мог Гая», — в голос утверждали соседи, знакомые и все прочие, кто хоть каким-то образом был связан с семейством Гольдфарбов.

Гай не выносил вида денег. Не то чтобы он их не любил. Наоборот, любил настолько, что желал иметь деньги в неограниченном количестве, чтобы немедленно потратить. Есть такой тип людей: покупая лотерейный билет, они с точностью до шекеля расписывают будущие покупки в случае выигрыша миллиона (квартира, машина, тур в Лондон…), а когда действительно выигрывают вожделенный миллион, тут же спускают его и буквально на следующий день не помнят, на что же, собственно, потрачены такие большие деньги.

В отличие от дяди Иосифа, Гай не имел никаких талантов, кроме таланта неудачливого игрока. Когда жива была Мирьям, Гай тянул деньги из матери, пока не разорил ее вконец, а затем вынужден был зарабатывать деньги сам, поскольку дядя сразу сказал: «На глупости — ни шекеля». Зарабатывать деньги Гай не умел. В армии пытались обучить его профессии водителя, и единственное, что племянник Гольдфарба делал замечательно, — водил собственную «хонду». Не «авиа», впрочем.

В общем, если бы на моем месте был Пуаро, то серые клеточки непременно потребовали бы обратить особое внимание на племянника — типичный, если вдуматься, случай: молодой повеса, игрок, денег нет, а тут богатый дядя и наследство в миллионы шекелей… Дядя, к сожалению, молод, значит, нужно…

Чепуха. Во-первых, у племянника уже год не было ключа. Во-вторых, дядя убит был по чистой случайности. Брали картины, а тут… Нет, почему же? Гай мог снять с ключа копию давным-давно. И когда остался в очередной раз на мели, отправился к дяде — не убивать, конечно, а грабануть картины, о которых, естественно, прекрасно знал. И цены знал, и место, где висят. Не рассчитал, напоролся на дядю…

Не то. Напоролся на дядю — и убил? Посторонний грабитель поступил бы так, но племянник?.. И зачем Гаю идти на дядину виллу с пистолетом? Предполагал, что дело может закончиться пальбой?

Может, он шел именно убивать, а картины прихватил либо для отвлечения внимания, либо действительно на продажу? Нет, это вообще бред — убивая, он рассчитывал на наследство. Зачем было брать картины, которые и без того принадлежали ему по праву наследования? Впрочем, почему бред — Гай понимал, что станет первым подозреваемым. Значит, если он убил, то обязан был инсценировать что-нибудь вроде ограбления, чтобы навести полицию на ложный след.

Навел? Не знаю, что думал о Гае Бутлер, но меня инсценировка кражи со следа не сбила бы. Версию племянника я бы отработал до конца, хотя, если честно, был уверен, что след оказался бы таким же ложным, как и версия о неизвестных грабителях.

По журналистским материалам трудно судить о характере человека, но все же племянник не выглядел способным на убийство. Видел я таких, молодых, рисковых, любителей легких денег и женщин, игроков, вечно сидящих на мели, людей приятных и… трусливых. Максимум на что они способны — подраться, да и то, если выйдут из себя. Убить, да еще с заранее обдуманным намерением? Ограбить? Не тот случай. Может, во времена Пуаро, да еще в Англии, какой-нибудь сын лорда Бадмингтона… А мы живем в Израиле в двадцать первом веке.

Таблица моя, несмотря на четыре колонки, получилась довольно куцей. Серым клеточкам негде было разгуляться. Газетные статьи были неплохим подспорьем для комиссара Мегрэ с его психологическим методом, но мне пространные истории о жизни семьи Гольдфарбов не принесли ничего, кроме головной боли.

Серым клеточкам потребовался отдых, и во второй половине дня я заставил себя переключиться на иной вид деятельности — историю. Получив неожиданную пищу в виде дневников Моше Дантора, репатрианта, приехавшего в Палестину из Берлина в 1934 году, мои серые клеточки трудились до вечера, а потом пришла с работы Рина, и мне пришлось тащиться на скучнейший ужин к родственникам. Серые клеточки потащились со мной и весь вечер донимали неожиданными догадками, не имевшими никакого отношения к содержанию застольной беседы.

Беседа лишь раз коснулась трагедии в Герцлии, и неожиданно для меня все пришли к единодушному выводу о том, что Гольдфарба убил, конечно, один из его бывших пациентов, которому хирург в свое время то ли что-то не то пришил, то ли что-то лишнее вырезал.

На мои робкие возражения (не было в блистательной карьере хирурга Гольдфарба таких трагических срывов, тем более — в последнее время!) родственники не обратили внимания — нормальная реакция людей, для которых собственная версия, как бы она ни была абсурдна, является единственно правильной…

* * *

Мобильник зазвонил в шесть утра.

— Если это Роман, — сказала жена сквозь сон, — передай: пусть больше не появляется в этой квартире.

Я так и сказал.

— Ну и хорошо, — мирно отозвался комиссар. — Значит, поеду без тебя.

— Куда? — немедленно спросил я, поняв, что перегнул палку.

— Видишь ли, Павел, — сказал Роман, — я получил разрешение на твой допуск к некоторым следственным действиям. В виде исключения — в качестве независимого эксперта. Но если ты предпочитаешь спать…

— Я предпочитаю ехать, — перебил я и отправился одеваться.

— Кто-то утверждал, — сказала Рина, поворачиваясь ко мне спиной, — что история не любит торопливых.

Я не стал оправдываться: что можно доказать человеку, серые клеточки которого спят крепким сном?

* * *

— Ты поставил мою семью на грань развода, — заявил я Роману, когда он вывел машину со стоянки. — Но я на этот риск пошел, потому что понимаю: полиция не может обойтись без историка.

— Приступы мании величия у тебя случаются только ранним утром? — осведомился Роман. — И куда мне ехать — на объект или в психушку?

— На объект, — сказал я. — Что, собственно, произошло?

— Нашли картины, — сказал Роман. — В полной сохранности.

— Жаль, — вырвалось у меня, и Роман недоуменно поднял брови. — То есть я хотел сказать, что, если дело закончилось, это, конечно, хорошо, но тогда зачем ты выволок меня из постели? Я-то думал, что мне будет над чем поломать голову.

— Будет, — пообещал Роман, сворачивая с Жаботинского на Ибн-Гвироль. Сделав еще один поворот, он загнал машину в тупичок, где уже стоял полицейский автомобиль, и место оставалось только для пешехода не особенно крупных габаритов. То есть для меня. Роману пришлось протискиваться боком. Кажется, он ушиб бедро, потому что, пока мы поднимались на второй этаж, шипел под нос нечто, не очень употребимое в приличном обществе.

У двери в шестую квартиру стоял полицейский.

— Привет, Реувен, — бросил Роман, и мы вошли в холл.

Сначала мне показалось, что я на вилле Гольдфарба — мебель была в точности такой же. На стенах висели картины, перед ними стоял инспектор Соломон и рассматривал пейзажи с видом скучавшего посетителя Лувра, так и не добравшегося до зала с «Джокондой».

— Вот четыре полотна, — сказал Роман, — те самые, что исчезли с виллы Гольдфарба.

— Диван вы специально перевезли сюда для создания достоверности? — спросил я.

— Эта квартира принадлежала Гольдфарбу, — объяснил Роман то, что мне и так уже было ясно. — Он купил ее почти год назад и скрыл покупку от родственников.

— Не проинформировать — не значит скрыть, — назидательно сказал я.

— Согласен, — Роман наклонил голову. — Тем более, что к тому времени с женой он уже был в разводе, а племяннику отказал от дома. Нам тоже, как видишь, понадобилось некоторое время, чтобы обнаружить эту квартиру. Гольдфарб бывал здесь не часто. По словам соседей, приводил гостей, в основном, женщин.

— Не предосудительно, — заявил я. — Будь у меня вторая квартира, я делал бы то же самое. Но у простого историка…

— Ясно, — прервал меня Роман. — Рине я о твоих словах не скажу, поскольку она обещала больше не пускать меня на порог. Поэтому — к делу. Что скажешь?

— То же, что и ты. Гольдфарб, оборудуя квартиру, перенес сюда часть картин с виллы, а туда еще не успел приобрести новые. Следовательно, ограбления не было, версия провалилась, и все нужно начинать заново.

— Чему ты очень рад, — вздохнул Роман.

— Есть один момент, — продолжал он, — в кабинете за секретером стоят свернутые трубкой четыре полотна. Желаешь взглянуть?

Мы прошли в кабинет. Картины уже не были свернуты, инспектор Соломон развернул их и разложил на полу. Специалист по истории не обязан разбираться в живописи, но даже на мой непросвещенный взгляд пейзажи, что висели сейчас в гостиной, были шедеврами по сравнению с этой мазней. Я так и сказал.

— Это не мазня, — обиделся за хозяина Роман. — Это тоже пейзажи, но выполнены современными израильскими художниками. Стоимость картин, кстати, ненамного ниже фламандских.

Я пожал плечами:

— О вкусах не спорят. Гольдфарб решил поменять картины — его дело. Или ты продолжаешь настаивать на версии ограбления? Тогда ты должен предположить, что грабители поступили не очень разумно, пряча награбленное на городской квартире Гольдфарба.

— Чтобы ты не сотрясал воздух попусту, — сказал Роман, — поехали в управление, по дороге я тебе расскажу, как развивались события.

Пробираясь к машине, комиссар ушиб себе другое бедро и потому всю дорогу до Управления морщился и не реагировал на мои вопросы.

* * *

Пойдя по ложному следу, следствие потеряло почти двое суток. Убийца — теперь уже было ясно, что речь идет о хладнокровном убийстве, а не о трагической случайности при попытке ограбления, — за эти сорок восемь часов мог бы и покинуть Израиль.

Расследование опять начиналось с нуля, и нужно было пересмотреть под новым углом зрения все улики, чем Роман и занимался с девяти вечера, после встречи с адвокатом Авишаем, оформлявшим покупку квартиры. Как оказалось, Гольдфарб решил приобрести вторую квартиру сразу после развода. Он сам выбрал район в центральной части Тель-Авива и поручил поиск посреднической конторе «Адлан». В течение трех месяцев Гольдфарбу было предложено несколько вариантов, но его то не устраивал этаж, то цена, то улица, по его мнению, была слишком шумной. Наконец приемлемый вариант был найден, продавец и покупатель быстро обговорили условия, подписали договор, и Гольдфарб внес всю сумму одним чеком. Почему бы нет — деньги у него были.

Никто не мог утверждать наверняка, но все говорило, что городскую квартиру Гольдфарб хотел обставить по возможности точно так же, как виллу в Герцлии. Купил такую же мягкую мебель, поставил в кабинет такие же кресла, и даже картины повесил в таком же порядке. Что тут скажешь — причуда богача. Были бы у меня такие деньги, я бы… Впрочем, картины покупать я бы не стал, это точно.

Во всяком случае, вовсе не с целью грабежа, как стало понятно, явился на виллу убийца. В таком случае, возможно, это был человек, которого Гольдфарб хорошо знал? Человек, которому Гольдфарб открыл дверь, провел в кабинет, и здесь…

Что до мотива, то наиболее естественным, по мнению Романа, было предположение, что убийство как-то связано с бизнесом Гольдфарба. Или с наследством. Самый распространенный мотив — деньги.

В список подозреваемых сразу попали два новых лица: коммерческий директор завода по производству пластмасс Леон Кантор и главный бухгалтер Пинхас Абрамович. Оба пользовались неограниченным доверием Гольдфарба, оба вели дела больше десяти лет, оба обладали полной свободой действий и могли надувать хозяина на десятки тысяч шекелей. Причем не ежегодно, а ежемесячно. Разве не разумно было предположить, что, сколько веревочке не виться…

Гольдфарб мог узнать о махинациях, вызвать преступников на виллу для объяснений, а они — кто-то один или оба вместе…

Понятно, да?

Мне было понятно. Особенно изящным выглядело предположение, что, убив хозяина, Кантор и Абрамович продолжали вести прежний образ жизни, проливали слезы на похоронах и воображали, что полиция не выйдет на их след.

— Павел, — сказал Роман в ответ на мои сомнения, — они просто обязаны были вести себя как раньше. Или ты воображаешь, что у убийцы должен быть затравленный взгляд, неуверенная походка, а при слове «полиция» он должен вздрагивать и прятаться за ближайшим деревом?

Мы вошли в кабинет Бутлера — узкий, как христианский гроб, — и я поспешно занял место в единственном крутящемся кресле. Глаза слипались, и я боялся, что мои серые клеточки спросонья могут упустить важный поворот в рассуждениях. Нужно было удвоить внимание, и я сделал это, надавив пальцами на виски.

— Логичнее для убийцы было бы, — сказал я, — не искушать судьбу и смотаться в Штаты или Европу, тем более, что полиция дала такой шанс, запутавшись в четырех картинах, как в соснах. Разве не ясно, что, едва только возникнет идея о финансовых махинациях, выйти на преступников не составит проблемы? У обоих наверняка есть оружие, которое будет подвергнуто экспертизе.

— Уже, — вставил Роман.

— И нужно провести полную ревизию на заводе.

— Начнется в девять, когда ревизоры приедут в офис.

— И проверить алиби.

— Ты думаешь, мы этого не сделали?

— Так какие у них шансы?

— Никаких, — согласился Роман. — Оба ожидают в приемной, и я намерен начать допрос с Кантора. Результаты экспертизы оружия будут с минуты на минуту.

Я удобнее устроился в кресле.

* * *

Запись допроса:

«— Можете ли вы сказать, где и с кем были во вторник с семи до девяти вечера?

— Могу, но не скажу.

— Вы понимаете, что речь идет о времени, когда был убит Гольдфарб, и ваши слова могут быть истолкованы вам во вред?

— Какой вред? Вы думаете, что я ухлопал собственного хозяина? Я что, идиот? Если завод перейдет к наследнику или будет продан, я наверняка лишусь работы, к которой привык и в которой знаю толк. За десять лет между Гольдфарбом и мной не возникло никаких разногласий.

— Вы знакомы с Гольдфарбом десять лет?

— Пятнадцать. Десять лет мы работаем вместе, семь лет из этих десяти я занимаю должность коммерческого директора. За эти годы оборот возрос в шесть раз, прибыль выросла втрое, и сейчас мы работаем напрямую с «Хемикал индастриз», а эти господа не связываются с неперспективными…

— Вы были на вилле Гольдфарба во вторник?

— Нет. Я был у Иосифа в понедельник, привозил на подпись бумаги, потому что у хозяина не было времени в тот день заехать в наш офис, у него была плановая операция в «Ихилове».

— Вы открыли дверь своим ключом, или Гольдфарб открыл вам сам?

— Откуда у меня свой ключ?! Я коммерческий директор, а не приходящая прислуга! Естественно, мне открыл Иосиф. И закрыл за мной, когда я уходил, тоже он. Живой и здоровый.

— А во вторник вы с Гольдфарбом встречались?

— Я уже говорил — нет.

— Какого размера обувь вы носите?

— Сорок третьего. Но, насколько мне известно, никто не бил Гольдфарба ногами.

— Не нужно острить. Вас ни в чем не обвиняют, я провожу дознание и хочу знать некоторые факты.

— В десять у меня встреча с поставщиком из Франции, а на двенадцать я приглашен на совещание в «Таасия авирит», у них для нас крупный заказ. У меня нет времени, понимаете?

— Это я понимаю. Не понимаю другого: почему вы не хотите сказать, где были во вторник? Если у вас алиби, я извинюсь, и все будет в порядке.

— Почему у меня должно быть алиби? Я не обязан докладывать полиции о своих личных делах»…

* * *

Возмущенную речь Кантора прервал телефонный звонок.

— Хорошо, — сказал комиссар, выслушав чей-то доклад. — Официальное заключение — на мой мейл.

Положив трубку, он помолчал, внимательно разглядывая заусеницу на собственном пальце.

— Инспектор Соломон оформит ваши показания, — сказал он наконец, — и вы их подпишете. Потом можете быть свободны.

— Шалом, — буркнул Кантор и бросился к двери, будто спасаясь от пожара.

— Следующий номер нашей программы — господин Абрамович? — бодро сказал я.

Бутлер смотрел куда-то сквозь меня — я оценил глубину проникновения этого взгляда сантиметров в десять. Скорее всего, Роман видел мою печень, и она ему не нравилась.

— Я так и думал, что это была женщина, — изрек он наконец.

Вообще говоря, я действительно знал женщину, сидевшую у меня в печенках, но вряд ли Роман был настолько проницателен, чтобы догадаться.

— Любовница? — спросил я.

— Видимо… Соломон утверждает, что Кантор поехал в Ашдод после совещания, проходившего в директорате «Макса», и оставался у своей… э-э… знакомой весь вечер. Вернулся домой около полуночи, жене сказал, что ездил в Иерусалим на встречу. В общем, обычные мужские забавы. Скрывать ему нечего, или он думает, что я побегу докладывать его жене, с кем он проводит время?

— Он мог нанять убийцу, — подсказал я. — Тогда алиби у него может быть железным.

— А что до Абрамовича, — продолжал Роман, — то с ним я буду говорить, когда ревизоры дадут заключение. Его вообще не было в Израиле, когда убили Гольдфарба. Он вчера утром прилетел из Парижа.

— Самые надежные алиби, — назидательно сказал я, — рассыпались, бывало, от малейшего прикосновения.

— Да, конечно… Если ты не будешь меня перебивать, то узнаешь еще кое-что.

Я промолчал, и Роман, ожидавший хоть какой-то реакции на свои слова, посмотрел на меня с подозрением.

— Так вот, Павел, метрах в ста от виллы Гольдфарба живет Амитай Шилон.

— Депутат Кнессета?

— Он самый. Вчера он был жутко, по его словам, занят — обсуждали очередной вотум недоверия. Поговорили всласть, вотум, как ты знаешь, провалили, но Шилон лишь сейчас узнал о гибели соседа. Сразу позвонил в полицию и рассказал, что видел в вечер убийства.

— Он что-то видел?

— Да, Шилон утверждает, что примерно в восемь к вилле Гольдфарба подъезжала серебристая «хонда». Обычная, не аэро. Сколько времени простояла перед входом, он не знает, но говорит, что через час машины уже не было. Ему даже показалось, что он узнал водителя. Не утверждает наверняка, но это мог быть Гай, племянник Гольдфарба.

— Так проверьте, — нетерпеливо сказал я.

— Уже. У Гая «хонда» серебристого цвета. Соломон утверждает, что и размер обуви соответствует следу, обнаруженному у виллы Гольдфарба.

— Ну вот, — с удовлетворением сказал я. — Тут тебе и мотив, и возможность.

Роман покачал головой:

— Не вижу ни того, ни другого…

— Ну как же! Парень на мели и на дядюшкины деньги смотрит с вожделением, как отвергнутый жених на бывшую невесту. Дядя молод, умрет не скоро, а до той поры денег ему не видать. К тому же, Гольдфарб может жениться еще раз, и тогда наследство становится вовсе проблематичным. Это мотив. И возможность налицо. Он приезжает, Гольдфарб впускает племянника в дом, происходит ссора, племянник стреляет и уходит, заперев дверь.

— Чем заперев?

— Может, у него был еще один ключ кроме того, что отобрал Гольдфарб? А может, еще один ключ был у самого Гольдфарба, и Гай воспользовался им, когда уходил?

— Логично… — протянул Роман, но восторга в его голосе я не услышал. — Если говорить о мотиве, то в деньгах Шпринцак нуждался всегда. Почему он решил убить дядю именно сейчас?

— Ничего он не решал. Насколько я смог понять его характер, читая байки в интернете, Гай не способен на хладнокровное преступление. Во время ссоры, случайно — может быть. Возможно, он приехал к дяде поговорить. Может — попросить денег. Слово за слово, повздорили, Шпринцак вышел из себя, достал пистолет…

— Логично… — еще раз протянул Роман.

— Тогда почему мы сидим и рассуждаем? — удивился я. — Нужно взять Шпринцака, пока он не удрал из страны!

— Никуда он не денется, — пожал плечами Роман. — Сейчас он спит в своей квартире, обычно он не встает раньше одиннадцати. Хочешь послушать, о чем я буду с ним говорить?

— Молча?

— Конечно. Молчание у тебя, Павел, получается замечательно…

* * *

Гай Шпринцак, в отличие от дяди, жил в далеко не фешенебельном районе Южного Тель-Авива — в трехкомнатной квартире на втором этаже двухэтажного коттеджа, окруженного со всех сторон серыми монстрами. Пришла в голову странная мысль: если коттедж придется отсюда выносить, для этого между домами просто нет места. Разве что боком…

Мы поднялись вдвоем с Романом. Инспектор Соломон с оперативной группой ожидали в машине на повороте с улицы Каценельсон.

Был десятый час утра, и я не сомневался, что Гая придется будить долго и громко. Возможно, с применением артиллерии, отчего среди мирного населения могли быть жертвы.

Роман позвонил и, подождав немного, нажал на ручку двери. Массивная дверь упруго распахнулась. Мы посмотрели друг на друга, и обоим пришла в голову одна и та же мысль. Только этого не хватало, — подумал я.

Роман вошел в гостиную и сразу направился в узкий коридор, который вел к двум небольшим спальням. Я замешкался, оглядываясь. Смотреть, вообще говоря, было не на что. Собственный вкус хозяина не угадывался: мебель была будто только сейчас перенесена с рекламной фотографии магазина «Раитей Сэми». Все покрыто тонким слоем пыли — скорее всего, в квартире убирали не меньше недели назад. В раковине на кухне наверняка гора немытой посуды, но у меня не возникло желания это проверить.

Я поспешил за Романом, который открыл дверь в одну из спален и остановился на пороге. Небритый Гай лежал на застеленной кровати, заложив руки за голову, и глядел в потолок взглядом человека, ожидавшего увидеть на белой поверхности текст, разъясняющий смысл жизни. На Гае были старая зеленая майка с символами хайфского «Маккаби» и огромные шорты — мне показалось сначала, что молодой Шпринцак за каким-то чертом нацепил на себя юбку.

— Если на звонок не отвечают, — медленно разлепляя губы, сказал Гай, — значит, гостей не ждут.

— У вас была открыта дверь, — спокойно отозвался Роман. — Любой мог войти и…

— И сделать со мной то, что сделали с дядей, — закончил фразу Гай.

— …И вынести мебель вместе с телевизором, — не согласился Роман. — А вы продолжали бы лежать на кровати и смотреть в потолок.

Гай наконец перевел взгляд на нас — идея о том, что кто-то может позариться на рекламную продукцию «Раитей Сэми», ему в голову не приходила.

— Послушайте, — мирно продолжал Роман, — у меня есть к вам несколько вопросов, связанных с расследованием убийства Гольдфарба. Я не хотел вас беспокоить вызовом в Управление.

— Я уже ответил на вопросы полиции, — раздраженно заявил племянник, спустив ноги с кровати. — А ваши помощники, комиссар, три часа тянули из меня сведения, как из простого жулика.

— Работа такая, — философски заметил Роман. — Так что? Сядем в гостиной, или вы хотите, чтобы я стоял в дверях, как простой жулик?

— В Штатах, — раздумчиво сказал Гай, поднимаясь, наконец, на ноги, — я спустил бы вас обоих с лестницы и написал жалобу вашему начальству по поводу превышения полномочий. А в Израиле азиатская демократия, полиция сначала вламывается, а потом начинает объяснять — почему.

Роман в препирательства не пустился, к разочарованию Гая, и минуту спустя мы сидели втроем в креслах, достаточно жестких, чтобы не испытывать желания немедленно погрузиться в дремоту.

— Мы не знакомы, — Гай кивнул в мою сторону, давая понять, что не намерен раскрывать душу при посторонних.

— Павел Амнуэль, — представил меня Роман. — Привлечен к делу в качестве независимого эксперта… Итак, вопрос первый: где вы были вечером во вторник?

— Я же отвечал! — возмутился Гай. — И ваши сыщики это наверняка проверили! Мы играли в шеш-беш, на деньги, естественно, нас было четверо, и три человека подтвердили, что…

— Три человека, — сказал Роман, — подтвердили, что вы были в компании до половины восьмого. Потом вас позвонили, и вы уехали, сославшись на срочные дела. Вчера вас не спросили, что это были за дела и куда вы поехали. Вчера ваше алиби никого не интересовало.

— А сегодня интересует? — удивился Гай.

— Сегодня интересует. Итак…

— Мой ответ: я не знаю, кто меня вызвал.

— То есть?

— Мне показалось, что звонил Шай Нахмани. Правда, номер не определялся, но мне показалось, что я узнал голос. Он сказал, что нужно встретиться. Я приехал, а Шай заявил, что знать ничего не знает, мне не звонил и в долг больше не даст. Сволочь. Я не стал возвращаться обратно и поехал домой.

— Чем вы можете объяснить, что вашу «хонду» видели около десяти вечера у виллы вашего дяди? Вас, кстати, видели тоже — вы выходили из машины.

Взгляд Гая остановился и, как мне показалось, наполнился ужасом.

— Меня? — переспросил он. — На вилле? Да что мне там было делать?

— Вот и я спрашиваю…

— Не было меня там, — Гай пришел в себя и решил, видимо, все отрицать. — Обознались.

Он потянулся к телефону и стал набирать номер.

— Кому? — осведомился Роман.

— Моему адвокату, — объяснил Гай. — Я вижу, куда вы клоните. Без адвоката — ни слова.

— Ваше право, — согласился Роман. — Можете не отвечать на вопросы, тем более, что ответы очевидны. Но вы не можете не уважить мою просьбу. За вами числится пистолет системы «берета», калибр девять миллиметров. Не покажете ли? И еще — ваши туфли. Не те, что стоят у обувного ящика, а те, что лежат внутри.

— Пожалуйста, — неуверенно сказал Гай, но не сдвинулся с места. Лицо его вытянулось, а взгляд стал пустым. Телефон он положил на стол, так и не набрав номер.

Подождав минуту, Роман вздохнул и, вытянув из кармана телефон, приказал Соломону явиться. По-моему, следственные действия Роман мог произвести и сам: взгляд Гая точно указывал, где искать оружие — в среднем ящике тумбы, выполнявшей неблагодарную роль бельевой корзины.

По правде сказать, я ожидал от преступника большей энергии. Гай сдался сразу, он так и не нашел в себе сил позвонить адвокату, Роман сделал это сам.

Я сидел на диване, отодвинувшись в угол, чтобы Соломон и эксперты ненароком не отдавили мне ноги. Гай, безучастный ко всему, сидел напротив. Он ответил «да» на вопрос, признает ли своим пистолет, найденный в ворохе постельных принадлежностей. Он ответил «да» на вопрос, принадлежат ли ему туфли фирмы «Саламандер», обнаруженные в обувном ящике. И он лишь пожал плечами, когда его спросили, где он хранит коробку с патронами.

Когда в комнату ввалился тощий и длинный, как жердь, адвокат Нехемия Бреннер, составление протокола уже заканчивалось. Прочитав текст, Бреннер воздел очи горе, назвал Гая дураком и обвинил лично Романа и израильскую полицию в нарушении прав человека.

— Какие нарушения? — удивился Роман. — Если вы их действительно обнаружили, составьте список и представьте прокурору. Я задерживаю вашего клиента на двадцать четыре часа по подозрению в убийстве Гольдфарба. В течение суток я либо предъявлю доказательства, либо принесу извинения и отпущу господина Шпринцака на все четыре стороны.

— Двадцать четыре часа в камере с уголовниками и террористами! — воскликнул адвокат. — Вы представляете моральный ущерб? Я заявляю протест.

— Прокурору, — сказал Роман, — и в письменном виде.

Он повернулся ко мне.

— Ты с нами, — спросил он, — или тебя подбросить домой? Нам по пути. Учти, самое интересное закончилось. Теперь начнется рутина, вряд ли тебя это вдохновит.

— Подбрось, — согласился я.

Как-то совсем иначе представлялась мне операция по задержанию убийцы. Никакого удовлетворения. И адвокат мне не понравился — не люблю шумных людей…

* * *

Рины не было дома, объяснение с женой откладывалось, и я сел к компьютеру. Вызвал на экран составленную вчера таблицу и впечатал в столбец «улики»:

— пистолет Шпринцака. Предварительно: отпечатков пальцев нет. Система и калибр соответствуют. Эксперт утверждает, что из пистолета недавно стреляли.

— обувь Шпринцака. Размер и фирма соответствуют следам, обнаруженным около виллы.

— машина Шпринцака. Стояла перед виллой в вечер убийства.

— сам Шпринцак. Алиби не имеет. Утверждает, что на вилле не был. Мотив для убийства — наследство Гольдфарба.

Вообще говоря, все улики были косвенными. Но, поскольку прочие версии выглядели еще хуже, было более чем достаточно оснований подозревать именно Гая. Серые клеточки подсказывали, что так оно и произойдет. И те же клеточки не желали, чтобы произошло именно так.

Не то, чтобы мне понравился Гай и я интуитивно не хотел видеть его на скамье подсудимых. Не понравился он мне — терпеть не могу людей, воображающих, что деньги существуют, чтобы их иметь, независимо от способа обогащения. Ради денег человек типа Шпринцака может пойти на обман, подкуп, подделку документов, даже на грабеж — при условии, что жертвой будет немощная бабуля, которая не окажет сопротивления. Я мог представить себе Шпринцака, в состоянии аффекта убивающего топором старуху-процентщицу и после этого не терзающегося комплексом Раскольникова. Но не мог я себе представить, что этот тип является к собственному дяде, нащупывая в кармане пистолет, подходит к жертве почти вплотную и хладнокровно стреляет. «Не верю», — как говорил по аналогичному поводу Станиславский.

И был еще один момент… Фактик, на который я однажды обратил внимание, а потом забыл. И не вспоминалось. Серые клеточки, кому бы они ни принадлежали — мне, Пуаро или даже самому Шерлоку Холмсу — обладают своенравным характером. Когда нужно прокладывать логические цепочки между известными фактами — это пожалуйста. Если нужно факты обнаружить — с удовольствием. Но когда заходит речь о том, чтобы связать уже обнаруженный, казалось бы, факт с уже сложенной, казалось бы, цепочкой — клеточки начинают бунтовать. Им, видите ли, важна красота факта и логики. Увязывать одно с другим — риск, что будет разрушена либо логическая цепочка, либо факт. Не хочется. Им не хочется, а я должен мучиться, не в состоянии вспомнить именно тот фактор, который способен поставить проблему с головы на ноги.

Впрочем, возможно, и вспоминать не о чем. Чистая психология — не вижу я Гая в роли хладнокровного убийцы, вот и мерещится, что должен быть некий факт, фактик, улика…

И все же… Я вспомнил затравленный взгляд Шпринцака, когда Роман попросил его показать пистолет. Племянник не просто испугался — он был в шоке. Он прекрасно знал, к какому выводу придет эксперт. Значит?..

Господи, да о чем здесь думать? Это в романах убийцы бывают изощренно умны, а наш, израильский охотник за наследством с его восточным темпераментом сначала делает глупость, а потом соображает. Или не соображает вовсе. Убийцы всегда глупее, чем их описывают авторы детективов. И нечего голову ломать.

И все-таки… Что же я забыл? На что обратил внимание? И когда?

К дьяволу. Я закрыл папку «Убийство» и перешел в папку «История», заставив серые клеточки заняться более производительным трудом — во всяком случае, таким, за который мне платят деньги. Но серые клеточки переключаться не хотели: читая черновик собственной статьи об операции «Защитная стена», я ловил себя на том, что вместо слов «террор», «акция возмездия», «артиллерия», «превентивный удар», вижу одно и то же — «убийство, убийство»…

* * *

В пять пришла Рина и, в качестве компенсации за причиненный моральный ущерб, потребовала, чтобы я пошел с ней к сестре — смотреть на новую спальную мебель. Спальни в двух разных вариантах я уже видел сегодня, смотреть на третью не было ни малейшего желания. Но жертву пришлось принести.

Мне нравится Соня, сестра Рины. Она непосредственна, как ребенок, и потому невыносима. Если меня в течение десяти минут трижды спрашивают «правда, эта обивка просто прелесть?» и каждый раз требуют, чтобы я с энтузиазмом отвечал, что лучшего цвета не видел никогда в жизни, у меня начинается нервный приступ, я начинаю неадекватно реагировать и со стороны выгляжу человеком желчным и неприятным.

— Ты мог бы вести себя более вежливо, — сухо сказала Рина на обратном пути. — Почему тебе трудно что-то похвалить? Соня целый месяц бегала по мебельным салонам…

— Некий Гай Шпринцак, — ответил я невпопад, — вообще не бегал по салонам, но его мягкая мебель не хуже сониной.

Вернулись мы в одиннадцатом часу, машины Романа на стоянке не было. Пришлось лечь спать. Во сне мне, естественно, явилось озарение, но я не смог заставить себя проснуться, а утром единственное, что вспомнилось — спектакль «Отелло», поставленный почему-то на вилле Гольдфарба. Живой хозяин, вымазанный сажей, бегал по диванам и вопил «Дай мне платок!», а Дездемона (ее роль во сне исполнял Роман) била венецианскую посуду.

Утром у меня болела голова, Рина ушла на работу, не разбудив меня и не попрощавшись, и мне пришлось приложить героические усилия, чтобы сесть к компьютеру и заняться анализом материалов о связях «Хизбаллы» с иранскими спецслужбами. Днем я отправился в университет, чтобы просидеть два часа на семинаре, тема которого была настолько далека от моих интересов (от убийства Гольдфарба, если говорить прямо), что я задремал, как только докладчик произнес «Прежде чем перейти к»…

* * *

— Все оформлено, — сказал Роман вечером. — Судья продлил срок содержания Шпринцака под стражей на две недели. Этого вполне достаточно, чтобы подготовить обвинительное заключение.

— Значит, он таки убил? — спросил я с долей разочарования.

— Да, улик вполне достаточно. Депутат Шилон на опознании указал на Шпринцака. Следы около виллы — от ботинок племянника. Пуля, которой был убит Гольдфарб, была выпущена из пистолета Шпринцака. Алиби у него нет — игроки, с которыми Гай проводил время, утверждают, что он покинул компанию раньше восьми часов. Ему действительно звонили, но Нахмани, которого призывал в свидетели Гай, утверждает, что не стал бы звонить, скрыв номер телефона.

— Тогда кто же звонил? — перебил я Романа.

— Пока неизвестно, но это не меняет сути дела.

Мы сидели в моей гостиной и смотрели телевизор.

— Убийцы, — сказал Роман, — чаще всего не достигают цели. К сожалению, Шпринцак не знал, что Гольдфарб изменил завещание. Иначе он не стал бы убивать — не было бы мотива.

— Ну-ка, ну-ка, — потребовал я. — Давай подробнее.

— Полгода назад Гольдфарб составил завещание, в котором отказывал племяннику даже в ломаном шекеле. Там есть специальный пункт, по которому Гай не мог бы оспорить волю дяди, если бы пожелал опротестовать завещание. В общем, племяннику не обломилось бы ни при каких обстоятельствах. Но он-то этого не знал. Он не виделся с дядей почти год.

— Почему ты уверен, что Гай ничего не знал?

— Видел бы ты выражение его лица, когда я зачитал параграф завещания! Он будто проглотил лягушку. «А я считал его порядочным человеком», — сказал он. Хорошая реплика, да?

— Если улики против Шпринцака столь очевидны, почему он настаивает на своей невиновности?

— Дилетант, — отмахнулся Роман. — Они все такие. Когда теряются, у них начисто отшибает способность мыслить логически. Любой профессионал, увидев, какие против него улики, не стал бы отпираться и начал помогать следствию, рассчитывая на снисхождение. А дилетант, да к тому же и трус, способен не признавать красное красным, а белое белым. Ему говорят «вот твоя правая рука», а он утверждает, что рука не его. Знаю я таких.

— А если, — спросил я, — Шпринцак говорит правду?

— Ты даже растворимый кофе умудрился испортить, — с досадой сказал Роман и поставил на стол чашку, из которой сделал всего один глоток. — Тебе еще раз повторить? Выстрел был сделан из пистолета Шпринцака, следы принадлежат Шпринцаку, алиби у него нет, а мотив есть…

— Да, да, — поспешно сказал я. — Но психологически этот человек не способен…

— Павел, ты точно знаешь, на что способен человек, если ему нужны деньги?

— Мне всегда нужны деньги, — заявил я, — но я даже не сумел дать пощечину директору банка, отказавшему мне в ссуде.

— Просто у тебя нет богатого дяди с наследством.

Дяди у меня действительно не было. Я допил свой кофе — он был вполне приличным, особенно если добавить побольше сахара.

— По-моему, — заявил я, чтобы оставить за собой последнее слово, — ты чего-то в этом деле не понял. Ты сделал глоток и заявил, что кофе плохой. Так и здесь. Сделав шаг, ты решил, что добрался до истины.

— Это ты чего-то в этом деле не понял. Чтобы понять, что кофе никуда не годится, глотка достаточно. У тебя по сути нет возражений. И у прокурора нет. И даже адвокат — я это вижу! — считает, что Шпринцак виновен. Кофе я, конечно, допью — из вежливости. Но на дознание больше тебя приглашать не буду. Ты излишне эмоционален, как все историки. Дело достаточно простое, а у тебя перед глазами исторические аналогии.

— Все дела выглядят простыми, когда в них поставлена точка. И просты они только для того, кто эту точку поставил.

— Павел, это уже не история, а философия. На ночь глядя и после твоего кофе я не воспринимаю сложных умозаключений. Если ты считаешь, что Шпринцак не был на вилле, не оставил следов на дорожке и не стрелял из пистолета, скажи, кто это все сделал!

— Убийца, — пробормотал я.

— Естественно, — согласился Роман. — Убийца по имени Гай Шпринцак.

* * *

Два дня спустя я прочитал в новостях, что Шпринцак, подозреваемый в убийстве известного хирурга Гольдфарба, направлен на психиатрическую экспертизу. Похоже, адвокат разыгрывал стандартную карту, которая могла бы помочь подсудимому избежать пожизненного заключения. Я вспомнил взгляд Гая, брошенный на меня, и подумал, что эксперты, скорее всего, признают этого человека вменяемым.

Я знал, что меня смущало — очевидность. Все в этом деле было очевидно. Шерлок Холмс и Пуаро с этим согласились бы. Но был еще комиссар Мегрэ, для которого важнее фактов была психология преступника.

Я закончил статью, отправил несколько копий по электронной почте коллегам из университета Бен-Гуриона, но не испытал привычного удовлетворения от проделанной работы. Аргументы, которые я использовал, были стандартны, а выводы очевидны. Пресная работа, каботажное плавание, никакой глубины. Как в деле Шпринцака…

* * *

Бутлер приходит ко мне на чашку кофе по субботам. Это традиция, не зависящая от убийств и международных скандалов. Не зависящая даже от качества кофе, хотя, по моему убеждению, лучше меня могут готовить этот напиток только в «Ароме» на иерусалимской улице Бен-Иегуды.

Мы пили по второй чашке и рассуждали о предстоявших выборах. Точнее, рассуждал я, анализируя достоинства Беннета и Мошера, а Роман слушал и вставлял «ты неправ» каждый раз, когда я делал глоток, чтобы промочить горло.

— Прагматический политик, — сказал я, — всегда нарушает собственные предвыборные обещания. Хотя бы потому, что обещания пишутся раз в четыре года, а мир меняется ежеминутно. Рабин был прагматиком, Перес был прагматиком-идеалистом, и помяни мое слово: если Беннет победит, его обещания не продержатся и месяца. Потому что он тоже прагматик.

— Ты неправ, — сказал Роман, улучив момент, когда я замолчал, наливая свежую воду в кофейник, — ты неправ так же, как был неправ в деле Гольдфарба.

— Что, — спросил я, — есть новости? Он признался?

— Нет, — отмахнулся Роман. — Напротив, Шпринцак начал городить чушь. Эксперты признали его вменяемым, и он тут же выдал нелепую версию, способную убедить судей, что у него все же нелады с логическим мышлением.

— Что за версия? — напустив на себя равнодушный вид, спросил я и налил в чашку Романа еще не закипевшую воду.

Роман молча поднялся и пошел на кухню, чтобы вылить воду в раковину.

— Вот так ты во всем, — назидательно сказал он, вернувшись. — Торопливость, эмоции… Историкам это вообще свойственно.

— Что за версия? — еще раз спросил я. Если дать Бутлеру возможность рассуждать о недостатках исторической науки вообще и профессионалов-историков в частности, иных тем коснуться уже не придется.

— Ах да, версия… Шпринцак заявил, что он действительно был в тот вечер на вилле. Учитывая, что Гай ни слова не говорит без подсказки Бреннера, адвокат в курсе дела.

— Ты же говорил, что он расколется, — поддакнул я, чтобы сделать Роману приятное.

— Расколется, говоришь? Послушай, что он наплел. Гаю позвонил некто, когда он в компании с приятелями играл в шеш-беш. Был это, естественно, не Нахмани. Звонил, видишь ли, дядя собственной персоной и впервые за целый год предлагал Гаю приехать в Герцлию, чтобы поговорить о делах. Шанс нельзя было упускать, и Шпринцак поехал. Он остановил машину перед виллой и пошел к дому. Поливальные машины только что закончили работу, дорожка была мокрой, и Шпринцак раза два оступался — так появились его следы. Дверь была заперта, на звонки никто не отвечал, и это племянника удивило. Гольдфарб был человеком слова. Если сказал «приезжай», то не мог уехать. Ключа от виллы у Гая, естественно, не было, и он решил обойти дом, заглянуть в окна — могло быть, например, что дядя смотрел телевизор и не слышал звонка.

До стен дома поливальные машины не доставали, здесь было сухо, но в тот момент Гай, конечно, не думал о следах. Он заглянул в окно гостиной — никого. Он завернул за угол, здесь окна виллы выходили на соседнюю улицу, где еще велось строительство и ни один из домов не был заселен. Он подошел к окну кабинета и увидел… Как, по-твоему, что, по словам Шпринцака, он увидел?

— Откуда мне знать? — пробормотал я, хотя ответ был очевиден.

— Шпринцак утверждает, что увидел дядю, лежавшего посреди комнаты в луже крови. Заходившее солнце было с другой стороны виллы, свет в кабинете не горел, а окно было закрыто. В общем, видно было плохо, но достаточно, чтобы Шпринцак, по его словам, пришел в ужас. Тут произошла вещь, которая и вовсе лишила его остатков мужества. Он увидел у своих ног… Что, по-твоему, он увидел?

— Откуда мне знать? — повторил я, на этот раз искренне.

— Он увидел пистолет, можешь себе представить! Шпринцак поднял оружие и узнал его — это был его собственный пистолет, лежавший всегда в бельевом ящике в его квартире. Утром пистолет, по утверждению Шпринцака, был на месте. Он связал концы с концами и режил смыться от греха подальше. Пистолет забрал с собой, протер, вернувшись домой, и спрятал на прежнее место. А когда явился инспектор Соломон, начал отпираться — просто от страха. Думал, что, раз он не убивал, то полиция найдет убийцу, и его оставят в покое. А полиция, видите ли, оказалась более дотошной, в покое его не оставила… Как тебе версия?

Мои серые клеточки еще не закончили переваривать информацию, и я промолчал.

— Мы, — продолжал Роман, — отвезли Шпринцака на виллу, и он продемонстрировал всю последовательность своих действий. Даже адвокату, который при этом присутствовал, было ясно, что подзащитный выдумывает. Шпринцак обошел дом, показал место, где, по его словам, лежал пистолет — это был бетонированный бордюр палисадника, метра два от стены виллы в сторону забора. Поскольку никаких логических объяснений Шпринцак не дал и давать не собирался, пришлось самим увязывать концы с концами. Концы не увязывались, но Шпринцака это не смутило. Он заявил, что на этот раз сказал все, что знал, и сказанное якобы доказывает его невиновность.

«Хорошо, — сказал я ему. — Допустим, пистолет вы нашли. Как он там оказался? Кто-то проник в вашу квартиру, украл оружие, приехал на виллу, убил Гольдфарба, вышел, запер дверь и не нашел ничего лучшего, как выбросить пистолет неподалеку от места преступления?»

«Видимо, хотел, чтобы подумали на меня».

«А дядя зачем вам звонил?»

«Наверно, это был не дядя. Он не предствился, я только по голосу решил… Он звал меня на виллу, я и подумал, что… А это, наверно, был убийца… Чтобы меня подставить…»

— Вот так, Песах, — закончил рассказ Роман. — Бедный Шпринцак… Как все против него подстроено… Будто театр, верно? Даже адвокат умилился. Наверняка они вдвоем соорудили этот рассказ. Пожалуй, воспользовавшись ситуацией, Бреннер потребует еще раз отправить подзащитного на экспертизу.

— Надеюсь, ты проверил рассказ Гая, каким бы фантастическим он не показался? — сказал я сухо. — Похоже, теперь именно ты излишне эмоционален. Версии нужно опровергать фактами…

— Спасибо за совет, — буркнул Роман. — Естественно, я проверил. Никто не вламывался в квартиру Шпринцака — замок в порядке, ни малейших следов взлома. И на мебели отпечатки пальцев самого хозяина, не считая, естественно, того, что наследил инспектор Соломон, производя обыск.

— Человек, похитивший пистолет, мог быть в перчатках, — напомнил я Роману очевидную истину.

— И иметь ключ от квартиры Шпринцака?

— Кто-нибудь из его друзей?

— Друзей у Гая нет, во всяком случае, таких, кому он доверил бы ключи.

— Подруги?

— Подруг много, но Шпринцак утверждает, что ему бы и в голову не пришло давать женщинам ключи от квартиры. Как он выразился? «Если женщина входит к тебе в дом сама, то вывести ее обратно ты сможешь только через раввинатский суд».

— А враги? Есть у Шпринцака враги, способные подставить его таким сложным образом?

— Врагов сколько угодно, — отмахнулся Роман. — Но идиотов среди них нет. И взломщиков, умеющих не оставлять следы, тоже.

Он и не заметил, как осушил весь кофейник.

* * *

— Послушай, — сказал я Рине, когда она отложила в сторону роман Батьи Гур, — как по-твоему, станет нормальный убийца утверждать, что нашел свой собственный пистолет неподалеку от места преступления?

— Убийца не бывает нормальным, — резонно отозвалась Рина. — Даже если эксперты признают его вменяемым. По-твоему, Игаль Амир был нормален? Либо псих, либо блаженный, что одно и то же…

Я вспомнил глаза Гая. Нет, это был взгляд смертельно испуганного человека.

Зачем было Гаю выдвигать версию, которой наверняка никто не поверит? Только для того, чтобы позволить адвокату подать просьбу о вторичном освидетельствовании? Чтобы запутать следствие? Ни то, ни другое смысла не имело. Утверждение о краже пистолета повисало в воздухе, поскольку ничем не могло быть подтверждено. Бреннер, достаточно опытный адвокат, прекрасно это понимал.

По-моему, все эти нелепости имели смысл в одном случае — если Гай на этот раз сказал правду.

Итак, некто забрался в отсутствие Гая в его квартиру, взял из бельевой корзины пистолет, поехал в Герцлию, убил Гольдфарба, оружие выбросил позади дома, стерев свои следы, если вообще их оставил? Возможно, некто предполагал, что полиция обнаружит пистолет и обратит внимание на владельца с его денежными затруднениями. Почему он тогда не оставил оружие рядом с трупом? Впрочем, это ясно — наводка выглядела бы слишком очевидной.

Кто же тогда звонил и вызывал Шпринцака на виллу? Неужели случилось маловероятное совпадение и действительно звонил Гольдфарб, вспомнив вдруг о племяннике? А если звонил не дядя, а убийца, которому не терпелось, чтобы Гай приехал и оставил дополнительные следы — своего башмака, например?

Не спалось.

В четвертом часу ночи я набрал номер комиссара. Должно быть, Роман зачитался Рексом Стаутом — ответил он поднял после первого же звонка.

— Комиссар Бутлер у телефона, — бодрым голосом объявил он.

— Полиция никогда не спит, — констатировал я очевидный факт и продолжил: — Надеюсь, ты проверил, был ли звонок с телефона Гольдфарба в то время, о котором говорил племянник?

— Проверил, — отозвался Роман, не удивившись вопросу. — Провайдер утверждает, что звонка не было. Последний звонок Гольдфарб сделал вскоре после полудня: звонил в хирургию «Ихилова».

— Значит, с Гаем говорил не дядя, а кто-то с похожим голосом?

— Павел, ты продолжаешь обдумывать эту чепуху?

— А что еще делать в три часа ночи?

— Даже убийцы в это время предпочитают спать.

— Но полицейские комиссары бодрствуют, почему бы и историкам…

— Служба такая, — сказал Роман и положил трубку.

* * *

Кто мог ненавидеть Гольдфарба и его племянника до такой степени, чтобы убить первого и подставить второго? Кто-нибудь из хирургов — коллег убитого? Кто-то из знакомых Гая? Или сотрудники фирмы, владельцем которой был Гольдфарб? Десятки человек, из которых в качестве то ли свидетелей, то ли подозреваемых прошли господа Кантор и Абрамович, имевшие твердые алиби…

Если стать на эту точку зрения, то все расследование нужно опять начинать с нуля и расширить круг подозреваемых до границ Гуш Дана. Не в моих это возможностях, и на Романа рассчитывать тоже не приходится. Все говорило о том, что я зря уперся — подумаешь, личное впечатление. Подумаешь, взгляд затравленного зверя.

Шпринцак убил дядю, воображая, что получит деньги. Просто как апельсин.

А разговор с Нахмани придумал, потому что испугался. Характер у него такой: делать, а потом пугаться того, что сделал. О голосе дяди в трубке сказал, потому что испугался еще больше. После чего стал врать без удержу, потому что решил — лучше быть психом, чем осужденным на пожизненное. Нормальная реакция труса, и нечего об этом думать.

Я и перестал.

* * *

Еще недели через три Роман сообщил, что вторая экспертиза согласилась с мнением первой о том, что подсудимый вменяем.

— Естественно, — я пожал плечами, — наши генералы всегда отличались здравомыслием, а Рабин был одним из лучших.

— Ты это о чем, Павел? — спросил Роман, подозрительно оглядывая меня с головы до ног.

— О руководителях операции «Возмездие», естественно! Я нашел уникальные документы, которые не согласуются с мнением Ури Мильштейна…

— Павел, — невежливо перебил меня Роман, — «Возмездие» — это история, а я говорю о Шпринцаке.

— Ах, это…

Признаться, дело об убийстве Гольдфарба не являлось мне во сне уже вторую неделю. Оно мне не нравилось, и потому о нем следовало забыть.

— Значит, скоро суд? — спросил я.

— Да, примерно через месяц, — подтвердил комиссар.

Мы пили с ним не кофе, а вино, потому что Роману исполнилось сорок пять, и это следовало отметить.

— Кстати, — оживился я, — что показала финансовая ревизия на заводе Гольдфарба?

— Полный порядок. Никаких претензий ни к Абрамовичу, ни к Кантору. Ты не поверишь, но эти господа ни разу не попытались обмануть хозяина.

— Почему я должен не поверить? Честные служащие — большая редкость?

— Возможно, и нет. Но я по долгу службы имею дело только с нечестными, вот и кажется, что все такие.

— Кому досталось наследство?

Роман неопределенно покачал головой.

— Боюсь, — нахмурился он, — что деньги будут разделены между десятками дальних родственников, поскольку бывшая жена и племянник лишены наследства согласно завещанию.

— А что, Шпринцак признал, наконец, свою вину?

— Нет, — огорченно сказал Роман.

— Значит, обвинительное заключение построено только на косвенных доказательствах?

— Их более чем достаточно.

— Прокурор будет просить пожизненное?

— Конечно, но я думаю, что приговор окажется более мягким. Ты прав — доказательства косвенные, а признания нет. Адвокат настаивает на случайном убийстве в состоянии аффекта. Десять лет максимум.

— Для убийцы мало, — сказал я. — А для невиновного в самый раз.

Роман сделал вид, что не расслышал.

Когда вечер закончился, я спросил, знает ли комиссар номер телефона Бреннера, адвоката, который будет защищать Шпринцака.

— Адвоката, который вынужден будет защищать Шпринцака, — поправил Роман. — Ты разве не знаешь, что Бреннер отказался от защиты? У Гая не оказалось денег на оплату его услуг, а Бреннер за красивые глаза не работает. Шпринцаку назначен государственный защитник. неплохой человек, но…

Я записал номер в телефон, недоумевая, зачем он, собственно, мне понадобился. Тяжелая еда с выпивкой сказывается на серых клеточках — недаром Пуаро был трезвенником и вегетарианцем… Или Холмс?

* * *

Статью я закончил в срок, и утром того знаменательного дня держал в руках свежий номер газеты «Первоисточник» с собственным опусом на третьей полосе. Читать я предпочитаю «Новости», но пишу всегда в «Первоисточник». Согласитесь: читать и писать — принципиально разные сферы деятельности, и лучше их не смешивать. Впрочем, причина была вполне прозаической — в «Первоисточнике» платили гонорары, а в «Новостях» уже нет.

Статья получилась хорошей (еще бы, я потратил на нее два месяца!), и я представлял себе, что скажут в мой адрес профессор Бар-Леви, доктор Радзиевский и сам декан Сандлер. Они хвалили статью, мне приятно было слышать их воображаемые голоса, и потому я не сразу обратил внимание на заметку, опубликованную на той же странице.

«Завтра начнется суд над Гаем Шпринцаком, убившим два месяца назад своего дядю, известного хирурга и бизнесмена Иосифа Гольдфарба. Обвиняемый так и не признал своей вины, хотя следствие располагает всеми изобличающими уликами. Обвинитель будет требовать пожизненного заключения, в то время как адвокат предполагает, что, учтя все факторы, суд приговорит Шпринцака к десяти годам».

Я смотрел на газетные строчки и вспоминал, как мы с Романом осматривали место трагедии, и как допрашивали Гая, а он смотрел на меня странным взглядом перетрусившего звереныша. Вспомнились мне ночи, когда я лежал, глядя в темноту, и пытался самостоятельно разобраться в проблеме. Удивительное ощущение: я уверен был, что давно все понял, знаю истинного убийцу, но знание это сидело глубоко в подсознании, и извлечь его оттуда могло лишь какое-то ключевое слово. Или действие. Нечто, промелькнувшее и почти не оставившее следа. Забытое, как забывается сон…

По ассоциации мне вспомнился кошмар, преследовавший меня однажды под утро — Отелло, гнавшийся за Дездемоной с воплями о платке, выпачканном кровью. Я еще подумал тогда, что…

Я аккуратно сложил газету, стараясь шелестом страниц не спугнуть мысль, наконец-то вернувшуюся домой после долгого отсутствия.

— Идиот, — сказал я вслух, имея в виду то ли Бутлера, то ли инспектора Соломона, а скорее — себя самого.

Позвонить Роману? Нет, дело уже передано в суд, от Романа сейчас ничего не зависит.

Или все-таки?..

* * *

Выйдя из тюрьмы, Гай Шпринцак созвал друзей и всю ночь пил с ними, каждые полчаса поднимая тост за то, чтобы Иосиф Гольдфарб никогда не попал в рай. Говорят еще, что Гай явился на кладбище в Кирьят Ювель, где на могиле Гольдфарба уже стоял мраморный памятник, и положил на плиту огромный камень — то ли в память о дяде, лишившем племянника наследства, то ли для того, чтобы душа Гольдфарба не могла подняться в высшие сфирот и соединиться с Творцом. Поступок, достойный иудея — зуб, как говорится, за зуб.

— Видишь ли, — сказал я в тот же вечер Роману, явившемуся без приглашения и в неурочный час выпить чашку гнусного растворимого кофе, — когда мы с тобой стояли в кабинете Гольдфарба, а твой инспектор надиктовывал для протокола описание места преступления, я обратил внимание на странное обстоятельство. Но был настолько взволнован, что сразу же упустил мысль, а потом не мог поймать. Собственно, даже и вспомнить не мог, что такая мысль была. Потом она явилась мне во сне, и я опять не понял намека… Ну, хорошо, я дилетант, но ты-то и твои люди куда смотрели?

Роман ответил не сразу, кому хочется признавать промахи?

— Такая мелочь, — сказал он наконец. — В девяти случаях из десятка мы имеем дело с убийствами грубыми и, в принципе, ясными. Привыкаешь не вглядываться в такие тонкости, если в целом картина ясна.

— Ну так вот, когда я послушался совета Отелло и обратил, наконец, внимание на пресловутый платок Дездемоны, выпачканный кровью, все детали этого дела заняли нужные места.

— При чем здесь Отелло? — раздраженно сказал Роман. — Он задушил жену, а не стрелял в нее из пистолета.

— Платок! — воскликнул я.

— На платке Дездемоны не было крови, что ты несешь, Павел?

— При чем здесь Дездемона? Речь о платке Гольдфарба.

— Ты помнишь, — продолжал я, — что, подняв с пола платок, инспектор Соломон сказал так: «Несколько капель крови и след от туфли. Гольдфарб наступил на него».

— Именно так написал и эксперт, — подтвердил Роман.

— Но он не написал: «Несколько пятнышек крови на обеих сторонах»!

— Эксперт не мог этого написать, потому что изучал уже развернутый платок. Он не знал, что платок был сложен вдвое, когда Соломон поднимал его с пола.

— Вот именно. И написал просто о нескольких капельках крови. Что же было на самом деле? Капли оказались на обеих сторонах платка: той, что прилегала к полу, и той, что была сверху. Нужно было только понять значение этого факта, и цепочка выстраивалась автоматически… Еще кофе?

— Налей вина, — сказал Роман. — От твоего кофе у меня наступает депрессия.

— Твое здоровье, — сказал я и продолжил рассуждения, не дожидаясь, когда Роман опустошит свою рюмку. — Что получается? На полу уже была цепочка кровавых следов, когда платок выпал из чьей-то руки. Так капельки отпечатались на нижней стороне платка. Потом на платок наступил Гольдфарб, и капельки крови упали на верхнюю сторону. Это могло означать только одно: на самом деле на полу была не одна цепочка следов крови, а две. Поскольку тело убитого было обнаружено посреди комнаты, это означало, что Гольдфарб получил пулю не тогда, когда стоял у окна, как сказано в экспертном заключении. Нет, в него стреляли, когда он находился посреди комнаты. Смертельно раненный, он сделал несколько шагов к окну, а потом вернулся обратно, уронив платок и наступив на него ногой. Упал и умер. Возникает вопрос: зачем он ходил по комнате?

— Господи, — сказал Роман, — раненный человек, за минуту до смерти… Он мог бегать по комнате, пока не потерял сознание. Мог броситься к окну, чтобы позвать на помощь, но окно было закрыто, а за домом стройка, крик никто бы не услышал… Он бросился к двери и упал. Хочешь еще варианты?

— Согласен. Странность с платком остается всего лишь зарубкой в памяти, если не связать ее с показаниями Гая. Ты не верил ни одному его слову, и никто не верил, даже его адвокат. Вы считали, что он отпирается весьма неправдоподобно… А он говорил правду.

Он действительно явился на виллу, потому что его вызвал дядя. Сказано было, что речь пойдет о наследстве, мог ли Гай не явиться? Он приехал, наследил у входа, но войти не смог, у него уже год не было ключа. Обойдя виллу, он обнаружил свой пистолет под окном кабинета. И увидел тело убитого дяди — сквозь стекло. Будучи трусом по натуре, он, естественно, в панике сбежал. В общем, он сам сделал все, чтобы засадить себя за решетку. Следуя чужому сценарию, конечно, но разве он об этом догадывался? Если бы не платок, запачканный с обеих сторон, сейчас бедняга Гай сидел бы в тюрьме.

— Послушай, Отелло, — поморщился Роман, — научись излагать мысли связно.

— Почему я должен излагать их связно, — возмутился я, — если они мне самому являлись хаотически? Хорошо, продолжаю. Что представлялось тебе нелогичным и просто нелепым в рассказе Шпринцака? То обстоятельство, что, по словам Гая, убийца не нашел ничего лучшего, как бросить пистолет около виллы, для чего ему нужно было обогнуть дом. Пистолет лежал так, что его могли выбросить из окна кабинета. Если бы, конечно, окно было открыто. Но оно было заперто изнутри на защелку. Может, убийца открыл окно, выбросил пистолет, закрыл окно и только после этого покинул место преступления? В принципе, возможно и это, хотя логики в таком действии еще меньше. Но тогда убийца должен был наступить на кровавый след — ведь ему нужно было подойти к окну хотя бы для того, чтобы открыть его и потом закрыть. Или только закрыть, если окно было открыто…

— Если все-таки принять эту надуманную версию, — продолжал я, — то остается непонятным, зачем дядя звал племянника к себе. Ведь мы договорились верить Шпринцаку! Разговор о наследстве — чепуха, Гольдфарб и не думал изменять завещание. Он ненавидел племянника и даже как-то сказал: «Сам убивал бы таких». Кстати, ты выяснил, откуда был звонок?

— Нет, — покачал головой Роман. — Не с мобильного телефона и не с домашнего. Скорее всего, из таксофона — их мало осталось на улицах, но еще встречаются.

— Неважно… Короче, все эти неувязки приобретают смысл в одном случае, который на первый взгляд кажется невероятным, нелепым и бессмысленным. Если Гольдфарб вызвал Шпринцака на виллу, зная, что никакого разговора о наследстве быть не может, то цель могла быть одна — навлечь на Гая подозрения. В чем — в убийстве? Как мог Гольдфарб знать о нем заранее? Еще одна неувязка, которая приобретает смысл лишь в единственном случае…

— Если Гольдфарб стрелял в себя сам, — сказал Роман.

— Но тогда, — продолжал я, — возникает главный вопрос, который ни разу не был поставлен ни в ходе следствия, ни во время подготовки к процессу. Он и не мог быть поставлен, потому что истина никому не приходила в голову. Но достаточно было мне к этому вопросу подойти, и ответ оказалось получить легко, легче даже, чем я ожидал. Адвокат Баркан при мне позвонил в «Ихилов» и нашел врача, у которого последнее время лечился Гольдфарб. И тогда все окончательно встало на место: и мотив, и способ, и улики, и все прочие обстоятельства. Изложить?

— Если ты собираешься повторить речь Баркана, — пробурчал Роман, — то не стоит. Его канцеляризмы кого угодно сведут с ума. Как он изящно выразился: «С целью сфабрикования следственных улик, процессуально однозначных и адекватно описывающих причинно-следственные связи, убитый произвел действия, приведшие к осуществлению»… Э-э… Дальше забыл.

— Да, он не Цицерон, — признал я.

— Поэтому давай своими словами.

— Слушаюсь, комиссар… Итак, год назад Гольдфарб послал племянника подальше, а потом лишил прав на наследство и даже не удосужился ему об этом сообщить. Человек, точный и надежный во всех делах, Гольдфарб терпеть не мог людей такого типа, как Гай. Шпринцак олицетворял все то, что хирург и бизнесмен ненавидел в людях.

Разумеется, будучи человеком здравого и холодного ума, Гольдфарб не убил бы Шпринцака. К чему? «Убивал бы таких» — просто фигура речи. Но еще несколько месяцев спустя во время очередного обследования, которому регулярно подвергают медицинский персонал больниц, Гольдфарб узнал страшную новость: он неизлечимо болен. Саркома костного мозга. Никакого спасения. Операция не дает даже отсрочки. Кстати, Гольдфарб первым и поставил себе диагноз, когда получил данные анализов. Распространяться он об этом не стал, да это и запрещено инструкцией, но для себя решение принял. Он не собирался ждать, когда начнутся боли и он ослабнет настолько, что начнет ходить под себя… Помнишь генерала Моту Гура, который при аналогичных обстоятельствах пустил себе пулю в лоб? Сначала, видимо, и Гольдфарб намеревался поступить так же. Но потом, наверное, после долгих размышлений, решил совместить две цели…

— Ты очень поэтично выражаешься, Павел, — вставил Роман, — но слишком пространно…

— Тогда сам и рассказывай, — рассердился я, — в духе полицейского протокола.

Роман покачал головой, и я продолжил:

— Итак, целей было две. Первая: достойно уйти из жизни. Вторая: наказать племянника. И тогда Гольдфарб сконструировал сцену собственного убийства. Сценарий был таким. В свое время Гольдфарб отобрал ключи от виллы у бывшей жены и племянника. Но ключ от квартиры Гая, куда дядя в прежние времена изредка наведывался, оставался у Гольдфарба. И он знал, где Гай хранит оружие. Морально подготовившись к смерти, Гольдфарб отправился в Рамат-Ган и, дождавшись ухода племянника, поднялся в квартиру, взял пистолет и вернулся на виллу. Ближе к вечеру он позвонил приятелю Гая, где, как Гольдфарб прекрасно знал, друзья обычно играли в шеш-беш, и вызвал племянника к себе. Звонил, естественно, из общественного телефона.

За несколько минут до приезда Шпринцака начался второй акт. Открыв окно в кабинете, Гольдфарб взял пистолет и, стоя посреди комнаты, выстрелил себе в бок. Он был замечательным хирургом, не раз оперировал колотые и огнестрельные раны, прекрасно знал, куда нужно выстрелить с таким расчетом, чтобы потерять сознание не сразу, а через минуту-другую. Для завершения второго акта ему было достаточно тридцати секунд.

Выстрелив, он сделал несколько шагов к окну и выбросил пистолет. Затем закрыл окно на задвижку, вернулся на середину комнаты, и силы оставили его именно тогда, когда он этого хотел… Он знал наверняка, что Гай приедет, не сумеет войти, будет звонить, и, не получив ответа, попытается заглянуть в окна. Значит, он найдет свой пистолет, непременно перепугается до смерти и заберет оружие с собой. Дядя знал племянника… Да еще следы — Гольдфарб включил полив специально для того, чтобы земля около виллы стала мокрой. Да еще машина Гая — племянник ведь и не собирался скрываться, он приехал разговаривать, а не убивать… Улик было достаточно, и вы попались.

— Мы попались, — поправил Роман. — Ты был не умнее.

— Мои серые клеточки, — сказал я, — еще тогда уловили неувязку…

— Оставь свои клеточки в покое, — поморщился Роман. — Они так бы и молчали, если бы не случайные ассоциации с платком Дездемоны.

— Да, платок… — пробормотал я. — Гольдфарб не мог учесть, что у него не хватит сил выбросить платок вместе с пистолетом. Он обернул платком рукоятку, чтобы не оставить следов своих пальцев. Бросив оружие, он инстинктивно продолжал сжимать в ладони платок и уронил его, возвращаясь на середину комнаты. Платок упал на пол — на каплю крови. Гольдфарб наступил на платок, и еще несколько капель крови упали сверху…

— Зачем он все это проделывал? — сказал Роман. — Стрелял бы, стоя у окна… Меньше бы мучился.

— Нет, нет. Смотри: у открытого окна он был как на ладони. Разве он мог знать наверняка, что на стройке позади виллы не будет ни одного свидетеля? Он вынужден был находиться в момент выстрела в глубине комнаты, чтобы его никто не видел, а звук выстрела был приглушен. Согласен?

— Пожалуй…

— Вот и все, — заключил я. — Если бы не противоречие с платком, сидеть бы Шпринцаку с уголовниками всю жизнь. Хорошая месть, как ты считаешь? Это даже посильнее, чем «око за око».

— Было и еще одно противоречие, — сказал Роман. — Гольдфарб должен был учитывать, что патологоанатом при вскрытии обнаружит болезнь, и версия самоубийства перестанет быть такой уж нелепой.

— Ты это говоришь, чтобы проверить, знаю ли я медицину? Медицину я не знаю, но эксперт при мне объяснял адвокату, что вскрытие не могло обнаружить саркому, тем более на относительно ранней стадии. Нужны специальные исследования, а кому бы пришло в голову их назначать?

— А полотна? — спросил Роман. — Или в твоей картине работам других художников делать нечего?

— Еще одна идея Гольдфарба. Он не хотел, чтобы племянник стал первым же подозреваемым. Слишком быстрый успех расследования может навести на размышления. Чисто психологически — первая версия чаще всего уводит в сторону… Значит, первая версия должна была уводить от племянника, а не приближать к нему. Но и перебарщивать не следовало. Полиция могла бы искать картины до явления Мессии, если бы Гольдфарб их просто уничтожил или кому-то продал. А так психологический эффект сработал: вы повозились с картинами, обнаружили, что версия грабежа никуда не ведет, отработали версию о сотрудниках фирмы, и вот — перед вами замаячила, наконец, истина: убил племянник. Мотив, возможность — все, что нужно… Стоп, господа, расследование успешно завершилось. Разве нет? Вспомни свое состояние в то утро…

— М-м… — протянул Роман и поморщился, будто у него заболел зуб.

Зубы у комиссара были здоровыми, и я воспринял его мычание как признак душевных сомнений и усиленную работу серых клеточек. Когда вспоминаешь о собственной глупости, всегда начинает болеть зуб. Я имею в виду комиссара, у меня-то зубы не болят никогда. Наверное потому, что и глупостей я не делаю.

— Шпринцак не собирается устроить в твою честь банкет? — спросил Роман и посмотрел на часы.

— Они отстают, — сказал я, — сейчас ровно полночь. Нет, банкет он устроил для друзей и пригласил адвоката. Я-то при чем? Мы и виделись всего один раз при не очень приятных обстоятельствах. Честно говоря, подобный тип людей меня не привлекает…

— Скромный ты человек, Павел, — сказал Роман, оставив за собой последнее слово. — Только самоуверенный слишком. Как гусь.

Глава 6 ЧИСТО ЕВРЕЙСКОЕ УБИЙСТВО

Труп Мошика Слуцкого был обнаружен уборщиком, явившимся рано поутру выметать мусор из коридоров ешивы. Моисей Арнольдович Слуцкий, 52 лет, уроженец Украины, 23 года в стране, был убит ударом тяжелого предмета по затылку. Смерть наступила мгновенно. Тяжелый предмет лежал в двух метрах от тела — толстый, в тисненном коленкоровом переплете, том одной из частей Вавилонского Талмуда. В углу переплета книги запеклась кровь. Том весил не меньше пяти килограммов, и Маймонид, чьи высказывания находились на страницах этого старинного издания, наверняка пришел бы в неописуемое возмущение, если бы знал, с какой целью далекие потомки используют это творение человеческого разума.

Полицейский эксперт, осматривавший тело, сказал комиссару Бутлеру, стоявшему рядом:

— И зачем эти датишные приобретают компьютеры, если все равно пользуются таким старьем? Согласись, что лазерным диском убить куда труднее.

У Романа было на этот счет иное мнение, но комиссару не хотелось вступать в дискуссию.

Ситуация сложилась крайне неприятная. Слуцкий был убит, по словам эксперта, между девятью и двенадцатью часами вчера вечером. В это время двери ешивы были уже заперты, никто посторонний в помещение не заходил и зайти не мог («только через мой труп», — сказал сторож, положив руку на пистолет). Черный ход, предназначенный на случай пожара, был навечно заставлен огромным шкафом со старой кухонной посудой.

— Куда смотрит пожарная инспекция? — с деланным возмущением сказал Бутлер. На самом деле отсутствие второй двери значительно облегчало работу. Искать преступника следовало внутри ешивы, поскольку до прибытия полиции никто не покидал здания.

Об этом убийстве на следующий день писали все средства массовой информации, и можете себе представить, какие комментарии позволили себе некоторые журналисты. «Ну вот, теперь они уже убивают друг друга!» Или: «В армии они не служат, Бог не велит, а убивать умеют не хуже арабов». А то еще, сам видел: «Запереть их там, и пусть сами с равом Бен-Ури разбираются, а Бог поможет».

Вы же помните, каким было противостояние религиозных и светских кругов в двадцатых годах нашего двадцать первого века.

Вечером, начитавшись комментариев и наглядевшись на фотографии бедного Моисея Слуцкого в живом и мертвом виде, я отправился к Роману, чтобы выслушать его комментарий. Честно говоря, я был готов к тому, что Роман разговаривать не захочет, сославшись на усталость.

Все оказалось наоборот.

* * *

Роман сидел в углу гостиной перед огромной чашкой кофе.

— Хорошо, что ты пришел сам, Павел, — сказал он. — Я уж собирался тебе звонить.

— Какие-то новые подробности? — спросил я. — Нашли убийцу?

— Наливай кофе, — предложил Роман. — Не нашли и не найдем, вот что я тебе скажу.

— Почему? — удивился я. — В носостях пишут, что никто из помещения ешивы не выходил. Всего там ночевало восемнадцать человек. Нужно опросить всех, религиозные лгать не станут, достаточно посмотреть им в глаза.

— Замечательная мысль, — пробормотал Роман. — В ней всего две ошибки. Во-первых, если религиозный еврей убил другого еврея, он тем самым поставил себя вне общины и вне религиозной морали. Значит, и соврать может. Во-вторых… Ты думаешь, я не опросил всех и не смотрел каждому в глаза?

— И что же? — спросил я, потому что Роман надолго замолчал, думая о своем.

— Каждый из восемнадцати ешиботников сказал мне, что это именно он убил Слуцкиса. И каждый прямо смотрел мне в глаза. Если следовать твоей мысли, что глаза — зеркало души, то нужно заключить, что правду говорили все. Кто же тогда убил?

— А кровь… И отпечатки пальцев…

— На книге были обнаружены отпечатки пальцев всех учеников ешивы, а также рава Бен-Ури и самого Слуцкого. Видишь ли, книгой изречений Рамбама пользовались ежедневно и ежечасно.

— Детектор лжи, — сказал я. — Не могли врать все, один должен был говорить правду.

— Видишь ли, — медленно сказал Бутлер, — я проверил каждого на детекторе лжи. Все говорили правду.

— Но… — растерянно сказал я.

— Вот именно. Ударил один — без сомнения. Но убийцами считают себя все. Вот почему я хотел с тобой поговорить. Ты писатель, историк. Хоть ты и не религиозен, но публику эту знаешь лучше меня. По-моему, это чисто психологическая проблема. Может быть, они считают, что каждый еврей ответствен за убийство еврея… Не знаю. Хотя, тут может быть иная тонкость. Слуцкий, по Галахе, евреем не был — мать у него полька, обе бабушки — русские… Еврей только отец.

Не буду лукавить — после слов Романа я почувствовал себя если не Эркюлем Пуаро, то, по крайней мере, Ниро Вульфом. Может, это неожиданное осознание собственной значительности заставило меня забыть о вопросе, который я намеревался задать в самом начале разговора. Бутлер сам ответил на этот незаданный вопрос:

— Ты не спросил, что, собственно, делал Слуцкий в ешиве. Он не был учеником, он и религиозен был только наполовину, если такое вообще возможно. Соблюдал шабат, но не ходил в синагогу. Постился в Йом-кипур, а Девятого ава зажигал электричество и умывался. В общем, что считал нужным, то и делал. А в ешиву приходил почти ежедневно — чтобы поспорить с учениками. Все говорят, что спорить с ним было очень интересно, он прекрасно знал Танах, практически наизусть, да и отдельные отрывки из Талмуда и Мишны цитировал без запинок. Рав Бен-Ури сказал мне, что он бы с превеликим удовольствием имел в ешиве такого ученика — хотя бы для того, чтобы остальные оттачивали в спорах с ним свои аргументы. И в то же время, по словам рава, он никогда не принял бы Слуцкого в ешиву. Никогда и ни за что. Я провел в ешиве день, не обнаружил ни единой зацепки, и вот теперь сижу и ломаю голову…

— Чем могу помочь? — спросил я.

— Мне нужен светский человек, который, тем не менее, мог бы говорить с этой публикой на их языке. В полиции таких не оказалось. Ты же знаешь нашего министра.

Министра полиции Ноаха Шапиро знали все. Еще бы — именно он нарушил многолетний статус кво и открыл в шабат для проезда транспорта все без исключения улицы даже в ультрарелигиозных кварталах. В прежние времена это было бы невозможно — религиозные партии могли угрожать провалом любой коалиции. Но в каденцию премьера Вакнина партия Труда впервые получила подавляющее большинство в Кнессете и не нуждалась ни в чьей поддержке.

* * *

Сутки спустя мы опять сидели с Бутлером в его гостиной.

— Ты весь день провел в ешиве, — сказал Роман. — Расскажи о впечатлениях.

— А ты…

— Мне хвастаться нечем. Топчемся на месте.

— Видишь ли, я не разговаривал ни с кем лично, я больше ходил и слушал…

— Да уж, — усмехнулся Роман, — мне докладывали. Амнуэль, мол, путается под ногами и что-то вынюхивает, и не попереть ли его к такой-то…

— Так вот, — продолжал я, — мое мнение. Мы не выйдем на убийцу, если не будем абсолютно точно знать мотив. Нынешняя версия полиции меня не устраивает. Ты сказал журналистам, что ешиботники повздорили, и кто-то в состоянии аффекта ударил Слуцкого по голове первым, что попалось под руку.

— Да, — неохотно подтвердил Роман. — Это самая разумная версия.

— Это полный бред, — возразил я. — Версия абсолютно не соответствует тому представлению, что сложилось у меня об учениках ешивы. Люди они чрезвычайно уравновешенные. Ультраортодоксы. Они просто не способны впасть в состояние аффекта.

— Даже если кто-то в их присутствии оскорбляет Бога? — осведомился Роман.

— Да, безусловно. Оскорбление пройдет мимо их сознания. Отреагируют они только на какой-то неожиданный аргумент, на некое доказательство, понимаешь? Разум, а не чувство. Я ходил среди них весь день и, каюсь, действительно действовал на нервы всем, включая полицию. Хотел вывести их из себя, тем более, что такая ситуация, нервы напряжены… Ничего не вышло. Полицейские злились и, как ты сказал, готовы были послать меня к… А ешиботники смотрели мне в глаза и качали головами. Никто из них не мог убить Слуцкого в состоянии аффекта.

— Однако, каждый из них утверждает, что убил он.

— Врут.

— Детектор лжи…

— И детектор врет. То есть они искренне считают, что говорят правду, как они ее понимают. И потому детектор…

— Короче, Павел, — прервал меня Роман, — ты тоже потерпел поражение.

— Почему же? Я знаю мотив, и я знаю, почему все они берут вину на себя. Я не знаю имени того, кто конкретно ударил Слуцкого, но, возможно, узнаю и это.

— Ну-ну… — сказал Роман и посмотрел на меня с сомнением: он не поверил ни одному моему слову.

— Чтобы быть полностью уверенным, — продолжал я, — мне нужны бумаги покойного. Все, что есть. Или компьютерные тексты, если у него не было бумаг. Записки, воспоминания, все… Решение проблемы в личности погибшего, а вовсе не в ешиботниках, которые просто не могли поступить иначе.

— По-моему, ты несешь чушь, — с чувством сказал Бутлер. — Но раз уж я сам тебя втравил… Квартира Слуцкого опечатана. Компьютера у него не было, даже самого завалящего. Жил он бедно, едва-едва хватало денег на квартиру и еду. Бумаг, насколько я знаю, немного. Но мы не интересовались…

— Напрасно, — назидательно сказал я.

— Утром я дам тебе ключ, — сказал Бутлер, пропустив мою реплику мимо ушей, — и отправлю с тобой полицейского. Извини, одному нельзя, таковы правила.

— Он мне не помешает, — сказал я, и Бутлер хмыкнул.

* * *

Квартира покойного Моисея Слуцкого была аккуратной, как я и ожидал. Полиция ничего здесь не трогала, личность убитого их не особенно интересовала. Небольшая гостиная была одновременно и спальней — напротив журнального столика с подержанным, судя по виду, сиди-плейром, стояла кровать. На книжном стеллаже — несколько изданий Торы, и ничего более. Одна из книг оказалась старославянским изданием 1874 года — экземпляр наверняка уникальный: это был Ветхий Завет в классическом переводе.

То, что я искал, хранилось в тумбочке у кровати. На нижней полке лежала общая тетрадь российского производства — желтоватая грубая бумага, по которой даже неприятно было бы водить пером. Текст был странным — русские слова перемежались с ивритскими и какими-то еще, по всей видимости, арамейскими. А может, еще более древними? Или вовсе не существующими в человеческих языках? Честно говоря, я готов был поверить даже в эту нелепую идею.

Я спросил полицейского, пришедшего со мной, могу ли я забрать тетрадь, чтобы не торчать весь день (а может, и не только день) в этой квартире. Меланхоличный сержант, настроившийся было поспать на кухонном табурете, позвонил Роману и благожелательно сказал:

— Бери что хочешь, только напиши расписку.

Вернувшись домой, я сел к компьютеру, поскольку только с помощью «интербанка» мог рассчитывать на соединение всех слов, нацарапанных рукой Слуцкого, в некий связный текст.

Вечером я все еще сидел, глядя на экран. Рина пыталась оторвать меня, соблазняя салатом оливье, но мне было не до еды. Потом меня позвал пить кофе Роман, но я послал его туда, где ему надлежало находиться в это время суток. К ночи эвристическая программа, в основу которой легли записи Слуцкого, была готова, и компьютер начал формировать с ее помощью свои виртуальные миры. Я в этом процессе ничего не понимаю, поэтому позволил себе расслабиться и до двух часов ночи пил крепкий чай, размышляя о странной судьбе человеческого рода.

На часах было три минуты третьего, когда компьютер объявил, что мозаика сложена, причем единственным образом, первоначальные триста девяносто тысяч вариантов отброшены как логически противоречивые, а в то, что получилось, я могу войти, но должен накрепко усвоить кодовое слово «сброс», каковое обязан произнести мысленно, если мне станет невтерпеж и захочется к маме.

* * *

«…Я родился в тот день, когда умер мой дед. А может, и в ту самую минуту. В этом факте не было бы ничего примечательного, если бы он не повторялся из поколения в поколение. Насколько я узнал, расспрашивая родственников, наша семейная «традиция» не имела исключений. Цепочка рождений и смертей прослеживалась до одного из современников Радищева, еврея по материнской линии, жившего в местечке около недавно основанного города Одесса. Во мне перемешалось немало кровей, не только русских и еврейских, но также польских, немецких, грузинских и даже, если верить семейным преданиям, испанских. Конечно, кроме фактов, подтвержденных документально, были и легенды, как-то эти факты объяснявшие. Главная гипотеза: переселение душ. В миг смерти душа деда переселяется во внука и продолжает жить в иной ипостаси.

…Моя личность, мой дух были всегда. Когда умирал один из моих предков, личность моя переходила в его потомка. Я проследил этот процесс глубоко в прошлое и не нашел начала, оно терялось где-то и когда-то, когда человека еще не было на Земле.

…И кем же я был в то время? Дух мой витал над водами? Я был Богом? Тем, кто создал Мир, отделил свет от тьмы, дал жизнь людям? И что? Сам стал человеком среди своих чад? А если так, почему допустил, чтобы люди стали такими? Ведь к Богу — ко мне? — обращали свои молитвы миллионы и миллионы. Я не слышал?

…Я слышал все. Почему никогда — ни разу! — не вмешался? Суббота? Отдых? Забытье? Нет. Насколько я понимал сам себя, я не вмешивался потому, что не мог. Был бессилен.

…Я не тот Бог, о котором написано в Библии, Торе, Коране. То фантазии, а есть Истина. Когда я создавал Вселенную, сила моя была почти беспредельна. В этом «почти» все дело. Предел. Половину своей силы — точнее сказать, энергии — я потратил в День первый, и половину того, что осталось — в День второй. Когда настал День пятый, я мог только управлять генетическим аппаратом, а создав человека в День шестой, утратил все и стал таким же человеком, как остальные люди. Разве что изредка, в каком-то из моих поколений, прорывалось что-то немногое, копившееся веками, и я был способен, например, дать людям Заповеди»…

* * *

Я сказал «сброс» и вывалился из компьютерной реальности в реальность своего уютного кабинета. Быть Слуцким оказалось выше моих сил.

Никакой психопатии. Никакой. Компьютер отметил бы любое, самое минимальное, отклонение от психической нормы. Слуцкий был Богом. Богом, вначале бесконечно сильным и мудрым. Богом, сотворившим Вселенную, а потом потерявшим свою силу потому, что оказался подвластен закону сохранения энергии, который сам же и придумал…

Так?

Я вспомнил известный с детства софизм, любимое лакомство атеистов: «Может ли Бог создать такой камень, который сам не смог бы поднять?»

Компьютер застыл в режиме ожидания — у него было еще что показать мне, и я понял, что хочу видеть, даже если не смогу переварить, даже если мои мозги расплавятся, и я не успею крикнуть «сброс»…

Я не хотел погружаться в прошлое на миллиард лет, хотя, если судить по списку подпрограмм, компьютер рассчитывал погрузить меня для начала во время, когда еще не было на Земле жизни (день третий? Или четвертый от Сотворения?). Нет, не сейчас…

Я надел на голову проектор и мысленно попросил Слуцкого быть осторожным. Я разговаривал с ним как с живым…

* * *

«Гора была — Синай. Угрюмые скалы, похожие на лунные кратеры, и ни на что земное не похожие вообще. Смотреть вниз — страшно, смотреть вверх — трудно и страшно тоже. У тех, кто карабкался по валунам, пытаясь добраться до огромного бурого пятна на вершине, были суровые лица странников, бородатые, с большими, нависавшими тучей, бровями. Одеты они были, впрочем, традиционно для местных жителей — грубая дерюга едва покрывала тело, избитое частыми падениями и ночлегом на голых камнях.

Первым карабкался молодой гигант, голубоглазый и широкоскулый. Он был ловчее прочих и, подобно героям, рвущимся первыми в отчаянную атаку, не вынес бы, если бы не достиг цели раньше всех.

Я стоял за скалой над пропастью, у самого пятна — это был всего лишь причудливо изломанный выход на поверхность железной руды. Красиво, конечно, но ко мне, ждавшему, не имело никакого отношения. Приманка — не более. Я жил здесь давно, и отец мой жил здесь, и дед, мы были из того же племени иудеев, но племя разделилось, покидая родину, наш клан пошел на юг и жил здесь, а сейчас я ждал гиганта, которого звали Моше, потому что настало время сказать ему Слово. Я думал над Словом много веков, во всех поколениях, и теперь оно стало Истиной. Не для меня — я знал Истину всегда, я сам ее придумал и хранил.

Кое-что я еще умел, хотя и с трудом, с мучительными головными болями, дрожью в руках и слабостью в ногах. И когда Моше схватился рукой за выступ и перепрыгнул через небольшой провал, а спутники его — их было трое — отстали, я сказал себе «Пора!», и острогранная скала чуть повыше путников пошатнулась и рухнула. Она промчалась вниз, грохоча и разламываясь на части, от неожиданности и испуга спутники Моше остановились, на миг ослабли их руки, и этого оказалось достаточно: все трое не удержались на ногах, и общий вопль ужаса отразился от скал.

Надо отдать должное Моше: он даже не оглянулся. Он понял, что произошло, но не остановился, продолжал карабкаться вверх. Он уже почти добрался до ровной площадки, цель была близка, и в буром пятне чудилась ему кровь людская, кровь народа его, оставшегося внизу, на равнине, и ждавшего — чего? Он еще не знал.

Теперь нас было двое здесь, я вышел из-за укрытия и стоял на фоне слепившего послеполуденного солнца. Моше видел только мой силуэт, и его распаленному воображению предстало существо, сияющее огнем.

Моше стоял у самой кромки рудного выхода и ждал. Он увидел Бога в огненном шаре, и Бог повелел ему слушать и запоминать. Я не в силах был переделать природу человека. Но мог попытаться убедить. Что ж, пора начинать.

Я протянул вперед руки, положил пальцы на голову Моше, и гигант медленно опустился на колени. Глаза его закрылись, он слушал.

Я говорил о Хаосе, каким был Мир, говорил о себе и тех временах, когда я еще мог все. Говорил о красоте молодой планеты, о первожизни, которую я создал в океане из неживой материи, и о перволюдях — в них я вложил последние свои силы и выпустил в Мир, чтобы они в нем жили.

Наконец я подошел к главному: люди живут не так, как должны жить разумные существа. Они предоставлены себе, и в мыслях у них хаос, подобный тому, каким был Мир до Дня первого.

Жить нужно по-людски. Почитать мать и отца. Не убивать. Не прелюбодействовать. Не красть. Не произносить ложного свидетельства на ближнего своего. Не желать дома ближнего своего; не желать жены ближнего своего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его…

Моше понимал, может быть, десятую часть того, что я говорил. А из понятого еще только десятую часть мог пересказать своими словами. Я знал, что пройдут века, и пересказ Моше, сам уже во многом сфантазированный, обрастет нелепыми подробностями. Но это было неизбежно — рождалась Книга.

Я должен был дать ему что-нибудь с собой, что-то материальное, что он мог бы держать в руках и показывать: вот Книга, дарованная Богом. Каменные пластины я обтачивал год, выбивал на них буквы, понятные народу Моше. Конечно, это был не весь текст: столько, сколько голубоглазый гигант смог бы унести.

Я кончил говорить, когда до захода солнца оставался час. Моше должен был еще совершить нелегкий спуск, и я не хотел, чтобы он сломал себе шею. Очнувшись от транса, Моше огляделся (я отошел за камни), увидел у своих ног божественные скрижали, и сдавленный вопль вырвался из его груди.

— Иди! — сказал я.

Моше затолкал пластины в заплечный мешок, где лежали остатки еды, и побежал по камням вниз — слишком резво, как мне показалось.

Он кричал что-то, но я не понимал слов. Я возвращался к своим, предвкушая горячий ужин и теплую постель под холодными звездами. Жена моя ждала своего мужа и повелителя, чтобы этой ночью зачать сына, которому предстоит родить своего через двадцать с небольшим лет, и тогда умрет это мое тело, а дух перейдет в потомка, чтобы продолжить цепь жизни. Я был человеком среди людей, и Заповеди, которые я дал Моше и его народу, были Заповедями и для меня. Я знал, как трудно исполнять их. И как нужно, чтобы они были исполнены.

Моше Рабейну — Моисей — спускался с горы Синай к своему народу».

* * *

— Все это компьютерные штучки, — сказал наутро Роман, когда я пригласил его к себе и показал процесс Дарования Торы. — Ты ведь не думаешь, что это все происходило на самом деле?

В голосе его звучала неуверенность.

— Спроси об этом у рава Бен-Ури, — сказал я.

— Я-то спрошу, но… Нет, это глупо. Мало ли кто может придумать о себе такое…

— Он не придумывал.

— Мне бы твою уверенность.

— Хорошо, переключи на меня своих полицейских программистов, пусть они посмотрят.

Бутлер покачал головой.

* * *

Честно говоря, меня это совершенно не интересовало. В конце концов, я историк, а не полицейский. Да, кто-то из них, учеников ешивы, убил Слуцкого, и мне было все равно — кто. За что — я знал, и они знали, а если Роман этого еще не понял, путь думает. Я перебросил на его компьютер все просчитанные реальности и забыл о Романе. Пробегая глазами список файлов, созданных на основании проработки записей Слуцкого (я не мог назвать его иначе, его настоящим именем, не мог, не был готов к этому), я остановился на названии «kain.doc»…

* * *

«Каин и Авель были братьями. Первый был земледельцем, второй — скотоводом. И Каин на самом деле убил. Все остальное — плод фантазии Моше, воображение у него по тем временам было отменное, лучше, чем память.

Конечно, братья не были сыновьями Адама — адамово первородство придумал тот же Моше, чтобы упростить для самого себя понимание сути. Я говорил ему так: «И создал Бог первых людей на Земле, и было это в День пятый, и явились первые люди наги и босы, не знали ни имен своих, ни сути своей, ни назначения своего, ибо разум их еще не проснулся». Перепутать «на Земле» и «из земли» — еще не самое грустное, вторая часть фразы вовсе выпала, ну да не о том речь.

Племя Каина и Авеля кочевало в долине Иордана со стадами своими, было в племени человек триста, скота чуть побольше. Каин — был он старшим братом — не любил сторожить стадо, делал это, когда прикажут. В свои двадцать восемь он еще не совершил того, что полагалось мужчине — не взял жену, не родил сына. Был замкнут, угрюм.

Как бы то ни было, Каин при всей своей видимой ущербности прекрасно понимал, чего хочет. Где бы ни стояло племя, он закапывал в землю косточки плодов и ждал. Он мог часами лежать на земле неподвижно, глядя в одну точку, где пробивались на свет слабые ростки. Что будет потом? Вырастет дерево? Куст? Он не знал.

В его голове не было еще понимания того, что из косточек апельсина родится апельсин, из шиповника — шиповник, да и проблемы урожайности, как и возможность употреблять выращенное в пищу, его не волновали. Хотелось знать, что из этого вырастет. Может быть, следовало в истории науки обозначить эту веху: Каин, скорее всего, был первым человеком, обладавшим истинно научным мироощущением.

Он страдал, потому что никогда (ни разу!) не смог дождаться результата. Племя кочевало, на одной стоянке задерживалось не больше, чем на месяц-другой, и за это короткое время Каин мог убедиться лишь в том, что семя (он носил с собой в мешочках много разных косточек) проросло, и побеги начали вытягиваться вверх. А дальше, что же дальше? Ничего. Племя уходило, уходил Каин, оглядываясь в пути, и когда, бывало, племя возвращалось на прежнее место — через полгода, год, а то и больший срок, — Каин бросался искать свою делянку, чаще всего не находил, но изредка обнаруживал кустик или стебель и был уверен, что это — его семя.

Частые отлучки брата, его небрежение обязанностями пастуха не могли остаться незамеченными. Племя — организм, плохо ли, хорошо ли функционирующий, но — единый. В племени знали, чем занят Каин. Бесполезное занятие, но и вреда мало.

Однажды на стадо, которое охранял Каин, напали соседи и увели большую часть овец прежде, чем Каин поднял тревогу. Потеря стада — трагедия. Каина судили.

— Как ты мог?!

— Я не видел.

— О том и говорим. Ты не смотрел. Ты думал о себе.

— Нет, я думал обо всех. Если посадить, и вырастет много, то еды хватит надолго.

— Ерунда. Пища — от богов.

Это был бесполезный разговор: они не понимали друг друга.

Каин был наказан — его били. Нормально, лозами, согласно традиции. Авель бил тоже. Как все.

Наутро Каин опять был на своей делянке. Недавно взошли чахлые кустики, названия которых он не знал. Весна выдалась сухая, и Каин носил воду от источника, поливал растения и плакал, вспоминая, как бил его родной брат. Младший.

Каин отправился в очередной раз к источнику за водой (он носил воду в деревянном ковше, и приходилось много раз бегать туда и обратно), а, вернувшись, увидел картину, от которой захлестнулось его сердце, помутился разум, ковш упал, вода пролилась, и свет померк. Брат его Авель стоял над разоренной делянкой и дотаптывал последний кустик. Остальные, частью выдернутые с корнями, частью затоптанные, были уже мертвы. Убиты его дети, его радость, смысл его жизни. А брат его Авель смотрел исподлобья, он не торжествовал победу, он просто исполнил долг. Спасал брата. Как он понимал долг и спасение.

Когда все кончилось, Каин стоял над телом Авеля, сук — кривой и тяжелый — выпал из руки его. Не впервые человек убил человека. Брат брата — впервые. Я был потрясен не меньше Каина, оба мы стояли над телом Авеля и думали о смысле жизни. Он думал просто: Каин убил, страдал и жалел, но жалел не только брата, а еще — и может, даже в большей степени, — погибшие растения. Я не мог осуждать его, потому что и сам не знал, в чем сейчас большее зло: вытоптать или убить. Вытоптать — это убить душу, мечту, прогресс. Авель лежал мертвый, он расплатился, за все нужно платить, плата была высока, но чрезмерна ли?

Убивать нельзя. Что нельзя убивать? Тело? Душу? Мечту? Не убий. Если бы не Авель, история рода людского стала бы иной. С гибелью посевов и каиновой души изменился мир. Со смертью Авеля не изменилось ничего. Он был один из множества. Каин — один среди всех.

— Где брат твой, Каин? — спросил я, войдя, наконец, в его мысли.

Человек огляделся. Он искал брата. Мужчина, лежавший у его ног, братом не был. Братья — не те, кто рождены одной матерью. Братья — те, кто рождены одной идеей. У Каина не было брата. Никогда.

— Это не брат мой, — сказал Каин, глядя на кровь. — Я не знаю, где мой брат. Разве я сторож ему?

— Ты убил, — сказал я.

— Я не успел спасти, — ответил он. — Это хуже.

И мне — мне! — пришлось согласиться. Не успеть спасти — хуже.

— Ты начнешь все сначала, — сказал я.

— Смогу?

— Если не сможешь, чего вы стоите — ты и твоя мечта?

— Меня убьют прежде. За него.

— Нет, — сказал я. — Не убьют.

Это я мог для него сделать. Отвести месть племени. Но я не мог — не хотел — отвести мук совести. Не мог — не хотел — отвести страданий.

— Иди, — сказал я, — твой род не будет проклят»…

* * *

— Я не могу привлечь сразу восемнадцать человек, — сказал Роман. — И еще рава Бен-Ури — за соучастие. И я не нашел ни малейших улик, которые указывали бы на кого-то конкретно.

— И не найдешь, — сказал я. — Ты помнишь «Восточный экспресс» незабвенной Агаты Кристи?

— Не сравнивай — там каждый из двенадцати нанес удар. Каждый, действительно, мог считать себя убийцей, поскольку никто не знал, чей удар оказался смертельным. А здесь ударил кто-то один. Остальные его покрывают.

— Нет, Роман, — я покачал головой. — Они не лгут, ты сам говорил мне это. Каждый из них, действительно, убийца.

— А мотив! Убить сумасшедшего, возомнившего невесть что!

— Что ты намерен делать? — спросил я после долгого молчания.

— Ждать. В конце концов, у кого-нибудь из девятнадцати (я имею в виду и рава, который, конечно, знает истину) сдадут нервы, и он проговорится. Но даже это не будет доказательством… Безнадежное дело.

* * *

Рав Бен-Ури принял меня в своем кабинете. Я ожидал увидеть седобородого старца, но руководитель ешивы был относительно молод, лет пятидесяти, чернобород и, главное, с таким пронзительным взглядом черных глаз, что мне показалось излишним открывать рот — наверняка этот человек мог предугадать каждое мое слово.

— Я отказался от встреч с журналистами, — сказал рав. — Но ты представился историком, и мне стало интересно твое суждение.

— Во времена Храма за такое преступление побивали камнями, — сказал я. — В ешиве не нашлось камня?

— Камней, — поправил рав.

— Был нанесен один лишь удар только потому, что дальнейшие стали лишними — Слуцкий умер сразу?

Рав промолчал, но взгляд его был достаточно красноречив.

— И вы приговорили человека к смерти за богохульство?

— В твоем вопросе две ошибки, — сказал рав, помедлив. — Во-первых, он был гоем. Во-вторых, он не богохульствовал. И если ты меня понял, то дальнейший разговор не имеет смысла. Если ты не понял меня, разговор бессмыслен вдвойне.

— Я тебя понял, — сказал я и вышел.

* * *

Месяца два после этого Роман не приходил ко мне на чашку кофе, и я тоже не докучал ему своим присутствием. Из прессы я знал, что следствие зашло в тупик, и, хотя дело формально не закрыто, шансы на успешный исход равны нулю. Ультрарелигиозные — особый мир, со своими законами трехтысячелетней давности, своим кодексом чести, и разобраться в этом…

А что разбираться? Они не смогли простить Богу, что он стал человеком. Если бы они не поверили Слуцкису, то просто закрыли бы перед ним двери ешивы. Они поверили, и это стало для них крушением мира. Бог говорил с людьми много лет назад, а потом перестал. Бог помогал своему народу много лет назад, а потом перестал. Либо он, мудрый и всемогущий, предоставил нас самим себе, либо он потерял свою бесконечную силу. Простая альтернатива.

Нужно ли об этом знать всем? Нужно ли, чтобы избранный народ в одночасье понял, что Он ходил среди людей и даже не был евреем в истинном смысле? И что нравственнее — убить одного человека, который когда-то был Богом и создал этот мир, или убить веру миллионов во всемогущего Творца, следящего за нами с небес?

Вот только…

* * *

Известный в Израиле врачеватель-экстрасенс уже два месяца не может вылечить даже насморк. Известная предсказательница Дайна из Калифорнии два месяца попадает пальцем в небо и растеряла половину клиентуры. А праведник Марк из Беер-Шевы два месяца назад, ничего не зная о гибели Слуцкого, сказал, что благодать покинула его, и он не чувствует более своего единения с миром духовным. Да что праведник — Папа Римский недавно выступил с неожиданным, потрясшим всех, заявлением, что мир абсолюта, мир духовный не существует более…

Я могу привести еще сотни примеров. Я собираю их — после разговора с равом Бен-Ури. Я человек нерелигиозный, и что мне с этими примерами делать? В конце концов, знал ли сам Слуцкий о том, что он может, а чего нет?

Не хотел бы я быть на месте рава Бен-Ури, если он знает то, что знаю я.

А он знает.

Глава 7 А БОГ ЕДИН…

Моше Беркович живет сейчас в доме престарелых, что находится в Иерусалиме, в районе Рамат Эшколь. Это респектабельное и дорогое заведение. У Берковича нет богатых родственников, иврит его слаб, и его трудно понять, если старик не подкрепляет свои слова выразительными жестами. Проживание его оплачивает министерство внутренних дел. Возраст старика в документах не указан. Наверняка это число не столь уж и велико — выглядит Моше на семьдесят, но, если посмотреть ему прямо в глаза, увидеть исходящий из них свет, то возникнет впечатление, что это молодой человек, полный энергии и творческих планов.

Оба впечатления неверны.

Иногда — примерно раз в два месяца — Берковича навещает внук. То есть это санитарки полагают, что мужчина в вязаной кипе, но без бороды, худощавый, высокий и сутулый, приходится Берковичу внуком. На самом деле между ними нет никакого родства. Но этот посетитель — единственный человек, с кем Моше ведет долгие беседы, размахивая при этом руками, волнуясь и переходя с шепота на крик. Никто, впрочем, разговоров этих не слышит, потому что ведутся они в кабинете начальника, при закрытых дверях, и сам начальник удаляется в дни посещений по своим личным делам.

После ухода посетителя Моше Беркович опять становится безразличен ко всему, и до следующего посещения ничем не выдает ни своего ума, ни знаний, ни даже желания жить на этом свете.

Санитарки почему-то считают, что Беркович родом из Венгрии. У этой идеи нет ни разумных оснований, ни доказательств. Именно поэтому она и нравится многим. В конце концов, если Беркович почти не говорит на иврите, не понимает ни по-английски, ни по-русски, ни даже идиш, то он, естественно, родом из Венгрии. Не убеждает? Ну, это ваши проблемы.

Кстати, посетитель разговаривает с Моше по-арабски, но кто слышал их беседы?

И, еще раз кстати, зовут посетителя Исаак Гольдмарк.

Мои экскурсы в историю Израиля последнего полустолетия время от времени становятся похожи больше на литературные реминисценции, нежели на строго аргументированный рассказ о точно известных фактах. Это естественно — точно известные факты можно найти в учебниках, я же вижу свою задачу в том, чтобы обнаружить в нашей истории скрытые пружины. Часто ничего не могу доказать. У меня есть определенные соображения о том, откуда взялся Моше Беркович, и какое к этому имеет отношение Исаак Гольдмарк. У меня есть определенные соображения о том, что может стать с Ближним Востоком, если Моше Беркович начнет говорить. А он начнет говорить, если им заинтересуются репортеры. А им непременно заинтересуются репортеры, если я напишу и опубликую то, что намерен написать и опубликовать. И тогда может оказаться, что я действительно прав, и легче от этого никому не будет. А если я промолчу? Оставлю мои соображения при себе или на флешке, которую никто не прочтет? Моше Беркович доживет дни в доме престарелых, Исаак Гольдмарк доработает свою стипендию и, скорее всего, вернется в Соединенные Штаты. Если он и начнет что-то рассказывать знакомым, кто ж ему поверит?

А мне? Кто поверит мне?

* * *

Доктор Исаак Гольдмарк репатриировался в Израиль из Соединенных Штатов после того, как сделал докторат по физике в Колумбийском университете. Поселился он с женой и тремя детьми в Петах-Тикве. Тель-Авивский университет предложил ему грант в лаборатории по теории перемещений во времени, а Еврейское Агентство (Сохнут) пригласило Гольдмарка прочитать лекцию на эту тему.

Доктор Гольдмарк был ученым, он мог и не продумать политических последствий своих расчетов, но в руководстве Сохнута думали именно о политике. Вот цитата (за точность ручаюсь) из выступления председателя сохнутовской комиссии по репатриации Моти Топаза:

— Мне кажется, господа, идея уважаемого профессора («доктора», — поправил с места Гольдмарк) спасет страну от беды. Закон о возвращении нельзя изменить, но и принять новые миллионы репатриантов страна не в состоянии, особенно сейчас, когда в мире очередной финансовый кризис. В России, как вам известно, осталось пять миллионов евреев, хотя несколько лет назад их было втрое меньше. В Украине евреев почти три миллиона, и с каждым месяцем это число растет. Все мы понимаем причину, господа, еврейская бабушка есть, по-моему, у трети населения любой страны земного шара! Нужно спасать Израиль, не нарушая Закон о возвращении. И предложение господина профессора («доктора!», — опять не выдержал Гольдмарк) как нельзя кстати.

Вернувшись в тот день домой, Гольдмарк сказал своей жене Риве (за точность цитаты га этот раз не ручаюсь):

— Знаешь, в Сохнуте не такие идиоты, какими кажутся на первый взгляд. Мне удалось-таки их убедить.

На что Рива, продолжая кормить грудью их четвертого сына, ответила с мудростью еврейской женщины:

— Даже идиот становится разумным, когда нет иного выхода.

Три месяца спустя сохнутовские эмиссары в Москве, Киеве, Париже и других городах начали рассказывать евреям, желавшим репатриироваться, как плохо сейчас в Израиле — экономический кризис (на деле он еще не начался, но Сохнут всегда обладал даром предвидения), жилье дорогое, а работу можно найти только на раскопках старого здания Кнессета. Будущие репатрианты знали, что так оно и есть, но, согласитесь, слышать подобные речи из уст представителей Еврейского агентства было по меньшей мере странно.

— Вы советуете повременить с отъездом? — с надеждой на отрицательный ответ спрашивал потенциальный репатриант.

— Нет, конечно, — обиженно отвечал представитель. — Я лишь хочу сказать, что лет через пятьдесят наша страна станет райским местом. Будет и жилье, и работа, и, кстати, никаких арабов.

— Так то лет через… — разочарованно вздыхал потенциальный репатриант.

— Для вас — сейчас! Новая программа Сохнута позволяет перебросить мост через время!

После чего начиналась натуральная сохнутовская агитка: процветающий Израиль второй половины XXI века — дом для евреев.

У плана доктора Гольдмарка был один недостаток. Его машина времени могла доставить все что угодно в любую точку будущего в пределах ста лет. Но вернуться обратно, если что не так, было уже невозможно. В принципе можно и вернуться, ведь не может быть, чтобы в 2024 году машина времени была, а в 2080 о ней вдруг забыли. Но это уже проблема не Сохнута, а Министерства абсорбции из того будущего Израиля, куда предлагалось репатриироваться бедствующим евреям диаспоры. Кстати, в будущем у репатриантов наверняка появится льгота на приобретение вертолета «Хонда» или «Самара». А сейчас что? Даже льготы на электромобили действуют всего год, разве это справедливо?

Наверняка эти строки читают сейчас те из новых израильтян, чьи родственники или знакомые поддались сохнутовской пропаганде и отправились в Израиль 2080 года, оставив в прошлом квартиры, машины, кризисы и доллары, ибо глупо ведь на полвека в будущее с деньгами образца 2020 года. Еще и за фальшивомонетчиков примут.

Обратно действительно никто не вернулся. Значит, там, в будущем Израиле всем стало хорошо. О сусанинском характере изобретения доктора Гольдмарка сохнутовские чиновники предпочитали не распространяться. По официальным сведениям, репатриацию в будущее совершили всего 796 тысяч евреев. Я всегда думал, что евреи делятся на очень умных и очень глупых. Сам я, как видите, в будущее не отправился, хотя и имел такую возможность. Впрочем, существует некая малая вероятность, что я отношусь ко второй категории евреев.

Слава Богу, не обо мне речь.

Мишка Беркович был в семье единственным ребенком. Учился играть на скрипке в музыкальной школе своего родного города Кривой Рог. Когда ребенок подрос, ему наняли репетитора по математике, чтобы он мог поступить в Киевский университет. Мальчик хотел в Московский, но для жителей самостийной Украины клятые москали ввели квоту на прием, слишком малую даже для представителей коренного населения, что уж говорить о евреях. Впрочем, семейный клан Берковичей жил в Приднепровье с восемнадцатого века, так что Мишка был вполне «коренным». Это к слову.

А тут еще война за Крым. Идти брать Перекоп? Семья Берковичей предпочла уехать в Израиль.

Берковичи были людьми основательными. Приняв решение, они не начали укладывать чемоданы. Напротив, они заставили единственного сына еще упорнее заняться не только математикой и компьютерами, но и языками: английским, ивритом и арабским. Английским, чтобы мог общаться с цивилизованным миром. Арабским, чтобы знал язык врага. Ну, а иврит — дело святое.

Продали квартиру и машину, отправили багаж, перевели доллары в банк «Дисконт» и налегке отправились в Киев, наблюдая по пути разгул антисемитизма в Украине. Разгул состоял в том, что проводник в их спальном вагоне не переставал жаловаться на отсутствие порядка, в чем обвинял «усих жыдив», поскольку поминаемые недобрым словом жиды вместо того, чтобы строить новую жизнь бок о бок с украинскими братьями, намылились в свой Израиль, где порядочному украинцу делать нечего, о чем запорожские казаки кричали еще сотни лет назад.

В Киеве и застало семейство Берковичей начало сохнутовского эксперимента. За сутки до отлета подошла их очередь собеседования с чиновником, выдававшим удостоверения новых репатриантов.

— Господа, — торжественно сказал служащий Еврейского агентства, — я уполномочен сделать вам предложение.

И сделал. На раздумья дал всего час.

— Представляешь, Фира, — восклицал Беркович-старший, когда в выделенной им комнате отдыха семейство обсуждало фантастическое предложение, — мы будем жить в двадцать втором веке! Израиль к тому времени станет сильнейшим государством мира! У каждого своя вилла! У каждого свой вертолет! Хорошо, что мы собрались ехать сейчас. Вчера нам бы этого никто не предложил, а завтра от желающих отбоя не будет! Первый получает все!

Беркович-старший не замечал, что всего лишь повторяет слова чиновника, вкладывая в них свой безбрежный энтузиазм.

— А если там не все так хорошо? — слабо возражала Фира. — И знакомых у нас там не будет. А доллары? Они уже на счете в банке…

— И за сто лет этот счет вырастет во много раз! Мы приедем миллионерами, Фира!

Никто из старших так и не обратил внимания на то, что Мишенька тихо сидит в углу, погруженный в свои мысли. С Мишенькой при решении семейных проблем считаться не привыкли, поскольку лучше него знали, что необходимо ребенку для полного счастья. Ребенок, между тем, был твердо убежден, что в свои шестнадцать лет имеет право иметь собственное мнение, которое ни при каких обстоятельствах не должно совпадать с мнением родителей.

— Мы согласны, — сказал час спустя Беркович-старший, решив таким образом судьбу сотен миллионов людей. Впрочем, он, как я полагаю, так никогда и не узнал об этом (или — не узнает в своем XXII веке?).

Вместо аэропорта Борисполь семейство Берковичей оказалось в гостинице «Славутич», которую арендовал Сохнут. Разумеется, Еврейское агентство могло бы выбрать отель и получше, но, думаю, в данном конкретном случае руководство не столько экономило деньги, сколько надеялось на то, что удаленность от центра города позволит избежать наплыва любопытных. Все же странно, когда в обыкновенную трехзвездочную гостиницу доставляют большие контейнеры с оборудованием, в холле пятого этажа располагают чуть ли космический центр управления, а в соседнем с холлом номере люкс устраивают подобие самолетного салона.

Когда, отдохнув с дороги, Берковичи отправились за дальнейшими инструкциями, Мишенька продолжал обдумывать свою мысль, и она все больше его увлекала. Собственно, сделав по-своему, он убивал сразу двух зайцев: во-первых, избавлялся от изрядно надоевшей опеки предков (Мишенька, съешь пирожок, Мишенька, застели постель, Мишенька, поиграй на скрипочке), во-вторых, увидел бы не тот мир, которого еще нет, а тот, который уже был и который ему всегда нравился. В технике Миша был не очень силен (как, впрочем, и в игре на скрипке, что бы ни думали по этому поводу родители), но полагал, что с тремя кнопками или клавишами справится без труда.

Инструкции выдавал израильтянин, прекрасно говоривший по-украински и почему-то воображавший, что именно на этом языке семейство Берковичей желает услышать об устройстве машины времени (стратификатора Лоренсона). Миша же упорно задавал вопросы на иврите (а если нажать вот здесь? А если здесь?), заставил отца повысить на себя голос, после чего перешел на арабский. В общем, молодой человек резвился как мог, потому что решение свое он уже принял и даже успел запомнить, что и где нужно нажимать на индивидуальном пульте.

Господа евреи, отправляясь в дальний путь, присматривайте за детьми, даже если им не шестнадцать, а все тридцать. А если шестнадцать — тем более.

Впоследствии, после происшествия с Берковичами, стратификаторы (по-простому — машины времени) были усовершенствованы и переведены на полную автономию, но во время первых дней «репатриации в будущее» каждый должен был сам набрать по указанию оператора десятка полтора цифр на пульте, который располагался очень удобно под правой ладонью.

— Красную клавишу, — сказал оператор, следивший за отправлением из главной пультовой, — нажимайте все одновременно по моей команде. Тогда вы и там окажетесь в одном месте и в одно время, не придется искать друг друга.

Семейство Берковичей принялось старательно набирать цифры, которые диктовал оператор. Год 2084 — шестьдесят лет вперед. Координаты — Иерусалим, здание Министерства интеграции, то самое, которое построили недавно и которое наверняка и в конце XXI века будет использоваться по назначению.

Это даже быстрее, чем на самолете в Бен-Гурион, — подумал Мишенька, набирая совершенно другую цифровую комбинацию. Он очень надеялся, что оператор не заблокирует набор раньше времени.

— Старт, — сказал оператор, и все трое одновременно надавили на красные клавиши.

Берковичи-старшие отправились искушать судьбу в Израиле 2084 года.

Мишенька избрал свой путь. Когда оператор увидел комбинацию цифр, набранную этим негодным мальчишкой, он прежде всего испугался за себя. Уволят! И лишь второй мыслью было: «Его же убьют там!»

Это было действительно вероятнее всего: в седьмом веке нашей эры на Аравийском полуострове.

Работая в архивах Сохнута, я не сумел раскрыть два файла — они были заблокированы, а кодов доступа мне узнать не удалось.

— Пойми, — сказал мне Давид Патхан, начальник архивного отдела, когда я высказал ему свое возмущение, — мы не против твоей «Истории». Но ты не знаешь, что там произошло, в седьмом веке…

— Так я и хочу прочитать файлы, чтобы…

— Так они потому и закрыты, чтобы ты их не прочитал. Не только ты, конечно. Слишком опасно.

Сказать историку «опасно» — все равно что показать молодому быку красную тряпку или сексуальному маньяку — мисс Израиль-2030. Пришлось действовать обходными путями. Уверяю вас — вполне законными, иначе я не решился бы опубликовать ни строчки.

Исаака Гольдмарка подняли среди ночи и огорошили новостью: репатриант из Украины, парнишка шестнадцати лет, отправился не по назначению.

— Ну так верните его, — сказал Гольдмарк, воображая, что этими словами разом решил все проблемы.

Сказать легко. Утром, собравшись с мыслями, Гольдмарк был уже не столь оптимистичен. Во-первых, оказалось, что стратификатор, которым воспользовался Мишенька, не был юстирован с надлежащей точностью. Отсюда — разброс в пространстве и времени, приведший к тому, что репатриант оказался не в районе славного города Иерусалим, а в окрестностях не менее славного города Мекка. Во-вторых, стоимость операции спасения (тренировка десантников, темпоральный поиск, переброска и возврат) оценивалась примерно в три миллиона шекелей. Как, простите, должен был Сохнут проводить эту сумму через бухгалтерию? В виде компенсации Берковичу за неотправленный багаж? Председатель отдела репатриации Моти Топаз запустил в седую шевелюру обе ладони и долго ругал Исаака Лоренсона с его стратификатором и Сохнут с его крючкотворством.

— Время, господа, время, — торопил всех главбух Сохнута Арье Шохат. — Пока вы думаете, его там арабы убьют.

— Не торопитесь, господа, нужно все очень тщательно подготовить, — возражал Гольдмарк. — А вы, господин Шохат, не понимаете простой вещи. Мы можем тут хоть год рассуждать, а потом отправить стратификатор точно в тот же момент времени, в котором оказался Беркович. Для него не пройдет и минуты после прибытия, как явятся спасатели.

Поверить в это человеку, привыкшему к четкой формуле «время — деньги», было трудновато.

Для «захвата» начали готовить трех десантников из бригады «Гивати». Обучали пользованию стратификаторами, маскировке, поиску на местности. Два месяца — срок недолгий в исторической перспективе. Гольдмарк был убежден, что сможет перебросить десант именно в двадцатое августа 656 года, но волнения своего сдержать не мог, что, конечно, сказывалось на моральном духе десантников.

Начало операции «Возвращение» назначили на 27 марта 2025 года. Стратификатор вернулся через три минуты после старта, хотя на часах собственного времени капсулы прошло две недели — именно столько времени понадобилось десантникам, чтобы отыскать Мишку Берковича в безбрежных просторах Аравийского полуострова.

Мужчине, которого десантники доставили в целости и сохранности, на вид можно было дать лет тридцать. Обросший бородой по самые уши, замотанный в жутко пахнувшую хламиду, со взглядом фанатика, он вовсе не был похож на домашнего еврейского мальчика из Кривого Рога. На имя Миша, Михаэль, Моше он не откликался, делал вид, что не понимает ни слова на иврите, и никак не реагировал ни на русский, ни на украинский. И все же это был именно Беркович, что легко было установлено по родимым пятнам, не говоря уж об удостоверении репатрианта, выданном отделением абсорбции в Киеве и найденном в складках хламиды.

Первые слова Миша Беркович произнес спустя три часа после возвращения, когда его помыли, накормили и рассказали, как его родители благополучно отбыли в будущее, и какую травму им наверняка нанес Мишенька своим безрассудным поступком.

— Вы не дали мне увидеть моего сына! — гневно сказал Миша по-арабски.

— Слава Богу, — пробормотал Исаак Гольдмарк, который к исходу второго часа начал было сомневаться в умственных способностях новоприбывшего.

Лучше бы он продолжал сомневаться!

Собственно, о том, что случилось с Берковичем в седьмом веке, написаны сотни книг, и каждый культурный человек, даже яростный противник Ислама, проходил историю Берковича в школе, не подозревая, естественно, что изучает именно историю Берковича. В анналах она называется иначе. Называлась, точнее говоря, теперь-то придется восстанавливать истину…

Ничего нового, таким образом, Миша Гольдмарку не рассказал, за исключением того, что происходило в два первых дня его пребывания в Мекке 656 года.

Было жарко — гораздо жарче, чем Миша ожидал. В Киеве с утра шел дождь, а здесь, судя по растрескавшейся почве, с неба не капало по меньшей мере полгода. Именно здесь, сейчас, а не в двадцатом веке, живут настоящие евреи! Вперед! Так примерно думал Мишенька, снимая с себя джинсы и рубаху. В путь он отправился, оставшись в трусах и легкой майке, одежду с документами аккуратно свернул и нес в руке.

Он был уверен, что попал в Иудею времен Второго храма.

Какой-то город (неужели Иерусалим?) был виден в северной стороне, и Миша побрел к людям, не очень понимая, как среди Иудейских гор оказалась похожая на Кара-Кумы пустыня.

Пройдя, по его оценке, километра полтора, он приблизился к городским постройкам. Ближе всего оказалась длинная и высокая стена какого-то сооружения, в стене была открыта дверь, куда Миша и вошел, чтобы хоть немного побыть в тени. Он хотел в ту же секунду выскочить обратно, предпочитая лучше погибнуть от жары, чем от вони, мух и заунывного пения. Однако человек, выводивший невыносимо нудные рулады, уже увидел пришельца, Мишка замешкался (по правде говоря, он смертельно испугался, потому что в руке у мужчины был большой острый нож), и таким образом изменилась история цивилизации.

— О боги! — сказал мужчина. — Вы не позволили мне это!

Мужчина говорил по-арабски, и Мишка ответил ему на том же языке:

— Я пришел с миром. Мне нужен кров. Я голоден.

Мужчина, казалось, не слышал. Он повторял свое «вы не позволили мне», и Мишка, набравшись смелости, сделал несколько шагов вперед. Он находился в открытом дворике сооружения, предназначенного, скорее всего, для отправления какого-то религиозного культа. Не иудейского, это было легко заметить. Во-первых, потому что посреди дворика стояли два заляпанных кровью и грязью идола. Во-вторых, потому что перед мужчиной лежало мертвое тело мальчика лет пятнадцати. И еще — навоз, трупный запах и мухи.

Странные вещи делает с человеком страх. Он может заставить бежать сломя голову, даже если опасность не очень-то велика. И может заставить идти навстречу явной гибели, потому что, достигнув трудно установимого, предела, страх лишает человека способности правильно оценивать ситуацию. Мишка просто не мог заставить себя повернуться спиной к человеку с ножом. И стоять на месте не мог — боялся упасть. Оставалось одно — идти вперед, что он и сделал, не соображая.

Мужчина уронил нож, упал на колени и завопил:

— Боги не приняли жертву! Боги вернули мне сына!

Может, так оно и было?

Есть ли логика в исторических событиях? Возможно, если бы Владимир Ильич Ленин подхватил в Разливе пневмонию, Россия спокойно пережила бы октябрь. А если бы Мишка Беркович, в спешке нажимая на клавиши темпоратора, отправился не в Мекку, а к южноамериканским индейцам?

Но случилось как случилось. Житель Мекки Абд аль-Муталлиб приносил богам в жертву собственного младшего сына Абдаллаха, поскольку в свое время дал обет: если родятся десять сыновей, одного обязательно пожертвую. Почему бы и нет — я породил, я и убью. Сыновья не возражали, даже сам приговоренный: воля отца — закон. И повел Абд аль-Муталлиб сына своего Абдаллаха к идолам Исафа и Найлы, на задний двор храма Каабы. И принес богам жертву, страдая всей душой. Но боги решили, что негоже лишать человека сына. Как иначе мог Абд аль-Муталлиб объяснить то, что произошло? Кровь еще капала с кончика ножа, когда открылась дверь в задней стене, и явился юноша, почти обнаженный, безбородый, похожий на Абдаллаха взглядом и осанкой. И сказал посланец богов:

— Я пришел с миром!

Слова эти пролились бальзамом на истерзанное сердце отца, и Абд аль-Муталлиб, не сходя с места, дал новый обет: принять посланца богов как собственного сына Абдаллаха, ибо означает это имя — «раб божий». А богам принести иную жертву. И чтобы не впасть в гордыню, Абд аль-Муталлиб решил: пусть назовет жертву прорицательница из Хиджаза, что в Ясрибе.

И было так. «Десять верблюдов, — сказала прорицательница, — а если окажется мало, то еще и еще десять. Пока боги не скажут: довольно».

Мишка, обросший уже бородой, вынужденный следить за каждым своим словом и жестом, проклинал себя за безрассудство, но понимал, что поделать ничего нельзя, и нужно жить по законам курайшитов, а какие там законы в седьмом веке, в Аравийской пустыне, в Мекке, вовсе еще не священной? Хотелось домой, к маме, но где был его дом и где мама?

Братья приняли рассказ отца на веру, и могло ли быть иначе? Фатима, жена Абд аль-Муталлиба, лишь на третий день преодолела внутреннюю неприязнь к посланцу богов и поцеловала Мишку в лоб, отчего ему почему-то захотелось плакать.

А потом привели в жертвенный загон храма Каабы десять верблюдов, гадатель Хубал метал стрелы, жребий пал на Мишку. Душа его ушла в пятки, и он закрыл глаза, чтобы ничего больше не видеть, но Абд аль-Муталлиб велел привести еще десять верблюдов, и снова стрелы указали на Мишку, а потом еще и еще… Он едва держался на ногах, тем более, что наступил полдень, и в загоне было невыносимо душно и зловонно. Сто верблюдов терлись друг о друга боками, когда гадатель провозгласил: «Боги говорят: хватит!»

На пире Мишка сидел по правую руку от отца своего, а братья хлопали его по плечу и славили, хотя новоявленный Абдаллах и не верил в их искренность.

Вы хотите знать, что было дальше? Я уверен — вы это знаете. Наверно, вы догадались уже и о том, что произошло четырнадцать лет спустя, в августе 670 года, когда Абдаллах, сын Абд аль-Муталлиба, муж Амины, возвращался в Мекку из поездки в город Дамаск. Десантники выловили караван в пустыне, явились пред взором Абдаллаха, и тот простерся ниц, не зная — радоваться спасению или печалиться расставанию.

— Я хочу увидеть своего сына! — закричал он. — Моя Амина должна родить со дня на день!

У десантников был приказ, который они выполнили. История, ясное дело, не знает сослагательных наклонений. Было так. И все.

— Почему ты думал, что у тебя должен родиться сын? — спросил на иврите Гольдмарк. Он хотел, чтобы голос звучал равнодушно, и потому на Мишу не смотрел.

— Я люблю Амину, — помолчав, ответил по-арабски Миша, Моше, Абдаллах, сын Абд Аль-Муталлиба, — я люблю ее, как цветок в пустыне ранней весной, а любовь всегда рождает мальчиков. Мы хотели сына, как могло быть иначе?

— У твоего приемного отца рождались не только мальчики. Значит, он не так уж и любил свою Фатиму? — доктор Гольдмарк не задавал прямых вопросов и тем более — главного, ради которого второй час вел неспешную беседу с Мишей, который, приняв, наконец, как факт, свое возвращение в двадцать первый век, мгновенно состарился лет на тридцать. Перед Гольдмарком сидел не тридцатилетний мужчина, каким он был на самом деле, но старик неопределенного возраста, лишенный желания жить на этом свете.

— Сыну не пристало обсуждать деяния отца своего, — сказал Моше или, скорее, Абдаллах, потому что от Мишки осталась в этом человеке разве что оболочка, да и та была не более похожа на оригинал, чем выцветшая копия — на красочное полотно.

— Как… как ты собирался назвать сына? — спросил, наконец, доктор Гольдмарк и замер в ожидании ответа.

— Мухаммед, — сказал Абдаллах. — Я хотел сам воспитать его. Я хотел внушить ему, что Бог един. Я хотел, чтобы курайшиты поняли, в чем истина мира, чтобы они перестали поклоняться идолам, как сделали это евреи гораздо раньше. А ты… вы…

Абдаллах сжал кулаки и встал, но злость, вспыхнувшая в его глазах, сменилась мгновенной тоской — он вспомнил любимую свою Амину, оставшуюся вдовой, и отца своего с матерью, и братьев с сестрами, и Мекку вспомнил он, город юности с шумным базаром и храмом Кааба, и перевел взгляд за окно, где белели иерусалимским камнем кварталы Рамат-Эшколь. Он понимал смысл слова «навсегда», но смириться не мог.

Он хотел домой.

— Что ж, — сказал Гольдмарк на иврите, обращаясь скорее к самому себе, чем к Берковичу, равнодушным взглядом смотревшему на плывущие к близким холмам городские кварталы, — ты передал своему сыну по наследству то, что мог. Он привел людей к единому Богу. Аллах — имя ему.

— Аллах, — повторил Моше Беркович.

Помолчав, добавил:

— Я хотел, чтобы мой сын стал велик. Я хотел любить жену свою до конца дней. Зачем мне жить теперь? Все — прах…

Мишка хорошо знал языки, неплохо — математику, и еще умел играть на скрипочке. Историю он знал плохо. Историю Ислама не знал вовсе. В школах Кривого Рога ее не изучали.

Человек по имени Моше Беркович доживает дни в доме престарелых, что в иерусалимском квартале Рамат Эшколь. По метрикам, хранящимся в архивах Министерства внутренних дел, ему сейчас двадцать четыре года. На самом деле прожил он тридцать восемь. Выглядит на шестьдесят, а после очередной бессонной ночи — на все семьдесят.

Доктор Исаак Гольдмарк посещает своего подопечного примерно раз в два месяца. Тогда Моше оживляется, в глазах его появляется блеск, и он рассказывает гостю о своей жизни. Той жизни — не этой.

Отец пророка так и не узнал до сих пор, кем стал его сын Мухаммед. Я это знаю. Теперь знаете и вы.

А Бог един…

Глава 8 ПОСЛЕДНИЙ

— Эй, — сказал пограничник, — вы куда? Видите знак?

Баннер, конечно, видел знак — его трудно было не увидеть: огромный щит не меньше десяти метров в высоту с надписью на иврите и английском. На иврите Баннер не читал, а международный английский понимал достаточно, чтобы разобраться в трех предложениях:

ТЕРРИТОРИЯ НЕЗАВИСИМОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ЕВРЕЙСКОГО ГОСУДАРСТВА ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ.

ВЪЕЗД РАЗРЕШЕН ТОЛЬКО УДОСТОВЕРЕННЫМ ЕВРЕЯМ.

УДОСТОВЕРЕНИЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫ

ПОСЛЕ ЗАВЕРЕНИЯ ГЛАВНЫМ РАВВИНАТОМ.

— Эй, — повторил пограничник, — если у вас в порядке документы, пройдите на пропускной пункт. Если документы не в порядке — проваливайте.

Проваливать Баннер не собирался. Он подъехал к северной границе Израиля на велосипеде и остановился перед контрольно-следовой полосой, чтобы перекусить. Баннер снял с багажника рюкзак, аккуратно положил велосипед на землю и принялся методично расстегивать, развязывать и расшнуровывать многочисленные пуговицы, веревочки и шнурки.

— Эй, — сказал пограничник в третий раз, — здесь не место для прогулок. Собирайте свои вещи и уезжайте.

Для убедительности он поднял автомат, лежавший на траве в тени будочки.

Баннер вытащил из охлаждающего кармашка банку с соком и сэндвич, заклеил край, чтобы сохранить внутри холод, и только после этого увидел наставленное на него дуло автомата.

— Послушайте, — сказал Баннер по-немецки, — я вам мешаю? У вас, израильтян, странные представления о гостеприимстве. Если бы вы прибыли в наш департамент, я имею в виду Лунную Эс-Ка-шестнадцать «Коперник», я уж обеспечил бы вас по полной программе. Смотреть там, впрочем, особенно не на что, но гостям всегда рады.

Пограничник вслушивался в странные звуки незнакомого языка и думал, вероятно, что перед ним ооновский агитатор. Решить проблему самостоятельно пограничник не мог, а стрелять не собирался. Он вошел в будочку и минуту спустя вышел обратно, прижимая к уху диск телефона.

— Майор, — сказал он, — здесь нарушитель. Говорит на каком-то языке, похоже на идиш, но не совсем… Может, немецкий, откуда мне знать. Документ не предъявляет, сидит на земле, ест хлеб. Может, и псих… Хорошо, задержу до вашего прибытия.

Выполнив долг, пограничник удалился в будку, где наверняка работал кондиционер, и принялся следить за Баннером из окошка, время от времени постукивая по стеклу пальцами.

Баннер доел сэндвич, стряхнул с брюк крошки, допил сок, демонстративно выбросил пустую банку на середину дороги и встал.

— Эти евреи, — сказал он сам себе, но вслух, — самые странные люди на свете.

Он поднял велосипед, приторочил на прежнее место рюкзак, однако так и не успел сесть в седло. Со свистом разрезая воздух винтами, из-за деревьев появился вертолет-муха. Машина шла с выключенным двигателем, на авторотации, и плюхнулась посреди дороги, загородив Баннеру путь к отступлению. Взвизгнул реверс, у Баннера моментально заложило уши, и все, что происходило потом, он воспринимал будто через прозрачное стекло, плохо пропускавшее звуки.

Из кабинки на дорогу спрыгнул подтянутый израильский военный с береткой, заправленной под погон. Пилот остался в кабине и смотрел на Баннера, как на редкое насекомое, попавшее в сачок энтомолога.

— Майор Бар-Давид, — представился военный, подойдя к Баннеру. — Ваше имя?

Майор говорил по-английски, Баннер ответил коротко и ясно:

— Вольф Баннер. По-английски не говорю. На иврите тоже. Только немецкий.

Майор наморщил лоб, собирая, видимо, остатки каких-то школьных знаний, и сказал то ли на немецком, то ли на идише, то ли на смеси этих языков с английским в придачу:

— Господин Баннер, здесь запретная пограничная зона, проезд и проход только по пропускам, либо предъявите документы, либо я буду вынужден арестовать вас до опознания и решения властей о вашей депортации или помещении под стражу.

Столь сложно построенной фразы Баннер никогда не слышал даже на немецком — в Ка-Эс-семнадцать народ был куда более простой и вряд ли кто-нибудь смог бы выпалить за один присест предложение, состоявшее более чем из шести-семи слов.

— Документ? — удивился Баннер. — Так бы сразу и сказали. А то — автомат под нос…

Порывшись в сумочке, висевшей на поясном ремне, он вытянул световой сертификат и подставил под солнечный луч. В воздухе перед майором возникло голографическое изображение идентификационной карточки — с трехмерным фото, факсимильной подписью губернатора лунной базы «Коперник» и прочими необходимыми прибамбасами. Майор Бар-Давид изучал документ так, будто это была карта вражеского укрепрайона.

— Господин Баннер, — сказал он наконец, — здесь ничего не сказано о ваших еврейских предках. Закон о возвращении на вас не распространяется.

— Но я не собираюсь! — воскликнул Баннер, пряча документ. — С чего вы решили, что я еврей?

— Тогда что вы здесь делаете? — удивленно спросил майор.

— Да ничего! Просто так! Путешествую! Первый раз на Земле! И хочу посетить вашу страну! Единственную и неповторимую в своем роде! Турист, понимаете?

— Турист? Независимое Национальное Еврейское Государство Эрец Исраэль не принимает туристов. Господин Баннер, вы что, с Луны свалились? — брезгливо спросил майор.

— Именно с Луны! — обрадовался Баннер. — Прибыл два дня назад. Вчера приходил в себя — все-таки тяготение, знаете ли… А потом взял велосипед и отправился.

— У вас есть в Израиле родственники? Знакомые? — спросил майор.

— Нет, — покачал головой Баннер.

— Тогда, пожалуйста, покиньте зону, иначе я буду вынужден отдать сержанту приказ о вашем задержании и депортации.

— Но я хотел…

— Если найдете у себя еврейские корни, милости просим.

— Не найду, — сказал Баннер. — У меня вообще нет корней.

Майор, который направился уже к вертолету, остановился и повернул к Баннеру удивленное лицо.

— То есть? — спросил он. — У каждого человека есть корни.

— Не уверен, что я вообще человек, — сообщил Баннер.

— Клон, что ли? — майор вернулся и ткнул в Баннера пальцем, будто собирался проверить, материален ли нарушитель границы.

— Ну… почти. Биоконструкт.

В следующую секунду он почувствовал резкий толчок в левое плечо, по всему телу пробежала быстрая волна холода, а потом парализовало органы дыхания, и Баннер, глотая остатки воздуха, успел подумать, что, если заряд окажется сильнее второго уровня, то он попросту умрет на месте.

Дыхание прервалось.

* * *

Когда сознание вернулось, Баннер почувствовал, что лежит на твердой холодной поверхности и что одежду с него сняли. Всю, включая трусы. Может, он в морге?

Не открывая глаз, Баннер попробовал активизировать память, зная, что это может и не получиться. Начал с момента, когда майор всадил в него заряд парализатора. Надо же, так испугался биоконструкта! Никогда прежде не видел?

Когда Баннер упал, майор подозвал пограничника, тот вызвал подкрепление, и через пару минут (минуту и сорок три секунды, — подсказала память) появился армейский «тенд», в кузов которого взвалили безжизненное тело. С Баннером сели два израильских солдата, и машина понеслась над шоссе, подскочив метров на сто, когда нужно было свернуть на дорогу, которая вела вглубь страны.

Значит, я в Израиле, — зафиксировал Баннер. — Хорошо, хоть эта часть плана выполнена.

Солдаты разговаривали друг с другом на иврите, и Баннер не стал слушать. Ускорив ретровоспроизведение, он заставил машину чуть ли не со сверхзвуковой скоростью промчаться мимо плантаций, мимо аккуратных стандартных строений, мимо энергостанции, трубы которой поднимались на сто метров и заканчивались заглушками природоохранных фильтров, а потом появились первые многоэтажки, начался город, и машина влетела на полной скорости в больничный двор, где ее ждали носилки с бригадой врачей. Дальнейшее можно было и не вспоминать, стандартная процедура.

Он был в реанимационном отделении больницы «Рамбам», город Хайфа.

Когда вернусь, — подумал Баннер, — заставлю Курта выложить еще сто синих. За риск. Курт и вся компания будут смотреть, слушать и получать удовольствие пополам с информацией, а Баннер должен рисковать здоровьем? Может, даже жизнью? Нет, не сто, двести синих — иначе пусть смотрят видео.

Он открыл глаза и увидел светло-зеленый потолок. Под потолком висела телекамера и разглядывала Баннера пристальным взглядом электронного дебила. Баннер подмигнул и, подняв правую руку, сделал наблюдателям приглашающий знак.

Его, конечно, поняли. Дверь почти сразу открылась, и в палату вошел врач в светло-зеленом халате и черной шапочке, сидевшей на макушке, будто странной формы ермолка. А может, это и была ермолка, Баннер не мог сказать точно.

— Здравствуйте, — вежливо сказал врач по-английски.

— Здравствуйте, — повторил Баннер, стараясь подражать не только голосу, но и интонации. — Скажите, — спросил он по-немецки, — может, хотя бы вы говорите на немецком языке?

Врач поднял брови, но ответил, выговаривая немецкие слова так, будто сначала произносил их в уме:

— Да, говорю. Вы не знаете международного английского?

Можно подумать, что, если английский стал всемирным языком, его обязаны знать все десять миллиардов жителей планеты и территорий.

— Знаю, — поморщился Баннер. — Но, видите ли, я с Луны, колония «Коперник», у нас говорят по-немецки. Сначала это была немецкая научно-войсковая часть, а потом, после Соглашения, мы продолжали жить довольно обособленно, это ведь в Аппенинских горах, труднопроходимая местность…

Врач прислушивался к быстрой немецкой речи и, видимо, не успевал за словами — он морщился, качал головой и наконец прервал Баннера, положив руку ему на плечо.

— Это все понятно, — сказал он. — Я только не понимаю, зачем вам понадобилось нарушать границу.

— А как иначе я еще мог попасть на территорию Израиля? — удивился Баннер.

— Независимого Национального Еврейского Государства Эрец Исраэль, — механически поправил врач.

— Ну да… Независимого Национального и так далее.

— А зачем вам вообще нужно было сюда попадать? — поинтересовался врач.

Тут Баннера прорвало, и он заговорил запальчиво, глотая слова, не задумываясь о смысле фраз, о том, какое впечатление они произведут на собеседника, он и о собеседнике забыл, иначе ему бы наверняка пришло в голову, что врач попросту не успевает понимать большую часть сказанного:

— Послушайте! Как это зачем? Вы же, Израиль, я имею в виду, единственная область на планете, куда не попасть нормальному человеку, если у него нет еврейской бабушки или не знаю уж кого там еще, а простых туристов, мне говорили, пристреливают прямо на границе, и еще бывали случаи, когда ваша секретная служба вычисляла евреев до седьмого колена в любой части света и отлавливала, а потом доставляла в Израиль в ящиках из-под масла, потому что у вашего правительства идея фикс — собрать всех евреев мира в одной стране и, когда все соберутся, придет ваш мессия, и для евреев наступит царство Божие, а все остальное человечество погибнет в страшных мучениях, потому что земля вокруг Израиля станет отравленной и начнет испускать ядовитый газ, и все умрут, а евреи останутся…

Баннер пошевелил ногами, руками, помотал головой из стороны в сторону, понял, что парализующее действие октитена прошло, и сел на кровати, опустив на пол босые ноги.

— Значит, вы явились сюда из чистого любопытства? — похоже, что врач только это и понял из сбивчивой речи Баннера.

— Из любопытства? Так ведь любопытство — это наш девиз. Я имею в виду нас, человечество.

— «Любопытство спасет мир», — процитировал врач слова великого Чэпмена. — Глупости. Мир спасет Мессия, когда он придет… Ну, хорошо, Баннер, вы свободны.

Врач повернулся и пошел к двери.

У Баннера засосало под ложечкой. Это была провокация, совершенно очевидно. Сейчас он захочет выйти из комнаты, и его пристрелит охранник за попытку к бегству при отягчающих обстоятельствах.

Баннер встал босыми ногами на холодный плиточный пол и подошел к окну, выходившему в сторону Хайфского залива. Прежде он не был на Земле ни разу, если не считать краткого традиционного посещения Вашингтона, города, где была в 2051 году подписана Всеобщая Декларация Объединенных Народов Земли. Но голографические фильмы о планете он, конечно, видел. Хайфа, на которую он смотрел с вершины высокого холма, больше всего напоминала Неаполь. Или Баку. Слишком пестро. Но ничего такого… специфического. Город как город, можно даже подумать, что он не в Израиль попал, а в Испанию.

Баннер выглянул в коридор, ожидая получить заряд октитена в лицо. Ничего. Никого. Только издалека доносились странные звуки, будто песня.

Хорошо бы одеться, — подумал он. Если удастся пройти до конца коридора и спуститься по лестнице… Но без одежды его, конечно, сразу поймают.

Он вернулся в палату и принялся открывать дверцы встроенных шкафов, расположенных в стене, противоположной окну. В одном шкафу Баннер обнаружил пульт — скорее всего медицинского компьютера. В другом был приемный люк стандартного утилизатора, и Баннер подумал, что именно сюда опускают евреи тела нарушителей границы после того, как… Баннер дернул головой и открыл третий шкаф. Здесь висели на вешалках три черных костюма — брюки, пиджаки, и еще здесь были белые рубашки, а на полке лежали три черных шляпы.

Наконец какая-то ясность. Типичная одежда израильтянина, какой она изображена в любом учебнике современной истории. Очень хорошо. Когда все ходят в одинаковом, легко затеряться. Баннер снял с вешалки рубашку, она оказалась не совсем впору, но это ерунда, главное, что нигде не жало. Брюки были узкими, ну да ладно. Он обнаружил на дне шкафа три пары черных туфель и несколько пар носков. Туфли оказались велики и падали с ног. Далеко так не уйдешь, а о том, чтобы бежать, и думать не стоит. Жаль, нет зеркала. Наверняка он похож на чучело или на карикатуру.

Оставался последний шкаф — в дальнем от двери углу. Баннер открыл дверцу и замер: в оружейной стойке здесь стояли три новеньких автоматических лазерных карабина У-42. Красные индексаторы за трубкой оптического прицела показывали, что оружие полностью заряжено и готово к бою.

Что-то здесь было не так. Сейчас он протянет руку и… Какая тут могла быть защита? Инфразвуковой забор? Электромагнитная ловушка? Или паралитический газ? С них станется.

А собственно, что он теряет? Если евреи оставили его именно в этой палате, значит, рассчитывали на определенные реакции. Понимали, что он обнаружит шкафы, откроет… Когда врач говорил «вы свободны», он знал, чем все кончится. Врач знал, а Баннер — нет.

Ничего, скоро и он узнает.

Впрочем, если евреи рассчитывали, что он возьмет оружие… Значит, Баннер не должен этого делать. А если они рассчитывали, что он подумает именно так и оружия не возьмет в то время, как его вполне можно не только взять, но и использовать?

К черту. Будь что будет.

Баннер протянул руку и взял карабин. Непривычно тяжелый. Нет, просто Баннер еще не привык к земной тяжести. Нормально. Действительно, полный заряд. Вперед, и посмотрим, господа евреи…

Шляпа лихо сидела у него на затылке, полы пиджака болтались, как приспущенные флаги, а туфли шлепали, будто весла по волне. Вид идиота. Но с карабином, а это уже другой разговор.

Коридор был по-прежнему пуст, а издалека все еще доносилась странная песня, которую выводили низкие мужские голоса. Окна коридора выходили на противоположную от моря сторону — здесь был промышленный район: вышки геосинтезаторов, релаксационные машины, два огромных шара атомарных биоформов. Баннер внимательно разглядывал эту типичную картину, какую можно увидеть в любом городе Земли или территорий: пусть и Курт полюбуется, если, конечно, Баннеру удастся вернуться.

Главной проблемы он, однако, пока не решил. В конце концов, не для того он сюда явился, чтобы глазеть на то, что можно увидеть в Гамбурге или Аресиде. Спор-то его с Куртом был серьезнее.

— Евреи черпают свои запасы из воздуха, — утверждал Курт. — Больше просто неоткуда. Ведь это совершенно закрытое государство! Никакой внешней торговли. Никакого импорта. А природных запасов там никогда и не было. Вот сам и посуди: как они все не вымерли? Что у них есть еще, кроме воздуха? Ни-че-го!

— Не могут же они из воздуха делать автомобили, — возмущался Баннер. — Нет таких синтезаторов! И продукты питания, кстати говоря, тоже.

— Значит, научились, — горячился Курт. — Евреи умнее нас с тобой. Кто изобрел атом? Евреи. Кто открыл гиперионику? Евреи. А теперь они отгородились от всех, ждут своего Мессию — и что? Ты обратил внимание, как замедлился прогресс за последние полвека? Как в сто десятом собирались лететь к Проксиме, так и сейчас собираемся.

Спорили они, кстати, зря. Все эти аргументы были и не новы, и не очевидны. Начиная с 2084 года, когда Израиль собрал всех евреев и закрыл границы, человечество спорило о том, когда этот эксперимент, поставленный нацией над собственной историей, закончится грандиозным провалом. Не могут прожить двенадцать миллионов человек на бесплодном клочке земли, не общаясь с миром и ничего от мира не требуя. Не могут.

Баннер и на риск пошел для того, чтобы доказать Курту и самому себе заодно: не могут.

Интересно, откуда евреи взяли этот карабин? Новейшая модель, в прошлом году поступила на вооружение, причем только на внеземных территориях. Неужели, провозглашая изоляционизм, на деле Израиль ведет тайную торговлю с Центром Объединенных Наций? Присоединиться, как все, они, видите ли, не желают, им, видите ли, нужно Мессию дождаться, они, видите ли, две с половиной тысячи лет не ассимилировались, и теперь не намерены. Объединяться не хотят, а тайно пить соки… В этом они все — евреи, нация энергетических вампиров.

Баннер медленно шел по коридору на звук песни. Он не был уверен, что выстрелит первым, но и сдаваться не собирался.

Песня слышалась из-за закрытой двери, и Баннер тихо приоткрыл ее. Придвинулся и приложился глазом к узкой щели.

Помещение напоминало амфитеатр. Обычная студенческая аудитория, но люди здесь стояли, раскачивались и пели странную песню, нестройно выводя мелодию. Внизу, в центре амфитеатра, была кафедра, но разглядеть, что там происходило, Баннер не мог — мешали спины. В зале собралось человек триста — мужчины, все в черных костюмах и черных шляпах, все на один затылок, а может, с ужасом подумал Баннер, и на одно лицо. Кто их знает, евреев? Может, они клонировали всю нацию?

Баннер был уверен, что не произвел ни малейшего шума своим появлением. Но неожиданно песня смолкла, будто отрезанная взмахом дирижерской палочки, и все, кто был в аудитории, повернулись к двери. Баннер отступил на шаг, раздумывая, в какую сторону бежать, но ноги будто приросли к полу, а за дверью была тишина. Не та тишина, которая бывает в комнате, набитой людьми, а тишина вакуума, тишина отсутствия. Если сейчас открыть дверь, за ней окажется пустота пространства…

Баннер так и сделал, интуитивно, не думая о последствиях.

Люди смотрели на него, и он вошел. Вошел и положил карабин на пол. Положил карабин и сказал:

— Я не собирался стрелять.

Один из евреев нагнулся и поднял оружие. Баннер узнал его: это был врач, полчаса назад заходивший в его палату. Сейчас на нем, как и на всех, был черный костюм, и борода, показавшаяся сначала Баннеру лишним придатком, выглядела не только естественной, но даже необходимой. Без бороды врач не смотрелся бы.

— Подождите немного в коридоре, мы уже заканчиваем, — сказал врач, делая приглашающий жест.

— Заканчиваете… что?

— Это синагога, — пояснил врач. — Здесь мы молимся.

— А… Там, значит, раввин, да?

Внизу, возле кафедры, стоял седобородый старик, на плечи которого наброшена была бело-голубая накидка.

— Это рав Зильбер, главный раввин Израиля, — с уважением сказал врач.

— Главный раввин? — удивился Баннер. — А здесь у вас что, главная синагога?

Ему показалось это странным: что делать главному, кем бы он там ни был — раввином или маршалом, в заштатной больнице?

— Послушайте, — сказал Баннер, — я не хочу вам мешать. Я не хотел ничего такого… Просто посмотреть и рассказать.

— Как вам угодно, — кивнул врач.

* * *

Ничего скучнее молитвы, как показалось Баннеру, придумать было трудно. Он-то был атеистом, да на Луне и невозможно быть никем другим, так ему, во всяком случае, казалось. О каком Боге можно рассуждать, если Вселенная просматривается насквозь, включая неощутимые для обычного восприятия измерения подпространства? В космосе становишься циником — об этом с сожалением говорили в свое время лучшие философы планеты.

Он прошел по коридору из конца в конец, остановился возле лифтов, раздумывая, не спуститься ли в холл, а может, подняться на крышу и осмотреть город сверху. В конце концов решил не торопить события — все равно камера фиксирует все, что попадается ему на глаза, у ребят будет достаточно впечатлений. Если он вернется, конечно.

А он вернется.

Молитва закончилась, наконец, и в коридор высыпала толпа. Ни одной женщины, — отметил Баннер, — они тут что, почкованием размножаются? Не очень-то много он знал о еврейской религии, но то, что помнил со школьных лет, вроде бы не подтверждало странной идеи об однополом размножении.

— А где вы прячете женщин? — спросил Баннер подошедшего к нему врача.

— Женщины, — сказал врач, — молятся отдельно. Этажом ниже.

— Ага, — сказал Баннер. — Послушайте, проф, а что в это время делают те, кто не верит в вашего Бога?

— В Израиле таких нет, — сухо сказал врач. — Еврей — это религия, разве вам это неизвестно? Вы собирались посетить Израиль — могли бы прочитать учебник новейшей истории.

Он говорил с легким раздражением, будто Баннер в чем-то провинился перед ним лично.

— Я читал, — почему-то смутился Баннер. — И про войну с арабами в начале прошлого века, и про то, как волна антисемитизма смыла евреев Америки… И еще про то, как в 2084 году Израиль закрыл границы — через тридцать лет после провозглашения Всемирной Федерации. Мне это всегда казалось нелепым — все страны объединились, нации ассимилировали друг друга, а евреи именно в это время замкнулись в своей норе… Кстати, как вы тут выживаете — без природных богатств, без туризма?

— Нормально, — сказал врач, — нормально живем. Когда у нации есть цель, она живет нормально. Вопрос в другом — как выживаете вы, у кого цели нет и не предвидится?

Они подошли к двери палаты, но Баннер не торопился переступать порог. Врач держал карабин в руке, но очень небрежно, выбить оружие не составляло труда.

— Какая же у вас цель? — осведомился Баннер.

— Цель нации — дождаться прихода Мессии, — торжественно произнес врач.

— Да? — вежливо сказал Баннер и вошел в палату. Страна сумасшедших, — подумал он. Зал ожидания. Интересно, что случится, когда придет их Мессия. Выведет евреев назад, в мир? Или уведет к другим планетам? Что-нибудь должно будет измениться…

Баннер сел на край кровати и с удовольствием скинул пиджак — сразу стало легче дышать. Врач открыл шкаф и поставил карабин в стойку.

— Мессия придет тогда, — сказал он, — когда весь еврейский народ соберется здесь, на земле своих предков. Все, кого Галаха считает евреями.

— Кто считает? — переспросил Баннер.

— Галаха — еврейский кодекс. Евреем является тот, у кого евреями были предки по женской линии.

— А я думал, что еврей — это тот, кто верит в вашего Бога, — удивился Баннер.

— Это одно и то же, — заявил врач.

— Глупости! — воскликнул Баннер. — Одно дело — биология, другое — вера, область духа!

— Это одно и то же, — повторил врач. — Главная ошибка современной цивилизации — отделение биологии от духовной сферы. Впрочем, вам это, видимо, все равно.

— Конечно, — согласился Баннер. — Собственно, мы с Куртом поспорили, можно ли проникнуть в вашу закрытую зону, посмотреть на ваш мир и вернуться обратно. Я сказал — можно, просто никому неохота. Курт говорил — нельзя, тебя просто убьют. И я выиграл. Я в Израиле, верно? Я посмотрел, и теперь осталось вернуться. Вы ведь не станете меня убивать, ваша религия это запрещает. И держать насильно не станете тоже, я прав? Израиль подписывал Декларацию о правах человека.

— Вы свободны, — кивнул врач. — Единственное, что вам нужно знать…

Он снял шляпу, под которой оказалась черная ермолка, та, что была на его макушке, когда он впервые вошел в палату. Почему-то Баннеру показалось, что это было давно. Вчера? Или год назад?

— Скажите, Баннер, — продолжал врач. — Вы сказали на границе, что вы конструкт. Значит, вы не знаете своих родителей?

— Ну… — протянул Баннер. У него почему-то закололо под лопаткой. — Меня нашли… после аварии, — сказал он. — Тридцать два года назад… Бас «Актиния» летел с Земли на Лунную Коринну, и на корабле взорвался реактор. Я был с родителями, мне исполнилось полгода… Они погибли. Собственно, погибли все, я тоже. Нас было семеро детей. Младенцы. Мы лежали в отдельном отсеке, в боксах. Это нас не спасло, но от тел хоть что-то осталось… Бокс вскрыли через двое суток, когда спасатели добрались до носового блока.

Баннер единственный раз в жизни смотрел фильм о том, как спасали детей с «Актинии». Ему исполнилось восемнадцать, и он получил разрешение. Больше он этот фильм не смотрел никогда. Он даже и первый раз до финала не добрался. Не мог. Ничего не осталось — даже опознать никого не удалось.

— Меня сконструировали из клеточно-генетического материала и поместили в «Альпинарий», — сказал Баннер. — Это хорошая больница, Лунные Альпы, там был мой первый дом… А потом я уж сам… Фактически неизвестно, кто я. Наверняка кто-то из тех, кто вез на басе своих младенцев. Но сказать точно…

Он пожал плечами.

— Грустная история, — кивнул врач. — Нам удалось узнать это. Видите ли, ваша мать, Эмилия Вольфсон-Баннер, была еврейкой. И бабушка, Мария Крамер, — тоже.

— Нет, — отмахнулся Баннер, — в нашем роду нет еврейских предков. Я имею в виду тех младенцев…

— Откуда вам это известно? — поинтересовался врач. — В Ассимилированном мире не поощряются исследования по практической генеалогии.

— Мне сказали. Мне было лет пять, кажется…

— Всем так говорят. Чтобы дети не задумывались о национальности своих родителей. Собственно, в современном мире остались только евреи и все остальные. Или наоборот: весь мир и — остальные, которые называют себя евреями и продолжают ждать Мессию.

— Допустим, — упрямо сказал Баннер. — Но вы-то откуда знаете, что моя мать…

— О, дорогой Баннер, — улыбнулся врач. — Евреи — нация замкнутая, но не настолько, как вам это представляется. Есть области, в которых сотрудничество продолжается.

— Откуда у вас лазерные карабины У-42? — перебил Баннер. — Это оружие есть пока только на территориях…

— Откуда, господин Баннер? — усмехнулся врач. — Так ведь это наше изобретение. Патент трехлетней давности, лицензия продана за поставки неочищенного урана.

— Не хотите ли вы сказать… — озадаченно начал Баннер, но врач не дал ему закончить фразу.

— Господи! — вскричал он. — Могли бы сами догадаться! При том научном застое, что у вас там… Гравитальное топливо изобретено в Институте Вейцмана, лицензия продана за поставки капельных винтолетов. Квантово-ограниченные фреймы, без которых на территориях вы бы просто не выжили… Открытие Тель-Авивских физиков, продано за десять крупнотоннажных бастеров…

— Впрочем, — продолжал врач, — больше всего нас интересуют генетические исследования личности. Наш банк данных полон. Сведения о генетическом материале ваших родителей мы получили через десять лет после гибели «Актинии» через Центр Розенблата. Впрочем, вы об этой организации ничего не знаете. Это научный центр генетических исследований в Южной Каролине. Фактически мы его финансируем. К сожалению, прошло много времени после трагедии, и следы единственного ребенка Эмилии и Арнольда Баннеров затерялись. Мы даже не были уверены, что вас удалось сконструировать… Месяц назад из Центра Розенблата был получен окончательный ответ.

Баннер смотрел на врача и видел своего друга Курта, с которым спорил весь последний месяц. Курт… Ну, Курт точно не был евреем. И не мог быть — врач ведь сказал, что…

— Курт, — прохрипел Баннер, у него неожиданно сел голос, пришлось откашляться. — Курт, — повторил он, — вы что, купили его?

— В общем-то да, — кивнул врач. — Если бы вас просто пригласили, вы бы не поехали сюда, верно? Пришлось действовать окольными путями, очень окольными.

— И сколько?..

— Денег, вы хотите спросить? Ни одного стандартного доллара — лично Курту, я имею в виду. Все гораздо тоньше, поверьте. Вам ведь и в голову не пришло что-то заподозрить, верно? Курту, кстати, тоже. В любом случае, главное, что вы здесь.

— Так я же не верю ни в Бога, ни в черта, — ухватился Баннер за последний козырь. — А еврей — это религия. Пусть моя мать была еврейкой, но я не собираюсь ходить с вами в синагогу! Там, на Луне, мои друзья, моя работа, моя жизнь. Собирайте евреев, но — без меня.

— Без вас не получится, — вздохнул врач. — Видите ли, дорогой господин Баннер, вы — единственный еврей, остававшийся до сих пор снаружи. Последний. Больше нет.

— Ха! — воскликнул Баннер. Вот оно, противоречие! — Если я, по вашему мнению, последний еврей, то где же Мессия? Я в Израиле уже…

— Мессия, — почтительно произнес Баннер, — только что въехал в Иерусалим через Львиные ворота. На белом ослике.

— Мессия? — растерянно произнес Баннер. — Почему вы решили, что…

— Корабль вышел из подпространства над Иерусалимом. Если вы посмотрите в окно, то сможете его увидеть. Видите ли, размером он километров пятьдесят.

Баннер обернулся к окну: в темном уже небе висел ослепительно белый диск.

Глава 9 МАРК ИЗ РОДА ДАВИДА

Бабушка Двора позвонила и сказала коротко: «Приезжай». Был третий час ночи, вставать не хотелось. Лиза спросила сквозь сон:

— Что случилось?

— Спи, — сказал я. — Похоже, с дедом совсем плохо.

Жена проснулась мгновенно.

— Я с тобой, — заявила она. — И не вздумай спорить.

Я и не собирался. Наама — небольшое поселение в часе езды от Тель-Авива. То есть в часе, если ехать, как я это обычно делал, вечером после работы, по загруженным трассам, а ночью путь занял у нас минут двадцать пять. Лиза села за руль, пробурчав, что я слишком нервничаю, чтобы вести машину.

Все естественно, — думал я, — деду исполнилось восемьдесят шесть. Все естественно и ожидаемо, но когда тебе говорят «Приезжай», кажется, что это невозможно, так не должно быть, вчера я говорил с дедом по телефону, и он шутил, что крепче его сердца лишь камень из жерла вулкана, а теперь он умирает или, может, уже умер. Я всегда боялся, что не услышу его последнего слова, его прощания, почему-то это для меня было очень важно — важнее только рождение сына, но Арику уже пять, и хорошо, что он сейчас у моих родителей в Беэр-Шеве, бабушка, скорее всего, им и звонить не стала, странные у них сложились отношения, давние какие-то споры…

— Что же ты? — сказала Лиза. — Выходи, приехали.

Дед лежал в спальной комнате на узкой кровати. Бабушка молча сидела у изголовья на любимом своем раскладном стульчике и встретила нас с Лизой долгим взглядом, в который вложила все — и страх перед ожидаемым, и любовь к мужу, пронесенную через долгую жизнь, и что-то еще было в этом взгляде, неопределимое, но важное.

— Скорую вызвали? — спросила Лиза.

— Нет, — ответил вместо бабушки дед, и голос его прозвучал неожиданно громко, будто сухой выстрел из стартового пистолета. — Не нужно скорую… Шимон, это ты?

— Да, — сказал я.

— Иди сюда, — говорить деду было трудно, и он перешел на шепот. — И скажи женщинам, чтобы посидели на кухне. Хочу с тобой говорить.

— Хорошо, — кивнул я. — У тебя болит что-нибудь? Может, все-таки…

— Помолчи, — перебил меня дед. — Прошло время, когда у меня что-то болело. Голова, сердце, душа… Запомни: тогда, в сорок седьмом, это действительно был Мессия. Теперь я точно знаю.

— Да, — повторил я, не желая спорить.

Это была старая история, которую дед сочинил еще в юности. Когда-то он хотел стать литератором и написал несколько терпимых по стилю и композиции рассказов, среди которых был и этот, названный автором «Мессия оставляет путь». Опус в те еще годы напечатали в «Маариве», остальные так и пылились в тонкой папке, которую дед никогда не раскрывал. Вырезка из газеты много лет лежала в другой папке, а потом дед переложил ее в целлофановый пакет. Он не переоценивал своего литературного дарования, точнее, считал, что таковое отсутствует, и оба его сына, в том числе мой отец, работавший редактором в спортивном журнале, были согласны с родительским мнением.

— Сколько раз ты читал этот рассказ? — спросил дед. Каждое слово давалось ему с трудом, он сглотнул, и в груди у него булькнуло, будто утонула не сказанная еще фраза.

— Не знаю… — протянул я. — Десять. Может, больше.

* * *

Чтобы доставить старику удовольствие, я всякий раз, приезжая в Нааму, делал вид, что с удовольствием перечитываю старый рассказ, в котором с непосредственностью человека, не умеющего строить сюжет и интригу, рассказывалось, как однажды летним вечером в дом к молодому бойцу «Эцеля» постучался путник и попросил помощи. Нужно было путнику не так уж много: чтобы его довезли до Иерусалима — до стен Старого города, дальше он как-нибудь сам…

Время было известно какое. Герой рассказа — его звали Ароном, как и автора — вовсе не собирался в Иерусалим. Напротив, будучи человеком военным, он должен был вернуться из мошава в Тель-Авив и поступить в распоряжение командира боевой группы. «Эцель» и «Лехи» каждый день устраивали какую-нибудь акцию, а та, что ожидалась, была особенной — предстояло отомстить англичанам за то, что они сделали с пароходом. Полторы тысячи евреев прибыли из разоренной Европы в Эрец Исраэль, и что же? Им не позволили высадиться на берег — судно развернули и отправили назад, лишив людей будущего после того, как нацисты лишили их прошлого.

Арон не собирался все это излагать незваному гостю, сказал коротко: «Не могу». Гость не настаивал, спросил только, можно ли переночевать. Ему бросили старый матрац в большой комнате, и он всю ночь ворочался, бормотал что-то, молился, а утром, когда взошло солнце, поднялся и сказал: «Поехали?»

И Арон не смог отказать. Не смог, потому что была в госте, назвавшемся Марком, внутренняя сила, которой невозможно было сопротивляться. На Марка было трудно смотреть — взгляд будто наталкивался на невидимый барьер; дед, не обладая литературным талантом, не сумел толком описать ни это ощущение, ни другое, которое он обозначил словами: «Марк убедительно молчал».

«Ему не нужно было доказывать свою правоту», — сказал как-то дед, когда я задал ему вопрос по поводу прочитанного.

«Какую правоту?» — продолжал допытываться я.

Дед взял у меня из рук газетный лист, перечитал отмеченное место и вернул со словами:

«То, что он Мессия. Он не доказывал, я и сам понял».

«Ну, конечно», — сказал я и больше к этому вопросу не возвращался. Не знаю, что происходило в жизни, но, согласитесь, у литературного произведения свои законы восприятия — я (да и никто другой из читателей) не мог поверить герою, назвавшему себя Мессией и упорно молчавшему в ответ на вопросы.

Они отправились в Иерусалим поутру, у деда был грузовичок, оставшийся от отца. Согласно семейному преданию, на этом грузовичке прадед мой приехал из России и привез свой небогатый скарб, но на самом деле этого быть не могло: Пинхас Брумель совершил восхождение в Эрец Исраэль месяца за четыре до того, как в Петербурге большевики отобрали власть у временного правительства. Грузовичок был моложе — я сам, будучи ребенком, видел на его двигателе, выброшенном уже на свалку, надпись: «Krupp, 1931».

Они поехали, и начались чудеса — точнее, дед пытался описать какие-то чудеса в своем рассказе, но, похоже, он находился в таком эмоциональном состоянии, когда чудом кажется обычный восход солнца. Марк сидел рядом с Ароном и все время что-то говорил, дед смотрел на дорогу, боялся, что их обстреляют из засады, и слушал в полуха, но все равно воспринимал каждое слово, будто результат собственных размышлений.

«Бог никогда не отворачивался от своего народа, — говорил Марк, — но разве народ еврейский всякий раз правильно понимал желания Творца? А понимая, разве исполнял их так, как было задумано? Если бы евреи не оказались столь жестоковыйными, я пришел бы раньше. На много веков раньше».

«Куда бы ты пришел? — с иронией спрашивал Арон, стараясь не пропустить нужный поворот дороги. — В Палестину, где евреев и не было почти? Дай срок, соберется здесь весь народ, тогда, может быть, и Мессия явится».

«Я — Мессия», — утверждал Марк.

«Из рода Давидова?» — подначивал Арон. Он не был религиозен, отец его привез из далекой России вместе с домашним скарбом груз социалистических идей, и Арон проникся ими с детства. Он читал, конечно, что Мессия должен быть потомком самого царя Давида, но больше, пожалуй, не знал ничего.

«Из рода Давидова, — серьезно глядя на Арона, отвечал Марк. — Отца моего звали Шломо, деда Хаим, прадеда»…

«Держись!» — крикнул Арон и надавил на педаль газа с такой силой, что в моторе, казалось, что-то хрустнуло. Грузовичок, будто конь, поднятый на дыбы, рванулся вперед, и только тогда Марк, похоже, услышал выстрелы. Лопнуло стекло, но никого не задело, а за поворотом уже не стреляли.

«Пока обошлось», — сказал пассажиру Арон.

«Ничего с нами не случится, — сказал Марк. — Во всяком случае, ничего не случится с тобой».

Арон в этом сильно сомневался.

Когда по сторонам потянулись одноэтажные дома, стоявшие вдоль Яффской дороги, он спросил:

«Обратно сам будешь выбираться?»

Марк повернул к Арону одухотворенное лицо.

«Нет, — сказал он. — Я пришел. Теперь вы — все вы — пойдете за мной».

«Конечно, — кивнул Арон. — А откуда нам знать, что за тобой нужно идти?»

«Я — Мессия», — сказал Марк.

«Чем докажешь?» — они уже почти достигли цели путешествия, и Арон позволил себе быть бестактным и грубым.

«Мессия, — сказал Марк, — это тот, кто всех победит».

«Тогда понятно», — кивнул Арон и хотел добавить какую-нибудь колкость, но улица впереди была перегорожена большими камнями, не проехать, и он остановил машину.

«Спасибо тебе», — сказал Марк и спрыгнул из кабины на брусчатку.

Он пошел, не оглядываясь, в сторону Яффских ворот, и только тогда Арон вспомнил, что настоящий Мессия должен въехать в Иерусалим на белом ослике. Значит, этот — не настоящий. Почему-то, когда Марк находился рядом, эта простая мысль в голову не приходила.

Арон развернул грузовик, на узкой улице это было непросто сделать, и все его внимание сосредоточилось на управлении. Потом он все-таки оглянулся — Марк стоял посреди проезжей части, и было в его позе что-то нелепое, Арон не сразу понял, почему ему так показалось. И только когда Марк упал, широко раскинув руки, Арон услышал выстрелы — даже не выстрелы, пожалуй, а эхо, будто сигнал о том, что непоправимое уже случилось.

* * *

На этом рассказ заканчивался, и я несколько раз спрашивал у деда: что дальше? Когда я был мальчишкой, дед отвечал, что дальше я узнаю, став взрослым. А когда я наконец повзрослел, дед отвечал на мой вопрос так: если ты сам не понял, то тебе и объяснять ничего не надо.

Он и не объяснял — никогда. Рассказ жил своей жизнью в полиэтиленовом пакете, а у нас была своя жизнь, другая. Мне было интересно, почему дед придумал эту историю с Мессией, неправдоподобную и в литературном отношении беспомощную. Я не задавал вопрос прямо, но дед сам все прекрасно понимал, и время от времени, когда мы оставались одни, говорил: «Не рассказ плох, а рассказчик. Не история странная, а историк не способен изложить события так, как они происходили на самом деле».

* * *

— Десять… — повторил дед. — Шломо, я действительно привез в Иерусалим Мессию.

— Конечно, — кивнул я, отведя взгляд.

— Тогда я этого не понимал, — продолжал он тихим голосом, в груди у деда что-то хрипело, он поморщился и, подняв худые руки, сложил их там, где сердце, будто защищался от чего-то невидимого.

— Тогда я не понимал, — продолжал он, — но силу его ощутил. Силу и страсть… И уверенность. Я не смог передать это словами… Я плохо владел словом… А как еще иначе я мог… Мессия пришел в Эрец Исраэль, и его убили.

— Ну, — не удержался я, — значит, это был не Мессия. Мессия — это тот, кто всех победит. Мессию убить невозможно.

— Невозможно, — повторил дед. — А ты мне скажи, почему я ничего не помню из того, что произошло потом? Будто сознания лишился и в себя пришел, когда вернулся домой. Один. Вечером. Где я был целый день? Что стало с Марком?

— Рассказ твой заканчивается…

— Да, Марк умирает, и это конец рассказа. Но я просто не знал, что было потом. Тогда я не смог узнать. На другое утро уехал в Тель-Авив. И долгие годы не до того было. Война, кибуц, опять война, и опять кибуц… В промежутке, когда я раненный лежал дома, написал эти рассказы. И опять война… А однажды я понял, что годы уходят, и нужно понять, наконец, что случилось в тот день, в июле сорок седьмого.

Дед перестал растирать себе грудь и ткнул в меня костлявым пальцем.

— Ты у нас в роду единственный ученый, — сказал он. — Я всегда думал, что только ты поймешь… Разве ты не видишь — он действительно всех победил…

— Кто? — спросил я.

— Он. Марк из рода Давида. Мессия.

— Ты же написал, что его…

— Да какая разница? Почему все решили, что Мессия явится в образе человека? А если и явится как человек, то сохранит ли свой образ? Мессия — это божественное послание народу. Мессия — это путь. В конечном счете, он и есть сам народ Израиля. Все остальное — образы, фантазии, как мой рассказ.

— Пожалуйста, — сказал я, — не нужно так нервничать.

— Ах, оставь! — прохрипел дед. — Мне уже все можно. Я собирал эту мозаику, и только сейчас… когда понял, что пора уходить… все сложилось.

— Да-да, — сказал я.

— Он пришел в июле сорок седьмого, — голос у деда сел, слова утратили звучность, они будто выползали из полураскрытого рта, и мне пришлось наклониться, чтобы ничего не упустить. — В том же месяце… именно тогда… в комиссии ООН был согласован план окончательного раздела Палестины. И было решено, что евреи получат свое государство. Опубликовали план в конце августа, но решение принято… я узнавал… говорил с людьми, которые знали, что происходило на комиссии… да, решено было в июле. Даже точнее — семнадцатого числа, в тот день, когда я повез Марка в Иерусалим. И оставил его там. Навсегда.

— Не нужно тебе говорить так много, — сказал я, но дед не слушал, он уже уходил, оставляя мне свои слова, я не мог остановить его, он был в другом мире и говорил, прикрывая за собой дверь в страну, где меня еще не ждали.

— Он ушел, — бормотал дед, — ушел и стал нами… всеми. Стал Страной Израиля. Может быть, если бы… если бы его не… убили… он остался бы человеком… и тогда не было бы ничего… ни нашей страны… ни наших войн… мы ведь всех победили… потому что Мессия — в нас, понимаешь?

— Да-да, — сказал я. — Понимаю, конечно.

— Война Гога и Магога, — голос деда становился тише, с каждым словом из легких уходили остатки воздуха, я слышал странное шипение и всхлипывания, грудная клетка деда неожиданно поднялась куполом и резко осела, это было страшно, я хотел встать, позвать бабушку, Лизу, позвонить в скорую, наконец, — может, еще не упущен момент и деда спасут, но его цепкие пальцы держали меня за отворот рубашки, я только сейчас это почувствовал и приник к лицу деда, как приникают к роднику, из которого вытекают последние капли воды.

— Война Гога и Магога, — хрипел дед, — она идет долго… А потом все будет хорошо. Все будет хорошо, ты слышишь? Третий храм. Ты его построишь, ты…

Дед не был религиозен, и если заговорил о Третьем храме, то имел в виду, скорее всего, не каменное сооружение на вершине горы, не место, где евреи будут возносить Творцу молитвы. Что же тогда?

— Ты построишь, — слова всплывали и тонули, я ловил их, как ловят руками рыбу в холодном и чистом водоеме. — Ты и твои дети.

Дед неожиданно замер, я только чувствовал, как колотится его сердце, будто пытается пробиться сквозь грудную клетку — наружу, к свету, вверх, туда, куда уходит душа.

— Дед, — сказал я холодными губами, испугавшись, что все кончено, и дед широко раскрыл глаза, посмотрел на меня, я утонул в его взгляде и увидел то, что он так и не смог выразить словами — ни тогда, когда писал рассказ, ни тогда, когда долгие годы искал подтверждения своим мыслям, ни сейчас, убеждая меня в том, что Мессия действительно сошел на землю семнадцатого июля 1947 года.

В раскрывшихся окнах его взгляда я отчетливо увидел уходившую вдаль улицу Яффо. Она была похожа на ту, по которой я часто ходил в последние годы, но все-таки была другой, незнакомой и чужой, — и темную фигуру, силуэт человека в лучах солнца. Фигура была темной, как тень, и, в то же время светлой, как трепещущий огонь, и я понимал, что в том нет противоречия. Человек, назвавший себя Марком из рода Давида, повернулся ко мне лицом и поднял в приветствии руку — он знал, что сейчас произойдет, а я еще нет, хотя не мог не знать.

— Я пришел, — теплый ветер донес до меня его слова, будто легкий парусный кораблик приплыл ко мне на гребне воздушных волн. — Я пришел, и я ухожу. Я — это вы. Помни это, Арон.

Он обращался к деду, почему же дед не описал этот эпизод в своем рассказе?

— Я помню…

Кто это сказал? Дед или я?

Марк повернулся ко мне спиной и пошел в сторону Яффских ворот легкой походкой, а потом упал вперед — как и шел, легко, непостижимо и естественно. Звука выстрела я не услышал. Как я мог его услышать? Из прошлого всплывает лишь то, что должно остаться в памяти.

Взгляд деда застыл, застыла и картина — тело на мостовой и излученный им свет, уплывавший в сторону Старого города. А потом свет померк. «Почему в комнате так темно?» — подумал я.

В комнате было светло. Просто деда в ней больше не было. Я закрыл деду глаза, отгородив от мира остановивший время взгляд, и встал.

— Дед, — сказал я, зная, что душа его еще здесь, рядом, и слышит не только каждое мое слово, но и каждую мысль, — дед, я не успел сказать тебе… Я не умер тогда. Я здесь, слышишь?

— Да, — прошелестел в воздухе шепот, будто сухой лист упал с высокого дерева.

Я открыл дверь, и в комнату вошли моя жена и бабушка — им не нужно было ничего говорить, и я ничего не сказал.

Я вышел из дома в ночь. Я вышел на войну Гога с Магогом. Я должен победить в этой войне.

Я — Мессия.

Глава 10 ПРИДИ, ИБРАГИМ!

Шломо Таршис впервые собрался на Землю. Не то чтобы это было из ряда вон выходящее событие. Пассажирские лайнеры отправлялись с межпланетного терминала в Аресиде каждые семь дней и далеко не всегда были переполнены пассажирами, жаждавшими приобщиться к достижениям материнской цивилизации.

Шломо Таршис хотел посетить могилы предков. Правда, он понятия не имел, где эти могилы находятся. То ли на территории суверенной Палестины, то ли на территории суверенного Израиля, то ли в демилитаризованной зоне на берегу Мертвого моря. Но Шломо всегда надеялся на лучшее — и тогда, когда в восемнадцать лет женился на самой некрасивой девушке во всей Долине Иосафата (и ведь уверен был, что любит!), и тогда, когда в двадцать два купил за бесценок бросовый участок почвы у подножия Никс Олимпика. Девушка, кроме отсутствия красоты, обладала скверным характером, а купленный участок, кроме удивительно плохого качества, был еще и расположен таким образом, что добраться до него можно было только на реверсивном винтокрыле.

Но разве преграды на пути к счастью не являются необходимым испытанием для истинно верующего человека?

— Послушай, Мара, — сказал Шломо жене после утренней молитвы в синагоге, — сегодня рав Зильбер сказал, что жизнь на Земле стала невозможной. Особенно между морем и рекой. Скоро там правоверному еврею делать будет нечего. Если лететь, то только сейчас.

На что жена, будучи женщиной вредной, но справедливой, ответила так:

— Ну и катись! Могилы предков ему понадобились, как же! Просто не хочешь помочь мне, когда нужно будет срезать урожай.

Из чего Шломо сделал вывод, что поездку жена одобряет.

И лишь тогда он связался с компьютером Аресиды и заказал билет в «бизнес-классе» для некурящих марихуану.

— Вылетаю завтра в ночь, — сказал он жене.

— В какую ночь? — с презрением переспросила Мара. — Ночь Аресиды? Нашу поясную? Или стандартную?

— Стандартную, конечно, — пожал плечами Шломо, выбирая, какого цвета кипу приладить на макушку. Все-таки летел он в метрополию, и нужно было соответствовать. Остановился на черной ермолке, но к ней потребовался черный же костюм, и в результате вес рюкзака достиг критического значения, а он еще не положил сменной одежды, на которую сейчас, будучи правоверным евреем, и смотреть не мог. Но и без сменной одежды не полетишь, это ясно.

После обеда (кошерного настолько, что Мара даже не положила штрипок по-сыртовому) Шломо поцеловал жену в лоб, получил в ответ пинок коленом в интимное место и, удовлетворенный, покинул дом, стоявший на окраине Альфазии, второго по величине города в южном полушарии благословенной планеты Марс.

В космопорту Аресиды он прежде всего отыскал синагогу, где помолился, поскольку уже настало время вечернего обращения к Создателю. Ему мешали звуки, доносившиеся из-за стены — там располагалась мечеть, и Шломо был уверен, что слышит, как стучат лбами об пол правоверные мусульмане. Проходя мимо, он заметил в числе заходивших в мечеть мужчин старого друга Абрама. Или кто он там нынче — Ибрагим, наверное?

После молитвы Шломо чувствовал себя обновленным, будто наелся натощак эрготона из долины Бучера. Обращения к Творцу возвышают душу, — думал Шломо, пристегиваясь к противоперегрузочному креслу. Он не успел оглядеться, войдя в салон лайнера, стюард сразу провел его на место, и теперь Шломо беспокоился о том, что в лайнере может и не набраться миньяна. Вдруг здесь все мусульмане? Или христиане?

Эта мысль беспокоила Шломо до того момента, когда взвыла сирена, колпак опустился и пена с визгом начала поступать в резервуар кресла. Шломо задержал дыхание и уснул даже быстрее, чем сам на то рассчитывал. Уже засыпая, он вспомнил, что не сделал чего-то очень важного. Что-то не рассчитал. И может случиться неприятность.

Но было поздно додумывать мысль. Сон навалился медведем, мир погрузился в потемки. Корабль взлетел.

* * *

Салман Тарауше проснулся в противоперегрузочном коконе и не сразу вспомнил, что он здесь делает. Вроде бы вчера он сговаривался с Ибрагимом отправиться в заповедник Большого Сырта поработать на плантациях во славу Аллаха, а заодно заработать немалые деньги, чтобы хватило перезимовать без обычных для Южного Марса проблем с топливом.

Точно. Так они и решили.

Правда, потом, если память ему не изменяла…

Память ему, конечно, изменяла, да иначе и быть не могло. Давно нужно было пойти с Ибрагимом в Центральный религиозный совет планеты и синхронизовать циклы с точностью до суток. Все-таки друг. Не всегда, конечно, но тем не менее… С Мирьям он так и сделал — еще в самом начале их счастливого брака: сразу после первой свадьбы поехал в Аресиду и провел полную синхронизацию. С тех пор — никаких проблем. Вторая и третья свадьбы были, говорят, просто замечательными. И все последующие годы Мирьям, хоть и была сварлива, как сама жена Пророка, все же хотя бы в религиозном плане проблем не создавала. А то бывали случаи…

Салман не сумел додумать мысль и вспомнить, какие еще случаи бывали. Противоперегрузочная пена высохла и осела на стенках камеры серым порошком, колпак откинулся, и кресло приняло обычное полетное положение. Над проходом висела в воздухе красная голографическая надпись: «Можно отклеиться и совершить религиозные отправления».

Именно это он и хотел сделать: помолиться Аллаху и поблагодарить его за благополучное начало полета.

Подняв руки, чтобы отклеить ремни, Салман в ужасе застыл. На руках были черные рукава! Он скосил глаза и убедился в том, что рукава вовсе не жили собственной жизнью, а принадлежали черному костюму, который сидел так, будто был специально пошит Салманом в лучшем ателье Сырта.

Салман дотронулся до затылка, и пальцы нащупали на голове мягкую ткань ермолки. Отдернув руку, он хотел было вытереть пальцы носовым платком, но для этого нужно было залезть в карман брюк, что было, выше салмановых сил.

Надо же было так забыться! И ведь, погружаясь в сон, он подумал, что упустил из виду нечто важное…

Впервые с ним приключился такой конфуз, и еще неизвестно, как посмотрит на это мулла.

Теперь же не оставалось ничего другого, как захлопнуть колпак и, чтобы не видели другие пассажиры, переодеться в тесноте, не очень соображая, где в рюкзаке лежит нужная одежда. Складывала Мара, и он плохо помнил…

Нет, все в порядке. О Аллах, — подумал Салман, — надеюсь, ты простишь мне это небольшое прегрешение!

Он точно знал, что Аллах простит.

* * *

Через десять минут Салман прошел в хвостовую часть лайнера, где, согласно указателям, помещалась мечеть. Здесь собрались десятка три правоверных, расстелили коврики для намаза, повернулись лицом к Мекке, согласно направлению, показанному повисшей в воздухе голографической стрелой. Затылки молившихся выглядели одинаковыми, но Салман все-таки узнал друга своего Ибрагима.

— …И ниспошлет Аллах мир, — бубнил мулла, подвывая, — и сгинут неверные, как исчезает роса под жаркими солнечными лучами…

— Велик Аллах! — воскликнул Салман.

Когда он молился, то забывал обо всем, истово отдавая себя Тому, Кто Создал Вселенную.

В самом конце молитвы, правда, корабль провел корректировку курса, и Салман крепко приложился щекой к правой колонне. Но это было всего лишь досадным недоразумением. День начался не очень хорошо, иудейская одежда будто жгла ему плечи, но сейчас, он был уверен, все изменится к лучшему. Ибрагим здесь, и они неплохо проведут время до самой Земли. Гурий на корабле, конечно, нет, но нарды найдутся.

Выйдя из мечети в хвостовой салон лайнера, Салман надел ботинки, оставленные у входа, и отыскал в толпе Ибрагима. Ибрагим был молодым крепким мужчиной с усиками, постриженными а-ля актер Ибн-Саид. Жил он неподалеку от Салмана, Ибрагим был холост и имел свою мастерскую, где ремонтировал авиетки.

— Ты не говорил, что тоже летишь на Землю, — укоризненно сказал Салман, подходя к Ибрагиму. — Могли бы взять билеты в один ряд.

Ибрагим поднял на друга удивленный взгляд.

— О чем ты говоришь, Салман? — воскликнул он. — Ты забыл? Мы же договорились лететь порознь и встретиться после молитвы, потому что…

Салман почувствовал, что краснеет. Действительно, как он мог забыть?

Нет, он знал теперь, что произошло и почему он забыл такую важную деталь. Попросту говоря, нужно сначала думать, а потом брать билет. С другой стороны, рейсы-то всего раз в неделю, и если так совпало… Он решил, что все обойдется. Он даже договорился с Ибрагимом заранее… Нет, не с Ибрагимом, конечно, а с другом своим Абрамом. Надо же, совсем не подумал, что противоперегрузочное кресло создает на мозг давление, и в результате…

— Прости, — сказал Салман. — Ты прав.

Ибрагим кивнул:

— В этом салоне слишком много евреев, а в следующем — слишком много христиан. Пойдем лучше на второй этаж, сыграем в нарды.

Салман вспомнил оставшийся лежать на дне камеры черный костюм, о котором, будь все нормально, он и думать забыл бы.

— Да, — сказал он с некоторым сомнением. — С евреями нам говорить не о чем.

И они поднялись на второй этаж — играть в нарды.

* * *

Время до обеда пролетело незаметно. Ибрагим проигрывал, Салман был в ударе, между партиями они пили в буфете прохладительные напитки и обсуждали будущий маршрут.

— Сначала хадж, — настаивал Ибрагим. — В Мекке решим, что делать дальше.

— Нет, — возражал Салман. — Я бы предпочел сначала слетать в Эль-Кудс. Ты же знаешь, что золотой купол мечети Омара — моя мечта. Постоять на том месте, где стоял сам Пророк…

— Послушай, Салман, — сказал Ибрагим. — Не нужно спорить, у тебя сегодня в мыслях полный сумбур. Ты не успеешь в Эль-Кудс, и молиться ты будешь не в мечети Омара, а в иерусалимском Храме Гроба Господня.

Банка с соком выпала из руки Салмана, и желтая жидкость пролилась на брюки. Действительно, то, что происходило с ним сегодня, не лезло ни в какие ворота. Он не мог забыть. Но забыл. Наверно, перед полетом ему нужно было пройти полное медико-религиоведческое обследование. Может, его организм плохо переносит стартовые перегрузки? Такое бывает очень редко, но бывает, о чем тут спорить? А он пренебрег. Нет, не то чтобы пренебрег, просто не подумал, будучи в эйфории от того, что скоро увидит Эль-Кудс… То есть Иерусалим. А может, Ерушалаим, золотой город над голубым небом?

Только полной консперсии ему нехватало!

— Эй, — сказал Ибрагим, — ты почему такой бледный? Пойдем, я отведу тебя к доктору.

— Да-да, — пробормотал Салман. — Что-то мне не по себе…

* * *

До кабинета корабельного эскулапа они не сумели добраться без приключений.

В главном коридоре толпа евреев читала вслух Псалмы Давида. Вообще говоря, ничего предосудительного в этом не было, но сейчас, когда нервы Салмана находились в натянутом состоянии, любой посторонний шум вызывал в его организме резкую реакцию отторжения. А звуки Псалмов были сейчас, ясное дело, посторонним шумом.

— Эй, — сказал Салман. — Эй, евреи, дайте пройти. И помолчите, здесь все-таки общественное место, а не синагога.

На них обернулись, и Салману даже показалось, что он узнает двух-трех человек. Впрочем, наверно, показалось. Что общего у него могло быть с пейсатыми, не почитавшими Пророка?

— Твое лицо мне знакомо, — мягко проговорил один из евреев. — Не могу вспомнить…

Естественно, не может.

— Дорогу! — сказал Салман и бросился на евреев, как таран на городские ворота.

Кто-то наверняка получил по уху, а кто-то отлетел к стене, что при пониженной корабельной тяжести вряд ли привело к серьезной травме, но нанесло чувствительный удар по самолюбию. Евреи не остались в долгу, а поскольку их было в пять раз больше, то Салман с Ибрагимом выбрались несколько минут спустя в медицинский коридор в помятой одежде, и у каждого под глазом красовался фингал.

— Ну, погодите! — взорвался Ибрагим, молчавший, пока продолжалась потасовка. — Уж на Земле я до вас всех доберусь!

Что-то подсказывало ему, что это пустая угроза.

В лазарете за белым столом сидел врач и со скучающим видом читал на экране порнографический журнал с анатомическим сексом. Увидев входивших в отсек мусульман, он переключил канал, вызвав программу нравственного исламистского воспитания, а на его голове, будто крапленая карта из колоды, возникла белая в полосочку куфия.

— С евреями или христианами? — спросил он, кивая на синяки под глазами Ибрагима и Салмана.

— С евреями, — сказал Ибрагим. — Но мы пришли не из-за этого.

— А из-за чего? — удивился врач.

— Вот он, — Ибрагим показал на Салмана, — вылетал в рейс евреем, а после стартовой фуги проснулся мусульманином. Хотя время фазы у него только через полторы недели.

Глаза врача расширились. Это был действительно отличный случай. Не то чтобы уникальный, но достаточно редкий, чтобы заняться им основательно.

— Не было ли перед отлетом простудных заболеваний? — обратился врач к Салману.

— Н-нет, — вспоминая суматошные предполетные дни, ответил Салман.

— Ваше имя и регистрационный номер, пожалуйста.

— Салман Тарауше, семь семь один дробь шесть девять.

Врач повернул экран монитора так, чтобы посетители не могли видеть изображения, и пробубнил в микрофон несколько кодовых словосочетаний. Что он разглядел в личном деле Салмана, осталось неизвестным. Во всяком случае, когда врач поднял глаза на посетителей, лицо его не выражало ничего, кроме скуки.

— Перед отлетом, — сказал он, — вы прошли курс лечения от рака правого легкого, верно?

— Да, — пожал плечами Салман. — Это было за две недели. Координатор не дал противопоказаний.

— Координатор был дубиной, — сообщил врач. — Он не учел ваши генетико-конфессионные данные. У вас реабилитационный индекс сегуроидно-анти… Впрочем, неважно. Вы могли лететь не раньше, чем через полтора месяца. А лучше было не лететь вообще.

— И что мне теперь делать? — огорчился Салман. — У меня сбился ритм?

— Еще как! Но не беспокойтесь, случай классический. Пройдите в кабинку, примите сеанс конфес-терапии. Через пять минут будете в порядке.

Салман прошел в кабинку, больше похожую на будку видео-таксофона. Ему впервые в жизни приходилось принимать участие в процедуре религиозной переориентации, прежде в его конфессионном сознании не происходило сбоев, и он искренне считал, что это попросту невозможно. В кабинке стоял странный запах — то ли жирной баранины, то ли прелых цветов. Повернуться здесь было негде, и Салман застыл, ожидая дальнейших указаний.

Кто-то сильно двинул его сзади по основанию черепа, и Салману показалось, что он летит вверх тормашками. Секунду спустя падение прекратилось, и он увидел себя стоящим на коленях перед отцом Александром в приходе церкви Святого Лаврентия на Фарсиде. Здесь его крестили, и сюда он приходил на исповедь.

— Соломон, — сказал отец Александр громовым голосом. — Запомни, Соломон: Иисус велел нам страдать, но не потому, что страдание есть наказание Господне, а потому, что страдание суть возвышение души.

Страдать Сол не хотел, он хотел любви. Он любил Марию (тогда ему казалось, что — любил), он непременно хотел на ней жениться, но даже компьютеры не могли согласовать день свадьбы, потому что… Потому — что? Он не понимал компьютерной казуистики, но знал, что ему плохо, очень плохо…

— Пойдем-ка, — сказал отец Александр, — я приму твою исповедь и буду знать, что посоветовать тебе в трудную минуту.

Кто-то невидимый провел рукой перед глазами Сола, и он очнулся. Оказывается, он стоял на коленях в тесной кабинке корабельного лазарета и держался руками за стенки.

Он встал и дернул головой, отгоняя видение. Он всегда отгонял это видение, когда оно являлось ему в неурочное время.

Сол вышел из кабинки и сказал врачу:

— Я понял. Это все из-за той, первой нестыковки. У меня нарушена конфессиональная координация.

— Угу, — промычал врач, успевший уже вернуться к своему занятию — разглядыванию на экране анатомических половых актов. Сол огляделся — Ибрагима в лазарете не было. Да и быть не могло, что мог делать мусульманин в христианском, по сути, лечебном центре?

— Соломон Тарраш? — спросил врач, не оборачиваясь.

— Да, — сказал Сол.

— Свободны, — буркнул врач. — Посетите храм Марии Магдалины, это в носовом отсеке, второй коридор наверх. Там вам сделают фиксацию. На поездку хватит, а дома вернетесь в ритм.

— Спасибо, — растерянно произнес Сол, думая, что врач ошибся и прописал не то лекарство. А какое было нужно? Вроде бы он собирался…

— Доктор, — сказал Сол, мучительно вспоминая имя, которое он называл таможеннику в космопорту Аресиды, когда регистрировал багаж, — доктор, я странно себя чувствую… Во имя Христа, что это значит?

Ему стало душно, он поднял руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но пальцы неожиданно нащупали на шее цепочку с брелком: маленьким крестиком, подаренным матерью, когда… Господи, это был не крестик! На шее висел самый настоящий магендовид, который казался раскаленным, он сопротивлялся кресту, сознание протестовало…

Врач почувствовал неладное, оторвался от созерцания некропрелестей и резко обернулся. Увидев выражение ужаса на лице пациента, разглядев его руку, ухватившуюся на шестиконечную звезду-брелок на цепочке, врач понял, что сотворил, и понял, что произойдет в лазарете спустя несколько секунд. Эти несколько секунд еще оставались у него в запасе, пока сознание пациента боролось с подсознанием, выталкивавшим наружу три личности сразу.

Открыв верхний ящик стола, врач выхватил пистолет и направил на пациента, стараясь поймать в прицел височную часть, причем желательно — левую. На худой конец он собирался стрелять куда угодно, хоть в ногу, но лучше, конечно, попасть в цель с первого раза. Черт, как он мог? Какой непрофессионализм! Теперь его уволят, если…

Он выстрелил, и парализующая игла вонзилась Солу в плечо.

* * *

Сознание, как это обычно бывает, возвращалось медленно. Точнее, оно то вспыхивало, будто яркая звезда на вечернем небосклоне, то гасло, будто задуваемая ветром свеча. И с каждой новой вспышкой сознание проявляло себя все больше, это и было самое мучительное, поскольку не успевала погаснуть одна вспышка, как следом за ней происходила другая. Соломон осознавал себя на подвешенной в воздухе койке лазарета, и тут же наползала личность Шломо, от которой Сола всегда мутило, но и Шломо погружался в пучину бессознательного, а на его место поднимался Салман, личность упрямая и даже фанатичная.

Шломо был крепче духом, нежели Сол с Салманом, и более цепко держался за жизнь, считая ее высшей ценностью, но Салман не ставил собственную жизнь ни в грош и потому отпихивал Шломо с Солом с яростью самоубийцы, понимая в глубине души, что, погубив их, погубит и себя. А Сол, будучи более философом-мистиком, чем практиком, бороться не собирался вовсе, но именно поэтому побеждал в противоборстве: только равнодушная к реальности сущность могла всплывать, не обращая внимания на схватку духа с сознанием.

Именно Сол, призвав на помощь Христа и деву Марию, очнулся, в конце концов, на срок, достаточно длительный, чтобы успеть вскочить с постели, провалиться в воздушном потоке, выбраться на холодный пол и наброситься на врача с воплем:

— Во имя отца, сына и святого духа — убей их!

Врач был не один — за полчаса, что пациент находился без сознания, тело перенесли в лабораторную комнату, где собрался консилиум из трех медиков, обычно обслуживавших марсианские рейсы.

Три врача — еще и пятеро санитаров присоединились — быстро скрутили разбушевавшегося пациента. Обошлось, к счастью, без второго парализующего укола. Сол хрипел, вращал глазами и силился порвать липучие ремни, которыми был приклеен к постели, висевшей теперь под углом к полу, чтобы врачи могли видеть пациента, не отходя от биометрического пульта.

— Зафиксировали? — спросил врач, который был в этом полете главным.

— Да, — отозвался его коллега, полчаса назад всадивший в Сола иглу, — но время стабилизации не гарантировано.

А третий врач сделал свое резюме:

— Его нельзя выпускать с корабля. Сразу после посадки посадить на «Комету» и отправить обратно на Марс.

— Ерунду говорите, коллега, — резко сказал главный, — Пока не будет возобновлен ритм, пациент должен находиться под контролем.

— Во имя отца и сына, и святого духа! — возопил Сол. — Сатана вселился в меня! Он бушует! Дайте мне покой!

Главный щелкнул перед носом Сола пальцами, будто выключил сложный прибор, и Соломон замолчал, тяжело дыша.

— Судя по вашим возгласам, вас зовут Соломон Тарраш, — сказал врач, взглянув на экран.

— Истинно так, — согласился Сол, — имя это дано мне было при крещении.

— Это ваше первое посещение Земли?

— Я лечу преклонить колени перед Гробом Господним и принять святое причастие в Храме Марии Магдалины.

— Вы уверены?

— Уверен? — воскликнул Сол и замолчал. Он не был уверен. Он устал. Он хотел уснуть и не проснуться. Он хотел…

Чего же он хотел на самом деле?

— Не удержим, — вполголоса сказал один из врачей.

— Усильте напряжение на височные доли, — посоветовал главный. — Если не получится, погружайте в сон, придется прибегнуть к рекурсации. Нежелательно, конечно, но…

Сол усилием воли поднял отяжелевшие веки, но мир уже вращался и сползал в пропасть, цепляться за осыпавшиеся края было мучительно, все разваливалось…

…Шломо открыл глаза и первым делом поднял руку, нащупывая ермолку. Ермолки не было. Он ощутил себя обнаженным пред Господом и, не выдержав, рухнул в черноту…

…откуда поднялся, морщась, Салман, и сказал:

— Аллах велик, а я лишь слуга его! Вы, неверные, освободите меня!

Лента была прочной, и Салман застонал, рванувшись.

— Все! — сказал главный врач. — Отключайте, иначе погубите все три личности.

И настал мрак.

* * *

— Церковь разрешает тебе, дочь моя, выйти замуж вторично, — сказал епископ Константин, глава Великой Епархии Большого Сырта, — ибо, согласно решению Святого Трибунала, личность твоего супруга признана мертвой, поскольку лишилась божественной души, каковая составляет суть всего…

Мария слушала слова, сливавшиеся в равномерное журчание, и думала о своем. О том, что замуж нужно было выходить не по любви, а по расчету. Она полюбила Сола, когда увидела его на мессе во время Пасхи… или нет? Или это не она полюбила, а другая ее суть, Мирьям? А может, Мара?

Стоп, — сказала она себе, — так недолго и самой впасть в ересь, от которой пострадал муж.

Нет, — одернула она себя, — разве он пострадал из-за ереси? Разве по своей воле он лишился разума?

И ведь говорили ей семь лет назад в расчетном отделе Центра Трех Конфессий:

— Мария, говорили ей (Или Мара? Неважно, она уже не помнила деталей), — Мария, ваш выбор неудачен. Да, ваши личности сейчас синхронизованы и по конфессиональной принадлежности, и по фазе. Но ваша личность стабильна, а личность вашего жениха — нет. В обычной жизни, привычной для среднего марсианского колониста, это не сказывается и, возможно, никогда не скажется.

— Тогда в чем проблема? — воскликнула Мария. Он была возмущена до глубины каждой из своих трех душ. — Мы и есть самые средние марсианские колонисты третьего поколения!

— Да, — кивнул программист, просматривавший психоматрицу, — вы правы. Я даже удивляюсь, насколько у вас на Марсе все среднестатистически спокойно.

— Так вы с Земли? — удивилась Мария.

— Естественно, — поднял брови программист. — Научный персонал Центра командируется с Земли на три месяца. Больше, скажу честно, я бы и сам не выдержал.

— Вам здесь не нравится? — продолжала допытываться Мария.

Программист, молодой мужчина, в облике которого нельзя было угадать принадлежности к какой-либо из трех принятых на Марсе конфессий, хмыкнул и нервно повел плечами.

— Сказал бы я… — пробормотал он.

— А вы скажите, — простодушно попросила Мария. — Я люблю узнавать новое, а человека с Земли вижу впервые.

Программист повернулся к ней от экрана и принялся разглядывать, вогнав Марию в краску. Она подняла руки и прикрыла грудь, ей показалось, что платье исчезло под взглядом землянина. Взгляд был не похотлив, но внимателен до неприличия.

— Мария, — сказал программист, — вам не кажется иногда, что вас обокрали?

— Меня? Ну что вы, у нас на Марсе воровства не бывает. Здесь нет плохих людей. И быть не может, — добавила она убежденно.

— Я не это имел в виду, — поморщился программист. — Вас обокрали при рождении, лишив возможности быть собой.

Мария улыбнулась.

— У вас на Земле, — сказала она снисходительно, ей льстило, что она может объяснить землянину простые истины, которые изучают в младших классах, — у вас на Земле еще воюют, верно? Мусульмане против евреев, христианский мир против Востока с его непонятной мистикой… Сколько вы воюете? Сто лет, больше? Сколько человек погибло только за последний год? Я слышала — около трехсот тысяч. У нас такого быть не может. У нас каждый младенец знает, что Бог един, знает, что часть жизни он проживет с верой в Христа, часть — почитая Аллаха, и часть — следуя заветам Моше.

— Да-да, — раздраженно прервал программист, — ритмы переходов четко определены генетической программой, для каждого рассчитан индивидуальный ритм, и каждый волен выбрать себе жену, друга, коллегу с таким же ритмом, чтобы навсегда исключить религиозную рознь. Если сегодня истово веришь в Пророка, а завтра, проснувшись, столь же ревностно — в святое распятие, поневоле приучаешься быть терпимым ко всему. Атеистов на Марсе нет — генетическая программа не предусматривает. Это ужасно…

— Вы атеист? — поняла Мария. Она даже отодвинулась на своем стуле подальше от этого человека. — Тогда понятно, почему вам здесь… Но послушайте, вас еще можно спасти! Отец Александр, наш приходский священник, объяснит вам, в чем состоит обряд крещения, и вы сможете…

— Нет, благодарю. Я не конструкт, у меня естественная наследственность, как у всех землян, мне это не годится, я, видите ли, должен поверить сам, своей душой… И в какого-то одного Бога, а не в трех по очереди… Нет, вы не понимаете. Весь этот марсианский эксперимент, по-моему…

Он неожиданно замолчал, повернулся к пульту и, не обращая больше на Марию никакого внимания, начал выстукивать на клавиатуре текст официального заключения. Странный человек, — подумала Мария. Ей было что возразить, но она не успела, в комнату вошел мужчина в форме Лиги генетиков Земли. Видно, большое начальство. Уши у молодого программиста неожиданно побагровели.

— Цандер, — сухо сказал вошедший, — вы опять за свое? Третье предупреждение. Отправитесь на Землю вечерним рейсом. Штраф в размере месячного пособия будет внесен в личное дело.

Программист молчал.

— Мария, — голос генетика приобрел обволакивающую мягкость, — все в порядке, Мария. Центр, однако, рекомендует вам разорвать помолвку с Соломоном Таррашем.

— Но у нас же синхронизованные ритмы… — робко вставила Мария.

— Да, конечно, иначе вы бы просто не смогли познакомиться, не говоря уж о том, чтобы полюбить. Но, как сказал коллега, ваш ритм устойчив, а ритм вашего избранника стабилен лишь в пределах двух сигма… Вам это ни о чем не говорит, я понимаю. Иными словами, любой стресс, отличный от привычного, может вызвать сбой ритма, и тогда… Ну, вы знаете.

— Я буду оберегать Сола от стрессов, — твердо сказала Мария. — Мы уже решили: первая свадьба будет в церкви на следующей неделе. Вторая — хупа в синагоге, — через три месяца, когда изменится наша фаза. А потом, в декабре, мулла совершит обряд по мусульманскому обычаю. И мы будем жить долго и счастливо, и умрем в один день.

Она не помнила, откуда вычитала последнюю фразу. Возможно, в Коране? Или в Торе? Обычно не запоминалось ничего из того, что происходило в иных конфессионных фазах, но кое-какие слова оставались лежать на донышке сознания, и она подбирала их, будто монеты на улице.

Генетик покачал головой.

— При сбое в два сигма я не могу вам ничего запретить, — сказал он. — При трех сигма я бы просто отправил и вас, и вашего… кто он сейчас? Соломон?.. вашего Сола на коррекцию. Жизнь человека превыше всего, а сейчас вы намерены подвергнуть ее неоправданному риску. Любой стресс…

— В Марсианской республике не бывает нестандартизованных стрессовых ситуаций, — твердо сказала Мария, повторив фразу из учебника по истории колонизации Марса. — Я люблю Сола.

— Аминь, — пробормотал генетик, взял из руки программиста диск с заключением и протянул Марии. — Вы свободны.

Программист хмыкнул и забарабанил пальцами по клавиатуре.

— Вы свободны, — повторил генетик.

И Мария пошла к выходу, понимая только одно: скоро она станет женой. Женщиной. Матерью…

— …а душа твоего мужа, Мария, — закончил свою речь Его Высокопреосвященство, — пребудет в мире.

Епископ встал, и Мария поднялась с колен. В храме было холодно, но она дрожала не поэтому.

— Я не должна была отпускать его на Землю, — сказала она. — Но он так мечтал… Святой отец, — решилась Мария задать вопрос, казавшийся ей кощунственным, — неужели расчет выше любви?

Епископ, протянувший уже руку для поцелуя, отдернул пальцы.

— Не богохульствуй! — строго сказал он.

— А вы, святой отец, — продолжала Мария, стоя перед епископом и чувствуя, как поднимается из глубины ее христианской души волна протеста, — а вы, святой отец, когда изменится ваша фаза, станете раввином и будете читать по субботам Тору, а потом, в новой фазе, подниметесь на минарет и воздадите хвалу Аллаху? Да?

— Такова цена нашего спокойствия, — кивнул епископ. — Тысячи лет мир сотрясали религиозные войны, они и сейчас сотрясают Землю с новой, невиданной прежде силой. И только здесь, на Марсе, благодарение Всевышнему, нам удается сохранить этот оазис, поскольку каждый из нас периодически переходит от одной конфессии к другой, это заложено в нас генетически и позволяет иудею быть терпимым к мусульманину, христианин мирно живет с иудеем, ибо каждый знает, что настанет время, и он сам…

— Значит, расчет выше любви?

— Мария, — сурово сказал епископ, — после вечерней молитвы ты придешь на исповедь. Наши с тобой ритмы не синхронизованы, и потому не я, когда изменится твоя фаза, буду твоим раввином. Но я надеюсь, что он даст тебе верный совет. Ты должна выйти замуж, это обязанность каждой женщины твоего возраста.

Он помолчал.

— А расчет, — сказал он, — не выше любви, нет. Расчет и есть сама любовь.

Он повернулся и вышел, не попрощавшись.

* * *

Дома Марию ждал Абрахам, лишь сегодня вернувшийся с Земли.

— Прими мои соболезнования, — сказал он. — Сол был хорошим человеком.

— Тебе понравилось на Земле? — спросила Мария и поставила перед гостем чашку с бризановым молоком.

— Как может на Земле понравиться? — удивился Абрахам. — Там воюют. Там убивают. Там живут фанатики. Но раз в жизни там побывать необходимо.

— Почему ты не отсоветовал Солу лететь? — спросила Мария. — Ты же знал, как и я, что его ритм нестабилен!

— Я не помню, — Абрахам отвел взгляд. — Я тогда был в другой фазе… Почему не отсоветовала ты?

— Я? Он был так счастлив, что летит, что, кажется, я просто забыла о том проклятом предупреждении. Семь лет все было в порядке.

— Если забыла ты, его жена, как мог помнить я, его друг? — спросил Абрахам.

— Ты помнил, — жестко сказала Мария. — Ты помнил, когда был Ибрагимом. Помнил, когда был Абрамом. И не сказал ничего. Более того. Ты был с ним там, на корабле. Что сделал ты, чтобы Сол… Ты ничего не сделал. И я скажу тебе — почему.

— Почему? — растерянно спросил Абрахам.

— Потому что твой ритм четко синхронизован, тебе не страшны никакие стрессы, ты давно смотришь на меня с вожделением, и ты ждал этого момента, ты надеялся, что Сол сломается, и ты дождался, и теперь ты пришел ко мне, чтобы…

Она выпалила фразу на одном дыхании, и у нее не хватило воздуха, чтобы закончить мысль. Абрахам кивнул.

— Да, — сказал он. — Все так. Я тебя люблю. Всегда любил. Мой конфессионный ритм синхронизован с твоим, как и ритм Сола. Но, в отличие от него, я человек надежный. До конца. Я ждал тебя много лет.

— Ты рассчитал, — сказала Мария, — и думаешь, что рассчитал верно.

— Я ничего не рассчитывал, — возразил Абрахам. — Я люблю тебя.

— Расчет и есть любовь, — пробормотала Мария.

— Так ты согласна?

— Не знаю… Мне кажется сейчас, что умер лишь Сол, а Шломо и Салман живы. А потом мне будет казаться, что умер Шломо, а Сол с Салманом ждут меня…

— Их нет. Никого. Слышишь? Никого из них больше нет!

— Когда я поверю в Аллаха, — сказала она, — ко мне придет Салман. И убьет Ибрагима. И ты думаешь, что Абраму поздоровится, когда Шломо вернется к Маре? Уходи, Абрахам.

— Ты, христианка, ждешь момента, чтобы стать еврейкой? — Это был последний козырь, и Абрахам был уверен, что он подействует. Можно спорить с реальностью, но невозможно перехитрить генетическую программу.

— Я… Да. Сол умер, и для меня все кончено, но пусть хотя бы Мара и Мирьям будут счастливы.

Абрахам покачал головой. Больше слов у него не было. Он повернулся и вышел. Все прахом, — с тоской думал он. Может быть, получится у Ибрагима? Или у Абрама?

Он сжал кулаки. Он не хотел, чтобы у них получилось!

— Я убью тебя! — пригрозил он Ибрагиму.

— Я убью тебя! — сказал он Абраму, которого не помнил.

Вернувшись домой, он прошел в ванную комнату и достал из шкафчика бритву. Сел на край ванны и прислушался к своим ощущениям. Он ждал Ибрагима.

Главное — успеть.

Глава 11 АВРААМ, СЫН ДАВИДА

Он пришел рано, как и договаривались.

Солнце стояло низко, но песок еще не остыл после вчерашнего, и ступать босыми ногами было трудно — будто по остывающим углям. Мальчишке хоть бы что — стоит, переминаясь, смотрит в глаза, ждет.

— Пошли, — вздохнул Доминус. — Хотя смотреть там особенно не на что. И опасно. Скорпионы, змеи.

— Я хочу видеть, — упрямо сказал мальчик. Он приставал к Доминусу уже третью неделю: сведи да сведи. Почему на Холмы? Есть замечательные места к востоку — и ближе, и красивее, и опасности никакой. Дети бывают ужасно упрямы, хотя этот мальчишка наверняка точно знает, чего хочет. Развит не по годам, да и физически крепок — можно дать все двенадцать. Когда Доминусу исполнилось девять лет, он был хилым, как и все дети. Постоянно хотелось есть, а этот неизвестно откуда берет силы — богатырь, залюбуешься.

— Пошли, — повторил Доминус и, отмерив на глаз расстояние до ближайшего дерева, пустился вприпрыжку. Под солнцем сразу защипало в спине, побежали мурашки, забухало сердце. Ничего, днем было бы хуже. Прошлым летом Карон, сводный брат Доминуса, умер, выйдя в полдень из селения, чтобы взять оставленную в поле с вечера корзину с плодами лимонеллы. Солнце не любит, когда забывают о его силе.

Они миновали три дерева, и Доминус позволил себе остановиться. Ноги гудели. Мальчишка стоял на границе тени и света, из-под ладони смотрел на селение. Люди еще спали. Хижины издалека казались игрушечными, животные бродили под тентами, лакали густое питательное варево из низких кормушек. У Камня видно было какое-то движение, но Доминус не мог разглядеть — то ли уже поднялся Первосвященник, то ли дебильный Ксант посыпает жертвенник свежим песком.

— У старика опять спина болит, — сказал мальчик, — согнулся весь.

Доминус поразился (в который раз!) остроте его зрения.

— Не называй Дагора стариком, — наставительным пастырским голосом сказал он. — Какой он старик, если один поднимает большого жертвенного барана?

Мальчик промолчал, улыбка его была странной. Он не любил Первосвященника. Неприязнь была взаимной, потому что мальчик предпочитал молиться в одиночестве, и это, по мнению Дагора, могло привести род к беде. Мальчик молился один, даже когда стоял рядом с отцом, и это так бросалось в глаза, что неприязнь Первосвященника становилась вполне понятной. Доминусу временами казалось, что мальчик и не молится вовсе, а произносит слова, не вдумываясь в их смысл. Грех. Возможно, простительный для ребенка.

Доминус приготовился к тяжелому броску — ближайшее к северу дерево находилось на расстоянии не менее тысячи локтей: значит, придется бежать изо всех сил, иначе за пять отсчетов водомерки не успеть, и тогда захлебнешься в кашле, а солнце так исколотит, что спину придется оттирать соком кактусовых игл — целебным, но ужасно вонючим.

— Готов? — спросил он. — Вон то дерево, с высокой кроной.

— Лоредан, — сказал мальчик.

— Что? — не понял Доминус.

— Лоредан. Я придумал названия для всех деревьев, что видны из селения. Легче объяснять дорогу.

— Вот за это тебя и не любят многие, — пробурчал Доминус. — Деревья — это деревья. А тебе лишь бы что-то свое…

— Интереснее, — коротко сказал мальчик.

— Вперед! — приказал Доминус.

Так они и двигались — перебежками, а солнце поднималось все выше, воздух раскалялся, даже в тени деревьев мир казался сковородой, на которой жарилось мясо. Их собственное.

Привал сделали, когда с неба начали опускаться легкие белесые хлопья, оставлявшие на песке красноватые следы, будто на коже после ожога. Следы медленно бледнели и исчезали. Первосвященник утверждал, что хлопья — облака — выдувают Творцы, чтобы немного охладить пылающее солнце. Небо было густо-голубым и пустым до самой тверди, облака рождались из пустоты и, наверно, действительно понемногу охлаждали солнце — к вечеру, перед закатом, оно становилось не таким грозным и даже темнело по краям.

Они сидели в тени дерева, жевали вязкий и на такой жаре невкусный сыр, Доминус постарался найти местечко поукромнее, чтобы падавшие облака не попали ни на одежду, ни, тем более, на открытые части тела.

— Дались тебе эти Холмы, — вздохнул Доминус. Мальчишка поперхнулся, закашлялся, и, отдышавшись, сказал укоризненно:

— Ты же обещал мне…

— Да, это я так… Жарко. И можем до вечера не успеть вернуться.

— Далеко еще?

— Кажется, больше половины пробежали. В общем-то, теперь должно быть легче. Сейчас появится коридор, я тебе рассказывал.

— Пошли, — сказал мальчишка и вскочил, дожевывая кусок. — Уже не падает, видишь?

Выходить в жару не хотелось. Но после полудня под деревьями становилось даже опаснее, чем под прямыми лучами солнца: кора начинала выделять сок, не только дурно пахнувший, но способный и отравить.

— Сюда, — Доминус показал направление на старый могильный камень: здесь был когда-то похоронен один из Старейшин, звали его Арье-основатель. Великий был человек, он и селение, где жил Доминус, поставил, и имя ему дал — Счастливая Юность, но имя это Доминус не любил, никакого счастья в юности не испытал, да и не знал, бывает ли оно вообще, или это выдумка Творцов, чтобы поставить перед человеком цель. Иначе — зачем жить?

Когда в самую жару они, наконец, поднялись на Холмы, оба валились с ног. Здесь через каждую сотню локтей стояли навесы из сушеной коры, да и деревья росли не так далеко друг от друга, как в Долине.

Они проковыляли мимо огромного каменного жертвенника высотой в два человеческих роста, миновали длинную аллею деревьев, которые, как утверждал Верховный, были когда-то специально высажены вдоль дороги, хотя, конечно, поверить в то, что деревья кто-то мог высадить, было трудно.

В хижину Верховного их не допустили, и Доминус, передав по цепочке послание от старейшин селения, побрел было к знакомому служке — устраиваться на отдых.

— А книги? — спросил мальчик.

— Ах да, — Доминус забыл, что именно книги и были причиной путешествия. — Я не обещал, что поведу тебя в Хранилище, как только мы придем! Я устал.

— Ты обещал.

— А, чтоб тебе… — Доминус по опыту знал, что от мальчишки не отвяжешься, придется идти.

К счастью, Хранилище располагалось не очень далеко, Доминус трижды прочитал Благодарение, а они уже дошли до узкого прохода между двумя вертикально стоявшими каменными плитами. Проход, в отличие от хижины Верховного, никем не охранялся, и они нырнули в темноту и тишину, будто в царство мертвых.

Шли на ощупь, и мальчишка несколько раз наступал Доминусу на пятки. Они вошли в казавшуюся бесконечной комнату с низким потолком, под которым на коротких цепях подвешены были масляные лампады, освещавшие столы с лежавшими на них книгами.

Из темноты выступил тощий старик, единственной одеждой которого была грубая набедренная повязка. Старик выглядел едва живым, и только взгляд его, внимательный и острый, заставлял подумать о скрытой силе.

— Доминус из Счастливой Юности, — сказал старик. — Последний раз ты поднимался на Холм двенадцать лет назад. А мальчика вижу впервые.

— Ты меня знаешь? — поразился Доминус.

— У меня хорошая память, — улыбнулся Хранитель. — Я запоминаю все и всех. Это моя профессия. Я записываю свои наблюдения специальными знаками, пополняя Хранилище. Так делал мой отец, а до него мой дед, сейчас я учу этому внука, потому что сына у меня нет. Итак, Доминус, как зовут этого мальчика, и почему ты привел его сюда?

— Авраам, — сказал Доминус, — сын Давида. И не я его привел, а он меня.

— Авраам — редкое имя, — пробормотал старик, — а Давида я знаю, потому что он единственный с таким именем. Но мне никто не говорил, что у Давида есть сын.

— Шустрый малый, — осуждающе сказал Доминус, — но плохо чтит старших и…

— Ты сказал, — прервал его старик, — что он привел тебя сюда. Что это значит?

Мальчик вырвался, наконец, из цепких пальцев Доминуса и, подойдя к Хранителю, с неожиданным почтением опустился перед ним на колени.

— Ты, который помнишь все, — тихо сказал Авраам, — я хотел… я не знаю… я думаю…

— Ну-ну, — сказал Хранитель, — не настолько я мудр, чтобы падать передо мной ниц. Вставай-ка и перестань волноваться. Что ты хотел, чего ты не знаешь и о чем думаешь?

— У тебя… должна быть… книга, которая сохранилась от Первых людей…

Старик заставил мальчишку подняться с колен и, обняв за плечи, повел к низкой скамье.

— Кто рассказал тебе о Первых людях? — спросил он, усадив Авраама рядом с собой. О присутствии Доминуса он, казалось, забыл, и тот приблизился, чтобы слышать разговор — в конце концов, Давид, отец Авраама, именно его, Доминуса, будет расспрашивать о том, что делал его сын на Холмах.

— Никто, — сказал мальчик. — Я… не знаю. Мне снятся сны.

— Это точно, — подал голос Доминус. — Сны. Он их каждому рассказывает. Ерунда всякая.

— Помолчи, Доминус, — недовольно сказал старик.

— Снов о Первых людях я не рассказывал никому, — тихо сказал Авраам.

— Ты пришел, чтобы рассказать их мне?

— Н-нет… Просто… В одном из снов я узнал, что у тебя есть книга. Я должен найти ее и прочитать.

— Ты умеешь читать?!

— Нет, конечно, — не выдержал Доминус. — Что за глупости!

— Я не умею читать значки, — сказал мальчик. — Но мне сказали, и я пришел.

— Что ты знаешь о Первых людях? — спросил старик.

— Только то, что они жили давно. А потом все погибли. И не осталось ничего. Только камни кое-где. Глубоко под землей — остатки селений. И книга.

— Никто не знает, — сказал старик, — сколько раз рождался и погибал род людской с того дня, когда человек был сотворен впервые. Три? Пять? Сто? Когда на земле в последний раз — до нашего мира — жили люди, на этом месте, под нами, стояло огромное селение. Тысячи хижин. В книгах сказано, что имя ему было — Иерусалим.

— Иерусалим, — повторил Авраам. — Я знаю.

— Знаешь?!

— Я часто вижу это селение в моих снах.

— Ты не можешь…

— Я вижу его. Огромную стену с бойницами. Узкие улочки. Дома из белого камня. Огромные. Несколько домов стоят друг на друге и не проваливаются. Я иду куда-то. А за мной — люди, много людей. В разных одеждах. Черные в черном. Белые в белом. Черные в белом… — мальчишка говорил монотонно, он закрыл глаза и, казалось, отступил куда-то в свой мир, явившийся ему наяву. Доминус прикрыл рот ладонью, чтобы не закричать, а старик наклонился вперед, чтобы видеть выражение лица Авраама, не пропустить ничего, что стоило бы запомнить.

— Я прохожу под аркой на площадь перед Храмом. Он так огромен, что взгляд не может охватить его. И слышу голос. Молитву.

— Какую? — спросил старик, потому что мальчик неожиданно замолчал, слышно было лишь его тяжелое дыхание.

— За этим я и пришел к тебе, — сказал Авраам, вернувшись из мира видений в реальность склепа, дрожавшего света лампад и тяжелого запаха подземелья. — У тебя должна быть книга с этой молитвой.

— Ты не умеешь читать…

— Все равно. Я должен увидеть книгу. Так мне сказали во сне.

Старик молча поднялся и заковылял в глубину Хранилища. Авраам шел за ним, Доминус — поодаль, испуганный и ничего не понимавший.

— Много лет назад, — заговорил Хранитель, — когда земля еще не тряслась, а камни Иерусалима не были съедены песком, эту книгу нашли мои предки в каких-то развалинах. Она написана на языке тех, кто здесь жил и кого давно нет. Ни один человек сейчас не понимает этих знаков. Я много раз пытался… Нет, разве можно понять язык людей, исчезнувших много поколений назад? Мои предки, Авраам, рассказывали кое-что о том времени. Фантазии, конечно. Дед моего деда слышал это от своего… Утверждают, что тогда люди умели летать по воздуху, ездить в повозках, не запряженных козами, передавать на огромные расстояния свой голос, превращать пустыни в сады. Они умели такое, чему даже названий не сохранилось. И все ушло в песок. Не уверен, что эти рассказы действительно о времени Первых людей. Может, их сочинил кто-то из моих же предков? Может, и эту книгу написал кто-то из них, придумав тайные знаки, чтобы никто ничего не понял…

Они подошли к небольшому столу, стоявшему отдельно от других в самом дальнем углу Хранилища. Свет лампад сюда почти не проникал, но на столе стояла свеча, и старик зажег ее от ближайшего светильника.

Авраам вскрикнул, Доминус вытянул шею, а старик отступил назад.

Переплет книги был сделан из полуистлевшей кожи. Так показалось Доминусу. Но, вероятно, материал был все же иным, никакая кожа не сохранилась бы, если на земле сменились тысячи (сколько их было?) поколений. Авраам с видимым усилием приподнял обложку.

— Да, — сказал он, — это книга, которую я искал.

Он провел пальцем по строке справа налево, заговорил монотонно, с усилием поднимая со страницы каждое слово.

— «Бэрейшит, — читал Авраам, — бара элохим эт а-шамаим вээт а-арец. Вэ а-арец хайта тоу…»

Он читал все громче и увереннее, палец все быстрее скользил вдоль строк, и Доминус, не понимая ничего, ощущал явление неуправляемой силы, заставлявшей его вжиматься в стену. А старик неожиданно протянул к Аврааму тощие руки и стоял так, то ли не решаясь остановить чтение, то ли ожидая, что мальчишка потеряет сознание от умственных усилий и свалится замертво.

Сколько времени это продолжалось? Когда Авраам выкрикнул «вэ йасем баарон бамицраим» и с треском захлопнул книгу, Доминус опустился на пол, потому что ноги не держали его. И обнаружил, что старик давно, видимо, сидит у ног мальчика, глядя на Авраама снизу вверх.

— Что это было? — спросил Доминус.

— Бэрейшит. «Бытие». Первая книга Торы, — отрывисто ответил Авраам.

— Кто ты? — едва слышно прошептал Хранитель, и Доминус понял, что старик знает ответ, точнее — надеется, что ответ будет именно таким, какой он хочет услышать.

— Тот, для которого написана эта книга. Тот, кто может понять ее скрытый смысл. Тот, кто направлен в этот мир, чтобы возвести Третий храм, воскресить мертвых и создать царство Божие на земле.

— Авраам, сын Давида, — благоговейно сказал хранитель. — Мессия.

— Мессия, — эхом повторил Авраам, впитывая звучание слова, примеряя его к себе.

— Я ничего не понимаю, — сказал Доминус. — О чем вы говорите? Откуда этот мальчишка знает грамоту древних? И что там было написано, в конце концов?

Оба — старик и ребенок — посмотрели на Доминуса, как на шипящую змею. Змею можно убить, можно отшвырнуть ногой, можно пройти мимо, но можно и снизойти до нее.

— Множество народов жили на земле тысячи поколений назад, — сказал старик медленно, подбирая слова. Он говорил не столько для Доминуса, хотя обращался именно к нему, сколько для себя, проверяя вслух мысль, пришедшую в голову, — и среди них был один, создавший эту книгу. Или — народ, для которого эта книга была создана. Они называли себя евреями. Людьми Израиля. Отец говорил мне, а ему — его дед… В одной из книг это предание описано подробно… Может быть, это было вообще единственное более или менее логичное предание о том, ушедшем времени… Люди Израиля. Их давно нет.

— О чем ты говоришь, старик? — надменно спросил мальчик. — Я Мессия. В моих снах я видел, что должен найти Тору и прочитать ее. И тогда пойму смысл своего явления в мир. Я нашел Тору и прочитал. Я понял смысл. Я пришел спасти мой народ.

У старика начала трястись голова. Это было так жутко, что Доминус не решился подойти, помочь, поддержать. Авраам тоже стоял неподвижно, ждал ответа. И начал уже страшиться его, потому что догадывался, каким он будет.

— Творцы, будь вы благословенны, — бормотал Хранитель, — почему вы поступили так с созданиями своими… Творцы, неужели прервали вы связь времен, чтобы наказание стало неотвратимым…

— Я понял, — сказал Авраам потухшим голосом. — Я читаю в твоих мыслях то, что ты не решаешься сказать.

Они стояли друг против друга — старый и молодой, — и, похоже, разговаривали глазами, Доминус не понимал ни слова в этом диалоге, но чувствовал в нем напряжение, способное уничтожить любого, кто посмеет вмешаться.

Наконец плечи старика опустились, взгляд погас, а мальчишка всхлипнул и, подняв со стола книгу, которую он назвал Торой, бросил ее на пол. Доминус сделал шаг, чтобы посмотреть, что изображено в этой книге, какие значки, а, может быть, и картинки, но книга, падая, захлопнулась. Обложка была шершавой на взгляд и, видимо, не очень приятной на ощупь.

— Почему Творцы всегда опаздывают? — сказал старик. Был ли это вопрос или только мысль, не обращенная ни к кому?

Авраам, вероятно, думал о том же, потому что сказал ломким детским голосом:

— Когда продумываешь мир на миллионы поколений вперед, разве жалеешь об ошибке в десяток или даже тысячу?

— Но если от этой ошибки меняется судьба мира…

— Судьба народа. Но почему — мира? Мир бесконечен. Народ ушел, и народ пришел. Что он на пути Вселенной?

— Что теперь будешь делать ты?

— Ты знаешь, — сказал мальчик.

Он повернулся и пошел к выходу. Доминус посторонился, Авраам шел прямо на него, не видя ничего перед собой. Да и как он мог видеть — сквозь слезы?

— Вы меня совсем запутали, — сказал Доминус. — Вы оба. Чем ты довел Авраама до слез, старик? Я никогда не видел, чтобы он плакал. Даже когда упал с дерева — прошлым летом…

— Ему есть о чем плакать, — отозвался Хранитель. — Доминус, об одном прошу тебя… Я не доживу, а ты не забудь… Когда его будут убивать… Помоги, чтобы он не мучился.

* * *

Всю дорогу домой Авраам молчал. Доминус сначала приставал с вопросами, но потом отстал, мальчишка всегда был упрям, сам заговорит, если захочет.

Обратный путь казался более легким. Солнце село, сумеречное небо светилось сполохами от горизонта до горизонта, и можно было не бояться темноты. Правда, в песок время от времени падали с высоты стрелы молний, но это была привычная опасность, в пустыне не больше, чем в селении. Если Творцы хотят наказать, от них не скроешься.

Под кроной Лоредана мальчишка решил почему-то сделать привал, хотя дом был уже рядом. Доминус не стал спорить, за этот долгий день он понял, что если и есть человек, который точно знает, чего хочет, то это Авраам.

— Что сказал тебе Хранитель на прощание? — неожиданно спросил мальчишка. Доминус вздрогнул.

— Ничего, — ответил он торопливо. — Обычные слова…

— Ты не можешь скрывать мысли, Доминус, — вздохнул Авраам, — и никто не может. Не бойся. Тебе не придется меня спасать. Все кончено. Я опоздал…

Он протянул руку на запад, где совсем недавно опустилось солнце.

— Там, — сказал он, — было море. Море — это место, где много воды, от горизонта до горизонта. И не качай головой, я в своем уме. А здесь жил народ. Здесь… Но — тогда. Они ждали меня. Творец, почему ты привел меня в мир сейчас? Кого наказал ты? Их? Меня? Творец, возьми назад все, что ты дал мне…

Мальчишка опустился на колени, погрузил ладони в песок, бормотал что-то, плакал — надрывно и всхлипывая. Доминусу было страшно, он не знал, что делать. Ему казалось, что за этот день Авраам прожил всю свою жизнь, и сейчас ему не девять лет, а все сто, и плачет он о том, что жил напрасно. Можно приласкать мальчишку, но как успокоить старого мудреца?

— Мессия, — повторил он. Слово было непонятным, оно ничего не означало. Может быть, имя? Может быть, прозвище. Может быть, судьба…

Авраам, сын Давида, Мессия, опоздавший родиться на восемь тысячелетий, плакал о чем-то, чего уже никто не мог понять.

Часть вторая

ИНСТИТУТ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ ИСТОРИИ

Глава 1. ДА ИЛИ НЕТ

Никто никогда не подумал бы, что он еврей. Русые волнистые волосы, голубые глаза. Худенький, правда, но с кем не бывает. И нос коротковат для семита. Но главное — звали мальчика Сергей Ипполитович Воскобойников.

Не думаю, что национальность имеет такое большое значение, чтобы ее стоило упоминать. Но у истории свои законы. Историю почему-то интересует, как записать в анналах: выдающийся русский физик или известный еврейский ученый. Бывает и покруче: русский ученый еврейской национальности. Истории виднее, поскольку пишет ее не личность, не толпа, но время. Люди только готовят материал. Или сами становятся материалом. Кто на что способен. Я-то могу лишь описать, чему был свидетелем. И, помогая истории, обязан уточнить: мать Сергея была еврейкой и звали ее Циля Абрамовна Лейбзон. Каково, а? Как ни тряслись у чиновников в министерстве внутренних дел руки, когда они печатали в удостоверении «Воскобойников, Сергей, имя отца Ипполит, национальность еврей», но выхода у них не было, ибо мать — Циля, бабушка была Хая, прабабушку звали Фридой, а прочие предки по материнской линии, к сожалению, были скрыты во мраке времен. Во мраке той же истории, к слову сказать.

В восьмом классе Сережа полюбил девочку Таню. Таня была русской, но для истории это неважно. Они принадлежали к одной тусовке, виделись часто, вместе ходили на дискотеки в кафе «Уют», что на Московском проспекте, а однажды Сергей проводил Таню домой и поцеловал на прощание. Метил в губы, попал между ухом и глазом, но это совсем никакого значения не имеет.

Сережин отец работал в «ящике» на Южной площади, около памятника блокадникам. Всем этот «ящик» был знаком, и о том, что выпускают там электронное оборудование для атомных подлодок, тоже знал весь город, не говоря об американских шпионах. Сергей перешел в десятый класс, когда отец стал одной из многих жертв горбачевской конверсии. Мать в то время тоже осталась без работы, поскольку обувную фабрику закрыли из-за нерентабельности. Наверно, можно было перебиться с хлеба на воду, надеясь на лучшие времена, ведь они, эти времена, действительно были не за горами в те смутные девяностые годы. Но кто знал? И супруги Воскобойниковы решили уехать.

Прощание у Сергея с Таней получилось тягостным — они не понимали друг друга. Таня искренне радовалась. «Вот, — говорила, — будешь жить в приличной стране, без талонов и коммуняков. Может, даже машину купишь». «Я люблю тебя, — пытался Сергей перевести диалог в духовную сферу, — я люблю тебя и не хочу ехать!» «Глупости, — уверенно утверждала Таня. — Там тоже можешь любить. Присылай посылки».

Читатели почтенного возраста (скажем, старше двадцати пяти) вряд ли помнят себя шестнадцатилетними и, значит, не поймут, как это горько, как нелепо, и жить не хочется, и что за деревня этот Израиль, а родители ничего не понимают, им бы только квартиру подешевле снять, а Таня не пишет уже третий месяц… В общем, как говорил классик, правда, по совершенно иному поводу: «Зову я смерть, мне видеть невтерпеж…»

К языкам у Сергея были способности. К общению способностей не было. Иврит он выучил легко, в школе имел средний балл «девяносто два», но какое это имело значение, если одноклассников он не видел в упор, а они — ребята и девчонки, — думали, что Сергей умом тронутый. Как иначе, если на все вопросы, не связанные с учебной программой, он отвечал одно и то же: «савланут» и «ло хашув»? [ «терпение» и «неважно»]

Родители Сергея представляли собой любопытный феномен, свойственный алие конца прошлого века. Все помнят, как на израильские рынки вышла никому дотоле не известная американская фирма с напитком, продлевающим жизнь. На рекламных плакатах изображен был старичок, который держал у губ бокал с «Найк дринк» и улыбался широкой улыбкой маразматика: «Я прожил сто двадцать лет, спасибо „Найк“». Блестяще. Что он пил первые сто пятнадцать лет до появления напитка, никого не волновало. Ипполит Сергеевич Воскобойников способностями к бизнесу не обладал, но «Найк» — это ведь…

Короче говоря, родители с утра до позднего вечера искали покупателей, желающих продлить жизнь, Сергей был предоставлен сам себе, и любимым его занятием стала бессмысленная игра «Что было бы, если». Некоторые знатоки литературы утверждают, что вся фантастика является попыткой ответить на этот вопрос; «Что было бы, если бы изобрели резиновые гвозди?» или «Что, если бы Ленин упал с кровати в младенческом возрасте?» Я с таким определением фантастики не согласен, но речь сейчас не о том. Если бы Сергей направил свой талант на литературное поприще, мы, возможно, жили бы в ином мире. Этакая мелочь.

Что, если бы я остался в Питере, а родители уехали? Что, если бы Таня писала мне письма? Что, если бы Таня приехала в Израиль по туристической и осталась? Сергей бродил по улицам, а чаще просто сидел за трехногим столом, и воображал. С воображением у него все было в порядке. Он не уехал, Таня уговорила родителей приютить любимого мальчика, они вместе ходят в школу, или нет, они вместе школу бросают и идут торговать. Они живут долго, спасибо «Найк дринк», и умирают, как сказал классик, в один день… А что? Очень может быть.

«Тамара Штейнберг. Мысленный контакт.

Снятие сглаза. Гадание.

Телефон 03—676398».

Почему он обратил внимание именно на это объявление? Почему не на огромный, в половину газетного листа, призыв «лечить стрессы и депрессии нетрадиционными методами космической энергетики»? Сергей об этом не думал. Просто взгляд упал именно в этот угол страницы — когда рассеянно просматриваешь газету, можешь увидеть неожиданные вещи.

Он отложил газету и включил телевизор, пробежал по всем кабельным программам, ни на одной не остановился, да и не собирался. Как обычно, не хотелось ни смотреть, ни читать, ни, тем более, перелистывать ивритские учебники. Хотелось домой, в Питер, чтобы Таня, и чтобы они вдвоем. Смотреть друг на друга. Господи…

Сергей поднял упавшую на пол газету. Тамара Штейнберг. Мысленный контакт. Интересно — она молодая или старая? Представилась женщина средних лет, с гладкой прической, огромными голубыми глазами, почему-то очень полная. Добрые люди не бывают худыми, сказал какой-то классик. Но даже если она добрая, ей все равно нужно заплатить, чтобы она… Что? Мысленный контакт?

Денег нет. Даже шекеля.

Сергей поднял трубку и набрал номер. Только спрошу — и все. За спрос денег не берут.

Голос в трубке оказался мужским, надтреснутым, будто говорил не живой человек, а старая заигранная граммофонная пластинка.

— Слушаю вас, молодой человек…

— Я… — Сергей растерялся. Одно дело — воображать себе как он позвонит и спросит, и другое — открыть рот и… что он может сказать? Что девочка, которую он любит, осталась в России, она никогда не будет здесь, и он там — тоже никогда, она уже и не помнит о нем, не пишет, не отвечает, не думает, а он не живет здесь, потому что как жить, если у тебя отняли что-то, названия чему он не знал, но был уверен, что без этой малости, невидимой глазом и не ощущаемой никем посторонним, даже родителями, жить невозможно, а только дышать и принимать пищу?

— Это печально, — сказал надтреснутый голос, будто по старой пластинке провели тупой иглой. — Но это бывает со всеми. Если бы этого с вами не случилось, мой молодой друг, то это следовало бы выдумать. Так и становятся мужчинами. Видите ли, чтобы стать мужчиной, нужно не взять женщину, а потерять ее. Впрочем, многие ли это понимают?

— Я…

— Ни слова больше! К сожалению, моей жены нет дома, вы ведь ее спрашивали, верно? Тамару Штейнберг? Она вернется… э-э… к девяти часам.

В девять дома будут родители, Сергей не хотел, чтобы они знали…

— Я, — в третий раз сказал он, и лишь теперь ему удалось закончить фразу. Впрочем, сказал он вовсе не то, что собирался, — я не согласен с вами. Самое страшное, когда теряешь то, что еще даже не получил.

— О, — сказал голос в трубке, — вы философ, молодой человек. Уважаю: вы даже не спросили, откуда мне известно о вашей Тане.

— Я думал… Мне показалось, что вы говорили вообще…

— Вообще говорит обычно моя жена Тамара, поэтому ей и удается зарабатывать на жизнь. На другие вопросы не отвечаю. В газете есть адрес. Жена вернется к вечеру. Ваши родители на работе. Жду вас.

Трубку положили прежде, чем Сергей успел вставить слово. Минуту он внимательно вслушивался в потрескивавшую тишину, будто ожидал ответа на незаданный вопрос. Кто бы ни был этот старик, муж Тамары-телепатки, он что-то знал о Тане. Откуда? Нет, откуда — совершенно неважно. Сейчас главное — что именно он знал.

Адрес, который Сергей переписал из газеты, привел его к мрачному шестиэтажному дому в южной части Тель-Авива, в подъезде было темно, грязно, пахло кошками, а на стене проступали следы надписи, написанной, кажется, по-русски. Во всяком случае, можно было разобрать буквы «б» и «ж». Дверь открыл нестарый вовсе мужчина, лет ему было сорок, а может, и меньше, шкиперская бородка делала его похожим на капитана Врунгеля. Но голос невозможно было спутать — сухой и выцветший, будто старая ветошь.

— Заходите, вот так, сюда, лучше на кухню, я уже и чай вскипятил, а может, вы предпочитаете кофе?

— Что с Таней? — не выдержал Сергей. — Она здорова?

— Меня зовут Арье, — прошелестел хозяин. — В России был, естественно, Львом. Так вам кофе или чай?

— Чай. Так что с…

— Вы знаете золотое правило? Никогда не говорить о делах за чаем. Потерпите.

Терпеть пришлось минут десять. Пили молча, приглядываясь друг к другу, и Сергею казалось, что Арье с умыслом заставил гостя посидеть и подумать. Если он умел читать мысли (а он умел, иначе откуда мог знать о Тане), то у него была отличная возможность ознакомиться с той кашей, что пузырилась в голове Сергея.

— Еще? — спросил Арье, и когда Сергей энергично затряс головой, неожиданно расхохотался. — Что, довел я вас, а? Ничего, полезно.

Перестав смеяться, он сказал серьезно:

— Больше не буду испытывать ваше терпение. Таня жива и здорова. Не пишет, потому что… ну, Сережа, вам уже почти семнадцать… неужели вы думаете, что ваш тот единственный поцелуй, ваши те слова, такие наивные… все это ей, конечно, нравилось, но вы не в ее вкусе. И вы это знаете. Подсознательно. И когда уезжали, уверены были, что она вас через месяц не вспомнит. Так чему вы теперь-то удивляетесь? В вашем возрасте нужно уже уметь не обманываться. Хотя… может, действительно, рано вам еще этому научиться?

— Вы умеете читать мысли?

— А вы нет? Все умеют.

— Я — нет.

— Умеете. Но не знаете языка. Язык мыслей — особый язык, это образы, которые нужно расшифровывать особым способом. Вы слышите мои мысли, но не понимаете их, не зная языка, они остаются в подсознании, как просмотренная, но непонятая книга. А потом, может, во сне, вы начинаете понимать какую-то часть, и вам начинает казаться, что кто-то говорит с вами… Впрочем, я увлекся. Видите ли, хотя по профессии я физик, язык — мое хобби, и то, что я вам сказал — это мой личный взгляд на передачу мыслей. Личный, и не более того.

— Вы хотите сказать, что я тоже слышу танины мысли, я знаю их, но просто не понимаю, что она думает?

— Совершенно верно.

— И то, что Таня думает сейчас?

— И это тоже.

— А вы?

— А я научился понимать этот язык.

— Научите меня!

Арье покачал головой.

— Я не могу вас научить. Не потому что не хочу. Не умею. Это разные задачи — научиться самому и научить другого.

— Жаль, — сказал Сергей. Уходить не хотелось. На кухне было уютно, он бы выпил еще чаю («Сейчас», — немедленно отозвался Арье) и поговорил, так хотелось поговорить — все равно Арье знает его мысли, зачем же скрывать («Незачем, — подхватил Арье, — да и смысла нет»), от одиночества устаешь, может, он даже не столько по Тане скучает, сколько от того, что не с кем поговорить, не с родителями же, у которых лишь деньги на уме («Это вы зря, ну да ладно, потом поймете»), и не с ребятами тоже…

— Знаете, — сказал Арье, поставив перед Сергеем блюдце с печеньем, — почему я позвал вас?

Сергей не стал отвечать, все равно не угадает.

— Скажите, Сергей, — продолжал Арье, — вы когда-нибудь думали о том, что происходит в мире, когда вы принимаете какое-то решение? Выбор. Любой. Перейти или не перейти улицу. Выпить еще стакан или отказаться. Признаться девушке в любви или обождать. Уехать или остаться… Не отвечайте (Сергей, впрочем, и не собирался), это я так, риторически. Я знаю, что именно вы можете ответить. Слышал много раз — не от вас, конечно, каждый думает так же. Происходит то, что происходит. Мир меняется после того, как вы сделали выбор. Только после. И только вследствие выбора. Неважно — сильно меняется или мало, или почти никак. Что изменилось в мире, если вы попросили еще чашку чаю? Ничего, а? Почти. Еще чашка — это время. Это продолжение разговора. Позднее вернетесь домой. Родители будут недовольны. Может возникнуть ссора. Испортятся отношения… Не выпьете чашку, уйдете раньше… Так вот и меняется мир — из-за мелочей. И не вернуть. Нельзя возвратиться на минуту или час в прошлое и отказаться от чая. Если уже выпил. Если уже опоздал. Не говорю о том, что не вернешься и не скажешь «никуда не поеду, останусь здесь, потому что здесь Таня».

— Так они бы и послушали! — вырвалось у Сергея.

— А вы говорили?

— Нет…

Он не говорил. Он был в каком-то полусне. Его, правда, и не спрашивали. Ему сообщили об отъезде, сами решили, и он, будто оглушенный, даже не подумал, что можно сопротивляться. Он бродил по городу, он запоминал, он знал, что не вернется, и может быть, именно поэтому Таня не пишет: поняла, что он сразу ушел от нее, в ту секунду, когда услышал слово «едем», и что бы он ни говорил ей потом о любви, как бы ни просил писать, ждать и что там еще можно просить на прощание, все это не имело значения, потому что он — согласился. Значит — предал. Даже если ничего между ними и не было прежде.

— Вот видите, — сказал Арье.

— Я растерялся тогда…

— Все равно. Вы сделали выбор. И мир стал таким, каким стал. Но стал ли?

— В каком смысле? — спросил Сергей, но по внутреннему напряжению в голосе Арье понял, что именно сейчас последует главный вопрос.

— Стал ли? Я вот что хочу сказать… Я, видите ли, физик. Вам, конечно, все равно. Кстати, местной науке — тоже. Сижу, смотрю как Тамара деньги заколачивает… Короче говоря, Сергей, там я занимался проблемами многомерности физического космоса. Ничего себе тема, да? Так вот. Слушайте внимательно. То, что я сейчас скажу, примите пока на веру, потому что физику вы все равно не знаете, а от вас очень многое зависит в моей системе доказательств.

Что могло зависеть от Сергея? Ничего, в этом он был уверен. Впрочем, Арье, видимо, перестал слушать его мысли или перестал переводить их на понятный ему язык. Во всяком случае, на мысли Сергея он не обращал теперь никакого внимания.

— Когда вы делаете выбор, мир раздваивается. И оба варианта начинают свою раздельную жизнь. Понимаете? К примеру, вы раздумываете — выпить еще чашку чая или отказаться. Решаете выпить. Но одновременно решаете — не пить. В момент выбора бесконечная энергия, заключенная в вакууме, рождает еще один мир, в точности равный вашему, но — с иным выбором. В этом мире вы решаете выпить чаю, а во вновь появившемся — отказываетесь. Значит, реально существует и иной ваш выбор. Не в мыслях ваших существует, а сугубо физически, понимаете? Не чувствуете вы его, естественно, как вы можете его чувствовать? Вселенная бесконечна. Не только в пространстве. Но и в вероятностях своих.

— Не понимаю… — пробормотал Сергей. — Значит, есть мир, где я не поехал с родителями и…

— Я не знаю, есть ли такой мир, Сережа. Если вы хоть на миг задумывались над этим, если хотя бы в глубине души эта мысль вам приходила, то — да, такой мир есть.

Я предатель, — думал Сергей. Эта мысль — остаться — ему в голову не приходила. Тогда. А если — сейчас?

— Нет… — вздохнул Арье. — Прошлое не вернешь. А сейчас такой альтернативы не существует. Вы уже здесь. Значит, нет во Вселенной мира, в котором вы бы остались с Таней. К сожалению…

— Можно еще чаю? — спросил Сергей.

— Конечно. Сейчас тоже родился мир. Мир, в котором вы чаю не попросили.

— Арье, — сказал Сергей, принимая очередную чашку и поспешно отхлебывая глоток, будто стремясь закрепить свой выбор, — Арье, но ведь каждое мгновение миллиарды людей на земле так или иначе делают выбор…

— О, вы начинаете понимать, хвалю! Именно так. Миллиарды людей. И более того. Десятки миллиардов животных тоже выбирают. Напасть или убежать. Выпить воды или сначала съесть что-нибудь. И не только животные. И не только на Земле, а еще на миллиардах других планет, где есть жизнь, где какое-то создание природы способно решать, выбирать между «да» и «нет».

— Но ведь это ужасно много…

— Бесконечно много, Сергей! Господи, почему, прекрасно понимая, что Вселенная бесконечна, мало кто на деле вдумывается в это слово? Бесконечное множество миров рождается каждое мгновение. И если ваша Таня в тот день, когда вы говорили с ней в последний раз, задумалась над тем, что могла бы отговорить вас, удержать… Тогда обязательно существует мир, в котором это случилось.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, Сергей, что нашел, вычислил, открыл… называйте как хотите… способ перемещаться в этих альтернативных мирах.

Сергей встал, не заметив, что опрокинул чашку. Тем самым был осуществлен еще один выбор, и родилась еще одна вселенная…

Он вернулся домой минут за десять до прихода родителей. Отец сразу сел к телевизору, закрывшись газетой. Мать возилась на кухне.

— Я пойду спать, — сказал Сергей, — ужинать не хочу, поел.

— Ты не заболел? — забеспокоилась мать, но из кухни так и не появилась, вопрос был риторическим.

Свернувшись клубком под одеялом, Сергей перебирал в памяти разговор с Арье, и главное — то, чем этот разговор закончился.

— Подумайте, — сказал Арье на прощание, — только вы можете. Среди всех, кого я знаю. Сам не могу тоже. Значит, вам решать. Опять, видите ли, выбор. Да или нет. И поймите одно. Что бы вы ни решили, во Вселенной осуществятся оба варианта. Только второй, тот, что вы отбросите, произойдет не с вами. По большому-то счету, для мироздания это все равно. А по счету малому? Для вас лично?

Сергей лежал, закрыв глаза, и сам не знал, спит ли уже, мысли текли медленно, но четкости не теряли. Вошла мать, пощупала лоб, холодный, естественно, вздохнула, вышла.

— Я смогу оказаться в том мире, где Таня уехала со мной?

— Нет, потому что такое решение зависело от нее — не от вас. Вы можете оказаться в любом из миллиардов миров, появившихся в результате ваших личных решений. За шестнадцать лет их тоже накопилось великое множество. Вы решали — перейти улицу на красный свет или подождать. Полежать в субботу подольше или встать. Поцеловать Таню сегодня или подождать более удобного случая.

— Что могло измениться в мире, если я решил поспать подольше?

— Мало ли? Вдруг, встав пораньше, вы вышли бы погулять, познакомились с кем-то, с кем так и не познакомились в нашей реальности, этот кто-то стал вашим другом, характер ваш изменился, и… Понимаете, что я хочу сказать?

— Понимаю. А если… Ну, если в том мире мне не понравится, я смогу вернуться?

— Конечно. Я бы сделал это сам, ученый должен сам проверять свои идеи. Но я не могу. Не тот физиологический тип. Не получится. Пока не получается. В дальнейшем, я уверен, что… А пока — нет. Вы — именно тот человек. Я это по телефону сразу понял. Вы — просто идеальный реципиент. Но — решать вам.

— Могу я подумать?

— Сережа, для того человеку даны мозги, чтобы думать.

Мысли текли все медленнее. Наверно, Сергей уже спал, потому что увидел вдруг, что в комнату входит Таня, садится на кровать и молчит, только смотрит, и он не знает, в каком мире находится — в своем или уже в том, где он когда-то сделал иной выбор. Надо бы расспросить Арье подробнее, как в одной и той же Вселенной могут быть миллиарды… нет, бесконечное число… они что, прямо друг в друге, как матрешки? Танечка… Не беспокойся, я прямо с утра позвоню Арье и…

На кухне было натоплено и душно, Арье сказал, что его знобит, но это, видно, просто от волнения. Он был, в общем, уверен, что Сергей придет, тем более, что ночью — во сне — услышал его ответ, но все же волновался. Да и кто бы не волновался? Сергей тоже наверняка волнуется. Вам не холодно, Сережа? Нет? Ну, давайте начнем…

— Если даже все так, — сказал Сергей, устраиваясь удобнее, чтобы руки лежали на столе, спина расслаблена, — если все так, как вы говорите, то в том мире есть другой я, и что — нас станет двое? А в этом — ни одного?

— Конечно, нет, Сережа, о чем вы говорите? Законы сохранения в пределах каждого отдельного мира никто не отменил. Вы будете сидеть здесь, на стуле, речь идет о мысли, о разуме. Понимаете?

— Мне будет только казаться?

— Нет. Решения принимает не это вот тело, а ваш разум, мысль. Мысль — это и есть вы. Там вы будете собой. Вот и все.

— Не понимаю, — пробормотал Сергей, и иголочка страха кольнула его. Может, он напрасно… Но руки не поднять… Голова как свинцом… Почему так вдруг темно…

Что-то взвизгнуло над самым ухом, и Сергей невольно отшатнулся. Фу, как испугала. Это была соседская Наташка, вздорная девчонка, учившаяся в параллельном классе. Была у нее такая привычка — проходя мимо, визжать вместо приветствия. Сергей махнул рукой и вбежал в подъезд — он тащил авоську с тремя пакетами молока, недельной нормой, и нужно было срочно поставить молоко в холодильник, иначе прокиснет. Дома было тихо, предки еще не вернулись, и Сергей с удовольствием расположился перед телевизором. Включать, правда, не стал. Взял в руки книгу — «Основание» Азимова. Любопытное чтиво, хотя и старье.

Не читалось. Мысль, которую он никак не мог ухватить, плавала в глубине сознания. Танька? Нет, не о Таньке — чего о ней думать? Неделю назад еще стоило, а сегодня-то? Или все же о Таньке? Может быть, напрасно поссорились? Жалко девчонку. Любит. То есть говорит, что любит. Ну, любит, он тоже… Собственно, он первым и…

Стоп.

Мысль всплыла, и Сергей застыл, пораженный ее внезапной ясностью и чужеродностью.

Кто-то второй в нем, затаившийся и следивший из глубины, проговорил, четко произнося слова, будто они раздавались из радиоприемника: «Ты что, разлюбил? Ты?»

А что такого? Сергей вспомнил, как больше года назад поцеловал Таню — поцелуй пришелся между глазом и ухом, Таня увернулась, убежала, и он до поздней ночи переживал это свое поражение, обернувшееся победой, потому что на другой день Таня смотрела на него задумчиво, а во время урока литературы прислала записку «В два на границе». Границей они называли забор, отгораживавший стройку, давнюю и всеми забытую. Он пошел и по дороге готовил себя к чему-то необыкновенному, а оказалось все очень просто — Танька положила на землю портфель, сказала «А ну-ка, давай я тебя научу», и… Может, тогда это и произошло? Может, он хотел сопротивления, преград, чтобы мучиться (о, любовь…), а для Таньки это было приключением, судя по всему, не первым, и обыденность поцелуев погасила в нем еще не разгоревшееся пламя?

А Танька-то втюрилась, да… Удивительно, до чего девицы влюбчивы. Ничего, перебесится. Так, Азимова — в сторону. Все это глупости — Галактика, цивилизации… Отец при всей его тупости в одном прав: нужно делать дело. В прошлом году отец бросил работу в «ящике», хотя платили изрядно, и занялся крутым бизнесом. А ведь одно время они с матерью (Сергей сам слышал) собирались мотать в Израиль. Отец настаивал, вот что смешно, а мать говорила, что в Израиль едут сейчас только придурки. Саддам Хусейн, непотопляемый иракский кормчий, ее, видите ли, пугает. Инфляция, и работы нет, судя по телевизионным передачам. И ведь могли бы поехать, Сергей думал, что предки решатся, надоело все до чертиков, класс этот и ребята тупые, и даже Танька, готовая на все, лишь бы он повел ее в кабак, «Уют» этот, дыру поганую.

Дело. Сергей бросил книгу через всю комнату, но до полки не добросил. Черт с ней. Открыл школьный ранец, выудил из потайного отделения конверт с зелеными, пересчитал. Сто. Хороший навар. Завтра потрясет еще этого, из параллельного класса. Хмырь такой, Сашкой зовут, отец у него фирмач, а сам травкой балуется. Если отцу заложить, тот ему веселую жизнь устроит. Отлично, на сотню не потянет, но пятьдесят выложит как миленький…

Надо продумать план. Как подойти, что сказать. Не спугнуть в первую же минуту, а то накостыляет, не подумав. Значит, так…

Кольнуло что-то слева в груди. Туман какой-то перед глазами. Почему? Почему он такой? Вопрос прозвучал как из радиоприемника, чужой вопрос, и Сергей даже испугался на мгновение. Расслабился. Какой есть. Нормальный. Жить нужно уметь. Он будет уметь. Цель такая.

Кольнуло опять. И — туман перед глазами. И дышать трудно… Что… Падаю… Да подойдите кто-нибудь!

— Вот выпей, — Арье держал перед ним чашку, из нее поднимался пар, но пахло не чаем, а какими-то пряностями, Сергей отпил глоток, и боль стекла из сердца по сосудам, растворилась, пропала. Он допил жидкость медленными глотками, поставил чашку на стол и только после этого разрешил себе глубоко вздохнуть. Нет, нигде не болело.

— Вернулся, — сказал Арье. Не спросил, просто констатировал факт. — Все хорошо, видишь? Ты сумел.

— Я… — Сергей вспомнил все, ни одно из прожитых мгновений не стерлось из памяти. — Арье, я сошел с ума? Я не мог так…

— Как — так? Помолчи, подумай, вспомни. Я пойму. Ты пей пока. Пей и думай. Не нервничай. Это был ты, конечно. И не ты, потому что…

Арье ходил по кухне из угла в угол, бормотал что-то, поглядывал на Сергея, касался пальцами его плеча, будто хотел убедиться, что Сергей на самом деле здесь, не ушел, да и не уходил никуда.

— Вот проблема, которую я пока не решил, — сказал он, наконец, сел за стол, поглядел Сергею в глаза. — Не знаешь заранее, в какой из бесконечных миров попадешь. Ты хотел остаться в Питере и быть с Таней. Это и получил. Я говорил тебе, не подумав, что это невозможно, потому что не было у тебя такого выбора — ехать или не ехать. Но альтернатива возникла, видимо, значительно раньше, судя по тому, какой у тебя там характер. Что-то ты сделал задолго до того дня, когда решил признаться Тане в любви. Что? Я ведь не психоаналитик, я могу понимать мысли, но для того, чтобы я их понял, ты должен думать, а ты думаешь о другом.

— Ничего я не думаю, — мрачно сказал Сергей. — Ну, допустим, в том мире я…

Он замолчал. Он вспомнил. Или это взгляд Арье заставил его вспомнить?

Приближалось Рождество. В Санкт-Петербурге, северной, так сказать, Пальмире, это событие праздновалось красочно — несколько местных промышленников, сколотивших свои капиталы, говорят, еще на конверсии во время первой Госдумы, выделяли от щедрот своих несколько миллионов рублей, и на улицах (на Невском — особенно) возникали лотки, где почти за бесценок продавали елочные украшения, новогодние подарки, там же Сергей однажды, возвращаясь из школы, отхватил банку черной икры.

В тот день Сергей ехал в Таврический — решили с ребятами собраться и махнуть на каток. Ну да, точно, он был тогда в седьмом, Таня еще не возникла на горизонте, а про Израиль он знал, что это государство-агрессор, и туда удирают нехорошие евреи, в то время как хорошие остаются, чтобы помогать русскому народу вылезть из дерьма, куда его евреи же и посадили.

Он сошел с троллейбуса на Суворовском и перешел дорогу. Здесь к нему и подвалили двое — лет семнадцати, крутые парни, явно из местной тусовки, заприметили чужака, решили размяться.

— Что, — мирно сказал один, — а налог платить?

— Какой налог? — удивился Сергей.

— Ты где живешь? Здешних мы всех знаем. А кто из другого района, должен платить таможенную пошлину. Во всех демократических государствах положено. А у нас демократия.

— Где — у вас? — Сергей тянул время, искал способ отвязаться. Способов было два. Первый — попытаться прорваться к саду, там наверняка уже есть кто-нибудь из своих, продержатся. Второй — сбежать. В обоих случаях велика вероятность, что догонят, дадут и еще добавят. Но в первом случае хотя бы гордость останется незапятнанной.

— У нас — это в России, — терпение местных таможенников начало иссякать, — там же, где у тебя.

Конечно, они решили, что он русский. А если бы поняли, что еврей? Тогда сразу побили бы или, наоборот, отпустили, наподдав под зад, чтобы быстрее долетел до своего Израиля?

— Ребята, — начал Сергей, — у меня и денег-то…

Таможенники приблизились. Решать нужно было быстро: вперед или назад. К черту. Не люблю драться. В секцию бы ходил, мог бы сейчас какой-нибудь приемчик… Но ведь никогда прежде не били. Может, обойдется? Сидел бы лучше дома, читал книжку… Нет, потащился. Так что же — вперед или назад?

Бить будут ногами.

И Сергей попятился. Потом повернулся и побежал, затылком чувствуя дыхание преследователей. От остановки отваливал троллейбус, и Сергей вскочил на подножку, плечами раздвинув начавшие уже закрываться двери. Прижался носом к стеклу.

Никого.

Они что — поленились догонять? Или решили, что денег у него действительно нет?

Он ехал домой, чувствуя себя побитым, все болело, и эта воображаемая боль отдавалась в душе стыдом и страхом.

Потом, вечером, звонили ребята, спрашивали, почему не пришел, и он соврал что-то, а маме врать не хотел, она сразу поняла: сын не в себе. Рассказал. Мама долго молчала, потом сказала: «Нет, так жить нельзя». И когда он лежал в своей комнате, мать с отцом шептались на кухне, и Сергей знал — говорили о жизни. О мафии, о преступности, о том, что по вечерам на улицу лучше не высовываться. И о ценах, конечно.

— Так-так, — протянул Арье. — Ты полагаешь, что тот случай…

— Я мог прорваться. Хотя бы попытаться. Я ведь думал тогда — нужно записаться в секцию. Каратэ или кун-фу. Да просто бокс… А потом вернуться и дать этим… И вообще всем. Быть силой, а не… Но я решил — не для меня это.

— Я понял. Ты мог прорваться, и тогда твой характер закалился бы на тренировках. Ты мог не сказать ничего матери, и тогда родители не начали бы думать об отъезде. Наверно, ты прав. Но видишь… Ты стал сильным, родители остались в Питере, но тебе-другому уже не нужна была Таня. И если бы пришлось заново выбирать — сила или любовь…

— Но если есть такой мир, в котором я остался, то должен быть и такой, в котором мы с Таней…

— Да. Я думал сначала… Да, такой мир может быть. То решение, тот выбор повлек за собой множество других. В том числе — когда появилась Таня. Да. Наверняка.

— Давайте попробуем еще, Арье!

— Давай сначала сделаем выбор попроще — тебе налить чаю?.. А ты готов попробовать еще, Сергей? Событие, о котором ты рассказал, произошло больше двух лет назад. С тех пор ты даже и в нашем мире совершил множество поступков, когда нужно было решать — да или нет. А в том мире? Точнее — в тех мирах? Ты представляешь, сколько кругов разошлось по судьбе Сергея Воскобойникова — сколько следов от того камня? Миллион? Миллиард? Может, только в одном из миров ты полюбил Таню? Попасть туда — как выиграть миллион в лотерею. Ты выигрывал в лотерею? Вот видишь… Нет, Сергей, я не отговариваю тебя. Я только хочу, чтобы ты принял решение не сейчас. Теперь ты понимаешь, что это такое — принимать решение. Приходи завтра, хорошо?

Родители вернулись поздно, и Сергей весь вечер провел у телевизора. Переключал с канала на канал, но думал о другом. Ему казалось, что он так же, как по телевизионным каналам, скачет из мира в мир, ищет тот, в котором одно из его решений (какое? когда? почему?) привело к единственной, так необходимой ему сейчас, цели. Ему казалось, что он готов хоть миллион раз пересекать тонкую, непонятно какими законами объяснимую, грань. Как он читал в «Двух капитанах»: бороться и искать, найти и не сдаваться.

Он ждал ночи, чтобы лечь спать и во сне быстрее дождаться утра. Родители уйдут в поисках клиентов, а он, пройдя мимо школы, отправится к Арье.

И лишь в тишине и темноте, заторможенно глядя закрытыми глазами в проявлявшиеся зыбкие картины первого сна, он подумал неожиданно: не мое.

И сон пришел именно об этой мысли — как иллюстрация. Прыгая из мира в мир, из одного себя в другого, из одного сегодня в иное — похожее и не очень, — он оказывается там, куда стремился. В мире, где он и Таня, где есть любовь и счастье, где… Вот именно. Где осуществился выбор, им не сделанный. Он мог когда-то поступить иначе. Сделав выбор, меняешь не только мир вокруг, меняешь прежде всего себя. Пусть на неощутимый атом несбывшейся надежды. И мир, распавшись на альтернативы, уносит в разные стороны разных уже людей. А там иные соблазны, иные решения, иной опыт… Иной ты.

Он не понял себя в мире, где отказался от Тани. Он не поймет себя и в том мире, где они вместе.

А знать, просто чтобы знать — зачем? Чтобы, кроме нынешней ностальгии, возникла еще одна — ностальгия о том, что случилось не с ним?

С Сергеем Ипполитовичем Воскобойниковым. И все же — не с ним.

Сон был суматошный, Сергей бежал куда-то, преследовал кого-то и знал, что бежит от себя и преследует себя, и знал, что не догонит, потому что нет в этом смысла.

Может, он плакал? Подушка утром была влажной.

— Может, ты и прав, — сказал Арье. — Сережа, я уверен был, что ты решишь именно так. Только помни, что теперь во Вселенной есть и такой мир, где ты решил иначе.

— Я помню, — Сергей сидел на краешке стула, готовый вскочить и убежать, разговор был ему тягостен, будто оборвалась нить, и между ним и Арье не было теперь такого понимания, как вчера. — А вы, Арье? Вам же нужен кто-то, чтобы продолжать работу. Испытатель.

Арье усмехнулся.

— Только не думай, Сережа, что ты в чем-то предаешь меня. Этот выбор пусть тебя не волнует. Мне не нужен испытатель. Я, видишь ли, теоретик. Я был уверен, что мои теории правильны, а теперь — спасибо тебе — я знаю, что это не только теории. Пробьюсь. А может, не стоит пробиваться? Нет, не говори ничего. Это мой выбор. Вселенной все равно — в ней будут существовать оба варианта. Но я-то буду жить в одном… Заходи как-нибудь, хорошо? Я спрошу: «Тебе чаю или кофе?» И ты сделаешь выбор…

* * *

Вчера я посетил Институт Штейнберга. Институт альтернативной истории имени Арье Штейнберга — это в Герцлии. В холле есть портрет, Арье похож немного на Герцля, немного на моего дядю Иосифа. Портрета Сергея Воскобойникова нет нигде. А ведь первым человеком, на себе испытавшим метод альтернатив, был именно этот шестнадцатилетний мальчик. Вы знаете его как израильского консула в Санкт-Петербурге. Да, это он. И жену его, с которой он не расстается ни на миг, зовут Таней. Очень милая женщина, недавно в газетах было опубликовано интервью с ней. Ее спросили, бывала ли она в Институте Штейнберга и пробовала ли поглядеть свои альтернативные жизни. Помните, что она ответила? «Не была и не хочу. Что сделано, то сделано, а то, что отошло от меня — уже не я. И не нужно мне».

Может быть, она права.

Впрочем, это ведь не та Таня. Очень распространенное имя…

Глава 2 ПОСОЛ

Мы познакомились случайно. Я сидел на террасе в кафе «Опера», смотрел, как в бухте серфингисты перепрыгивают через буруны, и думал о вечном. А он сидел за соседним столиком и читал газету. Моложавый мужчина с коротко постриженной седой бородой, в которую причудливым образом казались вплетены пряди черных волос.

— Эх, — сказал он неожиданно, прервав чтение и швырнув газету на столик вместе с ментоскопом. — Все то же самое…

Мои мысли о вечном рухнули в настоящее, и я спросил по привычке докапываться до сути:

— Вы о вчерашней потасовке в кнессете?

— Потасовка? Нет, я о перевороте в Намибии.

— Так это не у нас, — сказал я разочарованно.

— А вы, Павел, — повернулся он ко мне всем корпусом, — интересуетесь только внутренними делами? Считаете, что история Израиля заканчивается на его границах?

— Вы меня знаете? — удивился я, перебирая в памяти знакомые лица и не находя среди них то, что видел перед собой.

— На прошлой неделе потратил ночь, читая ваши «Очерки». Восстанавливал, так сказать, картину. Ваша фотография — на коробке диска.

— А… — сказал я и неожиданно для себя предложил ему выпить пива и заодно представиться: он меня знает по имени, а я его — нет.

— Арье Гусман, — сказал он, пересаживаясь за мой столик. — В России был Львом Абрамовичем.

— Недавно репатриировались? — спросил я по-русски, поразившись идеальному литературному ивриту собеседника.

— Я родился в Тель-Авиве в девятьсот девяносто четвертом, — ответил Арье на чистом русском. — Родители мои были из Большой алии.

— Отлично говорите по-русски, — сказал я. — Обычно дети репатриантов забывают родной язык, даже толком его не выучив.

— У меня была хорошая практика, — усмехнулся Арье. — Пять лучших лет жизни я работал послом в России.

— Сотрудником посольства? — уточнил я, поскольку послов по фамилии Гусман в Москве отродясь не было.

— Послом, — повторил он. — Чрезвычайным и полномочным. Вручал верительные грамоты самому…

Он неожиданно замолчал и уставился на молодого балбеса, взлетевшего над буруном, перевернувшегося в верхней точке траектории и приземлившегося на проезжей части бульвара перед бампером резко затормозившего лимузина. Последовавшая сцена к истории Израиля отношения не имеет, но Арье следил за скандалом со страстью футбольного болельщика, и мне пришлось подождать несколько минут.

— Здесь много отвлекающих факторов, — сказал Гусман, когда движение на бульваре восстановилось. — Я живу на Алленби, приглашаю к себе. Вам как историку это будет интересно.

Мог бы и не подчеркивать.

* * *

Квартира как квартира. Единственное, что бросилось мне в глаза — висевшая в холле репродукция картины прошлого века «Ленин читает газету „Правда“». Уверен, что девяносто девять израильтян из ста не узнали бы ни картины, ни вождя. Я — другое дело, в свое время в Еврейском университете проходил курс «Искусство социалистического реализма». Что и не преминул продемонстрировать, спросив:

— Зачем вам этот Ленин? Только интерьер портит.

— Подарок, — сказал Арье. — Я же сказал, что был послом в Москве.

Ну, разумеется. Даже если он бы и был послом, кто, будучи в здравом уме, стал бы дарить израильскому дипломату копию картины, о которой в России вспоминают только историки и шизофреники?

— Вообще-то, — сказал Арье, усадив меня за кухонным столом и выставив угощение, заставившее меня заново приглядеться к хозяину — сливовое варенье в вазочке, крекеры, зефир в шоколаде, будто сидели мы не в Тель-Авиве, а в Москве на Пятнадцатой парковой. — Вообще-то я не имею права рассказывать об этом. Но вы, Павел, историк, а без этой страницы ваша история будет явно неполной. Я вижу, вы не верите — вы знаете всех наших послов наперечет, Гусмана среди них нет, верно? И, тем не менее…

Он на минуту вышел из комнаты и вернулся с небольшим альбомом, в котором оказались старые плоские фотографии. Мало того что плоские, так еще и не цветные. Старина, начало прошлого века. Арье вытянул из кармашка один из снимков и протянул мне. Бумага была жесткой и шершавой, изображение — неподвижным и неживым.

На фото Арье Гусман был изображен рядом с Владимиром Ильичом Лениным.

* * *

После того, как Лоренсон изобрел Смеситель истории, а Штейнберг проник в тайны истории альтернативных миров, многие начали думать, что изменить исторические процессы ничего не стоит. Отправился в прошлое, убил Гитлера — и Катастрофа стала мифом. Все, конечно, сложнее, и потому Институт темпоральных дипломатов был создан как структура в рамках Моссада, информация о нем до последнего времени была секретной настолько, что даже, кажется, премьер-министр получал к ней доступ только после трех месяцев пребывания у власти.

Арье Гусман был профессиональным дипломатом и перед новым назначением проработал три года в израильском посольстве в Лондоне. В феврале 2029 года его отозвали на родину. 24 февраля он присутствовал на историческом заседании в МИДе.

Их было восемь — молодых и энергичных. Вел заседание Рони Барац, который в то время был заместителем министра.

— Миссия ответственная, — сказал он. — Принято решение об открытии израильских посольств в России, Англии, Соединенных Штатах, Германии и Франции. Нет, я не оговорился. Именно — об открытии. В России мы открываем посольство в 1919 году. Раньше не получается — никто из тех, с кем мы пытались наладить контакты, даже не понял, о чем идет речь. Вы понимаете, что вопрос это деликатный, никакого давления. Девятнадцатый год прошлого века в России — сложный период, и наше посольство призвано в первую очередь отстаивать интересы российских евреев. Ну и… еще кое-что. Послом в Россию МИД предлагает Гусмана.

Арье, который был хорошим дипломатом, но о смесителях истории слышал впервые, ощущал себя посетителем в психбольнице. Впрочем, его живо избавили от этого ощущения, отправив на лекции по теории темпоральных сдвигов и по воздействию на исторические процессы, после чего он ощущал себя уже не посетителем, а больным в палате для тихо помешанных.

Излечился он, однако, быстро — по мере прохождения курса. Ввиду экстремальности ситуации персонал первого израильского посольства был невелик — Арье Гусман (посол), Алекс Бендецкий (военный атташе) и Гарри Фабер (экономический советник).

Смеситель, установленный в подвале МИДа, работал сначала на отправку груза, а 15 мая 2029 года Гусман, Бендецкий и Фабер отбыли открывать посольство.

Сняли большую квартиру на первом этаже в доме на Сретенке, разложили документы, отдохнули. Москва им не понравилась: народ злой, магазины пусты, за хлебом очереди, по ночам стреляют. Впрочем, если не считать эпидемии тифа, ситуация не очень отличалась от той, о которой рассказывали Левочке его родители, уехавшие в Израиль в 1992 году, правда, не из Москвы, а из Владимира.

Отечество, естественно, было еще в опасности, но, в отличие от большевиков, Гусман знал, от кого эта опасность исходит.

Первый визит нанесли наркому иностранных дел товарищу Литвинову. Мандаты, выданные израильским МИДом, были в полном порядке, и аудиенция состоялась безотлагательно, несмотря на загруженность министра и тяжелое положение на фронтах борьбы с Деникиным и Врангелем.

— Даже не верится, — сказал Литвинов, внимательно прочитав бумаги, сверив фотографии и удивленно поцокав языком, когда попытался ткнуть пальцем в глаз объемному изображению Льва Абрамовича. — Значит, Израиль, говорите? Это хорошо. Я всегда думал, что Палестина сможет отстоять свою независимость в борьбе с мировым капиталом. Да, кстати, а кто в ваше время представляет в Израиле Коммунистическую Россию?

— Посол Игнат Зарубин, потомственный дипломат, — ответил Лев Абрамович, не сказав, естественно, что в России так и не построили коммунизм.

— Оч-чень интересно, — сказал Литвинов. — Нам чрезвычайно важна международная поддержка. Тем более — из будущего. И тем более — поддержка еврейского государства. Подумать только! Я немедленно доложу Ильичу. Думаю, вопрос об открытии посольства будет решен положительно.

На следующий день Лев Абрамович встретился с Лениным.

Историческое событие произошло в рабочем кабинете вождя, знакомом Гусману по многочисленным фотографиям. Ильич сидел за большим дубовым столом, и, когда израильтяне вошли, сопровождаемые министром Литвиновым, Ленин вышел к ним, поздоровался со всеми за руку и сказал:

— Архиважное событие. Скажите, батенька, сможете ли вы помочь молодой советской власти оружием?

Узнав, что посольство не намерено вмешиваться во внутренние дела, Ленин, казалось, потерял половину интереса к гостям, постучал пальцами по столу и сказал:

— Ну, хорошо. Открытие дипотношений предполагает обмен посольствами. Когда мы сможем отправить наше? Послом предлагаю товарища Зиновьева.

Узнав, что и это не представляется возможным, Ильич пожал плечами и сказал иронически:

— Вы читали мои «Философские тетради»? Отлично! Значит, вам известно, что как представители еще не существующего государства вы не можете пользоваться правом дипломатической неприкосновенности? Несостыковка времен, так сказать.

Лев Абрамович понял, что пора открывать козырную карту, и сказал:

— Владимир Ильич, мы не можем помочь вам оружием и не можем открыть посольство Советской России в Израиле двадцать первого века. Но мы в состоянии, в рамках, дозволенных инструкцией по пользованию Смесителем истории, помогать Советской России советами.

Ленин заразительно рассмеялся.

— Ну да! Советы постороннего, ха-ха. Согласен. Вручение верительных грамот состоится сегодня в восемь.

* * *

В тот вечер и была сделана фотография, которую хранил в семейном альбоме Арье (Лев Абрамович) Гусман.

В тот вечер посол познакомился со Сталиным, Бухариным и Троцким, которые, единственные из всего состава ЦК, были допущены к архисекретной информации.

Троцкий торопился в войска, посольство серьезно не воспринимал, фотографироваться не захотел, рукопожатие у него оказалось вялым, непротокольным, и вообще оба Льва друг другу не понравились. Гусмана понять можно — он знал, что представляет собой Троцкий, и судьбу его нелепую мог нагадать, не глядя на ладонь. А Троцкий, будучи прагматиком и сторонником крутых действий, мог бы все же уяснить, что информация, тем более от людей будущего, играет в истории не меньшую роль, чем военная сила!

Бухарин весь вечер провел, беседуя с военным атташе Бендецким о преимуществах танковой войны перед кавалерийскими рейдами, и проявил себя человеком, всесторонне образованным, хотя и не умевшим на практике отличить лошадиную холку от танковой башни.

А сам посол Гусман объяснял Ленину, почему для блага России необходимо в срочном порядке заменить продразверстку продналогом, а в ближайшем будущем, желательно — не позднее начала будущего года, объявить новую экономическую политику и развязать руки частному производителю. Сталин прохаживался по комнате, переходя от одной группы к другой, слушал молча, и Гусман не мог понять, какие мысли роятся в черепной коробке будущего гения зла. Он хотел поговорить в Лениным наедине, но Сталин будто чувствовал желание посла и ни на секунду не покинул комнату.

Спор затянулся далеко за полночь. В авто, которое отвозило посольство на Сретенку, Бендецкий сказал, зевая:

— Стратеги хреновы. Я бы эту войну выиграл за три месяца, пусть хоть вся Антанта с цепи срывается.

— А эти идеи об электрификации! — воскликнул Фабер. — Ни Бухарин, ни Ленин так и не поняли пока, что электростанции — будущее России.

— Ну, это вы им объясните, не забудьте только привлечь Бонч-Бруевича, — сказал Гусман. — А вот мне придется повозиться. Сталин ходит кругами, и я не представляю, как мне улучить момент и рассказать Ленину о том, что замышляет этот тихий грузин.

— Была б моя воля, я бы его пристрелил, — пробормотал Бендецкий. — История меня бы оправдала.

— История тебя бы не поняла, — сказал Гусман, — поскольку не знала бы последствий твоего поступка. Занимайся своими танками.

* * *

— Это, — сказал Ленин во время следующего посольского приема, состоявшегося неделю спустя, — меморандум правительства Советской России правительству Государства Израиль. Изложение принципов взаимовыгодного сотрудничества наших стран, учитывая их различное положение на оси времени.

Конверт был запечатан сургучом, и Гусман сунул его в портфель, не задавая лишних вопросов.

— А это, — сказал он, в свою очередь передавая в руки Ленину заклеенный пластиковый пакет, — меморандум правительства Израиля, и я просил бы вас прочитать его немедленно.

Действительно, нужно было торопиться — Сталин задержался, разговаривая по рации с Ворошиловым, но мог явиться с минуты на минуту. Ленин взвесил пакет на ладони, оценил качество изготовления («Ничего, дайте срок, батенька, и мы будем делать такие, и еще лучше»), попытался вскрыть, но не сумел. Гусман мысленно обругал себя за недостаток учтивости и провел большим пальцем по грани пакета. Лист выскочил на ладонь Ленина.

Меморандум был краток и содержал анализ основных черт характера Сталина, с которыми Ленин уже был знаком (тексту нужно было придать убедительность!), и описание ожидаемых действий Кобы в случае болезни Ленина, а также в случае его возможной смерти.

Ленин побледнел.

— Эт-то не может быть п-правдой, — сказал он, заикаясь. — Сталин, конечно, человек жесткий и своекорыстный, но… Вы уверены?.. Впрочем, что я спрашиваю? При вашей информированности вы не можете не знать того, что пишете.

— Это пишу не я, — вежливо пояснил Гусман. — Это официальное мнение правительства.

— Да-да, я понимаю, — плечи Ленина поникли. — Решение принимать мне, и я думаю…

Он не успел закончить фразу, потому что вошел Сталин и подозрительно уставился на предмет в руках вождя. Разглядеть лист он не успел, потому что на глазах у всех пластик с текстом растаял, стекая с ладони тонкой струйкой. Гусман облегченно вздохнул: удалось-таки вовремя нажать на уголок листа, где размещался сигнализатор автофазового перехода.

— Товарищ посол демонстрирует, как из твердого тела получать воду, — мгновенно сориентировался Ильич, продемонстрировав недюжинность своего ума.

— Лучше бы, — сказал Сталин, — товарищ посол продемонстрировал бы нам, как расправиться с Деникиным. Царицын в кольце. Клим паникует.

— Завтра же выезжайте на фронт, — сказал Ленин. — Вечером соберем секретариат и дадим нужные мандаты. С этой белой сволочью…

Он осекся, метнув быстрый взгляд в сторону Гусмана. Льву Абрамовичу показалось, что во взгляде была вовсе не обеспокоенность состоянием дел на Южном фронте.

* * *

Утром Гусман обычно вставал с трудом. Почему-то в девятнадцатом году прошлого века ему гораздо больше хотелось спать, чем в своем обычном времени. Возможно, тому была вполне реальная физико-биологическая причина.

Он встал, сделал зарядку, поднял с постелей спавших в соседних комнатах Бендецкого и Фабера и только после этого отключил защитный экран, отделявший на ночь помещение посольства от окружающего пространства-времени. Предосторожность была не лишней.

Позавтракали яичницей и некошерным салом, после чего Фабер отправился за газетами. Вернулся он несколько минут спустя с пустыми руками.

— Господа! — воскликнул он с порога. — Победа!

— Не хочешь ли ты сказать, — проявил интуицию Гусман, — что на вчерашнем заседании секретариата Ильич провел резолюцию о выводе Сталина из ЦК и исключении из партии?

— Арье, — сказал Фабер, отдышавшись, — в тебе говорит дипломатическая ограниченность. Сталин получил все полномочия и отправился на вокзал прямо с заседания. Но… По дороге машину обстреляли наймиты буржуазии, и бедный Коба получил три пули. Умер мгновенно.

— Ну, Ильич дает… — сказал Гусман.

* * *

Израильские дипломаты участвовали в похоронах Кобы, смешавшись с толпой военных и гражданских на Красной площади. Гроб пронесли к стене, и Владимир Ильич, стоя на сколоченной деревянной трибуне, произнес речь. Буржуазия не может смириться… Не забудем роль Сталина в революции… Без него мы как без… Но все равно… И так далее.

А потом Кобу опустили в могилу — как раз на том месте, где его захоронили по указанию Никиты Сергеевича несколько десятилетий спустя. Было ли это исторической предопределенностью или игрой случая, Гусман так и не узнал.

Отомстим за Сталина! — сказал Ильич. И отомстили. Царицын отстояли, Деникина отбросили, Россию спасли.

И Ленин объявил НЭП. Рановато, вообще говоря, можно было подождать, но Ильич хорошо усвоил урок израильтян. Со Сталиным-то они оказались правы. После смерти Кобы в его квартире были найдены дневниковые записи и кое-какие предметы… С послом Ленин был сдержан, и Гусману пришлось строить догадки о том, что за дневник вел Сталин и существовал ли этот дневник вообще. Что до народа, то послесмертный лик Кобы остался для него незамутненным…

Со Сталиным израильтяне оказались правы. Значит, они правы и в остальном. НЭП — спасение России. Даешь НЭП!

* * *

Жить анахоретами было не очень весело. Скучали по дому, по израильской пище, фалафель представлялся недостижимой мечтой. Ностальгия для дипломата — штука недопустимая. А если подпирает?

Фабер дважды побывал в отпуске, а Гусман все никак не мог выкроить время — за четыре года отдохнул пару раз в Железноводске, да еще в Питер съездил, удовлетворил давнюю мечту: побывать в Петродворце. Бендецкий, после того, как главкомом назначили Тухачевского, сдружился с этим замечательным человеком и, когда Врангеля сбросили в Черное море, а Колчака уговорили стать Президентом Сибири, израильский военный атташе принялся натаскивать нового друга, объясняя ему преимущества ракетных войск перед даже танками. Бендецкому было не до отпуска — он творил историю.

В двадцать третьем Россия продала за рубеж больше зерна, чем в пресловутом тринадцатом году. Впрочем, насколько понимал Гусман, в провинции жизнь легкой не стала, но и голода в Поволжье, о котором он читал в учебниках, тоже не случилось. Такая огромная страна, разве ее за несколько лет поднимешь? Правда, не нужно было бросать, чтобы поднимать не пришлось, но это другая проблема.

От премьера Визеля Гусман получил хорошее теплое письмо с благодарностью за службу отечеству и написал в ответ, что хочет остаться в России до конца. Премьер понял, что имел в виду посол, и ответил коротко: «Оставайся».

С Лениным Гусман вел долгие беседы о мировой системе капитализма, о роли пролетариата, информацию выдавал дозированно и только ту, что была резрешена контрольным советом Моссада. Гусман не надеялся, что ему удастся склонить вождя к тому, чтобы вернуть Россию прежним хозяевам.

Но первые демократические выборы двадцать третьего года — заслуга посла Израиля в России.

И первая большая радиостанция на Шаболовке — тоже.

И первую электростанцию Ильич, несмотря на сопротивление Бонч-Бруевича, заложил лично, а Гусману позволил бросить лопату песка.

Все шло хорошо. Вот только здоровье, его-то никакими израильскими советами не поправишь. Осенью двадцать второго Ильич слег. После весны двадцать третьего доверительные беседы прекратились — вождь едва двигал тяжелым языком, а к осени и вовсе замолчал, только глаза выдавали натужную работу мысли, не способной найти выход и потому медленно, но верно убивающей организм. Мысль, если не давать ей выхода, отравляет так же, как продукты распада…

Как и положено, Ленин умер 21 января 1924 года. Траурный митинг должен был открыть Тухачевский, который считался по праву единственным продолжателем дела Ленина. Бухарин, третий человек в государстве, должен был произнести речь.

* * *

Всего не учтешь, и часто история меняется из-за элементарной забывчивости.

Гусман забыл о Троцком.

А почему он должен был помнить? После гражданской пламенный Лев Давидович был отодвинут на второй план еще более пламенным Тухачевским. Кем был Троцкий в двадцать третьем? Всего лишь заместителем наркома по делам национальностей. Пешка, вот и забыли.

В ночь перед похоронами вождя Тухачевский, возвращаясь в свою кремлевскую квартиру, неосторожно поставил ногу на верхнюю ступеньку, не удержался и покатился по лестнице. Перелом шейных позвонков, умер на месте.

И траурный митинг открыл Троцкий.

* * *

— Отозвали меня осенью двадцать четвертого, — сказал Арье. — Новым послом назначили Фиму Котлярского.

— Мы с ним учились в университете! — воскликнул я.

— Он был послом аж до тридцать третьего. А потом…

Арье замолчал, перебирая старые фотографии.

— Что потом? — нетерпеливо сказал я.

— А потом дипотношения были прерваны. Троцкий сделал ставку на Гитлера. Он, конечно, догадывался, что в Германии тоже есть израильский посол. Точнее, был до прихода фюрера… Троцкий не желал портить отношений с немцами.

— А Россия? — спросил я. — Что стало с Россией?

— Видите ли, первый концлагерь на Соловках организовали еще при мне. История повторилась, Павел, только Троцкий оказался жестче Сталина. И вспоминать не хочется, извините.

— Но ведь этого не было, — сказал я. — Всего, что вы рассказали. Вы не могли быть послом в той России, которая стала Союзом, и которую мы изучали, и из которой мы все родом.

— Павел, вам веселее становится от мысли, что в тот момент, когда наше посольство прибыло в Москву, образовалась альтернативная мировая линия? Мы хотели сделать счастливой хотя бы одну Россию!

Арье сложил фотографии в альбом, передо мной сидел вовсе не моложавый, как мне показалось при встрече, а стареющий человек. Борода была седой, а лицо — усталым.

Я попрощался.

* * *

Институт темпоральных дипломатов до сих пор не рассекречен. Но вчера Арье познакомил меня с Руди Натаном, который был послом Израиля в Германии с 1925 по 1933 год. Натан сказал, что Моссад принял решение раскрыть кое-какую информацию о миссии послов. Завтра репортеры набросятся на эту сенсацию, а я хочу опередить журналистов.

К тому же, с утренней почтой я получил письмо из МИДа, где мне предложили отправиться послом в Соединные Штаты. Период я должен выбрать сам.

Я предпочел бы Россию, но, если это невозможно, согласен вручить верительные грамоты Аврааму Линкольну. Может, удастся спасти его от пули?

Глава 3 ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СПАС ИИСУСА

— И все равно не понимают!

Такими словами начал Моше Рувинский, директор Штейнберговского Института альтернативной истории, свою речь на заседании, посвященном десятилетнему юбилею этого славного заведения. Начало было по меньшей мере оригинальным, и все обратились в слух.

— И это очень печально, — продолжал директор, — потому что Институт создавался как научный центр по изучению альтернативных вселенных, а не для того, чтобы потакать зятьям, желающим побывать в мире, где у них нет и никогда не было любимой тещи. К сожалению, мы вынуждены вести прием посетителей и разрешать им за умеренную плату изменять прошлое, настоящее и будущее, умножая сущности сверх необходимого. Иначе мы не выживем, потому что на те деньги, что платит министерство науки, продержаться можно лишь месяц. Как это печально, господа!

Рувинский был, конечно, прав, но стоило ли поднимать эту тему в торжественный день? Я сидел на банкете рядом с огромным верзилой, говорившим и понимавшим только по-английски — это был директор Американского института альтер-эго, — и мне весь вечер приходилось переводить благоглупости с иврита на английский и обратно. В конце концов мне стало скучно, и я начал считать — на каком языке было произнесено больше чепухи. Оказалось, на английском. Я решил, что вечер потерян окончательно, когда американец вдруг заявил:

— Кстати, Рувинский прав. Публика ничего не понимает. На прошлой неделе у меня ушел в первый век один идиот, и мы до сих пор не можем выловить его обратно. Он, видите ли, захотел посмотреть на живого Иисуса!

— Так. — Я отобрал у американца стакан с виски, заставил выпить томатного сока и потребовал: — Подробнее, пожалуйста!

Три часа спустя я сидел в рейсовом стратоплане компании «Эль-Аль» и, как сказала очаровательная стюардесса, «совершал незабываемый полет по трассе Тель-Авив — Нью-Йорк».

* * *

Летели мы слишком быстро, и, возможно, поэтому в моем сознании произошел перекос — прибыв в Нью-Йорк, где было все еще пять часов вечера, я не помнил, зачем сюда явился. И неудивительно: в Тель-Авиве в пять часов я сидел в первом ряду партера и слушал нудную речь Моше Рувинского. Встречавший меня профессор понял мое состояние и перво-наперво отправился со мной в малозаметный ресторанчик, где накачал странным напитком, приведшим мой желудок в подвешенное состояние, а мысли — в полный порядок.

— Спасибо, — сказал я. — Перейдем к делу. Насколько я понял, в вашем институте некто отправился лицезреть Христа и исчез в первом веке?

— Будем знакомы, — ответил мой собеседник, улыбаясь. — Мое имя Уолтер Диксон. А человека, о котором вы говорите, Павел, зовут Кристофер Барбинель.

— Очень приятно, — пробормотал я.

— Барбинель, — продолжал Диксон, — вошел в кабинку стратификатора трое суток назад. В программе у него значилось: «Посещение Иерусалима 33 года Новой эры с целью лично увидеть, как сын Божий войдет в столицу». Время сеанса было обозначено — два часа. Но через два часа Барбинель не вернулся, а просмотр показал, что в результате его действий была создана альтернатива, в которой он и оказался. С тех пор мы его ищем и не можем выловить.

— Почему? — удивился я. — Вы знаете, что он создал альтернативу, знаете, когда это было, и знаете, какое именно действие он совершил. Следовательно…

— Мы не знаем, какое он совершил действие, — покачал головой Диксон, — поскольку действие было мысленным.

— Ч-черт, — сказал я.

* * *

В течение жизни человек создает миллиарды альтернативных миров — каждым своим поступком, каждой своей мыслью. Стратификаторы Лоренсона, стоящие в Институтах альтернативной истории, способны отследить любую созданную альтернативу и позволить каждому человеку поглядеть на мир, каким он мог бы стать. Иногда машины дают сбой — по вине оператора или самого клиента, — и тогда нам, историкам, приходится вызволять бедолагу из той альтернативной реальности, куда он по злому умыслу или по глупости угодил. Но для этого нужно знать, где и когда произошла развилка, и главное — как именно стал развиваться мир.

А если клиент лишь задумал некое действие, но не совершил ничего? Тогда возникает альтернативный мир, где задуманное действие все-таки осуществилось. И как, скажите на милость, извлечь клиента из созданной им, альтернативы, если никто пока не научился читать мысли?

Могут помочь только логика, интуиция и опыт. А какая логика после банкета?

* * *

Пришлось положиться на интуицию, но главное — на опыт. Если бы вы знали, сколько человек желали на моей памяти поглазеть на Христа, въезжающего верхом на осле в святой город Иерусалим! Практически все совершали одинаковые поступки, создавая альтернативные миры, похожие друг на друга, как капли воды: они пытались темной ночью снять Иисуса с креста, чтобы сын Божий не мучился зря за грехи человечества. Все равно, мол, грешили, грешим и будем грешить, так зачем же страдать попусту?

Я понимал, конечно, что эту вероятность Диксон с коллегами проверили в первую очередь. Нет, такой альтернативы в жизни Кристофера Барбинеля не существовало. И выйти на мир, созданный Барбинелем на самом деле, было почти невозможно, ибо он только задумал его, а осуществилась, естественно, иная альтернатива.

Опыт не помог, оставалась только интуиция.

Интуиция лучше всего проявляет себя, если крепко уснуть — тогда-то является сон, который и открывает вам истину. Менделееву интуиция открыла во сне, как построить Периодическую систему элементов.

— Дайте мне подушку и притащите в операторскую диван, — сказал я Диксону, и он, вероятно, решил, что я спятил. Но профессор получил четкие инструкции оказывать израильскому историку полное содействие, и потому десять минут спустя я лежал на мягком диване, датчики, прилепленные к затылку, мешали расслабиться, но еще через четверть часа снотворное оказало свое действие, и я уснул, призывая интуицию не обмануть меня, ибо в противном случае я мог до конца жизни не выбраться из какой-нибудь паршивой и никому не нужной альтернативы.

* * *

Приснилось мне, что молодой человек с густой рыжей шевелюрой и короткой бородкой столь же воинственно-рыжего цвета вовсе не встречал Иисуса у Львиных ворот святого города Иерусалима. Напротив, весь народ стремился увидеть странного проповедника и послушать его, а Барбинель в это время подходил к дворцу Понтия Пилата.

— У меня важное известие для господина прокуратора, — сказал Барбинель начальнику дворцовой стражи, центуриону Левкиппу.

Левкипп с подозрением оглядел посетителя, одетого по последней римской моде, и спросил отрывисто:

— Имя? Звание? Какое известие?

— Октавиан Август, — сказал Барбинель, не поперхнувшись. — Римский всадник. А известие — только для ушей прокуратора.

— Обыскать! — приказал Левкипп. Барбинель придал лицу выражение крайнего возмущения, но вынужден был подчиниться. Оружия при нем не было, а то, что именно в этот момент мир разветвился, бедняга Левкипп никогда не узнал.

— Сопроводите, — приказал центурион двум легионерам, и Барбинель вступил под сень больших арочных ворот. Лестница оказалась крутой и неудобной, тога путалась в ногах, а меч легионера, шедшего впереди, казалось, вот-вот ударит по колену.

Пилат возлежал под большой смоковницей и читал написанный корявым почерком донос некоего Иуды Искариота на некоего проповедника, смущавшего народ Иудеи. Барбинель подошел ближе и преклонил колено.

Пилат поднял на посетителя туманный взгляд.

— Из Рима? — спросил он. — Есть письмо от цезаря?

Барбинель наклонил голову.

— Да, прокуратор. Письмо, предостерегающее тебя от ошибки, которую ты можешь совершить…

Надо сказать, что интуиция, особенно если она разыгрывается во сне, имеет свои отрицательные свойства. Я, как вы понимаете, настроился послушать, о чем собирался Барбинель предупреждать Понтия Пилата, но розовый туман в белую крапинку, который обычно снится мне по три раза за ночь, вполз на террасу, накрыл сначала смоковницу, потом прокуратора, а затем меня с Барбинелем, и я уснул окончательно — без сновидений.

Утром меня разбудил профессор Диксон. Рядом с ним стоял вернувшийся из Тель-Авива директор института, и взгляды обоих ученых требовали, чтобы я дал полный отчет о своих действиях.

Я попросил унести из операторской диван и подушку, как расслабляющие факторы, и после этого сказал:

— Барбинель явился к Пилату.

— Этот вариант мы просчитывали, — вздохнул Диксон. — Пустой номер. Слишком много альтернатив. Мы не знаем содержание беседы, если она вообще имела место.

— Барбинель принес Пилату послание императора, написанное, естественно, самим Барбинелем. Подпись и печать — подделки. В письме сказано…

Я замолчал.

— Ну? — нетерпеливо спросил профессор Диксон.

Интуиция наконец-то подала голос из глубины подсознания, и я сказал:

— Император повелевал прокуратору Иудеи помиловать и отпустить на волю проповедника по имени Иисус из Нацерета, если этого проповедника Синедрион приговорит к смерти.

Профессор посмотрел на директора, директор — на профессора, а потом оба уставились на меня.

— Что тут такого? — попытался я спасти реноме интуиции. — Барбинель хотел, чтобы Иисус дожил до ста двадцати. В Иудее так принято.

— Чепуха, — сказал Диксон. — Такая альтернатива не может существовать.

— Могу я в этом убедиться? — спросил я. — Иначе интуиция не даст мне покоя, и я буду страдать бессонницей.

Директор кивнул и повернулся ко мне спиной. Он был разочарован в моих мыслительных способностях. Мне было все равно. Знаете, что такое зуд исследователя? Уверяю вас, он сильнее любой интуиции!

* * *

Я умылся холодной водой и съел некошерный американский завтрак. Окончательно умертвив этой процедурой всякую интуицию, я уселся, с разрешения Диксона, в кресло оператора и вышел в созданную Барбинелем альтернативу, передвинувшись по шкале времени почти на два тысячелетия. Я и без интуиции знал, где искать этого авантюриста.

* * *

Весной 5755 года Всемирный конгресс исследователей Торы собрался в Женеве. Отель стоял на берегу озера, и почетные гости с раннего утра вышли на большой балкон, опоясывавший здание на уровне десятого этажа, чтобы полюбоваться на удивительной красоты восход.

— Пожалуй, я не пойду на сегодняшнее заседание, — сказал раввин Баркан из Рош-Пины раввину Сергию, приехавшему на конгресс из далекого Хабаровска. — Опять будут рассуждать о том, что случилось бы, если… А я не любитель таких игр. Кстати, у вас в Хабаровске есть протестантская синагога?

— Есть, — поглаживая бороду, ответствовал рав Сергий, — а также две католических. А на заседание, уважаемый ребе, я бы тебе порекомендовал пойти. Будет докладывать американец по фамилии Барбинель.

— Нет, — отказался рав Баркан. — Лжемессии меня не интересуют.

Все отправились молиться в Большую Женевскую синагогу, самую красивую в Европе. Некоторые, правда, считали, что Парижская не только больше, но и величественнее, особенно впечатляли гигантские семисвечники, видимые с противоположного конца города. Но раввин Баркан считал гигантизм излишеством, он любил свою синагогу в маленькой Рош-Пине, уютную и такую близкую к Творцу. Синагоги Европы его подавляли, а американские, построенные в стиле модерн, наводили уныние.

Помолившись, рав Баркан вернулся в номер и включил телевизор. Слушать Барбинеля он не желал из принципа.

В «Новостях» из Москвы показывали Главного раввина России Ивана Володыкина. Батюшка в очередной раз обращался к народу, разъясняя ему детали последнего Указа президента.

— Творец, — говорил батюшка, — дал нам шестьсот тринадцать заповедей не для того, чтобы мы позволяли себе нарушать их. Ибо страшен будет гнев Всевышнего. Телевидение есть высший дар Создателя, окно в Его мир, и потому славен должен быть президент, постановивший не передавать телевидение в частные руки. Творец один, и голос у него один.

Рав Баркан согласно кивнул, хотя его согласие не интересовало рава Ивана, и переключился на Каир, где вчера должен был пройти большой молебен в синагоге «Свет истины». Это было зрелище! Не меньше полумиллиона верующих собрались в огромном зале синагоги — самой большой на африканском континенте. Свод поддерживали сто десять колонн, но все равно казалось, что крыша висит в невесомости, вознесенная ввысь молитвами и верой в Творца. Большой молебен был посвящен умиротворению племен Мозамбика и Руанды — наконец-то эти язычники доросли до понимания Его величия и единственности, приняли Его и поверили, и теперь нужно было голосованием всей африканской общины решить вопрос гиюра — обрезание предстояло сделать ста сорока пяти миллионам взрослых мужчин. Во всем мире не нашлось бы нужного числа дипломированных специалистов по обрезанию.

«Тоже мне проблема, — подумал рав Баркан, — через несколько лет предстоит принимать в лоно иудаизма два миллиарда китайцев, и что тогда? Нужно издать галахическое постановление о разрешении самообслуживания. Пусть каждый мужчина обрежет себя сам, Творец не против этого, достаточно вспомнить бердического ребе Просвирняка, который еще триста лет назад обрезал всех запорожских казаков…»

Рав Баркан переключил канал на Иерусалим и начал смотреть заседание кнессета, посвященное извечной проблеме: нужно ли проводить границу Израиля по горам Кавказа, как этого хотят грузинские, армянские и азербайджанские евреи, или продвинуть ее на север, поскольку этого настоятельно требуют русские евреи Поволжья.

* * *

Между тем в зале заседаний Дворца Наций две с половиной тысячи раввинов слушали доклад невзрачного человека по имени Кристофер Барбинель, место которому было, по мнению многих, в сумасшедшем доме, а не на кафедре Всемирного конгресса.

— Если бы этого проповедника казнили, как постановил Синедрион, — говорил Барбинель, — то мы сейчас жили бы в ином мире.

Это была известная идея-фикс, американский исследователь излагал свою теорию всякий раз, когда ему давали слово.

— Звали его Иисус, родом он был из Нацерета, — продолжал Барбинель, и на большом экране появилось изображение человека в хитоне, с короткой козлиной бородкой, человек висел на кресте и смотрел перед собой мутным взглядом мученика. — Вот Иисус, такой, каким его можно себе представить в момент казни. Видите ли, господа раввины, его ученики утверждали, что он взял на себя все грехи мира и спас человечество от гнева Божьего. Если бы Иисуса казнили, это было бы реальным доказательством его мученичества. Учение этого человека распространилось бы на все континенты, потеснило бы иудаизм, вступило бы с ним в непримиримую конфронтацию, следствием чего стали бы страдания многих евреев… Наше счастье, что римский прокуратор Понтий Пилат имел смелость отменить решение Синедриона, даровать Иисусу жизнь и, более того, отправить этого проповедника под конвоем в Египет, а оттуда в Эфиопию, где он и дожил до глубокой старости, рассказывая черным племенам о своих принципах.

Терпение раввинов имело пределы, и кто-то в первых рядах подал голос:

— Уважаемый Барбинель, я не понимаю, почему ты придаешь такой большое значение этой ничтожной личности. Ну, жил некий Иисус среди диких африканских племен. Мало ли в те времена было лжемессий? Достаточно прочитать труды великого Рамбама, и каждому станет ясно, что все предопределено, и всякие рассуждения о том, «что было бы, если», противоречат воле Творца!

Барбинель щелкнул клавишей, и на экране появился очередной слайд. Это было изображение огромной круглой площади, обрамленной сотней колонн, за которыми возвышалось покрытое куполом здание с множеством аляповатых и излишних украшений.

— Это, — сказал Барбинель, — компьютерная реконструкция Храма, который мог бы быть возведен в центре Рима в честь одного из сподвижников Иисуса по имени Петр. Храм этот стоял бы на том месте, где сейчас возвышается Большая Итальянская синагога.

Дружный хохот раввинов был ответом. Да, тут Барбинель переборщил. Петр, надо же. Петр, а точнее — Петр Степанович Бурденко, как все знали, еще в 4793 году попытался навязать России свою интерпретацию заповедей Моше. Ему даже удалось совратить жителей небольшой деревни под Воронежем и повести обманутых людей в Санкт-Петербург. Но уже в Туле Петр Бурденко был бит и выставлен на городской площади в виде голом и неприличном. Конечно, городские раввины были против подобной экзекуции, но разве русского еврея остановишь, если он возмущен до глубины души? Бедняга Петр бегал потом от дома к дому и просил хотя бы завалящую рубаху, но каждый порядочный иудей смеялся и бросал в богоотступника гнилым огурцом. Петр бежал в леса, а имя его стало нарицательным. Если Барбинелю приспичило рассказывать уважаемому собранию о своих бредовых фантазиях, то тактической ошибкой было использовать имя Петра Бурденко — да это смех и грех, господа!

С улюлюканием докладчик был изгнан с трибуны, на которую немедленно взобрался раввин Сяо Линь с докладом об истории иудаизма в Китае во время династии Хань.

У Барбинеля от возмущения дрожали губы, когда он складывал в коробочку так и не показанные слайды. Я подошел к нему и сказал:

— Сочувствую и понимаю вас. Вы так много сделали для цивилизации, и никто не желает этого признать.

Барбинель посмотрел на меня затравленным взглядом — решил, конечно, что я издеваюсь.

— Я недавно в этой альтернативе, — продолжал я, — и у меня не было времени разобраться в деталях. А мне любопытно — я ведь тоже историк. Кстати, разрешите представиться: Павел Амнуэль из Иерусалима. Я имею в виду Иерусалим 2029 года от рождения этого самого Иисуса из Нацерета. Вы меня понимаете?

Видели бы вы какой восторг появился на лице бедняги Барбинеля!

— Павел! — воскликнул он. — Только вы один в этом мире можете меня понять! Я спас цивилизацию, я уговорил Пилата отпустить Иисуса, он так и не стал мучеником и был забыт буквально через год, иудаизм стал мировой религией! И что же? Все ведут себя, будто так и должно было быть!

— Но так действительно должно быть, — сказал я как можно убедительнее. — Хотите, чтобы вашей версией событий заинтересовались всерьез?

— О чем вы говорите! Конечно! Историческая справедливость…

— Тогда повесьтесь! — посоветовал я, и Барбинель замолчал на полуслове. — Уверяю вас, только так вы привлечете внимание к своей персоне. Таков мир, и вы это сами доказали, когда спасли Иисуса.

Барбинель молчал. Вешаться ему не хотелось.

— Другой вариант, — продолжал я. — Давайте-ка вернемся. Вы ж понимаете, в Институте альтер-эго паника, директора уволят, если он не вытащит вас из этой альтернативы. Вам это надо?

— А, вспомнил, — мрачно сказал Барбинель, — Павел Амнуэль, я читал вашу статью в «Трудах альтернативной истории». У вас есть авторитет, вы скажете всем, что именно я спас цивилизацию?

— Непременно, — сказал я, уверенный, что не сделаю этого.

* * *

Диксон лично вывел Барбинеля за территорию Института и дал указание электронному вахтеру никогда не пропускать этого человека дальше проходной.

Я догнал его и пошел рядом.

— К сожалению, — сказал я, — мы слишком быстро вернулись. Я, например, так и не узнал — немцы что, тоже евреи?

Барбинель дернул плечом, он не желал иметь со мной дела. Но я продолжал идти рядом, и он сказал:

— Евреи, конечно, кто ж еще? Кстати, если хотите знать, сами римляне перешли в иудаизм через сто лет после того, как Тит разрушил Храм.

— Ага, так он его все-таки разрушил? — вставил я.

— Да, и месяц спустя покончил с собой, бросившись на меч, потому что отец его Веспасиан вовсе не желал ссориться с еврейским Богом и публично проклял сына.

— А китайцы тоже евреи? — продолжал допытываться я.

Барбинель остановился посреди улицы, повернулся ко мне и сказал:

— Я, только я знаю истинную историю цивилизации.

— Расскажите мне, — предложил я, — поскольку никто больше не хочет вас слушать. Пойдемте в кафе на углу. Пиво за мой счет.

— Лучше кофе, — сказал Барбинель.

В тот вечер он не закрывал рта. Так и родилась «Истинная история цивилизации», которую вы можете приобрести в любом книжном магазине. Купите, не пожалеете.

Глава 4 ПОТОМОК ИМПЕРАТОРА

Нос у него прямой, и профиль вовсе не римский. Да и что такое римский профиль? Я знал еврея, прожившего всю жизнь в Риме и приехавшего в возрасте семидесяти лет поглядеть на святые камни Иерусалима. Он постоял у Стены плача, послушал, как завывает муэдзин, посмотрел, как переминаются с ноги на ногу палестинские полицейские у Яффских ворот, и сказал, вздохнув:

— Я хотел дожить свою жизнь здесь… Но понял, что не получится — у меня римский профиль.

Профиль — это психология, знаете ли. А психология у Цви Хасина была самая что ни на есть галутная. Может, и не римская, поскольку ни в Риме, на даже в Неаполе он отродясь не был, репатриировавшись в Израиль из Бердичева (подумать только, оказывается, в 2020 году в Бердичеве еще оставались евреи!). Но, если говорить откровенно, можно ли назвать евреем человека, который не болеет за «Маккаби» (Хайфа)?

И все же именно с Цви Хасина началась удивительная история прозрения, которую я хочу рассказать. Римский профиль имел к этой истории прямое отношение.

* * *

В 2022 году бывший тогда министром алии и интеграции рав Ицхак Перец сделал знаменательное заключение: треть репатриантов из России — не евреи. Метрики у них поддельные, а профили — результат пластической операции. В кнессет был внесен законопроект, согласно которому каждый новый репатриант должен проходить генетическое обследование по методу Торна. Проект прошел все инстанции и стал Законом. Кое-кто обвинил Израиль в расизме, но еврейское государство могло кое с кем и не считаться. Что оно и сделало.

* * *

К обследованию Цви Арнольдовича Хасина врачи отнеслись с двойным усердием. Он им сразу показался подозрительным. Во-первых, тут же, в зале приема новых репатриантов аэропорта имени Бен Гуриона, обозвал Эрец-Исраэль Израиловкой. А во-вторых, не смог сказать представителю министерства, как звали его прабабушку по материнской линии. Если уж собрался ехать, мог бы и подготовиться.

Кстати, ни с женой Цви Хасина, ни с двумя детьми от этого брака никаких проблем не возникло.

Цви вежливо пригласили пройти дополнительное обследование в Иерусалиме. Пункция спинного мозга — процедура проверенная, больно не будет. Цви боли не боялся, но его возмущало, что в этой Израиловке к людям относятся, как к лабораторным крысам. Даже хуже. Крыс содержат в теплых клетках и кормят за счет государства. А где живут и как кормятся репатрианты — известно всем.

Хасин вышел из больницы, почесывая спину, и сразу направился в американское посольство — спросить, какова процедура получения «грин кард». А врач, анализировавший полученный генетический материал, почесывал в это время затылок и раздумывал о непредсказуемости божественного провидения.

О результате анализа он в тот же вечер доложил куда следует.

* * *

У «русского» еврея даже сейчас сочетание слов «куда следует» вызывает ассоциацию с КГБ. В израильской версии — с Моссадом или ШАБАКом. На самом деле врач позвонил Хаиму Рувинскому — директору Штейнберговского Института альтернативной истории.

— Моше, — сказал врач, — это Моти. Я нашел для тебя смысл жизни.

— Моти, — сказал Рувинский, не обрадовавшись, — мне не нужен смысл жизни, я его и так имею. И с меня достаточно.

— Моше, если у тебя приступ геморроя, приезжай, вылечу. Я тебе о важных вещах говорю, а ты о каком-то смысле жизни. Если у тебя плохое настроение, так я его исправлю. Только что отсюда вышел прямой потомок императора Тита. Это тебе нужно?

— Император Тит умер в восемьдесят первом году Новой эры, — сказал директор. — Какие у него могут быть прямые потомки?

Будто в вопросах потомства есть срок давности…

* * *

Два дня спустя Хасин получил по почте заказной пакет с выражениями искреннего уважения и просьбой прибыть в Институт альтернативной истории имени Штейнберга в десять утра 23 апреля 2023 года. То есть — завтра. Дорога будет оплачена.

— Что они себе позволяют! — сказал Цви. — В этой Израиловке воображают, что они губернаторы Калифорнии.

Может быть, он думал, что в далекой Калифорнии число губернаторов равно числу народонаселения? Он наверняка не поехал бы ни в какой институт (еще чего!), но знакомый собирался ехать в Герцлию, и Цви рассудил, что дорога ему не будет стоить ни агоры, а деньги с директора он возьмет как за двойной проезд. Сумма приличная. И он поехал.

Институт показался ему похожим на банк. Большой холл, окошечки. Для любимых клиентов — спецобслуживание. Сегодня любимым клиентом был он, Цви Хасин. Его провели в комнату с экраном и усадили под фен.

— Я уже стригся, — предупредил Цви вошедшего в комнату директора Института.

Рувинский посмотрел на Хасина странным взглядом и сказал:

— Это не фен, а альтернатор Штейнберга. Не бойтесь, больно не будет.

Упоминание о боли возмутило Хасина сверх всякой меры. В больнице ему говорили то же самое, а, когда вкололи иглу, он чуть до потолка не подпрыгнул.

— Я не намерен… — начал закипать Цви и приподнялся в кресле. При этом он коснулся макушкой клемм альтернатора и замкнул контакт.

Из-за этого альтернация началась без необходимого предварительного инструктажа. Впоследствии директор Рувинский утверждал, что он был уверен: врач Моти Кугель рассказывал господину Хасину, чем занимаются в институте Штейнберга. А Кугель был, естественно, уверен, что необходимую информацию Хасин получит на месте.

Как бы то ни было, Цви провалился в альтернативный мир, будучи неподготовленным.

* * *

В некотором смысле ему повезло. Аппаратуру только подключили, и настройку не завершили. В результате мысль Хасина устремилась по наиболее вероятному каналу — к самому значимому для него альтернативному решению.

Год назад, когда Цви жил в родном Бердичеве, он раздумывал, куда ехать — в Израиль или Штаты. Выбрал Израиль. Не из патриотических соображений, а исключительно по той причине, что в 2019 году в Штатах приняли поправку, согласно которой иммигрант из России приравнивался к иммигранту из Западной Европы. То есть — никаких пособий и особого отношения. «Русскому» еврею это нужно? Да провалитесь!

Но поскольку Цви выбрал Израиль, то в альтернативном мире он отправился в Штаты.

* * *

Цветы цветут на Брайтон-бич,

А я хочу капусту стричь,

На Брайтон-бич цветут цветы,

А кто дурак? Конечно, ты!

Этот перл эмигрантского фольклора прицепился, как репейник. Хасин слышал его даже тогда, когда закрывался в туалете и спускал воду, чтобы заглушить другие звуки. Черт бы побрал брайтонскую мишпуху! Он, российский инженер, прибыл не для того, чтобы подметать окурки за пьяными пуэрториканцами. Знал бы, что тут, видите ли, очередная великая депрессия, рванул бы в Израиль.

Хасин выключил автоуборщика и присел на его теплый кожух. Хоть задницу погрею, подумал он.

— Эй, русский, — сказал на ломаном английском проходивший мимо средних лет латиноамериканец, — чего расселся? У тебя в Москве такая штука была?

— Какая? — рассеянно спросил Хасин, думая о своем.

Латиноамериканец протянул ему что-то на ладони, а когда Хасин приподнялся, чтобы посмотреть, то получил этой ладонью удар в ухо. От обиды у него потемнело в глазах.

— Ах ты… — начал было он и получил второй удар, сваливший его с ног. Металлический кожух автоуборщика оказался не таким уж мягким, если падать на него боком.

Хасин понял, что, если поднимется, то получит третий удар с непредсказуемыми последствиями. Америка, — подумал он, — рай земной. Провалиться бы отсюда куда-нибудь…

И провалился.

* * *

Когда аппаратура включилась, директор Рувинский бросился к терминалу, но проконтролировать альтернативу не успел, и реципиент погрузился в первую же существенную вариацию. Брайтон-бич, вот оно что. Следить за тем, что стало с семейством Хасиных, когда оно отъехало вместо Израиля в Штаты, у Рувинского не было ни желания, ни надобности.

Искоса поглядывая на экран, Рувинский выстроил программное слежение и начал просчет альтернатив ретроспекции — столетие в минуту. Когда латиноамериканец влепил Хасину вторую плюху, компьютер показал переход к той альтернативе, ради которой новый репатриант был приглашен в институт Штейнберга.

Хорошенькое дело, — восторженно подумал Рувинский, — его предок действительно был сыном Тита и принцессы Береники! Господи, как растекается время…

И переключил канал.

* * *

Римляне стали лагерем у стен Иерусалима, и Тит дал смотр войскам. Он сидел на возвышении, держал в руках символы власти, а внизу шли легионы. Пятый — этим даже отдых не нужен, они хоть сейчас готовы броситься на стены, и своими телами вымостят дорогу к иудейскому храму. Герои. Спаси нас Юпитер от героев. Герои хороши, когда полководец не знает, на что решиться. Вот идет Третий легион, и все центурии выглядят так, будто не было долгого перехода. Хороши. Эти — не герои. Эти думают, прежде чем выполнить приказ. Выполняют. Но думают. Думающие солдаты хороши, когда полководец точно знает, чего хочет.

Великий Марс, а он, принц и полководец Тит Флавий Веспасиан, знает, какой приказ отдаст завтра? Идти на приступ или отступить?

Нет — не то слово. Римлянин не отступает. Не отступить — оставить все как есть. Того, что он уже сделал, достаточно для триумфа. Это понимают и сенаторы, и все наместники в Иудее и прочих провинциях. Разорить Храм невидимого бога Яхве — невелика честь для солдата. Для жреца — да, победа над чужим и непонятным божеством, которое не имеет ни изображений, ни настоящего имени. Пожалуй…

Тит скосил глаза и поискал справа от себя полководца Павлина. Вот кто не знает сомнений. Он уже поставил «Свирепого Юлия», лучшую таранную машину, к подножию Храма и ждет только его, Тита, приказа, чтобы начать разрушение стены.

В душе Тита шевельнулась неприязнь. Бог Яхве — чужой бог, ради триумфа Юпитера и всех римских богов иудейский Храм необходимо разрушить. Но Яхве — бог, пусть и чужой. Как отомстит он за поругание святыни? Он, Тит, знает это. И полководец Павлин — знает.

Береника. Принцесса не простит. Что бы ни говорила она о своей любви, она еврейка, Яхве нашепчет ей нужные слова. Женщина, через которую вещает мстящий бог, это… Тит не хотел сравнений, он понял, что не хочет и штурма. Если он решится разрушить Храм, то только под давлением генералов. Того же Павлина или Лепида — из Десятого легиона. Или Марка Антония Юлиана, губернатора Иудеи.

Весы судьбы. На одной чаше — Рим. На другой — Береника и ее странный бог.

— Янике, — услышал он голос своей любимой принцессы, — муж мой, воин, дитя мое…

Тит Флавий Веспасиан, будущий римский император, поднял правую руку и вытянул ее вперед — над проходящими мимо легионами. Он принял решение.

— Павлин, — сказал Тит громко, — прикажи созвать военный совет сразу после окончания смотра. И перед этим — отведи все таранные машины от стен Храма.

* * *

В 4943 году от Сотворения Мира Иосиф Назон, прямой наследник императора Тита и императрицы Береники, принял титул царя Иудеи, Сирии и Палестины. Он был уже в летах, но чувствовал себя прекрасно. Болезнь суставов, которая выматывала его последние годы, почему-то отступила. Он счел это знаком небес, благоволением Творца, принес жертву в Храме и вступил на престол с мыслью, что нет сейчас на всем Востоке государства, которое могло бы сравниться с еврейским.

Ранним утром первого дня месяца тамуз Иосиф созвал совет старейшин и пригласил Первосвященника. Все привыкли к тому, что царь встает раньше солнца, что важнейшие решения принимаются до полудня, и что каждый должен высказать свое мнение, даже если это мнение противоречит царской воле.

Собрались в большом зале замка Давидова, поднялись на крышу, откуда открывался вид на Иерусалим — Храм, кварталы ремесленников, торговцев, простого люда. Решения принимались здесь — так повелось еще с царя Шмуэля, правившего в Иерусалиме тысячу лет назад.

— Настало время, — сказал царь, оглядев присутствовавших. Встретившись взглядом с Первосвященником Нимродом, он кивнул в знак того, что не намерен отступать от намеченного вчера плана. — Настало время покончить с ересями. Тысячу и двести лет мы терпим на своей земле христиан, полагающих, что проповедник по имени Иешуа был Мессией. Шесть сотен лет мы терпим на своей земле мусульман, которые извратили Тору утверждением о божественности Мухаммеда из Мекки. Мы, евреи, терпимы. Творец запрещает нам проливать кровь, если это не угрожает существованию народа. До сих пор было так.

Царь вздохнул, потому что произнести то, что нужно произнести, было тяжелее, чем поднять на городскую стену тяжелый камень.

— Но есть предел и нашему терпению, — продолжал он. — Мы приносим в Храме жертвы Создателю, и Создатель не принимает их. Вы знаете это. Знаете и причину. Все началось с того, что христиане пожелали возвести в городе свой Храм и установить в нем гроб Христа, чтобы молиться ему как Господу. И мусульмане пожелали поставить свою мечеть у самой стены Храма, мотивируя это тем, что именно отсюда вознесся в небо их пророк Мухаммед. Мы еще не приняли решения, мы обсуждали его, потому что думали: может быть, это угодно Творцу. Мы ждали знака, и мы его получили. Сегодня мы должны принять решение. Я слушаю вас.

— Изгнание, — сказал Первосвященник. — Всех христиан и мусульман. До конца месяца тамуз.

— Это враги, — возразил полководец Бен-Маттафий. — Они не просто проповедуют против Творца. Они, чьи верования возникли из непонимания Торы, убивают. От ножей мусульман только в праздник Шавуот погибли восемь евреев. Изгнание означает долгую войну, потому что святыни их здесь, и они не отступятся. Изгнание — не выход. Выход — смерть.

— Изгнание, — сказал советник Бар-Зеев.

— Смерть, — сказал раввин Орен…

— Восемь — за смерть и пятеро — за изгнание, — подвел итог царь Иосиф, когда высказались все. Он помолчал, глядя на длинную тень от башни Ирода, падавшую на глубокую впадину за городской стеной. Солнце еще не поднялось высоко, полдень не скоро, есть время подумать.

— Смерть, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — это избавление от врагов. Изгнание — это война и все та же смерть. Конец всему — смерть. И начало всему — тоже. Конец тому, что ушло, и начало тому, что должно быть.

Царь обвел глазами советников и раввинов. Остановил взгляд на Первосвященнике.

— Смерть взрослым мужчинам, изгнание — остальным, — сказал царь. — И если завтра Творец примет жертву, это будет означать, что наше решение справедливо.

Он сделал знак рукой, и писцы поднесли ему пергамент с текстом царского Указа.

Утром следующего дня Первосвященник сообщил, что впервые за последнюю неделю Творец принял уготованную ему жертву.

* * *

В 5754 году от Сотворения Мира в главный аэропорт Иерусалима, столицы Израильской Империи, прибыл самолет с личным посланником Президента США, государственным секретарем Уорреном Кристофером.

У трапа высокого гостя встретили премьер-министр Рабин, глава оппозиции Нетаньягу и императорский пресс-секретарь Рамон. Сыграли «Янки дудль» и «А-Тикву». По дороге в отель «Царь Давид» Кристофер с восторгом смотрел на проносившиеся вдоль дороги леса, плантации и кварталы небоскребов Модиина.

— Мы бы тоже могли достичь подобного благосостояния, — с легкой завистью сказал он. — Но вы понимаете: мы нация иммигрантов. Разные ментальности — и это дает знать. Два американца — это три мнения…

— Я думаю, что вопрос о гарантиях император решит положительно, — сказал Рабин. — Есть только одно «но».

— Знаю, — согласился Кристофер. — Исламисты в Бостоне. Это серьезная проблема для нас. Честно говоря, между нами, господа, и не для протокола… Я думаю, что в свое время, когда ваш царь Иосиф решал ту же проблему, он был слишком мягок. История иногда предпочитает жесткие решения.

— Евреи не могут убивать женщин и детей, — сухо сказал Нетаньягу.

— А теперь мы имеем проблему исламистов в Штатах и проблему христиан в Центральной Европе, — пожал плечами госсекретарь. — А когда это докатится до ваших нефтедобывающих колоний на Аравийском полуострове, то…

Израильтяне переглянулись, обстановку разрядил пресс-секретарь Рамон.

— Посмотрите налево, господин Кристофер, — сказал он. — Высокая стрела, которую вы видите, это памятник вашему президенту Вашингтону, построившему первую синагогу в Новом Свете…

* * *

Новый репатриант Цви Хасин разлепил глаза и, помотав тяжелой головой, сказал:

— Государственную квартиру на улице Кинг Джордж. Сына определить в компьютерный класс.

— Это не я решаю, — потупился директор Рувинский, поднимая к потолку колпак альтернатора. — Но я посодействую.

— Посодействую, — недовольно сказал Хасин, поднимаясь с кресла. — В конце концов, это мой предок был римским императором.

— Конечно… И, значит, в некотором смысле по вашей вине Израильская империя осталась в альтернативном пространстве-времени. Государственную квартиру вам? А это не хотите?

Рувинский размахнулся, чтобы влепить ту самую третью плюху, от которой он избавил иммигранта Хасина на Брайтон-бич.

Но вовремя вспомнил, что он — при исполнении.

* * *

Хасин живет в Иерусалиме. Ходит в ешиву. Время от времени приезжает в Институт Штейнберга и просит, чтобы его еще раз подключили к аппарату. Это, мол, важно для истории Израиля.

Вопрос — какого.

Глава 5 ПЯТАЯ СУРА ИРИНЫ ЛЕЩИНСКОЙ

— Люди стали пропадать, — сказал Роман Бутлер, комиссар уголовной полиции Тель-Авива. — Женщины.

— Проститутки, — поправил Меир Брош, начальник полиции нравов.

Оба при этом смотрели на меня, будто я мог отыскать в истории Израиля либо пропавших женщин, либо аналогичный случай, способный помочь в расследовании. Я почувствовал себя неуютно: никогда не занимался профессионально историей проституции в Израиле. Так, слышал кое-что…

— Меир думает, — пояснил Роман, — что девушек прячут сутенеры. Версия возможная, но нелогичная: зачем прятать работника, способного принести большие прибыли? К тому же сутенеры с Бен-Иегуды растеряны не меньше нас. Собственно, один из них и обратился в полицию.

— Для отвода глаз, — пробурчал Брош. — Знаю я эту публику.

— А нельзя ли, — сказал я, — изложить последовательность событий? Заодно и объяснить, я-то тут при чем?

— Да, пожалуйста, — сказал Брош, вытягивая из бокового кармана флешку. — Здесь все изложено.

— Твоя роль, Павел, — добавил Роман, — начнется, когда ты ознакомишься со сценарием.

Сценарий оказался таким.

На тель-авивской улице Бен-Иегуды, в доме 17, находится массажный кабинет с замечательным названием «Наша мечта». Кабинет высшего класса, за час клиент обычно просаживает здесь до пятисот долларов.

Так вот, 12 мая 2026 года, в 2 часа 30 минут ночи некий клиент вышел из комнаты Иры Лещинской, одной из самых красивых девушек «Нашей мечты» и, насвистывая, направился к выходу. Заплатил он по таксе, и проводили его с поклоном.

Минут через пять один из хозяев заведения, носивший по иронии судьбы славную фамилию Бен-Гурион, зашел в комнату Ирины, как он выразился, «по нужде». Три секунды спустя Бен-Гурион с воплем выбежал из комнаты. На вопль прибежали охранники Михаэль и Алекс, а затем явился и второй совладелец, Рон Охана. Войдя в комнату, они прежде всего почувствовали вонь. Воняла чем-то кислым и тухлым шкура, похожая на овечью, лежавшая на полу посреди комнаты. На шкуре стоял и дрожал всем немощным телом небольшой козленок, смотревший на людей с такой тоской, будто хотел немедленно дать показания и мучился в поисках нужных слов.

Ирины в комнате не было.

Естественно, бросились догонять клиента — будто он мог унести Иру, спрятав под пиджаком. Но клиента и след простыл. Удостоверения личности он, ясное дело, не предъявлял, так что случай выглядел безнадежным.

В полицию не заявляли, надеясь на лучшее. Козленка продали на бойню, шкуру помыли, а комнату проветрили.

Второй случай приключился три недели спустя в массажном кабинете Меира Ханоха, улица Бен-Иегуды, 33. После ухода очередного клиента девушку по имени Сара Вайнбрун пожелал иметь не кто иной, как знаменитый писатель Ави Ройзен. Ави третий месяц как развелся с очередной женой и потому страдал. Душевные свои недуги автор романа «Мессия поневоле» обычно врачевал Сарой Вайнбрун, и потому его появление в салоне Ханоха удивления не вызвало. Ему сказали, что Сара только что освободилась, и Ройзен отправился в известную ему комнату.

Выскочил он оттуда семь секунд спустя, и вопль его был не очень слышен, потому что Ави мгновенно сорвал голос.

Сары в комнате не оказалось. Вместо нее стоял в углу большой шкаф с раскрытыми дверцами, на внутренних его стенках висели на крюках различные типы холодного оружия, огромных размеров секач вывалился из шкафа на пол. На лезвии секача ясно были видны запекшаяся кровь и густая прядь человеческих волос. Похоже, что даже с остатками скальпа.

Ханох тоже не заявил в полицию.

Роман Бутлер занялся этим делом после того, как пропала одиннадцатая по счету девушка, Соня Беркович. В полицию обратился прохожий, стоявший у витрины магазина перчаток и услышавший вопль с третьего этажа, где, как все знали, помещался массажный кабинет Руди Бернштейна.

Вместо Сони в комнате обнаружили мальчишку лет пятнадцати, по виду — типичного араба, который не мог дать никаких показаний, поскольку у него был аккуратно вырезан язык.

* * *

— Вот так, Павел, — сказал Роман и вытер выступивший на висках пот. — К твоему сведению: до сегодняшнего дня исчезли одиннадцать девушек из восьми массажных кабинетов. Ни в одном случае не удалось задержать клиентов, выходивших от девушек последними. Вместо девушек всегда что-нибудь появлялось. Перечисляю: живой баран, мальчишка-араб с вырезанным языком и лишенный рассудка, камень размером с журнальный стол, пуховая перина с пролежнями, несколько пергаментных свитков, к сожалению, без записей, оружие, в том числе побывавшее в употреблении… И, наконец, боевое облачение мужчины среднего роста. Последняя находка и заставила нас обратиться к историку.

— Можно взглянуть?

— Переключись на файл suit.doc.

Посмотрев, я сказал:

— Роман, тебе известно, что я специализируюсь на новейшей истории Израиля. А это облачение не имеет к израильской истории никакого отношения.

— А к какой? — терпеливо спросил Роман.

— Ни к какой, — отрезал я. — Это искусная подделка боевого облачения курайшитского воина первой четверти седьмого века.

— Почему — подделка?

— Потому, черт возьми, что облачение новое. Я бы сказал — непристойно новое. Ты что, сам не видишь?

— Вижу, — сказал Роман. — Именно поэтому мы и обратились к тебе, а не к Даниэлю Дотану, специалисту по раннему Исламу.

Только тогда до меня начал доходить ход мыслей Романа и Меира.

— Н-ну… — сказал я, подумав. — Как-то это все… э-э… притянуто за уши…

— У тебя есть иное объяснение?

— Н-нет… Но зачем? Кому это надо?!

* * *

Как известно, три главных вопроса, на которые должен ответить полицейский следователь, таковы: кто сделал? зачем сделал? как сделал?

Я сразу спросил «зачем», а нужно было начать с вопроса «как».

Насколько я понял, некие злоумышленники воспользовались стратификаторами Лоренсона с целью, которая пока оставалась неизвестной.

Таким образом, к делу об исчезновении девушек добавилось дело о хищении стратификаторов, поскольку аппараты эти имеются во всем мире в очень ограниченном количестве и используются лишь по решению Комитета безопасности того или иного государства. Штука серьезная, но для террора, скажем, или ведения боевых действий бесполезная.

— Сколько в Израиле стратификаторов Лоренсона? — спросил я у Бутлера.

— Значит, ты полагаешь… — протянул Роман.

— Не строй из себя девицу, — обиделся я. — Наверняка твои эксперты пришли к тому же выводу, и ты явился ко мне, чтобы я назвал тебе эпоху. Я назвал — первая четверть седьмого века. А теперь ответь на мой вопрос.

— Три, — сказал Роман, помедлив. — Один в Институте Штейнберга, другой в Историческом институте Еврейского университета и третий — в Технионе.

— Ха, — сказал я. — Ни у ШАБАКа, ни в Моссаде, значит, таких аппаратов нет?

— А зачем им? — сказал Роман, и Меир поддержал коллегу кивком головы.

— Для пресечения терактов и планируемых против Израиля военных операций, конечно!

Роман и Меир одновременно покачали головами, и я не стал настаивать.

— Бедные девушки, — сказал я.

* * *

Меир Брош отправился в Технион, Роман вылетел в Иерусалим, а мне поручили поговорить с Моше Рувинским, директором Штейнберговского Института. Не знаю, почему все детали нельзя было выяснить по телефону, но разбираться в хитросплетениях полицейской мысли мне не хотелось, и я отправился.

— Зачем тебе стратификатор? — подозрительно спросил Рувинский. Любые мои вопросы директор встречал настороженно, ожидая подвоха.

— Есть мнение, — сказал я, подражая советским лидерам шестидесятых годов прошлого века, — что некто несанкционированно использует аппарат, принадлежащий Институту.

— Его и санкционированно никто использовать не может, — мрачно сказал Рувинский. — Аппарат в ремонте.

— Что такое? — удивился я, про себя отметив, что наши с Романом предположения, похоже, начинают оправдываться.

— Во время последнего эксперимента произошел перегрев усилителей.

В подробности Рувинский вдаваться не стал, что естественно — стратификаторы Лоренсона, называемые в просторечии «машинами времени», являются строго засекреченными аппаратами, используемыми лишь при наличии специального решения правительственного Совета безопасности. Простому историку знать детали не рекомендуется. Не уверен, что сам Рувинский был посвящен хоть в какие-то детали.

— Давно чините? — спросил я, не надеясь получить ответ даже на этот простой вопрос.

Рувинский посмотрел на меня изучающим взглядом, потом еще раз полюбовался на официальную бумагу, выданную мне Бутлером, и, поборов сомнение, сказал коротко:

— Неделю.

Именно столько прошло после исчезновения Сони Беркович.

— Благодарю, — сказал я, — больше вопросов не имею.

— Ты что, Павел, — поинтересовался Рувинский, провожая меня до двери кабинета, — подрядился в помощники к Бутлеру?

Я неопределенно пожал плечами: если директор намерен держать язык за зубами, почему я должен рассказывать все, что знаю?

* * *

— Стратификатор в Технионе третий месяц на профилактике, — сказал Брош.

— А иерусалимский в последние два месяца работал только на археологов Барнеа — забрасывал в девонский период глыбы из пустыни Арава и получал взамен чистый тамошний песок вперемежку с полусъеденными пресмыкающимися. Эксперимент санкционирован Советом, бумаги в порядке.

— Значит, остается Рувинский, — заключил я. — Но Моше нем как рыба.

— У тебя просто не было нужных полномочий, — успокоил меня Бутлер. — Займусь этим сам.

— Без меня? — оскорбился я.

— Можешь присутствовать.

Мы появились в кабинете Рувинского, когда директор собирался ехать домой.

— Мне известно, — сказал Роман, взяв быка за рога, — что институтский аппарат в течение последних трех месяцев использовался для экспериментов по альтернативной истории религии. У меня есть копия разрешения правительственного Совета безопасности, выданного на имя рава Леви.

— Совершенно верно, — сказал Рувинский, изучив сначала физиономию Бутлера, затем — предъявленное им удостоверение, и лишь после этого — копию разрешения на опыт. — Что в этом эксперименте могло заинтересовать полицию?

— В чем заключался опыт?

— Как обычно… Если ты не в курсе, Павел тебе объяснит… В прошлое отправляется, скажем, камень массой в сотню килограммов, а взамен из выбранной эпохи мы получаем то, что занимало в то время данный объем пространства. Рав Леви интересовался седьмым веком Нашей эры, жизнью еврейских общин в рассеянии. Испания, Северная Африка…

— Что он отправлял и что получил взамен?

— Спросите у рава, — уклонился от ответа Рувинский. — Я не выполняю тут полицейских функций. Поскольку опыты со стратификатором санкционируются Советом безопасности, мне прямо не рекомендуется проявлять излишний интерес… Да будет тебе известно, что стратификатор лишь формально числится за Институтом. Как научный прибор он нам не интересен, и мы сдаем аппарат в аренду, если есть бумага от Совета. Результаты — не наши…

— Институт альтернативной истории не интересуется опытами с машиной времени? — удивился Бутлер.

— Павел, — нетерпеливо обратился ко мне Рувинский. — Ты не объяснил комиссару, что так называемая машина времени не имеет ничего общего с уэллсовской и для серьезной научной работы непригодна?

— Видишь ли, Роман, — сказал я, — стратификатор не способен ничего в прошлом изменить. С его помощью можно получить из выбранной эпохи случайный предмет, обменяв его на предмет той же массы из нашего времени. В подавляющем большинстве случаев в камере оказывается песок или воздух…

— Только в камере? — спросил Роман.

Действительно, комнаты массажных кабинетов никак не могли быть камерами стратификаторов Лоренсона.

— В принципе не обязательно, — сказал Рувинский, — координаты можно задать произвольно. Но это не практикуется, поскольку никогда не знаешь заранее, что появится из прошлой эпохи. Техника безопасности требует…

— Рав Леви, — сказал Роман, — плевать хотел на технику безопасности.

— В конце концов, — оскорбился, наконец, Рувинский, — мне объяснят, что означают эти расспросы?

— Конечно, — сказал Бутлер, вставая. — Павел тебе все объяснит, поскольку ты нам понадобишься для разговора с равом. Где мне его найти — не подскажешь?

— Ешива в Бней-Браке. У них нет посадочной площадки, от вертолетной стоянки нужно идти пешком метров двести…

— Ай-ай-ай, — сказал Роман, — бедный рав, как он напрягается.

* * *

В ешиву мы явились втроем: Бутлер, Рувинский и я. Меир Брош отправился в отдел экспертиз — полученная информация позволяла под новым углом зрения взглянуть на странные предметы, обнаруженные в комнатах исчезнувших девушек.

Рав Леви оказался представительным мужчиной лет сорока. Черный костюм сидел на нем, как фрак на дирижере симфонического оркестра, а черная ермолка прикрывала наполовину седую шевелюру, будто затычка для мудрых мыслей, которые в противном случае растеклись бы из головы рава во все стороны.

Похоже, линию поведения рав Леви продумал задолго до нашего появления. Будучи не по возрасту мудрым человеком, он прекрасно понимал, что будет и найден, и разоблачен, и призван к ответу. Беда в том, что ответ он намеревался держать либо лично перед Творцом на Страшном суде, либо перед Мессией, если тот явится прежде, чем рав покинет наш бренный мир. Во всех прочих случаях он готов был говорить правду. Но, чтобы правду услышать, нужно знать, в чем она заключается! Если Бутлер спросит: «По твоей ли вине исчезли девушки?», рав ответит: «Нет!», и это будет правда, потому что никакого чувства вины рав не испытывает. Наверняка он ответит «нет» и на вопрос Бутлера, полагает ли рав, что жизнь девушек подверглась опасности. Это тоже будет правда, но приблизит ли она нас к разгадке?

Чтобы не зациклиться на бессмысленных вопросах и правдивых, но столь же бессмысленных ответах, мы с Бутлером и Рувинским решили построить разговор так, как это привычно раву. С рассуждений о Торе, например.

Мы недооценили рава Леви.

* * *

— Я должен извиниться перед вами, господа, — заявил раввин прежде, чем комиссар успел сказал первую заготовленную фразу. — Представляю, сколь большую работу пришлось проделать тебе, комиссар, прежде чем ты догадался обратиться за советом к историку. И перед тобой, Павел, я виноват, потому что поставил тебя в затруднительное положение. И перед тобой, Моше, — наверняка тебе пришлось несладко, когда комиссар обвинил тебя в исчезновении девушек.

— Только не нужно думать, — продолжал раввин, — что девушкам угрожает опасность. Они были обласканы, любимы и дожили до глубокой старости. Далее. Не нужно обвинять меня и в том, что я сделал что-то против их воли. В моем сейфе лежат одиннадцать собственноручно написанных заявлений, и уважаемый комиссар сможет ознакомиться с ними сразу после нашего разговора.

— И приобщить к делу, — мрачно сказал Роман.

— К делу? Здесь нет никакого дела для уголовной полиции! — отрезал раввин. — Я спас евреев и государство Израиль — вот и все дело, если хотите знать мое мнение.

Скромность, очевидно, не числилась среди достоинств рава Леви.

— Уважаемый раввин, — вступил директор Рувинский, — я не могу принять ваших извинений, прежде чем вы не объяснитесь. Вы пришли ко мне и сказали, что хотите заняться историческими изысканиями. Принесли разрешение правительственного Совета. Сказали, что занимаетесь историей евреев в Испании и Северной Африке. Вы обманули меня.

— Ни в коем случае! Первые четыре экспериментальных обмена были связаны именно с этой историей, и в моем сейфе содержится полный отчет. Только после того, как первая серия была завершена, мы приступили ко второй.

— О которой меня не уведомили, — сказал Рувинский.

— Разве я был обязан это сделать? — удивился раввин и посмотрел на Бутлера.

— Не обязан, — подтвердил комиссар. — Арендатор стратификатора Лоренсона, имеющий разрешение от правительственного Совета, не обязан информировать дирекцию Штейнберговского Института о сущности проводимого эксперимента, поскольку данный эксперимент может составлять государственную тайну.

— Дурацкое положение, — заявил Рувинский. — Я всегда это утверждал, и вот результат.

— Господа, — вмешался я, — о чем вы говорите? Где девушки и как их оттуда вызволить — вот, в чем вопрос!

— Скорее не где, а когда, — кивнул раввин. — Хотя и «где» тоже имеет значение.

Он легко отодвинул тяжелое кресло, подошел к книжным стеллажам, занимавшим одну из стен кабинета, и, любовно проведя указательным пальцем по корешкам старых фолиантов, достал одну из книг. Прежде чем передать книгу мне, рав открыл заложенную страницу и взглянул на текст, будто желая убедиться в том, что текст все еще на месте. Книга называлась «Анализ раннего Ислама», автор — профессор Джексон-Морвиля, издание Колумбийского университета, 1954 год. Английский язык, тяжеловесный научный стиль, непривычная лексика. Я прочитал отмеченное равом место:

— «…Пророк Мухаммад был человеком жизнелюбивым. Он утверждал, что чувственное влечение к женщине само по себе перед лицом Бога не есть грех; оно становится грехом, если направлено в неположенную, неразрешенную сторону. Тогда его нужно всячески подавить, памятуя о том, что прелюбодеяние — грех, мерзость и гадость, праведный человек должен испытывать к нему отвращение…»

— Этот их Мухаммад, — с ноткой презрения в голосе сказал рав, — полагал, что жить с десятком или даже сотней жен — богоугодное занятие. Читай дальше, Павел, следующий абзац.

— «…и любимая его жена Хадиджа. Она была старше пророка и снисходительно относилась к его увлечениям, принимала новых его жен и наложниц, число которых возрастало с той же частотой, с какой ангел Джабраил являлся Мухаммаду в его вещих снах, читая от имени Аллаха суры Корана».

Я поднял голову и внимательно посмотрел на рава Леви. Рав кивнул, подтверждая мою догадку, и сказал нетерпеливо:

— Читай, читай!

— «…Некоторые из его наложниц были мало похожи на девушек из племени курайшитов, например, описанная некоторыми биографами Мухаммада Фаида — девушка со смуглым лицом и светлыми волосами, любимая жена пророка в годы, когда Аллах устами Джабраила диктовал Мухаммаду Десятую суру. Вероятно, эту наложницу доставили пророку его летучие отряды, время от времени совершавшие набеги на север Аравийского полуострова и даже в район реки Иордан…»

— В район реки Иордан, — повторил рав Леви.

— Фаида, — сказал я. — Если она была из племени бедуинов…

— Она была из племени иудеев, — сказал рав Леви, — и звали ее на самом деле Фаина Вайнштейн.

— Вайнштейн! — воскликнул комиссар Бутлер и вскочил на ноги. — Вы сказали — Вайнштейн? Девушка, исчезнувшая из массажного кабинета Шалома Мизрахи, она была седьмой… Вы хотите сказать…

— Я спас Израиль, вот что я хочу сказать, комиссар.

— Эти проститутки, эти женщины — вы отправили их не в Испанию, а в Мекку!

— Я и не утверждал, что отправил их в Испанию, — холодно отпарировал раввин. — В Испанию я отправлял камни, любезно предоставленные мне сотрудниками директора Рувинского. Все одиннадцать девушек дали добровольное согласие отправиться в Мекку седьмого века и стать там женами или наложницами некоего Мухаммада, которого мусульмане почитают как пророка. И, если бы не они, уверяю тебя, комиссар, и тебя, директор Рувинский, и тебя, Павел, государство Израиль не существовало бы сейчас, в двадцать первом веке — все закончилось бы в седьмом.

* * *

— Что теперь? — спросил Роман, когда мы вышли из ешивы. — Эти девушки… они так и прожили жизнь с этим… э-э… пророком? И ничего нельзя сделать?

— Можно, — бодро сказал я, — отправить в седьмой век коммандос и вернуть девушек силой оружия.

— Это возможно? — взбодрился Бутлер. — Я слышал, что подобная экспедия уже проводилась однажды, но не знаю подробностей.

— И не узнаешь, — отрезал директор Рувинский, не хуже меня знавший, что произошло, когда Мишка Беркович, шестнадцатилетний новый репатриант, вместо обещанного конца двадцать первого века оказался в середине седьмого. Мишку вызволили, но кто, кроме считанного количества посвященных, знает о том, что Беркович успел стать отцом пророка Мухаммада? Я посвятил этому эпизоду главу «А Бог един…», и мне начало казаться, что скоро у этой главы появится достойное продолжение.

— Не думаю, — сказал я, — что наш родной Совет безопасности при нашем родном правительстве пойдет на то, чтобы потратить несколько миллионов и рисковать жизнями двух десятков наших родных коммандос, чтобы вызволить из гарема одиннадцать проституток.

— И я даже не могу предъявить раву обвинения! — продолжал возмущаться Роман. — Девушки подписали бумаги о том, что добровольно отправляются в седьмой век! И машину времени раввин использовал согласно инструкции, где нет ни слова о том, что обмен материей между временами не должен включать живых существ. Это ваше упущение, господин директор!

— Не знаю, упущение ли… — задумчиво сказал Рувинский, а Роман все не мог успокоиться:

— Я подам рапорт в Совет безопасности и государственному контроллеру! Я…

Он замолчал, будто ему в голову пришла неожиданная мысль. Мы втиснулись в авиетку Бутлера, и Роман, став вдруг задумчивым, повел машину в сторону перекрестка Аялон, где наши пути должны были разойтись. Высаживая нас с Рувинским перед терминалом Центральной станции аэротакси, Бутлер сказал:

— Я одного не понимаю: почему рав Леви упорно твердил о том, что спас Израиль? Что он имел в виду? Он сделал то, что сделал, но — почему?

Мне не хотелось открывать дискуссию, и я сказал:

— Послушай, Роман, этот вопрос не мог не возникнуть у тебя с самого начала. Ты не задал его, значит, у тебя был ответ.

— Был, — кивнул Роман. — Я решил, что рав, как человек сугубо религиозный и праведный, принципиальный противник проституции. И потому избавил наше общество хотя бы от части этих… э-э… жриц любви… Такая, так сказать, у него была мечта.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил Рувинский.

— Вечером, после работы, я, пожалуй, вернусь к раву и задам ему этот вопрос, — сказал Роман.

— Ты можешь подождать до завтра? — спросил я, и директор Рувинский поддержал мою просьбу кивком головы. — Ответ, мне кажется, должен быть обязательно отражен в исторических документах. Иначе откуда было возникнуть самому вопросу?

* * *

— Мне кажется, Павел, — сказал директор Рувинский, когда мы сидели в его кабинете и ждали, пока принесут кофе, — мне кажется, у нас возникла одна и та же идея.

— Да, — согласился я. — Как будем проверять? Подбором альтернатив или моделированием?

— В альтернативы я тебя не пущу, — заявил Рувинский. — Займемся моделированием.

Мы занялись этим после того, как выпили по три чашки кофе и обсудили все детали. К вечеру мы вернулись в кабинет, директор Рувинский держал в руке дис с разработкой модельного мира, я набрал номер Бутлера и, когда Роман появился на экране, сказал коротко:

— Приезжай.

Комиссар примчался немедленно, и мы вместе просмотрели запись. Пройдясь по всем альтернативным мирам, создав несколько миллионов виртуальных вариантов события, используя все исторические сведения и материалы уголовного дела об исчезновении девушек, компьютер Штейнберговского Института вытянул из глубины веков документ, наверняка имевший место в действительности, но не дошедший до нашего, двадцать первого, века по очень простой причине: папирус — материал, не очень прочный.

Это было жизнеописание Ирины Лещинской, репатриантки из Санкт-Петербурга.

* * *

Ира любила мужчин. Всех. Особенно — каждого. Даже если у него текло из носа, живот висел, как лопнувший воздушный шар, а изо рта пахло гремучей смесью водки «Кеглевич», пива «Маккаби» и сигарет «Харакири». Одни приезжают в Израиль по зову предков, другие в поисках интересной работы, третьи вообще по ошибке. Иру позвал голос плоти. В журнале «Андрей» она увидела стереофото знойного израильского мужчины (им оказался известный красавчик-мафиозо Хаим Брух) и немедленно вспомнила, что бабушка ее была чистокровной еврейкой.

Через два месяца Ирина Лещинская пришла к хозяину массажного кабинета «Наша мечта» и была принята на службу без долгих проволочек. Разумеется, хозяин сначала лично убедился в высоком качестве товара.

Жизнь в Израиле оказалась, впрочем, не такой радужной, как ее себе представляла Ира. Половину денег забирал хозяин, треть — сутенеры и охранники, девушки-коллеги грозили выцарапать ей глаза, если она не умерит пыл, потому что сами они не собирались делать клиентам то, что умела и позволяла себе делать Ира. В общем, было о чем поплакать поутру.

А однажды явился раввин. Молодой, красивый, бородатый. Ира уже имела дело с религиозными, в постели они ничем не отличались от прочих, но этот оказался странным до невозможности. Заплатив Ире вперед, он сел на краешке стула и заявил, что за свои деньги желает, чтобы она его выслушала. Только молча.

Ира слушала молча, воображая, что отработает свое потом, после лекции.

— Арабы, — говорил раввин, — более сексуальны, чем евреи. Особенно тот, от кого пошел Ислам, Мухаммад. Он написал Коран, и мусульмане воображают, что книгу эту подарил им Аллах. А ты знаешь, что Мухаммад мог в одну ночь любить сразу пять десятков женщин? Я говорю тебе это не просто так. Я готов тебе заплатить — о сумме мы договоримся, — если ты согласишься стать одной из жен этого арабского пророка…

— Я согласна, — вставила Ира, она уже имела дело с несколькими арабами, они, были хороши в деле, — но ты должен привести Мухаммада сюда, потому что девушкам не разрешается принимать клиентов на стороне.

— О, Творец! — воскликнул рав, подняв взор к потолку. — Ты не знаешь, что Мухаммад жил полторы тысячи лет назад??

— А… — разочарованно протянула Ира. — Так что же ты мне мозги пудришь?

Последние слова она сказала по-русски, не найдя ивритского эквивалента. Рав понял.

— Все будет в порядке, — сказал он. — Если ты согласна, тебя отправят в Мекку и ты станешь женой пророка Мухаммада. Жить будешь полторы тысячи лет назад. Главное — ты спасешь Израиль.

Несогласование времен прошло мимо внимания Иры — она не была сильна в грамматике.

Поговорили о сумме, и Ире больше всего понравилось, что работать придется исключительно на себя, ибо никаких сутенеров в седьмом веке, да еще в Мекке хурайшитов, не было и быть не могло.

— Но я не знаю арабского, — призналась Ирина.

— Вообще говоря, — резонно заметил раввин, — ты не знаешь и иврита, что не мешает тебе понимать клиентов и даже меня. Сотню слов выучишь, и достаточно.

— Деньги вперед?

— Конечно, — сказал раввин, — в пересчете на тамошние драхмы. Шекели в Мекке тебе будут ни к чему.

На том и порешили. Раввин нацепил шляпу и ушел, а Ира, работая с очередными клиентами, думала о том, что он имел в виду, говоря о спасении Израиля. Раздумья отпечатались у нее на лице и сказались на работе, клиенты ушли недовольные, а хозяин вычел из заработка Ирины внушительный штраф. Сволочь, — подумала Ира и поняла, что лучше спасать Израиль. К тому же, не меняя профессии.

* * *

Раввин приходил еще несколько раз, просаживая на Ирину все более крупные суммы, поскольку инструктаж требовал времени, арабские слова давались с трудом, а Ира, обладая неплохой памятью, была неусидчивой. К тому же, ее раздражало, что рав ни разу не снял сюртука, не говоря о брюках. А ей хотелось, о чем она однажды сказала прямо и недвусмысленно.

— Нет, — покачал головой рав. — Не отвлекайся. Как будет по-арабски «накрывать на стол»?

Ира вздохнула и решила, что рав импотент.

После восьмого посещения, занявшего половину рабочей ночи, рав сказал:

— Слова ты знаешь. Перейдем ко второму этапу.

И перешел, начав учить Ирину, как ей себя вести, чтобы непременно соблазнить Мухаммада. Послушав минут пять, Ира расхохоталась раву в лицо:

— Послушай, я не знаю, пророк этот Мухаммад или нет, но, если он мужчина, то предоставь дело мне. Я же не учу тебя, как читать Тору.

Рав внимательно посмотрел на девушку и сказал:

— Ты права. Тогда — этап третий. Когда Мухаммад будет брать тебя, он будет шептать слова, много слов, а ты станешь делать все, чтобы он забыл…

— Забудет, — пообещала Ира, — все забудет, даже маму родную. А что за слова?

— Неважно, — сказал рав. — В том-то и дело, что неважно.

— Ты говорил как-то, — напомнила Ира, — что я спасу Израиль. Как Жанна д'Арк? А что я должна для этого делать, ты так и не сказал.

— Какая Жанна? — удивился рав, не слышавший о спасительнице Франции, поскольку в ешивах, в отличие от питерских школ, не изучали «Всемирную историю в рассказах и картинках». — А Израиль ты спасешь, делая то, о чем мы сейчас ведем речь.

— Трахаясь с Мухаммадом? — уточнила Ира. — Не понимаю.

— Неважно, — опять сказал рав. — Поймет история, этого достаточно.

* * *

Откуда рав взял две старинные драхмы, Ира так и не узнала. Монеты она спрятала в тряпочку, а тряпочку сунула под лифчик.

— Нет, — сказал рав, — это нужно оставить здесь. В те времена… э-э… курайшитские женщины обходились без лифчиков. И без… э-э… трусиков тоже. И без туфель фирмы «Мега».

— Да? — сказала Ирина и потребовала еще две драхмы — за вредность.

Когда настала пора отправляться, был яркий солнечный полдень. Рав дал последние инструкции и пошел к выходу.

— Ты меня даже не поцелуешь? — обиделась Ира. — Я спасаю твой Израиль, а ты…

Раввин поспешно ретировался за дверь, а Ира, надув губы, присела к окну. Босым ногам было холодно на плиточном полу, и она решила плюнуть на предостережения, надеть хотя бы тапочки, а там будь что будет…

Она не успела.

* * *

Мекка оказалась городом грязных кривых улочек, замурзанных детей и крикливых торговцев. Здесь было жарко, казалось, что в стоячем воздухе вот-вот возникнет мираж. Ира шла, не зная куда, ей было весело, это было приключение, а бояться она не умела.

Мужчины на нее оглядывались, и она знала, что взглядами дело не ограничится.

Так и получилось. Первую ночь в Мекке она провела у сорокалетнего торговца Хассана, уже имевшего трех жен. Хассан оказался хорош, но жить с ним Ира не собиралась. Не то чтобы она жаждала выполнять инструкции раввина (Ира уже поняла, что останется здесь навсегда, раввин не потребует с нее отчета, и она может делать все, что сочтет нужным), но ей любопытно было посмотреть на Мухаммада, пророка, о котором говорили хурайшиты, которого превозносили редкие еще в Мекке мусульмане и который что-то проповедовал время от времени неподалеку от знаменитой здесь Каабы.

Женское любопытство спасло Израиль, господа, если быть точным.

* * *

— Больше всего на свете я люблю женщин и благовония, — сказал пророк, — но истинное наслаждение я нахожу только в молитве.

— Тому, кто творит доброе дело, — говорил пророк, — я воздам вдесятеро и более того; и тому, кто творит злое, будет такое же возмездие.

И еще Ире нравилось смотреть издалека (рассердится, если увидит!), как Мухаммад молится своему Аллаху. Он выбирал в трех шагах от себя на земле какой-нибудь камень или просто неровность, а потом в продолжение всей молитвы не сводил глаз с этого места. Прием помогал концентрировать внимание и не отвлекаться, а сторонники пророка воображали, что таким образом Мухаммад говорит с Аллахом. Молился пророк громко — Ире казалось, что он делал это не для того, чтобы быть услышанным с неба, а с той же практической целью: лучше запомнить текст.

К Мухаммаду она попала через две недели после того, как оказалась на пыльной улице в Мекке. Будто картинка сменилась: вот она стояла посреди своей комнаты, босая, и думала, что нужно надеть тапочки, и вдруг… ф-ф-ф… подошвам горячо, потому что камни обжигают, а кривые дома, кажется, сейчас развалятся с жутким грохотом.

Хассан привел ее к пророку и сказал:

— О святейший, эта женщина хороша. У нее белые волосы, и она не знает, откуда родом. Звать ее Хаттуба. По-моему, она из тех персидских племен, что были разбиты твоим предком, и я решил…

Мухаммад знал, что не было у него предков, сражавшихся с персами, но законы лести пророк уважал и дар Хассана принял, тем более, что девушка, действительно, была удивительно привлекательна своей необычностью. А ночью… о-о… Ира сделала все, что умела, и Мухаммад был в восторге.

Хадиджа (какая старуха, ей всего под шестьдесят! — с ужасом подумала Ирина), любимая жена пророка, осмотрела новую наложницу подозрительным взглядом, но за нож не взялась, а очень любезно и не ревниво сказала:

— Жить будешь с младшими женами, есть будешь на общей кухне. Глаза у тебя красивые, а так…

Она пожала плечами, не одобряя странный вкус супруга. Что с него возьмешь — пророк он и есть пророк. Не от мира сего…

А еще через неделю Мухаммад привел в дом Фаиду. На следующий день, полоская в проточной канаве белье, девушки неожиданно для себя заговорили на иврите. Фаида прибыла в Мекку из того же 2026 года, с целью спасти Израиль.

Обе понятия не имели, как это сделать.

* * *

Всего у пророка, по подсчетам Ирины, было сорок две младших жены и, чтобы содержать многочисленное семейство (а еще дети!), Мухаммад вынужден был трудиться в мастерской, куда женщинам вход был заказан. Иру процесс трудовой деятельности пророка и не интересовал ни в малейшей степени.

Врагов у пророка было много. Он сам нарывался на неприятности, проповедуя идею единого Бога, которого он называл Аллахом, вопреки убеждениям всего местного населения, привыкшего молиться двум десяткам разных богов, имен которых Ира не старалась запомнить. Из чисто практических соображений единый Аллах был лучше сонма богов со странными именами.

Фаня рассказала Ире, как попала в массажный кабинет, и ее история заставила Иру поплакать. Фаня, бедняжка, не любила мужчин. Она приехала в Израиль, когда ее квартиру в Чирчике сожгли националисты, пригрозив, что сожгут и ее, если она не уберется подальше. Фаня убралась. А в Израиле — ни работы, ни жилья приличного, приставания тучных, как дойные коровы, мужиков, и никакого просвета. Двадцать первый век, а живешь как в девятнадцатом. Если уж приходится, — решила Фаня, — то лучше за приличные деньги, чем просто так. И стала девушкой по сопровождению.

А тут раввин со своим предложением. Фаня готова была бежать куда угодно. В седьмой век? Пусть в седьмой. В Мекку? Пусть в Мекку. Да еще с таинственным заданием. Она почувствовала себя разведчицей в арабском тылу. Этакой Матой Хари.

Офра Мизрахи появилась в гареме пророка еще две недели спустя. Бойкая и сообразительная, она сразу выделила среди мухаммадовых жен Иру с Фаней и после первой ночи с пророком заставила девушек рассказать о себе все, что было, и желательно, чего еще не было. Русского она не знала, иврит понимала с полуслова, а арабским пользовалась почти как родным — учила в школе.

— Здесь я Зибейда, — со смехом сказала Офра. — А рав такой оригинал, ни разу даже не… с вами тоже? Вот что значит — праведник!

Через два дня прибыла Хая Дотан, и стало еще веселее.

* * *

Пророк призвал к себе младшую жену свою, Хаттубу, в неурочный час. Было раннее утро, и Ира только проснулась, лежала, глядя в потолок, и думала философскую думу: чем араб седьмого века отличается от еврея века двадцать первого? Ничем, по большому счету. Все они хороши, если не говорят о Боге или политике.

С вечера, Ира слышала от Хадиджи, а Офра подтвердила: Мухаммад впал в экстаз, бился в конвульсиях, кричал — верный, по словам старшей жены, признак, что посетил опять пророка ангел Джабраил.

— Наверно, он возьмет кого-то из вас, — сказала Хадиджа Ире, Офре и Фане, собрав их вместе. — Вы новенькие, и он вас любит. Постарайтесь, чтобы ему было хорошо. Посещая Мухаммада, ангел Джабраил читает ему от имени Аллаха суры из священной книги Корана. Но любимый муж мой, придя в себя, не помнит ни одного слова!

— Бедняга, — вздохнула Офра, искренне пожалев Мухаммада. А Ира подумала: «Если он ни черта не запоминает из того, что болтает Джабраил, то что он записывает с свой Коран?» Она не задала вопрос вслух, но ответ, тем не менее, получила.

— Любимый муж мой Мухаммад, — продолжала Хадиджа, — после разговора с ангелом всегда берет женщину. О, величие Аллаха! Только он, единственный и всемогущий, мог придумать столь утонченный способ — ведь под видом Джабраила к Мухаммаду мог явиться сам дьявол. Как узнать, как отличить? И сказал Аллах: возьми женщину, спи с ней, и если потом, отлив семя свое, ты не вспомнишь слов посланника, то знай — то был дьявол. А если, познав наслаждение, ты вспомнишь сказанные им слова, немедленно повтори их, запомни и возвести всем, ибо это истинные слова Аллаха твоего.

— Записал бы сразу, и все дела, — пробормотала Фаня, а Ира прыснула: она-то знала, что Мухаммад был не силен в грамоте.

Речь Хадиджи открыла Ире глаза. Теперь она знала, что имел в виду рав, утверждая, что ей, Ирине Лещинской, предстоит спасти Израиль.

* * *

Мухаммад был очень плох. Как мужчина он никуда не годился. Естественно: человек только что пережил припадок. Что ему виделось, Ира не знала, но что может привидеться эпилептику? Как могла, она постаралась привести Мухаммада в рабочее состояние, она умела растормошить даже паралитика, и пророк воспрянул телом и духом, и в результате излил-таки семя, как советовал Аллах, и все время повторял в полуэкстазе слова, то ли сказанные ангелом Джабраилом, то ли явившиеся в бреду:

— И убей их… потому что… евреи… нечистые… недостойны жизни… находи их везде… и убей… убей…

Не хватало, чтобы это стало текстом в Коране! У Иры душа ушла в пятки: проклятый ангел может шепнуть Мухаммаду, что и она еврейка, и чуть ли полгарема у пророка — из публичных домов Тель-Авива? Он должен забыть этот текст.

Должен — хорошо сказать.

И сделать тоже просто, — решила Ира. Она была профессионалкой. Когда Мухаммад, выжатый досуха, откинулся на подушках, он не помнил не только слов Джабраила, но даже имя свое, наверное, мог назвать с третьего захода.

А Ира, лаская пророка, шептала ему на ухо иные слова, не имея ни малейшего представления о том, есть ли они в каноническом тексте Корана. Плевать ей было на Коран, одно она знала: Мухаммад не должен говорить о евреях ничего плохого.

— Если придут к тебе иудеи, — шептала Ирина, — то рассуди между ними… А если отвернешься от них, они ничем не навредят тебе…

— Не навредят… — пробормотал Мухаммад, переворачиваясь на живот.

— …А если станешь судить, — шептала Ирина, — то суди по справедливости: поистине, Аллах любит справедливых…

— …справедливых, — сказал Мухаммад, открыл глаза и посмотрел на Ирину.

— О, Хаттуба, ты свет очей моих, — сказал Мухаммад. — Ты принесла мне радость. Я помню! Я помню каждое слово, сказанное ангелом Джабраилом!

И пророк произнес нараспев:

— Если придут к тебе иудеи, то рассуди между ними. А если отвернешься от них, они не навредят тебе!

Ира впервые в жизни плакала от радости.

* * *

Я пришел к раву Леви на другое утро. Директор Рувинский нашел для себя более важное, по его словам, занятие: он хотел получить полные тексты, забытые Мухаммадом навеки и не вошедшие в окончательный текст Корана. Он хотел знать, насколько плодотворной оказалась миссия одиннадцати израильтянок. Я мог себе представить, сколько гадостей о евреях и их Боге мог наговорить пророку ангел Джабраил, и мне не хотелось копаться в компьютерных интерпретациях. Приятнее поговорить с достойным человеком.

— Я надеюсь, — сказал рав, ознакомившись с реконструкцией воспоминаний Ирины Лещинской, — что вы с директором не станете публиковать эти тесты?

— Нет, — согласился я. — Ты был прав, господин Леви. Если бы не девушки, Мухаммад нагородил бы в Коране гораздо больше гадостей, чем получилось на самом деле. Подумать только: искать евреев по всему свету и убивать… Ира молодец. Кстати, то, что она нашептала Мухаммаду взамен, действительно вошло в Коран. Пятая сура. Я проверил.

— Да? — сказал раввин. — Я не читал Коран.

— Послушай, — продолжал я. — Их там было одиннадцать. Они жили с пророком много лет. Они корректировали ангельские тексты как хотели, и Мухаммад повторял за ними, как на уроке… Почему в Коране осталось столько вражды к неверным?

— Ты хочешь, чтобы я ответил? — опечалился раввин. — Сколько женщин было в гареме? Сорок? Наверняка больше. Разве все они были еврейками и мечтали спасти Израиль?

— Далеко не все, — согласился я. — Но я хочу сказать…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. В Тель-Авиве много массажных кабинетов, можно получить новое разрешение на пользование стратификатором… Если тебе и директору Рувинскому это удастся, я буду счастлив.

Приходится сознаться: нам это не удалось.

Пока мы с Рувинским разбирали воспоминания Ирины, Офры, Фани и других девушек, пока мы по крупицам восстанавливали текст Корана, каким он был бы, если… В общем, мы опоздали: депутат кнессета Арон Московиц с подачи Бутлера провел закон о запрещении участия живых существ, включая человека, в экспериментах со стратификаторами Лоренсона. Закон был секретным, и никто не узнал о его существовании.

— Ты понимаешь, что создал интифаду? — спросил я у Романа, когда он пришел ко мне в субботу поговорить о футболе. — Если бы не этот закон, в Коране можно было бы записать, что каждый араб должен любить иудея как брата!

Бутлер покачал головой.

— Павел, — сказал он, — ты сам не веришь в то, что говоришь. Изменить историю можно в альтернативном мире. А здесь — что сделано, то сделано. И не более того.

Пришлось согласиться.

* * *

Вечерами я ставлю компакт-диск и вхожу в мир, реконструированный компьютером. Я вижу, как Ира Лещинская склоняется над спящим пророком и шепчет ему, что справедливость одна для всех, мусульмане с иудеями — братья, ибо ходят под одним Богом, у которого бесконечное число имен, и Аллах только одно из них…

Бедная Ира. Она могла говорить о любви часами, и эти суры стали лучшими в Коране. Она так и осталась младшей женой пророка.

Я сказал — бедная? Надеюсь, что я ошибся.

Глава 6 СЛИШКОМ МНОГО ИИСУСОВ

Удивительно не то, что это произошло. Удивительно, что ничего подобного не происходило раньше. Я сказал об этом директору Штейнберговского института и услышал в ответ:

— Я тоже боялся с самого начала. Очень не люблю идеи, лежащие на поверхности. Они выглядят простыми, но приносят столько хлопот…

Он прав — хлопот оказалось достаточно. Но он и неправ тоже — может, для христианина эта идея и лежала на поверхности, но не для правоверного еврея.

Ицхаку Коэну она, например, в голову не пришла, хотя началось все именно с него.

* * *

Ицхак Коэн — личность. Родители его из Йемена, а сам он не от мира сего. Рост метр восемьдесят, иссиня-черная борода, под которой можно угадать любые — по желанию — черты лица. И взгляд — будто отдельно от всего остального. Взгляд человека, которому не нужен компьютер, чтобы понять скрытый текст Торы.

Коэн, ученик ешивы «Цветы жизни» явился 24 февраля 2028 года к Рувинскому, чтобы обсудить архитектурные особенности Второго храма.

Ситуация сложилась пикантная. Директор Штейнберговского института был человеком, глубоко неверующим. Не верил он не только в Творца, который все создал, но и в людей, не умеющих пользоваться созданным. Альтернативная история для него — возможность доказать, насколько непродуктивно и непродуманно все, сделанное людьми. Показывая очередному посетителю серию альтернативных возможностей, он как бы говорил:

— Пойдешь налево — по шее получишь. Пойдешь направо — не дойдешь. Пойдешь прямо — голову сложишь. Стоит ли вообще куда-то ходить?

Хорошо, что директор Института очень редко имел дело с живыми посетителями. Да и не стремился — по той же причине неверия в благие намерения людей.

Ицхак Коэн ничего не знал об этой особенности директора Института альтернативной истории, и потому явился к нему, надеясь быть выслушанным и понятым.

— Мой далекий предок был из рода коэнов и жил во времена Второго храма, — сказал он. — Значит ли это, что я могу увидеть ритуал принесения жертвы своими глазами?

— Если то, что вы говорите, правда, то да, можете, — ответил Рувинский.

— Я никогда не лгу! — возмущенно начал было Коэн, но был немедленно перебит.

— Уважаемый! — воскликнул директор. — Что знаете вы о правде? Даже то, что выглядит истиной, может оказаться заблуждением, верно?

Поняв, с кем имеет дело, Коэн смирил гордыню и сказал кротко:

— Вы сами можете проверить — я действительно потомок коэна. Я прошел детектирование с помощью аппарата генетического сканирования. Мой прямой предок служил в Храме примерно за сорок лет до его разрушения.

— Понимаю, — рассеянно сказал директор. — Как раз когда распинали Христа.

При упоминании имени нечестивого проповедника Коэн побледнел, что, впрочем, не отразилось на цвете бороды, и воскликнул:

— О чем вы говорите?!

— Ах, — сказал директор. — Это неважно. Я не верю в Христа.

Он не сказал, что и в Мухаммада вместе с Моше не верит тоже. И следовательно, праведные труды как самого Коэна, так и его далекого предка, считает никчемными.

Многие исследователи, занимавшиеся этой историей, полагают, что личные качества Рувинского не могли повлиять на развитие событий. Я же думаю, что, не будь директор столь циничен, он не дал бы Коэну совет, изменивший мир. Он направил бы посетителя к любому из операторов для прохождения теста.

Будучи атеистом, Рувинский напутствовал посетителя словами:

— Не думаю, чтобы Христос существовал. Если вы встретите в альтернативном мире проповедника из Назарета, не рассказывайте ему, что его распнут: наверняка он не тот, за кого его принимают.

Это было последние слова, которые Коэн услышал в этом мире перед тем, как оператор нажал на клавишу пуска. Только поэтому он их запомнил.

* * *

Обычно посетители Штейнберговского Института не дают себе труда задуматься над одной тонкостью. Альтернативных миров не было бы, если бы не существовало процесса принятия решения. Камень не создает альтернатив, поскольку не от него зависит — упасть с обрыва или пролежать без движения еще столетие. Иное дело — червяк, не говоря уж о венце творения. Каждую секунду приходится решать: поползти налево или направо. Перелезть через ветку или обогнуть. И каждый раз, когда червяк принимает решение, возникает альтернативный мир, отличающийся только тем, что в нем червяк принял не данное решение, а противоположное. С человеком — то же самое. Если он решил перейти улицу на красный свет и попал под машину, то существует мир, где он подождал зеленого светофора и остался жив.

Множество людей являются ежедневно в Институт Штейнберга, чтобы поглядеть, какой могла стать их жизнь после того, как они приняли (или не приняли) некое решение. Но кто задумывается над тем, что в альтернативном мире, с свою очередь, создаются альтернативы, принимаются взаимоисключающие решения — и так до бесконечности. Понятие бесконечности для среднего посетителя — абстракция. Но Коэн, всегда имевший дело с высшими материями, мог бы и задуматься о множественности альтернатив…

Он отправился, имея одно желание — увидеть Второй храм, не уничтоженный римлянами. А в мыслях у него застряли слова, сказанные Рувинским.

Этого оказалось достаточно.

* * *

В тот день дежурил Алекс Раскин — оператор достаточно опытный. Пробежавшись по генетической карте Ицхака Коэна, Рискин отыскал Мордехая Коэна, возжигавшего жертвенные огни во Втором храме в тридцатых годах нашей эры. После чего оператор передал управление альтернативами на автомат, поскольку ему было все равно, в какой из бесчисленных вероятностных миров отправить ученика ешивы.

Когда ранней весной 3786 года от Сотворения мира проповедник по имени Иисус Назаретянин прибыл в Иерусалим через Львиные ворота, предок Ицхака Коэна, покупавший на Виа Долороса золотое кольцо, сделал две вещи: послушал проповедь и побежал в Храм жаловаться. В альтернативном мире, куда только и мог попасть Ицхак, предок его, естественно, слушать проповедь заезжего глупца не пожелал.

Означенный предок был возмущен до глубины души, преданной Творцу. Добавилось и собственное возмущение Ицхака, взлелеянное двумя тысячелетиями ненависти к самозванцу, из-за которого еврейскому народу были причинены многочисленные страдания. Возмущение, возведенное во вторую степень, оказалось так велико, что предок господина Коэна поднял камень и бросил его в проповедника со словами:

— Уходи, собака!

А Ицхак, который в это время находился в теле своего предка, еще и добавил.

Этого делать нельзя было ни в коем случае.

* * *

Пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат возлежал в тени смоковницы и глядел на вазу с фруктами, которая закрывала ему вид на Масличную гору. Можно было позвать Неврона и приказать, чтобы он переставил вазу. Но для этого прокуратор должен был приподняться и нашарить позади себя серебряный колокольчик. Неохота. Жара. В этой Иудее всегда жара. Особенно когда нужно кого-то судить. Как сегодня.

Когда ввели изможденного бородатого еврея в драном хитоне и с кровоподтеками на лице, Понтий Пилат, морщась, заставил себя сесть и облокотился о низкий заборчик бассейна. Теперь ваза не заслоняла вида, но мешал этот еврей, решивший почему-то, что нет лучшего занятия, чем проповедовать в Иерусалиме. Правильно его побили.

— Имя, — лениво сказал прокуратор.

— Иешуа, — смиренно отозвался еврей и поморщился: он едва стоял на ногах.

— Философ?

— Я говорю с людьми. Разве это преступление?

— Нет, — равнодушно сказал прокуратор.

— Тогда зачем меня схватили твои стражники?

— Ты дерзок, — сказал Пилат, с трудом сдерживая зевоту. — Они спасли тебя от побивания камнями. И мне нужно решить, позволить ли людям продолжить это богоугодное занятие.

— Нужно, — внушительно сказал Иешуа, — возлюбить ближнего, как самого себя.

— О да! — хмыкнул Пилат. — Вы, евреи, любите парадоксы. Могу ли я любить тебя, как себя? Если я совершу эту глупость, мне придется посадить тебя рядом с собой и поить моим любимым вином, и положить с тобой спать мою любимую наложницу, и поделиться с тобой властью. И не только с тобой, но со всеми, потому что чем ты лучше прочих? И что тогда настанет? Хаос. Очевидно, что нельзя любить никого с той же силой, что себя. Ты глуп.

Иешуа стал ему неинтересен, и Пилат подал знак, чтобы его увели. Помешал шум со стороны лестницы. На крышу поднялся начальник дворцовой охраны Менандр, лицо у него было растерянным, а голос звучал неуверенно:

— Господин… Тут еще проповедник.

На свет выступил изможденный еврей в порваном хитоне и с огромным кровоподтеком во всю щеку. Он увидел Иешуа и застыл. Застыл и прокуратор, не способный представить, что два человека могут быть так похожи друг на друга. Не похожи — просто единое целое, раздвоенное волей богов.

— Юпитер! — сказал Пилат, одним лишь словом выразив свое изумление. — Ты кто?

— Иешуа, — смиренно сказал еврей, не переставая сверлить глазами своего тезку.

Если бы дело происходило двадцать веков спустя, один из них них наверняка бросился бы на шею другому с возгласом «Узнаю брата Колю!» Но во времена Храма кто знал не написанную еще классику советского периода?

— Как ты попал сюда? — спросил прокуратор, чтобы выиграть время.

— Я проповедую слово Божие, — сказал Иешуа-второй.

— А! И ты тоже считаешь, что я должен возлюбить тебя, как себя?

— Это одна из основных заповедей, господин.

— Вы смеетесь надо мной? Что за представление вы тут устроили? Ну-ка, разберитесь друг с другом, кто есть кто.

Возможно, оба Иешуа и смогли бы выяснить отношения, но в это время со стороны лестницы опять послышался шум, и из тени на свет стража выбросила пинком еще одного изможденного еврея в разодранном хитоне и с большим кровоподтеком на щеке.

— Так! — сказал прокуратор. — Ты тоже, надо полагать, Иешуа?

— Иешуа, — смиренно сказал еврей, щурясь от яркого света.

— Вот что получается, — сказал прокуратор, — когда любишь другого, как самого себя. Каждый становится тобой — всего-навсего. Кто у вас тут главный, и чего вы добиваетесь этим маскарадом?

— Я… — начали три Иешуа одновременно. И замолчали, потому что стража вытолкнула на крышу Иешуа номер четыре.

Снизу, с площади перед дворцом, Пилат слышал нараставший рев толпы. Он подумал, что нужно усилить охрану. И послать за Первосвященником. С одним проповедником он бы сладил и сам, но с четырьмя…

— Нет, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я умываю руки. Разбирайтесь сами — кто есть кто.

* * *

Одиннадцать Иешуа из Назарета, похожие друг на друга больше, чем одиннадцать капель воды из одного источника, стояли перед Синедрионом к вечеру этого безумного дня.

Первосвященник переводил взгляд с одного проповедника на другого. Судьи Синедриона предпочитали смотреть в пол. Коэн, в теле которого находился Ицхак, стоял в стороне, не решаясь сделать ни одного лишнего движения. Он понимал, что любое его движение окажется лишним. «Хорошо, — думал он, — что это альтернативный мир, и скоро я вернусь в свой, где Иешуа, если и был, то один, чего нам более чем достаточно. Но почему… Как это произошло?»

Ах, зачем он обманывал себя? Ицхак прекрасно понимал, что случилось. Он нарушил инструкцию, которую читал прежде, чем его впустили к директору Штейнберговского Института. Вместо того, чтобы стоять в стороне, он бросил в Иешуа камень. То есть, изменил альтернативу. И в этом мире у Иешуа из Назарета оказались две равноправные судьбы. Вот они и…

Нет, не сходилось. Ну, бросил он камень. Мировая линия должна была мгновенно раздвоиться, но он-то не мог оказаться на обеих линиях разом! Он мог следить только за одной вероятностью. Ну, убила бы толпа этого Иешуа. И все! Никак не могло получиться, чтобы одиннадцать одинаковых Иешуа оказались почти в одно и то же время на одной иерусалимской улице!

Ицхак Коэн не знал теоретических основ, которые преподают в Тель-Авивском университете. Естественно — в его ешиве этого не проходили.

* * *

— Любовь — единственный достойный правитель мира, — сказал Иешуа-1, игнорируя вопрос Первосвященника о том, откуда он родом.

— Нет, — мягко прервал его Иешуа-2, — миром правит лишь воля Творца, которую мы должны…

— Братья, — звучно провозгласил Иешуа-3, — вы неправы. Миром должен править мудрый царь, через которого Бог…

— Какой царь, послушайте? — воскликнул Иешуа-4. — Только народ, сам народ, способен управлять, и…

— Народ, который ничего не понимает, если знающий не объяснит суть божественных откровений? — пожал плечами Иешуа-5.

Остальные шесть экземпляров открыли было рты, чтобы высказать свои просвещенные мнения, но Первосвященник поднял правую руку и провозгласил:

— Народ, который, как вы говорите, способен управлять, уже высказал свое мнение, решив побить вас камнями…

— Не меня, — быстро сказал Иешуа-7, на лице которого действительно не было кровоподтека.

— И не меня, — подхватил Иешуа-9. При беглом осмотре оказалось, что четыре Иешуа из одиннадцати не испытали на себе гнева иерусалимской толпы. Каждый из них едва успел войти в город через Львиные вороты, как был тут же схвачен легионерами и препровожден во дворец прокуратора.

— Семь против четырех, — констатировал Первосвященник. — Достаточно, между тем, и одного — того, кто был побит первым. Народ сказал. И мы, судьи, лишь подтверждаем это решение.

— Смерть им! — взревела толпа.

Ицхак Коэн вжался в стену, рев оглушал его, лишал способности думать. А думать было о чем. Если их всех распнут — как будет развиваться этот мир? Мир одиннадцати святых великомученников? Или одного, возведенного в одиннадцатую степень? Одиннадцать распятий вместо одного? Одиннадцать сыновей Творца, о которых станут говорить христиане этого мира?

И…

Сердце Коэна заколотилось сильнее, потому что он понял простую вещь. Ничто не появляется из ничего. Если здесь возникли одиннадцать Иисусов, значит, в других десяти мирах их не осталось вовсе! В каких — других? Только за несколько часов пребывания в этом Иерусалиме он, Коэн, создал столько альтернатив! Но ведь возможно (возможно!), что один из Иисусов «выпал» в этот мир из его мира, мира ешивы «Цветы жизни» и Штейнберговского Института. Вот почему…

Да! Вот почему исчезло из могилы тело распятого Христа. Никуда он не вознесся, этот мнимый сын Бога, он просто (просто?) переместился в альтернативный мир, вернувшись назад на каких-то четыре дня, и случилось это потому, что он, Ицхак, не подумав о последствиях, бросил камень в самозванца.

Но тогда… Что случится, если Синедрион постановит казнить всех? Наверняка добрая половина Иисусов уже прошла эту неприятную процедуру. И что тогда будет с альтернативами? Ицхак понимал, что опять должен принять некое решение. Сейчас Первосвященник огласит приговор. Мало времени. Нужно сделать, чтобы никакого проповедника в его мире не было вовсе. Чтобы он не родился! Что делать? Что сделать, чтобы человек не родился, если он уже заканчивает свой жизненный путь? Что…

Ицхак сделал несколько шагов вперед, оказался перед судьями и сказал решительно:

— Они правы. Все они — сыновья Бога.

Ну, надо же сначала думаить, а потом говорить!

* * *

Сирены взвыли в операторской Штейнберговского Института через полчаса после того, как Коэна подключили к аппаратуре. Тело его выгнулось, будто от удара электрическим током, и он страшно закричал. Естественно, предохранители выбило, процедура была прервана, и нормальное течение причин и следствий восстановлено в полном объеме.

Для мировой истории было бы лучше, если бы это произошло секундой раньше.

* * *

Вечером того же дня в Штейнберговском Институте состоялось срочное совещание, на котором присутствовали министр по делам религий Иосиф Дар, министр науки Мерон Стоковски, два Главных израильских раввина и еще несколько высокопоставленных чинов, которых мне не представили. Кажется, один из них был главой ШАБАКа — так мне показалось, слишком уж подозрительно он разглядывал каждого из присутствующих, а меня едва не испепелил взглядом.

Ицхака Коэна мы не увидели и побеседовать с ним не смогли — сразу после «возвращения» его увезли в больницу, где не смогли пока вывести из шока.

— Слава Богу! — воскликнул министр по делам религий, когда директор закончил рассказ о путешествии Ицхака Коэна в мир его предка. — Слава Богу, что альтернативные миры существуют только в мыслях реципиента. Я сам в прошлом месяце побывал в одном из своих, и скажу вам, что…

— Одиннадцать проповедников, — прервал министра Главный ашкеназский раввин Хаим Венгер, — Он их сам придумал? Плод фантазии, а?

Рувинский покачал головой, и я видел, как трудно ему сохранять спокойствие.

— Ни о какой фантазии нет и речи, — сказал он. — Альтернативные миры создаются в результате принятия решений, и они столь же реальны, как наш. Это может не соответствовать нашим представлениям о Сотворении, но давайте не будем вести теологических споров, положение очень серьезное, господа.

— Прошу понять, — продолжал Рувинский, почему-то взглянув в мою сторону и взглядом попросив участвовать в обсуждении, — что обычно альтернативные миры существуют обособленно. В каждом был свой Иисус, и меня сейчас не интересует, был ли он действительно сыном Бога или заурядным проповедником. Коэн грубо нарушил инструкцию, произошел пространственно-временной прокол… Наши физики разбираются, и за теорией дело не станет. Как бы то ни было, в мир, где оказался Коэн, были перенесены десять Иисусов из соседних миров…

— Которые оказались без Иисусов, — вставил я.

— Совершенно верно, Павел, — отозвался директор.

— А наш? — спросил я. — Наш-то Иисус тоже был в той компании?

— Не знаю, — развел руками Рувинский. — Как это узнать?

— Очень просто, — сказал я. — Если после захоронения тело «нашего» Иисуса исчезло из могилы, это могло означать только одно.

— Только не говори, что этот самозванец вознесся! — воскликнул рав Венгер.

— Нет, конечно, — согласился я. — Он оказался в альтернативном мире в результате этого… ээ… пространственно-временного прокола. А невежесвенные иудеи решили, что он действительно…

Обидевшись за невежественных иудеев, оба раввина собрались произнести возмущенные речи, но Рувинский призвал всех к спокойствию.

— Все это, — сказал он, — сейчас неважно.

— А что важно? — воскликнул Главный сефардский раввин Мордехай Бен-Авраам. — Речь идет о посягательствах на основы веры!

— Пойдемте, — коротко сказал Рувинский, решив, видимо, что достато подготовил присутствующих к предстовшему зрелищу.

Мы спустились в подвал Института, причем оба раввина плелись позади всех и призывали Творца в свидетели глупости происходящего мероприятия. В отличие от них, я подозревал, что именно собирается показать директор и, спускаясь по лестнице, раздумывал о судьбах мировых религий.

* * *

Одиннадцать изможденных бородатых евреев в изодранных хитонах сидели на полу, поджав под себя ноги. Помещение было достаточно велико, в углу стоял стол с одноразовыми тарелками и едой из ближайшего магазина. Насколько я мог судить, никто из Иисусов к еде не притронулся.

Когда наша делегация вошла в комнату, один из проповедников поднялся на ноги и что-то произнес на гортанном наречии. Арамейского я не знал, но оба раввина пришли в сильное возбуждение и покинули помещение.

— Это Иисус номер шесть, — сказал Рувинский. — Я их пометил фломастером, вон, на углу хитона. Этот говорит, что именно он, а не прочие самозванцы, истинный царь иудейский. И именно ему Творец поручил нести слово свое.

Иисус номер три повернулся к шестому воплощению и смачно плюнул, стараясь попасть в глаз. Плевок угодил в лоб сидевшему рядом Иисусу, номер которого я не смог разглядеть, и в комнате мгновенно возникла взрывоопасная ситуация. Если Господь и давал какие-то поручения этим людям, то, судя по всему, каждому — свое. Иначе зачем было поднимать такой гвалт в закрытом помещении, где от размахивавших рук стало тесно, как в синагоге во время праздничной молитвы, а от орущих голосов стало шумно, как на аэродроме во время старта «Боинга-988»?

— Пойдемте! — прокричал директор. — Они между собой разберутся. Не в первый раз.

* * *

Теперь вы понимаете, почему на публикацию этой информации был наложен запрет? Оба Главных раввина настаивали на признании всех одиннадцати Иисусов ненормальными и помещении их в психушку закрытого типа. Министр по делам религий то ли всерьез, то ли в шутку предложил Иисусов распять согласно исторической традиции, повторив, не подозревая о том, известное сталинское «Нет человека — нет проблемы». Личность, которую я принял за начальника ШАБАКа, сказала:

— Выпустить в Палестину. Пусть проповедуют среди братьев-мусульман.

Когда дошла очередь до меня, я предложил сделать самое естественное: передать каждого Иисуса какому-нибудь христианскому храму. Папе Римскому за особые заслуги перед церковью — двух сразу. И это станет крахом христианства. Ибо если Папа не признает Иисусов сынами Бога — он согрешит, поскольку ничего не стоит доказать, что Иисусы настоящие, а не какая-нибудь театральщина. А если Папа Иисусов признает — он согрешит еще больше. В любом случае — это просто смешно. Все равно, что дюжина Будд или десяток праотцев Авраамов.

По-моему, директор склонен был согласиться со мной, а не с раввинами. Но решал не он.

Дело было передано в комиссию кнессета по государственной безопасности, так что, если бы не Ицхак Коэн, решение наверняка не было бы принято никогда.

Кормить Иисусов и скрывать их от народа поручили директору Рувинскому, несмотря на его решительные протесты. Слишком уж удобным оказался подвал Штейнберговского Института.

* * *

Историю одиннадцати Иисусов вы читаете исключительно благодаря несдержанности главного виновника — ученика ешивы «Цветы жизни» Ицхака Коэна. Выйдя из больницы, он вернулся в ешиву, где и продолжал изучать Тору, мучаясь из-за невозможности поделиться впечатлениями от пребывания в Иудее времен Второго храма.

Но разве способен человек долго держать в себе то, что рвется наружу? В прошлую субботу Ицхак все-таки проговорился. Произошло это во время спора между учениками ешивы, когда кто-то неосторожно упомянул Христа в качестве примера грубого навета антисемитов.

Только что одного из Иисусов показали по телевидению. По-моему, это был шестой номер. Мне показалось, что у него более задумчивый взгляд. Остальные — просто фанатики.

Кстати, я изменил свое мнение. Поздно передавать Иисусов христианам, поскольку, просидев полгода в подвале Института, они решили вернуться в лоно иудаизма.

Но число одиннадцать… Почему бы не выставить Иисусов против команды «Маккаби» (Хайфа)? Правда, нужно научить их играть в футбол… Думаю, это не проблема. Смышленные парни. Научатся.

Глава 7 ТАКИЕ РАЗНЫЕ МЕРТВЕЦЫ

— Это совершенно разные вещи, — сказал Саша Варгуз и добавил для большей убедительности: — Совершенно разные.

— Я понимаю, что разные, — согласился Наум Сутовский, нисколько не сдвинувшись со своей точки зрения. — Но все же одинаковые.

Саша пожал плечами и принялся разглядывать девушку, присевшую на соседней скамейке. Ей бы лучше стоять, а не сидеть, — подумал он. — С такими ногами. Плечи у нее куда хуже. Нет, лучше бы ей стоять. А еще лучше — лежать.

— Как ты понять не хочешь? — продолжал, между тем, Наум. — Если эта тема — воскрешение мертвых, — присутствует почти во всех мировых религиях, значит, корни идеи должны быть реальны. И, естественно, везде одинаковы.

Девушка встала, продемонстрировав удивительную красоту длинных ног, и прошла мимо друзей, бросив короткий недоуменный взгляд в Сашину сторону.

— Жаль, — вздохнул Саша, когда девушка поднялась в подруливший к остановке автобус.

— Жаль, согласен, — подхватил Наум, приняв вздох за реплику в споре, продолжавшемся второй день. — Но с этим ничего не поделаешь, все мы смертны, и в, то же время, почти во всех религиях присутствует мотив вечной жизни.

Разговор происходил в Иерусалимском Саду независимости, Саша и Наум сидели на каменной скамье, смотрели в сторону автобусной остановки, поджидая свой сорок восьмой, и привычно спорили — на этот раз о том, существует ли вечная жизнь. Оба учились на физическом факультете в Еврейском университете, снимали вдвоем трехкомнатную квартиру, и каждый полагал, что лучше знает не только физику, но и прочие науки, включая те, что названы науками исключительно по недоразумению. Сашины родители жили в Араде, где работали в компьютерном центре нефтепромысла «Арад петролеум, Inc». А родителей Наума не было в Израиле — год назад она переехали в Канаду, но сын решил остаться, чтобы закончить обучение.

Сказать, что оба были талантливы, — значит, сказать банальность, поскольку даже идиот, тупо взирающий на дым, поднимающийся к небу, может быть талантлив в своем роде.

Подкатил сорок восьмой, двухэтажный, с выдвижными крыльями и вертолетной тягой — такой, какой Саша любил больше всего. Науму было все равно, лишь бы вез, а как — по улице или над домами, — проблема водителя и дорожной полиции. В окно он обычно не смотрел, потому что мысли были заняты другим. И он продолжал развивать свою мысль в то время, как Саша не мог оторвать взгляда от знакомого до деталей лабиринта улочек квартала Меа Шеарим. Пролетая над пересечением улиц Штраус и Царей Израилевых, водитель снизил скорость, чтобы пропустить шедший в том же эшелоне экспресс на Неве-Яаков, и Саша вытянул шею, чтобы разглядеть рисунок на пластиковом покрытии небольшой площади. Сегодня здесь был изображен Мессия, очень похожий на последнего Любавичского ребе, которому неделю назад исполнилось семьдесят лет.

— Вот иллюстрация на тему «Наука и религия», — пробормотал он. Наум, продолжавший рассуждать о воскрешении и смерти, этой реплики не расслышал.

* * *

Историю эту я пересказываю исключительно со слов Саши Варгуза, в качестве доказательства представившего мне официальную бумагу из Института Штейнберга, гласившую, что А. Варгуз прошел сеанс личного вариационного обзора 14 марта 2027 года. Таких бумаг у меня самого накопилось десятка три. Наверняка каждый израильтянин хоть раз побывал в Институте альтернативной истории. Удивить кого-нибудь этой справкой было нельзя. А все остальное — слова.

Если верить словам, получалось, что, вернувшись домой, друзья продолжали спорить, действительно ли в далеком или близком будущем возможно воскрешение мертвых. Саша считал спор сугубо теоретическим. Разглядывая сначала иерусалимских девушек, а потом иерусалимские кварталы, он упустил момент, когда Наум перешел от абстрактного теоретизирования к практическому воплощению. Поэтому он был, по его словам, изумлен, когда приятель заявил:

— Значит, ты согласен, что умирает физическое тело, а духовная сущность, записанная в едином биоинформационном фоне Вселенной, продолжает существовать.

— Ну, — сказал Саша. Изумила его не идея, достаточно тривиальная, но то обстоятельство, что Наум выдал этот пассаж естественно, будто двое суток не доказывал обратное.

— Отлично, — продолжал Наум. — В таком случае, может настать момент, когда напряженность поля станет так высока, что неизбежно произойдет возрождение вещества. Как, например, из вакуума рождаются протон-антипротонные пары в поле тяжести черной дыры.

— Чушь, — сказал Саша. — Теоретически возможно, но для этого напряженность поля должна быть…

— Какой она должна быть? — вкрадчиво спросил Наум. — Сколько человек должны отправиться в мир иной, увеличивая тем самым биоинформационное поле Вселенной, чтобы напряженность поля стала достаточной для начала обратного процесса? А? Ты же у нас большой спец в квантовой физике.

Мог бы и не напоминать. Саша был решительно против любых идей, даже отдаленно связанных с религиозными догмами, но вопрос, заданный другом, был вполне физическим. Если, конечно, принять начальную идею о переходе «души» умершего человека в состояние информационного стазиса.

* * *

По словам Саши, в тот вечер им не удалось подключиться к «мировой считалке» — суперкомпьютеру Гарвардского университета, работавшему на внешний пользовательский рынок. Ночью, вместо того, чтобы спать, они продолжали спорить.

— Я думаю, — говорил Наум, — что все происходило так. Очень давно, когда людей не было, напряженность биоинформационного поля Вселенной равнялась нулю. Потом это поле возникло — когда стали уходить, так сказать, в мир иной пещерные люди. С каждой новой смертью напряженность поля возрастала — личность умершего переходила теперь в волновую структуру. За тысячи лет напряженность поля возросла в миллиарды раз — ведь это нелинейный процесс, а не простое сложение мыслей и духовных сущностей! Теперь смотри: существует определенная граница напряженности. Если граница достигнута, если число умерших приблизилось к пределу, нелинейные процессы начинают доминировать, и поле будто взрывается — вся его энергия и информация скачком переходят в вещественное состояние. Умершие воскресают — все и сразу. И это неизбежно, это прямое следствие постулата о существовании мирового энергоинформационного поля.

— Согласен, согласен, — говорил Саша, — но ответь мне! Если воскреснет мертвец, в каком теле он окажется? Какая вещественная форма возникнет из энергетической записи? По-моему, очевидно, что та же самая, в какой человек находился в момент смерти! Если он умер от рака, то и воскреснет с этой же болезнью и будет вынужден тут же умереть опять, но не сможет, поскольку поле уже достигло верхней границы.

— Теория! — кричал Наум. — Бред! Естественно, он воскреснет здоровым! Энергоинформационное поле не хранит записи дефектов, а болезнь — это дефект! Он воскреснет в полностью здоровом теле!

— Хорошо, — с сомнением соглашался Саша. — Но, воскреснув, человек не станет вечным. Лет через тридцать опять умрет и…

— И опять воскреснет, поскольку, как мы выяснили, поле не сможет уже выдерживать такого количества душ. И будет этот процесс циклическим и вечным. Пока, конечно, существует Вселенная.

— А Мессия? — неожиданно спросил Саша. — Он должен прийти первым и возвестить, что, мол, пора…

— А что Мессия… — пробормотал Наум. — Может, это некий сигнал, сгусток биоинформационной энергии, предвестник того, что максимум поля достигнут, и процесс вот-вот начнется…

— Ну-ну, — с сомнением сказал Саша, — а шесть тысяч лет, срок ожидания Мессии, это что?

— Срок экспоненциального роста биоинформационного поля. Можешь смеяться, но это даже в уме легко просчитать, зная общие характеристики полей этого типа. Примерно за шесть тысяч лет после своего возникновения биоинформационное поле Вселенной достигает максимума.

— Откуда об этом знали наши предки, ничего не понимавшие в биоэнергетике? — спросил Саша.

Наум пожал плечами, чего Саша не увидел, поскольку разговор происходил в темноте — каждый лежал на своей кровати и смотрел в потолок.

— Интуиция, — вяло произнес Наум, не найдя лучшего объяснения.

В три сорок ночи, когда Саша уже спал, а Наум ворочался, не находя удобной позы, раздался отрывистый звонок, сообщавший, что суперкомпьютер в Гарварде готов к принятию задания.

* * *

Надеюсь, читатель понимает, что самый совершенный компьютер — пример классического идиота, способного выполнить любое задание, но не способного дать совет, как воспользоваться решением.

Утром 12 марта 2027 года суперкомпьютер предложил решение. Наум, так и не сомкнувший глаз, прочитал на дисплее:

«Использованы данные прироста и смертности народонаселения, согласно материалам Всемирной Организации Здравоохранения от 1 января 2027 года. Использованы волновые матрицы биоинформационного поля в точном приближении Вайцзеккера-Иванова. Результат: насыщение поля наступит 2 мая 2054 года в 17 часов 11 минут мирового времени (плюс минус 3 минуты). Явление материального предвестника, именуемого Мессией, опережает коллапс поля на 3 суток 2 часа и 43 минуты (плюс минус 3 минуты). Переходу в вещественное состояние подлежат 69 триллионов 343 миллиарда 298 миллионов 111 тысяч 765 волновых структур, условно именуемых „духовными сущностями“. Готов к продолжению работы».

Присвистнув, Наум разбудил Сашу. Присвистнув, Саша несколько раз перечитал текст. Потом присвистнули оба и одновременно пожали плечами.

— Чепуха, — сказал Саша. — За все время существования человечества на земле не жило столько людей, даже если считать с питекантропами.

— Не хватало, чтобы и они воскресли, — буркнул Наум.

— Спроси-ка этого олуха, — сказал Саша, зевая, — откуда такое дикое число.

Поскольку суперкомпьютер все еще находился в состоянии ожидания, этот вопрос был ему незамедлительно задан. Ответ появился на экране в ту же секунду:

«Воскреснут все разумные существа, жившие в течение срока, равного возрасту Вселенной, в 17482 разумных мирах, расположенных в 3473 галактиках, поскольку биоинформационное поле едино для всей Вселенной».

— Где? — спросил Саша. И хотя вопрос был слишком кратким, Наум догадался, что Саша имеет в виду.

Компьютер, имевший в диалоговом режиме прекрасный слух, тоже догадался, о чем идет речь, и высветил ответ сразу:

«Воскрешение произойдет в узловых пространственно-временных точках, каковых во Вселенной насчитывается всего две. Одна из этих точек расположена в центральной области звезды класса АV в галактике М 81, а вторая — на Земле, на восточном побережье Средиземного моря».

— Сколько где? — немедленно спросил Наум, и даже этот сверхкомпактный вопрос машина поняла мгновенно.

«Первая узловая точка воссоздаст 34 % сущностей. Остальные — на Земле. Сущности, воскресшие в недрах звезды, будут уничтожены в течение 0,0001 секунды и вернутся в новое биоинформационное состояние».

— А в Израиле, — сказал Наум, — через двадцать семь лет объявятся несколько десятков триллионов воскресших, из которых лишь ничтожная доля будет людьми, а сколько из них — евреи, я уж и не говорю.

«Одна стотысячная доля процента», — немедленно сообщил суперкомпьютер.

— Кошмар! — одновременно воскликнули друзья.

* * *

— Через двадцать семь лет, — сказал Наум, когда друзья летели в Институт Штейнберга, — мне будет сорок шесть.

— Все-таки он идиот, — пробормотал Саша. — Несколько десятков триллионов воскресших на территории Израиля? Да они все в момент передавят друг друга и отправятся в иной мир не хуже, чем если бы воскресли в недрах звезды.

— Ага, — согласился Наум, — я о том и говорю. Мне будет сорок шесть, не такой возраст, чтобы помереть в давке.

— Не сможешь ты помереть, — резонно возразил Саша, — ведь поле будет уже на верхней границе! Ты мгновенно воскреснешь!

— И тут же помру, — сказал Наум, — и опять воскресну. И так будет продолжаться бесконечно. Замечательно. Именно то, о чем я мечтал. И о чем мечтали, говоря о будущем воскрешении из мертвых, мудрецы всех земных религий.

— Я хотел бы посмотреть на оживших разумных из системы Сириуса или Фомальгаута. Как им покажется Земля…

— Если они в состоянии дышать кислородом! Может, им нужен хлор? И они тут же помрут опять, едва воскреснув на Земле обетованной!

— Кошмар! — повторил Саша, представив себе Израиль 2054 года, в котором евреи всех времен будут составлять одну стотысячную долю процента.

— Прилетели, — сообщил Наум, когда такси начало снижаться на крышу Института альтернативной истории.

* * *

Оба понимали, насколько все безнадежно. Ничего изменить не смогут ни они, и никто иной, поскольку процесс объективен и не зависит от того, веришь ты в Творца и Мессию или в биоинформационное поле с максимумом напряженности. Хотелось им только одного — поглядеть, как это может выглядеть. Объясняя несколько минут спустя цель своего визита дежурному оператору Рахимову, Саша сказал так:

— Я понимаю, что нашу реальность не изменить. Но ждать двадцать семь лет мы не можем. Наверняка среди альтернативных миров есть и такой, где сброс энергии единого биоинформационного поля уже произошел. Мы хотим увидеть результат, чтобы рассказать всем. Может удастся что-то сделать…

Дежурный покачал головой.

— Не думаю, что такая альтернатива существует. Вы ж понимаете, это должна быть ваша альтернатва, следствие вашего решения. Причем принятого достаточно давно, чтобы альтернативный мир успел развиться. К тому же, вы не можете быть там вдвоем, поскольку для каждого…

— Мы все это знаем, — сказал Наум. — Альтернативный мир у каждого свой. И знаем, что его может не быть вовсе. Но мы хотим попытаться.

— Ваше право, — заключил дежурный.

* * *

Рассказать о своих впечатлениях смог только Саша Варгуз, поскольку Наум Сутовский, вернувшись из своего альтернативного мира, не отличал мужчин от женщин, стол от кровати, а компьютер, извините, от унитаза. Психиатры констатировали полное расщепление сознания и говорили что-то о перемещении функций правого и левого полушарий головного мозга. Все это слова. Факт тот, что Наум живет сейчас в отделении для тихих, но, тем не менее, стены его комнаты обиты мягким пластиком. Мы с Сашей посещаем Наума раз в неделю и записываем все, что он говорит. А говорит он непонятно — слоги, мычание, свист, в общем, бред сумасшедшего. Правда, у Саши на этот счет иное мнение, но я изложу его потом.

Сам же Александр Варгуз вернулся из своей альтернативы, хотя и уставший, но в здравом уме и при твердой памяти. Что и позволило ему изложить виденное со всеми деталями.

* * *

В альтернативном мире, куда его отправил компьютер Штейнберговского Института, сброс биоинформационного поля произошел в 2021 году — потому что в той альтернативе рождаемость в некоторых государствах Азии и Африки оказалась чуть больше, чем в нашей реальности. Относительное смещение времени распада поля невелико, но, по нашим меркам, не сравнимым с галактическими масштабами времени, вполне достаточно. 33 года. И Саша обнаружил себя двенадцатилетним — он учился в средней школе в родном городе Араде, и когда явился Мессия, у него был день рождения.

Мессия оказался молодым человеком — на вид лет тридцати, — одет был, как римский легионер, и говорил на латыни. Он возник буквально из воздуха на тель-авивском рынке «Кармель», и народ долго не мог понять, чего хочет этот тронутый. Правда, побить его не удалось — удары отскакивали от легионера, как от спортивной груши.

Когда с трудом нашли человека, понимающего латынь (это был бывший профессор Бар-Иланского университета), легионер поведал следующее:

— отца его звали Давидом,

— по вероисповеданию он был иудеем,

— переселился в Рим в 3735 году от Сотворения мира,

— зовут его (не отца, а легионера) Илия, в Десятый легион он поступил добровольно,

— и был убит евреями, кровными, так сказать, братьями, когда легион пришел в Иудею усмирять очередное восстание.

Все. Теперь вот воскрес и имеет честь сказать, что скоро за ним последуют остальные. К этому нужно готовиться загодя, с каковой целью предстоит очистить территорию размером в шестьдесять девять миллионов квадратных километров, если считать, что на каждого воскресшего для начала придется квадратный метр земли.

Думаете, кто-то к этому прислушался? Нет! У иудеев давно уже были свои представления о Мессии, и то обстоятельство, что отца Илии звали Давидом, ровно ничего не меняло. Мало ли было Давидов за тысячелетия еврейской истории? Было свое представлении о Мессии и у христиан, а на Христа этот легионер был похож так же, как китаец на вьетнамца.

Поэтому, когда через три месяца биоинформационное поле Вселенной таки схлопнулось, выдавив в вещественный мир десятки триллионов сущностей, Израиль был готов к этому не больше, чем к мирному сосуществованию с независимым государством Палестина.

Лично на голову Саши свалилось жуткое страшилище о семи ногах и двух головах, что-то лопотавшее голосом настолько тонким, что временами писк переходил в ультразвук, оставляя ощущение удара по барабанным перепонкам. Поскольку Саша понимал, что происходит, он старался впитывать каждый бит информации, но так и не смог подавить инстинктивного отвращения к существу, жившему, возможно, где-нибудь в галактике NGC 5473 или еще дальше.

— Чтоб тебе не воскреснуть! — сказал он, затыкая уши.

Триллионы существ, к счастью, овеществились не в единую секунду — коллапс поля занял около часа. Задавили, конечно, многих, больше всего, кстати, пострадали жители Явне и Бат-Яма, где почему-то число воскресших оказалось просто катастрофическим.

И цивилизации на Земле пришел конец.

Бывшие жители Альтаира поселились в пустыне Арава, бывшие жители Денеба избрали леса Европы, бывшие граждане системы NGC 2253 отправились осваивать окрестности Лондона… Миллиарды, миллиарды… И подавляющее большинство — дикие, не имевшие никакого представления даже о том, что такое сникерс или туалетная бумага. Это естественно — если сравнить, сколько наших-то землян жило в цивилизованное время по сравнению с теми, кто жил во времена варварства и ранее того…

Нет, господа, все, конец, гасите свет.

Видеть это было невозможно, нервы у Саши не выдержали. Он сбежал.

* * *

— Ты хочешь сказать, — спросил я, — что Наум сошел с ума от того, что увидел в своем альтернативном мире?

— Хуже, — мрачно сказал Саша. — Думаю, что он явился в тот мир в момент коллапса биоинформационного поля. Естественно, произошло наложение. Интерференция.

— Так, — я попытался осмыслить ситуацию, — значит, в мозге Наума сидит некто с Альтаира?

— Если не десяток сразу, — кивнул Саша. — Одного Наум переварил бы запросто, он безумно талантлив. А десяток…

* * *

Мы ходим к Науму каждую неделю. Кажется, я уже научился различать одну его сущность от другой. По-моему, их там тринадцать. И каждый со своими претензиями.

В нашем мире до Дня Ч осталось 25 лет. На моем календаре октябрь 2029 года. Календарь у меня особый — он считает не дни, прошедшие с начала года, а дни, оставшиеся до Коллапса. Этих дней все меньше. И я представляю, как моим соседом станет воскресшее из мертвых существо с планеты системы Беты Скорпиона, которое любит плевать с высоты своего тридцатиметрового роста в каждый движущийся предмет. Или поет по ночам скорпионские песни голосом, от которого у нормального человека начинаются печеночные колики…

Хорошо было жить в прошлом веке и не знать, когда придет Мессия. И ждать, не зная чего ждешь на самом деле…

Глава 8 КЛУБ УБИЙЦ

Роман Бутлер был мрачен.

— Я ничего не могу доказать, — сказал он, — а Рувинский не хочет мне помочь. В конце концов, это означает противодействие полиции, и я запросто…

— В тебе сейчас говорит обида, — перебил я. — Подумав, ты и сам поймешь, что ничем помочь тебе Рувинский не может.

— Почему?

— Потому что эти люди не создают альтернатив.

— Не понимаю! — нахмурился комиссар. — Они думают об убийствах. Они рассчитывают свои действия и нашу реакцию. Они…

Я никак не мог убедить Романа, что его «Клуб убийц» никаких альтернативных миров не создавал и создавать не мог.

Причина, по которой Бутлер не желал понимать очевидного, была простой: Роман терпеть не мог художественную литературу.

* * *

Началась эта история, когда на сборище тель-авивских писателей-детективщиков явился гость, имя которого Бутлер не пожелал мне назвать. Сборище имело место в Клубе писателей на улице Каплан, 10, где авторы детективных романов обсуждали свои сюжеты, после того, разумеется, как в произведении была поставлена последняя точка. Споры писателей показались гостю настолько интересными, что через неделю он привел с собой друга. Через месяц писательские собрания посещали уже политики, ученые и даже бизнесмены. А что? Самим участвовать в процессе рождения детективного сюжета — разве не увлекательное занятие?

Писателям общество дилетантов от жанра не понравилось, да и сами дилетанты в конце концов решили, что писатели ничего не смыслят в убийствах. К обоюдному удовлетворению, сборище разделилось, и дилетанты от детектива начали собираться в Клубе профсоюзов, обсуждая реальные на вид возможности убийства абсолютно реальных людей. Особой популярностью пользовался почему-то премьер-министр Бродецкий. Сюжеты с участием его хладного трупа анализировали чуть ли не на каждой встрече. Обсуждали мельчайшие детали — конкретные заказчики, конкретные исполнители, время, место, оружие… В общем, забавы графоманов.

Бутлер думал иначе.

— Смотри, Павел, — сказал он мне однажды. — Если человек замышляет убийство, причем тщательно обдумывает детали, это значит, что возникает альтернативный мир, в котором он это убийство совершает на самом деле, разве нет? И для того, чтобы спасти от смерти многих людей хотя бы в иных альтернативах, я обязан это сборище разогнать. Так? Но для того, чтобы я, полицейский, мог предпринять какие-то действия, мне нужны доказательства вины. То есть — доказательства существования альтернативы, в которой, например, премьер Бродецкий был бы убит именно так, как воображали эти бездельники из клуба. Ты согласен? Но для этого я должен такую альтернативу обнаружить, а Рувинский не дает мне разрешения на обзор!

— И правильно делает, — сказал я, — потому что люди эти никаких альтернативных миров не создают и создать не могут.

— Вот этого я не понимаю! Они ведь думают об убийствах! Значит, в тот момент, когда они…

— Ничего подобного, — я объяснял это Роману уже пятый раз. — Смотри сюда. Я у тебя спрашиваю: налить тебе чай или кофе. Ты задумываешься на мгновение, делаешь выбор и говоришь: кофе. Тут же мир раздваивается, и возникает альтернатива, в которой ты попросил чай. Верно?

— Именно об этом я и толкую, — мрачно сказал Роман.

— А теперь допустим, — продолжал я, — что мы мирно сидим, пьем кофе в нашей альтернативе и я вдруг спрашиваю тебя: Роман, а не убить ли нам премьера Бродецкого? Ты на миг задумываешься и отвечаешь: нет, Павел, не нужно. И ты воображаешь, что при этом возникает альтернатива, в которой ты ответил «давай», пошел и убил премьера?

— Н-ну… — протянул Бутлер, начав, наконец, понимать разницу между реальностью и художественным вымыслом.

— Не пошел бы, — завершил я свою мысль. — Ибо для любого действия, для любого реального выбора нужна причина. Чай или кофе — реальный выбор, и альтернатива возникает неизбежно. А убийство премьера для нас с тобой выбор воображаемый, и никакой альтернативы в этом случае возникнуть не может. Идея остается идеей. То же и с твоими фантазерами. Ни у кого из них нет реальной причины убивать Бродецкого, и потому они могут сколько угодно рассуждать о том, как лучше действовать. Альтернативы не будет. Премьер останется жив. Ясно?

— Да, — сказал Роман, подумав, и я облегченно вздохнул — скажу честно, это очень утомительное занятие: убеждать в чем бы то ни было комиссара полиции.

— Но, видишь ли, Павел, — продолжал Роман, и я понял, что радость моя была преждевременной. — Видишь ли, я ведь не знаю — возможно, у кого-то из этих людей есть причина, и есть повод? Кто гарантирует, что эти люди — всего лишь графоманы?

— Никто, — сказал я, спорить у меня уже не было сил. — Ну и черт с ними. Пусть придумывают способы убийства, пусть где-то в созданных ими альтернативных мирах премьер Бродецки погибает смертью мученика, а тамошний комиссар Бутлер с блеском находит преступника. Нам-то что до этого, если в нашем мире ничего подобного не происходит?

— Ты в этом уверен? — спросил Роман.

* * *

По-моему, самый большой недостаток любого полицейского: эти люди способны заставить сомневаться в очевидных вещах. Если человек привык подозревать всех и каждого, он найдет способ усомниться даже в искренности Ньютона, придумавшего закон всемирного тяготения. Действительно, для чего он это сделал? Яблоко на голову упало? Отговорка, стремление направить следствие по ложному пути! Наверняка замышлял какое-то преступление.

Всю ночь после ухода Романа я думал, тем самым создавая во Вселенной самые замысловатые альтернативы. К тому же, я был уверен, что комиссар выдал мне не всю известную ему информацию. Может, он знал об одном из членов «Клуба убийц» нечто компрометирующее? Реальную смертельную обиду, которую человек затаил? И что?

Да ничего! От воображаемой пули премьер Бродецкий может умереть только в альтернативном мире, который…

Я точно помню, что было три часа ночи. Мой взгляд упал на циферблат часов, когда я босыми ногами шлепал по холодным плиткам пола к видеофону. Минуту помедлил, решая, кому звонить — то ли сначала Роману, а потом Рувинскому, то ли сначала поднять с постели директора Штейнберговского института, а потом заняться комиссаром полиции. Позвонил директору, а где-то, ясное дело, осуществилась другая альтернатива.

— Интересно, — сказал Рувинский, хлопая глазами, — идеи тебя посещают исключительно в ночное время?

— Обычно идеи не посещают меня вообще, — парировал я. — Поэтому я хватаюсь за любую, когда бы она не явилась. А сейчас речь идет о жизни и смерти.

— Чьей? — спросил Рувинский. — Если твоей, то меня это не интересует.

— Премьер-министра Бродецкого.

— Я сейчас умоюсь, — сообщил директор Института, осознав, наконец, важность исторического момента.

* * *

— Можно ли убить человека, только подумав об этом и представив мысленно свои действия? — спросил я Рувинского, когда тот не только умылся, но еще и оделся, чего, вообще говоря, мог не делать.

— В альтернативе, да еще при наличии реальной причины для ненависти, — да, безусловано, — сказал Моше, повторив мои слова, сказанные вечером комиссару Бутлеру.

— Нет, в нашей реальности.

— Нельзя, — коротко сказал Рувинский и уставился на меня, ожидая продолжения. Действительно, не поднял же я его с постели только для того, чтобы задать дурацкий вопрос, на который и сам знал ответ.

— Моше, — проникновенно сказал я. — Пораскинь мозгами, хотя они у тебя все еще крепко спят. Ты задумал убийство. Тем самым ты создал альтернатву, где это убийство вот-вот совершится. Но тот, другой ты, который живет уже в той, другой альтернативе, однажды начинает сомневаться: может, лучше не убивать? И — не убивает. Возможно такое?

— Естественно, — согласился Моше.

— Это значит, — продолжал я, стараясь говорить по возможности внушительнее, поскольку мне нужно было окончательно убедить еще и самого себя, — это значит, что возникает еще одна альтернатива, где убийство совершается, будучи не подготовленным физически. И эта, третья, альтернатива может совпасть с нашей…

— Может, — зевнул Моше, — чисто теоретически может. На деле это не реализуется, потому что альтернатив бесчисленное множество, и вероятность того, чтобы линия сделала петлю и вернулась в первую реальность, настолько мала, что, согласно формуле Горовица…

— Проснись! — воскликнул я. — До тебя еще не дошло? Формула Горовица описывает случайные переходы. А если ты намеренно продумал создание альтернативы, а там, тоже намеренно, сделал свой выбор, вернув линию на…

Все-таки Рувинский был профессионалом. Я-то полагался на интуицию и не был уверен в точности собственного вывода, а Моше тут же, подняв взгляд к потолку, просчитал в уме какие-то недоступные моему понятию коэффициенты в формуле какого-то Горовица и стал багровым, как премьер Рабин, отвечавший на вопросы репортеров.

— А что? — сказал он. — Есть конкретный подозреваемый?

— У Бутлера есть, — сообщил я.

* * *

В шесть тридцать мы собрались в кабинете Рувинского, и Роман подключил институтский компьютер к файлам Управления полиции.

— В этот клуб регулярно ходят девять человек, — сказал Роман. — Вот они на экране. Четверо — обыкновенные графоманы. Когда я решил заняться этой компанией, то заставил себя прочитать по одному произведению каждого из этой четверки. Это кошмар. Если они замышляют сюжет с убийством министра, у них почему-то в результате непременно погибает банкир. И наоборот. Они уверены, что так интереснее. Этой четверкой можно не заниматься.

— Пятый и шестой, — продолжал Роман, — профессиональные программисты, в клуб они ходят, чтобы расслабиться — для них нет лучшего способа расслабления сознания, чем игра воображения. Я изучил их сюжеты. Это изощренные пытки, включающие, конечно, все возможности современных компьютеров. Врагов у них нет, и нет причин или поводов желать кому-то смерти. Хотя, я думаю, если бы такие причины были, именно эти двое стали бы главными подозреваемыми.

— Достаточно ли глубоко ты копал, Роман? — спросил я, чтобы поддеть комиссара.

— До дна, — сказал Бутлер, на мой взгляд, слишком самонадеянно. — Седьмой член клуба был директором банка, но в прошлом году отошел от дел. Враги у него есть, но сюжеты, которые он излагает своим друзьям на заседаниях клуба, говорят о вялости воображения. В любой альтернативе он попался бы через минуту. Пустой номер. Восьмой, точнее восьмая, единственная женщина в этой компании.

— Алиса Фигнер, — сказал Рувинский, глядя на изображение.

— Верно. Известная менекенщица.

— Мне казалось, — задумчиво произнес Рувинский, — в ее голове не больше трех с половиной извилин. Что она делает в обществе интеллектуалов?

— Внешность обманчива, — философски заметил Роман. — Алиса очень умна. И у нее есть враги, которым она желает смерти. Различные сюжеты, заканчивающиеся убийством, Алиса придумывает быстро, но так же легко от них отказывается, когда кто-нибудь указывает на логические несоответствия. Говорит, что ей проще придумать новое убийство, чем доводить до ума старое. В результате ни в одном из ее сюжетов нет завершенности, и потому Алису я бы тоже исключил из числа подозреваемых.

— Остается всего один человек, — сказал Рувинский, показав отличное знание арифметики.

— Да, его я оставил напоследок, поскольку именно он наиболее опасен в этой компании. Ариэль Шлехтер, политический противник нынешнего премьера. Проиграл, как вы знаете, на последних выборах, его партия не прошла электоральный барьер. Слишком самолюбив, чтобы вступить в большую партию — ведь там он может и не попасть на первое место, а стоять ниже первой ступеньки не в его характере. Бродецкого он ненавидит, и потому вот уже третий месяц разрабатывает в клубе один и тот же сюжет — как убить премьера. Повторяю: один и тот же. В отличие от Алисы, он тщательно дорабатывает мельчайшие детали, когда ему указывают на несоответствия. В результате, господа, в прошлый четверг он представил сюжет убийства, в котором «коллеги» не обнаружили ни единого изъяна. После обсуждения, выслушав аплодисменты, Шлехтер объявил, что он доволен, и директор Института альтернативной истории будет доволен тоже.

— Он упомянул меня? — поднял брови Рувинский.

— Да, — подтвердил Роман. — Именно это навело меня на мысль, которой я поделился с Павлом. Но Павел меня высмеял.

— И был прав, — заметил директор. — Но…

— Но — что?

— Видишь ли, — задумчиво продолжал Рувинский, — в нашем мире иногда происходят странные вещи, и ты, рассуждая вчера о «Клубе убийц», навел Павла на объяснение. К примеру, ясновидение — когда человек вдруг начинает, обычно не к месту, предсказывать будущие события, и события эти происходят в точности так, как было предсказано. Или психокинез: некто думает, что нужно подвинуть стакан, и стакан, глядешь, вдруг сам начинает двигаться… Одни в это верят, другие — нет. Те, кто не верит, имеют для того объективные основания: психокинез и ясновидение необъяснимы без привлечения сверхестественных сущностей. Так вот, в рамках теории альтернативных миров все это отлично объясняется.

— Каким образом? — отменно вежливым тоном спросил Роман. Было очевидно, что разглагольствования Рувинского показались комиссару не относящимися к делу.

— Очень простым. Предположим, тебе нужно передвинуть стакан, не прикасаясь к нему. Ты думаешь: протянуть руку и передвинуть стакан? А может, не нужно? Нет, решаешь ты, не буду я двигать этот дурацкий стакан. И — ничего не делаешь. Немедленно возникает альтернативный мир, в котором ты протягиваешь руку и переставляешь стакан на другое место. Но в процессе движения там, в альтернативном мире, тебя посещает мысль: а зачем я это делаю? Ну его к черту, этот стакан. Ты об этом подумал, но действие уже завершено, стакан передвинут. Однако при этом возникает еще одна альтернатива, в которой ты решил никакого действия не совершать и не махать попусту руками. Теперь смотри. Если ты-второй знаешь о существовании тебя-первого, то теорема Горовица, верная для случайных событий, не реализуется. И на самом деле, когда ты выпускаешь стакан из рук, возникает не третья альтернативная вселенная — нет, линия развития возвращается к первому варианту! Стакан оказывается на новом месте, но ты — в нашей альтернативе — не пошевелил даже пальцем! Вот тебе элементарное объяснение телекинеза. С ясновидением — то же самое. Ты понял?

— Еще бы, — сказал Роман, — особенно относительно теоремы Горовица. Мне она известна с пеленок.

Рувинский подозрительно посмотрел на Романа и сказал:

— Я и не ожидал, что ты знаешь теорему Горовица. Но одно ты можешь понять: в принципе, некто имеет возможность убить любого человека, совершив это действие лишь в мыслях.

— Что я говорил! — вскинулся Роман.

— Минутку, — поднял руку Рувинский. — Для этого нужно еще одно, кроме мысленного желания. Нужно, чтобы убийца пришел ко мне в Институт, записался на просмотр альтернативы, которую он сам и создал и в которой, действительно, убил врага. А там, в альтернативной реальности, он должен создать новую линию развития с помощью иного воображаемого действия, и тогда там жертва останется жить, несмотря на то, что ее пристрелили, а здесь, напротив, жертва погибнет, несмотря на то, что никаких предосудительных действий в ее отношении никто не совершит. После чего убийца прерывает сеанс, возвращается домой и читает в газетах о таинственной и необъяснимой смерти, приключившейся… Понятно?

— Понятно, — нетерпеливо сказал Роман, поняв лишь последнюю фразу. — Скажи, как я могу получить улики, изобличающие убийцу? Это раз. И второе: как я могу предотвратить это преступление? Имей в виду: план убийства премьера уже разработан во всех деталях, но Бродецкий еще жив. Я так понимаю, что погибнуть он может в любой момент, и все признаки будут соответствовать сценарию господина Шлехтера. Все, кроме одного: не будет убийцы, не будет физического действия.

— И следовательно, ты не получишь улик, — сказал я, вмешавшись в разговор. — Улики окажутся в альтернативной реальности, но там не будет жертвы. По-моему, положение безвыходное.

Рувинский кивнул.

— Подождите, — сказал Роман, и я понял, какая светлая мысль его посетила. — Но ведь, чтобы эта ваша теорема… как его… заработала, нужно, чтобы убийца отправился в твой Институт, дорогой Моше, и купил сеанс. Значит, если Ариэль Шлехтер в течение последней недели…

— Конечно, — согласился директор, — это была бы улика. Было бы что обсуждать.

— Так проверь!

— Вот, — сказал Рувинский, показывая Роману на девять красных точек, горевших на экране компьютера около каждого из девяти портретов потенциальных убийц. — Эти сигналы означают, что никто из твоих подопечных ни разу не посещал Институт. В картотеке нет данных об этих людях.

Бутлер разочарованно перевел взгляд с директора на меня. Я пожал плечами.

— Извини, — сказал я. — Что тут еще можно сделать? Твои подозрения не подтверждаются. И слава Богу. Премьер-министру никто не угрожает.

Комиссар встал и, не попрощавшись, направился к выходу.

— Роман, — сказал я, — не скажешь ли, что придумал этот Шлехтер? Как, по его сценарию, будет убит премьер?

Роман обернулся.

— Тебе любопытно, Павел? Могу сказать, раз вы оба уверены, что все это не больше, чем фантазии графомана. Бродецкого должен убить разряд тока в тот момент, когда премьер будет принимать ванну на своей вилле в Герцлии. Всего вам хорошего, господа…

* * *

Министр иностранных дел Израиля господин Абрахам Шуваль погиб двое суток спустя. Он принимал ванну на своей вилле в Калькилии и умер от сильнейшего удара током.

* * *

О гибели Шуваля мне стало известно из утренней сводки новостей, которую я обнаружил в своем компьютере. Репортер «Новостей» успел побывать на месте происшествия, и теперь каждый мог сделать то же самое, нырнув в виртуальный мир.

Я увидел Бутлера, мрачно стоявшего в проеме двери. На репортеров он не смотрел. По-моему, он раздумывал, сможет ли превлечь нас с Рувинским как соучастников преступления.

Репортер оказался пронырливым и сумел, несмотря на противодействие полиции, запечатлеть и ванну, и розетку, и скамеечку, на которой сидел Шуваль, когда получил смертельный удар током.

Рувинский тоже успел побывать на месте преступления. Когда я прибыл в Институт, директор восседал в огромном кресле, способном принимать любые положения, и размышлял.

Я сел на стул и сказал:

— Нужно принимать меры, пока Роман не упек нас за решетку как подозреваемых в соучастии.

— Ты думаешь, он на это способен? — меланхолически спросил Рувинский.

— Когда у него нет разумных версий, комиссар Бутлер способен на все.

— Я вот думаю… — сказал Рувинский. — Во-первых, это могло быть случайным совпадением…

Я пренебрежительно махнул рукой.

— Да, я тоже не рассматриваю это как реальную возможность… Во-вторых, Шлехтер терпеть не мог Бродецкого, а с Шувалем у него были приятельские отношения…

— Которые испортились, — сказал я, — когда Шуваль вступил в Аводу и пошел на выборы в списке Бродецкого.

— Не настолько, однако, — продолжал Моше, — чтобы убивать… У меня, Павел, создалось впечатление, что кто-то, кого мы не знаем, использовал Шлехтера с его изощренной фантазией для своих целей.

— Кто?

— Понятия не имею… Я всего лишь рассуждаю. Самое печальное, что мы не можем использовать исторические альтернативы. Мы не знаем, кто это сделал, не знаем, когда произошло ветвление, и следовательно, не можем проследить, выявить…

— А если даже выявишь, — сказал я, — то как на твои аргументы посмотрит суд? Как и что ты сможешь доказать, если все материальные улики останутся в альтернативном мире и не будут представлены в судебном заседании?

— Да, — согласился Рувинский, — в мировой судебной практике такого еще не случалось. Значит…

— Значит, — подхватил я, — расследуя это дело, мы должны поступить так, как поступил преступник. В альтернативной реальности задумать нечто, чтобы это нечто проявилось в нашем мире.

Рувинский вздохнул.

— Все это теория, — сказал он. — Мы не знаем, кто задумывал убийство, и этим все сказано.

— За неимением иного варианта, — предложил я, — давай начнем со Шлехтера. Если кто-то его просто использовал, мы, возможно, сможем в этом разобраться.

— Пустой номер, — вздохнул Моше, но иных вариантов мы придумать не смогли и поплелись в операторскую, надеясь завершить собственное расследование прежде, чем за нас самих возьмется Бутлер.

* * *

После того, как Шлехтер огласил на заседании «Клуба убийц» свой сценарий убийства Бродецкого, прошли три дня. За это время в Штейнберговском Институте побывали девяносто три человека, заплативших за сеанс альтернативной реальности. Никого из членов Клуба среди посетителей не было. Более того, семьдесят один посетитель отправился в прошлое, в том числе в семнадцатый век, чтобы посмотреть на вероятную жизнь своих предков. Десять человек хотели проскочить по оси времени в будущее, желая узнать, что произойдет в альтернативных мирах, если здесь сделать те или иные ходы в суперлотерее. Естественно, вернулись они ни с чем, поскольку никакая альтернатива не могла показать того, что еще не получило развития в нашей реальности.

Из оставшихся двенадцати человек девять стандартно и нудно интересовались, что бы с ними произошло, если бы они не сделали такую глупость и не женились на этих фуриях.

Только три посетителя заслуживали особого внимания, и слава Богу, ибо, если бы их оказалось пятьдесят, из этой истории мы с Рувинским не выбрались бы и по сей день.

Посетитель номер один явился в Институт на следующее утро после памятного заседания в «Клубе убийц». Это был пятидесятилетний бизнесмен Яков Вайнштейн, пожелавший поглядеть, сумел ли он в альтернативном мире провернуть сделку, от которой в нашей реальности отказался неделю назад. Согласно операторской карте, в альтернативе Вайнштейн тоже не получил никакой прибыли, и посетитель удалился, удовлетворенный увиденным.

Посететилем номер два был писатель Ноам Сокер. Он прибыл через час после Вайнштейна. Сокера в Институте хорошо знали — у него была любопытная манера писать реалистические романы. Он отправлялся в любую из своих альтернативных реальностей, впитывал впечатления, а вернувшись, переносил их в виртуальные компьютерные файлы. Метод безотказный, но не свидетельствующий о творческой фантазии автора.

Третий посетитель — Рина Лейкина, жена известного поэта Хаима Лейкина — пожелала посмотреть на альтернативу, в которой ее супруг получил Нобелевскую премию по литературе. Почему она решила, что Хаим где бы то ни было мог стать Нобелевским лауреатом? Мы решили посмотреть на мир Лейкиной просто из нездорового любопытства.

Как вы понимаете, ничего общего с делом погибшего Шуваля все это иметь, скорее всего, не могло.

Отправились мы вместе.

* * *

Рина Лейкина вернулась в тот момент, когда лет двадцать назад, в туманной еще юности, она, поклонница постмодернистских стихов Хаима, написанных в стиле а-ля Генделев, влюбила в себя будущего мужа и, оставясь в глубине души любительницей Пушкина и Блока, заставила-таки Хаима полностью изменить свой поэтический стиль. Ломка эта не прошла даром для таланта поэта, и Рина отправилась в мир, где над стилем Хаима Лейкина не было произведено никакого насилия.

Альтернатива была грустной. Лейкин не только не стал лауреатом — он вообще бросил писать стихи, неожиданно даже для Рины переключившись на прозу.

Мы не стали смотреть продолжение и перешли к альтернативе Ноама Сокера.

Писатель на этой неделе заканчивал последние главы своей эпопеи «Сага о Рабинах». Если вы думаете, что речь шла о знаменитой семье Рабиных, давшей Израилю, например, премьер-министра конца прошлого века, то вы ошибаетесь. По-моему, история семьи, высосанная Сокером из какой-то альтернативы, не представляла никакого интереса. Я удивляюсь читателям — они набрасываются на банальные семейные истории, будто не могут посмотреть на себя в зеркало. Зачем Сокер отправлялся в альтернативный мир, если такой же сюжет мог отыскать, поговорив с соседями?

Проскучав несколько часов между седьмой и восьмой главами третьей книги пятого тома, мы с Рувинским вернулись в операторскую.

— Всегда не любил семейные романы, — сказал Моше, — а теперь я их просто ненавижу.

— Ты не понимаешь, — вздохнул я. — У людей в жизни полно стрессов — то забастовки, то теракты, то катастрофы. Вот им и хочется хотя бы в романах читать о нудной и тривиальной старости, отягощенной маразмом…

Рувинский пожал плечами, и мы ринулись в альтернативный мир Якова Вайнштейна, поскольку это был наш последний шанс. Мы понимали, насколько этот шанс близок к нулю.

* * *

Нам повезло.

Бизнесмен Вайнштейн играл на бирже. В нашем мире он купил в прошлом месяце акции компании «Бруталь» и крупно проиграл. Поскольку, покупая акции, он раздумывал, выбирая между «Бруталем» и «Кинако», Вайнштейн, естественно, полагал, что в альтернативном мире он приобрел «Кинако» и должен был обогатиться, ибо фирма эта неожиданно пошла в гору.

Да — в нашем мире. А там, куда попали мы с Рувинским, следуя за мнемозаписью Вайнштейна, прогорели обе компании. И знаете почему? Министр иностранных дел Шуваль через подставных лиц продал все свои запасы «Кинако». В том мире бедняга Вайнштейн стал банкротом, ему оставалось только пустить себе пулю в лоб. Он бы этого, конечно, никогда не сделал, среди израильских бизнесменов самоубийства не приняты.

Мы с Рувинским шли за Вайнштейном по пятам и видели, как бизнесмен, выйдя из здания биржи, где оставил все свои сбережения, отправился в частное сыскное агентство и заказал найти того варвара, вандала и негодяя, который через подставных лиц выбросил на рынок столько акций «Кинако» с очевидной и единственной целью свести его, Вайнштейна, в могилу.

Мы с Моше переглянулись и прокрутили альтернативу в ускоренном режиме до того момента, когда детектив Глузман позвонил заказчику по каналу, защищенному от прослушивания, и сообщил, что разорителем оказался никто иной, как министр иностранных дел господин Шуваль.

— Убью негодяя! — вскричал Вайнштейн и принялся ходить по комнате, вынашивая планы мести.

— Вот оно, — прошептал Рувинский и был прав. Сейчас в мыслях Вайнштейна рождались самые изощренные способы преступления, одним из которых могла оказаться идея убийства с помощью электрического тока. Каждая минута размышлений Вайнштейна рождала альтернативы, смертельные для Шуваля, одна из них могла совпасть с нашей.

Рувинский поднял камень и бросил в окно. Я понял директора — он хотел любым способом прервать ход мыслей взбешенного бизнесмена. Нет мыслей — нет альтернатив.

Однако Вайнштейн находился в таком состоянии, что не обратил внимания на разбитое стекло и вопли охранной сигнализации. Он продолжал бегать из угла в угол, вынашивая смертоносные планы. Что могли мы с Рувинским предпринять еще? Ворваться в квартиру, ударить бизнесмена по голове, прервав скачки его мыслей?

Хорошо, что мы этого не сделали!

Вайнштейн взял телефон и набрал номер. На экране появилось лицо госпожи Сары Шензар, личного секретаря министра Шуваля.

— Я хочу поговорить с Абрахамом, — заявил Вайнштейн. — Дело личное. Скажи, что это Яков Вайнштейн, он меня знает.

— Что у тебя за вопли? — поморщилась Сара. — Если дерутся кошки, сверни им шею. Министр тебя не услышит.

— Это не кошки, это сигнализация, — нетерпеливо сказал Вайнштейн. — Сейчас я ее отключу.

Мы ожидали всего, только не того, чему стали свидетелями. Вместо того, чтобы наброситься на министра с обвинениями, Яков сказал:

— Хорошо сработано, Абрахам. Когда я получу свою долю?

— Спроси у брокера, — ответил министр. — Моя миссия закончена.

Разговор продолжался в мирных тонах еще минут пять, после чего Вайнштейн отправился спать.

А мы с Рувинским вернулись в операторскую, чтобы обсудить результат наблюдений.

— Что-то в этом есть, — многозначительно сказал Моше. — Вайнштейн — единственный среди всех подозреваемых в нашем и альтернативном мирах, который имеет контакты с Шувалем. И мотив для убийства налицо.

— Нет, — покачал я головой. — Что-то в этом есть, но что-то в этом не то. Ты согласен?

Рувинский вопросительно посмотрел на меня.

— Смотри, — продолжал я. — Мы совсем выпустили из поля зрения сюжет с убийством Бродецкого. Именно он был реализован во время убийства Шуваля, так? Мы набросились на Вайнштейна, потому что у него оказался мотив для убийства Шуваля. Мотив слабый — ты видел, они действовали заодно, и на этой афере нажились оба. К тому же, Вайнштейн понятия не имел о сценарии Шлехтера. Это раз. Второе: если он, действительно, с пылу, с жару обдумывал, как убить министра, при этом рождались случайные альтернативы, которые описывает формула… как его…

— Горовица.

— Да. Ты утверждал, что вероятность перехода альтернативы обратно, в нашу действительность близка к нулю.

— Говорил, — согласился Рувинский. — Но, кроме Вайнштейна, нет никого, кто имел бы…

Неизвестно, сколько времени мы вели бы бесплодный диалог, если бы наше уединение не нарушил единственный человек, которого нам обоим не хотелось видеть — комиссар Бутлер. Он ввалился в операторскую при всех своих полицейских регалиях, и я подумал, что ему, видимо, пришлось применить силу, поскольку Моше отдал охране четкое указание не пропускать в здание Института никого, включая министров, покинутых невест и пришельцев из других миров.

— С возвращением, — сказал Роман. — Я не ошибаюсь, вы уже осмотрели все альтернативы, какие было возможно?

— Да, — признал Рувинский. — Послушай, комиссар, а может, это преступление не связано с «Клубом убийц», и мы идем по ложному следу?

— Чтобы услышать полный рассказ о ваших похождениях, — продолжал Роман, не обращая внимания на выпад директора, — я должен предъявить постановление об аресте или кто-то из вас расколется сам?

— Павел, — кивнул на меня Рувинский. — Он твой сосед, пусть раскалывается.

Я вкратце пересказал Бутлеру наши соображения, предположения, идеи и бесславные результаты визитов в альтернативные миры. Роман время от времени хмыкал, а когда я истощил свою память, сказал:

— Молодцы, хорошо поработали. Теперь все понятно.

Мы с Рувинским переглянулись.

— Что нам должно быть понятно? — спросил Моше.

— Я сказал — вам? Все понятно мне. А вам понимать ни к чему. Эти дилетанты… вечно путаются под ногами.

Обвинение было несправедливым, и Рувинский вскинулся. Его суровое мнение об израильской полиции было бы высказано немедленно и недвусмысленно, но мне удалось в зародыше прервать начавшуюся ссору.

— Моше, — сказал я прежде, чем директор успел открыть рот, — ты плохо знаешь комиссара, а мы с ним пьем кофе каждую субботу. Он намеренно вызывает тебя на ссору, чтобы, обидевшись, не делиться с нами информацией. Я прав?

— Конечно, — не смущаясь, согласился Роман. — Но, господа, мне бы действительно не хотелось сейчас выкладывать на стол все карты. Если бы не ваш дремучий дилетантизм, вы бы и сами догадались, кто в чем виноват. Вся информация у вас есть.

* * *

Мы с директором просидели в его кабинете до позднего вечера, просматривая заново уже виденные альтернативы в поисках не замеченного нами доказательства. Но мы лишний раз убедились, что единственным разумным кандидатом на роль подозреваемого был бы Вайнштейн, если бы он не оказался замешан с министром Шувалем в общей афере. А может, они потом что-то не поделили? Вайнштейн смертельно обиделся…

Не могло этого быть. Мы просмотрели альтернативу вплоть до сегодняшнего дня — если бы Вайнштейн задумывал преступление, он должен был рассориться с Шувалем еще вчера вечером. Иначе в нашей реальности ничего к нынешнему утру ничего не смогло бы произойти.

— Значит, — сказал Рувинский, — мы не обратили внимания на какую-то информацию. Мы не обратили, а Бутлер обратил, потому что он профессионал.

— Ну да, — согласился я. — Он Эркюль Пуаро, а мы с тобой Ватсон с Гастингсом.

— Обидно, — продолжал каяться Рувинский. — У него четкая логика плюс информация, а у нас… Мы как две бабы — сидим и чешем языками, не понимая сути…

— Как ты сказал? — насторожился я. — Ты сказал — две бабы?

— Не обижайся, Павел, — вздохнул Рувинский.

Он так и не понял. Почему я должен был обижаться на человека, докопавшегося до истины и не подозревающего об этом?

* * *

Я высматривал из окна, когда комиссар вернется с дежурства. Его авиетка свалилась из верхнего ряда поперек общего движения — только полицейский мог себе позволить такое вопиющее нарушение правил.

Когда Роман, насвистывая, спускался с посадочной площадки, я уже ждал комиссара у входа в его квартиру. Он ведь сам говорил, что эффект внезапности — главное при разоблачении преступника.

— Давно ли, — сказал я, взяв Романа за локоть, — министр Шуваль дал от ворот поворот Алисе Фигнер?

Мне очень хотелось бы написать в этом месте: «У комиссара от удивления отвисла челюсть». Но, к сожалению, эта фраза и выглядит слишком вульгарно, и не соответствует характеру Бутлера. Роман тихонько высвободил локоть и сказал:

— Если ты приготовишь кофе, я спущусь к тебе через десять минут.

Эти десять минут показались мне часом. Я думал о манекенщице Алисе Фигнер и потому переварил кофе.

— Фу! — сказал Роман, испробовав. — Сразу видно, что готовил дилетант.

Теперь уж я оказался на высоте и не отреагировал на явное оскорбление.

— Хорошо, — сказал Бутлер, заставив себя отхлебнуть глоток. — Ты, конечно, прав, зачинщицей преступления была Алиса Фигнер. Ты ведь не забыл моих слов, что она женщина не только красивая, но и умная, однако слишком нетерпеливая, и потому ее детективные сюжеты обычно повисают, не добравшись до финала. Год назад она стала любовницей нашего министра. Связь продолжалась бы долго, от Алисы не так-то просто отделаться, но жена Шуваля начала о чем-то догадываться. Ничего конкретного, никаких имен, просто подозрения, ревность… Но министр предпочел не доводить до скандала и объявил Алисе об отставке. Ей можно было сказать все, что угодно, но только не то, что ею пренебрегли как женщиной.

— И она решила отомстить.

— Вряд ли это было осознанное решение, — с сомнением сказал Роман. — В «Клуб убийц» Алиса пришла не потому, что продумывала план мести. Она любила разнообразие, а когда Шуваль ее бросил, разнообразие требовалось ей, как никогда раньше. Дальше все пошло одно к одному. Один из членов Клуба — программист, рассказал о сюжете убийства с использованием альтернативной реальности. А несостоявшийся депутат поведал свой план литературного убийства премьер-министра. Алиса сделала все, чтобы совместными усилиями членов Клуба сценарий был доведен до логического завершения.

— И привела его в исполнение, использовав Рину Лейкину, — прервал я Романа, желая продемонстрировать свои логические способности.

— Бедняжка Рина, — хмыкнул Роман. — Она, видишь ли, очень доверчива и наивна. Она и мухи не способна обидеть и потому любит читать и проигрывать в уме кровавые сюжеты. С Алисой они давние подруги. Алисе ничего не стоило внушить Рине идею-фикс, что никто иной, как Шуваль, виновен в отсутствии у Хаима Лейкина Нобелевской премии. Министр, видишь ли, терпеть не может поэта и потому использовал свои связи в Нобелевском комитете, чтобы… Ну, согласись, бред! Только Рина, влюбленная в талант мужа, могла купиться. Естественно, Алиса не предлагала Рине убить негодяя. Нет, она всего лишь довела подругу до нужной кондиции, потом со всеми подробностями пересказала ей сюжет с убийством премьера, а остальное доделала фантазия Рины. На месте премьера оказался Шуваль, а пребывание Рины в альтернативной реальности поставило точку в этой трагической истории.

— В институт Рину тоже Алиса отправила, — сказал я. Это был не вопрос, а утверждение, и Роман только кивнул.

— Это было нетрудно. Рина с удовольствием отправилась посмотреть мир, в котором ее муж стал всеми признанным гением. Она ошиблась, но это уже детали…

— Где она? — спросил я.

— Кто? Рина?

— Нет, Алиса. Убийца.

— Павел, если ты сможешь на суде доказать, что Алису Фельдман следует осудить за убийство с заранее обдуманным намерением, я готов съесть свой полицейский значок! Я не вижу способа обвинить человека только за то, что он злоумышлял. Нет никаких материальных улик! Единственное, что я могу — это провести через кнессет закон, запрещающий коммерческое использование стратификаторов Института альтернативной истории. И я это сделаю.

— Тогда, — опечалился я, — Рувинский и его сотрудники умрут от голода. И убийцей окажешься ты.

— Выкрутится, — сказал Роман. — Они-то выкрутятся, а министра не воскресишь. Дело придется закрыть. Нет ни убийцы, ни улик, ничего.

Он залпом допил холодный и горький кофе и встал.

— Передай от меня привет Рувинскому, — сказал Роман. — Пусть готовится, его ждут нелегкие времена.

— Естественно, — сказал я. — Кто-то кого-то убивает, а виноваты всегда ученые.

— Это истина, не требующая доказательств, — подтвердил комиссар Бутлер.

Глава 9 ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ НАЗАД

О стратификаторах Лоренсона слышали все, видел их далеко не каждый, а число пользователей намного уступает даже числу владельцев последней модели BMW с встроенным ракетоносителем. Объективная информация, безусловно, необходима. Когда проходил маркетинг нового изделия, фирма «Душа», эксклюзивный производитель стратификаторов, обратилась ко мне с просьбой составить инструкцию для пользователя. Учитывая своеобразность (мягко говоря) аппарата, именуемого стратификатором, фирма хотела, чтобы инструкция была не образцом бюрократо-технического крючкотворства, а общедоступным сценарием, способным не только описать нечто, но и увлечь потенциального покупателя.

Я побывал на фирме, видел стратификатор в действии и составил Инструкцию, которую предлагаю вашему вниманию. Это не триллер, но представление о том, что такое стратификатор Лоренсона, вы получите, за это я ручаюсь.

* * *

ИНСТРУКЦИЯ

по использованию стратификатора Лоренсона

модель А-67/в, год 2028

фирма «Нефеш, Inc.»

(Петах-Тиква, п.я.78832)

ВВЕДЕНИЕ

Дорогой покупатель! Вы только что приобрели аппарат, который способен изменить твою жизнь. Поэтому, прежде чем начинать крутить ручки и нажимать на клавиши, внимательно прочитайте все, что хочет сказать тебе фирма-производитель. Прежде всего, ответь на простой вопрос: желаешь ли ты знать, кто вы на самом деле? Если вы твердо отвечаете «да», продолжайте чтение. Если сомневаетесь, отложите в сторону инструкцию, спрячьте в кладовую стратификатор и живите как жили.

Поскольку вы продолжаете читать эти строки, значит, вы ответил «да» на первый вопрос, и тогда мы зададим второй: религиозны ли вы? Если твердо отвечаете «да», отложите в сторону Инструкцию, спрячьте в кладовую стратификатор и живите как жили.

Поскольку вы все еще продолжаете чтение, значит, вы нерелигиозны и желаете знать о себе все. Что ж, фирма «Душа (Нефеш)» поздравляет вас с важным приобретением и полагает, что ваше желание не останется неудовлетворенным.

Текст Инструкции можно читать выборочно, но это приведет к тому, что на одном из этапов вы не сумеете понять, что с вами происходит. Поэтому фирма-производитель настоятельно советует изучить Инструкцию, не пропуская ни строчки, даже если будет казаться, что текст не имеет прямого отношения к процессу нажимания на кнопки.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — ИСТОРИЯ

ВИКТОР ЛОРЕНСОН (род. 1982) — изобретатель аппарата, именуемого стратификатором, родился в Баку (Азербайджан, в то время — СССР). В 2002 году репатриировался в Израиль, счастливо избежав мобилизации в Народную армию. Речь идет о последнем наступлении в Карабахе, когда на фронт посылали даже таких, как Лоренсон, с детства страдавший головными болями и язвой желудка. По образованию Лоренсон физик, за год до репатриации защитил кандидатскую диссертацию на тему «Высокоточные измерители аномально малых гравитационных потенциалов». В переводе на простой язык это означает, что Лоренсон изобрел очень точные и надежные весы. Только и всего. Знали бы уважаемые оппоненты, что именно намеревался измерять диссертант…

После репатриации В. Лоренсон приобрел большой опыт в качестве подсобного рабочего на стройке в Холоне. Но, будучи личностью целеустремленной, он продолжал работать над проблемой, которой заинтересовался еще в Баку. Речь идет о весе человеческой души. Если все в мире материально, и если душа способна существовать отдельно от тела, то она не может быть ничем иным, как электромагнитным волновым пакетом и, следовательно, должна обладать массой (весом). В то время уже проводились опыты по измерению веса души, покидающей тело в момент смерти. В прессе упоминались некие числа — то восемь граммов, то пятнадцать. Будучи физиком, Лоренсон понимал, что эти числа — плод воображения журналистов. Созданный им прибор (не стратификатор, до стратификатора было еще далеко) позволял измерять вес человеческого тела с точностью в половину микрограмма, и Лоренсон полагал, что даже и такой точности может оказаться недостаточно.

Кстати, если кому-то интересно: Лоренсон был и остался красивым мужчиной — высоким, смуглым, с огромными голубыми глазами. Женщины на него засматривались, а две так и вовсе вышли за него замуж. Не одновременно, конечно. Сначала — еще в Баку — была Марина. Ей понадобилось полгода, чтобы понять: женская душа интересует Виктора только как предмет физических измерений, а женское тело — как носитель женской души. Бывает. Довольно много мужчин интересуется женщинами меньше, чем работой. Просто случай с Виктором был нетипичен — такой красивый экземпляр… Вторую жену Лоренсона звали Рут, и была она коренной израильтянкой. Чтобы понять своего мужа, ей понадобилось две недели. Чтобы развестись — вероятно, не хватит жизни. Виктор развод не дал — из упрямства, надо полагать. Печальная история, но к созданию стратификатора имеет лишь косвенное отношение.

В 2019 году, работая в физической лаборатории Бар-Иланского университета, Лоренсон впервые в мире сумел разделить (стратифицировать) реинкарнации человека.

Чтобы понять принцип действия стратификатора, нужно знать следующее.

Во-первых, в отличие от предшественников, Лореенсон первым сумел измерить вес (а точнее говоря, массу) электромагнитного поля, в котором заключена каждая из инкарнаций. То, что обычно называют душой, есть на деле квантово запутанная сумма прожитых прежде жизней, и Лоренсону удалось отделить (произвести декогеренцию) их друг от друга.

Во-вторых, с каждой последующей реинкарнацией масса души, естественно, растет, ибо к уже прожитым жизням присоединяется новая.

В-третьих, оказалось, что электромагнитные коконы Лоренсона (так называется душа на языке строгой науки) не могут увеличивать свою массу до бесконечности. Иными словами, у человека не может быть бесконечного числа реинкарнаций. Примерно после пятидесятого воплощения начинаются нелинейные процессы, разрушающие целостность кокона, и душа «умирает», как бы растворяется в квантовом вакууме Вселенной. Души наши тоже смертны, и это обстоятельство, кстати, примирило самых ревностных материалистов с новейшими теориями реинкарнации. Вот уж действительно! Что больше всего, оказывается, отталкивало материалистов в религиозных догматах? Трудно поверить — вера в бессмертие!

Итак, 12 февраля 2019 года Лоренсон поставил свой эпохальный эксперимент по стратификации души. Все было предельно просто (точнее, вынужденно просто — о каких сложных экспериментах могла идти речь, если на все про все Министерство алии и интеграции выделило сто пять тысяч шекелей?). В больнице умирала от рака старая женщина, у которой не было родственников. Старушка была уже без сознания, когда ее подключили к аппаратуре Лоренсона. Врачи удивлялись: как этот физик намерен взвешивать тело (именно так и назывался эксперимент в официальных бумагах), если ничего похожего на весы в палате не было в помине? Впрочем, это детали.

Эксперимент начался в 11 часов 23 минуты. Старушка в это время наблюдала черный тоннель, свет в его конце — в общем, все, что положено при выходе из умирающего тела первого импульсного кокона, или, если по-простому — собственной старушечьей души. Масса воспарившего к потолку кокона была измерена, а сам кокон уловили электромагнитными щупами и заключили между полюсами электромагнита. Тут как раз началось отделение второго кокона — если по-простому, души предыдущей реинкарнации. Самое сложное заключалось в том, что нужно было точно уловить момент, когда первая душа (старушка) уже отошла, а следующая (это оказался граф Разумовский из-под Полтавы, XIX век) еще только начала покидать тело. Удалось! Граф был «пойман» и заключен в магнитную ловушку. Потом настал черед черной курицы — да, именно в ее теле жила подопытная старушенция две жизни назад. Курица умерла под ножом резника в белорусском местечке и была кошерной, что не могло не сказаться в последующих воплощениях — и граф, и старушка были людьми набожными, правда каждый в своем роде. Не думаю, что старушка, верившая в иудейского Бога, подала бы руку православному графу-антисемиту.

На то, чтобы уловить девять воплощений, понадобились всего четыре с половиной секунды. Рассказывать долго, а в реальности процесс отделения всех реинкарнаций происходит очень быстро. Немудрено, что никто до Лоренсона не сумел отделить реинкарнации друг от друга.

Чтобы стратификатор приобрел нынешние габариты и дизайн, понадобились годы. Желающие могут приобрести книгу Алона Сойфера «Миссия Лоренсона: изнутри и вокруг». Жизнь изобретателя описана там детально. На мой взгляд, даже более детально, чем это принято в приличном обществе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ — ОПИСАНИЕ

Стратификатор представляет собой плоскую коробочку (в некоторых модификациях — цилиндр), на внутренней стороне крышки расположен экран, а на дне — пульт, содержащий 78 клавиш (в последних вариантах использован сенсорный экран), с помощью которых можно выбрать желаемую программу стратификации.

Аппарат работает как от химических и солнечных элементов, создающих напряжение в 12 вольт, так и от сети переменного тока в 220/127 вольт. ВНИМАНИЕ! Проверь установленное напряжение — оно должно соответствовать напряжению в сети, иначе при включении возможны нелинейные эффекты. Пока не удалось сконструировать надежного прерывателя, и в течение долей микросекунды, прежде чем предохранитель отключит аппарат от сети, часть вашей реинкарнации способна отделиться, что в некоторых случаях приводит к необратимым последствиям. Например, Ниссим К. из Холона был невнимателен и включил стратификатор в сеть, не проверив указатель напряжения. За 18 микросекунд, прошедших до срабатывания предохранительного устройства, стратификатор успел выделить часть восьмой реинкарнации Ниссима К., которая оказалась личностью грабителя, жившего в Палестине в XVII веке. Поскольку была выделена лишь часть личности, занимавшаяся непосредственно убийствами (обычно — удушением жертвы), то в течение шести часов, до момента, когда Ниссим К. был подвергнут принудительной дестратификации, он успел совершить шесть нападений, причем одну из жертв едва удалось спасти. Разумеется, после обратного действия стратификатора, Ниссим К. пережил шок, узнав, что он вытворял (точнее, что вытворял его предок), и вынужден был пройти курс лечения. Поэтому фирма убедительно просит всех пользователей: ПЕРЕД ВКЛЮЧЕНИЕМ АППАРАТА ПРОВЕРЯЙТЕ ПРАВИЛЬНОСТЬ УСТАНОВКИ ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛЯ НАПРЯЖЕНИЯ!

Если вы успешно включили стратификатор, переведите его в режим анализа души, нажав зеленую клавишу в левом верхнем углу пульта (номер 1 на рисунке). В течение примерно одной-двух секунд (в зависимости от числа предыдущих жизней) стратификатор произведет темпоральный срез личности и представит на экране список реинкарнаций в обратном порядке времени. Обычно указываются следующие параметры: имя и фамилия, годы жизни (по еврейскому и европейскому календарям), место проживания, пол, национальность, основные черты характера (обычно — не более трех) и профессия.

На данном этапе недоразумения могут возникнуть по пункту «профессия», поскольку не всегда удается совместить реальную деятельность той или иной реинкарнации со списком, хранящимся в оперативной памяти аппарата. Например, Пинхас М. из Беэр-Шевы обнаружил в графе «профессия» своей реинкарнации, жившей в средневековой Испании XVI века, название «водитель троллейбуса». В то время, конечно, не было троллейбусов, равно как и прочих негужевых средств транспорта. Пинхас М., весьма заинтересованный, пожелал выделить именно эту свою ипостась. Оказалось, что в третьей по счету жизни он (точнее, испанец Карлос Монтес) трудился на ниве святой инквизиции. Труд заключался в том, что Пинхас-Карлос поставил на службу Господу собственное изобретение: подобие лейденской банки на колесах. Очень изящная штука — привязывают еретика к клеммам с помощью медной проволоки и начинают крутить ручку. Возникающий ток доставляет еретику массу неприятных ощущений, которые заставляют его бегать по двору тюрьмы, где проводится экзекуция. Экзекутор же переключает клеммы и катается, как на троллейбусе — чем быстрее бегает еретик, тем более сильный ток он вырабатывает. Надо сказать, что Карлос Монтес изобрел электрогенератор на сотню лет раньше, чем написано в истории физики. Да и принцип положительной обратной связи — тоже не простая идея. Талантлив был, ничего не скажешь. Но зачем было пытать именно евреев? Пинхас М. (в нынешней жизни, разумеется), будучи евреем, да еще выходцем из Марокко, не мог примириться с тем, что сам же, оказывается, и изгонял своих предков в памятном 1492 году. Следствие: полгода лечения в психиатрической клинике.

ВНИМАНИЕ! Если при тестировании хотя бы один из параметров оказался непонятен, прекратите пользование стратификатором и обратитесь к настоящей Инструкции, либо позвоните на фирму по фону 07—111777000. Лучше задать лишний вопрос, чем рисковать здоровьем. Господин Алон В. из Иерусалима, например, обнаружил в графе «время жизни» своей пятой инкарнации такие числа «1818–1789». Поскольку личность не может умереть прежде, чем родиться, Алон В. решил, что стратификатор неисправен, и позвонил на фирму с целью выразить свое недовольство качеством изделия. Прибывший немедленно техник обнаружил, что аппарат в полном порядке, и предположил ошибку в системном программировании. Лишь после тщательного исследования в стационарных условиях удалось выяснить, что имел место довольно редкий случай: Алон В. в своей пятой инкарнации действительно умер на 29 лет раньше, чем родился. Произошло это так. Как известно, личность определяется, прежде всего, наличием электромагнитного кокона — души. Жизнь, лишенная души, вообще говоря, не может считаться инкарнацией. Что касается Алона В., то его душа сформировалась, как это чаще всего и происходит, на восьмом месяце беременности матери, но через две недели будущая мать испытала сильнейшее потрясение, когда ей сообщили о гибели мужа. Результатом стали преждевременные роды, в процессе которых младенец умер раньше, чем был извлечен из чрева. Душа его отошла, но тело продолжало существовать. Родившееся существо находилось в состоянии комы (естественно, без души-то!), и бедная мать поддерживала в нем то, что называла жизнью, в течение 29 лет! Существо даже нельзя было назвать идиотом — скорее животным. Однако оно испытывало глубокую привязанность (чисто животную) к матери, и когда в 1818 году мать умерла, у существа произошел шок, в результате которого душа, покинувшая тело до рождения, вернулась из состояния стасиса. Именно 1818 год и следует считать годом рождения Алона В. в пятой инкарнации. Прожил Алон В. в этой реинкарнации до 1831 года, а в момент, когда жизнедеятельность тела прекратилась в результате перелома основания черепа, душа не вернулась в состояние стасиса, а немедленно перешла к следующей инкарнации, в которой Алон В. был женой министра иностранных дел Боливии. Если бы он не впал в панику, обнаружив даты «1818–1789», то его ждало бы еще большее потрясение, когда для своей шестой инкарнации он, естественно, вовсе не нашел бы даты рождения, а лишь год смерти «— 1892».

Что ж, такое случается, и потому фирма настоятельно РЕКОМЕНДУЕТ прекратить пользование стратификатором, если во время анализа реинкарнаций какой-либо из параметров покажется странным или неуместным.

Если тестирование прошло благополучно, можно перейти непосредственно к процессу стратификации. Перед этим, однако, НАБЕРИТЕ СВОЙ ЛИЧНЫЙ КОД С ПОМОЩЬЮ ЦИФРОВЫХ И БУКВЕННЫХ КЛАВИШ. Это гарантирует автоматические возвращение в свою нынешнюю инкарнацию в случае, если произойдет сбой в программе. Личный код вводится в память стратификатора при покупке аппарата, что гарантирует невозможность использования его посторонними лицами.

Кроме описанных выше, на панели стратификатора расположены также следующие клавиши: начало набора реинкарнационной программы (клавиша 7), запуск программы (клавиша 8), запуск модулятора (клавиша 9), отбор программы модуляционных сочетаний (клавиши 10–21), запись сочетания в память (клавиша 22), выбор эпохи реинкарнации (клавиши 23–25), выбор программы возвращения (клавиши 26–31). Кроме того, 18 клавиш содержат специальные программные переходы, рассчитанные на профессиональных пользователей (экстрасенсов, историков, психиатров и т. д.). Клавиши эти блокированы, и в обычном варианте (модель А-67/в) для использования не предназначены.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ — ИСПОЛЬЗОВАНИЕ

Итак, вы определили число своих инкарнаций, эпохи предыдущих жизней, знаете, кем был прежде. Теперь можно приступить к стратификации души.

ВНИМАНИЕ! Во время процесса стратификации душа (или избранная часть ее) покидает тело в форме энергетического кокона. Это означает, что тело переходит в состояние клинической смерти, ограниченное во времени 30 минутами. За это время процесс стратификации должен быть полностью завершен, в противном случае аппарат автоматически отключается, душа возвращается в тело, и предложенная для стратификации программа записывается в память аппарата как запрещенная к употреблению.

Наберите на пульте программу стратификации с помощью клавиш 7, 23–31. Например, если вы прожили шесть жизней и желаете ознакомиться с четвертой из них, то должны набрать индекс 4, год перехода (находящийся на любом временном отрезке, ограниченном годами рождения и смерти в четвертой инкарнации) и программу возвращения (рекомендуется набор сочетания 1–2 — 7–2 — 1, что означает автоматический возврат в случае накопления отрицательных эмоций).

Садитесь в удобное кресло или ложитесь на мягкую поверхность (диван), после чего надавите на клавишу 8. Процесс пошел.

Ниже приведены два реальных примера отбора и использования программы. Желающие более подробно ознакомиться с примерами могут воспользоваться программой User Manual Extended, которую фирма поставляет в наборе со Стратификатором.

ПРИМЕР 1. Господин Барух Ш. из Бат-Яма прожил три жизни, прежде чем родился в Израиле в 1969 году в семье хозяина фалафельной. После смерти отца стал хозяином заведения и расширил дело, приобретя еще две фалафельных. Купив стратификатор, выяснил, что в прошлых жизнях был последовательно неандертальским охотником в Северной Африке, рабыней на перуанской гасиенде и солдатом армии Гарибальди. Барух Ш. не пожелал иметь ничего общего с первыми своими инкарнациями, возложив на них ответственность за свой вспыльчивый характер и малые способности к учебе. С помощью стратификатора он выделил личность гарибальдийского солдата Лючано Коррадо и произвел манипуляции обмена.

После окончания сеанса Барух Ш. (точнее — Лючано Коррадо) немедленно прогнал из дома жену, с которой прожил пятнадцать лет и нажил столько же детей, обвинив ее в супружеской неверности. В сущности, он был прав, поскольку жена Коррадо, Анита, изменяла ему все те годы, что он провел в армии Гарибальди.

Затем Лючано Коррадо (в теле Баруха Ш.) повесил на каждой из своих фалафельных плакат «Арабам и австриякам — смерть!» Хотя современная Австрия не несет, конечно, ответственности за террористов ХАМАСа, некоторую историческую логику можно усмотреть и в этом поступке. Через неделю Коррадо объявил набор в Освободительную армию Израиля, потратил на вооружение весь свой капитал, с таким трудом накопленный и скрытый от налогового управления, назначил себя главнокомандующим и, встав во главе (армия насчитывала 18 человек, в основном — постоянных покупателей Баруха Ш.), отправился изгонять палестинцев из Шхема, Хеврона и Иерихо.

Патруль ЦАХАЛа остановил героев вблизи от границы государства Палестина (в десяти километрах к востоку от Раананы) и потребовал сложить оружие. С криками «Смерть коллаборационистам!» армия Коррадо открыла огонь на поражение. В результате — пятеро раненых с обеих сторон. Коррадо был взят в плен и после решения окружного суда Тель-Авива насильственно подвергнут дестратификации.

Вернувшись в себя, Барух Ш. заявил, что с интересом следил за развитием событий «из глубины души» и уверен, что его предыдущее «я» куда правильнее оценивает политическую ситуацию, нежели правящая партия во главе с Хаимом Визелем, верным последователем дела Рабина. В настоящее время Барух Ш. продал свои торговые точки и на вырученные деньги (после уплаты налогов и долгов) основал новую партию «Евреи — за свободу Израиля и Италии».

ПРИМЕР 2. Госпожа Илана И., жена молодого бизнесмена, 24 лет, образование высшее (факультет лингвистики Еврейского университета). Приобрела стратификатор, по ее словам, от скуки, поскольку супруг очень занят, а заводить любовника она не захотела. Выяснила, что ее душа содержит одиннадцать предыдущих жизней. Наиболее интересными показались ей пятая, седьмая и десятая инкарнации, в которых она была, соответственно, куртизанкой (Марсель, середина XVIII века), моэлем (Бердичев, XIX век) и большой, красивой сиамской кошкой (Дели, сороковые годы ХХ века). Илана И. долго раздумывала, какое «я» выудить из подсознания и, вероятно, так и не решилась бы нажать на заветную клавишу номер восемь. Помог случай. Илана И. находилась дома одна и, как обычно, рассматривала на экране стратификатора собственное изображение в разных инкарнациях. Куртизанка Адель была очень красива, но ее волосы оставляли желать лучшего. Моэль к старости страдал подагрой, что сделало его похожим на обросший бородой вопросительный знак. Кошечка Фифи была самым милым существом, какое только видела Илана И., и ей льстило, что столь изумительным созданием природы была на самом деле она сама.

Она уже начала склоняться именно к этому выбору, когда услышала шаги на кухне. Поскольку Илана И. находилась в это время в гостиной и точно знала, что мужа нет дома, она сделала естественный (и совершенно правильный, как потом оказалось) вывод о том, что в квартиру проник грабитель. Будучи слабой женщиной, Илана И. смертельно перепугалась и непроизвольно надавила на клавишу номер восемь. Процесс пошел.

Хорошо (впрочем, это зависит от точки зрения), что стратификация и обмен завершились менее чем за минуту. Когда грабитель вошел в гостиную, он обнаружил в кресле красивую женщину, смотревшую на него пристальным притягивающим взглядом. Грабитель оценил взгляд однозначно и, раскрыв объятия, с криком «ты моя сладкая!» ринулся на приступ.

Если бы Илана И. вернулась к пятой инкарнации (куртизанка Адель), все могло бы закончиться к взаимному удовольствию. Если бы результатом процесса стало возвращение сиамской кошечки (инкарнация номер десять), результат борьбы был бы весьма сомнителен.

Но случайное нажатие клавиши привело в действие седьмую программу, а бердичевский моэль был мужчиной решительным и, к тому же, большим специалистом в своей области. Он совершил обряд обрезания с помощью отобранного у незваного гостя кухонного ножа. Грабитель, однако, был обрезан на восьмой день своей жизни, чего моэль в пылу сражения учесть не мог. Когда полиция прибыла на место происшествия (грабитель визжал так, что слышно было в полицейском участке, обошлось без официального вызова), в квартире были обнаружены:

а) истошно голосивший мужчина со спущенными шортами,

б) хозяйка квартиры, тщательно вытиравшая нож туалетной бумагой, и

в) отрезок мужского детородного органа длиной 3,5 см, хозяйке явно не принадлежавший.

Моэль, кстати, не изъявлял желания возвращаться в состояние энергетического кокона, и явившийся к шапошному разбору хозяин вынужден был просить помощи у тех же полицейских, поскольку смертельно боялся остаться с женой-моэлем наедине, учитывая только что произошедшее событие. Ситуация, достойная Фрейда: находясь в седьмой инкарнации, Илана И. могла лишить себя радостей супружества, и кого бы ей пришлось обвинять после возвращения? Человек — существо противоречивое.

ВНИМАНИЕ! Если в процессе стратификации вы вернулись в инкарнацию, противоречащую вашей нынешней сущности (стали, например, животным, или из мужчины превратились в женщину), настоятельно рекомендуем прежде, чем предпринимать какие-либо действия, потратить час-другой на ознакомление с собственным телом. Впрочем, если в вызванной инкарнации вы окажетесь змеей или, скажем, крокодилом, никакие рекомендации фирмы не помогут. На этот случай в стратификаторе предусмотрен автоматический возврат, который включается, когда эмоциональная энергетическая интенсивность превышает установленный предел.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ — ОСОБЫЕ СЛУЧАИ

С помощью клавиш 9 — 22 может быть запущена специальная реинкарнационная программа, называемая «модуляцией сущностей». Программа предназначена для профессиональной работы и рассчитана, в основном, на экстрасенсов и психотерапевтов. По этой причине личный код, набираемый перед просмотром инкарнаций, не способен запустить программу модуляции. Для получения дополнительного кода необходимо пройти специальные курсы, проводимые под эгидой фирмы-поставщика. Стоимость курса 12 тысяч шекелей, запись по фону 03—1113234666.

Если вы уже прошел соответствующий курс и обладаете дипломом профессионального реинкарнатора, наберите желаемое сочетание с помощью клавиш 10–21 и запустите программу с помощью клавиши 9, предварительно введя дополнительный личный код. Процедура выбора программы изучается на курсах.

Модуляционная программа отличается от обычной тем, что позволяет различным инкарнациям одной личности взаимодействовать друг с другом. Самое простое — это перенесение качеств. Скажем, если в нынешней жизни вы человек излишне скромный, а в одной из прошлых были невероятным хвастуном, то с помощью данной программы сможете обменяться лишь этими чертами характера, не затрагивая остальные. Более сложная ситуация — не простой обмен, а взаимодействие индивидуумов. Скажем, решая какую-то свою жизненную проблему, вы можете призвать в советчики все свои предыдущие сущности. Естественно, это очень тонкий процесс, поскольку приходится выделять электромагнитные коконы не целиком, а послойно, сохраняя при этом их индивидуальные особенности.

До изобретения стратификатора лишь очень немногие экстрасенсы могли общаться непосредственно со своими предыдущими инкарнациями. В качестве примера можно привести известного в Израиле парапсихолога Авраама Н. из Хадеры. Авраам Н. репатриировался из России в начале XXI века в почтенном уже возрасте. С детства он слышал голоса, каких не слышал никто. Голоса советовали ему, как поступать в тех или иных обстоятельствах. Несколько раз голоса спасали ему жизнь, предупреждая об опасности. Став взрослым и изучив всю доступную ему литературу по парапсихологии, Авраам Н. пришел к выводу, что слышит голоса своих прежних сущностей. С одной из них у него установились очень доверительные отношения — это был ненецкий шаман, живший в середине XII века. Обладая чувствительной нервной организацией, шаман научился выходить в единое энергоинформационное пространство Земли (ноосферу) и черпать оттуда информацию о любых событиях прошлого, настоящего и будущего. В том числе и будущего Авраама Н., о чем и сообщал ему незамедлительно. В 1992 году он предупредил Авраама Н., например, что ему не следует садиться в поезд «Москва — Баку», потому что на перегоне Грозный — Махачкала произойдет взрыв именно в том вагоне, куда Авраам Н. приобрел билет. Были и другие случаи.

Авраам Н. приобрел одну из первых модификаций стратификатора, в результате чего сумел не только общаться напрямую со всеми своими предыдущими сущностями, но и устраивал нечто вроде конференций, на которых двадцать три личности обменивались впечатлениями, воспоминаниями и рекомендациями.

Разумеется, даже профессионал должен быть весьма осторожен при пользовании программами модуляции. Достаточно одного примера.

Офра Е. из Кфар-Сабы, астропсихолог, воспользовавшись возможностями модуляционной системы, решила изменить некоторые свойства своего характера. Она прожила двадцать жизней, причем лишь в двух была женщиной. Четырнадцать жизней она прожила мужчиной, а в оставшихся четырех была страусом, бегемотом, лошадью и тираннозавром рекс. Кстати, это единственный случай, когда в числе инкарнаций обнаружен представитель динозавров, обычно считается, что эти древние рептилии не обладали даже отдаленным подобием души. Офра Е., член Ассоциации парапсихологов Израиля, изучила полный курс программы модуляции, после чего, пообщавшись с несколькими инкарнациями на вербальном уровне, решила, как она выразилась, стать «настоящей женщиной». С этой целью она воспользовалась целеустремленностью (инкарнация 17, Дина Верник, начало ХХ века), широтой души (16, Ральф Оллсон, XIX век), верностью (14, Огюст Дюваль, XVIII век), любвеобильностью (безымянная бегемотиха, XV век) и так далее, взяв понемногу из семнадцати своих прежних жизней (с тираннозавром она дел иметь не пожелала). Этот набор параметров — мечта любой женщины. Однако, думая об идеале, не следует забывать о таком ничтожном пустяке, как интерференция энергоинформационных полей.

По гороскопу Офра Е. была Близнецами, то есть обладала непостоянным характером (чему свидетели четыре ее бывших мужа). Будучи астропсихологом, она должна была учесть это обстоятельство. Но разве женщина в своем стремлении к совершенству прислушивается к чьим-то советам, даже своим собственным? Выделенные послойно энергококоны породили эффект, который получил название «синдром Офры». Став идеальной женщиной, Офра Е. пожелала иметь идеального мужчину — президента Израиля Наума Штарка. И начала добиваться этого с целеустремленностью Дины Верник, любвеобильностью безымянной бегемотихи, широтой души Ральфа Оллсона, утверждая, что будет навеки верной (как Огюст Дюваль). Осада президентского дворца (реинкарнация 8, рыцарь Пасман, XIII век) с использованием всех приемов восточных единоборств (реинкарнация 10, самурай Якагава, XVI век) привела к гибели трех полицейских. И это еще были цветочки, потому что структура взаимодействия оказалась слишком сложной и привела к тому, что в компанию затесались такие параметры как презрение к чужой жизни (реинкарнация 4, патриций Оний, Рим времен Нерона) и гиперсексуальность монахини Терезы (реинкарнация 7, Испания, XII век). Следствие — двое охранников президентского дворца погибли в результате изнасилования.

Офру Е. со всеми ее инкарнациями почти удалось перехватить на пороге спальни Президента, но (о, эта интерференция!) неожиданно дал о себе знать тираннозавр рекс, а точнее — его неимоверная физическая сила. К сожалению, я не могу описать достоверно финал этой истории, поскольку все, что происходило после проникновения Офры Е. в спальню Президента, не стало достоянием прессы. Сама же Офра Е., после того, как ее стратификатор переключился на программу возвращения, решительно не желает рассказывать о своей попытке стать госпожой Президентшей.

ВНИМАНИЕ! Каждый пользователь должен помнить о том, что в процессе работы стратификатор не может быть ни остановлен, ни переведен на другую программу. Он может лишь автоматически переключиться на возвращение в случае необходимости. Это сделано в целях безопасности, поскольку любое вмешательство в тонкий процесс разделения и перетасовки инкарнаций смертельно опасен!

Кстати, в первых моделях стратификатора подобного предохранителя не было. Результатом стала драматическая история с Фирой К. из Ашкелона. Женщина средних лет, обладавшая определенными парапсихологическими способностями, она решила сделать мужу приятный сюрприз, изменив кое-какие черты характера, которые были ему не по душе. Ей это удалось, но беда в том, что новые качества Фиры К. не понравились ее супругу еще больше. Не будучи специалистом в области теории реинкарнаций, он попросту отключил аппарат от сети, воображая, что это вернет супругу в «нормальное» состояние. В результате женщину пришлось госпитализировать, поскольку ее нынешняя личность (поверхность энергококона) полностью разрушилась, а качества, которые она успела впитать из прошлых инкарнаций, не будучи сдерживаемы поверхностным натяжением, вступили в жестокий конфликт. Результат — шизофрения в стадии, не поддающейся лечению.

Фирма-производитель надеется, что, внимательно изучив Инструкцию, покупатель окажется способен воспользоваться замечательными возможностями, предоставляемыми стратификатором Лоренсона, модель А-67/в. Желаем приятно провести время!

* * *

ВНИМАНИЕ! Хотя последние модели стратификатора снабжены всеми возможными предохранительными устройствами, и повторение описанных выше случаев крайне маловероятно, нужно помнить, что это не может быть исключено полностью. Если в результате обмена сущностями в тело вселился предок из прошлых веков и обратный обмен по каким-то причинам оказался невозможен, фирма рекомендует пользоваться смесителем времени (изобретатель, кстати, тот же В. Лоренсон). Первые модели этого аппарата выпущены на израильский рынок, их можно приобрести по умеренной цене (от 35 до 119 тысяч долларов).

СМЕСИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ позволяет, в частности, вернуться в эпоху, к которой принадлежала предшествовавшая инкарнация. Если в одной из предыдущих жизней ты был, например, императором Николаем II, мадам Помпадур или даже самим Казановой, почему бы вам, воспользовавшись возможностью, не отправиться в прошлое, чтобы еще раз прожить замечательно интересную жизнь? СМЕСИТЕЛЬ — ваш шанс заново прожить все свои инкарнации.

Единственное исключение — во времена динозавров вы не попадете, нынешняя модель Смесителя времени еще не обладает нужной мощностью. Но разве вам очень хочется заново прожить жизнь в образе самки динозавра?

ПРИМЕЧАНИЕ: в ближайшие месяцы поступит в продажу СМЕСИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ модели ХБ-56б/у, способный выполнить и это желание. Фирма всегда удовлетворяет запросы потребителя! Первые десять покупателей получат подарок — дезодорант «Максим», уменьшающий зловоние, свойственное обитателям Юрского и Мезозойского периодов.

Глава 10 ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ ВПЕРЕД

Внимание! Не вскрывать стратификатор Лоренсона самостоятельно! В случае появления посторонних шумов или постукиваний — связаться с ближайшим пунктом обслуживания и вызвать мастера!

Надо полагать, каждый, кто приобрел последнюю модель стратификатора Лоренсона JSW-23а, читал это предупреждение, написанное на двенадцати языках на передней панели аппарата. Странная психология у покупателя. Все читали, но мало кто этой инструкции следовал.

Возможно, виноваты женщины. Как это обычно бывает? «Дорогой, что-то наш стратификатор начал немного шуметь, а я как раз хотела побывать в прошлой инкарнации, ну, ты знаешь, когда я была маршалом Мюратом». «Дорогая, я немедленно вызову мастера». «Дорогой, ты мужчина, неужели сам не справишься с такой мелочью? Там, наверно, нужно подвинтить пару шурупов, и все будет о'кей». «Сейчас, дорогая»…

И все. Кожух вскрыт, шурупы подвинчены, и, что самое интересное, шум действительно исчезает. А час или два спустя муж в состоянии шока звонит на станцию обслуживания, в полицию, скорую помощь и чуть ли не в пожарную команду, и кричит, и просит, и требует… А что могут сделать дипломированные техники? Еще раз показать пострадавшему надпись на передней панели?

Фирма-распространитель решила снабдить стратификатор Лоренсона еще одной письменной инструкцией и вновь обратилась ко мне с просьбой написать текст, если не увлекательный, то хотя бы удобочитаемый. Мне заплатили, я написал, вы читаете. И все дела.

Как известно, стратификаторы Лоренсона предназначены для общения пользователя с его предшествовавшими инкарнациями. Управление аппаратом в модели JSW-23a предельно упрощено. Не нужно, как было раньше, прикреплять медицинские датчики, поскольку многие покупатели жаловались на неудобства.

Аппарат ставится на стол, подключается к сети переменного тока 220/127 вольт (проверьте напряжение!), после чего пользователь садится перед излучателем, похожим на антенну (ошибиться невозможно), и нажимает кнопку «пуск». Больше ничего делать не нужно — аппарат сам снимет вашу энцефалограмму, определит число и типы предыдущих инкарнаций, выведет список на экран и подскажет, какая именно инкарнация наиболее подходит для вашего нынешнего эмоционального состояния. Аппарат сам выключится, если ваше пребывание в предыдущей инкарнации затянется больше программированного времени и (или) возникнет потенциальная угроза вашему здоровью. Все совершенно безопасно.

За три года фирма-распространитель получила множество благодарственных писем от покупателей стратификатора. Многим мужчинам нравится примерять на себя ту свою жизнь, в которой они были смелы, отважны, сильны и бессовестны. Последнее качество может показаться неуместным, но, тем не менее, статистика показывает, что это так и есть.

Наиболее под указанное определение подходит неандерталец. Странно, что и женщины в восторге — им нравятся дальние инкарнации своих мужей и приятелей, а в мои обязанности не входит обсуждать этот феномен с психологической точки зрения.

Интересно, что сами женщины, как показало социологическое исследование рынка, тоже предпочитают дальние реинкарнации ближним. Сентиментальные барышни XIX века не котируются, в моде амазонки (если их удается обнаружить среди своих прошлых жизней) или, на худой конец, сильные женщины позднего матриархата.

Представьте семью, где муж решил побыть в инкарнации неандертальца, а жена стала амазонкой. Были случаи, кстати, когда, войдя в образ, женщины пытались отрезать себе правую грудь, чтобы было удобнее целиться из лука. Хорошо, что муж, даже будучи неандертальцем, понимал, что две женских груди выглядят эстетичней одной. Отмечен единственный случай, когда женщине удалось провести эту операцию — я имею в виду известное происшествие с Полиной А. Но это нетипичный случай, поскольку Полина действительно стала великим стрелком из лука, убила (одной стрелой!) трех палестинских террористов, а затем заняла первое место на чемпионате мира по стрельбе из лука по живым мишеням.

А теперь — несколько слов о причине шума или постукиваний внутри аппарата, которые так раздражают женщин.

Господа! Шумы возникают в том и только в том случае, если среди ваших предыдущих инкарнаций встречались психологически несовместимые случаи. Например, во время одного из воплощений вы были степным волком, а во время другого — овцой из большой отары. Или — полицейским и убийцей. Всякое бывало. Аппарат начинает работать в форсированном режиме, отсюда и шумы. А постукивания — из-за того, что ваши предыдущие инкарнации начинают выяснять отношения между собой. Пока вас не втягивают в свару — не обращайте внимания!

К сожалению, этого правила не придерживается большая часть пользователей. Хорошо, если вызывают мастера, который объясняет ситуацию, а иногда даже позволяет понаблюдать за схваткой. Есть, однако, пользователи, которые начинают «чинить» аппарат. С них-то все и началось.

Первым под крышку полез с отверткой в руке Хаим Ш., житель Кирьят-Малахи. В принципе, его можно понять: если жена каждый день говорит, что руки у тебя подобны бревнам, и что ты даже не знаешь, с какой стороны взяться за розетку, и что в аппарате будет стучать, пока он не взорвется, и что вызов мастера обойдется в сотню шекелей, и что она сама вскроет аппарат, если муж у нее не может справиться с этой единственной супружеской обязанностью…

Муж, естественно, впадает в состояние благородного гнева, откручивает восемь болтиков дрожащими от возмущения руками, снимает панель и обнаруживает микросхему, в которой нечему шуметь и в которой ничего нельзя изменить. Кроме одного: можно поменять местами два проводка. Что мужчина и делаешь под пристальным взглядом жены.

Именно так поступил Хаим Ш., нарушив инструкцию по пользованию стратификатором. К сожалению, даже фирма-изготовитель не могла предсказать то, что произошло. Никому в голову не могло прийти, что найдется идиот, который станет менять клеммы.

Поменяв местами проводки, Хаим Ш. с видом победителя ввинтил на место болтики, потеряв всего один.

— Ну-ка дай, — сказала Двора, жена Хаима Ш., — я хочу до ужина побывать в пятом своем воплощении. Хоть человеком себя почувствую, а не рабочей лошадью.

Для сведения: в пятой инкарнации Двора Ш. была дрессированным тигром в цирке Барнума.

Женщина включила аппарат, а муж поплелся на кухню поискать в холодильнике остатки еды. Минуту спустя он услышал леденящий душу вопль. Две тарелки с салатами, которые он выронил из рук, разбились, Хаим Ш. поскользнулся и растянулся на полу. Этим объясняется тот факт, что он ворвался в гостиную слишком поздно. Двора Ш. доедала крышку стола, отрывая от нее полоски древесины. Ножки она, видимо, съела в первую очередь. Хаим Ш. застыл на пороге, а Двора, проглотив последний кусок и выплюнув болт, крепивший ножку к столешнице, сказала:

— Хороша жрачка. Теперь попить.

И направила взгляд холодных серых глаз на мужа. Бедному Хаиму Ш. почему-то пришло в голову, что Двора стала вампиром и сейчас начнет пить его кровь. Вот к чему приводит растерянность — уж он-то знал, что никаких вампиров в числе предыдущих инкарнаций его жены в помине не было. Тигр — да, но он был дрессированный и крови не пил.

Между тем Двора оттолкнула помертвевшего от ужаса супруга и направилась на кухню. Видимо, там не оказалось ничего, чем она могла утолить жажду, хотя оба крана — горячий и холодный — были открыты, и вода текла под большим напором: Хаим собирался мыть посуду. К счастью (и не только для Хаима Ш.), стратификатор автоматически отключился, поскольку Двора не запрограммировала время возвращения.

Не думаю, что этот случай можно считать классическим. Двора, к сожалению, не смогла описать ничего, кроме ощущения голода. Есть дерево она, по ее словам, научилась в детстве, а пить она собиралась бензин — он лучше всего утолял жажду. Даже Хаим Ш., будучи человеком недалекого ума, понимал, что не существовало на Земле существ, которые питались бы древесиной, запивая ее бензином с октановым числом 96.

Пока Двора приходила в себя, он догадался все же вызвать мастера. Мастер увидел перепутанные провода и вызвал дежурного психолога. Дежурный психолог проверил все инкарнации Дворы и не обнаружил ни одной, которая могла бы есть древесину. Тогда он сделал ошибочный вывод, что произошло наложение инкарнаций. Как по-вашему, можно ли, сложив дрессированного тигра, русского политзаключенного времен Большой чистки, индусского брамина, опоссума, японскую гейшу и, кажется, кильку атлантическую (слава Богу, что не в томатном соусе!), создать воплощение, получающее удовольствие от поедания крашенной древесины?

Правильный вывод сделан был на следующий день в отделе перспективных разработок фирмы «Лоренсон, Inc.». Перемена контактов привела к тому, что Двора Ш. воплотилась не в прошлую свою инкарнацию, а в одну из будущих.

Слухи разносятся со сверхсветовой скоростью — это известно всем. Не прошло и дня после истории с Дворой Ш., а обращения в местные отделения фирмы-распространителя приняли характер повального бедствия. Я сам знаком с человеком, который полез под кожух стратификатора, даже не дослушав родственника, позвонившего и сообщившего, что аппарат способен информировать о результатах будущих тиражей в лотерею. Именно этот аспект оказался для людей привлекательнее всего — узнать, что будет происходить в двадцать третьем веке. Или в тридцать шестом. А о том, какую за это придется платить цену, никто не думал.

Кстати, знакомый, которого я упомянул, переключив контакты, выяснил, что в числе его будущих инкарнаций значатся:

— пилот-камикадзе, который в 2239 году пожертвует собой во время войны между Марсианской Гвианой и Даргубальской протохиреей,

— кошка-муцис обыкновенная с планеты Корзумак,

— помощница консула Израиля в Британском представительстве на Тринадцатом спутнике Юпитера с полным набором сексуальных обязанностей,

— сосна класса «Ракета-фри», принадлежащая киббуцу Дгания-заин,

— и еще около сотни личностей, упомнить которые невозможно, поскольку мой знакомый немедленно воплотился в сосну просто для того, чтобы узнать, какой душой может обладать эта порода деревьев.

Он не прогадал. В будущем своем воплощении (XXIX век!) он обладал способностью летать, проникать сквозь скалы, но, главное, телепатически изменять результат любых случайных событий. Единственным недостатком была необходимость пускать корни каждый раз после очередного перелета, поскольку таким уж был способ питания — дерево, все-таки.

Он стал богачом. Редкий, кстати, случай. Летая под облаками, он изучал ставки тотализаторов (народ ставил на прирученных осьминогов, этот вид развлечения намного опередил пресловутые скачки) и в критический момент выставлял один к сотне, срывая потрясающий куш. Вот что удивительно: возвращаясь XXI век, мой знакомый в течение получаса сохранял эту свою способность, и тут же, пока продолжалась релаксация, использовал ее для угадывания цифр в лотерею. Пользовался он своей способностью умело, и его застукали только после того, как он выиграл семнадцать миллионов, заполнив четыре одинаковых билета.

Фирма-изготовитель приняла меры — в последней модификации стратификатора нет проводочков, которые можно было бы поменять местами. Но, господа, вопрос принципа! Народный умелец справится и без проводочков. Поэтому фирма и обратилась ко мне.

— Павел, — сказал Президент Тель-Авивского отделения, — либо ты популярно объяснишь людям, чего им не следует делать, либо нам придется привлечь к суду каждого, кто незаконно использовал стратификатор для воплощения в будущие инкарнации.

Объяснить! Хорошее дело! Каждый, кто взламывал кожух стратификатора, и без того понимал, что это опасно. Ведь о случае с Дворой Ш. знали все. О том, что стало с Ицхаком Л., тоже всем известно. Но учатся люди только на своих ошибках — чужие не в счет.

Кстати, если вернуться к Ицхаку Л., то он мог бы и выжить, если бы не стал программировать стратификатор. Разве кто-то заставлял его вводить в прибор программу не прерывать реинкарнацию в течение трех часов? Ицхак Л., тридцати двух лет, женатый, отец шести детей, владелец ресторанчика на Алленби, услышав о случае с Дворой Ш., захотел узнать, что произойдет с ним и его потомками. Благое намерение. Но нужно же понимать, что следующее воплощение может не иметь к тебе-нынешнему ни малейшего отношения! Так и получилось. Включив прибор и задав жесткую программу невозвращения, Ицхак Л. стал четырьмя личностями сразу.

Разве это трудно было предвидеть? Население Земли быстро растет. Еще век назад число людей было втрое меньше, чем сейчас. Лет через двести нас вообще будет сотня миллиардов. То же самое — с животными. А если учесть еще и растения (угораздило же моего знакомого стать сосной!), то ситуация станет катастрофической. Если сегодня на Земле существуют, скажем, триста миллиардов душ, а через два века число душ достигнет триллиона, то нынешних душ на всех не хватит. Откуда взять новые? Это вопрос вовсе не теологический и не философский, а сугубо практический. Новые воплощения возникают из старых, и больше их взять неоткуда. И потому лет через двести каждому из нас, нынешних, придется одновременно существовать в нескольких телах — чтобы заполнить открывшиеся вакансии. Я, допустим, смогу думать за двоих, если второй будет женщина без особых претензий. Но Ицхак Л., в том воплощении, куда он сам себя по дурости сфокусировал, оказался одновременно в телах:

1. адмирала галактической эскадры Норилиса Румалиса,

2. королевы Марсианского Сырта Алены XIV,

3. десятиметрового крокодила в озере Виктория,

4. гениального физика Ивана Ступергаса.

И все это, заметьте, между ХХII и XXV веками.

Владелец ресторана на Алленби — личность, безусловно, незаурядная (Ицхак Л. утверждал, что в 2019 году у него обедал сам Марадона, постаревший и обрюзгший), но не настолько, чтобы вести в бой галактическую эскадру, одновременно решая за Ивана Ступергаса проблемы триманоидной галеострихии. Натурально, Ицхак Л. свихнулся на второй минуте сеанса. Любой непрограммированный стратификатор тут же отключился бы, но Ицхак Л. не хотел расставаться с будущим так быстро и бесславно. И прибор продолжал работать.

Самое интересное, что жена и шестеро детей (включая Егудит, которой в тот день исполнился годик) следили за изменениями, происходившими с отцом, и ничего не могли сделать. Крокодил в образе Ицхака Л. начал было искать пульт включения стереовизора (читатель, надеюсь, понимает, что крокодил будущего — не тварь подколодная, но разумное существо, хоть и непрезентабельного вида), а в это время адмирал Румалис дал команду «оверкиль», и все его шестнадцать с половиной рейдеров повернулись дюзами к врагу, Алене XIV в это же время втемяшилось заняться любовью со своим неофициальным любовником, марсианским жабом Ыруком, а что до Ивана Ступергаса, то он, решая в уме уравнение непрерывности для шестизарядной Вселенной, зациклился на простеньком интеграле. В результате господин Ицхак Л., двигаясь по комнате на руках (адмирал Румалис), схватил пальцами босой левой ноги пульт управления стратификатором (крокодил из озера Виктория), набрал на нем немыслимую комбинацию цифр (Иван Ступергас), после чего вышвырнул пульт с десятого этажа (так поступила Алена XIV с любовником-жабом после свершения интимного акта). Стратификатор, естественно, сделал то, что сделал бы на его месте любой прибор, пошедший вразнос: взвыл и соединил в личности Ицхака Л. все его инкарнации от восьмой до сто тридцать девятой.

После вскрытия (прибора, а не тела Ицхака Л.) оказалось, что сто двенадцатое воплощение ресторатора будет разумной звездой спектрального класса М8. Короче говоря, Ицхак Л. был сожжен собственным внутренним жаром даже прежде, чем успел умереть от несварения желудка (восемьдесят девятая инкарнация — циркач из XXIV века, пожиратель сырых змей).

У детей Ицхака Л., естественно, случился шок. У жены — истерика. У представителя фирмы, прибывшего на место происшествия, — глубокий обморок. Зрелище, действительно, было не для слабонервных.

Я не стараюсь запугать читателя. Бывали не только случаи с летальным исходом. Например, история с Дианой К.

Диана — красивая девушка восемнадцати лет, студентка университета. Золотистые волосы, золотой, по свидетельству знакомых, характер. И золотые руки, вот что существенно. Ей не составило труда вывинтить пресловутые восемь болтиков и сделать то, до чего никто не догадался — она соединила провода накоротко. Слава Богу, сейчас эта возможность исключена полностью, иначе я бы не стал, конечно, рассказывать о том, что произошло с Дианой К. Она вызвала на себя свои тридцать пятую и восемьсот девяносто третью инкарнации и стравила их друг с другом. И ведь знала, что делала! В тридцать пятом воплощении Диана К., согласно данным стратификатора, будет «Мисс Венера-2390», а в восемьсот девяносто третьем воплощении — «Мистер галактика М 31 3450 года». Это все числа, но Диана быстро просчитала, что Роза с Венеры будет хорошей парой Донату из туманности Андромеды, несмотря на разделяющие их полтысячелетия и мегапарсеки. Для себя она планировала роль сторонней наблюдательницы — хотелось посмотреть на любовь двух самых красивых людей далекого будущего.

Все она учла, кроме одного: что она сама — семнадцатая по счету инкарнация Розы и Доната, и все они вместе — единое существо, а не три разных. И любовь, по сути, становится кровосмешением. Короче говоря, Роза с Донатом общего языка не нашли. Оказывается, на Венере XXIV века в моде будут исключительно платонические отношения между мужчиной и женщиной, и Роза не сможет себе позволить дотронуться до мужчины, даже если он победитель конкурса красоты в огромной галактике и даже если этот мужчина, в сущности, она сама.

Донат влюбился в Диану. Любовь к собственной инкарнации — это, что ни говори, не одно и то же, что любовь к самому себе. Да, любишь, вроде, себя самого в другом воплощении, но страдаешь по-настоящему, если тот «я» целуется с тобой, а сам в это время думает о невесте, оставшейся в шаровом звездном скоплении М 54. Какое, в сущности, дело было Диане до неведомой невесты? Тем не менее, она ревновала, и даже присутствие равнодушной к мужчинам Розы выводило Диану из себя и заставляло страдать.

И хорошо, что вся любовь продолжалась тридцать пять минут, пока стратификатор не отключился согласно заложенной программе. Последствия могли быть плачевными.

Кстати, вопрос к медикам (Диана задала его мне, я спросил у представителя фирмы, но ответа не получил): что произошло бы, если, находясь в контакте со своей же инкарнацией, а именно с красавцем-Донатом, Диана забеременела бы? Вопрос вовсе не риторический; я слышал, что в иерусалимскую больницу недавно уже обращалась госпожа К. (замужняя женщина, мать троих детей!) с просьбой сделать ей аборт и утверждала, что забеременела от контакта с собственным воплощением в образе мальтийского рыцаря XII века. Мальтийские рыцари, согласен, мимо женщин не проходили. Но врачи «Хадасы» оказались консерваторами, в рассказанную историю не поверили и отправили женщину в раввинат — решать проблему законным порядком. А раввины в аборте отказали — под предлогом, что семя, полученное в процессе реинкарнации, суть божье семя.

Им виднее. Что до Дианы, то она третий месяц уговаривает представителей фирмы «Лоренсон». разрешить ей еще один сеанс «контр-реинкарнации» — хочет, наконец, разобраться в вопросе об отцовстве с самим красавцем Донатом. Фирма отказывает, не желая создавать прецедента.

Кстати, согласно решению окружного суда Тель-Авива от 21 ноября 2026 года, фирма-распространитель не несет ответственности за намеренное использование стратификатора вопреки прилагаемой инструкции. Просьба иметь это в виду.

Глава 11 УБИЙЦА В БЕЛОМ ХАЛАТЕ

Cудебный процесс по делу Алекса Рискинда продолжался три с половиной месяца. Все, кто летом 2027 года не отправился в путешествие по Европе, Азии или Америке (а некоторые даже потратились на круиз по Лунным альпам), помнят, конечно, и то, что сказал прокурор, и то, что говорил адвокат, и, естественно, то, как защищался подсудимый. Еще бы: все газеты посвящали ходу процесса первые полосы. Приговор не вызвал удивления, его ждали: десять лет тюрьмы.

Громкое было дело. Но знает ли читатель, насколько громкое? И кстати, знает ли читатель, что истинная вина Алекса Рискинда была не в том, что он ранним октябрьским утром 2026 года пришел с оружием в палату больницы «Врата Истины» в Иерусалиме и собственноручно застрелил Хаву Шпрингер, 32 лет? В преступлении Алекс сознался, глупо было бы отпираться от того, что видели все. Но вина-то его была не в этом. Убийцу осудили, а кто понял причину его поступка? Адвокат говорил о невменяемости. Прокурор говорил о преднамеренной жесткости. Судья пришел к выводу, что, даже будучи в состоянии аффекта, человек должен предвидеть следствия своих поступков. А читатели газет рассуждали о чем угодно, только не о том, что происходило на самом деле. По той простой причине, что истину не знал никто.

Знал ее раввин Мордехай Райхман, проживавший в Иерусалиме. Теперь знаю и я, потому что перед смертью (раввин скончался в кругу семьи два месяца назад) он направил в мой адрес плотный пакет, в котором я обнаружил две флешки и лазерный диск. Раввин не требовал от меня молчания, полагаясь на мое здравомыслие и осторожность в суждениях. Своим поступком он, очевидно, спрашивал — нужно ли сохранять для «Истории Израиля» рассказ о жизни этого человека, Алекса Рискинда?

По-моему, нужно. В истории не должно быть белых пятен. Даже если это грустная история. Или страшная. Впрочем, судите сами.

* * *

Алекс Рискинд был по образованию врачом. Почему я говорю — был? Он получил образование в Первом Московском медицинском, и этого не отнять. В Израиль он приехал в зрелом возрасте, не питая ни малейших иллюзий. Привез с собой жену и сына трех лет — прелестного мальчика. Поселились в Иерусалиме. Алекса приняли на практику в «Врата Истины», и бывший ортопед с удовольствием стал акушером, ибо ортопедов в больнице оказалось больше, чем больных, а с акушерами почему-то случился кризис.

И еще нужно учесть, что больница «Врата Истины» находится рядом с ортодоксальным кварталом Меа Шеарим. К тому же, Алекс оказался очень впечатлительным человеком. Даже странно для врача.

* * *

Первый шаг к трагедии был сделан утром 2 февраля 2022 года. Поступила женщина-репатриантка из России. Тридцать четыре года, красавица, схватки уже начались, и Алекс следил на мониторе за перемещением плода. Краем глаза просматривал «историю болезни». Взгляд зацепился за предложение: «Перед данной беременностью женщина перенесла шесть абортов». «Черт, — подумал Алекс, — как так можно?»

Воображение у Рискинда, как я уже писал, было развито хорошо. Даже слишком. Рассуждая о чем-нибудь, он любил ставить себя на место «предмета рассуждения». Если он, скажем, думал о покупке холодильника, то воображал себя этим электроприбором и пытался с его, электрической, точки зрения оценить — где бы ему было удобнее стоять. Рискинд получил медицинское образование, а не инженерное, иначе он бы знал, что подобный метод «вживания в образ» давно практикуют изобретатели и называют его синектикой. Ничто, знаете ли, не ново под луной. Если, конечно, знать историю.

Но я продолжу.

Не то чтобы репатриант, надевший ермолку исключительно из конъюнктурных соображений, тут же проникся духом веры предков. Но ведь и полгода в стенах религиозной больницы — срок основательный для сдвигов в сознании. Рискинд представил себя на месте каждого из шести убиенных женщиной младенцев (точнее было бы сказать — зародышей, но на суде Алекс настаивал именно на слове «младенцы») и понял, что дальше так жить нельзя.

* * *

А ведь идея была совсем другой. Ночью, ворочаясь без сна рядом со своей женой Элиной, Алекс не мог отделаться от ощущения, что решение проблемы ему хорошо известно и он просто не может его вспомнить. Что-то он читал недавно… В газете? Нет, пожалуй, в медицинском журнале.

К утру вспомнил и сразу заснул вместо того, чтобы встать и ехать на дежурство. Хорошо, Элина разбудила, прежде чем отправить сына в детский сад, а самой бежать на работу. Алекс в то утро был заторможенный, на дежурство опоздал, на выговор главного врача не отреагировал. Зная, о чем он думал, легко понять его состояние. Думал он о душах нерожденных детей.

* * *

Немного отвлекусь, чтобы прояснить положение дел. Читатель, знакомый с главой «Шестая жизнь тому назад», легко сопоставит факты. После того, как Лоренсон изобрел стратификатор реинкарнаций, потребитель получил возможность извлекать из собственного подсознания любую из своих бывших сущностей. А медицина получила замечательный способ копаться в прошлом пациентов. Алекс читал об этом — в газете, кстати, а не в медицинском журнале.

В ту знаменательную (или злосчастную?) ночь он, прежде чем заснуть, подумал: «Если в тот момент, когда врач убивает зародыш, производя аборт, извлечь душу этого еще не рожденного существа, то…» Дальше Алекс не додумал — уснул. Додумывал потом: на дежурстве, по дороге домой, вечером, и еще много дней и бессонных ночей. Опустим эту часть истории, в ней нет динамики. Ходит человек и думает, все дела.

* * *

Для дальнейшего Алексу понадобился компаньон: хороший физик. Алекс такого физика нашел. Запомните имя: Евгений Брун. По делу Рискинда он проходил свидетелем, роль его осталась непроясненной, читатели и зрители не обратили особого внимания на этого человека. И напрасно: он был главным лицом, потому что, в отличие от Рискинда, знал физику.

Нет ничего печальнее, чем безработный физик-экспериментатор. Безработные врачи думают иначе, но они ошибаются. Безработный врач может хотя бы лечить своих домашних. Безработный журналист может писать обличающие статьи. Безработный инженер может переделывать кран на кухне. А физик, привыкший работать на сложной аппаратуре? Нечего удивляться, что Евгений Брун принял предложение незнакомого ему врача, даже не подумав, получит ли за работу хоть один шекель.

В теологические, мистические и психотерапевтические детали идеи Евгений и вдаваться не стал.

— Понимаешь, — сказал ему Рискинд в первый же вечер, отправив Элину с сыном спать и угощая гостя на кухне чаем с печеньем, — душа, потенциальная способность мыслить, появляются у зародыша в первые же часы после зачатия. В тот момент, когда инструмент врача-убийцы приближается, чтобы лишить зародыш жизни, он это чувствует, он это уже понимает. Ему становится безумно страшно — представь, что огромный нож приближается, чтобы разрезать тебя на части, и ты ничего не можешь сделать… Это зафиксировано приборами — как дергается плод, когда инструмент его еще даже и не коснулся… Так вот тебе задача, как физику. Лоренсон умеет выделять души людей в момент смерти. Ты должен видоизменить прибор так, чтобы извлекать и сохранять нерожденные души. Если женщина хочет совершить убийство, это ее дело. А наше с тобой — сохранить жизнь. Ясно?

Трудно сказать, стало ли Евгению что-то ясно в тот вечер. Но физик по призванию отличается тем, что, однажды над чем-то задумавшись, остановиться уже не может. Как автомобиль, лишенный тормозов.

* * *

В центре Иерусалима, на улице Штрауса находится Общественный Институт, куда каждый безработный ученый может запросто прийти и поработать на компьютере или в лаборатории, чтобы не потерять навыки. Лаборатории, сами понимаете, еще те, но ведь навыки можно сохранять даже измеряя в миллионный раз величину заряда электрона.

Там-то Евгений Брун и собрал свой прибор. О патенте не подумал. Прибор получился чудо — вот что значит, не дать физику работать в течение трех лет. Идеи аккумулируются, руки жаждут, и возникает шедевр. А если не давать физику работать лет десять… Впрочем, это проблема для отдельного рассказа.

Евгений назвал свой аппарат «эмбриовитографом». Никакой заботы о потребителе — сразу и не выговоришь. Алекс повертел прибор в руках («эмбрио…» получился размером с транзисторный приемник!) и остался доволен. На следующий день он сделал второй шаг к своему преступлению.

* * *

Во «Вратах Истины» абортов не производили — о причине читатель догадывается. Алекс отправился в больницу «Хадаса», где у него был знакомый гинеколог, и попросил разрешения присутствовать во время плановой операцию по убиению плода.

— Зачем тебе? — удивился приятель. — Собираешься переквалифицироваться? Так у вас там, насколько я знаю, аборты считаются криминалом!

— Да, — подтвердил Алекс. — Тора запрещает аборты. Поэтому я и хочу поприсутствовать.

Приятель не понял логики, но и отказать не нашел основательной причины. Коллега все-таки.

Надеюсь, читатель меня простит, если я не стану описывать операцию. Главное: уходя из больницы, Алекс имел при себе заключенную в «магнитную колыбель» душу убитого только что врачами зародыша мужского пола.

Из «Хадасы» Рискинд отправился в Рехавию, где его ждал Брун. «Колыбель» подключили к компьютеру, и Алекс с Евгением услышали биение сердца, какие-то вздохи, шорохи и бормотание.

— Потрясно, — сказал о собственной работе Брун. — Думаешь, он будет расти?

— Душа жива, — убеждая самого себя, подтвердил Алекс, — и теперь ее не убить.

В теориях реинкарнаций Евгений не был силен и потому согласился.

* * *

Прежде чем сделать третий шаг к преступлению, Рискинд отправился к раввину Райхману в ашкеназийскую синагогу Неве Яакова. Алекс не был религиозным, ермолку носил по прагматическим соображениям, и, тем не менее, когда возникла потребность излить душу, он взял в собеседники раввина, а не физика. Раввину он доверил свои мысли, свои записи и свои планы. Вот что он услышал:

— Творец запрещает убивать плод в чреве матери. Но я не уверен, что твое решение — единственно возможное в данной ситуации. Тело и дух едины в этой жизни. Оставь свои записи — я поразмыслю над ними.

К сожалению, рав Райхман размышлял очень долго — несколько лет. До самого суда. Может, не будь он таким тугодумом, Алекс Рискинд не наделал бы глупостей?

* * *

Через три месяца «магнитная колыбель», соединенная с компьютером, содержала и пестовала души сорока трех зародышей, что говорит о высокой потенциальной рождаемости среди нерелигиозного израильского населения. Алексу приходилось трудно — он вынужден был зарабатывать на хлеб насущный, между сменами мотаться по больницам, присутствуя при операциях прерывания беременности. Приятелям надоело терпеть постороннего в операционной, и Рискинду норовили поручить хотя бы подавать инструмент — а каково это было для его возмущенного сознания? И еще дома — Элина почему-то решила, что муж завел любовницу, иначе с чего бы он стал таким постным в постели? Ну почему жены, наблюдая неожиданно охлаждение супруга, видят единственную причину в появлении соперницы? Из всех причин эта — последняя.

Еще через несколько месяцев произошли три события:

а) Элина Рискинд, следуя дурному примеру мужа (как она понимала дурной пример), завела любовника, что как-то сгладило нараставшую напряженность в семейной жизни,

б) Евгений Брун получил, наконец, международный грант и оставил Алекса расхлебывать заваренную вместе кашу,

в) первый из зародышей достиг возраста, когда нормальные младенцы появляются на свет.

Из этих событий нас, конечно, интересует третье, ибо первые два, хотя и повлияли на жизнь Алекса, но все же не могли фигурировать в обвинительном заключении.

Душа зародыша перешла в иное качество в одиннадцать утра. Алекс как раз сменился и поехал со смены не домой, а в институт, ставший за полгода для него роднее собственной жены. Из «магнитной колыбели» доносились странные звуки, совершенно не похожие на вопли младенца, рожденного обычным способом. Скорее эти звуки напоминали стенания старика, проснувшегося поутру с привычной болью в печени. Алекс подключился к аппаратуре аудиоконтакта и услышал:

— Господи, и это называется жизнь?

По-русски, кстати.

Говорить с новорожденной душой — занятие не из легких. Алекс попытался сказать нечто вроде «мир тебе, входящий», но транслятор выдал абракадабру, отчего душа-младенец зашлась воплем, едва не разорвавшим Алексу барабанные перепонки.

На второй контакт он решился через три дня. За это время душа освоилась в мире, начала даже покидать «магнитную колыбель» и парить над потолком, чего, конечно, никто не видел по причине полной прозрачности и даже нематериальности души. Это был мальчик, и звали его Эдиком. То есть он сам себя назвал Эдиком, а на вопрос Рискинда ответил:

— Так бы меня назвала мама, если бы я родился.

Ему, конечно, виднее.

Душа младенца отличается от живого младенца не только тем, ей не нужно давать грудь и менять подгузники. Душа, даже новорожденная, обладает всеми знаниями всех предшествовавших инкарнаций, а Эдик, к тому же, обладал еще и задатками гения в области абстрактного мышления. Если бы он родился… Но чего уж жалеть о несбывшемся! Алекс вел с Эдиком многочасовые беседы, в ущерб собственному здоровью, поскольку забывал о еде, в ущерб семейной жизни, поскольку позволял Элине путаться с неизвестным мужчиной, и в ущерб бюджету, поскольку опаздывал на работу, и однажды получил письмо об увольнении.

Он не очень огорчился, поскольку в тот день ожидалось рождение второй души. Эдик радовался не меньше Алекса.

Второй была девочка, прелестное создание по имени Анюта. Мама ее (если женщину, решившуюся на аборт, можно назвать мамой хотя бы теоретически) была родом из Санкт-Петербурга, и новорожденная, издав первый крик, немедленно объявила, что Питер — лучший город России и всего мира, а Москва всего лишь деревня. Можно подумать, с этим кто-то спорил.

После появления Анюты Алекс мог больше времени проводить дома — ведь теперь Эдику было с кем развлечься, — но Рискинд уже вошел во вкус. Он даже не искал новую работу, полагая, что полгода перекантуется на пособии, а там видно будет. Эдик помогал душе Анюты осваиваться, сопровождал ее во время первого выхода (или вылета?) за пределы «магнитной колыбели», и Алекс ощущал даже некоторую ревность — он, видишь ли, их родил (какое самомнение!) и сразу стал не нужен. Вечная проблема отцов и детей, но не слишком ли рано?

А потом пошло. Души рождались одна за другой, и хорошо, что они были нематериальны, иначе в «магнитной колыбели» очень быстро наступил бы демографический кризис. Да еще новые поступления едва ли не каждый день — женщины продолжали заниматься богопротивным делом, избавляясь от ненужного им плода.

Какие были люди! Эдик со всеми своими задатками уже через месяц затерялся в толпе. Душа нерожденного Фимочки Когана оказалась потрясающей рассказчицей — когда она начинала говорить (или, точнее, мыслить на публику), смолкали даже птицы на деревьях. Алекс пытался подключить к «колыбели» диктофон, чтобы перенести рассказ на диск, но из этого ничего не вышло — появились непроизносимые звуки, даже музыка взялась невесть откуда: типичные «голоса с того света», о которых писали газеты лет полста назад.

Алекс пытался напрямую соединить души с процессором компьютера — может, они найдут общий язык? Тогда Фимочка смог бы подключаться к текстовому редактору. Но ничего не получилось и из этой идеи — все же Рискинд имел образование медицинское, а не техническое, что он понимал в компьютерах? Можно подумать, что в душах он понимал больше…

Однажды — это было через полтора года после рождения Эдика — забежал в институт Евгений Брун. Подключился, послушал минуту, а потом полчаса глядел на Алекса мутным взглядом. Спросил:

— Сколько их?

— Сто шестьдесят четыре, — с гордостью ответил Алекс. — Завтра должно быть сто шестьдесят пять.

— О чем они? Я половины не понял!

— Естественно. Максик, например, развивает сейчас какую-то квантовую теорию, идеи он получил от папочкиных сперматозоидов, кое-что ему подсказала душа предка по материнской линии, она была в восемнадцатом веке неплохим метафизиком. Я-то в физике не волоку… А Маечка здорово поет, прямо как Мария Каллас. Когда она заливается, все боятся подумать даже слово. Если родится хотя бы один тенор, они там такую оперу сделают!

— Алекс! Ты их всех различаешь?

— Женя, — рассердился Рискинд. — Это в некотором смысле мои дети!

Брун ушел, качая головой. Он бы с удовольствием остался. Какая проблема! Какие перспективы! Но грант нужно было отрабатывать, такова жизнь, себе не принадлежишь… Свое предательство Евгений оправдывал как мог.

* * *

Все шло к развязке. Я долго думал над тем, был ли такой финал неизбежен. Наверное, нет. Могло быть иначе. Но случилось то, что случилось. Тем более, что ответа от рава Райхмана Рискинд так и не дождался, и все нравственные проблемы вынужден был решать сам. В прежние времена он мог бы довериться Элине, но сейчас? Элина переехала к любовнику, забрав сына, успевшего за эти годы подрасти настолько, что уже понимал: от такого папочки, как Алекс, хороших игрушек не дождешься.

К осени 2025 года в «магнитной люльке» уживались души трехсот девяносто девяти детей в возрасте от нуля до трех лет. Физический возраст был, конечно, условным, ибо души бессмертны. Еще одна душа, и можно было бы отметить круглое число. Не довелось.

* * *

Хава Шпрингер, 32 лет, будущая жертва убийцы в белом халате, была потенциальной матерью двух безымянных душ. Классический пример ветренницы, замечательно описанной Мопассаном. Детей она не любила. Нет, это слишком мягко — она их терпеть не могла. Ни чужих, ни, тем более, своих, которых у нее по этой причине никогда не было. Другое дело — мужчины. Напрасно все-таки Творец совместил два процесса, предварив рождение сексом. В конце концов, некоторые размножаются почкованием, и ничего — не вымирают.

В России, кстати, Хаву называли Раей. Об этом Алексу сообщила одна из безымянных душ. Это была девочка, от которой Хава-Рая избавилась, даже на минуту не задумавшись, какое имя могла бы дать ребенку при рождении. В отличие от прочих, две души, матерью которых не стала Хава, были дебильны, насколько может быть дебильной нематериальная структура. Они едва могли разговаривать. Они почти ничего не понимали. Они все время парили под потолком, не вступая в дискуссии о строении Вселенной, и с видимым усилием отвечали на вопросы. Их было жаль до смерти. Ну и что толку? Алекс умел лечить тело — этому его научили в медицинском институте. Лечить душу он не мог. Вылечить такую душу не смог бы никакой психиатр. И никакой раввин.

«Убивать надо таких женщин», — думал Алекс. Он не имел в виду физическое убийство. Он просто был зол. Он страдал. И можно его понять.

* * *

В тот день, когда должен был родиться четырехсотый обитатель «магнитной колыбели», Алекс отправился, как обычно, в «Хадасу» — присутствовать на операции и спасти еще одну неродившуюся жизнь. В гинекологическом кресле сидела Хава Шпрингер, 32 лет, вполне довольная жизнью. Предстоявшая процедура была для нее не первой и, как она думала, не последней. О двух своих потенциальных детях, чьи души парили под потолком в странном Институте, она, естественно, не знала.

А Рискинд знал. Он провел бессонную ночь, пытаясь хоть что-то понять из беспрерывных причитаний двух хавиных потенциальных детей. Не сумел. Он увидел Хаву и понял, что сейчас еще одно нежеланное дитя лишится физической сути. И значит, скоро еще одна безымянная душа станет биться о невидимые для всех стены «магнитной колыбели».

Вечно…

Это было двойственное состояние. Конечно, аффект. Но, с другой стороны, Алекс понимал, что делает. Он вытащил пистолет, который носил, как многие жители Иерусалима. На глазах у ничего не понявших врачей он приставил ствол к виску женщины и нажал на спуск.

Что страшнее — лишить жизни или лишить души?

* * *

В газетах писали, что Алекс Рискинд находился в невменяемом состоянии из-за измены жены и отсутствия работы. В этом есть доля правды. Но не главная. Впрочем, если бы судьи знали о «магнитной колыбели», разве приговор был бы иным? Нет. Закон есть закон.

* * *

Прежде чем опубликовать эту главу «Истории Израиля», я посетил Институт в Рехавии. Видел компьютер, видел прибор, похожий на небольшое корыто, заполненное микросхемами. Корыто было отключено от сети. Душ, паривших под потолком или плававших в «магнитной колыбели», я, естественно, не увидел. Я не знаю, что стало с младенцами. Что вообще происходит с душой, если она никому не нужна? Как говорил Евгений Брун, «не телом единым жив человек»…

Глава 12 РИМ В 14 ЧАСОВ

Записка, приложенная к пакету:

«Штейнберговский Институт альтернативной истории,

исх. 45/54.

23 марта 2027 г.

Павлу Амнуэлю, историку.

Павел, посылаю три архивированных файла.

Полагаю, содержимое тебя заинтересует.

Происхождение информации объясню позднее.

Моше Рувинский».

РОМАНЦЫ

От Фьюмичино начинались городские пригороды — Рим сильно разросся за последние годы, — и Зеев Барак просигналил остановиться. Обе машины съехали на обочину, не доезжая километра от последнего на этой дороге патрульного поста италийцев. Зеев заглушил двигатель и вышел из машины. Аркан остался сидеть за рулем, ладони лежали на баранке, глаза смотрели на Зеева, но видели не настоящее, а будущее. Минут этак на пятнадцать вперед, когда начнется. «Такой молодой, а уже нервный», — подумал Зеев.

Он помахал ладонью перед лицом Аркана, и тот, придя, наконец, в себя, опустил боковое стекло.

— Лечиться надо, — добродушно сказал Зеев. — Если ты будешь с таким же видом смотреть на полицейского…

— На полицейского я смотреть не буду, — тихо сказал Аркан. — Зачем мне на него смотреть? Выйду, руки за голову…

— Ты, главное, выйди где и когда надо, — жестко сказал Зеев, полагая, что напряжение он снял и теперь можно говорить серьезно. — Улица Нерона угол Юпитера, здание Министерства внутренних дел. Паркуешь машину на третьей стоянке слева, перед выходом отпускаешь сцепление и включаешь радио. Идешь в сторону…

— …Улицы Мальфитано, знаю, — прервал Аркан и, наконец, оторвав взгляд от какой-то, ему одному видимой точки, посмотрел на Зеева. — На память не жалуюсь. Повторить маршрут отхода?

— Не надо, — помолчав, сказал Зеев. — Бэ зрат а-шем, вперед.

За руль он садился с неприятным ощущением, что день этот радости не принесет. Не нравилось ему выражение лица Аркана. Нельзя так. После возвращения нужно будет показать мальчика психологу. В Перудже хороший психолог, Бен-Хаим, из третьего поколения римских евреев.

Дальше Аркан ехал первым — ровно ехал, хорошо. У поста притормозили, полицейские-италийцы смотрели на Зеева презрительно-недоверчиво, проверяли машину придирчиво, разрешение на въезд в Рим чуть ли не в лупу разглядывали.

— Проезжайте, — сказал капрал, и они проехали.

Через два квартала настало время расстаться — за светофором Зеев свернул налево и в зеркальце увидел, что Аркан повернул вправо и выехал на бульвар короля Виктора. Эти италийские названия… Когда город был романским, бульвар носил имя Рамбама, и в этом заключался высокий смысл. А кто такой этот италийский Виктор? Он и королем-то был всего три с половиной года, пока его не убил собственный сын. И эта нация претендует на Вечный город!

Мысли о Викторе, достойном разве что двух строк в учебнике гойской истории, отвлекли Зеева, но не помешали подъехать к зданию Центрального военного универмага в точно обозначенное время.

В десять утра народу здесь было много, люди входили и выходили, романцев среди них, естественно, не наблюдалось. Зеев отпустил сцепление, включил радио — первая программа италийцев передавала классическую музыку, то ли Верди, то ли Пуччини. Музыка изгнанников, особенно Верди — он, как слышал Зеев, все свои оперы писал в Париже с мыслями о возвращении италийцев в Рим.

Выйдя из машины, Зеев быстрым шагом пошел в сторону Храма Юпитера — там облавы начнутся в последнюю очередь. Миновав площадь Независимости с нелепым фонтаном, в центре которого стояла статуя Нептуна, извергающего воду из огромного кувшина, Зеев углубился в квартал Весталок. Внешне он не очень отличался от среднего италийца, кипу, уезжая в Рим, оставил дома. Улица в этот час была пустынна: весталки отдыхали после утомительных, надо полагать, ночных оргий.

Часы на одной из башен Старого города начали бить десять, и Зеев обратился в слух. С последним ударом раздались два глухих взрыва — справа и сзади. Что ж, Аркан не подкачал. Молодец малыш, нервы нервами, а все сделал точно. Теперь бы еще посмотреть на результат, но придется терпеть до вечера — покажут в программе новостей. Диктор скажет мрачным голосом: «И вновь еврейские фундаменталисты, называющие себя романцами, взорвали начиненные взрывчаткой автомобили на людных местах столицы. И вновь пролилась кровь невинных…» Невинных — вот, что они говорят каждый раз. Нет невинных италийцев. Невинный италиец — мертвый италиец.

Зеев вышел к парку принца Домициана и, углубившись в пустынные аллеи, сел на скамью. Посмотрел на часы. Минуты через две должен подойти Аркан — конечно, довольный и уже не такой напряженный, как час назад. Лучше всего успокаивает нервы удачно проведенная акция.

Солнце, голубое небо, ни облачка, хорошо. Мысли короткие, как дротики италийцев. Где-то завывают сирены: пожарные, скорая помощь, полиция. Кажется, слышны и крики. Нет, слишком далеко — игра воображения.

Где же Аркан?

* * *

— Ты уверен, что это было его личное решение? — спросил Зеев. — Может, он просто не успел?

— Не успел! — Марк пожал плечами. — Ты смотрел италийский «Взгляд»? Этот придурок выполнил все операции и остался в машине. Семь минут! Что можно не успеть за семь минут?

— Но зачем? — пораженно сказал Зеев.

На экране опять появились кадры с мест утренних терактов. Полуразрушенное здание универмага — его, Зеева, работа, много тел, десятки, большинство — военные, хорошо. А вот министерство — обрушилась стена со стороны стоянки, кругом остовы сгоревших машин. Пострадал сам министр Гай Туллий, ранен в голову, довольно серьезно, но, к счастью, не смертельно. К счастью? Для министра, может, и к счастью. Вот и «субару» Аркана — центр взрыва. Обгоревший труп в салоне, страшно смотреть, так нет — еще раз специально показывают: вот, мол, глядите, дорогие италийцы, до чего дошли еврейские фанатики… а куда смотрела дорожная полиция… как в городе оказались автомобили со взрывчаткой… когда можно будет спокойно жить в собственной столице…

Марк выключил телевизор.

— И что я скажу его матери? — спросил Зеев. — Что ее сын решил погибнуть, как герой? Стать символом Сопротивления?

— Ребятам можно сказать и так, — покачал головой Марк. — Хотя… символом его делать нельзя. Примером для подражания — тем более. Жизнь одного еврея дороже сотни гойских, поступок Аркана принесет больше вреда, чем пользы… А матери скажи правду.

Зеев вопросительно посмотрел на Марка.

— Ты не знал? — удивился Марк. — Ты вообще чем-то интересуешься, кроме пиротехники? Или ты никогда не видел Малку?

Вот оно что! Зеев догадывался, но, честно говоря, эти проблемы его совершенно не волновали. В жизни нужно делать одно дело, и Зеев его делал. Он был, конечно, женат, как всякий религиозный еврей, и рожал детей, поскольку на то была Его воля, но знал ли он, что такое любовь? И слава Творцу, что не знал. Хая была хорошей женой и матерью — все, точка.

— Малка поощряла его? — спросил Зеев с горечью.

— Ну, ты, действительно, слепец, — изумился Марк. — Поощряла! Она его к себе на метр не подпускала. Некоторые думали, что он просто хочет воспользоваться случаем — муж в Америке, все такое… Нет, я-то знал: Аркан ее любил. Был влюблен по уши. Готов был жизнь отдать…

— Вот и отдал, — сказал Зеев. — Дурак.

Марк посмотрел на Зеева странным взглядом — слишком много в этом взгляде смешалось разнородных эмоций, Зеев не сумел разобраться, какая была главной. Неважно.

— Пойду к Далии, — сказал он. — Сейчас объявят комендантский час, могу не успеть… Надеюсь, следующая акция состоится в срок.

— Завтра обсудим, — уклончиво отозвался Марк. — Не мы с тобой решаем…

* * *

Далия Шаллон, мать Аркана, была историком. Молодая еще женщина, лет сорока пяти, не красавица, но очень мила, как любил говорить ее муж Шай, благословенна его память. Она тоже смотрела телевизор, ждала сына с работы, Аркан, как всегда, опаздывал, Далия к этому привыкла и еще не начала волноваться. Зеев не стал проходить в гостиную, остановился у двери. Дверь оставил открытой, и в спину дуло.

— Да проходи ты, — пригласила Далия. — Я женщина нерелигиозная, мне можно.

— А мне — нет, — сказал Зеев и решил покончить с заданием сразу. — Ты смотрела «Взгляд»?

— Италийский? Смотрела. Работа «Каха»?

— Нет, это мы, «Бней-Иегуда». Я и Аркан.

Далии понадобились три секунды, чтобы осмыслить сообщение. Она, в отличие от самого Зеева, поняла его целиком, со всеми нюансами и скрытыми от Зеева смыслами. Он подумал даже, что она ожидала от своего сына чего-то такого. Далия опустилась в кресло, закрыла глаза, лицо стало белее стены, но, когда Зеев сделал шаг вперед, она предостерегающе подняла руку, и он остался у двери.

Он не знал, сколько прошло времени — может быть, час. Далия, не открывая глаз, сказала:

— Уходи. Ты не виноват, я знаю, но уходи. Я хочу побыть одна.

— Я скажу Хае, чтобы…

— Скажи Хае, что я не хочу никого видеть, пусть она позаботится об этом.

Потоптавшись на месте, Зеев повернулся, чтобы уйти, и Далия сказала ему в спину:

— Никогда нельзя смешивать личные беды с бедами народа. Никогда. Он был неправ.

Она говорила о своем сыне, будто читала главу в учебнике истории — том, что написала несколько лет назад для еврейских средних школ.

Зеев вышел и закрыл дверь.

* * *

Утренние италийские газеты были заполнены огромными заголовками и фотографиями, бившими на жалость. Зеев из дома не выходил, потому что по улицам Перуджи расхаживали военные партули, смотрел телевизор, где первые полосы газет демонстрировались крупным планом. Позвонил Арону Московицу и спросил, что происходит с романским телевидением и газетами.

— Что всегда, — отозвался Арон, Зеев так и увидел, как старик усмехается в бороду. — Закрыто. В наш век информации это бессмысленно. Кстати, комендантский час кончается в полдень, и на два часа назначено заседание. Изволь явиться.

— Сколько их там было? — спросил Зеев. — Я так и не слышал окончательного числа.

— По последним данным — сорок восемь. Подробности — когда встретимся.

— Аркана жалко, — сказал Зеев.

— Не опаздывай, — отозвался Арон, не отреагировав на реплику.

Конечно, для него Аркан — богоотступник, религия не прощает самоубийц, жизнь еврея принадлежит Ему, и никто не может распоряжаться ею самостоятельно. Это так. Но все равно жалко.

* * *

Подвели итоги. Заседали в малом зале синагоги, где не было книг и где обычно собирались раввины и муниципальные власти, чтобы обсудить местные проблемы, которых всегда было достаточно, а после оккупации стало просто непроворот. Перуджийский совет Общины Бней-Иегуды насчитывал одиннадцать человек — достаточно для миньяна и для принятия любого ответственного решения.

Зеев был краток — только главные детали и основные выводы. Рав Штейнгольц, руководитель Общины, кивал головой, а когда Зеев закончил доклад, пустился в обычные рассуждения о причинах и целях Сопротивления. Рава слушали внимательно, хотя он, по большей части, повторял известные истины — но среди этих истин, как цветы среди камней, попадались замечательные мысли, которые никому, кроме рава, в голову не приходили. И не могли прийти — рав был мудр, а остальные просто служили Создателю.

— Сейчас, в пять тысяч семьсот пятьдесят пятом году, — рассуждал рав, — нелепо сохранять такое количество богов, что свидетельствует о косности италийского мышления. Подумать только — президент у них посещает храм Юпитера Капитолийского, а министр иностранных дел просит помощи у Марса, когда направляет карательные отряды в Перужду и Неаполь! Бог един, и это признал весь цивилизованный мир. Даже безбожники в Штатах и России вынуждены были согласиться, что Мир не мог быть создан олимпийским сборищем развратников. Уже хотя бы поэтому приход италийцев на эту землю противен всему развитию цивилизации.

«Что ты знаешь о развитии цивилизации? — подумал Зеев. — У тебя даже телевизора нет. Компьютера — подавно. Твой Хаим приходит к моему Гилю играть в компьютерные игры, они вместе убивают на экране италийцев, и это учит их патриотизму больше, чем твои субботние речи».

— Недавно мне пришлось услышать в этих стенах большую глупость, — продолжал рав. — Один романский еврей, я не хочу называть имени, спросил меня в личной беседе: а что бы случилось с нами, евреями, если бы почти две тысячи лет назад Титу удалось взять Иерусалим и разрушить Храм, как того хотел его отец, император Веспасиан? И мне пришлось объяснять, что история не знает сослагательного наклонения, что произошло — то произошло, и евреи обязаны были победить, потому что опыт прежних сражений с греками и римлянами не мог не принести свои плоды. И гений Маккаби Бен-Дора, описанный Иосифом Бен-Маттафием…

«Конечно, — думал Зеев, — Иосифу было проще — он шел с наступающей армией, и когда Бен-Дор вошел в Рим и лично убил Веспасиана, как прежде убил и Тита, и когда он разрушил храм Юпитера, историку было легко это описывать. А сейчас, когда все перепуталось, и мы, евреи, прожившие на этой земле два тысячелетия, сделавшие из этой земли рай, вынуждены скрываться… опять брать в руки оружие… и погибать за то, что уже было нашим… и должно им быть…»

— И только антисемитизм Сталина, — воскликнул рав, — дал возможность новоиспеченной Организации Объединенных Наций создать здесь, на землях романских евреев, это нелепое образование — Италийскую республику. На месте Большой синагоги поставить храм Юпитера! Я не понимаю: неужели гои, решавшие нашу судьбу, думали, что мы смиримся?

«А о чем думал генерал Шапиро, когда в сорок девятом не смог сбросить италийцев в море? — мысленно спросил рава Зеев. — Возможностей было четыре, по числу морей: Ионическое, Тирренское, Лигурийское и Адриатическое…»

— И они теперь говорят о нашей жестокости! — завершил монолог рав Штейнгольц. — Они, которые согнали нас в гетто, запретили жить в Риме, нашем городе! Эти гои, эти антисемиты, эти…

— А если бы в Иерусалиме сидели не трусы, — подал голос Марк, — нам не пришлось бы сейчас воевать.

Это был давний и бессмысленный спор, и Зеев подумал, что, если Марк опять сцепится с равом, им до начала комендантского часа не удастся принять решение.

— Не будем о Рабине, — быстро сказал он. — В Иерусалиме своих проблем достаточно. Давайте…

— Вот именно, — тут же согласился рав, которому тоже не хотелось начинать дискуссию — он предпочитал монологи. — Я считаю вчерашнюю акцию успешной. Гибель Аркана Шаллона связана с личными мотивами, это дело его и Творца, и мое как раввина. Как отреагировали в Вашингтоне?

— Никак, — сказал рав Иосиф Визель, отвечавший за международную информацию. — Телевидение, естественно, нагнало на народ страха, а госдепартамент сделал вид, что ничего не случилось. Более интересна реакция Берлина. Канцлер Коль заявил, что борьба с терроризмом не отменяет борьбы за независимость и права на возвращение. И пусть мне объяснят, что он имел в виду! Наше право на независимость Еврейской Римской Республики? Или право италийцев на возвращение, потерянное ими за два тысячелетия рассеяния?

— Канцлер Коль, — усмехнулся в бороду рав Штейнгольц, — всегда оставляет нам возможность для самооправдания, а италийцам — для обвинения. В конце концов, экономические интересы Германии превыше всего…

И он демонстративно похлопал по прикладу «шмайссера», лежавшего на журнальном столе.

— Козырев в Москве призвал италийцев к компромиссу, хотя и осудил акцию, в результете которой, по его словам, погибли невинные, — продолжал рав Визель. — А Ельцин в то же время заявил, что Москва не откажется от дружественных связей с Иерусалимом, и что он не намерен отменять свой визит в Большой Израиль из-за того, что горстка фанатиков нарушает Конвенцию о Риме. Фанатики — это, естественно, мы.

— Боюсь я этого визита, — подал голос молчавший до сих пор Гидон Амитай, самый молодой среди членов совета, но успевший принять участие уже в двух десятках акций. Слова его вызвали улыбку, поскольку все знали, что Гидон никогда и ничего не боялся. — Боюсь, потому что Рабин, как обычно, от нас откажется. Ему, видите ли, нужно поддерживать имидж, пусть даже ценой единства еврейской нации.

— Политикам, — наставительно сказал рав Штейнгольц, — нужно прощаль ложь. Даже наши праотцы время от времени вынуждены были скрывать свои мысли. А уж сейчас, да еще в гойском окружении… Все, переходим к завтрашней акции. Гидон, мы слушаем.

— Все готово, — сказал Амитай небрежно, будто о деле, само собой разумеющемся. — Четыре мины в Чивитавеккия, на пирсах Шестого флота. Тактический ядерный заряд в полкилотонны вблизи от военной базы во Фраскати. Радиоподрывники на местах. На завтра италийцы акций не ожидают — объявление дадим в семь утра, за полчаса до взрывов. На эвакуацию им хватит.

Зеев впервые услышал, что, кроме обычных мин, установлен и тактический ядерный заряд. Он знал, конечно, что в Обществе существуют секретные секции, что задавать кое-какие вопросы нельзя, он и не задавал, но хотел бы все же знать, каким образом людям Амитая удалось заполучить компоненты плутониевой бомбы, собрать ее — не говоря уж о том, чтобы доставить на место! Иногда ему казалось, что он завидует Амитаю — не столько его молодости (какой смысл завидовать тому, что определяется только волей Творца?), сколько способности принимать неожиданные решения, самоуверенной силе в лучшем смысле понятия «самоуверенность».

Задумавшись, он пропустил несколько фраз и поймал конец предложения рава Штейнгольца:

— …А в семь пятьдесят я выступлю по радио и объясню причины акции.

— И италийская полиция тут же просчитает твой голос, — резко сказал Марк, — и им понадобится ровно полчаса, чтобы тебя арестовать!

— Нет, — покачал головой рав, — я буду говорить голосом их так называемого президента Ливия Тацита. Неужели ты думаешь, Марк, что наши ученые не могут сделать то, на что способен выпускник любого компьютерного колледжа?

Марк, судя по всему, сомневался в способностях выпускников колледжей, но возражать не стал — в конце концов, раву виднее.

Проголосовали и быстро разошлись — время поджимало.

По дороге домой Зеев заскочил в магазин, единственный в районе новостроек, который работал, когда италийцы закрывали территории Тосканы и Умбрии. Магазин был уже пуст, у входа стоял армейский патруль, и офицер-италиец демонстративно показал Зееву на часы — до начала комендантского часа оставалось десять минут.

Кипя от злости, Зеев купил хлеба и молока и припустил по улице, будто заяц, убегавший от волка. Стыдно. Ничего, — думал он, — за мой сегодняшний стыд вы ответите сполна. И вы, и дети ваши.

В дом он, однако, вошел степенно, как подобает хозяину. Дети играли в своей комнате, судя по всему, на компьютере — было относительно тихо. На кухне жена его Хая сидела за столом напротив Далии Шаллон, одетой во все черное — обе женщины плакали.

«Все не так, — подумал Зеев недовольно, — ей шиву сидеть по сыну, а она разгуливает. Мало того, теперь еще и ночевать останется, шестой час уже…»

Он положил на стол пакет с хлебом и молоком и собрался тихо выйти, но Далия подняла на него красные от слез глаза и сказала неожиданно твердым голосом:

— Завтра возьмешь меня с собой.

И чтобы слова звучали более весомо, чуть приподняла черную пелерину, спадавшую с плеч — Зеев увидел висевший в кобуре пистолет.

ИТАЛИЙЦЫ

Голова у министра была перевязана, а к левому локтю спускался от капельницы тонкий шланг. Впрочем, цвет лица у Гая Туллия, несмотря на ранение, остался великолепным, а голос — столь же зычным. Светоний Квинт, пресс-атташе Президента, внимательно оглядел палату в поисках каких-нибудь упущений, не обнаружил изъянов и повернулся к раненому.

— Неплохо выглядишь, мой Гай, — сказал он. — Врач сказал, что вечером к тебе можно будет допустить репортеров.

— Это все, о чем я мечтаю, — заявил Туллий. — Так и вижу себя на экранах телевизоров в Москве и Лондоне.

— В Париже не видишь?

— Французы всегда нас поддерживали, в отличие от русских и англичан. Скажи, мой Светоний, сильно ли пострадало здание?

— К сожалению, да, мой Гай. Обрушилась вся стена со стороны стоянки. Но Президента беспокоит сейчас другое. Видишь ли, после утренних терактов не последовало обычных заявлений со стороны евреев. Никто — ни «Ках», ни «Бней Иегуда», ни «Эрец» — не взял на себя ответственность. К тому же, водитель второй машины скрылся. В полиции недоумевают: то ли было запланировано, чтобы лишь один террорист исполнил роль самоубийцы, то ли он просто не успел выскочить.

— Меня не волнуют эти тонкости, — прервал Квинта Туллий. — Надеюсь, теперь-то наш дорогой Президент закроет территории надолго, если не навсегда. Я ведь говорил…

— Да, да, — поспешно согласился Квинт. — На территориях объявлен комендантский час, везде, даже в Ломбардии. И что в результате? В Риме закрыты многие заводы и прекращено строительство, потому что… ну, не тебе объяснять.

— Конечно, — с горечью сказал Туллий, — мы, италийцы, неплохие вояки, мы вот уже сорок лет отстаиваем свое право на эту землю, и в результате до сих пор не имеем своей промышленности. Ты знаешь, мой дальний предок был патрицием во времена Августа и…

— …И положил немало евреев, когда встал во главе Десятого легиона, — поспешно сказал Квинт. Историю эту он слышал от Туллия раз сорок и не хотел терять времени. — Поправляйся быстрее, без тебя в правительстве иссякает боевой дух, недаром романцы покушались именно на твое ведомство.

— Романцы! — воскликнул Туллий, дернул головой и сморщился от боли. — И ты туда же, мой Светоний. Нет никаких романцев! Нет такой нации! Обыкновенные евреи. Еще лет сто назад они себя называли евреями и подчинялись Иерусалиму в каждой мелочи! А теперь, когда вернулись мы, им, видите ли, пришло в голову, что…

Квинт мысленно обругал себя за неосторожность: он-то прекрасно знал, чем грозит употребление в присутствии Туллия слова «романец». Минимум — лекция по истории Рима. Максимум — лекция плюс обвинение в отсутствии национальной гордости.

Пресс-секретаря спасла медицинская сестра, вошедшая в палату и выразительно показавшая Квинту на большие стенные часы.

— Великий Юпитер! — прервал свои исторические экскурсы Туллий. — Я согласен, чтобы на меня покушались, это создает вокруг моей личности ореол мученичества. Но уколы!

Светоний Квинт расхохотался и, предоставив медсестре заниматься экзекуцией, покинул палату. В холле первого этажа его окружили репортеры, и вопросы посыпались с такой скоростью, что разобрать каждый в отдельности было невозможно. Квинт и пытаться не стал, поднял руки и сказал в ближайший микрофон:

— Министр чувствует себя неплохо, но слишком слаб, чтобы давать интервью. Он попросил меня передать всему мировому сообществу, что еврейский террор нарастает, и единственный выход из создавшейся тупиковой ситуации — трансфер евреев на их земли: в Иудею, Израиль, на Синай и Аравийский полуостров. Видите, сказал мне министр Туллий, сколько у евреев земли и сколько стран Ближнего и Среднего Востока могут принять тех, кто незаконно проживает на землях, принадлежащих нам, италийцам, римлянам, потомкам Цезаря и Августа.

— Как министр Туллий представляет себе трансфер? — прорвался с вопросом репортер, по виду — типичный русский. — Он думает, что ООН допустит переселение целого народа?

— Комментариев не имею, — быстро сказал Квинт. — Я лишь передал слова министра.

«Надеюсь, Гай меня простит, если я вставил не то слово, — думал пресс-секретарь, выезжая с территории госпиталя Храма Юпитера Капитолийского. — Мог бы, между прочим, как-то варьировать свои привычные штампы, а то журналистам наскучит с ним говорить, все известно заранее. Солдафон, что с него возьмешь».

Впрочем, Светоний Квинт прекрасно знал, что можно взять с министра Гая Туллия. Остановившись на красный свет перед поворотом на холм Септимия, он набрал на трубке привычный номер. Клавдия откликнулась мгновенно — явно ожидала звонка.

— Хорош, хорош, — сказал Светоний, предупреждая вопросы. — Произнес обычную речь…

— Слышала, — прервала его Клавдия. — Ты был в прямом эфире по второй программе.

— Да? — удивился Квинт. — Не знал. А то причесался бы.

— Ты приедешь?

— Уже еду, дорогая. В загородный коттедж?

— Милый, ты же звонишь не в городскую квартиру, верно? Целую и жду.

— Взаимно, — пробормотал Светоний.

За светофором он свернул налево и выехал на бульвар Оливетти. Так было дальше, но зато спокойнее, можно съехать на скоростную полосу и думать не о светофорах и пробках, а о том, что делать с Клавдией. Связь становилась опасной. Она была опасной с самого начала, но тогда была прелесть новизны, может, даже любовь, но скорее сильное влечение, обычное дело. А Клавдия решила… впрочем, все женщины таковы, италийки особенно… И что теперь? Нельза допустить, чтобы Гай узнал, чем занимается его жена в обществе его друга Светония.

Перед кольцевой дорогой стояла толпа юнцов, поднявших над головами плакаты: «Мир — сегодня!», «Тоскану — романцам!» На противоположной стороне держали оборону сторонники крутых мер, и плакаты были иными: «Евреи, уезжайте в Израиль!» и «Не отдадим Тоскану!» Обе толпы выясняли отношения с помощью камней, перебрасываемых через дорогу. Того и гляди, получишь камнем по кузову или стеклу. Полицейские стояли цепью вдоль шоссе, не вмешиваясь. Опасное место водители проскакивали на повышенной скорости, но Светонию захотелось притормозить — ему показалось, что справа, среди сторонников немедленного мира, мелькнула физиономия его сына Антония.

Вообще говоря, Квинт готов был отдать евреям не только Тоскану, но и всю область к северу от Аппенин. Пусть берут и успокоятся. Но ведь не успокоятся, вот в чем беда. Пятый год идут переговоры с их бородатым равом Рубинштейном, а террор только усиливается. И приходится держать на всей территории полуострова огромные полицейские силы, которые все равно не справляются с ситуацией. И не могут справиться, не приставишь же к каждому еврею карабинера. Квинт старался не вступать ни в какие политические группировки, говорил, что должность пресс-секретаря обязывает передавать точно чужие мнения, а не свои собственные. Мнение у него, однако, было, но высказывал он его лишь жене своей Агриппине, любовнице своей Клавдии, да еще Президенту, когда тому очень хотелось знать, что думает по поводу того или иного события государственный пресс-секретарь.

Квинт свернул с магистрального шоссе и, поглядев в зеркальце, убедился, что никто не едет за ним следом. Узкая однорядная дорога вела к Альбано-Лациале, и на полпути Светоний еще раз свернул, сразу оказавшись перед забором загородной резиденции Гая Туллия. У ворот стояла двухметровая мраморная статуя Венеры, выходящей из морской пены. Работа самого Теренция, Туллий отвалил за статую кучу денег, но Квинт полагал, что работа не стоит имени мастера: обычная копия с древнего оригинала. Разве что руки на месте.

Когда он вошел в холл, Клавдия бросилась ему на шею, пришлось заняться сексом, даже не обменявшись обычными приветствиями, — тут же, на ковре, и это внесло в привычную любовную рутину хоть какое-то разнообразие. Потом они возлегли у широкого мраморного стола, и Клавдия принялась строить планы на будущее. Квинт с тревогой отметил, что мысли Клавдии о разводе становятся все более навязчивыми.

— Дорогая, — сказал он. — Сегодня, когда твой Гай лежит с пробитой головой, не следует ли нам…

— Не следует! — вспылила Клавдия. — По-моему, ты сам готов на любой теракт против Гая, чтобы сделать из него мученика и не позволить мне покончить, наконец, с видимостью, какой является наш брак!

— Да и ты, — подхватил Светоний, — готова на теракт против Гая, но, в отличие от бедняги еврея, ты бы рассчитала более точно. Я прав?

— Прав, — согласилась Клавдия. — Евреи просто глупы. Если уж хочешь покончить с собой во имя идеи, то взорви себя у Президентского дворца. Или наложи полные штаны взрывчатки и пойди на министерский прием.

— Так его и пропустили со взрывчаткой в штанах! — воскликнул Светоний и прикусил язык. И ему, и Клавдии были известны результаты последней проверки, проведенной службой безопасности. Карабинер из числа уличных патрульных неделю назад преспокойно вошел в Президентский дворец, неся на себе три килограмма пластиковой взрывчатки (без зарядного устройства, естественно). И охрана его пропустила! Был, конечно, скандал, приняты меры, но Светоний Квинт и ломаного сестерция не дал бы за то, что отныне все охранники в любом министерстве, любой фирме или любом магазине утроят бдительность.

— Что наша жизнь? Везувий! — философски сказал Светоний и, потянувшись через стол, поцеловал Клавдию в губы.

Так бы они и перешли ко второму акту любовной пьесы, если бы не зазвонил телефон.

— Светония Квинта просит Президент Римской республики, — сказал требовательный голос.

Трубка едва не выпала из руки Клавдии.

— Но… — выдохнула она. — Это вилла министра Туллия, а вы говорите с…

— С его женой. Госпожа Клавдия, я всего лишь выполняю инструкцию, данную мне господином Президентом. Пресс-секретарь нужен немедленно, и я бы просил…

Клавдия протянула трубку Светонию и опустилась на подушки, почувствовав, что ей не хватает воздуха.

— Слушаю, — нетвердым голосом сказал Светоний, мысленно послав подальше Клавдию и собственную беспечность.

— Мой Светоний, это я, Луций, — Квинт узнал голос личного секретаря Президента. — Сейчас не до церемоний, никто не собирается вмешиваться в твою личную жизнь, просто ты срочно нужен. Очень серьезное осложнение. Выезжай немедленно.

— Неужели всем все известно? — трагическим шепотом произнесла Клавдия, глядя на Светония взглядом насмерть перепуганной коровы.

— Потом, — отмахнулся Светоний. — Ты слышала? Что-то произошло. Что-то более серьезное, чем ранение твоего Гая.

— Моего Гая! — гневно воскликнула Клавдия, но Светоний, быстро поцеловав ее в щеку, уже выбегал из гостиной.

По дороге он пытался выяснить обстановку у кого-нибудь из президентского окружения, но все линии оказались заняты, и Светонию пришлось придумывать самые фантастические версии. Евреи подняли на воздух оружейные склады? Убили премьера? Собрали ополчение и выступили на Рим?

В Президентском дворце его ждали, Луций провел Квинта в круглый зал, шепнув по дороге, что сам не в курсе и надеется, что Светоний после заседания по-дружески… Квинт кивнул и, войдя в зал, плотно закрыл дверь.

С первого взгляда стало ясно: собрался полный состав Совета безопасности. Кроме, конечно, Гая Туллия.

— Садись, — сказал Президент Корнелий Сулла, — и начнем.

Он кивнул Овидию Дециму, руководителю Службы контрразведки, и тот встал:

— Час назад, господа, нам стало известно, что назавтра евреи готовят акцию. Впервые будет применен ядерный заряд.

Все охнули, а министр по делам репатриации недоверчиво сказал «Ха!»

— Мы не знаем, где размещен заряд, удалось выяснить только, что он уже размещен. Более того, мы даже не знаем, какая из групп этих фанатиков-террористов стоит за акцией. Не говоря о том, что не знаем исполнителей…

— А что вы вообще знаете? — не удержался Светоний. — Откуда у евреев атомная бомба? Может, это просто дезинформация? Страх нагоняют?

— Информатор надежный, — не глядя на Светония, продолжил Децим. — И мы не можем требовать от него больше того, что он может сделать. Армия уже приступила к поисковой операции на всей территории Рима и окрестностей вплоть до черты разграничения. К сожалению, неизвестен класс заряда, и следовательно, приходится тратить уйму времени на просеивание информации, поскольку сейчас едва ли не в каждой промышленной фирме используются радиоактивные препараты. До завтра просто не успеть. По-видимому, единственный выход — обратиться через прессу и телевидение к этим проклятым евреям, постаравшись составить текст так, чтобы не вызвать паники среди…

Он сел, не закончив фразы. В конце концов, конкретные предложения не входили в круг его обязаностей.

— И что мы им скажем? — скептически спросил Эмилий Сервел, министр образования и культуры. — Дорогие евреи, ставьте ваши условия, мы на все готовы, да? Не проще ли заявить об этом на переговорах в Осло и потребовать от рава Рубинштейна отмены акции, пригрозив прекратить переговорный процесс?

Министр иностранных дел Май Селевк подал голос:

— Ты же знаешь, мой Эмилий, что это бесполезно. Рав Рубинштейн не контролирует еврейских ультра. Сорвать переговоры очень легко, а что дальше?..

— Зачем нам переговоры с человеком, который ни за что не отвечает?! — воскликнул Сервел.

— Господа, — вмешался Президент, — не возвращайтесь к старому спору, нет времени. Я тоже считаю, что нужно использовать возможности прессы и телевидения.

— Боюсь, при данных обстоятельствах у нас нет иного выхода, — сказал молчавший до сих пор Юлий Курион, министр обороны. — Приведены в высшую боевую готовность все силы противоатомной защиты. Конечно, есть шанс, что они найдут заряд прежде, чем он взорвется. Но нет никаких гарантий, что взрыв не произойдет, когда саперы начнут разминирование. Речь идет, насколько мне известно, о заряде с радиоуправляемым взрывателем, и радист, возможно, — смертник, с этим вариантом мы сегодня уже столкнулись… радист сидит поблизости от заряда и держит ситуацию под контролем.

— Будем действовать во всех направлениях, — решил Президент. — Составим обращение, и ты, Светоний Квинт, выступишь по первому каналу телевидения ровно в полночь, если до того времени заряд не будет обнаружен и обезврежен.

— Обращение к «Каху», «Бней-Иегуда» и «Эрецу»? — уточнил Светоний, думая одновременно о том, что сразу после заседания нужно будет позвонить домой и сказать Агриппине, чтобы она с детьми немедленно отправлялась на виллу в Сицилию. А Клавдия? Юпитер, откуда Президент знает о Клавдии?

— И еще «Хагана» и «Эцель», — добавил Децим. — Число организаций еврейских ультра растет с каждым днем. Не имеет смысла обращаться к каждой.

— И нужно пресечь возможную панику, — сказал министр обороны. — Информация может просочиться и…

— Это наша проблема, — отрезал Децим. — Как все, однако, неудачно! Этот комендантский час… Завтра в Риме практически не будет евреев, обе акции — сегодняшная и завтрашняя — наверняка скоординированы!

— Все, господа, закрываю заседание, — сказал Президент. — В двадцать один час обычные моления в храме Юпитера, будьте все, пусть народ видит, что правительство едино.

— Я должен обратиться к Марсу, — сказал министр обороны. — Это произведет больше впечатления.

Президент кивнул — «хорошо», — и попросил Светония остаться.

— Можно мне позвонить? — спросил Светоний, когда зал опустел.

— Домой? — буркнул Сулла. — Сейчас этим занимается Децим, его люди позвонят и твоей жене, и Клавдии, сиди, нужно работать.

— Я… — начал было Светоний, но Президент прервал его небрежным жестом:

— Мой Светоний, твои отношения с бабами и их мужьями не входят в мою компетенцию. Мое дело — все знать, а дальше рабирайся сам. И не сейчас.

Они перешли к терминалу компьютера и начали прикидывать текст обращения. Президент уже все обдумал, а мысли Светония путались, и он оказался плохим помощником. В сознании не укладывалось, что завтра половина Вечного города может оказаться лежащей в руинах. Неужели у еврейских ультра нет ни совести, ни даже элементарного соображения? Ведь и в Риме живут евреи — пусть мало, пусть предатели с точки зрения того же «Каха», но живут! И еще — мировое общественное мнение. Неужели евреи думают, что страны Семерки им это простят? Атомный взрыв чуть ли не в центре Европы! Они рехнулись.

— Не отвлекайся, мой Светоний, — сказал Теренций, бегая пальцами по клавишам. — Если я напишу «экстремисты, не жалеющие собственный народ» — это нормально? Или лучше «еврейские ультра, не способные оценить последствий»?..

…Когда обращение было готово, часы показывали восемь. Положив в портфель диск, Светоний спустился на нижний этаж и, не удержавшись, позвонил домой из комнаты пресс-службы. Никто не отвечал. Наверное, уехали, спасибо Дециму. А Клавдия? Не отвечали и на вилле Туллия, но Клавдия ведь могла поехать к мужу в больницу. Или куда-нибудь еще. Не искать же ее по всем ресторанам Рима!

На телецентр Светоний прибыл к девяти, прихватив с собой в кафе «Стрелы Амура» несколько бутербродов. Его провели в малую западную студию, из которой он обычно зачитывал президентские опусы, и оставили одного, хотя, судя по взглядам дежурных операторов, всем хотелось знать, с чем пожаловал в неурочный час пресс-секретарь Президента Римской республики.

По первому каналу шли новости, и Светоний, закрывшись на ключ, сел перед экраном.

Президент Ельцин увяз в Чечне… Грозный практически стерт с лица земли… Американцы подписали с Израилем новое долгосрочное соглашение о совместной добыче нефти на Аравийском полуострове… Боснийские сербы в очередной раз нарушили соглашение о прекращении огня… Романские ультра взорвали два автомобиля на оживленных магистралях Рима, есть убитые и раненые… Италийцы ввели на оккупированных романских территориях комендантский час… Мирный процесс на полуострове в очередной раз под угрозой срыва… Италийские левые провели демонстрацию с лозунгами «Мир — сегодня!» и «Тоскану — романцам!»…

Нашли время! Светоний не считал себя ястребом и не сочувствовал идее трансфера евреев в Израиль. Но и левых радикалов не понимал напрочь. Римлянин должен иметь свою национальную гордость! Пусть за два тысячелетия изгнания и унижений от такого понятия, как патриций, ничего не осталось, однако нельзя ползать перед противником на коленях! В свое время воины Маккаби разрушили храм Юпитера, осквернили Капитолийский холм, воздвигнув на нем храм своего единого Бога, и только сейчас справедливость удалось восстановить. Неужели у левых, демонстрирующих свою солидарность с евреями и даже согласных называть их романцами (хорошо хоть — не римлянами), никто из родственников не погиб на фронтах или от терактов за последние сорок лет?..

Зазвонил телефон, и Светоний поспешно схватил трубку.

— Мой Светоний, — это был голос режиссера вечерней программы, — тебя ищет министр Курион. Переключить?

— Конечно, — сказал Светоний и, услышав характерное пощелкивание, набрал на пульте цифры встречного кода — теперь линия была надежно защищена от прослушивания.

— Я только что из храма Марса, — слышимость была идеальной, голос Куриона казался не просто усталым, но безнадежно блеклым. — Я говорил с Оракулом и получил предсказание, что будущие испытания окажутся более тяжкими, чем мы можем вообразить…

— Оракул не всегда бывает точен, — мягко возразил Светоний, хотя следовало бы сказать, что Оракул зачастую просто несет чушь.

— Хочу надеяться, — пробормотал министр обороны, вздохнул и, видимо, усилием воли заставил себя вернуться от духовных сущностей к прозе жизни. Голос сразу стал жестким: — Заряд не найден. Есть новая информация от Децима. Взрыв предполагают осуществить в половине восьмого утра.

Светоний застонал. Час пик! Миллион человек в уличных пробках! Кошмар!

— К одиннадцати ночи, — продолжал Курион, — будут арестованы все евреи, проживающие в Риме, это превентивная мера, и не думаю, что от нее будет прок. В Осло Гракх Флавий потребовал срочной встречи с равом Рубинштейном. Тот сделал вид, что не понимает причины, а может, действительно, не понимает. Через час они там начнут трепать языками — тоже, конечно, пустой номер. Короче, мой Светоний, тебе придется выступить, это ясно.

— Надеюсь, — сказал Светоний, — они не взорвут заряд, как только услышат о нашем предложении…

— Помолись Плутону, — посоветовал Курион, — и держи пальцы скрещенными.

Когда Светоний положил трубку, новости уже заканчивались. Главный жрец храма Аполлона зачитывал предсказание Оракула на завтра — очень оптимистическое, отредактированное военными цензорами. Прогноз погоды тоже был хорош — ясно, тепло. Атомный гриб, — подумал Светоний, — будет виден и в Тоскане, и даже на Сицилии. Ему захотелось позвонить Агриппине, но на вилле телефонная сеть не имела блокировки от прослушивания, и Светоний лишь вознес краткую молитву ко всем богам сразу, надеясь, что Агриппина и дети уже вне опасности. Почему-то звонить Клавдии у него желание не возникло.

Он вспомнил, как они с Клавдией познакомились во время празднования Сентябрьских ид — Дня осеннего равноденствия. Три года, подумать только, уже три года! Клавдия поразила его своей красотой, она была дочерью репатриантов из Средней Азии, где римляне после изгнания основали в свое время самую сильную диаспору, если можно говорить о какой-то силе в условиях рассеяния нации. Почему-то западные женщины на него впечатления не производили: италийки, вернувшиеся в Рим из Испании, скажем, или Германии, казались изнеженными, неспособными на страсть. Впрочем, может, ему казалось так, потому что сам он происходил из древнего рода. Какой-то его предок, судя по семейным преданиям, был адъютантом у Юлия Цезаря, и, глядя на женщин, Светоний интуитивно искал в них, прежде всего, гордую силу, а не вялую слабость. Что ж, в Клавдии он такую силу нашел — на свою голову.

Телефон зазвонил опять, и режиссер спросил, нужна ли будет Светонию студия в оговоренное время. До двенадцати оставалось полчаса.

— Нужна, — сказал Светоний.

По первому каналу показывали фильм — американский боевик «Скалолаз» с Сильвестром Сталлоне. Светоний не любил этого актера, хотя и понимал, почему тот, будучи италийцем в десятках поколений, не спешит возвращаться в Рим. Больших денег в Риме не сделаешь, а молиться Юпитеру и Марсу можно и в Голливуде.

Без пяти двенадцать фильм прервала реклама. Анкл Бенс, новая модель «хонды», поднятие груди методом Франка…

Светоний вывел файл с текстом обращения на экран, дал сигнал режиссеру и сосредоточился. Пальцы все равно дрожали.

НЕТ МИРА ПОД ОЛИВАМИ

— Неубедительно, — еще раз повторил Гидон Амитай, не отрывая взгляда от пустынного шоссе. — На рава Штейнгольца это впечатления не произведет, а в Риме возникнет паника, вот и все. Если они ищут заряд, паника только помешает работать.

По радио только что отзвучала речь Светония Квинта, пресс-секратеря Президента, понять которую мог лишь тот, кто точно знал суть каждого намека. Для остальных неожиданное полночное выступление Квинта выглядело словесной эквилибристикой, вполне в духе новой италийской дипломатии. Большая часть италийцев обращение Президента и не услашала.

— Какая паника, Гидон? — сказал Зеев и оглянулся: Далия сидела на заднем сиденье, опустив голову на руки, и, видимо, дремала. — Ты думаешь, кто-нибудь, кроме наших людей, понял, что означают «неосторожные действия, могущие привести к нежелательным для мира последствиям»? Меня не паника беспокоит, меня беспокоит предатель.

— Это Марк, — безапелляционно заявил Гидон и сделал крутой левый поворот, даже не подумав притормозить: машину занесло, и она правым бортом чиркнула по придорожному ограждению. — Только Марк в последние часы имел контакты с италийцами. К тому же, магазин — надежное прикрытие для такой деятельности.

— Ты слишком увлекаешься, — осуждающе сказал Зеев. — Неделю назад ты утверждал, что магазин Марка — надежное прикрытие для наших связных.

— Одно другому не мешает! — буркнул Гидон. Еще раз резко вывернув руль, он бросил машину на старую муниципальную дорогу и, проехав по разбитому бетонному покрытию метров триста, остановился.

Тишина здесь была абсолютной — даже странно, как почти в центре Умбрии сохранился этот первозданный уголок без единого огонька в окрестности, без единого звука от проезжающей машины или работающего станка.

— Я бы поменял место, — сказал Гидон. — Мало ли что сказал италийцам этот предатель Марк. Может, сейчас сюда нагрянет взвод карабинеров. И вообще, я не вижу, чем этот район лучше прочих. Гор нет, одни холмы, почему Штейн вообразил, что сигнал нужно давать именно отсюда?

— Потому что Штейн физик, а ты нет, — в очередной раз объяснил Зеев. — Он знает условия прохождения радиоволн, а ты знаешь, как лучше убить италийца. Каждому свое. И не нужно упоминать имени Марка всуе. Ты еще не доказал, что предатель именно он.

— Тогда ты, — заявил Гидон, вылезая из машины. Зеев последовал за ним. Оба не видели, как Далия переместилась к правому окну, чтобы было удобнее наблюдать за мужчинами, вытащила из кобуры пистолет и передернула предохранитель.

* * *

Рав Амнон Рубинштейн и посланник Гракх Калигула сидели друг против друга за небольшим круглым столиком и мрачно молчали. Италиец смотрел прямо перед собой и был похож на древнюю статую Нерона, уполовиненную в размерах и без лаврового венка на лысом черепе. Романец, напротив, не мог сдержать волнения и нервно барабанил пальцами по подлокотнику кресла. С каждой прошедшей минутой напряжение нарастало. Наконец открылась дверь, через которую полчаса назад вышел секретарь рава, и молодой человек в черном костюме и кипе передал Рубинштейну лист бумаги. Быстро пробежав текст, руководитель романской делегации на мирных переговорах сказал, глядя не в глаза Калигуле, а куда-то в область солнечного сплетения:

— Истину очень трудно отделить от заблуждений и преувеличений. Мне сообщили, что ни «Ках», ни другие экстремистские романские организации не обладали и не обладают достаточными средствами, чтобы приобрести компоненты плутониевого заряда. Даже если бы они такие средства имели, ни в Тоскане, ни в Марке, ни даже в Абруцци нет у них возможности такое оружие собрать. Полагаю, полученное вами сообщение — дезинформация, от кого бы оно ни исходило.

Калигула оторвался от созерцания пятнышка на обоях и соизволил посмотреть на бумагу, которую рав Рубинштейн положил на стол.

— Жаль, — сказал он. — Мы теряем время. До взрыва осталось всего семь часов. Мы предвидели такой ответ, и я уполномочен заявить: в случае, если в Риме будет взорвано ядерное устройство, Тоскана и весь север полуострова подвергнутся ракетно-ядерному удару. В отличие от тебя, уважаемый господин Рубинштейн, мое правительство полностью контролирует все территории и успеет вывести из-под удара проживающих там италийцев.

— Я брожу в темноте, — печально сказал рав. — Твое правительство и раньше знало, что я не могу отвечать за действия правых радикалов. Твое правительство начало переговоры о мире со мной, зная, что я — это восемьдесят процентов романцев с оккупированных Римом территорий полуострова. Равно как и я знал, что Президент Сулла со всей своей полицией и армией ничего не в силах сделать с собственными правыми, убивающими нас, коренных жителей Аппенин, при каждом удобном случае. Не нужно, мой Гракх, начинать сейчас очередной раунд взаимных обвинений. Если (повторяю — если) твоя информация верна, мы должны сейчас действовать сообща. Ты требуешь, чтобы я остановил проведение акции. Я хочу того же, и причину тебе не нужно объяснять. Но, чтобы растянуть нить, мне нужен хотя бы кончик ее. Я должен знать имя твоего информатора, чтобы выйти на…

— …Чтобы расправиться с этим человеком, знаю я ваши методы, — пожал плечами Калигула.

— Пустой разговор, — сказал рав Рубинштейн и встал. — Я сделаю все, что смогу, но боюсь, что в сложившихся условиях могу я слишком мало.

Он пошел из комнаты — старый человек, с сутулой спиной, не ожидавший от своих соотечественников такого подвоха.

— Вчера утром, — сказал ему в спину Калигула, — террорист-смертник взорвал себя в машине. Имя этого человека тебе известно?

Рав Рубинштейн обернулся.

— Да, — сказал он, помедлив.

— Я не прошу назвать его, — усмехнулся Калигула. — Я лишь хочу сказать, что наш информатор — мать этого юноши.

* * *

Президент Римской республики Юлий Сулла возлежал на ложе для почетных гостей в командном бункере Генерального штаба. Конечно, он мог бы, как все собравшиеся здесь военачальники, сидеть по-европейски, у пультового стола, но Сулла безумно устал за день, невыносимо болела спина, и он боялся, что не сумеет держать свое тело в вертикальном положении.

Шел четвертый час ночи. До взрыва оставалось четыре часа с небольшим. Заряд не нашли. Более того, после шести вечера с агентом, сообщившим об акции еврейских фундаменталистов, не было связи. Объявленный на всех территориях комендантский час позволял производить обыски в любом подозрительном доме, и жилище Далии Шаллон было взято под охрану сразу после захода солнца. Дом оставался темным, контрольная проверка показала, что Далия покинула его. Куда? Зачем? У нее погиб сын, и по всем еврейским законам она должна была сидеть шиву. Может, о ее контактах с италийцами стало известно, и женщину убрали? У них это быстро — предатель перестает принадлежать к еврейскому племени, а к гоям у фанатиков отношение однозначное… Жаль, если так, сейчас ее информация была бы бесценной.

— Тибр в пределах города чист, — сказал министр обороны Курион. — Водолазы вернулись на борт «Марка Аврелия».

— Мой Юлий, — тихо сказал Сулла, жестом показав на место рядом с собой, и министр осторожно опустился на подушки, — мой Юлий, я беспрестанно думаю… Я решил: если к четырем заряд не будет обнаружен, атомную тревогу не объявлять и население не эвакуировать.

— Мы ведь обсуждали такую возможность и пришли к выводу… — начал Курион.

— Да, пришли. Да, почти однозначно — если мы проведем эвакуацию, евреи отменят акцию, и мы будем выглядеть нелепо перед всем миром. А если людей не эвакуировать, то они погибнут, и это будет кошмар… И лучше быть живым посмешищем, чем мертвым героем. Все это так. Но вот, мой Юлий, что не приходило мне в голову. Мы исходили из того, что Далия Шаллон поставляет нам правду.

— Это надежный…

— Да, не буду спорить. Но представь: Далию раскрыли и решили использовать. Ей подкидывают дезинформацию. Возможно такое? Помолчи, я знаю твои возражения: о том, что на территории, возможно, поступают капсулы с очищенным ураном, мы знаем и без Далии Шаллон. Хорошо. Пусть заряд существует. При всей моей ненависти к еврейским ультра, я не могу заставить себя поверить, что они способны отправить к праотцам миллион италийцев и несколько тысяч евреев, проживающих в Риме. Акция — да, допустим. Но не рассчитывают ли они именно на то, что мы объявим атомную тревогу и эвакуируем людей? И тогда-то (и только тогда!) заряд будет взорван. А если люди спокойно поедут на работу… вот тогда-то (и только тогда) взрыв будет отменен. Если это рассуждение верно, то, во-первых, террористы рассчитывали именно на то, что нам станет известно об акции. Значит, во-вторых, Далия Шаллон либо раскрыта, либо изначально работала против нас. И в-третьих, мы не должны делать того, на что рассчитывают евреи. Нелья начинать эвакуацию!

— А если… — посмотрев Президенту в глаза, сказал Курион.

— Да, всегда остается «если»… Я послал Светония Квинта к Оракулу — спросить мнение богов. Не смотри на меня так… Человек обязан принимать решения сам, когда имеет достаночно данных, чтобы сделать вывод. А сейчас… Разве только судьба города зависит от нашего решения? Как бы мы ни относились к террору, они умные люди, эти романские евреи, если сумели у нас под носом собрать и поставить ядерный заряд. И они предвидят последствия. Боюсь, они их предвидят на шаг дальше, чем мы. Возможно, они знают реакцию Иерусалима, а мы ее не знаем. Возможно, они знают, как отнесется к акции еврейское правительство Англии, а мы можем об этом только догадываться. И скажи еще, мой Юлий… Если завтра погибнет Рим, разве все люди ужаснутся? Мы оба знаем: нас не любят. Антиримские настроения сильны везде. Еще со времен Аттилы, перерезавшего всех наших предков, спасавшихся от евреев и бежавших на север…

— Из этого не следует, — нетерпеливо перебил Курион, — что нужно слушать советы Оракула. Боги не всегда…

— А вот и Квинт, — Президент резко приподнялся навстречу вошедшему в пультовую пресс-секретарю и, застонав от резкой боли в позвоночнике, повалился на подушки. Светоний подошел и протянул Сулле запечатанный пакет. Оба — Квинт и Курион — напряженно смотрели, как Президент надрывает бумагу и негнущимися пальцами вытягивает из конверта голубой листок с пророчеством. Всего несколько слов. Сулла протянул лист Куриону и с помощью Квинта поднялся на ноги.

— Властью главнокомандующего приказываю: эвакуацию населения отменить, — неожиданно твердым голосом сказал он. — Мероприятия по поиску заряда продолжать. И дайте мне связь с Осло.

* * *

— А теперь отойдите от машины, — сказала Далия. — Туда, к обочине.

Гидон пожал плечами и демонстративно повернулся к Далии спиной. Зеев отступил к обочине и, споткнувшись о камень, едва не упал на спину.

— Далия, — сказал он. — Я уверен — ты не станешь в нас стрелять.

Продолжая держать мужчин в зоне обстрела, Далия пошарила рукой под передним сиденьем и вытянула автомат Зеева — короткоствольный италийский «кикс», трофейное оружие, доставшееся Зееву после операции с заложниками в Челано. Теперь у нее был в правой руке пистолет, в левой — автомат, и она впервые за последние несколько часов почувствовала, что ее план может удасться. К счастью, почти полная луна стояла достаточно высоко на западе, облака рассеялись, и все кругом было видно как на ладони.

— Если будете вести себя спокойно — не стану, — согласилась Далия. — А вообще-то мне не очень хочется жить. После вчерашнего.

— Ну? — сказал Гидон через плечо. — Может, объяснишься? Времени в обрез.

— Что объяснять? — удивилась Далия. — Заряд не должен быть взорван, вот и все.

— Если бы не италийцы, твой сын был бы жив, и муж тоже.

— Аркан был глупцом, он сделал это из-за женщины. В любом случае, все это не стоит миллиона жертв. Миллиона людей.

— Миллиона италийцев. Конечно, стоит.

— Не надо ссориться, — примирительно сказал Зеев. Он боялся, что, выводя Далию из себя, Гидон добьется только того, что она начнет стрелять. Нужно выиграть время. Нужно говорить, ее внимание ослабнет — пусть даже пройдет час или два. Лишь бы Далия не стала искать передатчик.

— Я не ссорюсь, — сказала Далия. — Отойдите еще дальше, мне нужно позвонить. Быстрее!

Гидон бросил на Зеева выразительный взгляд и, вообразив, что этот взгляд был понят правильно, сделал резкий рывок вправо, мгновенно перекатившись на несколько метров и оказавшись между Далией и Зеевом прежде, чем тот сообразил, что нужно делать. Очередь из автомата прошила Зеева поперек, и он умер прежде, чем тело рухнуло на разбитый бетон.

Конечно, Далия не могла сообразить сразу, что стрелять нужно вниз — мгновение спустя она была сбита с ног и продолжала палить из обоих стволов даже после того, как Гидон навалился на нее всем весом. Наконец ему удалось перехватить запястья, и грохот прекратился.

Минуту спустя Далия, связанная, сидела на заднем сиденье, а Гидон, опустившись перед телом Зеева на колени, бормотал ругательства. Зеев был мертв, а Гидон не умел делать то, что должен был сделать Зеев.

Впрочем, это не имело большого значения. Гидон знал — ничто не имело большого значения, в том числе и смерть.

— Ты не умеешь пользоваться аппаратурой, — насмешливо сказала Далия. — Ты профессиональный убийца, Гидон, ты можешь меня убить, но это не поможет тебе дать сигнал на взрыватель.

— Почему ты думаешь, что мы перлись сюда, чтобы дать сигнал на взрыватель? — возразил Гидон.

— Зеев говорил это. Здесь хорошее отражение радиоволн, а вам нужно именно хорошее отражение в сторону Рима, потому что взрыватель работает на радиоволнах то ли слишком коротких, то ли наоборот… Я не знаю, да это и неважно.

— Слава Творцу, что ты сама не знаешь, что делаешь, — сказал Гидон, садясь за руль. — Не нужно было, конечно, Зееву соглашаться, чтобы ты ехала с нами…

— Я убила бы его, если бы он не согласился.

Гидон пожал плечами, вытянул ноги и закрыл глаза.

— А я-то грешил на Марка, — сказал он минуту спустя. — Что ты им еще сообщила?.. А впрочем, можешь не отвечать, терпеть не могу, когда лгут. Теперь, когда ты убила Зеева, все будет еще интереснее. И если ты хочешь спросить «почему», я тебе отвечу. Да, я профессиональный убийца италийцев. А Зеев был профессиональным разведчиком и замечательно владел радиоаппаратурой. Но ни он, ни я — не физики, понимаешь? Неужели ты думаешь, что нам поручили бы самое ответственное? А? Видишь ли, если мы не дадим сигнала, в действие будет введена автоматика. Только и всего. Может быть, штучка взорвется чуть позднее. Не знаю. К тому же, возможно, и нет никакой штучки…

* * *

Рав Рубинштейн сумел связаться только с равом Бухманом, официальным лидером движения «Ках». Он знал, что Бухман — лицо подставное, знал, что разговор не принесет пользы, но и сидеть сложа руки не мог. Бухмана можно припугнуть, а дальше пусть разбирается сам. Если успеет. И если его послушают. И если к этой акции причастен «Ках»…

Так и получилось. Бухман пробормотал что-то о всемирной италийской вине, призвав в свидетели несуществующих богов от Юпитера до Плутона включительно, но о заявлении Президента Суллы решительно сказал, что большей глупости не слышал за всю жизнь. Да, италийцев нужно сбросить в море, к их богу Нептуну, но еврейский Бог не может поддержать массовое убийство. Моше сказал в главе «Принеси жертву всесожжения в Храм мой»…

Рав Рубинштейн и сам знал, что сказал Моше. Подумав, он попросил соединить его с профессором Шломо Минцем из Еврейского университета в Иерусалиме. Профессора подняли с постели, голос его был заспанным и, естественно, недовольным.

— Неужели такая срочность, что нельзя было… — начал он.

— Извини, — сказал рав. — Меня интересует, возможно ли в наших лабораториях, я имею в виду романские университеты в Тоскане или Ломбардии, собрать ядерное взрывное устройство и разместить его в Риме таким образом, чтобы никто об этом не узнал.

Профессор Минц помолчал, просыпаясь.

— Тебя твой визави по переговорам допек? — спросил он. — У италийцев разыгралось воображение?

— У италийцев есть надежная информация — по их словам. Время акции — семь тридцать. Если это невозможно в принципе, скажи «нет», и я спокойно пошлю Калигулу к дьяволу.

На этот раз молчание продолжалось значительно больше времени. Если бы не слабый шорох в трубке, рав решил бы, что профессор отправился спать.

— Вот даже как, — сказал, наконец, Минц. — Что же… У тебя включена защита?

— Конечно.

— Включаю свою… Да, это возможно. Более того, около года назад я давал соответствующие рекомендации кое-кому из… Неважно. И еще: насколько я понимаю, последние таможенные скандалы с российским и французским плутонием были прикрытием передачи радиоактивных материалов, которая в это время проходила по совсем иным каналам. И если хочешь знать… Ты не слышал, вероятно, о самосводящихся боеголовках?

— Нет.

— Это новинка. У русских система называется СС-34, а у американцев — одна из модернизаций «Минитмена». Запускаются десять ракет, подпадающих под мирную конвенцию. Никому в голову не приходит их сбивать. При подлете к цели происходит взаимный поиск, конструкция объединяется и уже в виде, готовом, так сказать, к употреблению, обрушивается на объект.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что это может быть и не система из десяти ракет. Десять автомобилей, например. Или десять радиоуправляемых зондов, типа полицейских. Или даже… Ну, скажем, несколько людей-смертников.

— Я понял тебя, — мрачно сказал рав Рубинштейн. — Кого-кого, а смертников у нас достаточно.

— Физиков тоже, — меланхолически добавил Минц. — Италийцы действуют неосмотрительно, я бы на их месте не разрешал романцам открывать университеты на территориях.

— Ты знаешь имена?

— Конкретные — нет. А называть подряд… Будем считать, что не знаю.

— Что можно сделать сейчас?

— Сейчас? — удивился Минц. — Не имея информации? Ничего. Ждать и уповать на волю Творца.

— Если бы Творец разговаривал со мной не через книги… — сказал рав Рубинштейн и положил трубку.

Походив по комнате, он, наконец, принял решение и набрал номер италийского посланника Калигулы.

* * *

К шести уже почти рассвело, и Гидон отогнал машину от дороги в глубину оливковой рощи. Тело Зеева оттащил в кювет и оставил там, присыпав землей — небольшой холмик не привлекал внимания. Далия сидела, уронив голову в ладони — то ли дремала, то ли думала о чем-то своем. Гидон вытащил из багажника два старых аккумулятора — в обоих, кроме стандартных элементов питания, находились радиоприборы, но какие именно — Гидон не знал и управляться с ними не умел. Его задачей было обеспечение безопасности. Обеспечил…

Впрочем, Гидон не очень комплексовал по этому поводу. Каждому свое, как говорил Зеев. Бедняга, к примеру, не знал того, что было сказано Гидону буквально в момент отправления, когда Зеев и Далия уже сидели в машине: твой маневр — отвлекающий, твой передатчик ничего не включает, напротив, он вызывает на себя внимание италийцев, и потому — не дергайтесь там, а ждите карабинеров. А штучка… Что там в действительности со штучкой, Гидон не очень понял, да и не старался — каждому свое.

Два италийских военных вертолета «Апачи» появились неожиданно, пролетели над самой головой и удалились на север. Гидон проводил машины равнодушным взглядом, Далия даже головы не подняла. Кроны деревьев скрывали машину, место оказалось достаточно укромным, несмотря на близость дороги.

Гидон перетащил аккумуляторы к салону и подсоединил клеммы к автомобильному приемнику — здесь было специальное подключение, ничего сложного. Но что дальше? Может, это и неважно, но следовало бы все же выполнить задание до конца. Подать сигнал и ждать.

Подумав, Гидон включил приемник и начал вертеть ручку настройки. Далия зашевелилась, сказала:

— Останови на второй программе. Надо послушать новости.

Новостей не было — все станции передавали музыку. В шесть пятнадцать три вертолета показались с севера и ушли на юг. Что они искали здесь — ведь сигнал еще не прошел? Это не был обычный патруль — десантные машины, в каждой наверняка по двадцать вооруженных карабинеров. Если свалятся на голову… Впрочем, почему «если»? Должны свалиться, для того и сидим.

* * *

Профессор Еврейского университета Шломо Минц ходил по комнате от стены к стене. Он уже принял решение, но, прежде чем начинать что-то делать, нужно еще и еще раз просчитать варианты.

По римскому времени было около шести, а в Иерусалиме почти семь, когда Минц набрал номер, предварительно прослушав линию и убедившись, что лишних подсоединений нет.

На той стороне трубку подняли сразу. Слышимость была превосходной.

— Йоси, — сказал Минц, — я имел разговор с Рубинштейном…

— Знаю, — ответил Йоси Бар-Ам, полковник «Хаганы», боевой организации романских евреев, — у меня в окружении рава свои люди.

— Хорошо, тогда не буду повторять. Нужно сделать следующий шаг по второй схеме.

— Ты полагаешь, италийцы подготовлены?

— Полагаю, да. Ты успеешь изменить указания?

— Разумеется, — удивился Бар-Ам. — Достаточно дать кодовый сигнал в общей сети. Там, правда, одно осложнение…

— В чем дело?

— С группой «тет» отправилась Далия Шаллон, ты ее вряд ли знаешь, она…

— Я знаю ее, — прервал Минц. — Меня сейчас не интересует, как она там оказалась в нарушение инструкций. Схема отработана, и сейчас невозможны никакие изменения.

— Я лишь сообщаю… Новый контрольный срок — четырнадцать часов?

— По римскому времени, — подтвердил Минц. — Успеха.

— С Божьей помощью, — сказал Бар-Ам и положил трубку.

* * *

В семь пятнадцать Курион доложил Президенту, что заряд не обнаружен. Сулла возлежал у стола в прежней позе, глаза его были закрыты, но Курион знал, что Президент не спит.

— Ты тоже думаешь, — сказал Сулла, не открывая глаз, — что я не должен был начинать мирных переговоров с Рубинштейном, который не отвечает за своих евреев?

Курион промолчал.

— Я уверен, что это блеф, — сказал Президент.

Курион молчал.

— В семь часов тридцать одну минуту, — сказал Президент, — я объявлю нации о прекращении переговоров с евреями. Позовите мне Квинта, нужно готовить послания к главам правительств Северного Блока.

Минутная стрелка часов повисла вертикально.

— Половина восьмого, — сказал Курион.

— Вот видишь…

Пол в бункере вздрогнул.

* * *

Как потом говорили эксперты, заряд не был сильным — около половины килотонны, обычная ядерная мина поля боя. Погибших оказалось немного — человек двадцать, в основном — водители и пассажиры машин, следовавших с севера на юг через провинцию Марке.

Гриб был виден даже из Рима.

* * *

— Я уполномочен заявить, — сказал рав Рубинштейн, — что взорванное полчаса назад тактическое ядерное устройство является предупреждением. Я уполномочен заявить также, что ядерный заряд с тротиловым эквивалентом в десять килотонн будет подорван в Риме в четырнадцать часов по местному времени в том случае, если Римская республика не ответит согласием на предложение романской стороны о полной независимости территорий, принадлежащих романским евреям.

— Ты уполномочен… — сказал посланник Калигула. — Кем?

Рав Рубинштейн протянул через стол лист бумаги.

— Я не понимаю по-арамейски, — сказал Калигула, бросив взгляд на лист.

— У тебя есть переводчики, — вздохнул Рубинштейн. — Поверь мне, я и сам… Я не одобраю всего этого. Но не я сейчас определяю позицию моей делегации.

— Ты ее и раньше не определял, — пробормотал Калигула.

— Боюсь, — сдерживая себя, сказал рав, — что у Президента Суллы нет иного выхода. Люди, которых я сейчас представляю, доказали, что способны на все ради независимости родины.

— Фанатики, — бросил Калигула.

— Историю обычно делают именно фанатики, — печально сказал Рубинштейн. — Это может нравиться или нет, но это так.

Калигула встал.

— Президент Сулла, — сказал он, — будет ждать делегацию романских евреев в своем дворце сегодня в четырнадцать часов. Он надеется, что у делегации будут достаточные полномочия, а у нового еврейского руководства — достаточно власти.

Рав Рубинштейн опустил голову. Он не был фанатиком. Он всего лишь верил в Творца…

* * *

— У меня прошла антивирусная программа, — сказал Рувинский, директор Штейнберговского института альтернативной истории, — и в результате появилось это. Мы пока не знаем, является ли то, что ты видел, альтернативной реальностью, или это виртуальный мир, созданный больной фантазией компьютера.

— Послушай, — сказал я. — Все просто. Запусти меня в эту альтернативу, и я тебе точно скажу, что это — вывих сознания у компьютера или физическая реальность, данная нам в ощущениях.

— Ни за что! — воскликнул Рувинский. — И не изображай из себя идиота. Ты прекрасно знаешь, что я смогу позволить тебе надеть шлем только в том случае, если ты точно укажешь мне точку возникновения альтернативы и нахождение в этой точке твоих предков.

— Точка очевидна. Тит не сумел взять Иерусалим и разрушить Храм. За этим последовал разгром его легионов, бегство римлян, и этот еврейский полководец… как его… Бен-Дор… гнал римлян до их исторической родины и еще дальше. Похоже, он даже разрушил Храм Юпитера, чего я лично не одобряю.

— Это не точка, это следствие, а момент создания альтернативы неизвестен.

— Запусти меня для начала в виртуальную реальность компьютера, и я разберусь…

— Ни за что! Нет у меня уверенности, что антивирусная программа сработала нормально. Не хочу, чтобы ты помер на моих глазах.

— Не понимаю, — сказал я, — почему директором Штейнберговского института назначили человека нерешительного и безинициативного.

— Только без рук, Павел! Если не можешь разобраться в проблеме, так и скажи.

— Почему же? Разобраться несложно. По-моему, это результат антивирусной программы. Неужели ты думаешь, что может реально существовать мир, в котором евреи поступают с римлянами так же, как не так давно арабы поступали с евреями? Террор, бомбы…

— Бытие, знаешь ли, определяет сознание, — возразил Рувинский. — И я не убежден, что…

— Глупости! — воскликнул я.

…Когда разговор закончился (безрезультатно, как и следовало ожидать), я подумал, что погорячился зря. Чем-то симпатичны были мне и бедняга Зеев, и рав Рубинштейн, и даже фанатичная Далия Шаллон. А римляне, при всей их исторической правоте, казались мне чужими — врагами, пришедшими и отобравшими у нас, евреев, землю Рима, Тосканы, Ломбардии. Землю, на которой мы жили две тысячи лет.

Трудно судить себя, даже если не прав. Неправ ли — вот вопрос.

Глава 13 НАЗОВИТЕ ЕГО МОШЕ

В кабинете Рувинского, директора Института альтернативной истории, нас собралось семеро. Кроме меня и Рувинского присутствовали:

1. руководитель сектора теоретической физики Тель-Авивского университета Игаль Фрайман,

2. руководитель лаборатории альтернативных исследований Техниона Шай Бельский,

3. министр по делам религий Рафаэль Кушнер,

4. писатель-романист Эльягу Моцкин,

5. космонавт-испытатель Рон Шехтель.

Мы заняли места на диванах, и директор сказал:

— Без преамбулы. Вчера вечером комиссия кнессета единогласно утвердила наш отчет по операции «Моше рабейну». Операция завершена, гриф секретности снят. Ваши соображения?

— Слава Богу, — сказал Фрайман. — Я никогда не понимал, почему подобную операцию нужно было держать в секрете.

— Кошмар, — сказал Бельский. — Теперь мне не дадут работать — все будут приставать с расспросами.

— Этого нельзя было делать, — согласился Кушнер, — ибо вся операция была кощунством и надругательством над Его заповедями.

— Замечательно! — воскликнул Моцкин. — Наконец я смогу опубликовать свой роман «Мессия, которого мы ждали».

Шехтель промолчал, как молчал он и пять лет назад, — этот человек предпочитал действия, и за пять лет совершил их более чем достаточно.

— А ты, Павел, что скажешь? — обратился Рувинский ко мне.

— У меня двойственное чувство, — сказал я с сомнением. — С одной стороны, я смогу теперь опубликовать главы из «Истории Израиля», которые раньше были недоступны для читателей. С другой стороны, я не уверен, что читателям знание правды об операции «Моше рабейну» прибавит душевного спокойствия.

— Это твои проблемы, — заявил директор. — Если ты хочешь, чтобы тебя обскакал какой-нибудь репортер или Эльягу со своим романом, можешь держать свои записи в секретных файлах.

Я не хотел, чтобы меня кто-то обскакал, и потому предлагаю на суд читателей истинную правду об операции «Моше рабейну».

* * *

Пять лет назад (точнее — 12 ноября 2026 года), в дождливый, но теплый полдень директор Рувинский сказал мне по телефону:

— Павел, один мальчик из Техниона имеет идею по нашей части и хочет доложить небольшому кругу. По-моему, идея любопытная. Желаешь присоединиться?

Час спустя мы собрались всемером в кабинете Рувинского — в том же составе, что сейчас, только вместо Рафаэля Кушнера (от Ликуда) присутствовал Эли Бен-Натан (от Аводы, которой тогда принадлежало большинство в кнессете). Шай Бельский («мальчик из Техниона») рассказал о своей работе, представленной на вторую степень и отклоненной советом профессоров по причине несоответствия современным положениям науки.

— Видите ли, господа, — говорил Шай своим тихим голосом, — я не собираюсь опровергать теорию альтернативных миров, тем более в стенах Института. Но природа гораздо сложнее, чем мы порой о ней думаем. Или проще — в зависимости от ваших взглядов на мир. Павел Амнуэль любит приводить пример того, как обычно создаются альтернативные миры: у вас спрашивают, что вы предпочитаете — чай или кофе, вы выбираете кофе, и тут же возникает альтернативная вселенная, в которой вы выбрали чай. Я не исказил ваш пример, Павел? Но, господа, все гораздо сложнее. Где-то на какой-нибудь планете в системе какой-нибудь Альфы Волопаса сидит сейчас покрытый чешуей абориген и тоже выбирает — съесть ему лупоглазого рукокрыла или лучше соснуть часок. Он решает позавтракать, и тут же возникает альтернативный мир, в котором он отправляется спать. Верно?

Возражений не последовало — к чему спорить с очевидным?

— А вы принимаете во внимание, — продолжал вундеркинд, — что в миллионах (или миллиардах?) планетных систем наступает момент выбора, главный для каждой цивилизации? На планете в системе Альфы Волопаса или где-то в ином месте Вселенной разумное существо спрашивает себя — есть ли Бог. И отвечает: да. Или — нет. И, соответственно, возникают миры, в которых Бог есть. И миры, в которых Бога нет, потому что никто в него не верит.

— Творец существует независимо от того, верит ли в него каракатица с твоей альфы, — сухо сказал Эли Бен-Натан, министр по делам религий.

— Не хочу с тобой спорить, — примирительно сказало юное дарование, — ибо проблема в другом. В истории каждой цивилизации наступает момент, когда ей должны быть даны заповеди. Если сделан выбор в пользу единого Бога, то, согласитесь, этот Бог должен взять на себя ответственность за моральный облик аборигенов. Вы понимаете, куда я клоню?

— Мой молодой коллега, — вмешался доктор Фрайман, который был старше вундеркинда на пять лет, — хочет сказать, что в истории любой цивилизации во Вселенной должен существовать народ, которому Творец дал или даст заповеди. Или вы думаете, что разумная жизнь существует только на Земле?

Никто так не думал, даже министр по делам религий.

— Значит, в истории каждой цивилизации должны существовать свои евреи, — заключил Фрайман. — Народ Книги. Избранный народ. Вы согласны?

Мы переглянулись. Бен-Натан готов был возмутиться, но решил подождать развития событий.

— Это логично, — сказал я. — Могу представить каракатиц с Альтаира, которые став разумными, поверили в единого Бога. Тогда Бог, создавший Вселенную и, в том числе, разумных каракатиц с Альтаира, должен был позаботиться о том, чтобы дать заповеди всем избранным народам, а не только нам, евреям, живущим на Земле. Жаль, что мы не узнаем, так ли это.

— Почему? — быстро спросил вундеркинд. — Почему мы этого не узнаем?

— Потому что мы не можем летать к звездам, — терпеливо объяснил я. Юные дарования порой очень однобоки и не понимают очевидных вещей.

— А зачем нам летать к звездам? — удивился Бельский. — Я же только что сказал: когда аборигены Альтаира доходят в своем развитии до выбора — верить во множество богов или в единственного Создателя, сразу возникает альтернативная реальность, а стратификаторы, стоящие в Институте, могут, как известно, отобрать из альтернативы любую точку и любое время, в котором…

— Эй! — вскричал я, прервав оратора. — Не хотите ли вы сказать…

Я повернулся к Рувинскому, и тот кивнул головой.

— Да, — сказал он. — Мы изучаем альтернативные реальности, созданные нами самими, но по теории это не обязательно. Неважно, кто создал альтернативу — Хаим из Петах-Тиквы или каракатица с Денеба.

— Но послушай! — продолжал я, приходя все в большее возбуждение. — Чтобы попасть в альтернативный мир, созданный каракатицей с Денеба, нужно посадить ее перед пультом стратификатора! Значит, придется слетать на Денеб, захватив с собой аппапатуру! А мы не можем летать к звездам! Круг замыкается, или я не прав?

— Или ты неправ, — сказал доктор Фрайман. — Для теории неважно, где находится личность, создающая альтарнативный мир. У аппарата должен находиться оператор. Можно подумать, Павел, что ты никогда не погружался в альтернативы, созданные другими. Не далее как на прошлой неделе разве не ты извлек из альтернативной реальности Ицхака Моргана, который отправился туда, чтобы покончить с любимой тещей?

— Да, — сказал я в растерянности, — но Ицхак ушел в альтернативный мир именно здесь, в Институте, с помощью серийного стратификатора!

— Здесь или в Штатах — какая разница? — пожал плечами Фрайман. — Он мог это сделать и в американском Институте Альтер-эго, верно?

— Да, но…

— Из этого следует, — перебил меня Фрайман, — что он мог находиться и в системе Беты Козерога, для теории это не имеет никакого значения.

— А для практики? — спросил я, потому что больше спрашивать было нечего.

— Потому мы здесь и собрались, — заявил Рувинский, — чтобы подойти к проблеме практически. Наши молодые друзья Фрайман и Бельский утверждают, что могут настроить стратификаторы таким образом, чтобы попасть в моменты выбора, которые должны существовать, как мы сейчас выяснили, в истории любой цивилизации.

— В истории каждой цивилизации, — подал голос молчавший до сих пор писатель-романист Эльягу Моцкин, — должны были быть свои евреи, и свой фараон, и свой Синай?

— И свой Моше рабейну, — подхватил доктор Фрайман. — Именно об этом и идет речь.

— Фу! — сказал министр по делам религий и проголосовал против, когда мы решали вопрос о вмешательстве в альтернативы. Для него Моше рабейну мог существовать лишь в единственном числе.

Со счетом 6:1 победил научный, а не религиозный подход. Я понимаю, что, если бы проблемой занимался Совет мудрецов Торы, счет был бы противоположным.

Операция «Моше рабейну» началась.

* * *

Прежде всего директор потребовал, чтобы мы сохраняли секретность. Пришлось согласиться, поскольку на самом деле требование исходило от руководства Службы контрразведки.

Затем мы лишились общества господина Бен-Натана, чувствительная душа которого не могла вынести употребления всуе имени великого Моше. Честно говоря, после его ухода мы вздохнули свободно, поскольку могли не выбирать выражений, обсуждая детали операции.

— В подборе миров, — сказал доктор Фрайман, — будут участвовать Павел Амнуэль и Эльягу Моцкин, поскольку здесь нужен не столько рационалистический подход физика, сколько эмоциональный взгляд писателя. А затем наступит очередь Рона Шехтеля, который уже семь лет работает оператором в Институте и съел на просмотрах альтернатив не один десяток собак.

— Я тоже немало собак съел, — возразил я. — И для «Истории Израиля» необходимо, чтобы лично я…

— Обсудим потом, — прекратил прения Рувинский. — Когда вы сможете приступить к отбору миров?

— Сейчас же, — заявил Шехтель, и это была первая фраза, произнесенная им в тот день.

— Конечно, зачем ждать? — согласился я.

— Давайте сначала пообедаем, — предложил Моцкин. — А то неизвестно, когда еще нам доведется ужинать…

С желудком не поспоришь. Мы вошли в главную операторскую Института спустя час.

* * *

Вы понимаете, надеюсь, что я раскрываю одну из самых секретных операций в истории Израиля? Не обо всем можно сейчас поведать миру — например, вам придется поверить мне на слово: стратификаторы, установленные в Институте альтернативной истории, действительно, способны отбирать любую точку в любой альтернативе, где бы эта точка ни находилась — в галактике Андромеды или на Брайтон-Бич. Время тоже значения не имеет — лишь бы именно в это время кто-то где-то сделал какой-то решительный выбор (выбор «чай или кофе» на крайний случай годится тоже). Если вы полагаете, что Эйнштейн от таких утверждений переворачивается в гробу, то вам тоже предлагается на выбор альтернатива: либо поверить, что теория относительности здесь ни при чем, либо обратиться за разъяснениями к доктору Фрайману, и он угостит вас такой порцией высшей математики в перемешку с теориями квантовой электро — и гравидинамики, что вы пожалеете о своих сомнениях.

Итак, мы трое — Шехтель, Моцкин и я — налепили на виски датчики, уселись в операторские кресла и начали обзор миров, подошедших к осознанию идеи единого Бога.

* * *

Сначала стратификатор выбросил нас на берег моря (а может — океана), вода в котором была красного цвета. Впрочем, наверняка это была не вода, а, возможно, кислотный раствор, но я по привычке употребляю земные термины. Береговая линия изогнулась дугой, и красные волны разбивались об огромные зеленые валуны, которые на второй взгляд оказались живыми существами с коротенькими ножками. В оранжевом небе висело ярко-зеленое солнце (спектральный класс О6 — подсказал Шехтель).

Мы — все трое — стояли на одном из живых валунов, и я с душевным смятением подумал, что, может быть, попираю ногами существо, которому в этом мире предстоит высказать идею единого Бога.

— Нет, — сказал Шехтель, поняв мое состояние. — Приборы показывают, что разума в камнях нет, это что-то вроде наших кораллов.

Я пнул «коралл» ногой и получил в ответ удар электрическим током, отчего непроизвольно вскрикнул. Крик эхом пронесся от горизонта до горизонта, повторенный каждым камнем на свой лад.

— Спокойно, — сказал Шехтель. — Вон, гляди, аборигены.

Группа из десятка существ направлялась к берегу. Аборигены были что надо: под четыре метра ростом, ног у них, по-моему, было три, если, конечно, третья нога не была на самом деле чем-то совсем иным, а голова покоилась на широких плечах подобно мячу на плоской тарелке. Рук я не разглядел — возможно, аборигены прятали руки за спиной. Может, обходились без рук вопреки указаниям господина Энгельса.

— И это разумные существа, поверившие в единого Бога? — с отвращением спросил писатель-романист Моцкин.

— Именно так, — подтвердил Шехтель. — Если приборы не врут, здесь есть множество племен, верящих в такое количество разных богов, что перечисление заняло бы слишком много времени. А эти решили, что Бог един, и потому их изгнали.

— Бедняги, — прокомментировал Моцкин. — У них еще нет своего Моше, а уже начался галут.

— Поговорим, — спросил Шехтель, — или отправимся дальше? Миров много, а времени в обрез.

— Запиши в память, и отправимся, — сказал я.

Валун, на котором я стоял, покрылся желтыми пятнами, и я испугался, что меня опять ударит током.

* * *

Следующий мир оказался более приятным на вид. Стратификатор перенес нас на лесную поляну, покрытую высокой травой. Стометровые деревья возносили к фиолетовому небу мощные кроны. Солнце здесь было золотистым и крошечным — почти звезда. Деревья были коричневыми, кроны — серыми, трава — как и положено, зеленой. Я наклонился, чтобы сорвать травинку и ближе еее рассмотреть, но вовремя отдернул руку, потому что Рон Шехтель сказал:

— То, что мы принимаем за деревья, — аборигены, еще не принявшие единого Бога. А то, что нам кажется травой, — разумные, поверившие, что Бог един. Им-то и должен вскоре явиться Создатель и даровать заповеди.

— С ума сойти! — воскликнул Моцкин, который как раз собирался улечься на траве и принять солнечную ванну. — Но это же растения! У них нет ног! Не говорю о голове и мозгах!

— Вместо ног у них корни, — сказал Шехтель. — А мозг распределен равномерно по всему телу. Поэтому, кстати, аборигены очень живучи.

Мне казалось, что трава росла густым ковром, я не мог бы сделать ни шагу, не примяв или не раздавив стебель. Становиться убийцей у меня не было желания, и я застыл, подобно памятнику.

— Продолжим обзор, — поспешно сказал писатель-романист Моцкин, которому тоже стало не по себе.

— Как угодно, — согласился Рон Шехтель.

* * *

Третий мир оказался пустым и голым как лысина. До горизонта тянулась ровная поверхность, гладкая и блестящая, будто покрытая лаком и протертая тряпочкой. Я не могу назвать цвет, поскольку он все время менялся, перетекая волнами. В желтом небе низко над горизонтом висело тусклое красное солнце, больше похожее на раскаленную сковородку, чем на животворящее светило.

— Ты не ошибся? — спросил Моцкин. — Здесь нет жизни.

— При чем тут я? — обиделся Шехтель. — Индикаторы выбрали этот мир. Значит…

Он не договорил, потому что на гладкой поверхности начал вздуваться пузырь, превратившийся в полушарие ярко-синего цвета. На полушарии возникли два пятна, подобные черным глазам, а между глаз появился рот, сказавший:

— Ухха… цмар какой…

После этой глубокомысленной фразы голове ничего не оставалось, кроме как скрыться под землю. Что она и сделала.

— Интересно, — сказал Моцкин, пребывая в глубокой задумчивости, — слово «какой» случайно напоминает по звучанию ивритское или…

— Именно «или», — сказал Шехтель. — Приборы показывают, что аборигены живут под поверхностью планеты. Нам туда не попасть.

— А тот, кто вылез, — спросил я, — он в кого верит — в единого Бога или в коллектив?

— В единого, — ответил Шехтель. — Цмар, он же сказал, разве не понятно?

— Конечно, — поспешил согласиться я, чтобы не прослыть тупицей.

— Поехали дальше, — предложил Моцкин. Он боялся, что следующий абориген вынырнет из-под земли перед его носом.

— Хватит на первый раз, — решил Шехтель. — Нужно проанализировать полученные данные.

* * *

— Неужели эти жуткие твари — евреи? — воскликнул Рувинский, посмотрев запись нашего путешествия.

Комментарии специалистов — Бельского и Фраймана — были сугубо техническими, и понять их сумел лишь Шехтель.

— Нет, — сказал я. — Они еще не евреи, как не были еще евреями сыны Израиля, которых вывел из египетского плена Моше.

А доктор-теоретик Фрайман добавил внушительно:

— Прошу не забывать, что во всех рассмотренных случаях мы имеем дело с ситуацией выбора. У каждого из этих племен свой Синай, своя пустыня и свой фараон, не верящий в единого Бога. Если Бог есть, то именно сейчас он должен явиться и дать избранным народам заповеди. Не знаю — шестьсот ли тринадцать, а может, тысячу двести или сто тридцать три, все зависит от местных условий.

— Я вот чего не понимаю, — сказал Моцкин. — Наша Тора содержит, как утверждают, в зашифрованном виде все сведения о прошлом и будущем евреев и других народов Земли. А книга, которую тамошние аборигены назовут все-таки не Торой…

— Она тоже будет единственной и неповторимой, — подтвердил Бельский. — Творец, сами понимаете, один, миров он во Вселенной создал бесчисленное множество, и в каждом мире избрал он себе в качестве лакмусовой бумажки один народ. Должен же он позаботиться о том, чтобы даровать своему народу — каждому! — по Книге.

— Все равно! — не унимался Моцкин. — У нас, евреев, с Творцом свой договор — брит-мила. А у этих… э-э… растений…

— Да найдут они что себе обрезать, — раздраженно прервал писателя Рувинский. — Не это главное. Ты что, не понимаешь, в какую историю мы вляпались?

Моцкин посмотрел на меня, а я посмотрел на Шехтеля. Испытатель сидел, подперев голову рукой и ни на кого не смотрел — он спал.

— Куда мы могли вляпаться? — неуверенно спросил я, перебирая в памяти все, что случилось.

— В каждом из трех миров, — сухо сказал доктор Фрайман, — вы позволили себя обнаружить. Вас видели. Более того, в одном из миров с вами даже разговаривали. Следовательно, возникли причинно-следственные связи, которых не было в этих мирах до вашего там появления.

— Все претензии к господину Шехтелю, — заявил Моцкин. Естественное занятие для писателя: сначала подстрекать, а потом снимать с себя ответственность.

— Ну и что? — продолжал допытываться я. Естественное занятие для историка: искать истину там, где ее нет в помине.

— Видите ли, Павел, — вступил в разговор Бельский, — если бы вы просто посмотрели со стороны и тихо удалились в другую альтернативу, мир продолжал бы развиваться по своим законам, которые вы смогли бы наблюдать. А теперь… Они увидели вас, и за кого они могли вас принять?

— Во всяком случае, не за Бога, — сказал я, — поскольку нас было трое, а Бог, по мнению этих существ, один.

— Наши праотцы, — мрачно сказал доктор Фрайман, — тоже знали, что Бог один, но если бы Авраам увидел перед собой трех существ с крылышками…

— Ах, это… — протянул я. Да, панели световых батарей, действительно, если напрячь воображение, можно было принять за крылья. — Авраам принял бы нас за ангелов. Ты хочешь сказать…

— Естественно, — кивнул Фрайман. — Явились им ангелы небесные и сказали… Не знаю, что вы им сказали, но теперь нам придется вместе расхлебывать эту кашу.

— Нам! — возмутился Моцкин. — Я на вас удивляюсь! Почему — нам? Этот испытатель, который был с нами… вот он спит и ни о чем не думает. Он виноват, он должен был понимать, что нам лучше спрятаться.

— Оставим на будущее обсуждение личной вины каждого, — примирительно сказал Рувинский. — Нужно спасать историю трех миров.

— Хорошо, — сказал я. — Ну, увидели они ангелов. Ну, пошла их история чуть иначе. Какая нам-то разница?

— Видите ли, — задумчиво проговорил доктор Фрайман, — разница в том, что у них могут возникнуть сомнения. А вдруг это были не ангелы, а три разных бога? А вдруг Бог на самом деле не один?

— Вот оно что… — сказал я. — Да, это серьезно. Что можно сделать?

— Мы посовещались, — сказал Рувинский, — и пришли к заключению, что сделать можно только одно. А именно — внедриться в их ряды и убедить.

* * *

Внедряться должен был кто-то один. Не Шехтель — он должен следить за аппаратурой, готовый в любое мгновение прийти на помощь. И не Моцкин — тот мог бы описать события, глядя на них со стороны, но участие в чем бы то ни было лишало писателя творческого дара.

— Значит, идти мне, — заключил я, и все с удовольствием согласились.

Шехтеля разбудили и начали объяснять ситуацию.

— Да слышал я все, — сказал он, зевая. — Аппаратура готова, можно начинать.

Взгляды устремились на меня, и мне очень захотелось именно сегодняшним вечером отправиться в оперу на представление «Аиды».

— С какого мира предпочитаешь начать? — ласково спросил директор Рувинский.

— С этих… трехногих, — сказал я.

* * *

Я внимательно оглядел пустыню и не увидел ангелов. Возможно, мне просто померещилось.

Голова моя лежала на широких плечах, которые, действительно, напоминали блюдо, если смотреть со стороны, и я с удивлением обнаружил, что могу перекатывать голову как яблочко на тарелочке. Моя третья нога была выдвинута вперед, я прочно упирался в песок, никакая буря не могла бы сдвинуть меня с места.

Рядом со мной стояли трое — старейшины родов.

— Я думаю, — сказал Арс, глава рода Арсов, — что мы можем считать себя в безопасности. Вождь гиптов не решится посылать войска в эту пустыню.

— Я думаю, — сказал Грис, глава рода Грисов, — что нам придется драться. Вождь гиптов непременно пошлет за нами войска.

— Я думаю, — сказал Физ, глава рода Физов, — что мы все умрем тут от голода и жажды. Запаса еды хватит на три дня, а питья — на неделю.

Все трое посмотрели на меня, перекатив головы ближе к моей, чтобы не упустить ответ.

Я собирался с мыслями медленно, восстанавливая в памяти все, что происходило с народом и, следовательно, со мной тоже.

Вспомнилось детство — как отец высиживал мою голову в гнезде, а обе мои матери старались вырастить мое тело могучим и цепким. Сначала мне показалось это непривычным — что значит «две матери»? — но память быстро подсказала: одна мать рожает верхнюю, мужскую, часть туловища, а другая рожает нижнюю, женскую. На третий день после родов обе части присоединяют друг к другу, и племя устраивает великий пир Соединения с Богом. Отец, прошу заметить, все это время продолжает высиживать голову новорожденного, поскольку сам же ее и производит в результате почкования из собственного ребра. Через месяц после рождения тела голова становится пригодна для совместного проживания, племя устраивает Праздник Приобщения к Богу, голову сажают на плечи, и в мир является полноценное существо, готовое воспринять идею Единого Бога.

Этим мы, евреи, и отличаемся от прочих — мы не только верим в единого Творца, но соединены с ним процессом Приобщения. У остальных племен, все еще верящих в сонмы нелепых богов, такого нет — подумать только, они сразу после рождения тела присоединяют к нему голову! Это противно воле Творца, да и непрактично в нашем жарком климате — голова приживается плохо, соображает туго. Взять хоть вождя гиптов. Неплохой, вроде, начальник, и нас, евреев, не обижал, но, если разобраться, дебил дебилом, а все почему — голову ему посадили на плечи через час после рождения, и инстинкты тут же закрепились.

— Мы пойдем вперед, — сказал я, не все еще вспомнив, но и тянуть время с ответом было ни к чему. — Если вождь гиптов послал войско, не миновать битвы. Если нам суждено погибнуть от голода и жажды, значит, на то воля Творца.

Хорошо сформулировал? Особенно, если учесть почти полное отсутствие информации.

Насколько я мог понять, перекатив голову к спине, племя, которое шло со мной через пустыню, насчитывало около двух сотен существ, и я даже в мыслях не мог заставить себя называть единоплеменников людьми. Мало того — евреями. Но, по сути, так и было. Мое племя первым на этой планете поняло, что Творец один. Мое племя в течение столетий жило в рабстве у другого племени. Мое племя подняло бунт и ушло в пустыню. И теперь я вел этих… ну, хорошо, буду говорить — людей. Буду даже говорить — евреев. Так удобнее, все равно придется писать для Рувинского отчет о проделанной работе, и, если я буду использовать слишком много инопланетных терминов, меня не поймут.

А для вас сообщаю: на самом деле эти люди именовали себя «бзогстс», что означало «переходящие». Евреи, в общем.

* * *

Каждое утро, когда восходило голубое солнце, а коричневое заходило за горизонт, я поднимал свой народ на молитву. Арс, Грис и Физ, родоначальники, произносили текст, а я поправлял в тех местах, где обращение к Творцу казалось мне не очень почтительным. Например, в первое же утро я обнаружил, что молитву начинают словами «Господь, ты должен нам, сынам твоим…» Что нам Господь должен? Нет, я понимаю, это чисто потребительское отношение: дети всегда считают, что родители им что-то должны. Раз уж родили, извольте заботиться. Но Творец, согласитесь, не просто родитель. И не нас одних он создал, а всю Вселенную, и хотя бы поэтому достоин большего уважения.

Так вот, в первое же утро мне пришлось невежливо прервать Гриса, произносившего молитву, и сказать:

— Отныне начало будет таким: «Слава тебе, Господь, царь Вселенной»…

Пришлось объяснять, что такое Вселенная, но с этим я справился — все-таки, в школе у меня по физике было девяносто баллов. Не уверен, конечно, что они поняли, но обращение к Творцу изменили и даже добавили от себя «и обоих солнц».

Мы двинулись на восток. На самом деле это мог быть и запад, потому что коричневое солнце за этот горизонт заходило, а голубое из-под него выползало. Но чтобы хоть как-то описать направление нашего движения, я назвал эту точку востоком, и да будет так.

Через неделю кончилась еда. Во всем виноваты были безголовые дети. Половинки туловища соединяют, как я уже говорил, на третий день, и до самого обряда Приобщения к Творцу, когда на туловище надевают голову, дети кормятся сами, ничего при этом не соображая, и объяснить им, что провизию нужно экономить, невозможно.

Когда даже безголовым стало ясно, что племя перемрет с голода, Арс, Грис и Физ явились ко мне и обиженно возопили:

— Ты увел нас от стойбища гиптов, которые кормили нас! И теперь мы погибнем в этой пустыне!

— Я дал вам свободу, — заявил я, — а свобода дороже жизни.

— Согласен, — сказал Арс, перекатывая голову по шейной тарелке со скоростью футбольного мяча.

— Свобода, — добавил Грис, — конечно, дороже жизни, раз ты так говоришь, но еда дороже свободы.

Действительно: два еврея — три мнения.

Физ промолчал, но третья его нога решительно поднялась, показывая на запад, и я понял, что он непрочь вернуться со своим родом в рабство.

— Мы пойдем вперед, — твердо сказал я, — и Бог нам поможет.

Я надеялся на Шехтеля, который должен был наблюдать за нами.

* * *

Шехтель бессовестно манкировал своими обязанностями. Я понял это неделю спустя, когда мы оказались на дне довольно глубокой впадины. Аборигены едва передвигались от голода, жара днем стояла такая, что плавились камни, и народ был готов поверить во что угодно, в том числе в сотню богов, если хотя бы один из них способен был бы ниспослать на землю хоть корочку того, что здесь называли хлебом. Я внимательно осматривал горизонт, надеясь увидеть отблески объективов наблюдательных камер Шехтеля, но видел кругом лишь песок да скалы. Даже для Синая здесь было слишком сухо и жарко.

Спасти нас могла только манна.

А манну нам мог ниспослать только доктор Фрайман, если бы, конечно, догадался это сделать.

Рано утром, когда коричневое солнце зашло, а голубое взошло, я собрал народ на молитву, которую начал так:

— Слава тебе, Господь наш, царь Вселенной и обоих солнц, благослови хлеб наш, дарованный тобой…

Если Шехтель нас слышал, он обязан был сделать выводы.

Но прежде Шехтеля сделал выводы народ.

Арс, Грис и Физ обступили меня и заявили:

— Господь не дает нам пищи, значит, ему не позволяют это сделать. Значит, он не один. Значит, богов много. Значит, молиться нужно каждому из них.

— Эй! — закричал я, отбросив предосторожности и забыв о конспирации. — Эй, Шехтель, о чем ты там думаешь?

То ли он услышал, то ли операция спасения готовилась заранее, но небо вмиг заволокло тучей, сильный ветер навалился с севера, и посыпался на землю белый порошок, который я тут же попробовал на вкус, поймав немного в ладонь. По-моему, Шехтель распылил над нами детскую смесь «Матерна».

— Манна! — закричал я. — Творец ниспослал нам манну небесную!

И они ели, и они благословляли Создателя, и сразу после пиршества почти все мужчины зачали детей в ребрах своих. А чем же еще заниматься на сытый желудок, если не сексом?

* * *

Я еще не описывал, как происходил в этом мире процесс сексуальных услад? Так вот, для того, чтобы зачать ребенка, требовались один мужчина и две женщины. Сам, с позволения сказать, акт заключался в том, что все три особи сцеплялись всеми ногами, и дальнейшие их действия описанию не поддаются по причине того, что группа впадала в экстаз. Потом каждая женщина вынашивала свою половину туловища будущего младенца, а голову, как я уже упоминал, мужчина выращивал в своем ребре. Не могу сказать, насколько это было приятно, сам я от сексуальных оргий решительно уклонялся, и меня, кажется, начали считать импотентом. Впрочем, так мне казалось сначала, но несколько недель спустя я понял, что ошибался — меня почитали святым, потому что, оказывается, только человеку с огромной силой воли удается прожить месяц, не вступая в сексуальные контакты.

Воли у меня было достаточно. Собственно говоря, я все время смотрел вперед, ожидая, когда покажется на горизонте какая-нибудь гора. Если в этом мире суждено быть своему Синаю, то пора бы уже ему появиться, хождение по пустыне начало меня утомлять. Я понимал, что это для меня здесь проходили недели, а для Шехтеля с его аппаратурой и, тем более, для Рувинского, сидевшего в своем кабинете, прошло, может быть, три-четыре часа. Все в мире относительно, но со времен Эйнштейна люди научились учитывать это обстоятельство.

* * *

Гора встала перед нами, когда я уже потерял надежду. Обычно так бывает в кино — герой теряет последние силы, и только тогда является помощь.

Мы встали лагерем у подножия, и женщины занялись рождением детей, поскольку могли вызывать у себя роды по собственному желанию — на день раньше или позже планового срока. А я смотрел на довольно крутые склоны и понимал, что нужно кого-то послать на вершину, потому что лезть самому очень не хотелось.

— Ты что-то увидел? — спросил подошедший слева Арс. А подошедший справа Риз добавил:

— Там что-то блестит на вершине. Надо бы посмотреть, может, это золото?

Мне хотелось сказать «ну так и лез бы сам», но это было непедагогично — воспитывать народ нужно на собственном примере.

— Сейчас, — сказал я небрежно.

И полез.

* * *

Вершина местного Синая оказалась довольно плоской, но склоны были очень круты, и я возрадовался, что имел в этом мире три ноги, одна из которых прежде казалась мне лишней. Несколько аборигенов вознамерились было сопровождать меня, но я пшикнул, и они остались в лагере. Мне вовсе не хотелось, чтобы местные евреи застали меня за разговором с Шехтелем. Я был уверен, что сигнал с вершины горы подавал наш испытатель, выбравший это место, чтобы без помех передать мне сконструированные для этого мира заповеди. Честно говоря, я соскучился без нормального человеческого трепа и, перескакивая со скалы на скалу, предвкушал неспешную беседу о том, что произошло в Израиле за время моего отсутствия.

На вершине — было бы желание — можно было поставить небольшой стол со стульями и провести внеочередное заседание под руководством Рувинского. На его месте я бы так и сделал. Взобравшись, я, однако, не обнаружил ни стола, ни директора, ни даже Шехтеля. Только валуны да пронизывающий ветер. На краю небольшой площадки лежал огромный, неправильной формы, камень, отшлифованный ветрами, грани его отражали свет голубого солнца, подобно плохому зеркалу, это свечение и было видно с равнины.

Если бы позволяла физиология моего организма, я непременно плюнул бы на камень, из-за которого едва не свалился в пропасть. Никто меня здесь не ждал, чтобы подарить заповеди.

Я решил отдохнуть, насладившись, действительно, безумно красивым пейзажем, и возвращаться восвояси. Народу что-нибудь наплету — не впервой.

Голубое солнце как раз коснулось линии горизонта, когда камень неожиданно начал светиться. Хотелось бы сказать «я не поверил своим глазам», но дело в том, что глазам своим я верил всегда и не хотел отказываться от этой привычки. Камень стал желто-оранжевым и жарким, будто раскалился под лучами светила, на меня дохнуло горячим воздухом, и я отступил на несколько шагов, чтобы не свариться заживо. Желто-оранжевый цвет сменился ослепительно белым, и мне пришлось перекатить голову на противоположную сторону шейной тарелки, чтобы не ослепнуть.

Чего только не создает природа!

В следующую секунду я понял, что природа здесь ни при чем. Из камня послышался голос:

— И говорю я тебе: вот заповеди мои для народа, избранного мной. Бери слово мое и соблюдай все установления мои!

Шехтель мог бы избрать для своей деятельности и менее экзотический антураж. Возможно, он решил, что я поднимусь на вершину не один? Но где его глаза, в конце-то концов? Мог бы выйти и поговорить, как человек с человеком — знает же, как недостает мне общения!

— Хорошо, — сказал я, — это понятно, не трать слов зря. Выходи, не стесняйся.

Камень ослепительно вспыхнул и сразу потускнел. А рядом с камнем я увидел сваленные кучей металлические на вид полосы. Даже близорукий дальтоник мог бы разглядеть, что на каждой полосе выбит текст — несколько десятков слов, не больше.

Заповеди.

Я решил, что, вернувшись в Институт, задам Шехтелю, а заодно и Рувинскому, трепку за нелепое, рассчитанное на невежественных аборигенов, представление. Собрал полосы в заплечный мешок и поспешил вниз, чтобы успеть спуститься до наступления местной ночи с бурым солнцем в зените.

По дороге, впрочем, меня разобрало любопытство, и я сделал пятиминутный привал. Достав из мешка металлические полосы, я разложил их в порядке нумерации и узнал, что:

— первой заповедью в этом мире, как и в нашем, было почитание Творца, а второй стало указание не творить себе кумира (логично: если верить в единого Бога, кумиры ни к чему);

— третьей и четвертой заповедями оказались требования убивать только по приказу Творца, а прелюбодействовать только по обоюдному согласию с тем, кому собираешься наставить рога (тоже логично, хотя в нашем, например, мире, трудно осуществимо);

— пятая и прочие заповеди, до десятой включительно, в нашем мире были бы неприменимы. Что, например, мы могли бы делать с настоятельным требованием не снимать голову с плечевой тарелки по требованию врага и должника?

Конечно, компьютерам Института виднее, какие заповеди нужны местным евреям, но мне показалось, честно говоря, что требование любить ближнего не могло бы помешать. Погрузив пластины в мешок, я продолжил спуск, на ходу обдумывая свои возражения в будущем споре с теоретиками.

Народ ждал меня, но мой рассказ о встрече с Создателем, явившимся из горящего камня, не привел аборигенов в трепетный восторг. Пришлось применить силу и тумаками доказать, что Творец избрал-таки себе народ, и что Он дал именно нам, местным евреям, заповеди, и не для того кормил он нас манной небесной и выводил из рабства, чтобы мы тут прохлаждались, когда нас ждут подвиги в земле, текущей чем-то вкусным и тягучим.

Первую заповедь народ начал исполнять сразу, устроив большой молебен. В ту же ночь, призвав на помощь всю свою волю, я исполнил и четвертую заповедь, показав пример, как нужно совершать прелюбодеяния, чтобы не оскорбить нежной души Творца.

А когда народ, утомленный первым в истории этой планеты исполнением заповедей, уснул крепким сном, я решил, что моя миссия выполнена, и пора возвращаться в Институт.

Что я и сделал, бросив свой народ на произвол судьбы.

* * *

Несколько часов я приходил в себя — мне все время хотелось перекинуть голову на другой край шейной тарелки и дернуть третьей ногой, что, как вы понимаете, было затруднительно. Рувинский, а также Шехтель, Моцкин, Фрайман и Бельский смотрели на мои конвульсии с сочувствием. Их бы на мое место!

Отдохнув, я немедленно предъявил свои претензии.

— Послушай, Рон, — сказал я Шехтелю, — ты никак не мог без фокусов? Я был на вершине один, зачем тебе понадобилось устраивать спектакль и портить хороший камень? А вы, господа, — сказал я молодым гениям Фрайману и Бельскому, — могли бы лучше продумать текст заповедей, особенно насчет прелюбодеяния…

Господа переглянулись, и Рувинский прервал мой монолог словами:

— Павел, у тебя, видимо, временной сдвиг в сознании. Ты лучше объясни, почему вернулся раньше срока!

— О каком спектакле ты говоришь? — спросил доктор Фрайман.

— И о каких заповедях? — добавил Бельский. — Мы еще не закончили обсуждать текст.

В мою душу закралось ужасное подозрение и, помолчав минуту, я спросил:

— Не хотите ли вы сказать, что не раскаляли камня на вершине, не передавали мне металлических пластин с текстом заповедей и не вещали голосом Творца для усиления впечатления?

— Нет! — ответили хором все пятеро.

И я понял, что зря сорок лет своей жизни был атеистом.

* * *

— Альтернатива, собственно, одна, — сказал доктор Фрайман после того, как мы потратили два часа, обсуждая варианты. — Либо Павел, действительно, общался с Творцом, каким его представляют религиозные евреи во всех мирах Вселенной, либо где-то на иной планете в нашей или иной галактике существует другой Институт, подобный нашему, и некие инопланетяне, надеюсь, тоже евреи, опередили нас в благородной миссии по дарованию Торы.

— Согласен, — сказал Рувинский, помедлив. — Надеюсь, присутствующие, будучи людьми нерелигиозными, склоняются ко второму варианту.

Мы переглянулись и склонились. Правда, писатель-романист Эльягу Моцкин не преминул внести нотку сомнения.

— Я все время думаю… — сказал он. — Во Вселенной наверняка множество планет, на которых развилась разумная жизнь. И на множестве планет аборигены уже пришли или еще придут к идее единого Бога-творца, поскольку это необходимая ступень в эволюции любой цивилизации. И каждый раз это племя, посвятившее себя служению единому Богу, должно получить в свое распоряжение свод моральных принципов, без которых цивилизация не может успешно развиваться… Верно?

— Ну, — сказал доктор Фрайман.

— Вот мы с вами собрались осчастливить евреев на Бете Козерога… Произошла накладка, но об этом потом… А кто-то осчастливил нас, подарив Моше заповеди на горе Синай. Но подумайте, господа, о том времени, когда во Вселенной возникла первая цивилизация. Самая первая после Большого взрыва. Там тоже были свои евреи, и именно они, выйдя впоследствии в космос, начали помогать остальным… Но кто дал заповеди им, первым?

— Сами и придумали, — буркнул Шехтель, доказав, что не силен в теории.

— Рон, — сказал доктор Фрайман, — даже у самых первых евреев во Вселенной должен был быть свой Синай, и свой огненный куст, или пылающий камень, или что-то еще… Не забывай, ведь они верили в единого Творца. Именно Творец должен был дать им заповеди, иначе все предприятие не имело смысла. Разве мы, евреи, приняли бы что-то от человека, а не от Бога? Если бы Моше сам придумал заповеди, его племя до сих пор спорило бы о том, какую заповедь нужно принять, а какую исключить из списка! Не может быть и речи, что евреи в лице Моше придумали заповеди сами.

Сказал как отрезал.

— А если, — тихо сказал я, — допустить вмешательство Творца в том, самом первом, случае, то, используя метод математической индукции, нужно признать, что и во всех прочих миллионах случаев, включая наш, земной, именно Творец, и никто иной, давал евреям заповеди. И сейчас, на Бете Козерога, я присутствовал при очередном, рутинном уже для Творца, акте вручения заповедей евреям. А мы тут зря копья ломаем, ибо от нас ничего не зависит.

— Похоже, — съехидничал Бельский, — что Павел завтра наденет кипу и запишется в ешиву. А как насчет седьмой заповеди?

— Тебя бы на мое место, — пробормотал я, вспомнив добела раскаленный камень и голос, густой и вязкий, и металлические пластины, которые мне пришлось на своем горбу тащить по крутым склонам.

— Думаю, что предложение Павла дельное, и его нужно принять, — заявил Рувинский.

— Разве я что-то успел предложить? — удивился я.

— Конечно. Ты предложил, чтобы следующий этап операции «Моше» провел Шай Бельский. Какая планета на очереди? В какой системе?

— Омега Эридана, — подсказал доктор Фрайман.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Рувинский. — Отправится Бельский. Шехтель, как и прежде, будет обеспечивать безопасность, а мы начнем конструировать заповеди для евреев той планеты по мере поступления информации от Бельского. Либо мы успешно проведем операцию, либо нас опять опередит кто-то другой. Тогда и будем разбираться — верить ли нам в Творца, или…

Он пожал плечами, и Шехтель отправился налаживать аппаратуру.

* * *

Гораздо интереснее самому участвовать в операции, чем смотреть на происходящее со стороны, не всегда понимая, как развиваются события. Тем более, если речь идет о мире, в котором разумны растения, и к идее единого Бога приходит трава высотой в два человеческих роста.

Я так и не понял, что тамошние евреи называют пустыней. На мой непросвещенный взгляд, пустыня — место, где песок, скалы, горные козлы и колючки, где не растут деревья и где нет трав и кустарников, пусть даже и разумных.

Как бы то ни было, Бельский очень удачно слился с пейзажем, и в первые часы я не мог отличить его стебель от прочих — все были высокими, зелеными, все шевелились, когда дул ветер, бодро шлепали корнями по мокрой почве. Наконец я понял: Бельский постоянно вылезал на сухую землю, и соплеменники оттаскивали его обратно, а то новоявленный Моше мог усохнуть раньше срока.

Деревья (точнее — племена, пока не принявшие идею единого Бога), не обращали никакого видимого внимания на то, что вытворяла трава. По крайней мере, не пытались своими огромными корнями примять еретиков и никак не реагировали на то обстоятельство, что трава все быстрее и быстрее перемещалась на восток — туда, где, по идее Бельского, находилась исключительно плодородная почва, в которой травы могли за один сезон вымахать до десятиметровой высоты.

Вы когда-нибудь пытались вести растительный образ жизни? Даже если ваши корни способны перемещаться, такая жизнь — не для творческого человека. Могу представить, какие муки испытывала деятельная натура Бельского, тем более, что, если для нас, сидевших в операторской, проходил час локального времени, в мире Омеги Эридана успевали пробежать сутки.

Телеметрия исправно информировала о состоянии дел, Фрайман с Рувинским обрабатывали данные, компьютеры переваривали информацию и создавали предварительные варианты заповедей, а мы с Моцкином, забравшись в киберпространство, пытались ощутить процесс изнутри.

Бельский старался изо всех сил, но евреи роптали.

— Если бы мы верили не в единого Бога, — подстрекали провокаторы, — то смогли бы вырасти такими же большими, как вот те племена, и нам никто не был бы страшен.

— Глупости, — говорил Бельский, покачивая стеблем, — не нужно путать причину и следствие. Мы не потому стали травой, что поверили в единого Бога, а наоборот, — нам пришлось понять, что Бог один, потому что мы трава, и врагов у нас больше, чем у кого бы то ни было. Только мысль о Творце всего сущего может сплотить нас и избавить от огромных деревьев!

Для соплеменников эти слова были слишком умны. Бельский пока пользовался авторитетом, но терял его на глазах. Призрак золотого тельца и многобожия уже маячил впереди. Только одно могло спасти цивилизацию на Омеге Эридана — немедленное вмешательство и дарование заповедей.

Торопить Фраймана и Рувинского не имело смысла, они и так едва ли не опережали компьютер по скорости создания новых идей.

В Тель-Авиве настала ночь, а на планете, где Бельский изображал из себя Моше, прошел месяц, когда трава достигла опушки леса. Огромные деревья, верившие в сонмы богов, остались позади, и трава вышла на крутой берег широкой реки. Не думаю, чтобы вода в реке обладала разумом — иначе она сумела бы пробить прямое русло, а не текла изгибами, будто змея. Для травы, которую вел Бельский, преграда была непреодолима.

Возможно, деревья только того и ждали, потому что «лес» неожиданно сдвинулся с места, и корни начали сшибать оставшиеся в тылу травинки местного еврейского племени. Как говорил великий Шекспир: «Когда в поход пойдет Бирнамский лес…» Все знают, чем это кончилось для Макбета. Конец Шая Бельского оказался бы не менее плачевным.

— Еще хотя бы час локального времени! — воскликнул доктор Фрайман. — Компьютер сконструировал восемь из десяти заповедей, неужели Шай не может продержаться?

Нет, времени больше не оставалось. Высокий стебель отделился от общей травяной массы и, шлепая корнями, полез на крутой склон, нависший над берегом реки. Нашел-таки Синай!

— Сейчас, сейчас, — бормотал над моим ухом доктор Фрайман, — уже девятая заповедь готова, еще пять минут…

— Я появлюсь там из-за того камня, — сказал Шехтель, уже наладивший аппаратуру и ждавший приказа изобразить Создателя.

— Барух ата, Адонай… — забормотал Моцкин, чья нервная система, видимо, не выдержала напряжения ожидания.

— Тихо! — рявкнул я, ибо и мои нервы находились на пределе.

Тогда-то все и случилось.

* * *

На крутом берегу реки трава не росла, а деревья — подавно. Видимо, здесь случались оползни, и растения, будучи существами разумными, предпочитали пускать корни в менее опасном месте. Бельский не успел полностью свыкнуться со своим телом (да и кто смог бы — попробуйте на досуге пошевелить корнями, растущими у вас из пяток!), и движения его, если смотреть со стороны, выглядели угловатыми и неуклюжими. Он едва не сорвался с обрыва в реку, а я успел удержать за рукав Моцкина, бросившегося на помощь.

Когда Бельский приблизился к краю обрыва, песок неожиданно засветился, отрезав новоявленному Моше обратный путь. Шай отдернул корни, кончики которых попали в зону свечения, а датчики показали: Бельский испытал мгновенное ощущение сильнейшего ожога — почва и песок оказались раскалены чуть ли не до температуры плавления.

Из глубины, будто из подземной пещеры, раздался голос:

— Вот заповеди мои для народа твоего, и вот земля, которую я дарю вам, если народ выполнит все заповеди и не свернет с пути, указанного мной, я Господь Бог ваш.

Несмотря на всю свою морально-политическую подготовку, Бельский от неожиданности на мгновение потерял сознание — выразилось это в том, что стебель стал быстро желтеть, корни конвульсивно завозились в песке, и хорошо, что как раз в этот момент Шехтель включил аппаратуру, и силовые поля поддержали обмякшее тело героя, иначе он свалился бы в реку, а у меня было такое впечатление, что течет в реке не вода, а гораздо менее приятная для осязания жидкость. Царская водка, например.

Обошлось.

Стебель выпрямился, желтизна исчезла, уступив место нездоровому румянцу, корни укрепились в земле.

— Десятая заповедь готова, можно запускать, — заявил доктор Фрайман, который, будучи полностью поглощен работой, не видел, что происходило на берегу реки за много парсеков от Института.

— Тихо! — потребовал Шехтель.

Песок, отделявший Бельского от травянистого племени местных иудеев, остыл так же быстро, как нагрелся, и на поверхности остались лежать несколько широких желтых листьев, которых не было еще минуту назад. Жилки на листьях сплелись в сложный узор, и только Бельский мог бы сказать точно, были это капилляры или текст заповедей, дарованных евреям системы Омикрон Эридана… кем?

Стебель вытянул вперед один из своих корней и ловким движением (когда это Бельский научился?) подцепил листья с заповедями. Держать дар приходилось навесу, передвигаться с подобной ношей было, наверно, очень неудобно, и потому Бельский ковылял с обрыва почти час — для нас, в режиме реального времени, прошли две минуты нервного ожидания развязки.

Не сказал бы, что народ с восторгом воспринял слова, сказанные Бельским после того, как листья с заповедями были предъявлены и прочитаны.

— И велел Творец, Господь наш, — сказал Бельский, совсем войдя в роль Моше, — исполнять каждую заповедь неукоснительно, иначе не видать нам Земли обетованной как своих корней.

Не уверен, что в лексиконе местных евреев прежде существовала такая идиома. К тому же, лично я не понял смысла заповеди номер восемь: «Не перепутывай корни свои перед закатом». С кем не перепутывать? Почему перед закатом нельзя, а в полдень можно?

— Возвращай, — устало сказал Рувинский Шехтелю, тот ввел в компьютер команду, и Бельский вернулся.

* * *

— Насколько заповеди, сконструированные тобой, — спросил Рувинский у Фраймана, — отличаются от тех, что на самом деле были получены на берегу реки?

— Практически не отличаются, — объявил Фрайман. — Разве что стиль чуть более напыщенный, я бы так не писал.

Бельский, вернувшись из экспедиции, не проронил ни единого слова — отчет представил в письменном виде, а на вопросы отвечал покачиванием головы и пожатием плеч. Мы собрались в кабинете директора обсудить результаты, и Бельский забился в угол, будто растение, поставленное в кадку.

— А ты что скажешь? — задал директор прямой вопрос юному дарованию, выбитому из колеи. — Что это было?

Вынужденный открыть рот, Бельский долго шевелил губами и пытался вывихнуть себе челюсть, но все же соизволил ответить:

— Н-не думаю, — сказал он, — что это был Шехтель.

— Замечательный вывод, — вздохнул Рувинский. — Значит, сам Творец. И если Он, действительно, существует, и если Он, действительно, сам составляет тексты заповедей для евреев в каждом мире, то неизбежно на любой планете, которую мы выберем, Он будет опережать нас, зная, естественно, о наших планах.

— Думаем, что так, — сказал доктор Фрайман за себя и Бельского, продемонстрировав, таким образом, классический пример перехода от атеистического способа мышления к сугубо монотеистическому.

Моцкин, все время бормотавший «Барух ата, Адонай…», неожиданно прервал это занятие и потребовал:

— Хватит вмешиваться. Не нужно мешать Творцу даровать заповеди своему народу.

— Которому из своих народов? — осведомился Рувинский, единственный из присутствовавших сохранивший способность к здравому мышлению. — Евреи, как мы видим, оказались чуть ли не на каждой планете. Кто сейчас на очереди? Кто должен получить заповеди в ближайшее время?

— Евреи из системы Барнард 342, — подсказал Шехтель.

— Которые живут под землей? — поморщился Рувинский.

— Именно.

— В эту систему пойду я сам, — заявил директор. — Вы все деморализованы и можете сорвать операцию.

— Нет, — с неожиданной твердостью сказал доктор Фрайман. — Пойду я.

— Я, — коротко, но безапелляционно объявил Бельский, но на него даже не обернулись.

— Барух ата, Адонай, — Моцкин, и никто не понял, что он имел в виду.

— Пойдет опять Павел, — неожиданно вмешался Шехтель. — Аппаратура хорошо воспринимает его индивидуальное подсознание, и, если придется спасать, у меня будет меньше проблем.

Думаете, я горел желанием повторить свой подвиг? Вы ошибаетесь.

* * *

Жить под землей — совсем не то, что жить под водой. Тривиально? Зато верно.

Племя, которое я вывел из рабства, уже много времени блуждало на глубине трех-четырех километров под поверхностью планеты. Перепады в плотностях породы выглядели для меня будто подъемы и спуски. Я легко передвигался в песчаниках, но в граниты проникал с трудом, а, между тем, именно в гранитах встречались очень вкусные и питательные прожилки странного минерала, вязкого на ощупь, и дети постоянно нарушали строй, не слушались родителей, залезали в гранитные блоки, и их приходилось потом оттуда извлекать с помощью присосок, бедняги вопили, потому что это, действительно, было больно, я сам как-то попробовал и долго не мог отдышаться.

Вы можете представить, что значит — дышать под землей, передвигаясь в глубине гранитной или мраморной породы? Нет, вы не можете этого представить, а я не способен описать. Единственное, что могу сказать, — незабываемое ощущение.

Между прочим, подземные евреи в системе Барнард 342 — самые жестоковыйные во Вселенной, можете мне поверить. Я прожил среди них около месяца своего личного времени (час по времени Института), но мне так и не удалось убедить их в том, что во Вселенной есть еще что-то, кроме песка, гранита, мрамора, известняка, молибдена, александрита и еще тысячи пород. На меня стали коситься, когда я заявил, что Творец может сотворить не одни камни, но еще и пустоту впридачу. По мнению местных евреев, Творец не мог сотворить пустоту, поскольку был пустотой сам. «Что значит — не мог?» — возмутился я, и наша дискуссия перешла к обсуждению, аналогичному поискам истины в проблеме: «мог ли Творец создать камень, который сам не смог бы поднять?» Подобные дискуссии перед дарованием заповедей были ни к чему.

Мы шли и шли в пустыне, если можно назвать пустыней гранитно-мраморные наслоения, перемежаемые известняковыми плитами. Народ устал, народ потерял цель, народ возроптал, а ведь я его еще и провоцировал нелепыми рассуждениями о пустоте. И народ собрался свергнуть лидера, чтобы предаться поклонению Золотому тельцу (мы, действительно, приближались к мощной залежи золотоносной руды).

Я оставил евреев отдыхать в русле подземной песчаной реки, а сам полез на мраморную гору, если можно назвать горой перепад плотности между мрамором и гранитом.

Обратите внимание: я пока ни слова не сказал о том, как выглядят евреи, живущие под землей в системе Барнард 342. Так вот, они никак не выглядят. Камень в камне — нужен специалист-геолог, чтобы это описать. А я историк. Поэтому ограничусь описанием того, что сохранила память.

Я поднимался, чтобы получить для своего народа заповеди, но на этот раз был не уверен в результате. Поскольку дело происходило под землей, ни о какой смене дня и ночи не могло быть и речи. Евреи на Барнарде 342 не знали, что такое солнце, не имели представления о смене времен года, и это не говорит об их умственной ущербности. Мы же не считаем себя неполноценными из-за того, что не можем определить на ощупь, сколько электронных оболочек в атомах, составляющих кристаллическую решетку алмаза. Как говорится, каждому еврею — свое.

Я поднялся на вершину (точнее — на место, где спад давления прекратился) в тот момент, когда надо мной воссияло солнце. Это не образное сравнение. Так оно и было: сверху возник огненный шар, и я почувствовал, что мои каменные бока вот-вот начнут плавиться и стекать по склону. «Началось», — подумал я и приготовился получить заповеди из первых рук.

Голос прозвучал подобно удару грома:

— Вот заповеди мои для народа, избранного мной! Вот слова мои, обращенные к народу моему! Я Господь Бог ваш, и нет других богов, Я один!

Голос раздавался со всех сторон сразу и, как ни странно, не сопровождался колебаниями в каменной породе и, следовательно, звучал, скорее всего, во мне самом. Естественно: Творец говорил со мной лично, и евреи, ждавшие меня внизу, не должны были слышать наших секретов.

— Кто ты? — подумал я с такой силой, что мои каменные мозги едва не выдавились из моего каменного черепа. — Если ты действительно Бог, докажи это. Если нет, скажи, из какой ты звездной системы!

Мне показалось, что голос на мгновение запнулся, но затем продолжил грохотать с еще большей яростью:

— Сказано: я Господь Бог ваш, жестоковыйные! Не веря в Меня, насылаете вы напасти на себя и своих потомков. Я, только Я…

Ну, и так далее. Только он, естественно. Так я и поверил. Больше всего мне захотелось сейчас, чтобы Шехтель вытащил меня из каменного мешка, а Рувинский удосужился выслушать идею, возникшую в моем сознании. Голос грохотал, а когда, наконец, смолк, я обнаружил, что опираюсь на каменную скрижаль, значительно более плотную, чем гранит. Солнце погасло, жар исчез, Бог отправился в другую звездную систему дарить заповеди другим евреям.

Я с трудом протащил скрижаль сквозь базальтовые наслоения и предстал перед своим народом усталый, но довольный содеянным.

— Вот! — провозгласил я. — Вот заповеди, которые вы должны соблюдать!

О соблюдении, впрочем, пока речь не шла. Сначала нужно было прочитать. Этим народ и занялся.

А я вернулся в Институт, потому что Шехтель включил, наконец, спасательную систему.

* * *

— Все! — сказал я, когда мы собрались в кабинете Рувинского. — Не нужно больше посылать никого в эти альтернативы. Никого и никогда.

— У Павла развилась клаустрофобия после того, как он пожил неделю в камне, — пояснил директор. — Но согласись, — обратился он ко мне, — именно ты стал не просто свидетелем дарования заповедей каменным жителям Омикрона Эридана. Ты сам эти заповеди для них получил. Тебе уникально повезло, а ты, будучи историком, недоволен!

Рувинского поддержал Моцкин:

— Павел — историк в нашей реальности, а, когда он попадает в иную, то становится хуже Йорама Гаона.

Йорам Гаон, журналист из газеты «Новости», был, по мнению романиста, примером самого тяжкого из грехопадений, поскольку время от времени писал в своей газете разгромные рецензии на новые книги великого писателя Моцкина.

— Павел прав, — неожиданно вступился за меня Бен-Натан. — Дарование заповедей — это договор между Творцом и избранным им народом, и процесс этот, где бы он ни происходил, должен происходить без свидетелей.

— Нет, — сказал я, — я вовсе не это имел в виду. Видите ли, господа, дело в том, что даже отцы-основатели альтернативной хронодинамики не подумали об одном обстоятельстве, с которым мы сейчас столкнулись.

— Чепуха! — в голос воскликнули оба молодых дарования, которые, как все гении, излишне доверяли авторитетам. Эйнштейн доверял Ньютону и построил свою теорию относительности, стоя, как он как-то выразился, на плечах гиганта. А Фрайман с Бельским доверяли старику Штейнбергу, открывшему альтернативные реальности.

— Тогда скажите мне, — терпеливо спросил я, — альтернативой чему было появление разумных существ в системе Омикрон Эридана? И появление самой системы? И Земли? И Галактики? Я не говорю о Вселенной, чтоб ей жить вечно.

— Павел в кои-то веки сказал разумную вещь, — поддержал меня представитель министерства по делам религий. — Господин историк прав: всегда была альтернатива — создать Галактику или нет, создать Солнце или оставить Землю пребывать в вечной тьме. Создать эту вашу… э… Омикрон Эридана или не создавать. Подобные альтернативы могли стоять только перед Творцом, и это ли не доказательство Его воли и…

— Спасибо за поддержку, — прервал я господина Бен-Натана, — но я не Творца имел в виду.

Бен-Натан так и остался сидеть с вытянутой в мою сторону рукой.

— Подумайте хорошенько, — с досадой сказал я. — Старик Штейнберг решил, что для создания альтернативной истории нужен разум. Но уже его последователи склонялись к мысли, что альтернативный мир может возникнуть даже по воле кота, который стоит у входа в мышиную нору и инстинктивно решает: напасть ему или пойти соснуть час-другой. Сделайте шаг и предположите, что в любой момент во Вселенной возникает и, соответственно, реализуется бесконечное множество альтернатив, не зависящих ни от разума, ни от инстинкта.

— Не может, — сказал Фрайман. — Взять хотя бы любой из законов Ньютона, которые никто не отменял. Все однозначно. Иначе любая физическая задача имела бы множество решений, а в нашем мире…

Он осекся, потому что и до него, наконец, дошло.

— Вот именно, — заявил я, — в нашем мире! Вы, физики, за своими законами не видите сути.

— А вы, историки, за своими измышлениями… — начал Бельский и осеклось тоже, потому что дошло и до него.

А прочим пришлось объяснять, причем Бан-Натан, по-моему, просто придуривался, когда делал вид, что не может понять. В разгар спора он встал и ушел, чем значительно облегчил нам принятие решения. Согласитесь, проще решать практические проблемы науки, если за вами не надзирает представитель Всевышнего.

Потом мы разъехались по домам, но не для того, чтобы поразмыслить над принятым уже решением, а с единственной целью — отдохнуть перед экспериментом. Решение мы приняли единогласно, зная, что сразу начал осуществляться и противоположный выбор. По сути, мы и эксперимент могли не проводить, зная, что кто-то в созданной уже альтернативе этот эксперимент так или иначе проведет все равно, и любая из возможностей, о которых мы прокричали друг другу в пылу полемики, а также те, о которых каждый из нас только подумал, и даже те, которые никому из нас и в голову не пришли, — все это сейчас происходит или произошло в каком-нибудь из нами же созданных альтернативных миров.

Поэтому я с легким сердцем на следующий день вошел в операторскую и позволил Рувинскому лично надеть мне на голову шлем и налепить датчики.

* * *

Конечно, каждый из нас преследовал свои цели, и если директор Рувинский когда-нибудь начнет утверждать обратное, можете ему сказать, чтобы он вспомнил свои слова в последний момент перед включением аппаратуры.

Выбор мира, куда мне предстояло отправиться, был сделан не нами, а генератором случайных чисел, поэтому какие-либо подтасовки я исключаю полностью. Когда начался эксперимент, я понятия не имел, какой мир выбрала машина, и где я окажусь в следующее мгновение.

Я оказался на Земле.

Точнее, я почему-то был уверен, что оказался именно на Земле, хотя не имел тому никаких подтверждений. Пустыня? Но пустыню можно обнаружить где угодно, начиная с Марса и вплоть до какой-нибудь зачуханной планеты в далекой системе, скажем, Дельты какого-нибудь Змееносца. Не будучи астрономом, я мог сделать и такое предположение. Солнце? А кто дал мне гарантии, что яркая желтая звезда, полыхавшая почти в самом зените, была именно Солнцем, а не Дзетой Козерога? На жарком песке пустыни не было надписи «Земля», и все же внутреннее чутье историка подсказывало, что альтернативный мир, в который я попал, если и находился далеко от нашего, то скорее по оси времени, нежели в пространстве.

И тогда я подумал, что Бельский запрограммировал базовый компьютер заранее на эту, очевидно, им тщательно продуманную авантюру.

Что мне оставалось делать? Сидеть и ждать, когда Шехтель протрубит отбой и вернет меня в Институт? Сидеть и ждать, когда в километре от себя я увидел стоявшее лагерем племя?

У этих существ была одна нормальная человеческая голова, и еще были у этих существ по две руки и две ноги, а лиц я с такого расстояния разглядеть, конечно, не мог, хотя и был уверен, что, подойдя ближе, увижу бородатые лица мужчин, которым еще предстояло стать евреями.

И кого-то их них звали Моше.

Я не стал подходить ближе. Наоборот, мне захотелось отойти подальше, скрытья, не мешать истории идти своим чередом, а, вернувшись, устроить Бельскому скандал с применением физической силы. Нарушение чистоты эксперимента — научное преступление, какими бы мотивами ни руководствовался экспериментатор.

Я не смог сделать и шагу. Более того, я обнаружил, что у меня нет ног. Мгновение спустя я понял, что и рук у меня тоже нет, а также нет ничего, чем я мог бы доказать свою принадлежность к человеческому роду.

Я был камнем и лежал на вершине довольно крутого, хотя и не очень высокого, холма.

И не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: имя этому холму — Синай.

Собственно, в чем дело? — подумал я. Мне уже довелось побыть камнем в системе Омикрон Эридана. К тому же, как бы ни была эта планета похожа на Землю, это все же не наша планета, а одна из ее альтернатив, вычисленная и обнаруженная стратификаторами Института. Все замечательно — Бельский молодец, и записи нашего эксперимента будут изучать во всех израильских школах на уроках ТАНАХа как иллюстрацию дарования Торы в нашем мире.

Я обязан был воспользоваться моментом. С помощью Бельского, конечно, следившего за ходом моих рассуждений с помощью стратификатора.

Солнце уже начало клониться к западу, когда я увидел: от толпы будущих евреев отделилась темная точка и начала быстро приближаться. Я напряг зрение. Это был мужчина лет шестидесяти с густой черной бородой, на плечах у него была накидка из шкуры какого-то животного. Мужчина поднимался на склон, легко одолевая препятствия и перепрыгивая с камня на камень.

Моше?

Не думаю, что сумею правильно описать свои ощущения, и потому не стану этого делать. Попробуйте вообразить себя камнем, лежащим на плоской вершине. Представьте, что у вас нет возможности шевелить чем бы то ни было, кроме мозговых извилин. Подумайте, есть ли извилины у простого булыжника, пусть и огромных размеров. И если вы сумеете описать словами собственные ощущения, я потребую, чтобы вас внесли в список претендентов на Нобелевскую премию по литературе.

Моше приблизился, и от волнения мне стало так жарко, будто не одно, а двадцать солнц опаляли синайскую пустыню с бледно-синего неба.

— Погоди, — сказал я, — не торопись, так и свалиться недолго.

Моше замер, потому что мой голос, отразившись от других камней и скал, прозвучал неожиданно гулко. Моше стоял и смотрел на меня. Ноги у него подогнулись, и он пал ниц, бормоча что-то себе под нос.

А я испугался, потому что неожиданно забыл, как звучат в точности слова заповедей, которые мне предстояло продиктовать Моше. Мгновение назад я их прекрасно помнил, но сейчас в мою каменную голову не приходило ничего, кроме «Берейшит бара елохим эт ашамаим вэ эт аарец…»

Эти слова я и начал произносить, и голос мой шел, будто голос чревовещателя, из глубины камня и отражался от скал, от самого неба. Меня охватил жар, и я представил, каким видит меня Моше — огненным столбом среди холодных камней.

Сам Творец явился ему среди скал Синая.

И вещал.

За первыми словами я, конечно же, вспомнил и следующие, от первой главы перешел ко второй, от нее — к третьей, и описал я Моше всю жизнь его праотцев, и его самого, и текст заповедей вспомнил, равно как и весь остальной текст, который, как мне казалось, никогда не знал от буквы до буквы.

Моше не то чтобы слушал, он впал в экстатический транс, он внимал, он запоминал — так, как в наши дни в моей родной альтернативе запоминают некоторые люди с одного прочтения целые главы толстых книг.

Я поведал Моше о том, как он умрет, и как похоронят его на высоком холме, и даже дату назвал, но весть о грядущей кончине не произвела на пророка ни малейшего впечатления. А может, — подумал я, — в этой альтернативе Моше уготована иная судьба, а я, диктуя ему вовсе не канонический для этого мира текст, тем самым нарушаю его историческую ткань?

Что мне оставалось делать? Ни Бельский, ни Шехтель не давали знать о себе, приходилось выпутываться, и я делал все, что мог, учитывая, что мог я только говорить, да и то — не своим голосом.

Закончив, я успокоился. Представляете, чем отличается каменное спокойствие от каменного же возбуждения? Естественно, только температурой. Я успокоился и остыл. Я стал холоден, как окружавшие меня камни. Моше вышел из транса и, по-моему, мгновенно забыл все, что я ему наговорил и напророчил. Меня это не волновало: когда надо будет — вспомнит. Единственное, чего мне сейчас хотелось: чтобы Моше поднял меня, положил в мешок и таскал с собой, а я бы смотрел и впитывал впечатления. Пусть это другой мир, другая альтернатива Земли, но разве здешним евреям не предстояло почти во всем повторить собственную альтернативную судьбу? Я хотел видеть — естественное желание для историка, будь он даже камнем.

Я был слишком велик, чтобы поместиться в мешок. Моше и в голову не пришла такая возможность. Он был потрясен, напуган, и никакая иная мысль, кроме «скорее, вниз, подальше отсюда!», его, вероятно, не посещала. Как он бежал! Но по мере того, как Моше спускался с холма на равнину, приближаясь к своему племени, бег его замедлялся. Он перешел на шаг, а шаг становился все более уверенным, я бы даже сказал — чеканным. Вершину покинул испуганный и мало что понимавший человек. К народу пришел Вождь.

Он даже не оглянулся!

А если бы оглянулся, различил бы меня среди сотен валунов?

Солнце зашло, темнота упала, как черное покрывало, и в небе засияли созвездия. Из всех созвездий мне были известны два — Большая Медведица и Орион. Ориона я не увидел, а Медведица оказалась на своем месте. А где ж ей быть — в любой альтернативе Земли звезды должны были оставаться теми же, ибо не в них суть. Суть всегда в нас, людях.

С этой мыслью я и вернулся.

* * *

— Никогда! — гневно воскликнул Бен-Натан. — Никогда и никто не должен увидеть эту запись! То, что сделал Павел, — кощунство. Я требую запретить…

— В демократической стране! — вскричал Бельский, не способый понять, что служитель Творца не может быть демократом.

— Спокойно, господа, — умиротворяюще поднял обе руки Рувинский. — Действительно, пока никто, кроме нас семерых, не знает, что произошло. В архивах Института запись дарования Торы, безусловно, сохранится — этого требуют интересы науки. Но согласимся ли мы, как того требуют интересы религии, с утверждением, что все случившееся следует скрыть от общественности?

— Безусловно! — воскликнул Бен-Натан.

Бельский нашел в себе силы благоразумно промолчать, а Фрайман, казалось, и вовсе не слышал нашей перепалки. Он сидел в глубокой задумчивости, устремив невидящий взгляд в переносицу писателя Моцкина, отчего тот вертелся в своем кресле, будто рак на сковородке. Шехтель, как всегда, хранил молчание, поскольку научные споры его не интересовали. А я молчал, поскольку сказать мне было нечего.

Приняв общее молчание за знак согласия с требованием представителя министерства, Рувинский вздохнул и записал наш выбор в память компьютера, лишив, таким образом, читающую публику сенсации, способной взбудоражить все слои населения.

Кажется, впервые за время наших совместных бдений господин Бен-Натан почувствовал себя морально удовлетворенным.

— Я буду настаивать, — сказал он, поднимаясь, — чтобы Институту сократили ассигнования на будущий финансовый год.

Это был голос победителя — будто пинок в бок поверженному льву. Странно, но директор Рувинский никак не выразил своего возмущения. Причину я понял минуту спустя, когда Бен-Натан покинул нас для вечерней молитвы. Едва за представителем министерства по делам религий закрылась дверь, Бельский вскочил на ноги, Фрайман перестал сверлить взглядом переносицу романиста, и даже Шехтель резко повернулся в мою сторону.

— Господа, — сказал Рувинский, — теперь мы можем обсудить проблему в ее реальной сложности. Если все так, как я представляю, то где — начало? И было ли оно вообще?

— А меня больше интересуют технические… — начал было Фрайман, но был перебит романистом, возопившим со всей силой своей страсти:

— Павел, только ты можешь ответить: откуда ты взял текст?

Все взгляды устремились в мою сторону. Я подумал и сказал:

— Если вы имеете в виду текст Торы, который я диктовал Моше, то я помню его с детства. По ТАНАХу у меня в школе было сто. Меня больше волнует другое: в том мире нам наконец удалось опередить этих… ну, не знаю, кто это был… инопланетяне или кто-то еще… И мы первые даровали Тору евреям на альтернативной Земле.

— Павел, — мягко произнес Фрайман. — Ты еще не понял ситуацию? Ты был не на альтернативной Земле, а на нашей, родной. И Моше был — тот самый. И люди, которые были с ним, — главы еврейских родов, вышедших из самого что ни на есть исторического Египта. И ты, именно ты и никто другой, вбил в голову Моше канонический текст, который был им впоследствии записан.

— О чем вы говорите? — удивился я. — Мы можем проникать в альтернативные…

И замолчал на полуслове. Мог бы и раньше догадаться. Сам же предложил вчера эту идею!

— Вот именно, — подтвердил Рувинский. — Это твоя идея. О том, что альтернативу способен создать не только разум или инстинкт, выбирающие из двух возможностей, но и неразумная природа. Камень, к примеру, который может покатиться под откос, а может остаться на месте…

— Не может он остаться на месте, — вяло возразил я, — есть закон тяготения, и никто его не отменял.

— В нашем мире — да, не может. Но в тот момент, когда на камень начинает действовать сила, возникает альтернативный мир, в котором на камень сила действует в противоположном направлении. Именно поэтому во Вселенной должны существовать миры, где предметы отталкиваются друг от друга, где вместо причин — следствия, а вместо будущего — прошлое.

— Достаточно, — подхватил Фрайман, — проникнуть в один из таких альтернативных миров и там совершить любое действие, скажем, ударить ногой о камень…

— И тогда, — заключил Бельский, — ничто и никто не помешает наблюдателю оказаться в новом альтернативном мире, а по сути — в нашем собственном, ибо, как даже историки знают, минус на минус дает плюс. А то, что ты оказался в нужном месте в нужное время, так это наш компьютер постарался. У него иной возможности и не было, ведь эксперимент изначально программировался как дарование Торы евреям в альтернативных мирах. И когда единственным альтернативным миром стала наша Земля…

Я вспомнил, как лежал на вершине крутого и ждал приближения Моше. Я вспомнил, как диктовал Моше текст, возникавший в моей памяти. Я вспомнил охвативший меня жар.

— Погодите, — медленно произнес я. — Из сказанного следует, что и в тех мирах, где мы уже побывали прежде… Там, где нас опережал некто…

— Этим кем-то был кто-то из нас, — мрачно произнес Фрайман. — Не показался ли тебе голос Творца знакомым?

— Показался, — сказал я с возросшей уверенностью. — Когда я был в каменном мире Омикрона Эридана, голос был моим собственным. Это меня и удивило. Собственный голос трудно узнать, но теперь, вспоминая…

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Бельский, — до вас тоже дошло. Может, вы тогда попробуете ответить на единственный вопрос? Если вы и никто иной даровали Тору нашим предкам, если мы, сидящие здесь, даровали Тору евреям на других планетах, то кто создал первоначальный текст Книги?

Мы сидели друг перед другом, и каждый боялся признаться даже самому себе, что у неразрешимых противоречий есть лишь одно решение — Его воля.

Ибо если у кольца нет начала, то кто-то должен был создать само кольцо.

— Трудно быть камнем? — спросил Шехтель.

Я пожал плечами. Когда что-то делаешь, всегда трудно. Но еще труднее потом, когда начинаешь раздумывать над тем, что сделал.

— Разойдемся, — устало предложил Рувинский. — И между прочим, если Павел создал нашу альтернативу, значит, есть и иная: та, где Моше не видел горячего камня на вершине горы Синай и не получил текста…

— И значит, наш эксперимент провалился, — сказал Шехтель.

* * *

С тех пор прошло пять лет. Сведения об операции «Моше рабейну» были в свое время переданы в комиссию кнессета, созданную специальным решением премьер-министра. Работа комиссии была строго секретной, но в нашем демократическом государстве по-настоящему секретными могут быть лишь мысли, да и то, если они не отражаются в глазах. Вот и поползли слухи о безголовых козлах в Синайской пустыне и о говорящих каменных изваяниях на дне Мертвого моря.

Вчера комиссия сняла гриф секретности, и я получил возможность опередить романиста Моцкина, рассказав правду об операции «Моше рабейну».

Не уверен, что эта правда необходима обществу. Верующий сочтет опубликованные материалы кощунственным надругательством. Неверующий не сумеет разрешить противоречие, оказавшееся не по зубам Бельскому, и тоже сочтет наш эксперимент надругательством — не над Его именем, а над здравым смыслом, который заменяет нам в повседневной жизни предначертания Господни.

А я думаю о том, что каменные евреи в системе Омикрон Эридана через много лет станут цивилизованы настолько, что создадут свой Институт альтернативной истории. И проведут свою операцию «Моше рабейну». И создадут, таким образом, еще одну альтернативу, в которой сами и даруют себе Тору. Без меня.

А где буду я?

Понимаю, конечно, что альтернативных миров бесконечное множество, и в одном из них историк Павел Амнуэль сидит перед компьютером и злорадно улыбается, представляя себе мои мучительные раздумья. Он-то знает истину. Кто-то из них знает истину наверняка.

Может этот «кто-то» — я сам?

1993–1996

Content

Что будет, то и будет
Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 6
Павел Амнуэль

Возвращение из будущего

ЧТО БУДЕТ, ТО И БУДЕТ

Часть первая ИСТОРИИ ИЗ ИСТОРИИ

Глава 1 ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ ЕФИМА ЗЛАТКИНА

Глава 2 КОЗНИ ГЕОПАТОГЕНА

Глава 3 ЦИАНИД ПО-ТУРЕЦКИ

Глава 4 ВЫБОРЫ

Глава 5 НЕСКОЛЬКО КАПЕЛЬ КРОВИ

Глава 6 ЧИСТО ЕВРЕЙСКОЕ УБИЙСТВО

Глава 7 А БОГ ЕДИН…

Глава 8 ПОСЛЕДНИЙ

Глава 9 МАРК ИЗ РОДА ДАВИДА

Глава 10 ПРИДИ, ИБРАГИМ!

Глава 11 АВРААМ, СЫН ДАВИДА

Часть вторая ИНСТИТУТ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ ИСТОРИИ

Глава 1. ДА ИЛИ НЕТ

Глава 2 ПОСОЛ

Глава 3 ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СПАС ИИСУСА

Глава 4 ПОТОМОК ИМПЕРАТОРА

Глава 5 ПЯТАЯ СУРА ИРИНЫ ЛЕЩИНСКОЙ

Глава 6 СЛИШКОМ МНОГО ИИСУСОВ

Глава 7 ТАКИЕ РАЗНЫЕ МЕРТВЕЦЫ

Глава 8 КЛУБ УБИЙЦ

Глава 9 ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ НАЗАД

Глава 10 ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ ВПЕРЕД

Глава 11 УБИЙЦА В БЕЛОМ ХАЛАТЕ

Глава 12 РИМ В 14 ЧАСОВ

РОМАНЦЫ

ИТАЛИЙЦЫ

НЕТ МИРА ПОД ОЛИВАМИ

Глава 13 НАЗОВИТЕ ЕГО МОШЕ