Артём Ляхович

Формула Z

Моей Лине,

вызывавшей Пиковую даму так громко, что я не знал, куда мне прятаться

Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей,

Понтов и регалий, офисных зазеркалий,

Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал.

Вера Полозкова

© Ляхович А., текст, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

Пролог

Прага, 3 января 202… года

В автобусе топили так, что хотелось раздеться до трусов. Сане было лень, и он потел в свитере. Ну понятно: зима. Парят детей, как индеек, в собственном соку. А то вдруг простудятся.

Он не хотел быть «самым умным» и не бунтовал, а просто ехал и смотрел в окно. То есть не в окно, а в большое зеркало рядом с водителем, где всё отражалось. Окно загородил дядя шириной в пол-автобуса, и вместо Праги Саня видел его титанический живот с оленем. Это всё их зарублитша: «В своей титанической поэме он с титанической силой воплотил…» При чем тут «Титаник», никто не знал, но словечко ушло в народ.

Зарублитша и сагитировала тогда Саню:

– Ребят, а кто на новогодние в Прагу? Специальная детская путевка, двадцать процентов скидки…

Праги как таковой Саня почти не видел: их таскали в автобусе, чтобы не уморозить и вернуть в здоровом виде. Хотя куранты вот эти – прикольные, с фигурками, которые как куклы Чаки. И еще этот Голем, который с башни рухнул… Ватный голос в динамике что-то излагал про него, и Саня даже пытался уловить нить, но потом сдался: эфиром завладели старшие пацаны.

– А ты чё, реально про Тихий дом не это? Ну ты ваще!.. Ничё, просветим тебя, будешь умный как я! Окей гугл, Тихий дом!..

«Что же такое Тихий дом? – вещал телефон. – Это самый нижний уровень мистического, именно мистического интернета. Об этом месте ходят десятки легенд и сотни мифов…»

Со старшими Саня не хотел связываться: никто его не поддержит, это же ясно. Автобус наполовину состоял из каких-то непонятных дядечек; из детей были только здоровые лоси выше Сани плюс мальков аж три штуки, и то из разных школ… Дурдом, в общем. И эта жарища…

«Все знают о четырех уровнях интернета, – слушал Саня, рассеянно глядя на огни в зеркале. Обычные городские огни, хоть и пражские. – Level D – наш обычный интернет. Level C – скрытый или глубокий интернет. Еще глубже level В – темный интернет, или даркнет. И, наконец, level А – Тихий дом. Многие не раз ставили перед собой вопрос о Тихом доме и способе попасть туда. И некоторые попали туда, но не все вернулись. А некоторые считают, что Тихий дом и есть сама…»

Огни вдруг застыли, будто их кто заморозил.

Светофор? Или пробка-тянучка. Или еще что.

За окном подъехал другой автобус – рейсовый, городской – и тоже застыл. В зеркале отражались его пассажиры: старушка в красивой шляпе, гопник с бородищей, мужик с никаким лицом, о котором ничего не скажешь, как ни старайся… Сане иногда попадались эти, похожие как манекены, и он так и называл их – манекены…

Прикольно, думал он: за двумя слоями стекол – другая жизнь, другой язык, другое всё. Как скрытая камера на другой планете. Может, это некрасиво – так подсматривать? Хотя они же не прячутся. Просто едут по своим инопланетным делам.

Автобус сдвинулся на полметра, и скрытая камера тоже сдвинулась, впустив новые лица. Вот еще одна старушка. Вот девчонка с красивыми кудрями. Вот программист, как папа, потому что очки. А вон…

Стоп.

Это как вообще?..

Просто показалось, внушал себе Саня, таращась в зеркало. Просто похожа. Просто тип такой.

Они же в разных странах бывают, эти синеволосые с вот таким лицом. Очень даже славянский тип, а что? Очень даже…

Хоть и знал, что не показалось. Никакой не тип и не похожа, а именно она. Именно в своем голубом пальто, которое Саня знал до последней пуговички, именно со своими синими волосами и именно она. Юлюля. Юльчик. Юлища. Его, Сани, родная мачеха. (Так он говорил для прикола и потом привык.) Новенькая жена его папы, два года как расписались. Его Мамуля Юля, которую он обожал сильней гонок и аквапарка и которая сейчас сидит у них дома, на Возмездия, 45. По идее.

Значит, не сидит?..

Саня заерзал (титанический живот недовольно колыхнулся) и достал телефон.

Хоть и роуминг, но…

– Аллё, мам? Привет… Ничего, всё нормально. Едем вот в автобусе. Жарко очень… Жарко, говорю. Слышь, мам, а… ты щас где? Дома? – допытывался Саня, глядя на зазеркальную Мамулю Юлю, уплывавшую за кромку зеркала. – Дома, да?.. Ничего, просто…

«Забыл пароль от носков?» – смеялся голос в телефоне. Саня обожал ее приколы, но сейчас буркнул «ладно тогда, пока» и сбросил.

Они поехали. В зеркале снова мелькали иностранные огни, но Саня еще долго пялился туда, не замечая, что бормочет вслух:

– Просто похожи… Сумка похожа, пальто… Идет им, вот и носят… Вот и все дела… Вот и все дела…

– LEVEL D —

Кто стучится?

Ведь всех впустили.

Это гость зазеркальный – или

То, что вдруг мелькнуло в окне…

Анна Ахматова. «Поэма без героя»

Глава 1, в которой ничего не понятно

Дети всегда ревнуют, когда приходит новая мама, – Саня был в курсе, ему психологша рассказала. Поэтому он не переживал, что ревнует Юлю к папе, а просто ревновал и знал, что так надо. И очень удивился, когда выяснил, что надо наоборот.

Когда она пришла, Саня даже не понял, к чему тут этот лепрекон с салатовым хвостиком (тогда он был салатовый, потом лиловый, а теперь синий) и каким образом вышло, что они целый день рубятся в танчики; а потом Юля как-то совсем не обидно выехала на домашку и даже что-то там решила. Не так быстро, как Саня, он же в матшколе, но тоже гуд. И так было всегда – незаметно, не обидно и совсем не скучно.

И папа не сразу понял, что это за Юля. Когда они уже вовсю женились, Саня выдал тост: «Чтобы ты ее не замучил и немного оставил мне». Вся свадьба лежала и не могла говорить, а Юля кинула в Саню апельсином; но уговор папа старался соблюдать.

Она была дико красивая у него. Саня не сразу это понял, а когда понял – оказалось, что давно знал. Ее лепреконские уши так высовывались из волос, что за них хотелось заткнуть цветок или что-нибудь такое. А еще она всегда смеялась, даже когда голос плакал. Себя называла «злая мачеха» и была шалопутная, как тролльский тролль: била папу бананами, запирала Саню в туалете и присылала ему клипы с отрыжкой. Скучно с ней не было, даже когда папа ушел в политику и Юлино лицо сделалось скуластым, с углами. Саня тогда понял, что она сильно старше его, хоть и девчонка.

Вначале он говорил ей «Юля», «Юлюля» и «Юлища». Потом иронически – «Мамуля Юля», потом сокращенно – «Мамюля», а потом и просто «мам». Так короче, объяснял он себе.

Она очень хотела с ним в Прагу, но не поехала. Почему – Саня так и не понял; это как-то было связано с папиной политикой, а как – он не вникал. С папиной политикой вообще было много чего связано – и хорошего, и всякого: папу стали узнавать на улицах, подходить к нему с камерой, а однажды облили его зеленкой, и он целую неделю ходил зеленый. Юля тоже тогда перемазалась, чтобы все видели, что она за него. И еще у них дома стало по-другому – не хуже и не лучше, а будто в воздухе сквозил какой-то ток и все из-за него немножко кривлялись.

Когда Саня вернулся из Праги, ток усилился. Он стал таким кривлячим, этот ток, что с Юлей уже не получалось просто быть, и всё. Во-первых, Санин взгляд постоянно цеплялся за что не надо, будто у Юли всего этого раньше не было. Во-вторых, Саня как бы спрашивал, глядя на нее: ты правда не ехала в том автобусе? Правда сидела дома?

Он привык, что Юля читает его взгляды, и не знал, что стыднее – «во-первых» или «во-вторых». (Почему-то именно ему было стыдно, будто это он сбежал из дому и тайком катался чёрт-те где, а не Юля.) В общем, всё у них теперь стало каким-то стрёмным, и сама Юля тоже стала стрёмной, будто ее кололи иглами в пятки. И даже цвет ее волос стал стрёмным – такой синий-синий, как если долго смотреть в небо и оно давит тебе глаза.

А может, это весь мир стал стрёмным. Или, наоборот, один только Саня. Психологша говорила ему что-то такое про возраст (он не вникал, но «заброшенность в мир» осела в голове). Стрёмными были одни и те же лица на билбордах, и кричалки, и обязательный гимн перед уроками, и люди в метро, которые не давали выйти, если ты последний, и присесть тоже не давали – вон ветераны щас обязательно зайдут, расселся тут, прямо как не наш, чтоб тебя. И еще – люди-манекены.

Почему-то их стало больше. Или Саня стал их больше замечать. Или просто ему стало казаться, что вокруг много одинаковых лиц, о которых ничего не скажешь, кроме того, что они одинаковые. То есть они не одинаковые, конечно: одно толстое, другое худое, одно курносое, другое со шнобелем, как у марабу, – но при этом как бы и одинаковые. Как в малышовых мультиках все мишки-няшки розовые и ути-пути. Или не розовые, но всё равно.

Короче, Саня сам запутался и подумывал, кому бы это рассказать. Вариантов имелось немного. Главный из них – Юля – был таким грустным, что Саня старался даже близко его не думать, не то что напрямик.

Папа? Тот никогда особо не слушал Саню, а сейчас настолько был в политике, что и на Юлю его не хватало, не то что на всякую болтливую мелочь.

Психологша? По идее, это было бы правильно, но Саня любил троллить всё правильное и затроллил бы ее нафиг. Жалко тетеньку, лучше не надо.

Оставалось только два варианта, и оба они учились в Санином классе.

Предпоследний вариант звали Яной. Она была, как уже понятно, девочкой, но только совсем не девочковой девочкой, а скорее вне системы. (Так думал Саня, чтобы не думать слово «особенная», которое означало совсем не то, что нужно.) Девочковых девочек развелось много, и на вид они были очень даже, Саня вполне признавал их; но Яна – это Яна. У нее, может, и не было всего этого, и волосы ей стригли по шею (или даже по затылок), и толстые свитера она носила, и очки… и еще она была гением. Самым настоящим гениальным гением, и именно той самой математики, для которой сделана их школа. Точнее, программирования: она уже наваяла чертову кучу приложений, и одно даже стояло на всех школьных телефонах – суперудобный дневник, который Яна смастерила в четвертом классе. Лучше б игрушку смастерила, ругались одноклассники, и Саня ругался бы с ними, если б не понимал, что просто зависть, и всё.

Она была «на своей волне». Кто-то так сказал про нее – не важно кто, важно, что правда. Ее глаза, огромные под очками, смотрели в никуда, будто очки отфутболивали взгляд обратно в мозг. «Твои глаза как черные дыры» – придумал Саня сравнение (вдруг пригодится). В те редкие дни, когда она появлялась в школе (ее вечно таскали по конференциям и олимпиадам), она была непонятно на кого похожа, будто никакой Яны здесь нет, а вместо нее – призрак с этими своими черными дырами. Ее даже не дразнили – вот какая она была. И гениальная, да. Все это знали и делали вид, что не завидуют.

Красоток – девочковых красоток, в смысле, – в Санином классе вполне хватало, и Саня очень даже любил на них поглазеть; но когда была Яна, он смотрел только на нее. Красивая ли Яна? – думал он и однажды понял, как глупо об этом думать. Потому что – да, красивая. Очень. Ему казалось, что ее черные дыры всё-всё понимают, любую формулу, и код, и любого человека тоже, поэтому должны и его понять.

В общем, Яна была во всех отношениях идеальным вариантом. У нее был только один недостаток: они никогда не общались.

Саня почти не заговаривал с ней. Вообще он стеснительным субъектом не был и обычных девочковых девочек любил и дернуть за что удобно, и хлопнуть где позвонче. Но то обычные, а то Яна. Чем реже она бывала на уроках, тем сильней Саня стеснялся к ней подойти и наблюдал за ней из своего одиночного бункера № 666 (так называлась его парта, если кто не в курсе), краснея, когда черные дыры поворачивались в его сторону.

Непонятно всё было с ней, с этой Яной.

Да и вообще с девчонками было непонятно. Непонятно было главное: зачем они.

То есть Саня знал биологию, конечно, и как всё это бывает, но ведь дело не в этом. Что, природа не могла сделать у человека, как у всяких там улиток? И даже ладно, Он и Она, допустим; но почему не просто разное тело, почему еще вот это вот всё? Почему девочки – это именно девочки, а не просто люди с другими телами?

Сане не раз приходила стрёмная мысль: интересно, а как это – быть девочкой? Как это изнутри, как оно вообще бывает? Она была совсем стрёмной, эта мысль, гораздо хуже тех самых, и Саня отгонял ее. А девочки оставались какой-то загадкой ходячей, и почему-то это было тоскливо. Не от той или другой девочки (хотя и Яна засела в голове, и Юля всё время мелькала перед глазами), а в целом – от того, что они рядом. А когда рядом загадка и ты не знаешь ответа – нельзя не тосковать.

Девчонки – они ведь вообще какие-то особенные. Они удивительные, если совсем уж. Это как люди улучшенного сорта. Кажется, что они сделаны из чего-то драгоценного. Невозможно представить, что они тоже умирают, как все. Это как картина, какая-нибудь Мона Лиза, повисела немного в своем музее – и всё, труп, и давай лови время, сколько-то там лет, пока она с тобой.

А что совсем невозможно, ну просто совсем – это когда они умирают еще не старые. В новостном топе всё время выпрыгивали заголовки с войны, несчастные случаи, всякий криминал, ДТП – и Саня всегда пролистывал побыстрей, стараясь не смотреть, но всё равно в глаза успевало впрыгнуть: «14-летняя… оторвало… училась в восьмом… заживо…» Трусло, ругал себя Саня, не давая взгляду тянуться за страшным, но тот всё равно тянулся, и иногда Саня с размаху нырял в это страшное, как в кислоту, и не спал ночами, и крепко прижимал к себе подушку, представляя, что это Яна или Юля… Почему-то, когда умирают мальчики, это не так, особенно если герои. Хоть и мальчику умирать – хорошего мало. Сам-то Саня точно не собирался делать это в ближайшие двести лет…

Ну, и последний вариант звали Лёхой. Он был немного дурной, потому что спортсмен: бегал, плавал, качался – в общем, развивал тело в обход мозга. И выглядел на двадцатник: высокий, усатый – ему всегда пиво продавали. Ну, или почти всегда. И еще он был красивый. Сильный, с ногами и плечами, особенно в спортзале, когда делал эти свои штучки, а девчонки визжали, и Саня их понимал. Было странно так думать про пацана, но Саня не думал, а просто знал, и всё. И парень этот Лёха был, в общем, вполне и вполне. Такой, может, и не всё поймет, но ржать точно не будет.

И, может, Саня и рассказал бы ему, если б они… не подрались. Сразу после Саниного возвращения из Праги.

Драться с Лёхой – маленький суицид, который мог быть и не таким маленьким, если бы их не растащили. Но пачка влажных салфеток, изведенных на Санин нос, была, и из песни ее не выкинешь. Саня так и не понял, чего Лёха полез к нему. Пришел какой-то дикий, придолбался к Саниным приколам (а то все не знают, что Саня тот еще тролль), а потом ему не понравилось, что его за нос дернули, девочка-хризантемочка, нежная как пеночка… «Отвали!..» – а что это за разговор с другом?

В общем, фигня с маслом, и от этого еще обидней. Три дня они не разговаривали, на четвертый Лёха начал топтаться рядом с Саней, как конь на привязи, и делать вид, что не смотрит. Злорадный Саня хотел выдержать еще недельку, чтобы тот подрумянился, но не утерпел и сказал: «Чё проход заслоняешь? Ты, глыба мышц и силы духа?»

В общем, как-то разрулили и даже домой вместе шли. Но Саня не спешил рассказывать. Тем более что говорил почти один только Лёха: про ЧП на треньке, про сиськи Маликовой и про то, что биологша офигела, а офигение лечится только чем? Правильно.

Саня слушал всё это и думал: нет, Лёхе я, наверно, никогда не…

И тут Лёха замер, потоптался опять, как конь, и сказал:

– Ты это… Не думай, ладно? Я тогда, ну… в неадеквате был.

Они почти дошли до его дома – Небесных стрелков, 28Б. Сане было дальше.

– Проехали, – отвернулся он. – Забей.

– Не знаю, что такое, – неожиданно плачущим голосом сказал Лёха. Саня его еще таким не видел. – Прикинь, я тогда, в тот день… А, всё равно не поверишь.

– Что? – повернулся к нему Саня. В животе кольнуло током.

– Ну… Короче, думай про меня, что я шизик. Я сам так про себя думаю. Короче…

Лёха еще потоптался на своей привязи, сплюнул и начал:

– Короче, меня в тот день в оперу загнали. «Пиковая дама», блин. Ну, типа чтоб рос над собой, воспитание чувств, всё такое. Это дедуля у меня, ты знаешь, он не ходячий, зато сильно титанический. Ну, в смысле, активный: в интернете покупает всё… вот билеты мне купил. Я не особо спорил, думал, вон та Пиковая дама, что девчонки вызывают. Ну, знаешь же? Перед рассветом надо как бы духами надушиться, посмотреть на черные окна третьего этажа и позвать, короче, Пиковую даму… Прикольно, думал. А она совсем не та оказалась, и не прикольно вообще! Я чуть не сдох, пока кончилось. Но не в том дело.

Лёха помолчал. Было давно уже темно, а стало еще темнее, будто фонари устали светить.

«Так что, тебе эта Пиковая дама привиделась, что ли?» – хотел спросить Саня, – и не спросил.

– А дедуля у меня по опере фанатеет хуже футбола. Каждый день ходил, когда еще ходить мог, вот реально. И меня долбает. Мне и жалко его – чуть не плачет, когда я иду. На ютубе смотрит, конечно, все эти пиковые дамы с травиатами, но старики привыкают, ты ж понимаешь. Я только ради него туда и хожу. Еще требует, чтобы стримы ему присылал, как оно там всё… Короче, не в этом дело, – в который раз уже сказал Лёха. Он явно не мог подобраться к главному. – Прикинь: стою в коридоре. Ну, антракт. Там красиво, конечно, в этой опере, золото везде. Я всегда, когда антракт, хожу посмотреть там всё, скворечницу проветрить. Ну, и тёлки тоже такие, – Лёха показал какие. – Сам понимаешь, опера. И…

Он опять сник.

– И? – переспросил Саня.

– Короче, хочешь верь, хочешь нет, а я видел его там, – жалобно сказал Лёха.

– Кого?!

– Да дедулю же. Я разве не сказал?.. В антракте, возле буфета, прямо на его этой коляске. Это был сто пудов он! – крикнул Лёха, хоть Саня не возражал. – Пиджак его, очки его, всё его. Я же знаю, мы всегда с ним в парк и… и не то что как-то мелькнул, и всё. Я долго на него смотрел, долго, всё не мог поверить. Кто его, думаю, затащил сюда без лифта, на третий ярус-то? Папа на работе, дядя тоже… Ну, и толпа, значит, закрыла его. Обернулся – никого нет. То есть людей полно, а его нет. Что у него, коляска гоночная, что ли, что он вот так через толпу – фьить? А? – вопрошал Саню Лёха.

– А ты звонил ему? – спросил тот.

– Звонил, как не звонить. В ту же, блин, секунду набрал. Он не отвечал долго, он всегда не отвечает долго… а потом такой говорит: «Слушаю».

– И что?

– И ничего. Я как дебил: «Ты дома?» а он-то мне, конечно: «Вообще, я планировал вылет на Марс, но пока еще дома». Дебилом сделал меня… Так я и есть дебил… наверно…

Лёха пнул ледышку.

А Саня думал, что ему сказать. И то и другое получалось плохо – и думать, и говорить.

Точнее, второе вообще не получалось.

Глава 2, в которой понятно еще меньше

Ночью он не спал.

То есть спал, конечно, раз сны видел. Это просто так говорят – «не спал», когда хотят сказать «спал как псих». Снов он не запомнил – они все уплыли из него, – осталось только мутное чувство приближения к чему-то, к барьеру или рубежу, который вот-вот перейдешь, и…

Проснулся Саня в чертову рань. Было темно, и он попытался поспать еще. Но не вышло: то ли след от айфона, в который он тупил в темноте, слишком ярко впечатался в глаза, то ли что. Не спалось, в общем. Саня лежал, зажмурившись, и размышлял, не рассказать ли Лёхе.

Он ведь так ничего и не сказал ему. Почему – фиг знает. Может потому, что это был бы уже перебор: два психа нашли друг друга. Клуб шизиков детектед.

А может, просто струсил.

Струсишь тут.

Был выходной. И 6.03 на часах. И домашка, нависшая над Саней, как сосулища у них в парадном («дамоклов сосуль», говорила Юля). И зябкие фонари в окне. И папа учесал в свою командировку. И в доме муторно. И на Юлю непонятно как смотреть…

Бежишь от проблем, злорадно говорил себе Саня, натягивая свитер прямо на голое тело, чтоб быстрей от этого всего – да на улицу, в их мокрый январь, который как незакрытый холодильник…

– Э, а завтракать?

О. Тоже не спит.

Голос плачет, а сама-то улыбается, даже сквозь стенку видно.

– Вчерашних младенцев не переварил еще! – гаркнул Саня в дверях.

– Младенцев?.. Личинок гоночного страуса?

Это было невыносимо – бегать от нее. Но встречаться и смотреть еще невыносимей. А вдруг она обманула их с папой и всё-таки ездила в Прагу?..

– Прости, мам, – сказал он лифту, когда тот закрылся. И, вылетев на волю, рассек дворовые лужи, как настоящий гоночный страус, бабульки у парадного только рты раскрыли. Похоже, они вообще никогда не спят. «Часовые любви», как называет их всё та же Юля…

Бабульки, думал Саня, прыгая по островкам асфальта. Все они были девчонками когда-то. И потом – девушками, как Юля, с вот этим всем. И потом – тетками. Молодыми, и просто тетками, и старыми, и…

И всё это – один и тот же человек? Девочка, девушка и бабулька? Как это вообще?.. Они же разные, дико разные, ну просто, ну… титанически разные. Как синица и дракон. И у всех у них сидит внутри кто-то один, и называет себя «я», и помнит всё, что было с ними со всеми. «Почему люди стареют?» – думал Саня, хоть и так ясно почему. И ясность эта была, как и про девочек, фальшивая, ничего не объясняющая.

Он уже довольно далеко ускакал от дома. Окна и фонари пялились на него своими желтыми глазищами, и чернота между ними, похоже, не собиралась светлеть. Эй, у нас утро будет вообще или как, хотелось спросить у них у всех. Хоть бы отражались по-человечески, а то всё вкривь и вкось – не фонарь в луже, а чья-то морда. Или хвост светящийся, или паук, или еще что. Так и в чертей поверить недолго.

Вокруг громоздился неопрятный многоглазый мир, в котором, оказывается, люди умеют сидеть дома и одновременно гулять где попало. Такому миру не стоит доверять, думал Саня, глядя на хмурые высотки проспекта Несгибаемых. Давненько он не был тут – с полгода, а то и год, пожалуй. Вон там торчала вывеска SuperEDA™ – уже нет. Рейдеры, видно. А вот тут пожар был. Три черных окна на третьем этаже…

Блин, про дезик забыл, вспомнил Саня и полез в барсетку, которую всегда носил с собой. Мужчина не должен пахнуть мужчиной даже в шесть утра. Вот Лёха этого не понимает. Как придет с треньки, как снимет свитерок… Ходячая биобомба. «Эх, Лёха-Лёха… Красава», – то ли подумал, то ли сказал Саня. Пиковая дама… Мда уж.

Он иногда говорил вслух, когда никого не было рядом.

Хотя как раз сейчас рядом торчала очередная бабулька. То ли «часовая любви», то ли кто. Только хмурая какая-то. Неудивительно: вон сколько сумок под фонарем. Кажется, она собралась нести всё это сама, как муравей…

Санины протестующие ноги тащили его подальше от нее, но потом подчинились и завернули к сумкам.

– Давайте помогу! – заорал он. (Сто пудов глухая, лучше сразу орать.)

– Что поможешь? – не поняла бабулька, глянув на него вострым глазом.

– Торбы дотащить! Ну, вещи!

– Что и куда ты собрался тащить?

– Э-э-э…

– И к чему так кричать, скажи на милость?

– Вон их сколько у вас, – буркнул Саня и покраснел.

– Так. Но отчего же ты решил, что это мои вещи?

– Не ваши?

– Любопытно, – она пристально смотрела на него («Как лазером», – подумал Саня). – Любопытно и забавно. Я еще никогда не требовалась для того, чтобы мне помогали. А впрочем…

Она протянула Сане чемодан в виде колоды карт – с пиками и мордастой тетенькой. Прикольно.

– Вот этот саквояж, надо признать, весьма увесист для… Вдвоем? – спросила она, видя, что Саня чуть не рухнул в лужу.

– Не-е-е! – выпрямился тот. (Позор какой! Почему он не ходит на треньки, как Лёха?..) – А далеко нести?

– Во-он туда, – бабулька показала непонятно куда. – А сумки эти, верно, кто-то выбросил. Разве ты не заметил, что они не в моем вкусе?

Еще про вкус замечать, думал Саня, перекидывая чемодан из руки в руку. Что у нее там? Мини-ядерный реактор?..

Бабуля попалась того, это он уже понял. Все бабули того, а эта особенно. Одета аккуратно и вроде новое всё, а вид такой, будто из фильма или музея. И смотрит – ух! Хотя, опять же, они все так смотрят…

– Как зовут моего рыцаря? – услышал Саня и не сразу понял, что ответить.

– Александр. – (Всё-таки к рыцарю больше подходит.) – А вас?

– Йоу, – бабуля издала булькающий звук (Саня не понял, что он означает). – Не помню, кто в последний раз интересовался моим именем. Но ты можешь звать меня Сударыней.

Та-ак, скривился Саня. Начинаются бабульские дела.

– Может, лучше барыней?..

– В конечном итоге это не так ва… Постой-ка. Пойдем сюда. – Она вдруг схватила его за руку и понеслась, как гонщица (фонари так и уплывали за спину).

– Э-э-э… что такое? – сопротивлялся Саня.

– Прости! Я кое-кого увидела. Того, с кем не хотела бы встречаться…

Не мужика ли, который манекен, думал Саня, волочась за ней. На остановке толпился первый утренний люд, и там вроде бы мелькнуло знакомое никакое лицо…

И только он это подумал, как Сударыня сделала новый вираж, втащив Саню в старый двор, набитый котами.

– Да что ж такое! И здесь они, – бормотала она, врезаясь в кошачью тусовку.

Кажется, его новая знакомая имела в виду не котов: из-за угла выглянул другой манекен. Сане вдруг стало зябко, хоть они почти бежали.

– Вы убегаете от этих людей? – спросил он прежде, чем подумал.

Сударыня резко повернулась к нему.

– Постой. Кого ты назвал «этими людьми»?

– Ну… вот этих… которые такие… похожие все… Которые как манекены…

– Манекены, – отчеканила Сударыня. – Ты что, их видишь?

Ну и вопрос, подумал Саня. Стало еще холоднее.

– Не знаю, про кого вы, но я… Да, наверно, вижу, – сказал он.

Сударыня сверлила его своими лазерами в упор. Потом отвернулась, пробормотав что-то про чуткие души.

А Саня вдруг понял, что чемодан совсем легкий.

– Мы ничего не выронили? – испугался он.

– Нет, просто ты стал немного сильнее… Пришли, – Сударыня кивнула на облезлый дом, построенный при царе Горохе. – Заходи, коль помог. Чаем угощу. Не бойся, обижать не стану, – зачем-то сказала она, хоть Саня и не боялся.

Или боялся, но ей откуда знать-то?..

Домофона не было. Они поднялись по темной, как погреб, лестнице на третий этаж. Сударыня отперла дверь с цифрой «69», погремев ключами, и Саня вошел вслед за ней в типичную бабулечью квартиру – с пылью, антресолями и барахлом по углам.

– Я здесь проездом, – сказала Сударыня. – Говорю, чтобы ты не составил обо мне ложного мнения… Клади где хочешь, – показала она на чемодан. – И скорее мыть руки!

Саня вспомнил, что не завтракал. Хорошо бы не только чаю. Хоть и не очень это – бабульку объедать. Бабульки сами кого угодно объедят и добавки попросят. Такое у нас время – КВН, Канун Великих Новаций, это уж все знают…

Она и правда выглядела совсем не так, как все бабульки, – Саня только сейчас понял это, когда увидел ее на фоне обычного бабульского интерьера. Одета она была вовсе не в зипун с платком, а в какой-то… жакет, что ли? И в шляпу. И еще она была высокая, выше папы.

Вдруг это эксцентричная миллионерша, подумал Саня. Или…

– Помыл? В таком случае приглашаю тебя за стол.

«Когда она успела?» – удивлялся Саня, входя в гостиную. Стол был уставлен всякой вкуснотищей, от ветчины до винограда. Или она пировала тут всю ночь и вышла проветриться?

Вокруг висели пыльные шторы и горшки без цветов, громоздились какие-то мешки и кучи, прикрытые желтыми газетками. На стене мутно отблескивало зеркало – прямо напротив стола, отражая всё его изобилие. Казалось, в этой комнате и еда должна быть пыльной и мутной, как в зеркале, а не чистенькой и аппетитной, как на самом деле.

Было ясно, что просто так плюхнуться и набить рот не получится: нужен какой-то этот, как его, этикет. Этикет для мальчиков, этикетка для девочек… Тьфу, всякая шелуха лезет в голову!

– Что тебя рассмешило? – лазеры снова уперлись в него.

– Ничего! Просто… ну… (давай, придумывайся быстрей!) …увидел, как много всего, и… и… благодарен вам. Вот.

– Ты можешь говорить то, что думаешь, – сказала она и впервые улыбнулась сама. Не зло, но и как-то жутковато. – Садись, не стесняйся. Тебе чай сразу налить или потом?

– Срафу! – заявил Саня: его рот уже был набит ветчиной, круассаном, виноградом и чесночным соусом.

– Срафу так срафу, – улыбнулась она еще жутче. Саня не улыбался, а работал челюстями. И зазеркальный Саня тоже работал ими, еще и головой тряс, чтоб побыстрей. Наверно, зеркало специально поставили тут, чтобы видно было, как ты ешь – как человек или как хрюндель.

Интересно: это так кажется, что картинка в зеркале немного подвисает, как видео на ютубе? Или оно просто мутное, не мыли с Куликовской битвы…

Манекены, вдруг вспомнил Саня. (Он и не забывал на самом деле, просто в голову лезло всякое другое.) Эта бабуленция что-то о них знает. И боится их.

Сударыня налила ему чаю из старинного чайника с отколотым краем.

– А вы, – начал Саня, когда во рту освободилось немного места, – вы же знаете, кто эти… ну, вот эти…

– Запивать вредно, – сказала она с той же улыбкой. – Это старики глотают, как удавы, а у тебя вон сколько зубов!

– Ну блин же, – начал было Саня, но она перебила:

– Не суетись. Достаточно того, что понятно без слов. Будет необходимость – узнаешь больше. Но только если будет необходимость…

Она уже не улыбалась. Наоборот, стала вдруг серьезной, даже грустной.

Сане не было понятно ничего, кроме того, что ему заткнули рот. Он обиженно набил его бисквитом с колбасой (молчать, так хоть с пользой).

Какое-то время были слышны только вздохи и чавканье. Саня старался, конечно, потише, но всё равно это нереально, когда столько всего, а ты не завтракал.

Впрочем, и молчать было нереально.

– Прикольненький чемодан, – сказал он, когда немного наелся. – А что в нем? Если не секрет?

– А если секрет? – подняла брови Сударыня.

– Ну… ясно. Любопытная Варвара, право на приватность, всё такое, – кивнул Саня. – Уважаю.

– А мне кажется, обижаешься, а не уважаешь. – Она снова улыбнулась.

– Когда кажется, это хорошо. Фантазия работает, значит. Ну… спасибо, что ли. – Он встал. Нехорошо всё-таки объедать бабульку. – То есть просто спасибо.

Блин, это кажется ему, или зазеркальный Саня встал на полмгновения позже?

– Просто на здоровье, – кивнула Сударыня и тоже встала.

Хоть бы уговорила съесть что-нибудь еще, подумал он. А, ну его. Всё равно она нормальная. Хоть и стрёмная.

– Пойду тогда, – Саня отошел к выходу. – Э-э-э… ну, и это… рад был познакомиться. – Он улыбнулся, – Сударыня.

– Знаю. И я рада, – почему-то грустно сказала она. – Прощай, рыцарь Александр. Дверь открыта, просто захлопни.

– Угу… угу…

Обалдевший Саня угукал и кивал, как филин, открыв рот, и пятился к выходу, опрокидывая пыльное барахло.

И потом, когда брел по темной, как погреб, лестнице, продолжал кивать и угукать.

Он даже не заметил, как странно с ним попрощались. Не это было темой дня: Саня готов был клясться своим пятнадцатым айфоном, что вместо Сударыни в зеркале отражалась молодая девушка.

Глава 3, в которой встретятся два одиночества

«Маленькие трагедии», говорите?.. Понедельник – вот настоящая маленькая трагедия! Или немаленькая, если выходные прошли как надо. Или даже наоборот: чем хуже выходные, тем трагичнее понедельник. Потому что, когда даже такой никакой отдых кончается, – это жуть просто. Это мрак, аут и трындец…

Саня и правда был какой-то злой сегодня. Хоть бы не поцапаться по новой с Лёхой, только помирились же. Главное – не заводиться и никого не слушать. Особенно девчонок.

– Пиковая дама, Пиковая дама… – шуршали они в углу. Вот как тут не злиться, а? Стоят такие, показывают, типа «мы давно повырастали из этого детского сада, просто это же ах какая милота…».

И тут Саня замер, не дойдя до своего бункера № 666. На передней парте, там, где почти всегда было пусто, сутулилась спина в свитере. Яна.

Кажется, этот понедельник будет не такой уж и трагедией.

Прикольно, но она повернулась к девчонкам и слушала про Пиковую даму.

– Так ты типа не веришь? – пристала одна к другой.

– Ну не знаю… Увижу – поверю…

– Да или нет?

– Ну не знаю…

– Да или нет?..

– Данетки тут нерелевантны, – вдруг сказала Яна. Кажется, кроме Сани ее никто не слышал. – Это скорее…

Тут она выдала кучу таких длинных и непонятных слов, что Саня в жизни не запомнил бы ни одного из них, не то что все вместе. Даже девчонки притихли.

– Чего-о? – переспросил Костя Бегемотный. (Вообще он был Василенко, но разве можно человека, который вместо «трехмегабитный» сказал «трехбегемотный», называть как-то иначе?)

– Если проще, то…

– Да, вот лучше проще.

– …то такие легенды, вроде Пиковой дамы, невозможны в евклидовом мире, но теоретически возможны при нарушениях детерминации. Любая из альтернативных вероятностей замкнута, но если их взломать и создать контакт, смешение, тогда возможна квантовая детерминация, в которой теоретически может материализоваться любой виртуальный продукт или даже желание. Раньше это называли магией. Любая магия может быть следствием такого взлома, совершенного в какой угодно вероятности. Грубо говоря, появляются спайки между ними, образующие свои собственные детерминации, где что угодно может следовать из чего угодно…

Да уж. Вот не сказал бы Саня, что это проще. Вот не сказал бы.

Народ сочувственно переглядывался, и он тоже чуть было не переглянулся с Лёхой, закатившим глаза. Но всё-таки сдержался.

– Ты веришь в ма-агию? – протянула Муся Три Извилины. Яна пожала плечами.

Всё-таки ее уважали. У любого гения бывают причуды, без них гений не гений, а так, китайская подделка. Так что народ не сильно умничал; тем более – вошла зарублитша и ровно через минуту двадцать три секунды начался титанический урок.

Надо сделать это, говорил себе Саня. Почему-то он был исполнен решимости. Надо, говорил он себе на втором уроке. Надо, надо, говорил на третьем. Надо, надо, надо сделать это, вот же ж блинский блин, говорил он на шестом, когда голова постепенно превращалась в зависший комп. В моноблок Apple, тяжелый как штанга. Надо прекратить ломать дебила и подойти к ней. Сегодня. Сейчас. Вот прямо после этого урока…

После восьмого он сидел в своем бункере № 666, обхватив свинцовую голову, и исподлобья глядел, как Яна собирает рюкзак.

– Ну подойдешь ты, – бубнил какой-то голос (так себе голос, Саня его и не слушал вообще), – и дальше что? Говорить-то о чем с ней будешь? О Пиковой даме?

«А это идея, – вдруг понял Саня. – Спасибо!» – мысленно сказал он голосу и попробовал встать. Не вышло.

И только когда Яна подошла к двери, ему вдруг стало так тоскливо, что он подскочил, как пружина, и принялся в темпе закидывать вещи в рюкзак.

– А прикольно ты это, – просипел он за Яниной спиной, когда догнал. – Ну, про Пиковую даму. Никогда не думал, что такие штуки бывают. Я, правда, почти ничего не понял…

(«Что ж ты несешь-то, баран?» – надрывался всё тот же голос.)

Но Яна развернулась к нему.

– Правда? – спросила она так, будто обрадовалась («Обрадуются тебе, щас…»). – Это же так просто! Ну, на словах. Смотри…

И обалдевший Саня снова слушал про квантовую детерминацию, про взлом реальности и альтернативные вероятности, и ему даже казалось, что он что-то понимает. Не из слов, может быть, а прямо из черных дыр, которые чернели совсем близко. Он представил, что говорит ей вот это – «Твои глаза как черные дыры», – и застонал; а она спросила: «Что?» – и тут же продолжила про спайки миров:

– Это слово – «миры» – привычней для нас, поэтому так и будем говорить. Ты никогда не думал, на что похожи заклинания?

– Заклинания?.. Какие заклинания?

– Да любые! Ну, когда нужно произнести какие-то слова и что-то там будет?.. На голосовой пароль! Говоришь, система распознает частоты и всё прочее, и – опа! Значит, чтобы распознать заклинание, тоже нужно распознающее устройство. Только оно не в евклидовом пространстве этой вероятности… ну, не материально, как мы говорим. Оно в спайке между альтернативными вероятностями, то есть между мирами – двумя или… их может быть сколько угодно.

– И как его туда всунуть?

– Хороший вопрос. – (Саня был уверен, что это позор, а не вопрос, но промолчал.) – Ничего никуда всовывать не надо, потому что грань между миром и компьютером, между реальным и виртуальным стирается. Так же как грань между мирами. Сама по себе реальность делается таким компьютером. Сейчас объясню, – кивнула она, глядя на Санину челюсть. – Когда ты говоришь «окей гугл», запускается цепочка причин и следствий, она же детерминация: движок распознает частоты, обрабатывает их и выдает результат. Всё в рамках евклидового мира, никаких чудес. Когда какая-нибудь, допустим, ведьма говорит «авада кедавра!» – тоже запускается детерминация, только квантовая: эти слова активируют спайку и приводят к какому-то следствию, но в другой реальности; оно, в свою очередь, приводит к следующему следствию, но снова в другой реальности; и так далее, и так далее. А на выходе получаем то, что нужно ведьме.

– А как они активируют эту спайку?

– Ну ты мастер сложных вопросов! – восхитилась Яна (мастер чуть не хрюкнул). – Так же как телефону, чтобы отреагировать на «окей гугл», нужна конкретная конфигурация – такое-то железо, такой-то софт, причем с вариантностью порядка десятимиллионных долей процента, – так же и миру нужна конкретная конфигурация конкретных обстоятельств, чтобы отреагировать на «авада кедавра». Точнее, мирам.

– Каких обстоятельств? – спросил Саня. Он и правда заинтересовался.

– А вот это, – торжественно сказала Яна, – самый заковыристый из всех твоих вопросов. Когда я буду знать на него ответ, я смогу управлять миром. Правда, я не хочу управлять миром, – добавила она потише. – Ни этим, ни другими. Хотя кое-что я и сейчас…

Тут в Санину голову втолкнулись какие-то крики, и Саня огляделся.

Они, оказывается, отошли уже довольно далеко от школы, причем совсем не туда, где был Санин дом.

Прямо перед ними по проспекту Несгибаемых маршировали дядьки с факелами и что-то орали, выкатив глаза. (Как зомби из ужастика, – сразу мелькнуло в голове.) Это «что-то» было, наверное, словами, но Саня не разбирал ни звука, хоть и знал наизусть все родные кричалки и даже кричал их сам, когда это было надо в школе.

Он видел, конечно, такие шествия в сети и слышал о них, но вживую наткнулся впервые, да еще и нос к носу. Свет факелов выхватывал из темноты орущие лица – багровые пятна с вытянутыми дырами-ртами, – и отсветы огня прыгали туда-сюда в тяжелом ритме нестройного шага, раздирая пространство на одинаковые рваные клочки…

Но суть была даже не в этом, хоть зрелище, конечно, сильно зашкаливало за 16+. Суть состояла в том, что большинство орущих лиц или даже все (Саня как-то видел это, хоть и ночь, и мелькание) – все лица этой огненной многоножки были никакими. Манекенными.

– …! – сказала Яна что-то.

Саня не расслышал и переспросил (было похоже на «Опять они!»), но та мотнула головой.

– Давай обойдем, – предложила она. – Я тут рядом…

Они молча прошли полтора квартала, слушая крики за спиной (те никак не желали отдаляться). Потом Саня стал, как на дуб налетел, и сказал «блин».

– Что такое?

– Да я тормоз. Рюкзак протупил у тебя взять. Ты так интересно рассказываешь, я и забыл, как нормальные люди себя ведут, – совершенно искренне сказал Саня. Яна просияла и сказала:

– Пойдем ко мне! Сегодня у меня более-менее свободно. Видишь, даже в школу пошла. Пойдем! – она даже потянула его за руку. – Покажу тебе кое-что.

Такого поворота Саня не ожидал… или, вернее сказать, не надеялся на него, хоть и очень хотел. Он тут же звякнул Юле, что полет, мол, проходит нормально, небольшая задержка на Плутоне, надо пополнить запасы плутония, – и нырнул с Яной в ничем не примечательное парадное, которое сразу стало очень даже примечательным.

Дома у нее (8 этаж, 32-я квартира) он поздоровался с Яниной мамой, отказался от чая, сказал что-то вежливое – и чуть не рухнул на шеренгу тапочек: Яна дернула его за руку, втащила в свою комнату и закрыла дверь.

– Так-с, – сказала она и сняла очки. Черные дыры без них оказались такими же большими. – Ща будем тебе всё показывать.

Ее комната никак не напоминала комнату гения-программиста: везде висели чьи-то физиономии, из которых Саня опознал только Галадриэль и китайскую суперменшу из «Героя», какие-то комиксы, диаграммы, завитушки и каляки-маляки вперемешку с конвертами от винила. Присмотревшись, Саня заметил несколько похожих физиономий: то ли девушка, то ли женоподобный парень у столба, с опухшими глазами и выражением лица, как из паблика «Страдающее Средневековье». Почти все они были рисунками в старинном стиле, а одна была черно-белой фоткой или скрином из фильма.

– Это Джек Бакли, это Джармуш, – показывала Яна, тыкая в разные углы комнаты. – Это из Blind Guardians. Слушаешь такое?.. Это всякие мои фрактальчики, фанатела года два назад… ну а дипломы все в гостиной. Чтоб гости видели.

– Дипломы?..

– Ну да. У меня их больше, чем у нас в квартире места. И от Гугла есть, и от Adobe…

Ровно наоборот, вдруг понял Саня. Это очень похоже именно на комнату гения. Так похоже, что он снова стал стесняться, хоть уже и почти освоился.

– А это кто? – спросил он, показав на парня с опухшими глазами.

– Жанна д’Арк.

– Упс, – вспомнил Саня. – А… почему… – (он всё никак не мог подобрать слова для этого «почему»), – …почему ее так много?

– У нас с ней особая связь, – сказала Яна и раскрыла ноут. – Мы чуем друг друга. Я чувствую, как она верила и… и как горела. И во сне тоже. Знаешь, что такое сны?

– Ну-у-у… в общих чертах…

– Фрейд думал, что это бессознательное являет нам себя. Нейрофизиологи думают, что это сгружаются данные из верхнего слоя памяти в нижний, а мы наблюдаем, тксзть, копирование файлов. Все они правы, но…

Ноут загрузился, и Яна открыла какую-то софтину (небось свою, подумал Саня).

– А еще сны – это выход в другие миры. В альтернативные вероятности, чтоб не так банально. Ну, в спайки между ними. Только специфика в том, что ты смотришь их в режиме просмотра: видеть видишь, слышать слышишь, а редактировать не можешь. Правда, эту галочку – «режим просмотра» – можно попытаться снять… Смотри.

Саня уставился на экран. Там были одни буквы-цифры.

– Это код, – сказала Яна. – Мне так привычнее. Ну ладно, вот, – она переключила что-то, и вместо цифр появился шар. – Это модель нашего мира. Не планеты Земля, а… ты понял, да?

– Угу.

– А теперь смотри. – Она переключила еще что-то, и вдруг шар приблизился в сколько-то там тысяч раз. Вблизи он оказался не ровненьким, как и Земля, а сделанным из плетения зигзагов, будто миллионы зеленых кардиограмм сплелись между собой. Наверно, это сердца всех людей на Земле и то, как они связаны, думал Саня. Яна клацала мышкой, и сквозь зеленые зигзаги вдруг стали проступать другие, красные. Казалось, что они почти совпадали, но Яна приблизила еще больше, и Саня увидел, что они не пересекаются.

– Это цепочки детерминации двух миров. Видишь, они полностью замкнуты. А теперь самое интересное…

Она приблизила еще больше, так что одна из зеленых змеящихся нитей стала толстой, как канат, – клацнула еще пару раз, и Саня увидел, что нить расщепляется, как секущиеся волосы. Все ее ответвления растворяются, уходя в никуда, кроме основного, зеленого.

– Это евклидово измерение. А это, – она снова клацнула, – это уже квантовое. – И сразу все ответвления превратились в полноценные красные нити, которые нигде не растворялись, а вились параллельно зеленой. Такие нити росли буквально из каждого ее миллиметра, как иглы из кактуса. Яна увеличила еще, и стало видно, что непрерывной зеленой нити нет, а есть постоянные расщепления ее на две, наползающие друг на друга, как черепица.

– Это цепочка детерминаций в бинарном режиме. Можно представить его как режим «да-нет». Да – зеленая линия, нет – красная. Каждое мгновение каждая линия делает, так сказать, этот выбор. В зеленой реальности он такой, а в красной, – она переключила, – такой. (Картина мгновенно изменилась: теперь красные линии были основными, а зеленые – ответвлениями.) Этот бинарный режим – жуткое упрощение, необходимое для работы, и всё. Вот тебе более полная картина. – Она клацнула еще раз, и отдалившийся шар вдруг начал цвести всеми цветами радуги – зеленым, желтым, лиловым, белым, оранжевым, – пока не уплотнился и не стал темнеть, превратившись наконец в плоскую черную тарелку. – Все. Коллапс, – сказала Яна и закрыла программу. – Так будет, если все альтернативные миры разомкнутся друг в друга. Но мы с Жанной этого не допустим.

– Вы с Жанной?..

– С призраками я не общаюсь, не бойся, – улыбнулась Яна. Улыбка у нее была щемящая и немного жуткая, как у Сударыни. – Просто и она была боец с тьмой, и… Идем на кухню, а то мне мама коллапс устроит.

«Вот и встретились два одиночества» – вертелась в Саниной голове дурацкая фраза, когда он возвращался домой. Было поздно, что-то около одиннадцати, и, как всегда зимой, казалось, что день так и забыли включить – темное утро незаметно перешло в такой же темный вечер. Но и темень, и слякоть, и фонари в лужах – всё было теперь другим: не тоскливым, а живым и таинственным, будто из каждого сугроба росли цветные нити альтернативных миров. «Вот я обошел клумбу слева, – думал Саня, – и открыл зеленую линию; а обошел бы справа – открыл бы красную. Если бы, скажем, промочил там ноги и простудился… Но она права: это слишком просто. По правде всё намного сложнее…»

– А теперь я жду вопросов, – сказала Яна за пять минут до его ухода. – Ты ведь у нас Мастер Вопросов, да?

– У меня будет очень… э-э-э… евклидов вопрос, – сказал Саня. – Ты когда придешь в школу?

Самые главные вопросы – «Как это – быть девочкой?» и «Как это – быть гением?» – он не только не задал, но и не озвучил сам себе. И еще было много других вопросов, которые он боялся думать.

А этот вопрос был и важным, и таким, который можно думать. И можно даже его спросить, если поднапрячься.

– Ой, не знаю, – развела руками Яна. – Столько всего…

– В пятницу контроша по физике. Ты же ее одной левой за пять квантовых микросекунд, да?

– Ой. Ну, наверно, буду тогда.

– Правильное решение. Ну… то есть пока, что ли?

Он прокручивал про себя этот диалог – слово за словом – один, другой, третий раз, стараясь не забыть ни одного Яниного взгляда.

И когда пришел домой и Юля с красными глазами полезла обниматься – на неё находило иногда, – продолжал прокручивать, улыбаясь и шевеля губами. В онлайн Яна так и не вышла, он всю дорогу проверял, так что можно было ложиться спать. Ему вдруг захотелось рассказать всё Юле, вот прям забить на все эти непонятки и рассказать… только уже завтра. Завтра он всё-всё расскажет ей; а сегодня – спать. В душ, в одно место – и спать.

Ничего так понедельничек, говорил себе Саня, вытирая голову у зеркала. Получше многих выходных.

По коридору прошла Юля, пожелала спокойной ночи. Саня ответил, скорчил ей рожу и повернулся обратно.

И потом бешено, чуть не сорвав дверь, влетел к ней – посмотреть.

Посмотрел.

Ничего не сказал и медленно вернулся к зеркалу.

Там было всё как надо. Саня как Саня, дверь как дверь, коридор как коридор. И ничто не говорило о том, что секунду назад в зеркале вместо Юли была сгорбленная старуха.

Глава 4, в которой будет шанс узнать главное

– Так, поехали, – сказал физик Пол-Иваныча. (Ну да, Павел Иванович, но кто ж так говорит?) – Всё! Контрольная.

Яны не было.

И вчера она не ответила, когда Саня спросил: «Ты будешь?» (еще и «ау» добавил). Ясно, что онлайн не показатель, но всё равно могла бы хоть глянуть.

И эти четыре дня (то есть три с хвостиком) она отвечала так, будто за ней стоял кто-то с хворостиной и заставлял: «А ну давай отвечай этому, блин, занудному Сане». Девять фразочек: три во вторник, целых шесть в среду и ни одной вчера. Аккуратненько, экономно так – возле Саниных простыней в четыре экрана.

Конечно, она вся в своих научных этих, ей не до Саниных излияний… хотя что он такого писал? Всё про ее спайки-детерминации – реально втянулся, интересно же. И про Жанну д’Арк. «Посмотри старый фильм „Начало“», – говорит. Саня узнал его: это оттуда распечатка у нее в комнате. Крик Жанны, когда ее начал жарить огонь, до сих пор стоял у него в ушах и фиг еще сколько будет стоять; и потом во сне Саня то ли спасал кого-то от огня, то ли горел сам, и, конечно, не спас и не спасся, и всё было очень плохо, и сейчас всё тоже очень плохо, хоть никто и не горит… и не дозвониться к ней, естественно. Хоть Саня и пробовал всего только один раз – вечером во вторник (не зануда же он, в самом деле). И еще вчера, но это не считается, раз она не отвечает, это уже за форс-мажор…

– Та-ак. Семь минут контрольной – от тебя ни ответа ни привета. Глючит?

Над бункером № 666 нависло Пол-Иваныча. Такой большой, будто целый, влезла в голову древняя хохма. Спокойствие, только спокойствие: хоть щеки и ползут – выключаем мимику, активируем режим турбо, равнение на экран, где тут у нас это… Бли-ин!

– Ты еще даже не открыл задачи? Очевидное-невероятное! Прямо Никола Тесла!..

Великий изобретатель висел прямо над Саней, поглядывая на него проницательным черным глазом. (Другой немного стерся.) Яны на вас нет, подумал Саня, пытаясь вникнуть в формулы.

И вообще ее тут нет. Где-то есть, а тут – нет. Почему, когда кого-то нет – кого-то нужного, в смысле, – из тебя будто чип какой-то вытащили и ты пытаешься без него загрузиться, но фига с два?..

Понятно, что́ ему поставили за эту контрольную. Тоже мне, бином Ньютона. Что еще могли поставить-то? А всё она. (Саня знал, что Яна тут ни при чем, но думать так было совсем грустно, и он думал как думалось.) Остальные пятничные уроки прошли на том же уровне – у плинтуса и ниже. К концу дня хотелось всех убить, и Саня никого не убил только потому, что устал. Как-то глобально, титанически устал, на уровне процессора и материнки.

Домой он брел медленно, глядя под ноги. Прятался от Лёхи, не ответил на его звонок. И вообще старался быть невидимкой.

На полпути, когда впереди уже светилась родная высотка, он вдруг резко забрал влево и зашагал прочь от дома, чем дальше, тем сильнее ускоряя шаг.

«Ну и что, что без спросу? Ну и что, что занята?..» Внутренний зануда бомбил в пух и прах эти «ну и что», но Саня знал, что, если послушает его, никуда не пойдет, – и не слушал.

Дорогу он более-менее помнил – по крайней мере оттуда, где они наткнулись на манекенов. С домом было сложнее: вся ул. Отважных была застроена панельками, одинаковыми, как ящики на складе овощей. 8 этаж, 32-я квартира – это Саня засек железно; а вот дом… Вроде и понятно, что делать – везде тупо трезвонить в 32-ю, – но… «Простите, а Яна тут живет или нет?..» Так, что ли, говорить? Или как?.. Или просто: «Это Саня, мне к Яне»? А если папа ее подойдет? Или какой-нибудь дальний родственник? «Саня? Какой еще Саня? Яна занята, у нее завтра конференция в малом зале Академии наук и симпозиум в большом. Иди лесом и не мешай гению…»

Ясно, что выход только один (ну, или еще один тоже был – забить и идти домой), но Саня никак не мог решиться и застыл у гигантского ящика, желтевшего в темноте расплывчатыми сотами. Казалось почему-то, что очень темно и будет еще темнее, хоть и фонари были, и небо горело мертвенно-золотистым светом города и его огней. Ну давай же, понукал он себя, зачем-то вглядываясь в окна…

Одно из них вдруг полыхнуло изумрудной вспышкой.

Это могло быть что угодно: фонарь, игрушка, просто видео. Гарри Поттер, вторая серия, думал Саня. Смотрят в темноте, чтоб по нервам…

Или нет, не могло быть. Слишком ярко… или здесь слишком темно?

Так или иначе, но минуту спустя Саня был у этого парадного и тыкал в «32К». Гудок, еще гудок… еще… и еще… и еще… и еще…

Никого, понял он то ли с досадой, то ли с облегчением. Попробовать для виду соседний дом и…

И как только он это понял, домофон заскрежетал и выпалил в него надрывным криком:

– Кто-о-о-о?!..

Как в «Начале», мелькнуло у захолонувшего Сани. Когда Жанна…

– Это я! – заорал он в динамик. – Саня! Одноклассник!..

Домофон курлыкнул – открыто, мол, – и Саня влетел в лифт, не успев понять, кто кричал. Никогда еще лифт не тащился так медленно на этот, блин, восьмой этаж, который как восемьдесят восьмой…

Выскочив в коридор, Саня сразу увидел приоткрытую дверь и в ней – Янину голову. Остановился.

– Что? – спросил он (хоть это его надо было спросить – «что?»).

Голова неподвижно смотрела на него. Потом сказала: «Идем» – и исчезла за дверью.

Яна была бледная, взъерошенная и тяжело дышала. Кроме нее, в квартире никого не было.

– Что случи… – начал Саня и умолк.

– Хорошо… что ты… пришел, – сказала она. (Саня даже не обрадовался.) – Я… в общем, одной нелегко. Идем, – она поманила Саню. – То, что ты пришел, – это не просто так. Наверно, надо тебе рассказать. Идем.

– Что рассказать? – спросил Саня, идя за ней.

В прихожей что-то изменилось. Он не сразу понял что, пока не заметил черную ткань, наброшенную поверх зеркала. Так делали, когда в доме покойник.

– Всё, что смогу. Тебе надо знать. Как же я раньше не поняла: тебе надо знать. Именно тебе. Я была слишком самонадеянна, думала, что я Жанна…

– Кто-то умер? – спросил Саня.

– Не в том дело… А, ты про зеркало? Не смотри на него. На всякий случай… Идем ко мне, – она впустила его в комнату. – Садись.

Саня сел на тахту. Хотелось зажмуриться, но было нельзя и он смотрел на Яну.

– Слушай. Я сделала это. Всё работает.

– Что работает?

– И провела испытания. Можно сказать, успешные. Понимаешь, я открыла одну штуку. Точнее, формулу. Формулу Зет.

– З-зет?..

– Ну да, потому что много «з»: зззеркало, и еще раззеркаливание. Это формула раззеркаливания, понимаешь?

– Погоди. Знаешь, что такое зеркало? Это же не просто оптический эффект, как думали все. Про замкнутость евклидова мира помнишь? Так вот. Зеркало – еще и единственная в евклидовом мире точка, точнее, поле контакта вероят… Хотя это не главное.

Яна села на корточки напротив Сани, чтобы смотреть ему в глаза.

– Пожалуйста, верь мне. Это важно, правда важно. Я знаю, выглядит как бред, но… Хорошо, что ты пришел. Мне кажется, как раз ты и поверишь… а сейчас нужно, чтобы кто-то еще. Самое главное – это они. Понимаешь, Сань, я залезла куда не надо, но это не зря. Есть большая опасность.

– Кто «они»?

– Они. Есть люди, которые… и если они меня найдут…

Раздалось оглушительное курлыканье. Саня подпрыгнул до потолка, хоть и понял: домофон.

– Кто это? – заметалась Яна. – Это с тобой? Ты звал кого-то?

– Может, м-м-мама? – непослушными губами спросил Саня.

– Не должна, я же… Кто-о-о? – крикнула она в динамик так же, как и ему.

В ответ булькнуло что-то непонятное, но Яна нажала кнопку.

– Кто это? – спросил Саня.

– Всё нормально. Это Алёша, – сказала Яна и вышла открывать дверь.

«Какой еще Алёша? Брат? Коллега-математик?» – думал Саня, выходя за ней.

Но это был, блин, не брат и не коллега, а качок Лёха собственной персоной.

Он удивился Сане так же, как Саня удивился ему. Сказал: «О, а ты чё тут делаешь», – подошел к Яне, обнял ее и клюнул в щеку.

– Хорошо, что ты пришел, – опять сказала Яна, увернувшись (только теперь уже не Сане). – Хорошо, что вы пришли, люди. Идем, Алёш, и постарайся понять то, что я скажу.

– Она всегда такая, – подмигнул Лёха, пытаясь обнять ее.

– Всегда? – вдруг крикнул Саня.

– А ты чё орешь?

– Она сказала, что… – Саня хотел сказать «Что именно я должен знать», но осекся.

– Она у нас любит говорить, это да, – гоготнул Лёха.

– Ребят, идемте, – требовала Яна. – Сейчас не до шуток, Алёш, пойми…

– Дык я понимаю, – сказал тот. – Только это… пивас есть? Я так и думал. Слуш, не в падлу, а, – повернулся он к Сане. – Тут под домом «Жуй-Маркет», сбегай – одна нога здесь, другая там? А то я чёт подустал…

– Ему не продадут, – сказал Яна. – Он же не ты…

– Ну хоть безалкогольный…

– Пойду я, – сказал Саня, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Всем пока!

– Ну Сань! – дернулась она, чуть не плача. – Что ж ты… не понимаешь, что ли?

Черные дыры кричали и умоляли. На Саню еще никто никогда так не смотрел… но нет.

Всему есть предел.

– Обиделся, чудило, – ухмыльнулся Лёха. – Не сцы, жизнь – она такая штука…

– Пойду! – снова сказал Саня или даже крикнул – так получилось. – Еще домашки дофига, ну, и это… вы тут не скучайте без меня, – скороговоркой выпалил он, стараясь не смотреть на Яну. – А за пивом как-нибудь сам, ладно, Лёх? – и вылетел к лифту.

Яна еще кричала что-то, но он не слушал. Подождал лифт полторы секунды – и рванул по лестнице, налетев на мусоропровод.

«Если бы она попросила: Сань, останься…» – думал он, прыгая через три ступеньки. Хоть и знал, что не остался бы.

На этой вонючей лестнице могли быть гопы, и это было хорошо – Саня тогда размазал бы их по бетону. Или они его – тоже хорошо…

Он выскочил во двор, сразу промочив ноги, и шагал куда-то, вспоминая, как Яна сидела перед ним на корточках. Названивала Юля, но он сбрасывал. Было невыносимо идти там, где он возвращался в понедельник, и Саня убегал от знакомых фонарей и поворотов, чтобы вычеркнуть тот понедельник из себя вместе со всей его лживой компанией.

Домой он вернулся в двенадцатом часу, весь мокрый и в бурых брызгах. Что-то буркнул Юле, которая ничего не говорила, а просто стояла и смотрела, как он ползет к ванной.

Когда Саня вышел, Юля уже легла. Он постоял немного перед ее дверью, потом прошел мимо зеркала к себе, стараясь не поворачивать голову.

Но всё равно увидел краем глаза, как там мелькнуло вместо него что-то патлатое, похожее на зареванную девчонку.

Глава 5, которой лучше бы не было

Идиот, бубнил ему кто-то всю ночь.

Идиот, сказал Саня сам себе, проснувшись.

Идиот и баран, сказал он себе за завтраком – для разнообразия. Баран, лось, дебилоид и кретинозавр. И идиот, само собой.

Юля куда-то ушла с утра – волонтерила, наверно. Саня чуть не лопнул и не растекся по квартире, пока наступило 9.00 и можно было звонить.

Она, конечно, не брала. Ну, Яна то есть. Гудок, и еще гудок, и еще, и еще, и ехидное ты-ры-рым, когда гудки кончились.

Но выхода не было, и Саня набирал снова. Гудок… и еще гудок, и…

– Слушаю, – вдруг сказал чужой голос.

Саня сглотнул. Потом ткнул в сброс и чуть не выронил телефон.

– Слушаю, – повторили из динамика.

Саня хотел ткнуть еще раз, но вместо этого вдруг крикнул в трубку:

– Аллё!

– Я слушаю, – снова сказал голос.

– Э-э-э… а… а Яна… – хрипло затянул Саня.

– Яна сейчас не может подойти.

– А… а кто это? – (Блин, невежливо же!)

– Это ее мама. С кем имею честь?

– А-а… здрасьте. Это Саня… ну, заходил к вам, то есть к Яне в понедельник…

– Здравствуй, Саня. Что передать Яне?

– Э-э-э… Передайте, чтобы перезвонила или вышла в мессендж… – (хотя не перезвонит и не выйдет же!) – …или нет. Передайте, что я буду ее ждать у вашего дома, когда она пойдет в школу, ладно?

– Она не пойдет в школу.

– Ну… Можете тогда, пожалуйста, передать, чтоб она просто вышла в… – (Саня глянул на часы) – …в десять во двор? Пожалуйста!..

– Хорошо, я передам. До свиданья.

– До свиданья…

Он отнял телефон от уха и услышал скрежет ключей в двери. Юля?.. Блин, это же супер, это же рассказать ей сейчас – и она всё поймет, она же…

Но это был папа. Мятый, остроносый, будто его наточили там, в командировке. И усталый, даже старше стал.

– О, Сань, – кивнул он, не глядя. – Здоров, мужик.

Подавив досаду, Саня подошел к нему.

– Ты чё такой смурной? – спросил он, как папа спрашивал самого Саню.

– Смурной? – скривился папа. – Эт ты в точку, мужик. Пожрать есть, не знаешь? Юля что-то там делала?

– Однозначно. Ищите в холодильнике и обрящете.

– Обрящем… что? О, вижу – курочка, райская птичка, наше всё…

– Ты чё в ботинках, пап, – сказал Саня, идя за ним на кухню. – Мама увидит и убьет. Расстреляет в упор.

– «В ботинках, в ботинках…» – Папа посмотрел на него. «Как Яна смотрела», – царапнуло Саню. – Знаешь хоть, что творится?

– Ну… Силы мировой тьмы сплотились против сил мирового света?

– Ты новости читаешь вообще?

– Э-э-э… – Саня вспомнил, что со вчерашнего утра не выходил никуда, кроме мессенджера. – В основном в туалете, когда не идет. А что?

– Так. Ну слушай тогда, – папа отставил курицу. – Вот у тебя, допустим, есть твое время. Личное, неприкосновенное. И пространство тоже. Твоя комната, ноут, телефон. Ты можешь заполнять его чем хочешь.

– Порнушкой, например.

– Хм. Помнишь, как я в день твоего двенадцатилетия отключил parental control? Просто мне будет обидно, и всё, – что мой сын без мозгов и смотрит всякое фуфло. Значит, плохо рассказал ему, что к чему. Значит, сам без мозгов. Но не в этом дело… а теперь представь, – папа с силой воткнул вилку в холодную курятину, – представь, что ситуация изменилась. Что у тебя теперь есть обязанность: смотреть ролики, где говорится, как надо любить нас с Юлей. Как ты должен быть нам благодарен, что мы тебя кормим, одеваем, даем жить у себя в квартире, не выгоняем на улицу и даже готовы вникать в какие-то твои проблемы, хоть они и твои. Ну, как на ютубе, знаешь: включил фильм, а тут реклама, и, пока не отсмотришь эти долбаные десять секунд про банк «Шухер-Мухер», кина не будет. Только с тем отличием, что теперь мы тебя кормим, одеваем и тэ дэ и тэ пэ в строгой зависимости от того, сколько ты смотрел этих роликов. Не посмотрел один – без завтрака. Два – без ужина. Вообще ничего не посмотрел – выметайся к чертовой матери. Мало того: просто включить и отвернуть морду не прокатит. Мы поставим камеры наблюдения, которые будут следить, с каким рвением и любовию ты вникаешь в глубокий смысл этих роликов. Иначе есть риск, – кричал папа (он уже давно кричал), – что ты больше полюбишь других родителей, чем нас. Например, Лёхиных. Решишь, что они самые крутые, а не мы, и уйдешь к ним жить. Предашь свой род.

Саня слушал, хлопая глазами.

– Это что за наезды вообще? – сказал он наконец.

– Это не наезды, – папа взял потише. – То есть да, наезды. Только не на тебя, а… на всех нас. Сегодня принимают закон о верности.

– Что за закон?

– А вот тот самый. Каждый гражданин теперь обязан будет смотреть ролики о том, какое у нас мудрое правительство, как оно о нас заботится, кормит-одевает и всё такое. И за это ему будут начисляться баллы. Весь сервис постепенно хотят перевести на эти баллы, вплоть до еды. Не посмотрел ролик – в метро не пустят. Не посмотрел двадцать – батон не продадут. Вообще ничего не смотришь – пошел нафиг из страны. Карточки будут специальные, с чипом, где все твои баллы. Потерял – плати тысячи или десятки тысяч. Второй раз потерял – вдвое больше плати. Без усердия смотришь, без любви – минус балл. Или минус десять. Или сто.

– Офигеть, – сказал Саня. Это и правда было офигеть.

А ведь мелькало что-то такое, он видел. И тут же убирал с глаз долой. Политика и реклама… чем раньше выкинешь их с экрана и из башки, тем лучше. Они ведь такие, чего уж там.

– А как проверять будут… ну, про усердие?

– Это и мне до конца не понятно, – папа снова взял тише. – Софт разработали особый, который с фронт-камерой работает, но по идее его можно снести или переписать, ежели умеючи. Или камеру покоцать. Правда, за это тоже санкции, но… замкнуть цепь тотального контроля, как они хотят, не получится. Слишком много нюансов…

– Пап, – сказал Саня. – А зачем это всё?

– Как зачем? – усмехнулся папа. – А вдруг возьмешь и предашь самое святое? Враг-то не дремлет, а?..

Они помолчали. Было непонятно, что говорить.

– Ладно, пап, – засуетился вдруг Саня. Без двадцати десять, блин!.. – Мне в школу…

– Чего так рано?

– Та… мероприятия всякие… малышам помогать…

– Малышам – это хорошо… Ладно, погрызу вот это пернатое – и тоже на пикет. Надо же что-то делать. У нас уже восемь арестов… Не ходи, кстати, в город, сиди в своей школе. Сегодня всё может быть…

«Чего я соврал папе, – думал Саня, прыгая через лужи. – Мог бы спокойно сказать, куда иду. Он бы понял, пожелал удачи… Трусло дурацкое», – ругал он себя и прыгал еще дальше.

Вокруг было как всегда: шумно, мокро и суетливо.

Или нет, не как всегда. Что-то было такое в звуках и движениях – будто машины рычали в намордниках и ехали, оглядываясь на каждом шагу. И люди ходили не ровным темпом, а быстрее-медленней, как на подвисшем видео. Огромный слякотный город, казалось, накрыли подушкой, и он продолжал суетиться по инерции, хоть воздух уже был на исходе.

Какой-то скрытой антенной, работавшей в фоновом режиме, Саня ловил сигналы тревоги и не замечал их – у него и своих причин хватало тревожиться. На ул. Железных Ветеранов он опять наткнулся на шествие манекенов, такое же, как в понедельник, только без факелов. Они снова кричали вытянутыми ртами те же кричалки, и теперь Саня как-то сразу разобрал: «Верность!» Другая начиналась, похоже, словом «смерть», а кому – он не понял и не вслушивался.

Надо было как-то обойти, обогнуть крикунов, потому что их много было – всю улицу затолпили, до самой развилки. Подземный переход, вспомнил Саня. Вот он когда пригодился – так-то перемахнул через ограду, и всё. Ругая манекенов словами, которые Саня крайне редко произносил вслух, он нырнул в переход, дрожавший от топота сотен ног, и выскочил у киоска «ЕвроБлин». Отсюда было уже совсем близко.

К Яниному дому Саня подбежал в 9.53. Глянув на телефон, замедлил ход – и вовремя: под парадным ошивался Лёха.

Вот трындец. Вот трындылядский трындец трынцович.

И что теперь?

В онлайне Яны не было. Помедлив, он снова набрал ее.

– Слушаю, – ответил всё тот же чужой голос.

– Э-э-э… здрасьте еще раз, это Саня опять…

– Я передала Яне. Она выйдет. Что-то еще?

– Э-э-э… а можете… у меня тут накладочка… а можете передать, – лихорадочно соображал Саня, – чтобы она вышла к… к «Жуй-Маркету»? Ну, вот тут на проспекте, через дорогу…

– Не уверена, что Яна согласится. Но передам. Всего хорошего.

Не пойдет же она с ним дотуда, думал Саня, разглядывая Лёху из-за гаража. Тот был какой-то не такой: сутулый, руки висят… а пойдет, так и нафиг. Не о чем тогда говорить. Это будет тест, кивал он сам себе, радуясь своей изобретательности. Пусть отшивает его, если хочет говорить со мной. Если и правда хочет…

Он замер: вышла Яна.

Лёха подбежал к ней, стал что-то говорить. Минуту или вечность они стояли, а Саня вдавливался в ледяную стену, будто хотел завалить гараж.

Потом Яна сделала несколько шагов в сторону. Лёха шел за ней, пытаясь схватить за руку, Яна выдернула и зашагала, не оборачиваясь, к проспекту. Лёха что-то крикнул, размахивая руками, потом неуверенно потопал следом.

Отшила, не верил себе Саня. Идёт ко мне… и этот увязался. Надо скорее туда, к «Жуй-Маркету», вот только… с этим что делать? А, ничего не делать, решил он и, пригнувшись, забежал за соседний дом. Пусть смотрит. Пусть видит и знает, кому она доверяет на самом деле. Всё равно я его близко не подпущу.

К проспекту они с Лёхой вышли одновременно, с разных сторон дома. Лёха сразу увидел Саню – там негде было прятаться – и замедлил шаг. У Сани скребануло в глотке.

Яна переходила дорогу: дошла до середины и ждала следующего светофора, которых здесь было два разных, по одному на каждую полосу.

Надо было догнать ее раньше Лёхи. У того преимущество: он стоял прямо у светофора. Идти к нему – нарваться на драку и всё испортить.

И тут Саня снова вспомнил про подземный переход. Тот был левее метрах в ста, но ничего, Саня отлично бегает, а Лёха не побежит за ним, у него есть цель.

Светофор показывал 54 секунды. 53, 52, 51… Вдохнув поглубже, Саня рванул к переходу.

Никогда он, наверно, не бежал так быстро. Дома-ящики мелькали, как во сне, и до перехода Саня добежал, когда группа людей на светофоре (он видел ее боковым зрением) еще стояла посреди проспекта. Влетев в тоннель, такой же, как тот, и даже с таким же «ЕвроБлином» у входа, Саня чуть притормозил: всё-таки было темно. Темно, и мутно, и воняло как в сортире.

И то ли от этой мути, то ли от чего еще ему вдруг почудился крик, как в «Начале», только далекий, свозь бетон и темноту.

Почему-то безумно перепугавшись, Саня ускорил бег и выбежал в свинцовый свет той стороны. «Жуй-Маркет» ближе ко мне, успею, думал он на бегу, когда уже видел огненный столб и бежал дальше, не понимая, что это и зачем.

Потом замедлил бег.

Перешел на шаг.

Остановился.

Снова побежал к огненному столбу, который быстро уменьшился и стал просто огнем, охватив каркасы двух машин. Рядом суетились люди, среди них – долговязый Лёха. Яны нигде не было видно.

Саня подбежал ближе. Лицо не чувствовало огня, будто тот был картинкой. За мельтешением чужих ног и задниц угадывались очертания лежащей фигуры, и у Сани стало липко в животе…

* * *

Они сидели в коридоре ожогового центра – Саня, Лёха, другие люди из их класса и Янина мама. На нее никто старался не смотреть.

Раз в три-четыре минуты открывались двери, за которые нельзя, и оттуда кто-то выходил. Его провожали жгущие взгляды, и это, наверно, было неприятно – уж тот-то, кто выходил, точно не был ни в чем виноват.

Никто не говорил. Только, если появлялся еще кто-нибудь, пересказывали в десятый раз: «Джип подрезал бензовоз… спешил на зеленый… ее не сбило, только обожгло… семьдесят три процента… еще троих, но не сильно…»

Наконец один из тех, кто выходил, остановился и поднял глаза. Тишина стала еще тише.

– Мы, – начал он, теребя белый халат. Видно было, что ему стыдно. – Мы… мы не смогли. Ее больше нет.

– LEVEL C —

Как в прошедшем грядущее зреет,

Так в грядущем прошлое тлеет —

«Страшный праздник мертвой листвы.

Анна Ахматова. «Поэма без героя»

Глава 6, в которой наконец кое-что выяснится

Почему говорят, если кто-то умер, что его больше нет? «Больше нет» – так не бывает про людей. Это если вещь какая-то сгинет – то да, ее больше нет, она ведь не живая и всегда одна и та же. А человек разный, и в памяти он тоже разный. То есть живой. Хотя вот даже часы у Сани украли, где храпящая рожица на циферблате, с бабблом «zzzzz»… и еще в них будильник, который скрипел по утрам «просни-и-ись» (и больше у Сани не было таких). И Саня долго помнил, какие они. А сейчас не помнит – помнит только, что были, и всё. Как номер в каталоге. Интересно, люди тоже так, если ты умер и прошло много времени? Тоже превращаются в такие номера?

Хотя нет. Яна, которая внутри Сани, – никакой не номер, она разная и живая, только по-другому. Ее, кстати, и раньше в Сане было больше, чем снаружи… в смысле, общались они мало, а думал Саня о ней много, очень много. Она и сейчас на корточках перед ним, и свитер, и «черные дыры», и стриженые волосы такого же, как у Сани, цвета, неопределенно-колосистого (это папа так говорит), только темнее и лохматятся всё время, а она ерошит их пятерней и до расчески дело не доходит, вся в науке… Там теперь вакуум, где она раньше была. Как нарыв: и смотреть больно, не то что дотронуться. А Яна есть вокруг него, очень даже есть… только не найдешь ведь, не ухватишь, будто картинку потрогал, которую лазером рисуют на клубах дыма. Яна стала программой, осенило Саню. Она есть, но виртуальная. И всегда будет у него в таск-менеджере, никто ее никуда оттуда не денет…

Он думал о ней эту и другую ересь, чтобы не думать того, что нельзя. Любой огонь, любая искра, зажигалка, любая готовка на плите толкала его мысли в это «нельзя», и Саня тянул себя обратно, но один раз не вытянул и упал в запретное думанье, как в настоящий огонь, и горел заживо, и хрипел, закрывая лицо, катаясь по полу и умирая от того, как умирала она. Хорошо, что никого не было дома.

И о другом тоже нельзя. Ему сказала про это психологша на второй день, когда их всех экстренно к ней повели – и его, и Лёху, и еще кого-то. Вообще она нормальная оказалась, хоть и наврала им – не со зла, понятно, работа у нее такая. Но всё равно Саня знал, что виноват, и виноват целых два раза – в четверг и пятницу, – хоть та и внушала ему: «Виноват только водитель джипа, ты не виноват ни в чем, запрети себе так думать». Он и запретил, да.

Ну и, конечно, Саня всегда помнил о главном. Благо статус позволял: взрослые не трогали, можно было не общаться ни с кем и сидеть филином в углу.

«Главное» – это не то, что главное для Сани. «Главное» – это главное вообще. Для всех.

То, что знала Яна.

То, что она так и не передала Сане.

То, что он видел в зеркалах.

То, что видел Лёха.

То, что…

Стоп.

«Лёха», – думал Саня. Изо всех сил думал, даже глаза закрыл, чтоб удержать в себе нужную мысль.

Значит, Лёха. Лёхин дедушка на коляске.

А ну-ка, ну-ка…

Извини, тут такое дело. Это важно, реально важно для меня, я потом объясню. Когда ты в оперу ходил, ты как дедушку видел? Просто так или в ЗЕРКАЛЕ?

Саня скользил пальцем по экрану, морщась от автозамены и от того, как может ответить Лёха. Тот не отвечал долго, очень долго, целых четыре минуты, и за это время Саня успел решить, что…

В зеркале

Ну вот, констатировал про себя он. Ответил.

Мог бы и поподробней, гора мяса.

Ну вот…

Последнее крепление легло в пазы. Всё выстроилось наконец в единую и абсолютно сумасшедшую конструкцию. И непонятную. И невозможную.

Но в ней ощущалась логика. Значит, ее можно изучить. Не обычная только, а особая, сумасшедшая логика. Ничего, ее тоже можно изучить. Ради Яны, которая стала программой, можно немного сойти с ума, это тебе не огонь, который… (так, стоп, дальше нет, думаем про приятное: Юля, ей в волосы классно утыкаться, только потом синий весь, они же линяют у нее…)

Так. Окей. Но одному тут не справиться. Нужен кто-то еще – такой же сумасшедший, как теперь Саня.

Юля?

Уж она-то – да. Она никогда не говорит скучных правильных слов, она всегда стебется, всегда в игре. Юля ненормальная, даже папа так про нее говорит. Юля что надо. Выслушает, вникнет, поймет… а что она, кстати, поймет? «Бедный мальчик потерял подругу. Винит себя в ее смерти. И ему мерещится теперь всякая блажь в зеркалах…»

Жаль, конечно. Но – нет. Не пойдет.

Тогда Лёха?

Он тоже видел это. Он поверит, не сможет не поверить. Ему самому хреново…

Но если и тогда Саня почему-то не смог рассказать Лёхе, то сейчас это было совершенно невозможно. Абсолютно. Категорически. Даже думать в эту сторону не имело смысла.

Папа? Тут вообще полная безнадёга. Хорошо, если им всем не придется валить из страны. Ведь этот закон приняли всё-таки и папина партия тут же самораспустилась, так что папа как бы не в политике уже, но на самом деле – в ней. Потому что он ведь бешеный, не сдается никогда, даже когда на голову сядут. И Саня не будет сдаваться. А папе только Саниных зеркал для счастья не хватало…

Кто же тогда?

И вдруг Саня понял кто.

Он так четко это понял, что вскочил с кровати и сразу стал натягивать свитер на голое тело. Как в то воскресенье… хоть сейчас был понедельник – День Верности, новый выходной в честь нового закона. И не шесть утра, а десять. Всю ночь Саня то ли спал, то ли кошмарился где-то между сном и всякими мыслями, вот и провалялся до десяти…

Ну ладно. Ноги в брюки, и вперед.

Дома у Сани никого не было. Это хорошо: меньше вопросов. Какие вопросы, если Саня не знает ни одного ответа? За ними-то он и бежал – за ответами – к самому сумасшедшему человеку, которого встречал в своей жизни.

Теперь было светло и всё не так, и Саня немножко путался. Тут он вроде ее увидел, вот же эти горелые окна… или ближе к детсаду? Сейчас там сидели совсем другие бабульки, Саня специально всмотрелся в каждую, – но не важно. Он же знает, где она живет. Светофор, кстати, железно тот, здесь они встретили манекена, а вон там – другого… или дальше? Где этот старый дворик с котами?

Что-то Саня его никогда раньше не встречал. Прикольно, что у них в спальном районе такой, как говорят, винтаж, не задумывался даже… Ну, и где он тут?

Дворика не было. И старого облезлого дома не было, и даже котов. (Был один какой-то, и тот без хвоста.) Саня специально обошел несколько кварталов – на случай, если они с Сударыней промахнули перекресток на бегу. Потом рыскал по дворам, рискуя нарваться на местных гопов, и даже нашел один с котами, целых восемь штук, и еще котенок на окне сидел, – но старого дома так и не было…

Самое интересное, что Саня знал. У него была надежда, но он знал. Оббежав в десятый раз мокрые дворы, он брел домой, дохлый и голодный. Могла бы выйти к нему, думал он. Могла бы потрудиться. Из этого своего… откуда она там выходит?

Дальше думать было стрёмно, и он не думал, а просто пинал ледышки.

Дома его встретила та же пустота. Куда это они учесали, думал Саня, проходя к прихожей, чтобы раздеться…

…и застыл в немом спазме: из зеркала на него смотрела Сударыня.

Какое-то время, которое то ли было, то ли нет, Саня беззвучно кричал, отталкивая от себя криком фигуру в зеркале; потом всё-таки понял, что нужно отвернуться как можно скорее, вот прямо сейчас, пока невозможность не всосала его туда, – и сломал-таки лёд, сковавший тело, и повернулся к спасительной комнате, привычной, знакомой каждым брошенным учебником и…

Там действительно была Сударыня. Восседала в его кресле, как графиня. Никакая не зазеркальная, а самая что ни на есть реальная и обыкновенная (если можно ее так назвать).

Трудно сказать, чему Саня больше удивился: невозможной зазеркальной Сударыне или обыкновенной настоящей, которая расселась у него в комнате, как у себя дома (а дома-то никакого и нет)…

– З-з-з…здравствуйте, – протянул он.

– Здравствуй, рыцарь Александр, – сказала Сударыня и встала. – Не пугайся, ради Бога, не пугайся. Пойдем.

– Куда?

– Ко мне.

– А… я вот сам только что к вам… и… – забормотал Саня.

– Я переехала. Скорее! У нас мало времени, нужно торопиться.

– Куда? – снова спросил Саня и тут же добавил: – Ну окей, идемте. Я вот только маме…

От Юли пришло на вайбер, еще утреннее, как он сразу не заметил? «Сань, мы в больнице, тут папу немного покоцали, не переживай, в целом всё ок, сегодня будем дома скорей всего. Не найдешь пожрать – звони, и вообще звони…»

– Чего копаешься? – окрикнула Сударыня, стоя в дверях. – Время не ждет!

И Саня выскочил следом, думая обо всём сразу: о ней, о папе и о том, что так и не успел позавтракать.

На улице она взяла его за руку, и они снова почти летели, огибая дом за домом, только в другую сторону. Вначале Саня не понял куда, потому что вызванивал Юлю. Та не отвечала, и между гудками Саня приглядывался на бегу к знакомым домам-ящикам.

Что-то подозревать он начал, когда нырнул за Сударыней в тот самый туннель с «ЕвроБлином» на выходе.

– Зачем вы меня ведете сюда? – крикнул он у того самого парадного.

– Тихо! Говорю же, я переехала, – бормотала Сударыня, вызывая лифт. Само собой, в нём нажала ту самую кнопку «8», а на этаже направилась прямиком к той самой 32-й квартире.

Саня не мог идти: опять всё вспомнил, и опять стало липко в животе. Он ждал чего угодно, но Сударыня открыла дверь обыкновенным ключом и долго вытирала ноги, как обыкновенная бабулька-чистоплюйка.

– Входи, рыцарь Александр, – позвала она.

Внутри было всё так, будто Яна сейчас выйдет из комнаты.

– Что вы тут делаете? – опять крикнул Саня. – Откуда у вас ключи?

– Тс-с-с! – Сударыня прикрыла ему рот шершавой рукой. – Даже здесь не стоит так громко. Она заговорила от них все зеркала и теперь это самое безопасное место в городе, но даже и тут…

– Где Янины родители? – спросил Саня, не успев удивиться.

– Уехали в другой город.

Сударыня приоткрыла дверь в ту самую комнату, оглядываясь на него.

Странно, но откуда-то и почему-то в Сане вспыхнула вдруг необъяснимая, совершенно сумасшедшая надежда…

Яны в комнате не было. (Вообще-то ее похоронили вчера, мужик, ты чего?) И надежда стала совсем чокнутой, Сане даже смешно сделалось; хорошо, что не хихикнул, как дебил…

Сударыня села в кресло и жестом пригласила Саню сесть напротив.

– То, что произошло с ней, не было случайностью. Ты, конечно, знаешь это?

Саня сглотнул и кивнул.

– Кто они и что они делают, ты тоже знаешь?

Он застыл. Затем помотал головой.

– Что ж. Есть кое-кто… в молодости я поостереглась бы назвать их людьми, но сейчас знаю, что нет твари опасней человека… Итак, допустим, есть люди, злые и низкие люди, разумеется, которые обрели могущество, людям недоступное. А именно – они научились плести нити судьбы и управлять ими по своему разумению. В их руках – судьба любого человека в любое мгновение его жизни. Я сказала «злые и низкие», хотя себя они мнят, весьма вероятно, добрыми и прекрасными; впрочем, это не меняет ровно ничего.

Саня слушал, думая, откуда он давно это знает.

– …Ранее такие вещи были доступны только нам, и то мы могли управлять лишь отдельными нитями; а этим скоро будет подвластен весь клубок, целиком и полностью. Их наука смогла проникнуть в наши тайны со своей стороны – и не только проникнуть, но и подчинить себе то, на что мы никогда не могли посягнуть… Они воспользовались наукой, как вор пользуется драгоценным клинком, превращая его в отмычку, и теперь миру грозит неслыханное: в корыстных целях они намерены повернуть природный ход вещей. Начать они хотят с этой страны – точнее, уже начали. За ней придет время и всех других. Разумеется, людские нити переплетены, изменишь один узел – изменятся тысячи других. Нужен необъятный ум, просчитывающий все возможные последствия. Такой ум почти создан; его рождение – дело считанных дней, и поэтому у нас так мало времени.

– Это… сервер? – спросил Саня. – Точнее, серверная сеть?

Сударыня скривилась, как тухлую семечку съела.

– Я не знаю этих ваших новомодных… – буркнула она. – Знаю другое: они овладели тайной зеркал. К которой, как мы самонадеянно полагали, не приблизится никто из непосвященных. Они схоронили свое логово в зеркальных недрах и защитили его заговорами, которых не снять ни мне, ни кому-либо из нас. Оттуда они управляют людьми, дергая их за нити судьбы, как кукольных плясунов, – и те думают, что всё идет своим чередом. Только чуткие видят, как беснуются зеркала, которым теперь нельзя верить: это мираж, фантом, фата-моргана… Хуже того: они научились пропускать живых людей через… – Сударыня запнулась и начертила пальцами какой-то знак. – Чур меня. Они делают с людьми то, о чем мы боимся даже думать, и люди превращаются в… ты видел в кого. Но, – она воткнула в Саню свои лазеры, – случилось то, чего они предвидеть не могли. Тайной зеркал овладел еще один человек.

– Яна, – беззвучно сказал Саня.

– …На свою и на их беду. Она узнала слишком много… и даже попыталась остановить этих. За что и поплатилась. А самое удивительное и самое главное, что именно она – наша единственная надежда. Единственная и, видимо, последняя. Точнее, вы вдвоем.

Сударыня замолчала. Молчал и Саня, вникая в сказанное.

– Это как? – наконец спросил он.

– Слушай и думай. Ей было известно кое-что, неизвестное больше никому. Даже этим. Даже мне. Я не знаю, какое именно заклинание она открыла и как оно действует, но знаю, что эти боятся его пуще ада. Вероятно, до него уже добрались, но остается слабая надежда на то, что еще нет. Здравый смысл подсказывает также, что, коль скоро она побывала там, ей удалось снять заговоры. Возможно, всё это хранится где-то… где-то здесь. Я перерыла все бумаги, – бормотала Сударыня, рыская глазами по комнате. – Обстучала все стены, полы и потолки, перепробовала все заклятья, прямые и косвенные, пронзила весь дом лучами Солнца, Луны и звезд… Бесполезно. Мне не найти.

Она протерла глаза и посмотрела на Саню.

– Мне не угнаться за ней, не понять ее мыслей. Она иная. Нужен человек, который думает так, как она. Нужен ее ровесник. Нужен ты. Тем более что…

Сударыня снова остановилась.

– Что? – почти крикнул Саня.

– Тем более что ты их видишь.

– Кого «их»?

– Тех, которым велят. Пропущенных через… ты меня понял. Даже если не понял – не стоит говорить.

– Манекены? – спросил Саня. (Он и правда всё понял, уже давно.)

– Недурное прозвище ты придумал этим… Язык не поворачивается назвать их людьми. Как, впрочем, и тех, кто их сделал такими. Ты их замечаешь, Александр, а простые люди – нет. Ты совсем не простой человек, что бы это ни значило, и я еще не знаю, как это нам пригодится; но мы должны быть вместе. Мы должны остановить их.

– Понял! – вдруг крикнул Саня (на этот раз по-настоящему, как он умеет, Сударыня даже подпрыгнула). – Вы искали Янины записи на физических носителях, а она же прогер! У нее же всё на ее ноуте! Где он, не знаете?

– Ты говоришь про…

– Ой, ну елки… Такой железный… – Саня, как мог, описал ноут в понятиях доиндустриальной эпохи.

Кажется, она поняла его. И твердо заявила, что в этой квартире никакого ноута нет.

– Либо родители забрали с собой, – кивнул Саня, – либо…

– Значит, нужно ехать к ее родителям! Немедленно! Сию секунду! Каждый миг на счету…

– Как к ним поедешь, – Саня вспомнил лицо Яниной мамы. – И как стребуешь ноут…

– Думай! Думай! Додумался же, где ее заклинания? Права я была: ты думаешь как она! Думай дальше, думай крепко, думай усердно, изо всех сил думай, рыцарь Александр!..

…Уже стемнело. «Бли-ина…» Саня глянул на телефон: 17.23. Выходит, он просидел у нее четыре с половиной часа?

Но родителей не было до сих пор. И не отвечали на звонки – ни Юля, ни папа.

Саня пробежал, зажмурившись, мимо зеркал (неплохо бы их тоже заговорить), съел полкотлеты – не лезло, хоть и не ел с вечера, – постоял под душем и, не особо вытираясь, нырнул в кровать.

И только когда закрыл глаза – понял, почему от всего этого мрака ему не было так мрачно, как, по идее, должно было быть.

Если у них с Сударыней всё получится (а вдруг); если они остановят – ну, в идеале – этих уродов, тогда…

Тогда, может быть, он разберется, как работает их адская машина. Как она плетет нити судьбы.

И, может, тогда удастся всё переиграть? И вернуть Яну?

Глава 7, которая шиворот-навыворот

Всё вокруг было белым и мягким. И щекотным.

Слишком белым и слишком щекотным.

И внутри тоже было как-то непривычно мягко, не так, как всегда.

Саня проснулся, но еще не открыл глаза и соображал, почему всё такое белое, если они не открыты. Надо открыть, и тогда будет понятно, осенило его, – и он открыл.

И тут же снова закрыл.

И опять открыл, и закрыл, и так много-много раз – пока не проморгался и не привык к матовой белизне.

Метель. Вот оно что. Первая с ноября.

Она была за окном, и комната наполнилась ее светом так, что он натек в спящие Санины глаза. Свет тоже был пушистым, и щекотал Сане шею, лоб и нос, и, кажется, немного просочился внутрь, потому что там тоже всё было как-то щекотно и по-новому… «Теперь слякоть уйдет, город вымоется, выбелится, – думал Саня, – и будет чистый, как с нового листа…»

Но что же там щекочет, в самом-то деле? Нитка, что ли?

Он тронул возле шеи. Черт знает что, пух какой-то… Ему вспомнился бабушкин платок, который кусался, если обмотать им простуженное горло. «Как он сюда попал? Я, что, заболел и ничего не помню?» – размышлял Саня.

Нет, это другое. Не ткань. Это как шерсть или…

Оно тянулось, и Саня наконец сообразил подтянуть и посмотреть. Волосы?.. Парик?.. Щекотало и грело везде, от макушки до ключиц, и Саня стал хвататься за голову, за уши, за плечи…

Да, похоже, оно везде, по всей голове.

От белизны, залившей комнату, вдруг стало мутить, будто Саня тонул в молоке. Почудилось, что родная его комната какая-то не та и он сам тоже не тот, не Саня из бункера № 666, а кто-то совсем-совсем другой, белый и холодный, как Снегурочка… Стало и правда зябко, вот прям до сухости во рту, и еще что-то было внутри, чего не бывало никогда, – Саня никак не мог понять что. И под футболкой ныло, он только сейчас заметил, причем с двух сторон сразу…

Футболкой? Под какой еще футболкой? Он лег голым, в одних трусах, Саня хорошо помнил это, ему вчера лень было вытираться, не то что футболку искать…

Во рту пересохло так, что не сглотнуть. Рывком подскочив на кровати, Саня сел и осмотрелся. Да, футболка, только странная какая-то, длинная, вроде не было таких. И этот парик…

Взгляд наткнулся на приоткрытую дверцу шкафа. Его, Саниного родного шкафа, обыкновенного и знакомого до последней малышовой наклейки. На внутренней стороне дверцы было зеркало.

Саня подхватился с кровати, позабыв о том, что зеркало теперь – не просто зеркало. Футболка неприятно щекотнула там, где ныло. Сбросив на пол подушку, он соскочил к шкафу и распахнул дверцу.

И крикнул.

Точнее, хотел крикнуть, но не вышло – горло пересохло и выключилось. Вместо крика выскочил кашель – тоже сухой и холодный, будто Саня подавился ледышкой.

Из зеркала на него смотрел не он. Не Саня.

На него смотрела девочка.

Кудрявая. В белой ночнушке с кружавчиками.

У нее было Санино лицо – или почти Санино, – его глаза, волосы Саниного цвета, «неопределенно-колосистого», только у него прямые, а у нее мелкими завитками – как раз такие, на какие всегда было стеснительно смотреть…

Прокашлявшись, Саня вспомнил наконец про зеркала.

Им же нельзя верить. Они же беснуются. Это мираж, фантом, фата-моргана…

Он перевел взгляд на себя-настоящего. Та же ночнушка, те же кончики кудрей, и – обожежмой – они. Под ночнушкой. Выпирают, будто у него там лимоны спрятаны, и чувствуются, ноюще и плотно чувствуются, и ткань неприятно трет их, если двигать руками (вот оно что, понял Саня)…

Он застыл. Потом рывком стащил ночнушку. Стал щупать себя – и там, и везде, – и гнуться во все стороны, как циркач… или циркачка? Потом решился и стянул трусы, хоть и так уже было всё видно.

Нет. Не мираж. Или он спит, или ку-ку, или…

…или да.

Да.

Саня теперь не Саня, а девочка.

На миг ему стало как-то неописуемо, запредельно стыдно – будто его сейчас все-все-все увидели, голого и с сиськами.

И тут же этот стыд стал чем-то другим, азартным, томительно-тревожным. Саня вновь поднял глаза на зеркало. Внутри мелькнуло: «Зеркала беснуются и меня с ума сводят»… Мелькнуло и исчезло, улетучилось, и он уже всматривался в свое отражение жадно, нетерпеливо, чувствуя на себе след от своего взгляда, как от пальцев.

Я пялюсь на нее, как пацан, понимал он, разглядывая голую девчонку из зазеркалья. Она была очень девочковой девчонкой, с почти взрослой фигурой и вполне годной, блин, лицевой стороной, – и еще эти кудри… «Сейчас влюблюсь, как Нарцисс», – вдруг подумал Саня и хихикнул – и девчонка сверкнула такой улыбкой, от которой стало совсем не до смеха. Тут же получились надутые губки; глядя на них, хотелось опять улыбаться, что Саня немедленно и сделал…

Минут пять он сосредоточенно гримасничал, исследуя возможности своей мимики. «Я как настоящая девчонка, – вдруг осенило его. – Вот почему они это делают…»

За дверью послышались шаги, и Саня обмер, обхватив грудь.

Стоп, думал он, даже не заметив в себе этого девочкового рефлекса. Если я уже не я, то… То и там может быть кто угодно. Не Юля и не папа, а…

Хотя похоже на Юлю, это она так ходит – быстро и легко, будто у нее пропеллер. Стоп! – похолодел он. – Если там Юля и… то как же я выйду из комнаты? Как покажусь им, а? Как вообще дальше быть?!..

Его одолела паника. Хотелось бежать одновременно во все стороны, и Саня цепенел на месте.

Открылась дверь. Резко и сразу – так, что он не успел вдохнуть и теперь хватал губами воздух. По бедрам протек липкий холод.

Юля.

Обычная, синеволосая, такая как всегда.

– Оу! Извини, я у тебя гольф… тот самый… думала, ты спишь…

Она прошла к шкафу, не глядя на Саню. Тот продолжал стоять как статуя. Ему было совсем погано – будто с него сняли кожу и лапают по голому мясу.

– Вот… – Юля достала что-то из шкафа. – Прикинь, все свои завоняла, некогда стиралку… Сань, ну ты чего? – она подошла к нему. Тот готов был разреветься. – Чего ты? Все девчонки всегда смотрятся голышом в зеркало. И я тоже так делала… и делаю. И правильно! Красоту свою знать надо. – Она щекотнула Саню по пузу.

Тот дернулся – и всё-таки разревелся. Безнадежно и взахлеб.

– Ну чего ты, ну что ты, ну что, – обняла его Юля за голое. – Ну не надо, ну лапуся моя, красотуля, такая прям красавица у меня… Ты из-за папы, да? – она присела перед ним на кровать. – Мы вчера поздно пришли, не хотели будить… Всё нормально, ну, почти… он странный немного, но… всё нормально. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, – она прижалась к Саниному животу. «Синий живот теперь», – подумал Саня и фыркнул сквозь слезы. – Ну вот, – всхлипнула Юля. Она впервые плакала перед ним. – А теперь пойдем в ванную, и… ты точно не передумала?

– Что? – спросил Саня. Чужим голосом, густым и писклявым одновременно. «Бли-ина… это я теперь так говорю?..»

– Как – что? Кое-кто мне все мозги проел, забыла? Я уже и краску нашла ту самую.

– Краску?..

– Ну не тормози, – она потрясла его. – Кто весь месяц клянчил покраситься в синий? Пошли, пока не передумала.

– В си-и-иний?..

Р-р-раз! – кто-то вытолкнул из Сани ледышку, студившую ему грудь. А вместе с ней и лавину горячего, кипучего, обжигающего смеха, от которого было почти больно…

Саня повалился на кровать. Юля легонько пихала его:

– Ты чего? Чего ты? – и сама смеялась всё громче, пока не упала сверху и они не скрутились в хохочущий ком, в котором не было ничего, ни права, ни лева, – только смеховой коллапс, общий на два тела…

(«Вот как оно бывает у них», – думал кто-то в Сане.)

– Охохо, – Юля попыталась встать. – Не могу…

– Знаешь, мам, – сказал вдруг пискляво-густой голос. – Я передумал… передумала краситься. Буду уже своего цвета, ладно?

* * *

Все вещи в ее родном шкафу оказались Саниными. То есть девочковыми: колготки, блузки, платья – и даже лифчики в особом уголке. Санины руки уверенно управлялись со всем этим, а сама Саня удивленно наблюдала за их самодеятельностью откуда-то изнутри.

Расчесывание было пыткой похлеще – гибрид плетения венков и снятия скальпа. Саня пообещала себе постричься под ноль, если не научится делать это по-человечески. (Хотя она гнала туфту: ее новые кудряшки – всё-таки это была вещь.)

Потом руки потянулись туда, где теперь обитали мазилки всех цветов радуги. Саня добыла сразу пригоршню, хмыкнула – «ну вот, начинается» – и разрешила рукам делать свое дело. Те взялись танцевать по ее лицу – рисовать, чернить, подмазывать, – и через пять минут лицо стало вдвое старше и вчетверо девочковей. И щипательней (или как еще назвать). Внутренний Саня-наблюдатель только головой качал, наблюдая за этим процессом превращения человека в художественное изделие.

Прошло время, и из Саниной комнаты вышла девочка… или девушка? (Чем одно отличается от другого, кстати? Мазилками?)

– Пап? – позвала она, заглянув на кухню. – Ты как? Пап! Па-ап…

– Ушел, – виновато сказала Юля. – Ну, ты его знаешь… я вот думаю, как бы сотрясения не было. А то он… но посмотрим. Вечером опять к неврологу утащу его. Ты когда из школы?

Школа!

Ах ты ж…

Вот это уже совсем весело. Знают ли Саню в этой реальности, где она девочка? Есть ли там Лёха, Костя Бегемотный и другие? А вдруг они тоже девочки? А девочки, наоборот, мальчики?..

Никогда еще Саня не собиралась в школу с таким нетерпением. Её новая реальность была игрой, пугающей, стыдной – и жутко увлекательной. Всё это неправда, говорил кто-то в Сане. Мираж, фантом, фата-моргана. Будь начеку, не заводись. И чем дальше, тем тише звучал этот голос, которого, если рассудить, в общем-то, и не было вовсе…

На улице Саню ждала метель. Она тут же стала играть с ее кудрями и со всей Саней, танцевать с ней свою белую тарантеллу – и Саня впервые пересекла родной двор в танце. Откуда-то она это умела, точнее, ноги и бедра умели, а голова и не замечала.

Вокруг было бело и невозможно, и Саня с трудом узнавала свой город, свой скучный район, тонувший в хороводах метели. Ноги уверенно вели ее, порхая по снегу, и следы от них оставались маленькие, легкие, не то что от обычного Сани.

Девчонкой быть непросто, решила она. Непросто, но в целом норм. Годится. И подлетела к школе, как снежинка.

Увидела пацанов. Похолодела. Поздоровалась.

Те ответили, не удивились…

Вроде пронесло, думала Саня, косясь на Костю. Вроде узнаю́т… Прикольно: раньше она не замечала, что у него челюсть, как у коня, и нос кривой, а глаза добрые, будто погладить хотят. Обидно, что такие глаза – и с таким носом…

И опять похолодела.

Это что же: теперь ей должны нравиться мальчики?

* * *

Лёха сидел за своей партой. Он был с красными глазами. Перед ним лежал его ноут.

Саня увидела их – и Лёху, и ноут, – и разом всё вспомнила, всё-всё-всё. И скрючилась от стыда.

Как она могла забыть?

Как вообще можно забыть такое?..

И про папу она забыла, не позвонила даже ни разу. Кто же она такая после этого? Что делает с ней эта проклятая фата-моргана?

Не фата-моргана, а просто другая цепочка, подсказал ей голос, похожий на Янин. То, о чем и говорила Сударыня. Кто-то изменил нить Саниной судьбы, подредактировал маленько, как ключ в реестре. Одну циферку изменил в каком-нибудь HKEY – вот и…

И как теперь быть? Сударыня положилась на нее (то есть на него тогда еще), а Саня-то и забыла, что каждый миг на счету. Начисто, будто и память подтерли. Увлеклась новой собой и забыла. И про папу забыла, и про весь этот невозможный кошмар. Хотелось скрутиться в дулю и выть; откуда-то полезли слезы, и Саня сжалась, не пускала их – макияж ведь, – а девчонки тормошили ее, дергали за все пуговицы и выясняли, что с ней такое…

Началась геометрия. Саня почти не понимала сути – то ли отупела, то ли что. Весь урок она делала вид, что смотрит на экран с теоремами, а сама косилась на Лёху и его ноут.

Он был такой же, как у Яны. Не просто похож, а именно та модель: HP Omen 19, черный, девятнадцать дюймов…

И тут в Саниной голове что-то щелкнуло.

Наверно, это и называется эврика. Невозможная задача – добыть у Яниных родителей тот самый ноут – вдруг стала конкретной: каким-то макаром выдурить такой же у Лёхи. И потом подменить.

Санин ум тут же принялся плести коварные планы, один хитроумней другого… и все они рухнули, как только Лёха повернул к ней заплаканное лицо.

Так нельзя, поняла она. Вот просто нельзя, и всё. Надо что-то другое.

И чем больше она смотрела на Лёху, тем яснее понимала, что ничего тут не придумаешь, кроме как рассказать ему правду. Или почти правду.

Такой разговор в школе не заведешь. На физике, логике, английском и основах рода Саня обдумывала, что и как говорить, а на переменах пыталась вызвонить папу. Без толку (хотя ему и раньше было не дозвониться)…

После школы она подошла к Лёхе:

– Пройдемся? Надо поговорить…

Лёха смотрел на нее как на дебилку. То есть так, как и должен был смотреть.

Саня понятия не имела, как девчонки проводят такие разговоры. Поэтому решила говорить как говорится. «Он же видел дедушку в зеркале. Только чуткие видят беснование зеркал, сказала Сударыня. Значит, и он чуткий. Значит, должен понять…»

Правда, про зеркала она ничего не говорила. А говорила так, будто и не было никакой зазеркальщины и прочего трэша. Говорила, что всё узнала от случайной знакомой. Что аварию подстроили; что всё дело в Яниных открытиях; что они хранятся в ее ноуте и бандиты готовы за них маму продать. (Так она назвала этих уродов – для простоты. Тем более что они и были бандиты.) И если к ним это попадет, наступит большой жирный ец.

Лёха слушал, останавливаясь на каждом шагу. И Саня останавливалась с ним (а что было делать?).

Когда она выдохлась, он долго молчал. Саня ждала, и слезы опять подперли – на всякий случай, хоть он еще ничего и не сказал…

Наконец Лёха вздохнул.

– Мы их вместе выбирали. Одинаковые. Ну, предки платили, понятно, а мы выбрали на покупандо ком. Мы дружим… дружили с лагеря, ты в курсе, наверно… а за день до того поцапались страшно…

И развернулся к ней. Его голос никогда не звучал так жалобно:

– Если ты меня разводишь, Санюх… Это точно не туфта?

Домой она влетела в снежном облаке, отстучав веселую чечетку на половике.

– Мамю-уль! – возгласил пискляво-густой голос (он уже нравился Сане). – Йети пришел! Снежный человек, встречаем…

И натолкнулась на папу.

– Здравствуй, дочь, – сказал тот. – Я вижу, тебе радостно. И мне радостно тебя видеть. Неплохой сегодня денек. А завтра будет еще лучше.

Саня стояла, чувствуя, как проваливается куда-то сквозь бетон.

Она не могла поднять глаза и глянуть на то, что недавно было ее папой. А теперь стало манекеном. С картонным никаким лицом, которое было совсем как настоящее папино…

Потом всё-таки глянула.

Лучше бы она этого не делала. Взгляд ее, зацепив папин пиджак, скользнул к зеркалу…

…в котором не было ни намека, ну вот прямо-таки ни намека на папу.

Был шкаф. Была раскрытая дверь. И была она, Саня, – теперь уже не он, а она, с белой снежной пудрой на кудрях и на пальто.

А папы не было.

Он просто-напросто не отражался в зеркале.

Глава 8, в которой чем хуже – тем лучше

– Ну и что это у тебя за знакомая такая? – допытывался Лёха, вцепившись в поручень. – Почему ей надо верить? И вообще…

Они ехали в город Калин. (Школа, понятно, была в пролете: какая школа, когда тут такие дела.)

Вокруг белела зима, щедрая, снежная, как на картинках. В столице ее уже растаскали ногами и колесами, развезли в бурую кашу, а тут, за городом, она была обалденно крутая, даже не верилось, что по-настоящему. Полтора часа набитым автобусом – и вуаля, ты в сказке: хочешь – снеговиков лепи, хочешь – на санках катайся, если не лень их с собой таскать, хочешь – на лыжах, хочешь – валяйся во всем этом добре, пока не вымокнешь до трусов и не засопливишь. А хочешь – так ничего не делай, а просто торчи на природе и сливайся с ней, как советует училка по основам.

Но Сане с Лёхой некогда было сливаться: они ехали по делу.

– И как ты им будешь всё это объяснять? – не унимался Лёха. – Что говорить вообще?..

– Не бухти, – утешала его Саня. – Придумаем.

И отгоняла мысли о папе.

Лёха бухтел, а руки его норовили что-нибудь вытворить с Саней: потрогать, приобнять, смахнуть снежинку. У ж/д путей автобус как-то совсем не по-людски дернул, и Саня сама не поняла, как оказалась крепко прижатой к Лёхиной куртке с нашивкой «U.S.Army».

«Ай, молодца, – галдел салон. – Безбашенные, из автобуса выкину, чё пристали к детям, сиди уже, адвокат нашелся…» Лёха дулся на нее всю дорогу, а Саня потирала ушибленные пальцы и думала, что шарахнула его как пацан, по старой памяти. Девочки ведь вроде больше по пощечинам? Хорошо, что он галантный и не дает сдачи. Как-то быстро он, однако же, отключился от Яны…

(Хоть и понимала, что не отключился, а просто… ну, вот так. Да и она, Саня, тоже хороша.)

Минут через семь она говорила ему:

– У тебя мусор какой-то, – и показывала нитку, добытую из его воротника. – На свалке отдыхал?.. Отвали, добавки захотел, что ли?!

Они въехали в Калинский район. Начались сплошные ухабы, и теперь Саня всё время падала на Лёху. Тот ловил ее, рискуя опять получить в лоб.

Освободилось место, и он отодвинулся, чтобы Саня присела. Та поглядывала на него и не садилась.

– Давай уже, – не выдержал Лёха. – А то валишься на меня, как буха́я.

– Лёш, а хочешь сам садись, а я сверху? – спросил голос, который был сейчас больше густой, чем писклявый. – Еще ж далеко ехать…

– Ага, щас, – скривился тот.

Через три минуты Саня вертелась у него на коленях, острых, как забор. И зачем мне это надо было, думала она, хватаясь за всё подряд (тут не было поручней). Лёха молча терпел, потом облапил ее под ребра – с двух сторон, как корсет. Это было стрёмно, потому что Санина попа слетала на каждом ухабе, и «корсет» уползал выше – туда, где точно не стоило держать Саню…

Они чуть не проехали свой Калин.

– Эй, – Саня толкнула Лёху, когда они в последний момент выскочили из автобуса. – Хьюстон, у нас проблемы.

– Чего?

– Вот этот, видишь? Я видела его, он связан с ними… ну, знакомая показывала, та самая… – зашептала Саня: на остановке их поджидал манекен. А что еще ей было врать?

– Девушка, не бойтесь, – хрипло гоготнул Лёха. – В дом заходим вместе, там вроде домофон был… только ты в квартиру не ходи, на этаже подождешь. Я друг семьи, всё такое… а вместе он нам ничего не сделает. – Лёха уверенно хлопнул себя по бицепсу. Пожалуй, даже слишком уверенно.

Они шли по снежной вселенной, похожей на гигантский сливочный торт. Манекен вроде бы куда-то делся. Очень не хотелось думать про плохое, хотелось плюхаться в сугробы, визжать, беситься, дуреть со снежками и вообще взять всё от зимы. Саня и брала… не всё, может быть, но хоть немножко, для приличия. Лёха уже получил от нее: спина у него широкая, как билборд, туда грех не попасть. Саня метила, правда, в окорок, но девочковое тело сильно проигрывало в меткости (и это был первый его серьезный минус). Зато оно уверенно выигрывало в юркости, вертлявости и так далее: поймать ее Лёхе, может, и удавалось, но Саня выскальзывала из любой мертвой хватки, как намыленная, еще и наподдать успевала, так что Лёха железно оставался в минусе, а от его снежков Саня уворачивалась в последний момент, и они все летели мимо, кроме трех или четырех. Или пяти…

Лёха уже бывал здесь, но беситься и одновременно искать дорогу – дело нелегкое, особенно когда столько снега. Они уже набрали его полные ботинки и рукава, и Саня чувствовала себя горячим беляшом с холодной начинкой (так бывает, если греть в микроволновке). Они уже второй раз повернули обратно, пытаясь найти в паутине одинаковых улиц Родославную и на ней – № 14В. И как люди жили раньше без гугла, думала Саня, глядя в айфон, который пытался убедить ее, что она идет по соседней ул. Мужества…

Наконец этот неуловимый № 14В нашелся – почему-то между 22А и 18/9, – и оказался их братом-близнецом, только у входа зеркалилась витрина под вывеской «МАГ» («А» отпало, а «ЗИН» покоцалось и завалилось снегом). Половина парадных зияли нараспашку – входи кто хочешь, хоть по-маленькому, хоть по-большому, сказал Лёшик, сунув нос в одно из них.

Но на их двери красовался домофон. Ура, подумала Саня и осмотрелась.

Никого. Ну, кроме них с Лёшиком. Да собачьего носа в заборе, да кота на подоконнике, да ворон в снегу… Может, тот манекен случайно встретился? Он сам по себе, мы сами по себе…

– Поняла, да? – командовал Лёшик, когда они поднялись на пятый этаж. – Стоишь тут, – он ткнул в мусоропровод, – ждешь меня. Если что, колотишься в дверь, не глухой, открою. Поняла меня?.. Всё, пошел.

– Что ты хоть скажешь им? – крикнула Саня вдогонку.

– А, не придумал еще… в общем, пошел я.

– Пошел ты…

Мусоропровод вонял. Она дождалась, пока впустят Лёшика, и отошла подальше.

Постояла, пытаясь не думать про Янину маму.

Потом дала рукам сделать то, к чему Саня-наблюдатель уже привык: достать косметичку и из нее – зеркальце. Нестрашное, родное (вначале у нее были опасения, но на втором миллионе заглядываний пропали).

Там была картина, требующая немедленной реставрации. Саня изучала ее, критически прищурив левый глаз, подведенный на четыре микрона меньше, чем того требовало совершенство (хоть уже и знала, что будет только хуже)…

* * *

Курлыкнул домофон. Дверь пискнула и захлопнулась.

Саня застыла с зеркальцем в левой руке и карандашом в правой. Потом отбежала куда потемней и снова застыла, прислушиваясь к шагам, выстукивавшим где-то внизу, на невидимых пролетах невидимых этажей.

Ближе, ближе… Гулкие, тяжелые, будто железные; ровные, уверенные, медленные, чеканные, странные, какие-то очень-очень странные… манекенные, в ужасе поняла Саня и заметалась, – манекенные ненастоящие шаги близились, не сворачивая ни к каким дверям, прямо к ней, к ее последнему пятому этажу…

Проглотив визг, она подлетела к той самой квартире и до упора вдавила звонок. Ближе, ближе… Саня скулила, уткнувшись лбом в обивку двери, и, когда ей открыли, рухнула вовнутрь, набив синяк обо что-то, кажется, об Лёху…

– Чё толкаешься, – буркнул тот. – Чё ты вообще сюда…

Он увидел ее лицо и скривился.

– Там что-то… да? А я… в общем, нифига мне…

– Здравствуй, Саня, – сказала Янина мама. Ее голос дрожал. – И ты к нам? Чего вы все сюда? Чего вам всем от нас надо?

И вдруг что-то произошло. Саня выпрямилась, тряхнула кудрями и начала, забыв про шаги:

– Извините за беспокойство! Лёшик должен был договориться… он, наверно, объяснил уже вам? Лёш, ты объяснил уже?.. В общем, они с Яной поменялись оперативками в ноутах. Ну, для теста, – врала она уверенно, будто ей кто-то диктовал. – И Янина оказалась глючная, как все мы, в общем, и подозревали. И теперь Лёше трудно работать. Можно, пожалуйста, он поменяет их обратно? А то трудно работать…

Янина мама молчала. Саня опустила взгляд.

– Делайте что хотите, – услышала она удаляющийся голос. – Хоть весь дом выносите… – донеслось из кухни.

– Ты чё грузишь вообще? – зашипел ей Лёша. – Какая оперативка, какой тест?

Саня наступила ему на ногу:

– Придумай другой повод залезть в чужой ноут и добыть что надо! А потом критикуй!

– Ну ты и ге-ений… – вытаращился Лёша. – Не, – придержал он Саню, которая хотела пройти к кухне. – Низя. Наследишь, мне уже влетело…

Саня осталась на половике. Разуваться? Ждать?

Что делать?..

В общем и в целом всё было плохо. Всё было плохо и неправильно.

Всё было так плохо и неправильно, что горло вдруг стало бетонным и страшно хотелось заорать по-дурному, чтобы выкричать бетон. Пытаясь сглотнуть, Саня повернулась к зеркалу, прикрытому черным, и зачем-то откинула край этого черного…

И отпрыгнула, глядя круглыми глазами на Лёшу.

Тот не смотрел на нее: к ним вышел худой мужчина (наверно, Янин папа, Саня никогда его раньше не видела) и вынес ноут. Молча.

– Э-э-э… ой, спасибо огромное… мы быстро, мы… – захрипела Саня, прочищая бетонное горло. – А… отвертки у вас случайно…

– У меня, – Лёха достал из кармана складной нож. – Вот.

Саня вертела его в руках, пытаясь понять, при чем тут отвертка. Лёша хмыкнул, отобрал, сделал как надо, сунул обратно Сане, и та ткнула в шуруп, попав со второго раза.

Худой мужчина пялился на них, скрестив руки и не говоря ни слова. Саню не слушалась ни отвертка, ни всё остальное, и она десять раз уронила шурупы и крышку. «Надо отвернуться как-то, он же увидит, что я не то снимаю…» Но тот вдруг ушел обратно, и Саня трясущимися руками вытащила шлейф.

– Теперь давай свой, – она хотела взять Лёшин ноут, но Лёша отнял у нее отвертку и взялся сам. У него это вышло вдвое быстрее… или так показалось потому, что никто не стоял и не смотрел?

Саня быстро вставила его диск на новое место. Худой мужчина вернулся.

– Всё, мы уже… спасибо огромное… – она рывком встала, выронив порцию шурупов. – Вот, спасибо… – и протянула ему незакрученный ноут. Почему-то она не могла не отдать его прямо сейчас. – Мы пойдем тогда… еще раз спасибо огромное…

– А… – начал Лёша. Саня хлопнула себя по карману, где лежал Янин диск:

– Всё тут, потом вставишь. До свиданья!..

Худой мужчина не ответил. Может, немой? (Хоть она и знала откуда-то, что нет.)

Он открыл им, Саня юркнула в коридор, опять попрощалась, ей опять не ответили…

И только когда щелкнул замок, она вспомнила про шаги.

– Лёш, – севшим голосом сказала Саня. – Тут, по-моему… Глянь… осторожно…

– Никого, – доложил Лёшик, осмотрев лестницу. – А кто был-то?

Он стал спускаться. Саня топала за ним. Чего она переполошилась, в самом деле? Шаги и шаги. Просто шел кто-то на свой верхний этаж, и всё. Тут же люди живут, не только Янины родители. «Проще надо быть, проще, – внушала она себе. – Силы экономить, нервы, и поменьше всякой фигни думать, и…»

– СТОЯТЬ!!!

На выходе была снежная белизна. И на ней – два силуэта.

Один из них что-то направил на отчаянно матерящегося Лёшу – НЕ ДВИГАТЬСЯ!!! – и стал отходить, не опуская руки.

У другого уже был Лёшин ноут. Лёша надрывно орал:

– Уроды!.. Я всё понял!.. Это ты подстроила, да?.. Твои дружки, да?.. Чтоб ноут отжать?..

Саня безнадежно зависла.

У нее тормозило всё – видюха, оперативка, процессор и прочее. Надо бы куда-то деться, выпрыгнуть из этого адского ада, и Саня шагнула к витрине. Дико хотелось впаяться туда башкой, кирдыкнуться со всей дури, чтоб с хрустом и наверняка…

Но она не кирдыкнулась.

– Глянь! – орала она, ухватив Лёху за рукав. – Заткнись и смотри! Смотри, я сказала! Сюда смотри, не на меня! – И Лёха пялился в витрину, продолжая материться. – Да тихо ты!.. Видишь? А теперь туда! – Саня резко развернула его лицом ко двору.

Манекены отошли метров на пятнадцать; один из них предостерегающе поднял пистолет.

– И сюда, – она снова развернула его к витрине. – Смотри! Видишь? Их нет! Видишь? Не отражаются! Видишь?!..

Лёша переводил взгляд с витрины на Саню и обратно. И вдруг застыл.

Рывком обернулся. Манекены еще были во дворе.

Он завертелся волчком, перекидывая взгляд с них на витрину и обратно, пока те не скрылись за углом.

Потом повернулся к Сане. В деревянном его взгляде торчал вопрос. Огромный такой вопросище, как топор в плахе.

Саня не знала, что сказать… и просто кивнула.

И тогда вороны закричали вместе с Лешей, снявшись с мусорки, и снег глухо ухнул с крыши, и собака-пустолайка залилась визгливым лаем, и две-три старушечьи физиономии высунулись из хрущобы, которая казалась совсем мертвой… а здоровяк Лёха всё кричал, как маленький, зажмурившись и растопырив пальцы, пока Саня не обняла его и не стала что-то бормотать, сама не понимая что…

* * *

Опасения подтвердились: Янин диск был пуст. Похоже, кто-то добрался до него первым.

Оставалась последняя надежда. У Сани была пиратская прога для восстановления данных, творившая чудеса. Саня свыклась с ней и относилась к данным легко, без лишнего напряжения – всё равно, мол, восстановим, куда денемся-то. И в самом деле: прога честно восстанавливала их раз из трех (что, в общем-то, и было чудом).

Запустив сканирование – дело небыстрое, хватит на полночи, – Саня упала в кровать. Дома никого не было. Родители не звонили и не отвечали, зато названивал потрясенный Лёшик. Надо бы поговорить, побыть с ним, надо бы… но я не могу, думала Саня, утаскиваясь в суетливый сон. Не могу, не могу больше… и папа, и Юля, но я не могу, я устала, я уже всё, я… – и мозг хрустел, распадаясь на нервные, очень нервные клетки и потом на атомы и кванты, меньше которых не бывает во Вселенной ничего, ничего…

– Ничего?! – подхватилась она в темноте.

Три часа ночи.

На столе светился ноут.

Наверно, уже. Наверно, можно подойти и глянуть, что там…

А что там? Ничего?

Нет, не ничего. Чудо-прога отыскала кучу удаленных файлов: и архивы, и экзешки, и всякие экзотические расширения, неизвестные науке…

Йес-с, думала Саня. Без эмоций (они еще в Калине кончились), а просто. Всё-таки не зря. Всё-таки недаром так мы кошмарились у родителей Яны. Недаром это невозможное везение, когда протупили с диском и манекенам достался пустой ноут. Всё-таки чем хуже, тем лучше. Всё-таки мы на шаг впереди. Всё-таки да. Йес-с…

И мутный коридор, который она видела там, за тканью, и бородатый зазеркальный дядька вместо Лёхи – всё это было теперь не так страшно. Не напугаете, мы теперь пуганые. Чем хуже, тем лучше…

Саня клацнула «Восстановить» и нырнула под одеяло. И тут же уплыла ни в какой не суетливый, а в самый настоящий, густой и плотный сон без всяких там квантов и «ничего»…

Глава 9, в которой пахнет жареным

Под утро было что-то не то. Был Лёшичка, и был какой-то не тот, или не там, или не так – слишком крепко, слишком вплотную; и еще опять был азарт, и опять вот это жадное, томительно-тревожное, когда липким холодом по коже…

Саня проснулась голая и с головой под подушкой. Казалось, вот сейчас зайдут и всё увидят, потому что вон же их голоса, совсем рядом, и…

…а что, собственно, увидят-то?

Стоп.

Из кухни и правда слышались голоса. Один вроде бы Юлин, а другой… ну кому тут еще быть, кроме папы?

Неужели наконец все дома?

Саня встала, мельком глянув на себя (фигура, они… да, по-прежнему девочка), оделась и хотела шмыгнуть в коридор, но…

На столе стоял раскрытый ноут.

Вот как можно было опять всё забыть, пилила себя она, подходя к столу. Да что же это за ржавый утюг у нее вместо головы?

«Восстановление успешно завершено», – говорила ей чудо-прога. Уф-ф. Ах ты моя роднулька… теперь всё быстренько в облако, чтоб отправить Лёшичке. Вот это, и это, и это тоже… Три гига всего, за минуту улетят как миленькие… Готово. Йес-с. А вот теперь можно и в люди.

И вышла из комнаты. Бесшумно, на цыпочках, будто что-то украла.

На кухне солировал папа. Чем ближе Саня подкрадывалась, тем сильней у нее набухал в горле тот самый бетон, хоть она еще ничего не видела. А вдруг папа – опять папа?..

– Я же знаю этих людей изнутри. Знаю их породу, ну просто вот так знаю… Пойми: сейчас даже не важно, почему они не с нами. Если ты не с нами – ты даже не идиот. Ты предатель. Не время сейчас церемониться, выяснять, что именно ты не понял и почему. Не время проявлять индивидуальный подход. Это твои проблемы, если ты чего-то не понял; а для нас ты предатель, и всё. И говорить с тобой надо по законам дедов, когда не рассусоливали, а сразу по сути… Пойми: враг не дремлет, – втолковывал папа Юле, которая стояла как манекен, хоть и была настоящая. – Уж я-то знаю. Столько времени провел с ними…

– Привет, па! – визгливо крикнула Саня. – Привет, ма!

– Я что хочу сказать? – продолжал папин призрак. – Многие недовольны, ну, знаешь же эти диванные разговорчики, типа ворует, под себя гребет… а я так скажу: я им восхищаюсь! Я преклоняюсь перед ним, я готов целовать ему руку! Это гениальный – не побоюсь этого слова – гениальный политик и кристальной честности человек, готовый отдать жизнь за нас и за свой род. Наш род. Чувствуешь? Это удивительное слово «наш»…

Саня переглянулась с Юлей.

Схватить ее, утащить в комнату, рухнуть вповалку на кровать и реветь, реветь вместе, пока не выплачется весь бетон, не вытечет серыми струйками, и потом лежать вместе, рядышком, чтоб рука на руке, и говорить о главном, или, наоборот, ничего не говорить, а просто лежать, и молчать, и…

…но нет. Не выйдет.

Отвернулась, потопталась у стола, набила об него два синяка и сбежала сама, без Юли. «Как говорить с ней? – думала Саня, захлопнув дверь. – Как говорить теперь и как молчать? Как смотреть друг на друга, как понимать, о чем молчишь? Как теперь видеть Юлю? Как вообще быть?..»

И как быть с собой, если ты такое трусло?

Бетон подпер к самому краю. Нужно было срочно что-то делать, что-нибудь эдакое, очень-очень важное, вот прямо такое, чтобы…

И Саня села за ноут. Работать. Арбайтен. У тебя есть работа, и нечего тут. Сопли подбери и займись делом. Сударыня на тебя надеется, и… и Юля тоже надеется, хоть еще не знает об этом. Может, и папа надеется, потому что мало ли как оно? Раз не можешь с ними по-человечески – займись-ка лучше полезным, вот тем, без чего будет больший и жирный… Та-акс. Это у нас что? Тридцать два сообщения от Лёшички. Неплохо для начала…

Она кинула ему ссылку на Янины файлы и стала изучать, что он ей понаписывал за ночь. Чего там только не было: и про манекенов (пришлось объяснить ему, хоть и не всё), и про Яну, и про зеркала…

Было и другое:

только вчера я понял какое Ты маленькое Чудо

почему не отвечаешь обиделась да ну прости

я кое-что испытал кое-что странное я хотел рассказать Тебе

Запиликал телефон.

– Да, Лёшик, – хрипло отозвалась Саня. – Я вот только встала и…

– Ты архивы эти смотрела? – говорил Лёха каким-то странным, густым и плотным голосом.

Она не ожидала ни этого голоса, ни того, что он будет сразу про архивы, а не про…

– Какие архивы? А, эти… Не, – лепетала Саня. – Не успела, сразу тебе кинула…

– Они все запаролены, вот в чем фигня. А я-то всю ночь думал: чего трепыхаться, раз данные всё равно у них? Ну, раз они винт почистили?.. А теперь понял: паролей-то у них нет. Висит груша, нельзя скушать. Может, они поэтому на нас и напали: вдруг мы пароли принесли? И отжали ноут, а он пустой, гы-гы…

– Хе-хе, – осторожно подхихикнула Саня.

– Вот только что теперь делать? Раровские архивы фиг хакнешь, ты в курсе…

– Слушай, – Саня вдруг вошла в струю, даже бетон пропал из голоса. – А что, если не все файлы удалили именно они? А если что-то удалила сама Яна? Например, пароли? Чтобы обхитрить этих?.. Ну, в расчете, что кто-нибудь всё равно доберется до ее ноута? Это ведь супернадежный тайник: удалил файл, очистил корзину – и его как бы нет. А на самом деле есть.

– Думаешь, она была в курсе, что кто-то удалит ее данные и потом будет ресторить, как ты?

– Не знаю. Но что она головастая, в отличие от нас с тобой, – это факт. Давай проверим, а? Будем шерстить все ее файлы по очереди. Скажем, я – с начала алфавита, ты – с конца. Кто первый что-то найдет – звонит и хвастается. Идет?

– Идёт, – сказал почти-Лёхин голос.

– Ну и супер. Тогда до связи!

– Сань, еще хотел сказать… – услышала она, отнимая телефон от уха.

И сбросила, будто не слышала ничего.

Так, теперь в душ. Что-нибудь всё-таки в пасть кинуть (Юлю чмокаем, обнимаем, на папу не смотрим)… и за дело. Три дня уже прошло, обожежмой, целых три полных дня, кошмарики-то какие, Сударыня, наверно, клянет его всеми своими проклятиями Солнца, Луны и звезд…

То есть не его, а ее.

Интересно, как она отнесется к тому, что он теперь девочка?

* * *

Йес-с, говорила Саня, вытянув шею, будто хотела всунуть голову в экран. Йес-с, йес-с, йес-с, твердила она, прихлопывая по коленям.

Ее догадка подтвердилась: файлы с паролями быстро нашлись, и в каждом из них был указан путь. «Ты думаешь как она», – вспоминала Саня, пританцовывая за столом: уже треть архивов благополучно распаролилась. Внутри были какие-то формулы, но она пока не вникала и продолжала поиск.

Лёшик позвонил через две минуты. («Всё-таки я первая, бебе-бе», – радовалась Саня.) Они договорились дойти до срединного файла 078.rar и потом встретиться… где?

Ясно, что у Сани не вариант. У Лёшика?..

– А давай знаешь у кого… – вдруг предложила она. – Давай у той тетеньки, от которой я всё знаю. Она странная, но при этом нормальная, ты ее не бойся. Она… нет, в зеркале она очень даже, там всё в норме. Но она… странная, да. Увидишь.

Жаль, что Сударыня отстала от жизни и не пользуется гаджетами, думала Саня, перемахивая через лужи (опять всё таяло). Надо будет ей телефон подарить, вот что. Простенький, типа Fly… или нет, андроидом она себе мозг сломает, лучше старый айфон какой-нибудь, десятый или одиннадцатый…

«А если…» – начала было думать Саня. И не додумала до конца.

«Ну, мысли-то они вряд ли читают, чего это ты», – убеждала она себя, стараясь оглядываться незаметно. Когда девчонка вертит головой на ходу – это ведь обыкновенно? Или?..

Манекенов вроде нигде не было видно, и Саня, влетев в две-три лужи, перестала оглядываться и сосредоточилась на дороге. Ведь Сударыня – это Сударыня, внушала она себе. Это вам не родители Яны. Все подступы, все пути к ней наверняка заговорены или, как там это называется. Вспомни, как пришлось искать тот самый двор с котами… «Интересно, сможет ли Сударыня, – думала Саня, стараясь думать потише, – сможет ли она сделать так, чтобы Саня ее нашла, а эти – нет?»

А вот и тот самый туннель. Тот самый «ЕвроБлин». Тот самый гараж, то самое парадное… Неделя, удивлялась Саня. Всего неделя, а кажется, будто сто лет. Или сто тыщ, или сто миллионов. Хотя для человека одинаково – что сто, что мильон: всё равно люди столько не живут. Это ведь просто цифры. Их можно умножить на сколько захочешь, и что-то там изменится; а жизнь будет такой же. Жизнь – это не цифры, думала Саня. Жизнь – это бесконечность, и плевать, сколько лет ты прожил – тринадцать или девяносто девять. Или даже сто семь. Любая жизнь бесконечна, и моя тоже, даже если меня убьют прямо сейчас. «Тогда будет плохо другим, а не мне, – вдруг поняла она. – Будет плохо Юле, Лёшику, Сударыне и всем, кому плохо без меня. А моя бесконечность не изменится. Только, может, мне будет больно…»

Закусив губу, Саня набрала «32К». Домофон курлыкал, а она ждала. И весь город ждал, хлюпая ошметками вчерашней зимы. Самой не захлюпать бы, думала Саня, вдавливая мокрень обратно в горло. Почему-то пахло гарью. Почему?.. Где-то мусор жгут?

На секунду показалось, что из домофона сейчас крикнут, как в тот раз: «Кто-о-о?» Дурацкие мысли мелькнули и ускакали, а дверь вдруг открылась сама. Без всяких слов.

– Это я, – на всякий случай сказала Саня, входя в парадное.

Они с Лёшиком договорились встретиться прямо там, у Яны. То есть у Сударыни… Лёшище всегда опаздывал; наверно, еще нет его…

Саня поднялась в лифте. Постучала в приоткрытые двери (всё-таки Сударыня знала ее мальчиком, да и мало ли). Переступила через порог…

И чуть было не вылетела обратно.

На нее смотрел какой-то дядька. Огромный и бородатый. В его глазах читалось то ли «Я не виноват», то ли «Не трогайте меня» – только это и остановило Саню, которая приготовилась уже включить третью космическую…

Кого-то он очень напоминал. Это не манекен, сказала себе Саня. Да это же… это…

– Ну вот все и в сборе, – вышла из комнаты Сударыня («Уф-ф», – выдохнула Саня). – Я уже знаю от своего нового друга, что вам улыбнулась удача. Здравствуй, теперь уже Александра! – подошла она к оцепеневшей Сане. – Конечно, я узнала тебя, как ты узнала Алёшу. Чуткие всегда узнают друг друга, что бы ни случилось…

– Привет, – грустно шепнул бородач, когда они проходили в комнату.

Лёха?..

Значит, вот оно что. Вот оно… но как же так?!

– …Мы всё нашли, – дрожащим голосом говорила Саня. Сударыня внимательно ее слушала. – Всё восстановили, распаролили… у нас всё есть. Не знаю, те это формулы или не те, других там не было. В общем, всё, что было, – всё у нас. Вот только одна проблема… Проблема в том, что мы всего этого не понимаем. Яна – она ведь была рядом с нами примерно как Никола Тесла. Мы не понимаем и не знаем, что с этим делать. Я просмотрела пока штук двадцать файлов – там сплошные формулы, я понимаю одну из десяти… Нужен кто-то, кто поймет, что с этим делать. Крутой математик. Или физик, ну или хотя бы прогер высшего класса…

Сударыня сверлила ее своими лазерами.

– Хорошо, – сказала она. – Оставьте мне то, что вы нашли, и я поищу такого человека. Какое имя ты назвала?

– Имя? Какое еще имя?.. А! Тесла, что ли? Так он уже давно…

– И вы ищите, ищите и пробуйте, слышите меня? Слышите меня?! Ни от кого и никогда не зависело так много, как сейчас зависит от нас, Алёша и Александра. Хорошо, что один из вас – женщина, – сказала она Сане.

– Это почему еще? – вытаращилась та.

– Когда у мужчины заканчиваются карты, у женщины всегда остается туз в рукаве. Или на худой конец дама пик. Уж я-то знаю…

* * *

– Она вообще кто? – спрашивал бородач Лёха у Сани, когда они шли обратно. – Ты говорила, никаких фокусов с зеркалами, а я видел, что она…

– Тоже за черную ткань полез? – усмехнулась Саня. – Не вынесла душа поэта?.. Ну, кого-то же ты видел там всё-таки, не пустоту, да? Значит, не манекен.

Было странно вслух произносить это слово – «манекен». Так же странно, как видеть рядом громилу с бородой и называть его Лёхой.

Лёха…

– Как это получилось? – всё-таки спросила Саня.

– Что?

– Ну… вот это, – Саня повела рукой. Она не знала, как сказать словами.

– Ты о чем вообще?

– Ты… ты что-то хотел мне рассказать с утра? Или мне показалось?

– А. Ну… особо нечего рассказывать. Просто… раз мы так общаемся с тобой… Просыпаюсь, знаешь, со стрёмным чувством, будто я совсем еще пацан. Будто не было вот этих двенадцати лет, вылетели куда-то, а я вот только вчера на уроки ходил, сачковал. Хоть и помню, как всё было: как заканчивал, выступал от города, вот эту бронзу на областном, как физруком пахал всё время… и с тобой, когда мы вчера после автобуса…

– Ясно, – Саня сжала кулаки. – А под утро тебе приснился сон, как у нас первая любовь. И даже чуть-чуть больше. Или не чуть-чуть. Ты, как взрослый человек, конечно, таким фантазиям ходу не даешь, но всё равно тебе понравилось, как мы вчера… Вот и просится из тебя этот сон, требует, как собачка: покорми меня! Об этом ты хотел мне на самом деле?..

Она говорила отчетливо и жестоко – тем жесточе и отчетливей, чем сильней приходилось давить слёзы. («И про Яну забыл уже, да?» – хотелось еще сказать. Но не сказала, конечно.)

Шкафообразный Лёха от каждого ее слова горбился, пока не стал почти такого роста, как она.

– Вообще-то я… – бормотал он, – вообще-то никогда… и ты сама ко мне на «ты»… и на колени… что я, прогонять, что ли…

– Знаю. Спасибо, что проводил.

Они подошли к ее подъезду. Лёха сделал шаг к ней, но Саня уже тыкала ключом в домофон.

Пахло горелым – теперь уже явно, до щекотки в носу. «Грандиозный пожар в Центральном архиве… – читала Саня в новостях, пока ехала в лифте. – Источник возгорания локализован… сгорел реестр подлинников секретного отдела…»

– Не открывай окно, – сказала ей дома Юля, тоже согнутая, будто постаревшая. – Их делишки хуже хлорки, лучше бы не дышать ими…

В полвторого ночи позвонил Лёха. Саня уже успела уснуть и целых шесть звонков думала, отвечать или нет.

– Эй, время знаешь? – всё-таки ответила она. – Дети по ночам спят, забыл?

– Ты файлы Янины смотрела?

– Файлы?.. Ну?

– Нашла там ссылки?

– Ну, нашла. И?..

– Поняла, что это?

– Ну. Ссылки. Лёш, давай зав…

– Так поняла или нет?

– Э-э-э… Ну, там домен, по-моему, какой-то один и тот же, прикольный, раньше не видела таких… я собиралась завтра ссылки проверять, Лёш. – (По телефону снова казалось, что это всё тот же Лёха.) – Что за кипеш ночью?

– Не проверишь. Это даркнет.

– Чего?

– Того. Onion – даркнетовский домен. То есть псевдодомен. Не знала?

Саня приумолкла.

– Вот то-то и оно… Сильно похоже, что всё это дело туда уходит, в даркнет. Ладно, завтра разберемся, сладких снов…

Глава 10, в которой всё серьезней, чем казалось

Даркнет…

Конечно, Саня слышала о нём. И все слышали, в ее школе так точно. И время от времени делали вид, что освоились там, как у себя на кухне, и вообще нет в жизни ничего проще и скучней, чем разминировать клад за пару битков. И Саня тоже делала вид, хоть и никогда не связывалась ни с какой химией и даже думать об этом ей было противно, будто кто-то скреб пальцем по мокрому стеклу. А так-то у нее и «Тор» стоял, но почти всегда без дела. Только если надо фильм с вражеского ресурса, а VPN висит.

О даркнете она знала только, что там не прогуляешься с сайта на сайт, как в обычной сети, что все его соединения закрытые, с невидимым айпишником, и главное – всё это придумано, чтобы делать то, чего нельзя. В разных смыслах и в разной степени этого «нельзя» – от «поделиться пиратской книгой или фильмом» до «продать химию», «заказать босса» и «хакнуть Пентагон». Туда же молва поместила и мифический Тихий дом – омегу всех устремлений, астрал и нирвану, последний предел бытия, из которого нет пути назад.

Сказки, конечно, но в целом даркнет вполне оправдывал свое название – был самой настоящей темной изнанкой интернета, которая, как говорили, занимала не менее семидесяти его процентов. Саня даже удивлялась, что так мало: ей казалось, что во всяких таких местах должны обитать почти все, кого она видит на улицах, – вот эти, которые толкаются, матерятся и говорят водителям «начальник», и эти, которые сделаны из галстука и лаковых туфель, и эти, которые орут на ходу в воздух (ну то есть в гарнитуру): «Ваши проблемы!..» И уж конечно, бандюги, которые наделали всех этих делов, – они-то уж точно должны были обтяпывать их именно в даркнете. Всё сходится.

Саня всю ночь висела в сети, выискивая инфу по теме. Всякую дуристику про Тихий дом и тэ дэ она пропускала – ее интересовала матчасть, чтобы не выглядеть чайником перед Лёхой. Ну или чайницей… Под конец строки на белом айфонном прямоугольнике сплелись в лиловую пустоту, из которой как-то очень быстро сделалось утро. Сане казалось, что она поспала три минуты – и уже всё. (Не исключено, что так и было.)

Окей. Пора вставать и действовать. Арбайтен.

В глаза будто сыпанули осколков разбитого экрана – они еще и светились, не просто царапали. Руки-ноги категорически не хотели подниматься… не «не могли», а «не хотели», знала Саня и напомнила себе: папа. Который теперь призрак. И весь мир, который вот-вот будет того, если они построят этот свой великий ум. И Яна, которая теперь программа. И Сударыня. И Лёха. И Юля, которая хоть и живая, но почти как манекен. Юля…

Вдруг ужасно захотелось сгрести ее и… и всё-таки рассказать. Всё рассказать… ну, или что получится. Такие вещи не расскажешь сразу целиком, даже если захочешь. «Она должна знать, – понимала Саня, – и про папу, и про всё. Ну и что, что не поймет. Должна понять. А я должна рассказать так, чтобы поняла. Она ведь нужна мне, очень-очень нужна – именно такая, какая есть: красивенная, класснючая, очень взрослая и при этом почти как я…»

Вот и мотивация для вставания. Вот я и сделала это, сказала себе Саня, подняв свое утреннее тысячетонное тело с кровати. Вот я и смогла. Теперь глянуть в зеркало (да, девочка, пока ничего не изменилось, всё стабильно), потом в душ и к Юле. Или даже сразу к Юле, душ подождет. С Юлей можно и так. С ней можно как хочешь, вот что главное. Потому что она…

– Ма-ам!

– Приветик, – отозвался Юлин голос за стеной.

Какой-то совсем усталый, сдутый голос. Блин, ей-то сейчас каково, она же одна с этим всем, в чужом городе, в чужом доме, с папиным призраком, а это ведь тоже как вакуум, как Яна, только хуже, потому что он же папин…

– Мам! – крикнула Саня и влетела в ее комнату.

И набила синяк о шкаф.

– Что, Сань? – спросила старуха, стелившая постель. Видно было, что ей это нелегко.

Она казалась Юлей, если прищурить глаза. А если сделать нормально – получалась Юля, пропущенная через фильтр. Отфотожабленная Юля. Сморщенная, раздутая, перешарпленная…

И волосы у нее были не синие, а седые с голубизной.

– Да что случилось-то? – она бросила подушку и шагнула к Сане. – Забыла что-то? Уроки с утра?.. Иди, я там мюсли набрала…

У нее были глаза как царапины, обтянутые кожей. И голос как у Юли, если его пустить на колонки и выключить басы. Она, может, и не очень старая была, лет сорок или шестьдесят…

Секунду или две Саня стояла, передергиваясь, будто к ней подползал паук.

Потом кинулась к себе и захлопнула дверь, да еще и на замок зачем-то. Села на кровать, вытянув шею – так, что сама стала похожа на старуху, – и сидела, окаменев до самых зрачков; потом вскочила и стала бешено всовываться в одежду, не попадая в рукава, – чуть не порвала гольф, криво натянула колготки, мини, что-то еще там, – открыла дверь, прыгнула из комнаты прямо в ботинки, схватила пальто и, не зашнуровываясь, вылетела к чертям. То есть к лифту.

Уф-ф… Не встретила.

Куда теперь? – спрашивал ее лифт скрипучим голосом. Саня хотела наотмашь стукнуть его по кнопке «1», но почему-то не стукнула, а наоборот, придавила очень мягко, так, что кнопка даже не нажалась с первого раза.

– Вниз. И… наверно, к Лёхе.

Да. К Лёхе. Она выпрыгнула из лифта и неслась к нему, как внедорожник, сквозь мутный слякотный город, обляпываясь брызгами и обляпывая других.

– Ты дома? – орала она в телефон на бегу. – Сколько можно дрыхнуть? Через пять минут буду у тебя. Через! Пять! Минут!.. Работать надо! Арбайтен, говорю! А не только сны смотреть! Всё, давай, пока…

Она вызверилась на него и вчера, и сегодня за то, что он дядька. За то, что он не Лёха из ее жизни, а какая-то борода с мышцами и виноватым взглядом. За то, что им снились эти сны – или, может быть, даже один и тот же. С Лёхой хотелось… да чего уж там говорить, поздно ведь; а от дядьки, которого подсунули вместо Лёхи, от его взглядов и бороды хотелось сбежать, смыться, схорониться в уголочечке…

Ведь он не виноват, понимала Саня. И никто не виноват в том, что он уже не молодежь. Хоть естественным путем, хоть не. И Юля не виновата. Почему, когда нет молодости, – кажется, что человек уже какой-то не тот? Чужой? Почему в сказках все кащеи, бабки-ёжки и прочие – обязательно пенсионеры? И даже злая королева, которая «свет мой, зеркальце», – даже она, чтобы загнобить Белоснежку, стала старухой? То есть настоящей собой стала, перестала прикидываться? «Нет ничего порочнее старости» – всплыла фраза, слышанная в каком-то фильме[1]. Дебильная фраза. Неужели и в самом деле так?..

Лёха говорит, что ему кажется, будто он не взрослый. А может, это всем взрослым кажется, что они не взрослые? И этого просто не видно за их большими телами и лицами, которые у них почти как манекенные, хоть всё-таки и живые?.. И они хотели бы как раньше, но нельзя, не получается? Где, как, когда внутри человека вместо обычного ребенка заводится взрослый? И что такое этот взрослый? Что-то чужое, ненастоящее? Или просто это такой же, как я, ребенок, только запертый в большое тело так, что его оттуда не видно? Как у Лёхи?

– Так, работаем! Потом дожуешь! – строила его Саня, когда пришла.

И косилась в зеркало. Там было всё окей, кроме одного. По дороге она никак не могла дотумкать, что же она забыла дома-то, когда вылетала как психованная. Телефон? Флешку с файлами? Вроде всё на месте, но почему-то руки ныли, как бывает, когда что-то забудешь.

И только теперь поняла: накраситься. Она забыла навести красоту. И душ. И косметичку оставила…

– Я пробивал ссылки, – докладывал ей построенный Лёха, усаживаясь за ноут (другой, попроще). – В «Торе», само собой. Ни одна не рабочая. Там или аутентификация какая-то хитрая, фиг ее, я в этом не шарю, или просто сдохли.

– Давай вообще смотреть все файлы, – напирала Саня. – Пока Сударыня ученого ищет.

– Может, Пол-Иванычу покажем?

– Драсьте! Тут не просто образование надо, а… Ты осознаёшь вообще наш уровень? – разошлась вдруг Саня. – Что мы сейчас выходим туда, где… Пентагон отдыхает, а ЦРУ так вообще нервно курит в сторонке? А вдруг Пол-Иваныч как-то связан с ними?

– О да, суперагент, сразу видно…

– Так, кончаем трепаться. Давай за работу!

За час с лишним они просмотрели все Янины файлы. Там было много формул, которые Саня пыталась систематизировать, но запуталась и не смогла. Был файл TYFC_EUEHL_EVTJV.png – картинка с синеволосой анимешкой в зеркале. Было много неизвестных расширений – видимо, ошметки софта, стоявшего у Яны. Был файл FZ.mrrr – его, само собой, ничего не открывало, кроме «Блокнота», показывающего кракозябры. Название файла, правда, пробуждало в Сане какие-то смутные воспоминания, которые никак не желали вспоминаться, а наоборот, делались еще смутнее.

Спустя два часа непрерывного вглядывания в экран пришлось констатировать: они в тупике.

То есть там же, где и были. По крайней мере, не регресс, заметил Лёха.

Про школу Саня вспомнила, только когда переползла на диван и потянулась, по-кошачьи прогнув спину. (Лёха старался не пялиться; у него плохо получалось, но хоть старается, оценила она.) Живот обиженно заурчал, и Саня решила, что неплохо бы перекусить. «Я ведь не завтракала…» – «Ой, и вообще…» – «Какой теперь урок?..» – посыпались мысли, как уведомления в телефоне, если его долго не включать.

– Лёх, а давай пожрем, – предложила она. – И… что там сегодня в школе? Вроде основы пошли?

– Что у тебя, не знаю, а у меня как всегда. Пятые, седьмые, восьмые классы… – сказал тот, и Саня вдруг вспомнила, что перед ней не обычный Лёха. Как-то она это совсем забыла, пока они пыхтели над Яниными файлами…

– И что? – испугалась она. – У тебя ж это работа?

– Да вот, сачкую. Типа заболел. Ты же сказала: «Нельзя терять ни минуты…»

– Что будем делать? – спросила Саня, когда съела пол-Лёхиного холодильника. Хотелось потягиваться, но она терпела.

– Не знаю. Ты у нас шеф.

– Да какой я шеф… генерал-аншеф, – хмыкнула она. – Ну… Что у нас есть? У нас есть данные. Что с ними делать? Пока непонятно. Давай рассуждать логически…

– Давай.

– …не перебивай! Вариант первый: тупо ждать, пока Сударыня ищет там своего ученого. То есть сдаться. Чего она нам настоятельно, э-э-эм, не рекомендовала делать. Так?..

– Ну…

– Вариант второй: самим найти этого ученого. Надежного фиг найдешь, поэтому пока не рассматриваем и переходим к варианту номер три…

Саня сделала паузу: она еще не придумала, что это будет за вариант.

– А номер три у нас – это… это… еще раз подумать, зачем оно всё надо! Например… Например, в каких условиях оно работало, – возбужденно продолжала Саня: ей показалось, что она ухватила какую-то мысль. – А работало оно всё… правильно: у Яны дома! Сударыня и говорила, что там какие-то особые зеркала, безопасные, типа Яна их заговорила. Значит, как минимум нам нужно переместиться в аутентичную рабочую среду! – выпалила Саня, гордая и своей мыслью, и тем, как профессионально она ее изложила.

– И чё теперь?

– Как чё?! Берем твой ноут и чешем к Сударыне.

– Последний ноут отжать хочешь…

– Иди в баню!

– И что мы скажем твоей Сударыне?

– Что… что пришли в порядке эксперимента. Хотим кое-что проверить. Придумаем, короче! – уверенно говорила Саня, снимая с вешалки пальто. – А ну помоги, стал как дуб у лукоморья…

Бородатый Лёха помог ей натянуть рукав, и они вышли.

– А… где твои родители? – спросила Саня в лифте. – На работе?

– Роди-ители? – протянул Лёха. – Они давно умерли вообще-то…

Всю дорогу Саня молчала. Только ругнулась сквозь зубы, когда Лёха в третий раз набрал «32К». Сударыня не открывала. Правильно, с чего бы ей торчать дома – человек делом занят, ученого ищет. Она же не обязана читать наши мысли, думала Саня. Даже если умеет…

Наконец из парадного вышла тетенька в мехах, подозрительно оглядев Лёху.

– Вы к кому? – спросила она.

– Продавать меня привел, – гордо сказала Саня. – В притон. Квартира номер шыздисят шесть. Приходите, там прикольно.

Тетенька качнулась, а Саня с Лёхой юркнули к лифту.

– Всё равно ж закрыто, – говорила она Лёхе, который старался не ржать. – Просто чтобы проверить…

Дверь в Янину квартиру была приоткрыта.

– Стой здесь, – посерьезневший Лёха принял стойку, как пёс, и осторожно глянул внутрь, потом зашел. – Вольно, – донеслось оттуда. – Никого…

– Забыла закрыть, что ли? – бормотала Саня, входя за ним. – Ох уж эти бабушки…

– А может, она нам оставила? – предположил Лёха. – Она ведь странная, сама говорила.

Без Сударыни Янина квартира давила с новой силой, и Саня старалась непрерывно болтать. И драйв какой-то надо было показывать – она чувствовала, что без этого точно ничего не выйдет.

– Та-акс. Сударыня сказала, что здесь заговоренные зеркала. Ну-с, давай, что ли, – и Саня стащила с зеркала черную ткань. В животе ухнуло: показалось, что сквозь отражение мелькнул и исчез контур зыбкого коридора, как тогда, в Калине… – Ну вот, ничего страшного, – убеждала она Лёху, хоть тот сидел и молчал. – А теперь…

– А теперь?

– Теперь давай пробовать… э-э-э… ну, раз они заговоренные, значит, эти заговоры, или как их, тоже есть в Яниных файлах. Не держала же она их в голове! – возгласила Саня. – Слушай!.. Я вот вспомнила: она говорила, что заклинания – это голосовой пароль. И что в зеркалах есть распознающее устройство! Только оно в другом мире… или между мирами… Говорила она тебе что-нибудь такое?

– Наверно, – вздохнул Лёха. – Она много чего говорила… я мало слушал, всё равно ничего не понимал. Мы с ней в лагере познакомились, я там тренером был, а она слабенькая, физподготовка на нуле… Вот и продолжал с ней немного заниматься… денег не брал…

«Не отвлекайся», – хотела сказать Саня. Но не сказала, а прокашлялась и продолжила чуть потише:

– А любой голосовой пароль можно представить в виде кода. Или формулы. Формулы для… стоп!

Она вдруг вспомнила.

– Формула!.. Формула раззеркаливания! Это оно, сто пудов оно! – Саня быстро открыла ноут.

– Что – оно?

– Файл «FZ». Формула Зет. Это то, чем заговорены зеркала, – уверенно говорила Саня, открывая файл в «Блокноте». Внутри ёрзал холодок, приятный и жутковатый. – Вот! – торжественно показала она кучу кракозябров.

– И что?

– Ну… будем пробовать. Для начала… – Саня отыскала среди кракозябров что-то, смахивающее на формулы, и попыталась читать вслух. Звучало жутко, но она не сдавалась. – Не работает. А если…

Да уж. Чего только они не пробовали: и запускать читалку Виндовс (ее не получалось слушать без ржача), и показывать зеркалу открытый FZ.mrrr, и пробивать его строчки как команды в Run…

– Тебе не кажется, – говорила Саня, лежа на полу (той самой тахты она старалась избегать), – тебе не кажется, что мы как мумба-юмба, которым попал в руки ноут и они трясут им, чтобы понять, ну… как вызвать гром и молнию?

– Мне много чего кажется, – заметил Лёха. – Но я молчу.

– Вот и молчи, – огрызнулась Саня и тут же продолжила вдвое мягче: – У нас нет системы. Понимаешь, Лёх? – си-сте-мы. Мы как слепые котята.

– Породы мумба-юмба…

– Давай-давай, поумничай!.. Ну так же нельзя, – скулила Саня, подхватившись и бесцельно тыкая в тачскрин. Тот показал «Пуск», потом Проводник, контекстное меню, «Открыть с помощью…»

– Когда я умничаю, это никому не нра… – начал было Лёха и осекся, глядя на Саню. – Что такое?

– Какие же мы идиоты, – медленно протянула она. – Лёш. Какие же мы…

– Ну, за остальных не ручаюсь, а я так точно…

– Какие же мы клинические… Яна была кто? – уставилась на него Саня.

– Как кто? Девочка… ну, математик…

– Она была прогер! И хакер, судя по всему. Имела дело с программами. Ваяла свои. И всё, что у нее есть, работало в ее программах!!! – орала Саня, выпучив глаза. – Вот задурили, блин, голову своими заклинаниями!..

– Ты чё орешь…

– И этих программ у нас нет! Они стояли тут, на ее винте… и их нет! Одни огрызки!..

– Погоди, – Лёха подался вперед. – Я ведь тоже в твоей школе учился, хоть и сто лет назад… и помню, что дистрибутив можно восстановить по системным файлам. Вас тоже должны были учить такому…

– Должны. И учили. Думаешь, я всё помню? – плаксиво жаловалась Саня. – Так, ладно, полезли в сеть. Гугл в помощь…

Следующие три часа прошли совсем не так, как предыдущие. Незаметно стемнело; Саня с Лёхой почти не говорили – кипела работа, ясная и конкретная, хоть и почти безнадежная. Не найдись хотя бы один файл – и всё коту под хвост. Саня нарыла в сети и нужные утилиты (они, правда, не запускались, и пришлось ваять с нуля инсталлятор на С++), и очень-очень, ну прям очень подробные инструкции, и всё было почти понятно, а где мешало это «почти» – там всё складывалось само собой, как подарок. Удача улыбнется нам, повторяла Саня вчерашние слова Сударыни (мысленно, разумеется, и то – делая вид, что их думает кто-то совсем другой).

Азартное ощущение верно выбранного пути приглушило и голод, и всю дуристику, наросшую на общении с Лёхой. То было лишнее, совсем лишнее, думал кто-то в Сане (ее-то мозг был занят делом); а вот это – главное. Главное – когда люди вместе делают что-то хорошее, и делают это хорошо…

* * *

– Ну-с?

Они с Лёхой переглянулись. Ладони вспотели.

– Запускай, чего ты, – хрипло сказал тот. И сам клацнул Enter.

– Я хотела! – обиженно взвыла Саня, уставившись в экран.

Могло быть всё что угодно. Прога запросто могла не запуститься, подвиснуть, лагать, вылетать, заглючить, быть несовместимой с разрядностью, с конфигурацией, с версией Виндовс, с чем хочешь… Могла, наконец, просто «не ездить», и всё, – по причинам, неведомым никому из смертных. Могла даже работать как лялечка – и при этом оказаться совершенно бесполезной. На Янином ноуте стояло шесть неизвестных науке программ (Саня вычитала в логе), и они с Лёхой выбрали ту, которая показалась самой подходящей, – Mirror Browser, – но ведь они могли промахнуться… «Ничего, – думала Саня, закусив губу, – тогда восстановим все шесть. Если надо. Если не будет другого вы…»

На экране появилась черная табличка – Please wait… – и вертлявый кружочек.

Саня с Лёхой не дышали. Было похоже на всякие боевики, когда идет обратный отсчет: 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1…

– Зависл… – булькнул Лёха, и в ту же секунду открылось черное окно: экран, как в медиаплеере, и на нем табличка с восклицательным знаком.

– Просит доступ к веб-камере, – поняла Саня и нажала Ок. Снова появился вертлявый кружочек…

Active mirrors not found – наконец выдала прога.

– Это что значит? – нахмурился Лёха.

– Активных зеркал ей надо…

– Зеркал чего?

– А вдруг просто зеркал? – холодея, спросила Саня. – А? А ну давай! – И поставила ноут на стул, развернув его камерой к зеркалу.

Камера мигнула. Connected successfully! – возгласила программа. В верхнем левом углу загорелся зеленый значок.

Саня с Лёхой переглянулись. Казалось, что воздух в комнате сейчас заискрит.

– Работает вроде, – неуверенно сказал Лёха и прокашлялся.

– И что дальше? – спросила Саня.

– Не знаю… Ну… Это такой браузер, да? Вот адресная строка, всё как надо…

– А если… – Саня сделала страшные глаза. Ей и правда стало страшно. – А если… если тут пробить вот те ссылки? Даркнетовские?

– Давай, – кивнул Лёха. Саня добыла первую же из списка, вставила в адресную строку, клацнула Enter…

Мигнул вертлявый кружочек – и программа показала какой-то коридор, уставленный зеркалами, точь-в-точь как на мониторах камер наблюдения.

– Йес-с! – крикнула Саня, захлопав в ладоши. – Заработало!.. Лёх! Да глянь же ты!

Лёха оцепенело пялился прямо перед собой.

– Лёх! Да ты чего? Плохо тебе?

– Смотри, – показал он.

Саня повернулась за его взглядом – и медленно сползла на пол.

Точно такой же коридор, как на экране, был теперь в зеркале. Оно больше не отражало комнату – оно само стало экраном.

– Ни… нифига ж се… – губы не слушались Саню, и та замолкла. Потом медленно подошла к зеркалу, поверхность которого мерцала, как настоящий экран с низкой разрядностью. Заглянула туда, приблизив нос к самому стеклу, которое больше не было стеклом…

За ним тянулся коридор, переходивший метрах в десяти в развилку. Белый, стерильный на вид, как в офисе, только вместо дверей блестели зеркала.

Жуткая мысль сверлила Санин мозг. Подняв руку, Саня медленно поднесла ее к мерцающей поверхности…

И отскочила с визгом: из соседнего зеркала вышел, как из обыкновенной двери, какой-то дядька, завернул за угол коридора и исчез.

– Как думаешь… им оттуда нас видно? – спросил Лёха то, что стучало в голове у Сани.

– Н-н-не знаю… Слушай! – она нагнулась над ноутом. – А давай другую ссылку пробьем!

Лёха сидел не шевелясь и смотрел, как она клацает.

– Вот… а ну-ка…

Зеркало мигнуло и показало совсем другую картинку: какой-то зал с креслами и столами. В зале были люди, и Саня спряталась за шкаф, высунув оттуда полголовы с любопытным глазом.

– Они все манекены, – хрипло сказал Лёха.

– Зомбиленд. Я не удивлена, – так же хрипло заметила Саня и быстро прикрыла рот рукой. – Они нас слышат?

Лёха пожал плечами, и Саня снова наклонилась над ноутом.

– Пробиваем дальше? – спросила она; Лёха еще раз пожал плечами, и в зеркале вместо зала появился коридор с зеркалами, такой же, как и перед этим.

– Опять первая ссылка? – поднял брови Лёха.

– Нет, третья. Я иду по списку. Тут их… щас скажу… триста сорок семь. Неплохая такая подборочка закладок…

Она пробила еще две ссылки. Первая оказалась безлюдным кабинетом с мониторами и зеркалами, вторая – опять таким же коридором.

– Так. Перерыв. Я по делам и вернусь, – заявила Саня. – Ну, ты понял, – и вышла из комнаты. Лёха тоскливо глядел ей вслед.

«Надо было… надо было… что надо было? – стучало в голове. – Выключить надо было? Да ну, что бы изменилось…»

Из комнаты донесся какой-то шум. Саня дернулась – нервы были на пределе – и только успела отругать себя («что ж ты как кошка шуганая»), как услышала хриплый Лёхин голос.

Лёха матерился.

Она кинулась к комнате, натягивая юбку на скаку. «Санюх, уходи-и-и!» – крикнул Лёхин голос за стеной, но она всё равно сунулась туда – и увидела, как двое втаскивают Лёху прямо в зеркало, как в обыкновенную дверь, и уводят его по зазеркальному коридору, а третий что-то кладет на кровать и прыгает в то же зеркало.

Это «что-то» было круглой железной штукой. Саня никогда не видела таких… но одного взгляда хватило, чтобы всё понять.

7, 6, 5, 4, 3…

Она заметалась и, не соображая, что делает, кинулась головой туда же, ожидая рвущего удара, – но вместо того просто споткнулась и упала на пол, на твердый осязаемый пол невозможного коридора…

Сзади ухнуло, врезав по ушам, – и тут же затихло, будто выключили звук.

– LEVEL B -

Веселиться – так веселиться,

Только как же могло случиться,

«Что одна я из них жива?

Анна Ахматова. «Поэма без героя»

Глава 11, в которой снова ничего не понятно

Саня лежала, будто прилипла к полу. Долго лежала.

Потом рискнула оглянуться.

За спиной было обыкновенное зеркало. Оно просто отражало коридор, и всё. Саня медленно коснулась его пальцем…

Стекло. Непроницаемое, холодное, как и должно быть. Теперь уже просто стекло…

Она развернулась. Перед ней был коридор. Длинный. Белый. С виду тоже обыкновенный. Если не считать того, что зазеркальный.

Они утащили туда Лёху, думала Саня. Потому что я опять стормозила сделать как надо. Уже второй по моей вине, скулила она про себя, никак не решаясь сдвинуться с места…

* * *

Что-то было не так в том зеркале.

Саня стояла к нему спиной. Неправильно стояла, с зеркалом-то явно были проблемы, она только не успела понять какие, потому что… просто не успела, и всё.

И сейчас надо повернуться к нему лицом. Повернуться и посмотреть.

Суставы будто заржавели, но Саня всё равно повернулась, хоть и не сразу. И смотрела на всякий случай себе под ноги, хоть уже всё увидела и поняла.

Ног не было.

То есть они были – у Сани. У этой, ну, которая она сама.

А у той, зазеркальной, не было.

Она медленно подняла взгляд.

Собственно, и зазеркальной Сани тоже не было. Коридор был, другие зеркала были, а ее не было.

Она стала призраком.

Еще сколько-то там минут (есть ли тут минуты, секунды и вообще время?) Саня всматривалась туда, где по всем правилам должна отражаться она. Это было жутко до кислоты во рту – не видеть себя в зеркале: сразу казалось, что никакой тебя нет, и приходилось смотреть на свою грудь, руки, ноги, трогать их и убеждаться, что вроде бы они есть. По крайней мере они. Ну, и голова тоже, и нос, и кудри, если верить осязанию.

Странно, но в себе Саня не ощущала этой пустоты. Внутри всё было так, будто ничего не изменилось. Кроме кислоты во рту и колкого озноба где-то под ребрами, вполне телесного и совсем даже не призрачного. Интересно, как призраки чувствуют, что они уже призраки? Когда человек понимает, что он уже не человек? Когда не может посмотреть на себя со стороны? Или он и этого не видит? Но Саня же видит, что она себя не видит…

Торчать перед пустым зеркалом было бессмысленно. Что-то нужно было делать. Как минимум, куда-то пойти. Вариант был только один, и Саня пошла прямо по коридору, замирая у всех зеркал.

Сделав тринадцать с половиной шагов, она остановилась на развилке. Направо или налево? И там и там был совершенно одинаковый коридор с одинаковыми зеркалами, но слева ей почему-то показалось занятнее, и она повернула туда.

* * *

Коридор был белый до противности, и казалось, что он пахнет хлоркой, как всякие суровые стерильные места – больницы, офисы или, там, Государственные Центры Управления Чем Попало, где Сане иногда приходилось бывать, как и всем смертным. Она раньше думала, что людей там дезинфицируют вместе с коридорами, и боялась, что и к ней тоже пристанет вахтер с едкой пшикалкой…

Хотя этот коридор на самом деле не пах абсолютно ничем.

И никаких вахтеров тут не было. И никаких пшикалок, и никаких офисных дядек, снующих с бумагами туда-сюда, и никакой суеты. И никакой Сани тоже. И вообще ничего не было в этом коридоре – совсем ничего, кроме зеркал.

Они располагались друг напротив друга, бесконечно отражаясь одно в другом. Получались фантомные туннели-рекурсии (без всякой Сани, да). Коридор казался бесконечным, и Саня всё не могла понять, что к чему, пока не застыла на полушаге, едва не налетев на стекло.

Угу. Тупик. В виде большого, во всю стену, зеркала, удвоившего пустой коридор.

И снова Саня стояла перед пустотой, не зная, что делать. Этого «что делать» будто и не было вовсе, как и самой Сани в зеркале. Было только бесконечно отраженное ничего, в котором делай, не делай – всё едино…

Мелькнуло: «Я схожу с ума». Саня зажмурилась.

Так было еще хуже: пустота разом схавала ее, заглотила лиловым ртом, и теперь уж точно никакой Сани не было. Резко, будто веками можно продрать пустоту, она распахнула глаза…

…и едва успела отпрыгнуть: прямо на нее мчался дядька. Пиджачный, офисный, вполне обыкновенный, если не считать того, что манекен и из зеркала. Он снес бы ее, распылил на атомы, если бы не какой-то первобытный кенгуриный рефлекс, оттолкнувший Санины ноги от пола. Она хватала воздух ртом, а двое дядек, настоящий и зазеркальный, разлетались в разные стороны, пока не юркнули за повороты.

Саня еще какое-то время сидела на полу, переваривая, что чернота летевшего дядьки не смяла ее, не распылила на атомы, пронесло, всё хорошо. Потом встала и, шатаясь, заглянула за поворот. Конечно, там никого не было.

Странно: почему он ее не видел? Может, Саня и правда стала пустотой? Или программой, как Яна?..

Из-за угла донеслись обрывки разговора. Саня резко обернулась. Голоса приближались, говоря о себестоимости и растаможке, и она заметалась; бежать было некуда, разве что в зеркала… но нет, это страшнее любых голосов, – и она просто распласталась по стене, снова зажмурившись, чтобы стать ничем.

Голоса ввинчивались в пустоту, которой сделалась Саня, и она поняла, что сейчас умрет. Вот просто умрет от этих невидимок, рвущих ее мозг безналом и козырными вариантами, если не откроет глаза и не вернется обратно в зрительный мир.

Она открыла их – прямо навстречу голосам, которые как раз выплыли из-за угла, став такими же манекенными дядьками, – и в ужасе смотрела, как они приближаются, говоря о своих тарифах, размахивая руками и не глядя на нее. В руках у них были какие-то гаджеты, вроде как телефоны. Они шли, не сбавляя скорости, будто никакой Сани тут не было, и протопали мимо нее, выясняя про выплаты, пока не столкнулись лоб-в-лоб с зазеркальными двойниками и не схлопнулись с ними в ничто.

Сердце колотилось в ушах, как рифф Rammstein. Саня отлипла от стены и сделала два бессмысленных шага к зеркалу. И опять застыла. Не потому на этот раз, что опять кто-то напугал ее (никого не было), а потому что вдруг поняла.

Она не отражалась в зеркале. А те отражались. Потому что они призраки, а она нет. Здесь, в зазеркалье, всё наоборот, догадалась Саня: зеркала отражают призраков и не хотят отражать нормальных людей. Это же зазеркалье, всё сходится.

Значит, она осталась собой. Осталась Саней, кудрявой девчонкой с бункера № 666, которая когда-то была мальчик, но не в этом дело. Она осталась настоящей. Живой. И, похоже, призраки ее не видят. Как она не видит своего отражения, так они не видят ее настоящую.

Но нужно проверить. Место бойкое, думала Саня, дождусь кого-нибудь еще. И тогда…

Ждать пришлось недолго: очень скоро тот же дядька вынырнул из зеркала, как из вертикальной ванны, и понесся навстречу своему двойнику, чтобы врезаться в него и взаимно исчезнуть. У Сани в ушах опять грохотал Rammstein, но она пересилила себя, и вышла навстречу дядьке, и даже хотела сказать «эй», но сдержалась – вдруг голос всё-таки слышно?.. Дядька снова чуть не сбил ее с ног, и Саня скорчила ему вдогонку монстрячью харю с ушками. У, манекенище!.. Интересно, это тот же самый или они тут просто все одинаковые, как отражения?

Один случай – совпадение, два – гипотеза, три – закон, учил ее Пол-Иваныч, но она решила провести решающий эксперимент. Коридор пустовал недолго: из бокового зеркала вдруг вывалилась целая компания дядек, очень похожих на тех, которые маршировали с факелами. Многие были в родовых татухах, лиловевших из-под рукавов. Они явно чувствовали себя неуверенно и пялились в гаджеты, такие же, как у их предшественников. Саня осмелела и водила рукой у них перед глазами, и даже хотела дернуть одного за помидорный нос, но не дернула: всё-таки их было много.

Работает, думала она, когда дядьки утонули в очередном зеркале. Работает-таки. Я невидимка.

Черт. Но ведь это всё меняет.

Rammstein продолжал грохотать у нее в ушах, но уже гнал по телу не лед, а огонь. «Я невидимый разведчик, – думала Саня, азартно набычив голову. – В самом-самом их логове, и меня никто не увидит и не поймает. Если буду осторожна, конечно (а я буду, ого-го как буду).

Только для начала нужно решиться кое на что. Иначе я буду разведчик в трех коридорах. Спокойно; если это и убивает – так мне и надо; а если нет, то… то… – изо всех сил думала она, приближая поднятую ногу к зеркалу, – …то тогда… – (нога окунулась в ничто, и Саня зажмурилась) – …тогда… мамочки-и!.. то тогда я обязательно отыщу Лёху!» – ликующе додумала она, открыв глаза.

Вокруг тянулся точно такой же коридор. Проход сквозь зеркало никак не ощутился Саней, ну вот совсем никак, хоть она и прислушивалась всем телом – когда же начнется Это. Она снова окунула ногу в зеркало, заставив себя не жмуриться, и даже не поняла, когда ее глаза пересекли зеркальную гладь, потому что картинка с той стороны была точно такой, как в отражении, – с фантомным туннелем и без Сани. Я просто перехожу из одного параллельного коридора в другой, поняла Саня, когда прошла пять или шесть зеркал. Интересно, сколько их тут? Бесконечность?..

Она пересекла еще несколько. Нет, так дело не пойдет. Нужно не так, а вот как, догадалась Саня и свернула налево. Ну-ка, ну-ка, холодела она, подходя к торцевому зеркалу…

…и чуть не вскрикнула от неожиданности. Картинка как-то разом, вмиг, как в слайд-шоу, сменилась совсем другой: теперь Саня уже была в комнате или, скорее, в небольшом зале, уставленном столами с ноутами. За каждым из них сидело по манекену. Всё выглядело как совершенно обычный зал обычного скучного офиса, если бы не зеркала, стоящие за спинами у манекенов. Mirror Browser, поняла она. Выходит, это не Янина прога?..

Так, выметайся отсюда подобру-поздорову, шикнула себе Саня и сделала шаг назад. Опять коридор… ага… Кажется, она поняла, как путешествовать в этом офисном аду. Теперь другое торцевое… ну-ка, ну-ка…

Теперь Саня попала в какой-то кабинет. Там сидели двое – злой и еще злее (она чуть язык не проглотила… всё-таки нелегко привыкнуть к тому, что ты невидимка), оба манекены, разумеется, – и о чем-то спорили. О чем – Саня не поняла, потому что они общались ядреным матом, а это такой язык, который ты понимаешь, только если сам в теме. Она в теме не была и выскочила оттуда, как с мусорки, и долго еще морщилась, хоть и слышала каждый день все эти слова чаще любых других.

Саня заглянула еще в дюжину торцевых зеркал. Все они вели в разные места: в залы, в кабинеты, в каморки, в склады непонятных ящиков и тюков. Один из них был даже самым настоящим арсеналом оружия, как догадалась Саня, изучив надписи и значки. Дважды она чуть не налетела на пиджачных дядек, таких же как первый (или это и был первый, раскопированный по коридорам?).

У нее уже сильно кружилась голова. Ощущения пространства, направления, лева-права размылись настолько, что Сане казалось, будто и она уже тут не одна, а их много, зазеркальных Сань, которые бродят одновременно по этим туннелям, хоть и не видят в них друг друга. Нужно было как-то найти Лёху. «Лёха, Лёха», – повторяла Саня, будто он мог отозваться, как Сударыня. Почему ее здесь нет? Она ведь явно не из… не из евклидова мира, а из какого-то, похожего на этот. Саня думала эти и другие невозможные вещи без удивления, потому что, если им еще и удивляться, вообще нервов никаких не хватит…

Поэтому, наверно, она почти не удивилась тому, что произошло в одном из коридоров.

Навстречу ей шагал очередной дядька, только не в пиджаке, а в футболке Be Eco. Саня скорчила ему рожу – такую же, как и всем, та уже сама корчилась у нее, непроизвольно, – и шла себе дальше, глядя под ноги. Но что-то было не так.

Она уловила это вначале не умом, а чем-то другим – шкурой, наверно, – и, когда дядька уже поравнялся с Саней, шкуру вдруг продрал озноб.

Во-первых, этот не был манекеном. Он не отражался ни в одном зеркале, да и не в них было дело – Саня видела манекенов за сто шагов без всяких зеркал.

Во-вторых, где-то она уже его встречала. Где-то вбились ей в память эти черные глаза, которые должны были почему-то смотреть на нее сверху вниз – так она помнила, так ей казалось. На пиджачных дядек из госцентров это было точно не похоже. Где же она его могла видеть?..

В-третьих… он ей ответил! Вдруг скорчил Сане рожу, такую же монстрячью, как оригинал, еще и руки вскинул – напугаю, мол.

И замедлил шаг.

Саня поняла, что ее увидели, когда пугаться уже было поздно.

– Hi, – сказал черноглазый.

Она всё-таки испугалась. Но не сильно.

– Хай, – отозвались губы, не желая озвучивать английскую фонетику.

Незнакомец улыбнулся.

– Я плёхо говорьить тьвой языке, – сказал он с акцентом. – Но ми это исправльять. Тут плёхо говорьить, харашё мольчить, поэтому надо мой девайс. – Он достал из кармана две штуковины, похожие на блютуз-гарнитуры, и приспособил одну себе на ухо, а другую вручил ей: – Ты дьелай так.

Саня, не дыша, надела штуковину на ухо.

– Ну, будем знакомы, – сказал незнакомец вдруг без малейшего акцента и протянул руку. – Позвольте представиться: Никола Тесла.

Глава 12, которая сделана из неожиданных встреч

Он сказал это, не раскрывая губ. Те просто чуть-чуть шевелились, и всё.

Может, Саня не удивилась потому, что давно запуталась, чему ей удивляться. Но всё равно вышло некрасиво: его рука повисла, а Саня вместо того, чтобы пожать, взяла и ляпнула, тормоз она эдакий:

– Тесла?.. Вы разве не умерли?

Великий изобретатель расхохотался с закрытым ртом. У него это получилось почти как у Сударыни: жутковато, но совсем не зло.

– Для многих я действительно умер, но на самом деле, как бы так выразиться, не вполне… Не говорите, юная леди. Думайте, просто думайте, и я пойму вас. Иначе нас могут обнаружить.

Ну какой же я тормоз, заскулила Саня и поспешно сунула руку ему в ладонь. Тот, вместо того чтобы пожать, вдруг припал к ней молниеносно, как коршун, и коснулся губами – Саня даже отдернуть не успела.

– Не бойтесь меня. Позвольте полюбопытствовать: вы, вероятно, та самая мисс Элексэндра?

– Можно просто Саня, – кивнула Саня.

– Санья?..

– Саня. Правильно «Саня».

– Я и говорю: Са-нья… Наслышан, более чем наслышан о вас от нашей общей знакомой…

– Сударыня? – осенило Саню. – Это она вас… она вам показала, да? Ну, Янины фа… Ой, так вы же давно…

– Умер? – хитро продолжил Тесла. – Поверьте, это ничуть не помешало мне не только освоить цифровые технологии, но и создать многие из них. Например, такой миелофон. Название, кстати, я позаимствовал из одной вашей детской книги… Пока что секретная разработка. Илон обещал анонс через три года, но он любит обещать…

– Эта фигня читает мысли? – спросила (или, точнее, подумала) Саня то, что и так было ясно.

– Да, фигня читает мысли, – очень серьезно ответил Тесла. – Точнее, нашу внутреннюю речь. Но это вовсе не удивительно в сравнении с тем, где мы сейчас. Или с существованием старой леди, которую вы, видимо, знаете лучше меня. Пока она – то единственное, что мне не удалось вписать ни в какие рамки…

– А остальное удалось? – спросила (ну, подумала) Саня. – Вот это вот всё, – она повела рукой.

– Оу… Чертовски жаль, что я не могу предложить вам присесть, мисс Санья. Мы расположились бы с комфортом и всё обсудили бы… Впрочем, здесь не слишком грязно, можно и на полу…

– Некогда располагаться! – вдруг крикнула Саня. (Хорошо, что не вслух.) – Нам Лёху надо искать! Это мой друг, его свинтили эти… ну… вы знаете, где он?

– К сожалению, нет, не знаю. Ваш друг в лапах эсэйчеров? Скверно. Возможно… хотя не стоит об этом…

– Что – не стоит? Что – возможно?!

– Э-э-э… возможно, его повели к инвертору. И тогда это совсем, совсем скверно. Но я всё еще не знаю, где он расположен.

– А как узнать? И что это за… конвертер такой? И кто такие эти эйчеры?

– Давайте по порядку, – нахмурился Тесла. – Вопрос первый: как узнать, где инвертор? Ответ: с помощью такого навигатора, – он достал из кармана гаджет, как у пиджачных манекенов. – Он показывает структуру зазеркальной части даркнета и место, где мы находимся. В данный момент мы в домене 5317-альфа. Доменов всего три: альфа, бета, гамма, – он показал на два других коридора, отходивших в стороны. – Каждый из них, как видите, бесконечно дублирован. Вот как это выглядит, – он включил навигатор, что-то нажал на нем, и тот показал трехлопастный винт. План трех коридоров, поняла Саня…

– И где тут Лёха? – спросила она.

– Кхм… Боюсь, что на этот вопрос не смогу ответить ни я, ни навигатор. К сожалению, это пользовательская версия, а она не показывает жизненно важных объектов, в том числе инвертор, не говоря о Тихом доме… Эсэйчер, у которого я… э-э-э… позаимствовал эту штуковину, оказался обычным юзером. Нам нужен навигатор с правами админа, желательно высшего уровня…

Саня хотела что-нибудь спросить, но тот продолжил:

– Вопрос второй: что такое инвертор? Это, увы, крайне отвратительное и… кхм, мерзопакостное устройство для превращения людей в антилюдей. Последних мы здесь преимущественно и наблюдаем. Люди – обычные люди, вроде нас с вами – в даркнете видны только друг другу. Их здесь тоже хватает – в основном среди высших эсэйчеров, на глубинных уровнях. Темной Жанне удалось взломать некоторые из них. Ее коды у меня – старая леди передала их мне, – и теперь нам нужно только найти шлюзы, а для этого, как я уже говорил, требуется навигатор с правами админа…

– Кто такие эсэйчеры? – спросила Саня. Про Темную Жанну и антилюдей она поняла, и это было слишком.

– SH – сокращенно от Silent Home. Я давно наблюдаю за ними. Не было еще на Земле проекта более секретного, чем Тихий дом, – не считая, конечно, моего существования, – но от меня трудно что-либо удержать в тайне… Хотя, откровенно говоря, хвалиться мне нечем. Вплоть до вчерашнего дня я и близко не представлял себе, чем они занимаются, да и сейчас многое кажется мне чьей-то безумной фантазией, в том числе и то, где мы находимся. Темная Жанна опередила меня на сто шагов, и если бы не она…

– Есть идея, – быстро сказала Саня. (Почему-то обо всём об этом совершенно невозможно было говорить.) – Вы отжали у манеке… у античеловека навигатор, да? Теперь давайте искать админа! Отожмем у него, он и не поймет, что это за невидимки на него напали!

– Превосходный план, – серьезно кивнул Тесла. – Мы можем даже найти места, где гипотетически водятся такие админы. Правда, есть проблема. Точнее, целых три. Первая: нужно как-то отличить их от простых пользователей. Не будем же мы грабить всех подряд?.. Вторая: там могут быть люди. Обычные люди, имею в виду, не анти-. Более того, они-то и могут быть админами… И третья: наверняка есть устройства, позволяющие антилюдям видеть людей. Не наткнуться бы на них…

– Нужно рискнуть! – заявила Саня. – Иначе мы так и проторчим тут, в этой альфе или как ее…

– Строго говоря, мне нечего бояться, – совсем серьезно сказал Тесла. – Я-то, как вы выразились, давно умер; а вот вы…

– Идемте! – Саня схватила его за руку. – Болтаем тут… Болтать и по дороге можно. Куда идти?

– Не спешите же так! – волочился тот сзади, уткнувшись в навигатор. – Если нам, допустим… допустим, в главный офис банка… да-да, того самого, офшорного, так называемого панамского, я давно подозревал, что он где-то здесь… да погодите же!..

* * *

– А почему вы так красиво выражаетесь? – спросила Саня, ныряя в очередное зеркало. – Потому что жили сто лет назад?

Они побывали уже в нескольких местах, где могли ошиваться админы: в банке, в офисе факельного движения «ФАК», в одном арсенале, в другом, в третьем… Пока безрезультатно. Саня почти привыкла к тому, что их никто не видит, и перестала холодеть, если кто-нибудь из античеловеков смотрел сквозь нее. Она предложила обойти все торцевые зеркала, но Тесла сказал, что шлюзы к скрытым объектам находятся, скорей всего, в боковых. И в каких именно – без навигатора не понять.

– …Выражаюсь? – удивился он. – Выражаюсь-то я как все. Но думаю, видимо, до сих пор так, как привык в юности…

– Интересно, это со всеми такое? Всю жизнь думают как привыкли, хоть потом и говорят по-другому?

– Не задумывался об этом. Вероятно, вы правы…

– А как же тогда понять, что человек думает? Ну то есть без этого молокофона или как его… Или без него вообще никак?

Он был дико классный. (Тесла, конечно. И молокофон тоже.) Саня подозревала это, когда еще читала все удивительности о нем, нагроможденные в сети, и потом всматривалась в портрет, висящий у них в классе. Ей всегда казалось, что он вот-вот подмигнет: я всё про вас знаю, мол, но это совсем не страшно, ведь мы заодно.

Наверно, потому Саня и не удивлялась, что таскает за собой, как на буксире, легендарного гения и чудака, который то ли умер, то ли нет. Ведь если кто-то классный – ему не удивляешься, а просто кайфуешь от того, что он есть, и всё.

– Вы колдун? – спросила она то, что боялась спросить у Сударыни.

И ждала, что тот жутковато рассмеется, как они умеют. Но Тесла серьезно ответил:

– В какой-то степени да. Если правильно представлять себе, что такое колдовство.

– А что такое колдовство?

– Колдовство – это… скажем так: это воздействие на свою реальность извне, через другие реальности. Через цепочки связей между ними. А не изнутри, средствами собственной реальности, как привыкли все люди.

Здесь, в зазеркалье, эта беседа о колдовстве звучала… нет, не обыкновенно, тут вообще не могло быть ничего обыкновенного. Но хмыкать и закатывать глаза Сане совсем не хотелось.

– …Сейчас мы с вами как раз и путешествуем из реальности в реальность, – говорил Тесла, галантно пропуская Саню в очередное зеркало. – Или, иначе говоря, колдовство – это общение с миром как с компьютером. Как только мы выходим за пределы нашей реальности, грань между реальным и виртуальным стирается, и…

– Ну ничего себе! – восхитилась Саня, хоть уже и знала это всё. – То есть вы можете, как Гарри Поттер, взять волшебную палочку – или что там у вас – и…

– На самом деле я почти ничего не могу, – еще серьезней сказал тот. – Если представить себе нашу реальность в виде дома, то я в нем – начинающая домохозяйка, которая более-менее освоила азы домоводства и робко высовывает свой нос наружу.

– А все остальные люди тогда – как Муся Три Извилины, которая всё только в микроволновке греет, потому что плиту не умеет поджигать, боится, – хохотнула Саня. С ним было совсем легко говорить про такое, не то что с Сударыней.

– Гораздо хуже: все остальные люди – как двухлетние дети, для которых и микроволновка, и плита, и холодильник – это просто такие бесполезные громадины, на которые мама даром тратит время. Вместо того чтобы заняться делом – скажем, дать ребенку попрыгать на себе…

– А как может быть, что мир – это компьютер? – задала Саня следующий вопрос в лоб. – Начнем с того, что компьютер кто-то сделал…

– Ну, мир тоже кто-то сделал, – так же серьезно продолжил Тесла. – Точнее, продолжает непрерывно делать. Только не в нашем привычном понимании – внутри одной реальности, – а в квантовом. В совокупности всех возможных реальностей и условных точек пространства-времени.

– Вре-емени? – удивилась Саня.

– Конечно. Это для нас время необратимо, потому что мы лишены доступа к его настройкам. (Сразу вспомнилось, как с Лёхой шерстили Янины файлы. Лёха…) Теоретически, однако же, эти настройки есть, и, более того, они позволяют редактировать любой произвольно выбранный отрезок времени.

«Времени… времени…» – отзванивал белый коридор; «…емени… …мени… …ни…» – повторяли зеркала. Чем дальше, тем тише и прозрачней. То есть нет, конечно: ведь Тесла не говорил, а только думал. Или?..

– …Можно сравнить с аудиофайлом: есть ребенок, которому мама ставит песню, и тот может либо слушать, либо не слушать ее, третьего не дано; и есть звукорежиссер, который может открыть файл с песней, скажем, в Adobe Audition и отредактировать любой ее фрагмент. С тем только отличием, что дальнейшая часть песни может остаться нетронутой, а любые изменения во времени меняют и всё, что будет дальше…

– Нити судьбы, – глубокомысленно кивнула Саня.

Она изо всех сил вслушивалась в то, что он говорил. И чем дальше, тем сильней ей казалось, что в каком-нибудь зеркале вот-вот мелькнет и снова исчезнет Лёхина спина. Саня вытягивала шею, заглядывая то в один, то в другой фантомный туннель, и потом испуганно оборачивалась на Теслу и сверлила взглядом его черный чубчик и нос с горбинкой. «Он же умер старым. Почему он снова вот такой?..»

– …Примерно этого и добиваются эсэйчеры. Им удалось соединить обычный компьютер с огромным компьютером, в котором мы живем, – с миром. Я давно знаю о попытках построить суперкомпьютер, который мог бы редактировать мир и судьбы людей так, как мы редактируем тексты и фотографии. И, признаться, никогда не верил в эту затею, да и сейчас не верю, хоть и нахожусь здесь… Старая леди – черт возьми, не хотел бы я с ней встретиться в полночь – настоятельно убеждала меня в его существовании.

Даже Тесла ее боится, думала Саня. Даже он. А я?

– …Такой суперкомпьютер, если его построить, будет самой чудовищной угрозой, перед которой когда-либо стояло человечество. Он будет абсолютным его тупиком. И единственная надежда, которая нам останется, – возможность сделать бэкап. Перезаписать прошлое, вернуть исходные настройки… Которая, опять же, теоретически может быть заблокирована админами суперкомпьютера. («Вот Яна бы всё разблокировала…») Его кодовое название – Тихий дом. Признаться, я узнал об этом проекте совершенно случайно. Забавно, что, несмотря на секретность, легенды о нем расползлись по сети и продолжают расползаться, чему в немалой степени способствуют, видимо, сами эсэйчеры. Собственно, я здесь именно для того, чтобы всё-таки разыскать Тихий дом и выяснить, что же там происходит…

Казалось, его голос куда-то уплывал от нее… хотя вот же он, Тесла. Идет рядом.

«Рассказать ему, что я на самом деле мальчик?» – думала Саня. И решила, что – нет, не рассказать. Во-первых, не поверит. Во-вторых, просто не надо, и всё. А в-третьих, уже и сама Саня не очень в это верила.

Блуждание по зеркалам сильно утомило ее, хоть с Теслой почему-то и было легче. Может, дело не в нем, а просто в том, что кто-то держал ее за руку, и тогда не казалось, что ты идешь по потолку. Сане иногда снились такие сны – где надо не упасть туда, вниз, который остался низом, хоть для тебя он уже и верх. Кто-то держал бы ее за руку в таких снах – и было бы не так жутко, наверно…

Огромный калейдоскоп, в который они попали, вертелся и вертелся вокруг них, внушая Сане, что никакой ее на самом деле нет. И только болтовня с Теслой, который-то уж точно был, поддерживала в ней зыбкое ощущение собственного существования. Прикольно, что именно Тесла, великий изобретатель, сошедший со своего портрета, оказался самым реальным из всего, что было вокруг Сани…

* * *

Потенциальные админы не попадались. Или попадались, но Тесла осторожничал, и Сане хотелось ныть вслух, хоть он и одергивал ее всё время. Она здорово переживала за Лёху, и в какой-то момент ее даже стало раздражать, что с ней церемонный Тесла, а не Лёха с его «чё».

К тому же у нее стали сильно болеть ноги. Зазеркалье, не зазеркалье, но они отшагали уже ого-го сколько, даже Тесла стал немного замедлять ход. Саня как была, так и осталась в домашних тапках, и они натерли ей ступни. Очень хотелось снять колготки, но это было бы чересчур, даже если попросить Теслу отвернуться. И вообще, Саня была не накрашена, и даже зеркальца у нее с собой не было… то есть блин, она же всё равно не отражается тут. Это просто пытка какая-то – видеть столько зеркал и ни в одном из них не видеть себя. Были серьезные основания предполагать, что у нее красный нос от долгой ходьбы, а щеки пошли пятнами, как от диатеза, не говоря о ресницах, которых без туши считай что и нет. Да и туалеты нигде не попадались… До встречи с Теслой, кстати, у Сани была абсолютно гопническая мысль решить все проблемы вообще без туалета, прямо в коридоре (так им и надо, манекенищам), но теперь…

И тут Саня замерла. Точнее, в ней что-то замерло и приказало замереть телу и мыслям. Она сделала Тесле «тс-с», и тот тоже замер.

Они только-только зашли в одну из бесчисленных офисных мышеловок, набитых манекенами в пиджаках и лаковых туфлях.

– Она не замешана в этом, – говорил один из них, стоя над душой у другого. – Чистая случайность, говорю. Все вопросы давно улажены…

Тесла поднял брови: «Что такое?»

– Это админ, – сказала Саня. – Сто пудов. Не уверена, что самый крутой, скорее среднего звена…

У нее вдруг сделались ватные ноги, и она изо всех сил старалась не висеть на Тесле, как на поручне.

– Вы полагаете? – с сомнением произнес он.

– Уверена. Щас… если он куда-то пойдет – давайте за ним, в коридорчике… Ну, я пугаю, хватаю за нос, вы руки держите, я обыскиваю… Гоп-стоп, – усмехнулась Саня.

– Да, видимо, придется… Но почему вы решили, что именно это админ?

– Да так, – сказала она. – Просто это мой папа.

Глава 13, в которой понятно всё, кроме главного

Они крались за ним по очередному коридору. Папа шел не спеша, то и дело заглядывая в свой навигатор, который, судя по всему, еще и показывал какие-то сообщения, как обычный телефон. Как назло, к Сане с Теслой присоседилась целая компания призраков, топавших вразвалочку, как менты. Никто не говорил ни слова, а Саня даже и ничего не думала – на всякий случай. Не вечно же они будут за ним, как роботы за антенной, надеялась она. Авось отстанут, и тогда…

Охота за собственным папой – занятие так себе. Вот не надо было позволять делать из тебя всякое фуфло, накручивалась Саня. Виноват, так отвечай. Это всего лишь навигатор, внушала она себе, отгоняя бетон прочь от горла. Ему это для зла, а им – чтобы найти Лёху. Лёха…

Почему-то колесики, которые нагнетали эмоции, гораздо охотней вертелись в сторону папы, чем в сторону Лёхи. Может потому, что папа был тут, перед ней… «С глаз долой – из сердца вон», – вспомнила Саня и крепко сжала руку Теслы. Тот не удивился и слегка сжал ее в ответ.

Вдруг папа остановился у бокового зеркала. Поднес навигатор к губам и что-то сказал – Саня не расслышала что. Из зеркала тут же исчез фантомный коридор и нарисовался другой, темный, ведущий не в бесконечность, а к какому-то выходу (его было плохо видно в темноте).

Тесла вдруг сжал Санину руку сильно-сильно.

– Шлюз, – сказал он. – Вы были правы. Скорей!

Папа нырнул туда, другие призраки – за ним; между двумя последними, не дыша, затесалась Саня, втягивая живот, чтобы стать плоской. Рядом изогнулся Тесла, повторяя Санины движения.

«Сейчас заверещит: вэу, вэу…» – думала Саня. Ей приходилось просачиваться сквозь турникет метро за чьей-нибудь широкой попой, и тогда не было и вполовину жутко так, как сейчас…

Неизвестно, чем они рисковали, но внедрение в шлюз прошло без осложнений. Никаких «вэу», никаких турникетов – просто зеркало, впустив их, стало обычным зеркалом, отразив коридор с папой и призраками, как ему и положено (Саня специально оглянулась, чтобы проверить).

Здесь было темно, как в подвале. Глаза, привыкшие к стерильной белизне верхнего уровня, будто окунулись в лиловый кисель, в котором плыли чернильные фигуры. Тесла чуть придержал Саню, чтобы та пропустила всех вперед и не путалась под ногами. Всё-таки хорошо быть невидимкой, думала она…

Вдруг вспыхнул яркий свет.

Саня зажмурилась и не сразу увидела тонкие красные лучи, прочертившие коридор, как лазерные указки. От них не было больно, они вообще не чувствовались кожей, но Тесла почему-то изо всех сил старался увернуться от них и вытолкнуть прочь Саню…

– Назад! – крикнул он. Ничего не понимая, Саня попыталась отбежать к зеркалу… но не тут-то было. Призраки, мгновенно сгруппировавшись, похватали их под руки: двое – Саню и двое – Теслу.

Похоже, они пришли сюда специально для этого. И, похоже, видели их теперь так же хорошо, как и друг друга…

– Здравствуй, дочь, – повернулся к ней папа. – А я ждал тебя.

* * *

Вокруг был высокий, резко освещенный зал без ноутов, столов и какой-либо обстановки. На стене громоздился прямоугольник черной ткани, прикрывавшей нечто – видимо, зеркало, только огромное, в три человеческих роста. Под ткань уходило что-то вроде дорожки-эскалатора, к которой крепилась железная рама с цепями. Вся конструкция выглядела бессмысленно и почему-то изнуряюще страшно. Любые цепи так выглядят, думала Саня, стараясь отвернуться от конвоиров, кисло вонявших гастритом, даром что призраки…

– Как ты это сделал? – спросила она. – Как ты меня… нас нашел?

Странно, но Саня чувствовала даже что-то вроде гордости за папу, который сейчас был, по всей видимости, ее врагом.

– Легко, – сказал тот. – Ты так громко болтала со своим приятелем, что… Вас засекли почти сразу, и я еле добился, чтобы дело передали в мои руки. Почему из-за тебя столько проблем, а? Какого лешего ты сюда залезла?

– А чего это вы тут устроили? – вызывающе спросила Саня. – Думали, прокатит, да, никто не докопается? А со мной, между прочим, не просто приятель. Это, чтоб вы знали, сам…

– Самый обыкновенный хакер, – перебил ее Тесла. – Вы отвратительно соблюдаете секретность, джентльмены. Утечка на утечке. Вся сеть судачит о Тихом доме, а в вашу святая святых, как видите, без труда проникает ребенок, не говоря уж обо мне…

По-английски шпарит, вдруг поняла Саня. И одновременно думает, поэтому я так хорошо всё понимаю. Неплохая фича для изучения языков, однако…

Папа, похоже, его не слушал. Появились какие-то люди, и он что-то обсуждал с ними, кого-то в чем-то убеждал – или даже просил, умолял, показывая на Саню; доставал навигатор и совал его призракам, тыкая туда пальцем, а одного обнял за плечи, как дружбана (тот терпел ровно полминуты).

Саню по-прежнему держали. Ощущение, что все они попали в какой-то спектакль с папиным участием, постепенно проходило, и вместо него по нервам растекался зябкий туман. Как в поликлинике, когда ничего еще не происходит и ты просто смотришь на пробирки, на бормашину, на вот это вот всё, а на тебя никто не обращает внимания и о тебе говорят в третьем лице – как о вещи, в которой нужно проделать такую-то дыру или отрезать от нее какой-то там кусочек, и всё ради здоровья, потому что так лучше, так надо…

Папа всё бухтел с призраками, а у Сани затекли руки, и она попробовала вывернуться:

– Чего вцепились? Всё равно ведь не убегу…

Может, глухие, подумала она (манекены не шелохнулись). Хотя не похоже.

Туман холодил ей нервы. Казалось, он втекал в нее прямо из штуковины с цепями, которая всё сильней не нравилась Сане, но не смотреть на нее она не могла. Штуковина как-то слишком сильно выделялась из всего, что тут было; она выглядела в этом стерильном цифровом мире как топор в магазине ноутбуков, как какой-нибудь ржавый крюк в салоне Apple… Саня хотела спросить Теслу, что это может быть, – и не спросила. Он же просил ее не трещать как сорока, а она… Опять всё из-за нее. Всё из-за нее… Кто с ней свяжется, того ждет лажа. Саня-лажаня…

В зале пошла какая-то движуха. Саня глянула туда: вон папа, выясняет что-то, вон Тесла – в том же месте и в той же позе, вот еще новые дядьки; а вот…

– Лёш! – подпрыгнула она (пальцы конвоиров больно впились в руку). Тот повернул голову. – Эй! Эге-гей! Ты живой? – кричала она. – Тут мой папа! Па-ап!.. Долго еще копаться будешь? Скажи этим, чтоб отпустили! Па, тут Лёха! Па-а-ап!..

Крик вдруг прорвал какую-то оболочку и стал выходить из нее, как воздух из проколотого шарика.

– Па-ап! – злостно кричала Саня, чтобы встряхнуть это логово. – Лё-ох!.. Чего не отвечаешь?..

Лёха шевельнул губами – было непонятно, что он сказал, – и Саня вдруг сообразила, что он же арестован, как и она. Ей не приходилось раньше видеть людей, которые сильно боятся, но сейчас как-то сразу стало ясно, что Лёха до смерти напуган. У него был странный взгляд – будто Лёха хотел стечь на пол, как желе, – и почти прозрачные щеки, и поникшая борода, и весь он был поникший, будто его тоже прокололи, как шарик, и он сдулся.

– Лёх, – тише позвала Саня (хоть и знала, что не ответит). Голос вдруг перестал ее слушаться.

В другом углу что-то шевельнулось – что-то большое, во всю стену, будто она поехала вверх. Саня повернула голову и не сразу поняла, что едет не стена, а черная ткань, медленно уползая к потолку. Под ней было, как она и думала, зеркало, только какое-то совсем странное. Саня всё никак не могла взять в толк, что же с ним не так, с этим зеркалом, пока в нём не отразились дальние лампы на потолке.

Они были черные. Они ощетинились чернильными лучами, а вокруг было блеклое мутно-серое пространство.

Это же зеркало-негатив, поняла Саня. Все фигуры, попавшие на свет, были в нем черными или бурыми – в зависимости от степени освещенности. Хорошо, что ее, Саню, держали в стороне: почему-то ей не хотелось смотреться туда, хотя, казалось бы, а что такого, наоборот, прикольно…

Она перевела взгляд на Лёху. Два манекена быстрыми и резкими движениями приковали его руки-ноги к цепям, так что Лёха стоял на дорожке-эскалаторе под самой рамой. Зеркало к тому времени раскрылось полностью, до потолка. Лёха смотрел под ноги, потом закрыл глаза.

– Пуцимикурац[2], – долетел голос Теслы. «Что это? – не поняла Саня. – Не по-английски…» Она еще ничего не понимала, кроме того, что Лёхе плохо, раз его приковали.

– Эй… – тускло позвала она. – Что вы делаете, отпустите человека… Лёх, ты ж силач…

Ее голос звучал втрое тише, чем она говорила. Казалось, зеркало поглощает его, как черная дыра. Или просто связки не смыкались от холода, наполнившего тело, которое поняло всё прежде самой Сани…

Рама вдруг качнулась и поехала к зеркалу. «Не надо», – попросил Лёха так же тускло, как Саня, которая вдруг повисла на конвоирах, как на цепях.

– Па-а-ап, – хотела крикнуть она и не смогла: из горла вылетел ледяной воздух.

Вокруг толпились призраки. Папы нигде не было.

– Не смотри на инвертор! Отвернись! – проклюнулся откуда-то голос Теслы, как сквозь пластик. Но Саня не могла повернуть заледеневшей шеи и смотрела, раздирая горло никому не слышным криком – «папа-а-а…», – как навстречу Лёхе едет черный, будто смолой облили, двойник, как дергается и бьется одновременно с Лёхой, натягивая цепи, как неумолимо сближается с ним нос к носу и как они взаимно схлопываются на зеркальной грани…

Горло лопнуло в крике. Онемевшая Саня уже никого не звала, а просто висела на чужих руках и видела, как из зеркала выезжает такой же, как Лёха, прикованный к раме, с таким же перекошенным лицом и мутными глазами, но только призрак.

– А чё так… – спросил он одними губами, но Саня услышала. – Чё всё наоборот?..

Он вертел головой и оглядывался, будто попал в какое-то совсем новое и непонятное место. Его освободили и увели, поддерживая под руки.

Один из призраков задержал взгляд на Сане.

– Пап! – вдруг взвизгнула она – оглушительно, даже в уши ударило…

– Следующим буду я, джентльмены, – подал голос Тесла. – Никто не против? Обычно я пропускаю дам, но здесь всё же особый случай…

У Сани опять кончился голос. Застыв в той же позе, она смотрела, как Теслу приковывают к раме («Я не сбегу, – сказал он, – в этом нет нужды»), как та вновь едет к зеркалу, а навстречу ей приближается черный двойник, затемненный лучами ламп, похожих на кляксы… Тесла не дергался, и двойник его чернел неподвижно, будто был просто дырой в зеркале. Они сблизились, вросли друг в друга…

По зеркалу скользнула зеленая молния; оно дрогнуло, пошло рябью – и вдруг взорвалось всеми цветами спектра.

Прикрыв обожженные глаза, Саня слышала гул, топот, треск искр, чей-то мат…

– Небольшое замыкание, джентльмены, – пробился знакомый голос. – Забыл предупредить: на таких, как я, инвертор не действует. Не сомневаюсь, что вы быстро всё почините…

В нос шибануло гарью. Саня всё-таки открыла глаза и увидела желтое пятно дыма, окутавшего инвертор, который больше ничего не отражал, да еще и растрескался, как старая картина. Вокруг суетились призраки. Тесла стоял под рамой – в том же положении, а не развернутый наоборот, как Лёха, – и смотрел на Саню.

Она хотела что-то ему сказать, но тут услышала:

– …Согласовано! Всё согласовано наверху!.. Нет!.. Да!.. Тем более!.. Она – нет, на нее оформлен эдитлайф!.. Нет, я сказал!.. Всё согласовано, говорю, вот элчек… Сань!

Это был папа. Он шагал к ней, выкрикивая на ходу какие-то дикие слова. Лицо у него было почти человеческое, хоть всё-таки и манекенное.

– Ты… ты что сделал? Вы что сделали? – хотела крикнуть ему Саня и не могла: куда-то опять делся голос.

– Сань… Отпустить! – приказал он конвоирам. Те не шевельнулись. – Да ё-моё… читать умеешь, морда? – он ткнул в лицо одному из них экран с каким-то текстом.

Вдруг стало не на чем висеть, и Саня обмякла на пол, ударив копчик.

– И-ы-ы, – ныла она, глядя снизу вверх на папу, на мертвый инвертор и на десятки брюк, уходящих кверху в пиджаки с галстуками.

– Считай, тебе повезло! – орал сверху папин голос. – Столько проблем из-за тебя! Кто тебя звал сюда? Ты могла… ты видела, да? Думаешь, мне легко вот это вот… Знаешь, как могло быть? Знаешь?! Так, всё, поехали. Тебе так лучше. Мы будем долго еще мурыжиться, а ты – хопа-а! – раз, и в дамках. Ну, готова?

Он что-то нажал на своем экране.

«К чему готова?» – не поняла Саня.

И еще подумала: он орет, потому что боится. Может, за меня?..

Больше она не думала ничего. Зал вдруг куда-то поплыл, утягивая за собой папу, призраков, слепящие лампы у потолка – и саму Саню, которая была уже не Саней, а просто лиловой волной, плывшей сквозь мириады многоцветных нитей – чем дальше, тем гуще и крепче, и плотней, и темнее, и…

Глава 14, в которую лучше не просыпаться

…И голова.

Она большая, она болит. Не должна болеть, а болит. Тяжелая потому что. У всех голова как голова, а у меня что? Наноблок «Родина» какой-то…

И свет. Просто очень много света, вот и голова. Вернись… Этот свет, он не влезает в голову, в нём вся проблема. Зачем свет? Выключите, не хочу. Вернись, вернись… кто вернись? Лёха? Яна? Что за Яна? Как это? Она же… она ведь… Да кто она такая? Вернись… или коснись?

Э, уберите свет, зачем столько света? Зачем он вообще, этот свет? Влез прямо в голову и трогает мне мозги. Коснись, коснись… или проснись?

– Просни-и-ись, – зудел гнусавый голос у него над ухом. – Просни-и-ись…

Комар? Говорящий? Комары не умеют говорить.

А этот, получается, умеет.

– Просни-и-ись…

Вдруг стало очень много света. Его и так много, а теперь он просто плавил мозг, и никуда не деться от этой щелочной белизны, разве что опять…

Что опять? Что я сделал? Вот так вот меньше света, вот так опять больше… Потолок? Окно?

Я открыл глаза, понял он. Если их открыть – света много. Если закрыть – наоборот. Лучше наоборот, поэтому лучше не открывать…

– Просни-и-и-и-ись! – зудел комариный голос. Да что ж такое?

Пришлось открыть, хоть и свет. «Просни-и-и-ись…» Вот тут зудит. Чего ему надо? Что это? Тумбочка… часы…

Ё. Это ж мои часы. Мои наручные, винтажные, а-ля огневые двадцатые, бабблом «zzzzz» и с прикольным старомодным будильником. «Просни-и-и-ись», – скрипит он мультяшным голосом, и ты хоть лопнешь, а проснешься, какое бы ни было утро…

Утро? Что, опять утро?

Минуту Александр Аркадьич еще лежал без движения, глядя в окно. Там была ядовитая белизна, к которой только привыкнуть – и всё будет окей. Будильник не унимался, и пришлось-таки перевернуться на бок, чтобы добыть вредный гаджет и ткнуть с третьего раза в нужную кнопку.

Всё. Победа.

Александр Аркадьич вытянулся, наслаждаясь тишиной. Тишина – это хорошо. Тишина – это супер. Теоретически можно и закрыть глаза, всё равно ведь потом открою… Яна, Лёха… Кто это? Они снились мне, да? Они были давно, давно… и еще этот, который с молоком… или не с молоком? И папа, только странный какой-то… хотя он и был странный…

– Дз-з-з-з-з-з-зь!

По работе, обреченно думал Александр Аркадьич, продолжая лежать.

– Дз-з-з-зь…

Третий, четвертый, пятый… «Ну не отвечает человек, ну чего трезвонить?» – тосковал он, понимая, что придется ответить. Десять, одиннадцать, двенадцать… Эх.

– Слушаю, – включился в нем деловой голос. Он умел: сам Александр Аркадьич оставался выключенным, а голос работал на автономном питании.

– Слава Роду! – отчеканили в телефоне. («Дедам слава», – привычно отозвались губы.) – Николай из отдела по связям, узнали, надеюсь? Сегодня придется на работку пораньше. А вот так, да. Вы нам нужны с реестром за текущий ква́ртал, и чтоб к десяти всё было вбито куда надо. Грозились цикловую прислать, вот почему. Ну что я, виноват, что ли. Так что давайте. Меня там не будет, девочки встретят вас, я им сказал, чтоб были…

Ну вот, думал он, подняв свое тысячетонное тело на ноги. Вот я и смог. Вот я и сделал это.

Из зеркала на него глядел утренний Александр Аркадьич – пузатый лысеющий мужик в семейках, с кислыми складками у рта и фингалами, хоть не пил и не дрался. Впрочем, Александр Аркадьич как бы и не замечал утреннего мужика: надо было упаковаться в галстук, в пиджак, в выбритое одеколонное лицо, и он видел только эту цель, на которую оставалось так мало времени. Роскошь посидеть в туалете – это на потом, на кофе-брейк, когда все опаздывают на десять минут, а он чем хуже других?..

Время было как свиной рулет, туго перетянутый сеточкой: клетка к клетке, и оттуда выпирает мясо. Клеток всегда не хватало, мяса было всегда больше – приходилось впихивать, затягивать еще туже, а иногда и отрезать… Запив сэндвич холодным чаем, Александр Аркадьич сунул правую руку в рукав пиджака. Куснув помидор (хорошо, что нашелся, овощ всё-таки, витамины), долго искал левый, пока не понял, что тот на правой руке. Черт, минус восемь секунд… Придется так – и он сунул помидор целиком в рот, стараясь смять его в черную дыру… черные дыры? Какие черные дыры? У кого? Меньше трескать надо на ночь, вот и не будет сниться всякая бредятина. Мешанина из трудного детства, олдскульных игрушек и фильмов-страшилок. С Муськой всё-таки в плане питания полегче было, со стервой этой, хоть она и тоже всё в микроволновке…

Так. Ну и где этот «Лихач»?

«А-а-а!.. – запаниковал Александр Аркадьич, прыгая в лаковые туфли. – Я что, не вызвал? Уже без семи, трындец какой… Кофе, кофе, скорей бы кофе… но живительный напиток в офисе, в вестибюле у Катюши, а до тех пор надо мозги в кучу, и…»

Николай убьет, думал он, ёрзая в такси. Ну и клал я на него. Тоже мне, вождь всея отдела. Вот ведь закон подлости: прога зависла, «Лихач» этот гребаный приехал через двенадцать минут вместо трех, убил бы урода, сразу видно, что маловерщик… и теперь еще и пробки. Пробки, пробки, пробки… Рододрево укоренили, воссияли промеж племен и языков, а трафик наладить не можем. Как при врагах, чесслово…

Александру Аркадьичу, как и всем его коллегам, полагался по работе пакет «Верность+», и водила вырулил на VIP-полосу, но утренние предпробочные часы были упущены. Уж лучше метро, думал Александр Аркадьич, вдавливаясь в сиденье. Конечно, статус и всё такое, но вот цикловая прикопается – и будет тебе статус. Николай-то всех собак на него повесит, это уж сто пудов.

«Прекрасное далё-око, не будь ко мне жесто-око», – выводил щемящий голос. Радио. Как же без него в такси.

Вокруг медленно, короткими рывками плыла столица. Над приземистым старьем громоздились небоскребы, уходящие в слякотный туман, и пузатые, в десяток этажей, буквы – «СПАСИБО РОДУ ЗА СВ Б ДУ». Каждый день Александр Аркадьич ехал мимо них и всякий раз давал себе зарок: починят эти две «О» – съезжу к Юле. Ну или через виртуал хаб зайду хотя бы. У нее голограф древний, 2D, но плоская Юля, в конце концов, это тоже Юля. Как папа сыграл в ящик, так она и стала, кстати, плоская какая-то. Но ничего, бодрячком. Волосы эти ее синие… и красок-то уже давно не выпускают, забыли эту дурь, так она чернилами для маркера, разводит их чем-то, и руки потом синие, как у покойника. Старики, старики… Тоже своего рода верность, хоть об этом лучше не надо вслух… и не вслух тоже не надо…

«Лихач» медленно тащился по бульвару Матерей, потом застыл. Присох к асфальту. Ах ты ж, затосковал Александр Аркадьич. Наш градовод хоть и верный, а северный туннель как строится с тридцать бородатого года, так и…

Он выглянул в окно. Мимо мельтешили сотни, тысячи зимних ног, заляпанных слякотью, упакованных доверху во всё плотное и серое. На углу сидела бабка-неверщица. В шляпе, надо же, кокетливая какая. Хотя это, наверно, всё, что у нее есть на голову. И пакет на асфальте, конечно, чтоб бросали туда купюры. Вот отменят их, как обещали, – и что они тогда все будут делать? Попрошайка… Все неверщики – попрошайки. Или не все, но в душе – точно все.

Пробка не двигалась, и Александру Аркадьичу пришлось разглядывать бабку. Давненько он не наблюдал за этим народом – всё как-то не попадались на глаза, вот и забываешь, что и такое живет рядом с тобой… На кого-то она похожа, померещилось ему. На Юлю, наверно… все старики похожи друг на друга. И неверщики на верных тоже, вот что интересно, хоть и у Юли с верностью не всё окей…

«Но где же я мог ее видеть, – напрягался он. – Или не ее, а кого-то похожего, вот совсем-совсем… Кинуть ей, что ли, купюру?» У него были с собой – мало ли, терминал глючит или, там, Катюше на чай. Хоть и неверщица, но старая же. Пусть хоть купит батон «Племенной», он по триста восемь, и вроде даже с добавлением натуральной муки…

Выйти, кинуть бабке купюрку и сесть обратно в машину. Дело пяти секунд. Александр Аркадьич даже взялся за ручку двери – и вовремя опомнился. А если пробка в это время поедет? Он хоть и отписался всем, что застрял, но ёлки ж палки…

«Лихач» и правда дернулся, проехав полметра. Ну вот, угукнул Александр Аркадьич. Правильная была мысль. И потом, когда машина короткими перебежками стала отъезжать от бабки, оглядывался и думал: «Хорошо, что не выскочил. Хорошо, что не потратил время. Но ё, где ж я мог ее видеть?..»

И весь рабочий день, набитый суетой и проблемами, у него из головы не шла неверщица в шляпке. Впечатлительный какой, думал Александр Аркадьич. Увидел дно жизни и получил стресс. Надо бы к психологше нашей, жаль, что она сегодня выходная. Она хорошо говорит про заброшенность в мир, вот прямо по сути… Но на кого же, ёлы-палы, похожа бабка-то? Прямо чувство тревоги ощущаю теперь из-за нее, переходящее в неуверенность в себе…

Наверно, это во мне совесть, вдруг понял он. Пожалел бабке купюрку. Или не купюрку, но всё равно. Ничего, они же до ночи сидят. Буду ехать по тому бульвару… хотя, черт, с другой же стороны… Ну ладно уж, выйду. Перейду. А заодно и присмотрюсь к ней получше…

Когда он вышел и перешел, бабки не было.

Место было то же, тут и вопрос не стоял. Либо ушла, либо… на новое место перебежала, понял он. Теперь там просит. Их же гоняют, вот они и бегают, как же не дотумкал-то, балда.

В «Верность+» входило десять минут ожидания, и Александр Аркадьич немного прошелся по бульвару. А неплохо вот так вот сделать паузу, вырвать из своего сумасшедшего графика пару минут и никуда не спешить, а просто…

Надо чаще так делать, думал он. Вокруг висели желтые окна домов, похожих на гигантские ящики для овощей. Казалось почему-то, что очень темно и будет еще темнее, хоть и фонари, и… когда-то уже было так, да? И окна, и эта слякоть, и небо, мертвенно-золотистое небо… когда-то и где-то, и не здесь, и совсем не так на самом деле…

Что за бред?

Ну хватит. Отшагал квартал – и назад. А то у верности плюс кончится. Загляну вот только за угол (что за улица?.. а, неважно). Просто гляну, и всё. Для очистки совести…

Он завернул за угол. И не удивился, увидев ее.

– Здравствуй, рыцарь Александр, – обратилась она к нему, будто знала. И ждала.

Ну конечно, бабуля того. Они все того, думал Александр Аркадьич, делая шаг назад. Вот только откуда она, интересно…

Горло вдруг сдавило каким-то бетоном. Немедленно, немедленно к психологше… а заодно и к лору…

– Хорошо, что ты начал вспоминать, – сказала бабуля.

«Какая приятная встреча, – хотел сказать Александр Аркадьич, – ну, мне пора», – и развернуться к машине. Или просто ничего не сказать. На неверщицу еще и слова тратить…

Но почему-то спросил:

– Что вспоминать?

– Плохо дело, – качнула головой бабка. – Подойди сюда.

– Вообще-то я, уважаемая…

– Подойди. Или я к тебе подойду, раз ты теперь такой…

Она легко, как тень, скользнула к нему.

– Есть у меня кое-что, – бабка достала какой-то предмет, с виду старинный, похожий на часы или медальон. – Вот, глянь.

– Я ничего не буду покупать. Меня не интересуют…

– Покупать? – она вдруг рассмеялась. Вроде и не зло, но как-то совсем жутко, особенно на темной улице. – О нет, я не предлагаю тебе его купить. Давай-ка отойдем к фонарю…

Сумасшедших лучше слушаться, помнил Александр Аркадьич. Да и почему-то ему вдруг ужасно захотелось глянуть, что за вещь такая. Вот ведь не вовремя проснулось любопытство! Часы, не часы…

Это были не часы. Это было старинное зеркальце-медальон в металлической оправе. На цепочке, которая на шею. Наверно, последнее, что у бабки есть. «Зачем она мне его показывает? – думал Александр Аркадьич. – И почему так хочется туда глянуть?»

Он поднес зеркальце ближе к глазам. Там отражались огни, желтые окна в тумане, витрина «Родных технологий»… и лицо какого-то мальчика.

Александр Аркадьич даже обернулся: кто сзади? И еще не раз оборачивался, пока не осознал, что… чёрт. Похоже, мальчик-то, который тоже кажется таким знакомым, глядит из зеркальца вместо…

…но не может быть.

Не может быть!

– Помнишь? – спросила бабка.

– Это как? Что за фокусы? – хрипел Александр Аркадьич. – Что за…

Он вдруг замолчал. Всмотрелся.

И понял странную вещь. Именно этого мальчика ты всегда и видел в зеркале, сказал ему кто-то. Вот именно это отражение. Только оно почему-то замылилось, а теперь зеркальце будто вычистили и оттерли, хотя вообще оно-то и было мутным…

– Это… я? – спросил он каким-то не своим (или, наоборот, настоящим своим) голосом.

– Думай сам, – сказала бабка и отобрала у него зеркальце. – Думай крепко, думай усердно, изо всех сил думай, рыцарь Александр!

– Кто вы?

– И об этом тоже думай. Как надумаешь – возвращайся. Не прощаюсь с тобой.

Она канула в темноту. «Подождите», – открыл было рот Александр Аркадьич…

Но что-то его удержало.

Наверно, «Лихач», ждущий по ту сторону бульвара. Тринадцать минут простоя, флегматично сказал водила, и Александру Аркадьичу даже не хотелось поставить его на место. Он думал.

И когда вернулся домой, съел сэндвич и запил его холодным чаем – тоже думал. И когда лег в кровать – думал, думал крепко и усердно, думал изо всех сил, как поручила ему странная бабка, знавшая его имя.

Думанье перетекло в сон. И вот в этом-то сне Саня наконец всё понял, и вспомнил, и ревел, как девчонка, повиснув на шее и у этой (как ее звали?), и у этого (как его?), и у того… и всё-всё-всё вернулось к нему, вот настолько, что память его будто выпустили из клетки, из вертикальных перегородок, в которой она жила, и позволили растечься в прекрасном далеке, и чтобы никаких границ и пределов, и всё Санино – в Сане, и никто, больше никто у него не отнимет и не подменит ему лицо, глядящее из зеркала…

Правда, утром, когда его разбудило гнусавое «просни-и-ись», он всё забыл.

Глава 15, в которой придется кое-что вспомнить

На этот раз Александр Аркадьич даже не смотрел, сидит ли сумасшедшая на своем углу. Тем более по бульвару пронесло без пробок.

И вообще он о ней не думал. Наорал на Николая, послал при всём начальстве цикловую. А что ему будет? Что он, мальчик, что ли? Сколько можно делать из него, верного четвертой степени, какую-то салагу, какого-то, блин, маловерщика из подворотни?..

Одним словом, рабочий день прошел насыщенно… но не поэтому, вовсе не поэтому Александр Аркадьич не думал о своей новой знакомой. Просто он знал, что вечером к ней придет. Просто знал, и всё. «К ней» – это на угол бульвара и вон той улицы, как ее… ну как ее? Знал и не думал, потому что зачем зря думать, если что-то знаешь? Даже если на самом деле не знаешь ничего.

Единственное, что повергало его в тоску, – мысль о том, что она не явится. Что она просто-напросто того; что он, Александр Аркадьич, тоже того, переутомился на работе, психологши на него нет; что всего этого не было, что сон, в котором он впервые за черт знает сколько ощутил себя настоящим собой, а не чужим отражением, повторяющим все его жесты и гримасы, – что это был просто сон.

Ради этого-то сна он и пришел сюда после работы, отпустив таксиста. На бульваре Александр Аркадьич боялся еще сильней, чем вчера (а он и вчера боялся, понять бы только чего). Подходя к перекрестку, он замедлил шаг, чтобы не удивиться и не огорчиться пустоте, которая могла быть за поворотом…

Но сумасшедшая уже ждала его.

– Вот и славно, – кивнула она. – Пойдем.

«Куда?» – хотел спросить Александр Аркадьич – и не спросил: всё равно пойдет ведь.

И пошел. Темная фигура, плывущая с достоинством – сзади и не скажешь, что старуха, – тонула в сумраке боковой улицы, где не было ни фонарей, ни витрин. Почему темень? Авария, что ли? – думал Александр Аркадьич, стараясь не упустить свою знакомую, которая в любой момент могла слиться с любой тенью. Такое у него, во всяком случае, было ощущение.

– Сюда, – она показала на ступени, ведущие вниз, в какой-то подвал. «К неверщикам ведет, к гопам бескарточным», – подумал бы вчерашний Александр Аркадьич, но сегодняшний не думал ни этого, ни другого, а просто следил за темной фигурой, стараясь не упустить ее. Подвал был старый, ступеньки раскрошились, и он чуть не слетел вниз, в темноту. Когда уже было совсем ничего не видать, старуха щелкнула допотопным выключателем. На потолке высветилась лампочка, такая тусклая, что даже моргать не хотелось.

Они действительно влезли в какой-то подвал. На грязных кирпичных стенах не было ничего, кроме труб и проводов, а на одной из них откуда-то затесалось зеркало. Прямо перед ним и стоял Александр Аркадьич – на бугристом асфальте, который был тут вместо пола. Еще покоцаю лаковые туфли, думал он. Подложить бы что, дощечку или, там, ящик…

– И? – он недоуменно обернулся на старуху. Зазеркальный мальчик тоже обернулся.

…Мальчик?

Из зеркала на него снова глядел тот самый мальчишка с русыми вихрами (неопределенно-колосистыми, вспомнилось откуда-то… откуда?) Одетый в свитер и джинсы, какие носили лет тридцать назад. «Теперь в зеркале всё правильно, – мелькнула сумасшедшая мысль, – вот таким я и должен быть». Я?..

– Входи, – кивнула старуха.

Входить? Куда?

Он растерянно смотрел на старуху. Та снова кивнула – на зеркало:

– Торопись. Этот ход в любой момент могут обнаружить, и тогда…

Она хочет, чтобы я вошел в зеркало, думал Александр Аркадьич глупые мысли. Почему она хочет такое? И почему я не хочу? Или не не хочу, а просто? Потому что в зеркало не входят? Или не поэтому?..

– Торопись! – повысила голос старуха. – Торопись, рыцарь Александр!

Я и так всю жизнь тороплюсь, думал он, подходя к зеркалу. Мальчик, само собой, тоже подошел с той стороны. Это глюки, или он улыбается мне?

Так, ладно. Хуже не будет, решил Александр Аркадьич и, зажмурившись, шагнул в стекло.

* * *

Стекла не было, и он чуть не упал. Просто оступился на этом бугристом, как тёрка, асфальте.

«Давай, давай, открывай глаза», – шептал кто-то Сане, и он, немного поколебавшись, открыл. Перед ним темнел тот же подвал. Только выход вроде был слева, а теперь справа. И Сударыня тоже была справа… (Сударыня? Почему Сударыня?..)

Стоп. Она же стояла у него за спиной. Когда это Саня успел развернуться?

И еще тут всё было каким-то легким, будто он попал на Луну, где гравитация в шесть раз меньше. Легким были и воздух, и потолок, и сам Саня.

Сударыня смотрела на него. Похоже, она улыбалась, хоть в темноте это было плохо видно.

– И снова здравствуй, рыцарь Александр, – сказала она. – Признаться, я боялась, что ничего не получится. Теперь идем ко мне.

Саня всё еще ничего не понимал. Что не получится? Почему не получится? И где Лёха? Они же вроде вместе у нее… стоп. Какой Лёха? Тот, который с бородой, или тот, который у нее в классе… у кого «у нее»?..

Перед выходом он оглянулся, будто кто-то дернул его сзади за невидимую нитку. Из зеркала на Саню смотрел грустный пиджачный дядька. Где-то я его раньше видел, соображал Саня, поднимаясь за Сударыней по лестнице. В каком-то дебильном сне. Там еще какой-то лихач был, и две буквы «О», и Муська, которая в микроволновке… Написать, кстати, Муське, она давно просила его вернуть мяч, а он зажал и оправдывался на каждой физре… когда у них, кстати, физра-то?

Сударыня снова тащила его за руку по темному, только теперь уже не утреннему, а вечернему городу. С каждым поворотом, светофором, билбордом, с каждым домом родного проспекта легкий Саня наполнялся воспоминаниями и тяжелел на ходу. Он даже запыхался, едва поспевая за Сударыней, которой хоть бы хны – знай рассекает своей шляпкой дымный воздух, как гоночная яхта. Она вела его по той же дороге, где они встретили двух манекенов и свернули во дворик с котами; котов теперь не было, но облезлый дом, который Саня выискивал по всему массиву, был и, кажется, ждал их – такой у него был вид.

Они нырнули в распахнутое парадное без домофона, поднялись по темной, как погреб, лестнице, вошли в пыльную квартиру № 69, уставленную тюками…

Сударыня захлопнула дверь. Шевельнула губами, начертила над замком какой-то знак и повернулась к Сане.

– Теперь мы в безопасности, – кивнула она. – По крайней мере здесь.

* * *

– Так не должно быть, – говорила ему Сударыня, сидя за столом. – Так не должно было быть… и не должно быть никогда. Мираж, фантом, фата-моргана. Нужно всё повернуть вспять, иначе река жизней впадет сама в себя, змей времен заглотит собственный хвост…

Они вновь сидели в той же гостиной. Всё было как прежде, и даже на столе красовались те же лакомства, свежие и нетронутые, будто хозяйка выставила их специально для Сани. Выдержать это было невозможно, и Саня всё время что-то грыз, несмотря на серьезность момента. Ужасно хотелось глянуть на зазеркальную Сударыню – но та, как нарочно, села у самой стены.

Саня вдруг представил, что и правда «сейчас» – это «прежде», что не было этих дней, или лет, или десятилетий, фиг их разберет, и что он просто не ушел в тот раз от Сударыни, остался подкрепиться по-людски, а она раскрыла ему все тайны…

Но не получалось. Всё было как прежде – кроме самого Сани. Он был другой, настолько другой, что и виноград казался не таким сладким, будто вкус не сразу попадал в рецепторы. И на шее у него теперь висел медальон Сударыни – та потребовала надеть, а Саня не стал спорить.

– Здесь точно безопасно? – спросил он.

– Надеюсь, – кивнула Сударыня, улыбнувшись. – Мы вовсе не так могущественны, как их неживой ум, но сплести нить-другую и потом связать их меж собою вполне в наших силах. Такие скрытые узлы дают нам возможность передвигаться из точки в точку, скрываясь от… не стоит и называть их (она сделала едва заметный жест пальцами). В подлунном мире они распознают нас так же, как распознаёшь их ты.

«Кого „нас“?» – хотел спросить Саня, но спросил совсем другое:

– У вас есть… ну… то, что поможет их остановить, победить? Я помню, что-то такое было…

На самом деле он не помнил ничего. Кроме того, что непрерывно лажал и, по идее, к нему все должны были давно потерять доверие.

Сударыня снова улыбнулась.

– Чего вы всё время улыбаетесь? – вдруг вспылил Саня. – Смешно?..

– Наоборот, – сказала Сударыня. – Раньше ты спросил бы: «И что теперь делать?» а сейчас сразу интересуешься главным: во-первых, нашей безопасностью, во-вторых, нашими возможностями. Ты теперь другой, рыцарь Александр, и я помогу тебе… Это, – она достала из секретера старую флешку, – ее заклинания. Узнаёшь? Это, – она достала огромный допотопный ноут, – машина, которая может их прочесть. А это, – она показала на Саню, – человек, которого я с огромным трудом отыскала в лабиринте снов для того, чтобы он всё это пустил в дело. Единственный в мире человек…

Саня смотрел на эту древнюю технику – и откуда-то, из каких-то глубоких глубин в его памяти вдруг проступили и раскрылись многомерные картины, будто кто-то подключал к ней локальные диски.

Яна…

Плетение кардиограмм…

Зеленая вспышка в окне…

Огненный столб…

Человек в больнице…

Кудри…

Лимоны под ночнушкой…

Лёха…

Острые колени в автобусе…

Снежки…

Виноватый бородач…

Папа-манекен…

Юля-старуха…

Работа с Лёхой…

Вход в зеркало…

Тесла…

Черный Лёхин двойник…

У каждой картины был свой провод – или нить, или нерв, – и он ныл, когда картина оживала, и было всё больней и больней, и Саня задыхался от бетонной тяжести, которой налился весь, от горла до печенок. Если добавлять эти картины по одной, как в жизни, – привыкаешь к их грузу; а если вот так, всё сразу…

– Так уж и единственный, – пробормотал он, втирая мокрое обратно в глаз.

– Единственный, – подтвердила Сударыня. – Была Яна – ее нет. Был Алёша – его… еще хуже чем нет. Был человек, которого я разыскала, – один из нас, хоть он этого и не знает… и он навеки заперт в зеркальной темнице. Он есть, но и его как бы нет. Никого нет. Кроме тебя, рыцарь Александр, – она подошла ближе.

– Да? – глупо спросил Саня.

– Да. Только ты. Я – я не могу. Я не умею с этими вашими… – она сунула ему ноут, – и… мне просто нельзя туда. Не говоря о том, что я не выйду обратно – это-то, допустим, пустяк; но – нет, мне нельзя. Я не выдержу искушения, – говорила Сударыня с такой усмешкой, что Сане стало совсем жутко. – У меня слишком большой зуб на многое и многих. Ты молод и ровен к людям, ты справишься, а меня… не-ет, меня нельзя подпускать к клубку чужих нитей.

– Ну ок, – тускло сказал он (бетон не отпускал горло). – Попробую. Только я вообще не помню, что делать…

– Я помогу тебе, – сказала Сударыня с той же усмешкой.

– Да как вы поможете, если вы не шарите в… Прикольная, кстати, штука, – Саня открыл большущий, в двадцать два дюйма, ноут. Такие считались мегакрутыми лет тридцать назад, когда…

– Я взяла его у того человека. Я помню, что без него не прочтешь заклина…

– У Теслы? Стоп, – Саня подался вперед. – Может, тут есть эта прога? Ну, Янина, которую мы восстановили? То есть не Янина, но неважно. Может, он тоже ее… а ну-ка, ну-ка, – бормотал Саня, вглядываясь в список программ. Сударыня пристально следила за ним. – Не-а. Нету, – откинулся он на стуле. – Видно, он на другом компе всё ваял.

– Восстанови ее.

– Я не помню как, – Саня сжал голову руками.

– Вспоминай.

– Тогда мы в сеть лезли… а ну стоп. Подождите. Щас поймаем всеобщий… – Саня снова нырнул в ноут. – Не понял… не ловит, что ли… а почему нет всеобщего вайфая? А, тут же «РодоСтраж» не стоит, который баллы это самое… и вообще никакого вайфая нет в этой вашей фате-моргане… Не выйдет. Без сети точно не вспомню, – заявил Саня.

– Постой-ка, – нахмурилась Сударыня. – Ты, выходит, без этой своей сети ничего не помнишь? У тебя, выходит, своей памяти нет?

– Типа того, – хмыкнул Саня. – Нафиг что-то запоминать, если можно просто загуглить? Окей, давайте флешку, ну, вот эту маленькую штукенцию с… с заклинаниями. Может, потуплю в файлы и что-нибудь вспомню. Хотя вряд ли. Я же тогда девчонкой был, а у девчонок память сами знаете какая…

– Не списывай с себя ответственность! – возмутилась Сударыня, вручая ему флешку. – Память не от пола зависит, что за дичь ты несешь?

– А от чего? – нараспев спросил Саня, уткнувшись в ноут.

– От того, как работают зеркала в твоей душе.

– Зеркала… в душе… – протянул тот. – Та-ак. По-моему, сначала мы… или нет…

Сударыня стояла над ним. Потом присела.

Саня бормотал, вглядываясь прищуренными глазами в экран, а она смотрела от него, не отрывая пристального взгляда, и едва заметно шевелила пальцами. Саня не видел ее: как раз на́чало что-то вспоминаться, и с каждым его «та-ак» глаза Сударыни делались горячей, а лицо резче, будто кто-то накручивал контрастность. Саня уже азартно улыбался, выбивая дробь на тачскрине (какая всё-таки древняя штука) и приговаривая: «А это сюда-а…» – а Сударыня всё смотрела и смотрела на него, впечатываясь в воздух, как в сургуч, пока он находил и складывал деталь за деталью…

– Окей. Запускаем, – наконец выдохнул Саня. – Та-ак… Это сколько я мурыжился? Два часа-а? Ну нифига ж себе, а показалось – минут двадцать максимум… То-то глаза болят. – Он повернулся к Сударыне и сглотнул.

Перед ним сидела едва живая старуха, морщинистая, как сброшенная кожа.

– Это что… это чего вы… – бормотал Саня, отодвигаясь от нее на стуле. – Вам плохо? Скорую? Окно открыть?..

В комнате и правда было очень душно, он только сейчас заметил.

– Запускай, – шевельнула губами старуха. Поглядывая на нее, Саня выбил очередную дробь на тачскрине и развернул ноут к зеркалу:

– Камера… окей… Та-ак… вот же ж твой миррор… ну? – и косился на Сударыню, окаменевшую, как восковая кукла. – Точно не надо скорую?.. Та-ак… есть! Коннекшн сексесфули! – возгласил он.

Сударыня улыбнулась одними глазами.

– Теперь пробиваем ссылки, – преувеличенно громко продолжал Саня. – Где тут этот файл… а, вот он… Ну, начнем прямо с пятой, в которую я попал… то есть попала…

Он клацнул Enter. И чертыхнулся – прога выдала: Incorrect link.

– Что за… Может, раскладку не… хотя я ж копипастом… а ну другую…

Тот же результат.

Старуха сидела неподвижно, из-под полуприкрытых век наблюдая за Саней, который тщетно пробивал ссылку за ссылкой. Какое-то время в комнате было слышно только сердитое клацанье кнопок.

Потом Саня обмяк на стуле.

– Триста сорок семь… Ни одна не рабочая.

– Почему? – еле слышно спросила старуха.

– А ф-фиг его знает, ёшкин кот, зараза ж такая! Либо оно на вайфае как-то завязано, а его тут нет, либо… скорей всего, они тупо поменяли все адреса. Всё просто, как отрыжка, – с мрачной улыбкой говорил Саня. – Проще не придумаешь… Чего? – он не расслышал, что говорит старуха.

– Поищи еще, – сказала она свистящим шепотом.

– Ага, ищи-свищи… Давайте я всё-таки скорую… может, давление? У меня полно баллов, на десять скорых хватит, не переживайте… Ну ладно, поищу, только что искать-то? Другие ссылки?

Саня снова уткнулся в Янины файлы. Он знал их уже почти наизусть и примерно представлял, для чего нужны остальные. Придется, видно, и их ресторить, думал он. Вот это я точно не потяну. Ту еще по старой памяти как-то… а новую – один, без сети…

Его внимание привлек файл TYFC_EUEHL_EVTJV.png – Саня выделил его и возил пальцем по папке. Синеволосая тян в зеркале, похожая на Юлю. Юля… Странно: этот файл вроде никуда не лепится. Или, может, заставка какой-то Яниной программы? Вряд ли: стиль явно не ее. Вот если б Жанна д’Арк…

Саню передернуло, и файл случайно начал переименовываться. Тихо, шикнул на него Саня. Расслабься… а и правда ведь чудное название какое-то. Будто Яна перепутала раскладку. Раскладка… стоп.

А может…

Он установил нужный язык (ноут-то импортный) и набрал на экранной клаве новое имя: ЕНАС_УГУРД_УМЕОМ…

Бред, тоскливо думал Саня. Что в лоб, что по лбу. Чего бы еще придумать?..

Придумывать было нечего, и он опять уставился на этот файл. Мимимишная японская Юля в зеркале. Зеркало, зеркало… Коню понятно, что оно не случайно, – здесь всё про них, про эти зеркала. А синеволосая что значит?

Он стал вглядываться в картинку. Обычная анимешка с глазами-тазиками и носом из двух точек. Красивая тян – безносая тян… Ну, и фигура, всё такое прям ух, как же иначе. И надпись на топике, прямо на сиськах – ИООМ. Ну, то есть MOON наоборот, это же зеркало. Лунная девушка, стало быть. Потому и синяя…

Стоп.

Саня закрыл лунную девушку и уставился на имя файла. ЕНАС_УГУРД_УМЕОМ… МО-Е-МУ ДРУ-ГУ СА-НЕ – прочел он задом наперед…

Вот балда, сверлил его ехидный голос. Ехидный и торжествующий: балда-то балда, но… Йес-с, думал Саня, сжимая кулаки. Еще непонятно что, но всё равно йес-с. Это послание от Яны. Лично ему, Сане. Ее другу.

К горлу подкатил ком, но Саня впихнул его обратно. Некогда сейчас, думать надо. Что это и зачем это? Вряд ли Яна просто поделилась с ним картинкой, да еще и зашифровала ее так, что он сам чуть не посинел. В чем тогда послание? В зеркале? В синих волосах? В луне?

От всего вели цепочки ассоциаций, вроде бы и неслучайные, но на деле уводившие в никуда. И снова Саня думал, думал крепко, усердно и изо всех сил, позабыв про старуху, про духоту и вообще про всё; разглядывал проклятую тян, приближал ее, переворачивал вверх ногами, клацал по ней правой кнопкой…

Properties. И что тут?.. Может, это вообще какой-то троян? Хотя с виду просто картинка, ничего такого…

Саня бесцельно тыкал по вкладкам. Description… Comments… Какой идиот сейчас вписывает комменты к файлу? Древняя опция, древняя и ненужная, уже тогда она не нужна была, Саня никаких комментов ни в какой файл не вбивал и не…

«Какой идиот вписывает комменты? – включился тот самый ехидный голос. – А какой идиот их не читает?»

Резко, будто хотел проткнуть тачскрин, Саня клацнул Comments и промазал. Открыв вкладку с третьего раза, он смотрел на текст, раскрывшийся перед ним, и не верил. «Йес-с, – говорил в нём всё тот же голос, – вот теперь уже точно йес-с», – а Саня всё не верил и не решался читать, цепляясь взглядом за отдельные фразы.

Потом всё-таки прочел:

Привет, Саня!!! Раз ты это читаешь, значит, ты разобрался. Сейчас я еще живу, но когда ты найдешь мое письмо, тогда уже будет всё. Никто в этом не виноват, просто у меня так получилось в Тихом доме. Я еще не знаю как, знаю только, что завтра утром. Нет другого выхода, иначе меня сцапают, и тогда инвертор. Этого не избежать, все цепочки ведут туда, так что лучше так. Ведь человек после инвертора становится как они, то есть они тогда узнают формулу Z. А им ее нельзя знать. А так я выскользну, и они долго еще будут помнить нетсталкера Dark Jeanna!!! Который перелопатил им вверх дном весь даркнет. Сама я не смогу, так что я просто оборвала свою линию в Тихом доме. Так нужно было той Жанне, и так нужно мне. Мы ведь с ней борцы с тьмой, помнишь??? Вообще ты не думай, что я как она. У меня сейчас всё лицо в слезах, мне трудно дышать, даже двигаться, хоть слова не показывают. Со мной еще ничего плохого, просто боюсь, что будет больно. Я не умею писать, чтобы слова показывали, я не писатель. Но я знаю, ты и так меня поймешь. Ты классный, жаль мы мало общались.

А теперь о главном. В конце этого текста прямая ссылка на Тихий дом. Это самая секретная инфа, которая есть на Земле. Под ней пароль админа, он потребуется тебе чтобы подтвердить изменения. Редактируй осторожно!!! Любое изменение тянет за собой тысячи других. Сначала нужно удалить инвертор. Формула у тебя, я уверена, ты во всём разобрался. Времени будет мало, в любой момент может включиться защита, и тогда придется убегать, и не факт, что тебе повезет, как сегодня мне. Я повела себя как дура, начала со своей цепочки и не успела главное. Это очень трудно, когда у тебя в руках судьбы мира, не начать со своей собственной. Я только успела убить себя там, в Тихом доме, и завтра расплачусь за всё, а ты постарайся не наделать своих ошибок. Обнимаю. Если вдруг не умру, обниму по-настоящему[3].

Под текстом были ссылка и пароль – бессмысленная абракадабра на две строчки.

Минуту или больше Саня сидел, выхватывая взглядом отдельные фразы. Всё, что в нем было мокрого и болючего, хотело выплеснуться наружу, но ком в горле не пускал, и Саня цепенел, как Будда, чтобы удержать всё в себе. «А формулу-то я так и не разгадал, – стучало в мозгах, – Яна ошиблась во мне…»

Потом, когда весь сделался бетонным и бесчувственным, встал.

Сударыня неподвижно сидела на том же месте, полуприкрыв глаза. Стало еще душнее, будто ее тело втягивало в себя воздух.

Оглядываясь на неё, Саня пробил ссылку. Зеркало мигнуло и показало темный зал, мерцающий цветными сполохами. «Йес-с», – сказал кто-то в Сане – глухо, без эмоций, как когда-то, миллион лет назад в темной комнате…

– Ход открыт, – громко сказал он Сударыне. – У меня получилось. Я сделал это.

Она беззвучно шевельнула губами, не раскрывая глаз.

– Я пойду тогда, – так же громко сказал Саня и сделал шаг к зеркалу.

Это ведь уже всё, понимал он. Что говорят в таких случаях? «Рад был познакомиться»? «Вы классная»?..

Сударыня не отражалась в зеркале, как и Саня, и вся комната. Конечно, теперь это ведь не зеркало, а шлюз. Интересно, какой она отразилась бы сейчас, думал Саня…

– Почему в зеркалах отражалось не то, что на самом деле? – вдруг спросил он. Громко, даже сам вздрогнул. – Почему они беснуются?

Я ведь никогда больше не смогу ее спросить, говорил он себе, будто оправдывался. И никогда ни у кого не узнаю…

– Зеркала-а… – вдруг отозвалась Сударыня. Она не раскрывала глаз и говорила как медиум. – Если… то они могут… разладиться. Показывать не то, что случилось, а… то, что может… Или… или могло бы… Только чуткие… видят… Наши желания, наши страхи, наше будущее… Бу-удущее…

Она замолкла.

– Кто вы? – снова крикнул Саня.

Сударыня не ответила.

Воздух кончался, нужно было уходить. Саня глянул на пароль (безразмерный, не запомнишь), оторвал угол газетки на одном из тюков, метнулся по комнате в поисках ручки, стараясь не смотреть на Сударыню, нашел в секретере карандаш, быстро переписал… Проверить?

Нет, больше тут нельзя. Вперед.

И он шагнул в зеркало.

– LEVEL A –

Только зеркало зеркалу снится,

Тишина тишину сторожит.

Анна Ахматова. «Поэма без героя»

Глава 16, в которой трудно быть богом

Вокруг высился бесконечный зал без стен и потолка.

Точнее, задняя стена-то уж точно была, но она была зеркалом: в ней отражалось что-то вроде серебристой парты, отблескивавшей рядом, в полутьме. В глубине зеркала полыхали какие-то разряды, похожие на северное сияние. Парта казалась крохотной, а отражалась огромной, в десять Сань.

Это не парта, а пульт, поняла она, когда подошла поближе: в стол была вмонтирована обычная компьютерная клава с подсветкой, только без экрана.

Остальные стены были просто темнотой. И потолок тоже был густым чернильным ничем. И, разумеется, никакой Сани в зеркале не было – она ведь здесь, в зазеркалье…

…она?

Ну конечно. Ну естественно. Саня ведь снова здесь, а не в той реальности, где она была Александром Аркадьичем и Саней. Всё сходится. И даже одежда на ней теперь та самая, в которой ее выдворили отсюда: гольф, тапочки, мини…

Впрочем, сейчас это не главное. Сейчас главное другое. Главное – разобраться, как всё работает. И потом – Яна.

Саня помнила, конечно, что начать нужно с инвертора. И собиралась немедленно так и сделать… как только оживит Яну.

Потому что иначе нельзя. Вот просто нельзя, и всё. Раз ты в таком месте… Нет, мне нафиг неинтересно про себя, думала Саня и верила, что так оно и есть. Я не повторю Яниной ошибки, твердила она себе, не полезу в свою цепочку. Я сразу займусь делом… Сначала Яна, потом… потом Лёха. И Юля. И папа. И Сударыня. И тогда уж инвертор и судьбы мира.

Ну-с, и как оно тут у них включается?

Она устроилась за серебристым пультом. Тот будто висел в пустоте: пола в зале тоже не было. Но как-то же я прошла сюда, думала Саня. Стоп, не отвлекаться, думай о главном…

Она тронула привычные клавиши – одну, другую… Кнопки Power нет; наверно, аппарат в ждущем режиме – подсветка же горит…

Так и было: сполохи потухли, и в черной пустоте зеркала высветилась 3D-табличка:

LASCIATE OGNI SPERANZA,

VOI CH'ENTRATE[4]

И потом:

Welcome

to

SILENT HOME

Саня только сейчас поняла, где она. К горлу подступил жидкий лёд… да что ж такое, одернула она себя, и лёд медленно стек обратно. Сколько можно отвлекаться! Так и всё время профукать недолго…

Программа в зеркале (или операционка, или что оно там) загрузилась, и Саня, открыв рот, смотрела на объемную – казалось, можно пощупать – ветвистую структуру, похожую на дерево папок Total Commander, только высоченное, уходящее в темень потолка. Зеркало было экраном этого чудовищного компьютера, но не простым, а, во-первых, бесконечным, во-вторых, объемным или голографическим, и в-третьих, этот экран не имел краев: слева, справа и сверху картинка постепенно тонула в темноте.

На пульте была сенсорная панель с колесиком. Саня крутанула его – и гигантское дерево стало уплывать вверх. «О-ой», – чуть не крикнула она, отдернув руку. Еще не хватало натворить делов, не разобравшись…

На базовое освоение новой проги ей обычно хватало трех, от силы пяти минут. Это была, конечно, не вполне обычная прога, но вряд ли сильно сложнее QAComplete, думала Саня. По крайней мере, интерфейс. Так, что у нас тут?..

Экран управлялся по старинке – тачскрином и курсором. Не-ет, это не QAComplete, понимала она, блуждая в бесконечных вкладках бесконечного меню. Блин, да где ж тут главное-то?.. А что у нас главное?

Главное – поскорей разыскать Яну. И Лёху. И папу с мамой, и Сударыню. И инвертор… Надеюсь, тут есть поиск? Если все эти нити судьбы, или как их, еще и не индексированы…

Поиск нашелся и выдал Сане 415603 соответствия. Расширенных опций были десятки, включая географические, биологические, генетические параметры, дату, время, минуту и секунду рождения, цвет кожи, глаз, волос… Понемногу, путаясь вначале в тысячах, затем в сотнях и в десятках чужих жизней, Саня подобрала нужные параметры, и поиск выдал двадцать восемь Ян-однофамилиц, живущих в одном городе, – волосы русые, глаза темно-карие, 14 лет (день ее рождения она не знала).

Дальше нужно было лезть им в жизнь – иначе не поймешь, кто есть кто. Саня представила, как кто-то роется в ее жизни и смотрит там всё-всё-всё (а ведь так и было, раз она теперь девочка), – и ее пробрала оскомина. Но выхода не было.

Или…

Ё, дернулась Саня. Вот дура-то. Вернувшись в поиск, она нашла Died и поставила галочку. Выпали поля с датой и временем; Саня указала всё с точностью до часа и снова клацнула Enter.

Теперь поиск выдал два соответствия. Она закусила губу: было почти физически больно от того, что в одном городе в одно и то же время перестали жить две Яны одного возраста, с одинаковыми фамилиями, одинаковым цветом глаз и волос. «В нашем городе слишком много жителей» – вспомнилась фраза, которую любил повторять папа. Папа…

Не отвлекаться, в который раз цыкнула она себе (мысленно, конечно), немного помедлила, потому что это совсем не просто – с ходу лезть в чужую жизнь, даже в ту, которой уже нет, – и открыла цепочку первой из двух Ян. (Прости, шепнула она второй, к тебе я обязательно вернусь.)

Цепочка была фракталом или, проще говоря, тем же деревом в миниатюре. Разветвления – это точки бифуркации, быстро поняла Саня; зеленая линия – реализованная, красные – потенциальные. Если покрутить колесиком – дерево двигалось вверх-вниз, если при этом зажать Ctrl – оно увеличивалось, и чем сильнее приблизить, тем больше таких точек было видно. Как гуглокарта: чем ближе, тем больше улиц. Из этих нитей я сплету тебя заново, думала Саня…

Вначале она путалась в этих бесконечных разветвлениях, которые не были обозначены никак, кроме даты-времени, но потом обнаружила, что, если кликнуть по ним – включается видеоролик. «Кто и когда их записывал?» – удивлялась Саня, пока не сообразила, что это просто жизнь человека, увиденная его собственными глазами.

Ролики были разной длины, от нескольких секунд до часа и более. Их можно было перематывать, как в обычном медиаплеере, и любой момент назначить точкой разветвления. В них мелькали какие-то совсем незнакомые лица, еще и без звука, и Саня решила, что это другая, чужая Яна. Но в роликах Яны № 2 тоже не было ни одной знакомой физиономии, и Саня запаниковала. Она снова влезла в жизнь предыдущей Яны и смотрела ролик за роликом, пока ее не стало тошнить от того, что она всё это подсматривает. «Я же тебя спасу, – уговаривала она Яну, – прости меня», – и смотрела дальше, зажав рот.

Всё-таки это была ее Яна. А незнакомые лица – в основном ученая тусовка. Вот и путешествие в зазеркалье, и белые коридоры, и Тихий дом, где сейчас сидит Саня…

Какую точку выбрать? Интересно, тут есть возможность предпросмотра? А отмена? Сколько шагов?.. Неужели придется пробовать методом тыка?

Саня долго колебалась между двумя-тремя точками, потом наконец выбрала первую вылазку Яны в зазеркалье. Нечего туда лазить, думала она. Сиди лучше дома и береги себя…

«DANGER!!! – замигало зеркало, и Саня чуть не сползла под пульт. – We strongly recommend reviewing preview of editlife…» Превью, ну слава же Богу. Где оно тут?

Превью нашлось не сразу, и тем более не сразу Саня поняла, что оно показывает: там было какое-то наложение на другие линии, от которых теперь отходили новые ответвления, показанные голубым пунктиром. «Один узел тянет за собой тысячи других…» Саня пыталась вникнуть, что к чему, потом ткнула в первую попавшуюся. Упс!.. Это была ее собственная линия. «Нельзя смотреть свою!..» – запоздало вспомнила Саня; но это же не настоящая, это «если бы», тут же сказала она себе. Хоть и стрёмно, но всё-таки глянуть бы, что могло случиться с ней, если б Яна не попала в зазеркалье. Просто глянуть, и всё… Где тут эти ролики? Почему ни одного не видно? И почему моя линия не нормальная зеленая, как все, а какая-то прозрачная, как водоросли?..

Много, много незаметных минут уплыло в никуда, пока Саня не поняла, что здесь, в этой реальности, ее вообще нет. Она тут просто не родилась. Потому что ее папа (который, видно, стоял эсэйчерам костью в глотке) погиб, оказывается, в автокатастрофе еще 17 июня 2006 года.

Ясненько, думала заледеневшая Саня. Яна не лезет к ним, не путает им карты, а они безнаказанно кроят историю и вычищают неудобного им папу. А также и тысячи других жизней, в ужасе понимала она, прокручивая огромное дерево прозрачных нитей. Если бы Яна не проникла в их зомбиленд, было бы намного хуже. Ладно еще я, думала Саня (хоть и понимала, что это она так), – но папа, и остальные, и вот это вот всё…

Она ткнула Esc, и дерево-превью исчезло. Просто выберем другую точку, говорила себе она, заговаривая дрожь в руках. Просто выберем другую…

Например, эту.

Новый ролик показал знакомую до боли комнату, и в ней – мальчишку на тахте. Это что, я? – недоверчиво вглядывалась Саня в лицо, одновременно и знакомое, и чужое. Блин, а я была симпатичной… то есть симпатичным… так, опять всякая фигня лезет в голову, да что ж такое!

В кадре – то есть не в кадре, а просто в Яниных глазах – мелькнул домофон, к которому метнулась нервная рука. Лёха пришел… Саня отмотала вперед и увидела того же мальчишку, только уже не симпатичного, а плаксивого, с темным обиженным взглядом. Ей стало дико стыдно, даже дыхалка отключилась на секунду. Ну почему эти мальчишки такие дебилы? «…Не зависит от пола, – вылез откуда-то голос Сударыни, – что за дичь ты несешь?» Опять перекладываю ответственность, хмыкнула Саня. Ладно-ладно, вот как раз это сейчас и исправим. Сейчас этот придурковатый Саня не слиняет никуда, а останется и не бросит Яну в беде.

Опять вылезло «DANGER!!! We strongly recommend…» Саня хотела сразу шваркнуть Enter, но всё-таки глянула превью.

Лучше б она этого не делала. Там была эпическая драка Лёхи с Саней, точнее, с той кровавой соплей, которая от него осталась, и еще – перевернутый стол, осколки вазы, Янина мама, рослый полицейский с кобурой и мелькание всего этого туда-сюда, какое бывает, если ты в истерике. Саня прокрутила дерево выше… но там Янина линия обрывалась. Наутро, в 11 часов 58 минут 43 секунды, как и в прежнем варианте.

Так, стоп, вдруг сообразила она. Яна ведь сама редактировала свою цепочку… почему она, кстати, не отменила попадание в инвертор? Можно же было просто отменить, не умирая. Да? Прищучить этих уродов, чтобы они фиг поймали ее, да и всё. Влезть в их линии, перепутать к чертям, чтоб порушить им тут всё без лишнего вреда себе…

На самом деле Саня сразу заподозрила почему. Но подозревать это было так тоскливо, что она всё равно решила проверить. Для этого надо было как-то выйти на прежнюю версию Яниной цепочки… интересно, они хоть сохраняются, версии эти? По идее, должны, памяти-то у этого девайса выше крыши – вся мировая ноосфера, считай.

Еще сколько-то там минут угрюмого копания в меню, субменю, подменю и субподменю – и Саня вышла-таки на архив и лог изменений. Хвала богам, поиск работал и тут, и Сане даже удалось наложить прежнюю, неосуществленную Яну на нынешнюю. Сразу обозначилась точка расхождения, и у Сани сжались кулаки. Допустим, мы отменяем все изменения, и допустим, не даем этим уродам затолкать Яну в инвертор. Где оно тут? Кажется, здесь… или нет, вот оно. Точно! Тут целый пучок прозрачных линий; а ну-ка, ну-ка… Ч-черт!

Саня смотрела ролик за роликом и чертыхалась: если эсэйчеры не ловили Яну здесь, они ловили ее в следующей точке. Или в следующей. Или еще в следующей.

Почему она не придумала заклинание, которое было бы для нее как броня? Саня даже нашла ролик, где Яна придумывает что-то такое, сидя за ноутом, и здесь тоже обнаружилось разветвление, и пришлось открыть превью красной ветки…

Там обрывался огромный пучок линий. Саня вбила в локальный поиск себя, потом папу, Юлю… Все были тут, и все умирали. Саня-то с самого начала поняла, что будет так – это нутром было ясно, шкурой, печенками, – но для виду ткнула в пару роликов. Чтобы хоть знать, почему самозащита Яны обернется смертью десятков людей.

В роликах был адский ад: жгущий глаза огонь, падающие стены, перегородки… «Один узел влечет за собой…» Это что, теракт? Или просто, соображала Саня, превращаясь в ледышку, просто они стали взрывать ее друзей. Если ты не с нами, мол, тогда вот так вот. И начали с Сани и его семьи. А Лёха?.. Саня пробила Лёху, и там было то же самое: хаос, огонь и летящие на тебя куски стен.

То есть выхода и правда нет, думала Саня, крепко обхватив голову. Или Яна, или я. Ладно уж только я – и Юля, и папа, и все…

Ну уж нет. Не дождетесь. Не отдам я ее вам, даже не мечтайте. Если уж так – можно просто отменить ту самую аварию. Или выход Яны на дорогу. Вот не попадет она в огонь, и всё. А там посмотрим. Разберемся. Убережем ее, схороним, не дадим в обиду. И сами всё это осиное гнездо вычистим, как папа вываривал их когда-то кипятком на даче… Так-с.

Саня нашла нужное разветвление: вот он, Саня-мальчик, не звонит Яне и не просит выйти к «Жуй-Маркету». Опять, наверно, драка с Лёхой, опять кровавые сопли… ее передернуло, и она с силой шваркнула Enter.

Естественно, «DANGER…» и всё такое. Как же иначе-то. А что мне ваше превью, скрипела зубами Саня. Как будто что-то изменится… Ну его. Никаких превью – сразу Enter, и всё. Вот так, да.

И сжалась, ожидая какого-нибудь грома с молнией.

Но грома не было. Вместо него прога потребовала: Please enter password. Ну да, пароль админа, Яна же писала. Вот и пригодится бумажка, которая у меня в джинсах… кажется, в левом… стоп, а где карманы-то? – холодела Саня, ощупывая бедра, обтянутые мини.

И продолжала, продолжала суетливо щупать, хоть уже и всё поняла.

Бумажку в джинсы сложил Саня-мальчик. А сюда вошла Саня-девочка. Без всяких джинсов, без всяких карманов и без всякой бумажки.

И без всякого пароля.

Саня жалобно глянула на экран. «Time remaining: 19, 18, 17, 16…»

Как же отсюда назад-то, отчаянно думала она – или не думала ничего, а просто металась по этой темноте, которая поймала ее и не хотела выпускать обратно. Как же про выход-то я не дотумкала, когда сюда влезла, а? Как же так, а?.. 11, 10, 9… Через зеркало, что ли, которое экран? Там табличка… это я в интерфейс попаду и сама табличкой стану, да? Да?.. 6, 5, 4…

Вот что сейчас будет, думала она, стоя посреди зала. Инвертор? Взрыв? Огонь?..

Но не было ни инвертора, ни огня: таймер дотикал до нуля – и включились красные лазеры, те самые, которые уже были. Они опять пронзили Саню, и та опять ничего не чувствовала, потому что они не оружие, а просто визир – чтобы ее увидели призраки.

И те увидели. Откуда они взялись, Саня не поняла, потому что стояла, опустив глаза, и голову, и руки, и плечи, и всю себя, будто она пальто на вешалке; а те опять бегали вокруг и галдели – разумеется, матом, – и куда-то вели ее, Саня не видела куда, потому что ей было всё равно, ну абсолютно, титанически всё равно…

Глава 17, в которой слишком много зеркал

Не было ничего.

Потому что самой Сани больше не было. А значит, и всего остального тоже.

Были, правда, зеркала. Всюду: снизу, сверху, со всех сторон… Кроме них, точно ничего не было. «Интересно, это всегда так, – думала Саня, – когда ничего нет, даже тебя, всегда есть хотя бы зеркала? А бывает так, что нет даже зеркал?..»

Стоп. Если меня нет – кто всё это думает?

Значит, есть как минимум зеркала и тот, кто в них думает. Может, это не я? Может, это кто-то другой вместо меня? А как определить?

Саня пыталась понять, может ли она думать чужие мысли. Если зеркала могут ее не отражать или отражать не ее – то почему бы и нет? Может, ее ум – тоже зеркало, которое отражает что-то там; понять бы только что…

Стоп, стоп, стоп. Как-то это неправильно – ставить себя в такую зависимость от зеркал. Саня – это Саня, а зеркала – это зеркала. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Даже если ее нет – нет именно ее, и всякие зеркала тут ни при чем, это сто пудов. Просто их слишком много. Когда чего-то или кого-то слишком много, то тебя на этом фоне как бы и нет. Если какой-нибудь крикун разбазарится рядом по телефону – то уже как бы и нет ни тебя, ни твоих мыслей, только его голос, который орет прямо в твоей голове, и ничего в ней больше нет, кроме этого базара, жрущего твой мозг. То же самое с телевизором: когда он работает – есть только он. Зрителей в этот момент нет, они пустые антенны, заполненные чужими словами.

Хорошо, что у Сани в доме телевизора никогда не было, она только видела его в других местах. В гостях, в кафешках всяких. Они с папой когда-то в пиццерию ходили, когда еще Юли не было. То есть они часто ходили, конечно, не один раз, а вот именно тот поход запомнился Сане тем, что вокруг была куча семей, и все с мамами, и было как-то стыдно за папу, что ли. Что все с мамами, а они без. Хоть папа и не виноват, мама просто умерла, когда Саня еще на человека не была похожа, так, гуманоид какой-то. Это папа говорил такими смешными словами, и Сане не было обидно. Она знала, что раз папа говорит, то не обидно. Слова – они ведь у каждого разные, хоть вроде и одни и те же…

Стоп. Я сейчас вспоминаю, кто я, думала Саня… допустим, даже неправильно вспоминаю, будто я девочка, хоть я мальчик, привыкла просто, но не это важно, совсем не это… а что? Какая-то мысль мелькнула и никак не хотела возвращаться, как ни тяни ее за хвост. Ну ладно, не хочешь – не надо. Всё равно меня нет, так что мыслью больше, мыслью меньше…

Сколько меня нет? День? Неделю? Год?.. Сколько прошло с тех пор? Тут вообще есть время? Если бы я была, я бы умерла от голода, от жажды… то есть меня тогда всё равно бы не было. Что в лоб, что по лбу. Меня и так нет, хорошо еще, что не мучилась…

А почему, кстати, меня нет? Меня же никто не убивал, не резал, в инвертор не загонял. Меня просто оставили здесь, и всё. И я перестала быть. Почему?.. Это такое место, где перестаешь быть? Наверно, это и есть настоящий Тихий дом, понимала Саня и ничего не чувствовала, кроме того, что понимает это. (Конечно, что она могла чувствовать-то, если ее не было?) Тихий дом, астрал и нирвана, омега всех устремлений, как было сказано… где? В какой-то сетевой легенде. Саня думала, что это всё туфта, эти легенды, – и они таки туфта, но в каждой легенде, получается, есть кусочек правды, окруженный со всех сторон туфтой, как орех в «Рафаэлло», облепленный этой приторной кашей, которую Саня соскребала в детстве и оставляла на тарелке – пусть папа подъест, он за ней всегда всё подъедает… а орех – это святое. Как там в «Ледниковом периоде»?.. Любимый Санин мультик был, она не смотрела его уже лет сто, наверно, а сейчас пересмотрела бы, повспоминала, как оно всё…

«Стоп. Если я… – изо всех сил думала Саня, – если меня сейчас нет, то чьи тогда это воспоминания? Кто тогда всё это помнит? – поймала она наконец ту самую, ускользнувшую от нее мысль. – Кроме меня, этого никто не может помнить, потому как тот же папа, скажем, хоть и был там и видел почти всё, что и я, но он ведь из себя это видел. Другими глазами, другими мозгами, другим всем. А вот это, моё, – это помню только я. Только я и больше никто во Вселенной. Значит, я всё-таки есть? – понимала Саня, и какие-то эмоции просыпались в ее прозрачной, как зеркало, сердцевине. – Я помню, следовательно, существую. Не сеть помнит, не гугл, не жесткий диск, а я, настоящая я.

Почему же я решила тогда, что меня нет? Ведь вначале я всё-таки была, – вспомнила Саня. – Когда меня привели сюда… или не привели, а просто были тут вначале, галдели, держали почти что за сиськи, а потом куда-то делись, а я осталась в этом месте… если это место. Если его можно так назвать. Это, наверно, никакое не место, а просто Тихий дом. Настоящий, внутренний, откуда никто не уходит… Но стоп: почему я вбила себе в голову, что меня нет? Голова-то, кстати, есть?»

Саня попробовала нащупать голову. Раньше, когда она только попала в эту клетку, в которой не отражалась ни справа, ни слева, ни спереди, ни сзади, ни сверху, ни снизу – ни в одном из зеркал, которыми были все бесконечные ее стороны, – раньше она вроде как-то ощущала руками свои волосы, свое тело, одежду. И даже видела себя – грудь, живот, руки-ноги, всё как надо. Но зеркала, не отражавшие ничего, кроме бесконечно размноженных самих себя, внушали Сане, что ее нет и не может быть, раз она висит в пустоте. Она может делать сколько угодно шагов в какую угодно сторону, и ей даже будет казаться, что она двигается, – но на самом деле это бред, потому что двигаться нечему. И некуда.

Очень скоро Саня убедилась в том, что она собственный бред, не более того. Ей перестало казаться, что у нее есть тело, руки-ноги, что она их видит, может их потрогать; на самом-то деле она прозрачная, и руки трогали то, что и отражали зеркала, – пустоту.

То есть ничего не трогали.

После очков-перевертышей какое-то время не можешь приспособиться к настоящему праву-леву, но это быстро проходит, и очень скоро ты уже видишь то, что подсказывает тебе мир…

Но что, если она их не сняла, а надела? И теперь самое время их снять?

Вот только как?

Только что ей казалось, что у нее всё-таки есть голова, а сейчас руки снова трогали пустоту, которую показывали зеркала…

…Руки? Значит, у нее есть руки? Откуда они растут – это другой вопрос; но как минимум они есть. Саня ничего ими не чувствовала – но не чувствовала ими, а не просто. Хотя… вот, кажется, уже что-то – и ладони поймали шероховатость ткани на животе, и глаза ухватили контур тела, только зыбкий какой-то, будто она боковым зрением его видит, а не напрямик… Надо выгнать, вытолкать из ума эту кричащую пустоту, которая, как телевизор, съела мой мозг. Как ее вытолкать? Чем? Вытолкать можно только чем-то, пустотой ничего не вытолкаешь, даже пустоту.

Надо думать, поняла Саня. Думать и вспоминать. Думай, приказала она себе. Думай крепко, думай усердно, изо всех сил думай, рыцарь Александра! И она думала изо всех сил, вспоминая папу, танчики, аквапарк, плавание верхом на Юле, плавание Юли верхом на ней, жлоба, который не пустил их на пляж, тропинку в скалах, по которой Юля потащила всех, несмотря на папины вопли; и как она выкрасила зеленкой всю голову и шею, когда папу облили, а Саня хотела сделать себе зеленый нос, но она не дала; и Лёху, который отогнал когда-то гопов от Сани с Муськой, хоть и сам чуть штаны не испортил; и Пол-Иваныча, вечно натягивавшего ей четвертные, и Яну, которая стала программой, но всё равно была и будет всегда…

С каждым лицом, словом, взглядом, оживающим в памяти, пустота отходила, расступалась по углам, а в центре плотнела и крепла живая Саня, трогавшая себя сверху донизу. Она была как слепой паралитик, которому вернули подвижность и зрение; она хваталась сама за себя, за свое тело, свою жизнь и воспоминания, чтобы не бухнуться обратно в пустоту. Вот ее плечи, вот волосы, которые, оказывается, щекочут шею – раньше это было фу, а теперь она прислушивалась к каждому живому касанию к своей коже, бесспорно говорившему Сане, что она есть, – вот и сама шея, и медальон…

Медальон?

Ну да, Сударыня же потребовала, чтобы Саня нацепила… то есть нацепил его, как старинная барышня. Сударыня… Хотя стоп: при переходе ведь всё исчезло, вся Санина одежда вместе с самим Саней-мальчиком… Выходит, что всё исчезло, да, – кроме медальона. Ну, это же Сударыня, не удивлялась Саня. Это же ее штукенция. Вот заговорила бы она бумажку с паролем… но об этом лучше не надо. Честно говоря, Саня надеялась на то, что Сударыня бессмертна. Раз она такая крутая… но нет, не надо. Вот просто не надо, и всё.

Саня поднесла к глазам медальон – теперь она хорошо, хоть и мутновато, видела и его, и свои руки – и открыла.

Зеркало.

Без всякой Сани, да. Лучше не заглядывать, а то опять перестану быть, решила она и нырнула обратно в свою жизнь.

Раньше у нее – ну, то есть у него еще тогда – было много вещей: книжки, машинки, часы с будильником, серебряные близнецы на цепочке, вроде вот этого медальона. Это потом они как-то потеряли цену и Саня переключилась с реальных вещей на виртуальные: на мультики, игрушки всякие или просто на интернет, который сам по себе как игрушка. И даже книги она теперь добывала в сети и читала с айфона – всё удобней, чем таскать с собой бумажные килограммы… Их нельзя потрогать, но это как-то и не было важно: оно есть во мне, на том и спасибо. «Как Яна, – вдруг поняла Саня, – которая тоже есть, но только во мне и больше нигде». Не потрогаешь, не обнимешь. Хорошо, что вещи не умеют думать и чувствовать и их не так жалко. Хотя часы ей очень жалко было, которые то ли она посеяла, то ли увели их… с будильником, который прикольным таким мультяшным голосом говорил: «Просни-и-и-ись…»

Что такое?

Саня по-прежнему держала перед собой раскрытый медальон. Ей показалось или там проступила какая-то тень или контур? Знакомый, но совсем зыбкий, мелькнул – и нету?

Так, стоп. Что она делала? Она ничего не делала, она думала. Крепко, усердно думала, изо всех сил. Вспоминала.

И, может, говорила вслух, как она иногда делает, если очень-очень задумается.

Так. Голосовой пароль… Что она могла говорить? Сетевые книги, которые не потрогаешь. Вещи. Близнецы на цепочке – они и сейчас где-то валяются, в косметике, наверно… Часы. Время. Сколько сейчас времени?.. Будильник, прикольный скрипучий будильник, который зудел как комар: «Просни-и-ись…» Ззззз…

Саня сжалась в плотную точку: из зеркальца на нее явственно выглянула девчачья физиономия. Ее физиономия. Выглянула и пропала, как окно вылетевшей программы.

Она отражается. Кажется, Сударыня еще круче, чем Саня думала. Была круче… но стоп. Что-то вызвало это отражение, не само же по себе оно…

– Проснись! – вдруг громко позвала Саня, отчетливо слыша свой голос. – Просни-и-ись!.. – И еще плотнее сжалась каждой клеткой своего живого, явно ощущаемого тела.

В зеркале появилось – и больше не пропадало – ее отражение. Кудри, губы, глаза (Саня тут же заметила, что они не накрашены, а щеки в пятнах, как от диатеза, но совсем не огорчилась) – вся живая Саня, как есть, даже прыщик на виске, единственный ее, который она замазывала, а сейчас не успела…

А сзади, в необъятном зеркале за Саниной спиной, теперь виднелся…

Саня изо всех сил вглядывалась в медальон, не решаясь повернуться. Потом всё-таки повернулась.

И сразу, не раздумывая, шагнула в проход, открытый в зеркальной стене. Не шагнула даже – прыгнула, вброшенная ногами-пружинами, которые сделали этот бросок прежде, чем Санина голова сообразила, что к чему.

И упала на пол. Не зеркальный – обыкновенный. Ворсистый, с ковролином. Протертым вот здесь, вот здесь и здесь, как она помнила.

На родной пол ее собственной комнаты.

Глава 18, в которой всё заново

Подожди еще, говорила себе Саня. Вдруг это мираж, фантом, фата-моргана?

И снова, снова, снова проверяла каждую деталь, каждую наклейку на шкафу, каждый брошенный учебник…

Потом оставила и просто сидела на полу, как в детстве. Сейчас день, думала она. Или скорее утро. Какого месяца, какого года?.. Сколько ж ее не было дома-то? Сколько земных времен прошло, пока она кисла в зазеркалье? Сутки? Полгода? Восемь лет? Юля небось все морги обзванивала, весь город на уши подняла, полицию, волонтеров…

Под дверью шурхнули шаги. Усталые, шаркающие – так никто у них не ходил. Кто это?.. Здесь теперь чужие? Это больше не ее квартира?..

Постучали.

Саня сделалась статуей и не дышала.

– Ты здесь? – спросил Юлин голос. Или не Юлин, а похожий, будто его выжгли на солнце. – Что с тобой?

Юля. Отфотожабленная Юля. С глазами, которые царапины. Спрашивает, как если бы видела Саню секунду назад.

То есть никто не обзванивал морги и не поднимал город на уши? Выходит, Саня вернулась прямо в… (надо же, не разрядился айфонище, хоть и на последнем издыхании) …прямо в… ну да, так и есть.

Она вернулась прямо в то утро, когда позорно сбежала от постаревшей Юли. Значит, всё заново. Значит, версия 1.1.

– Ничего, – бодрым голосом выкрикнула Саня. – Просто… гормональное. Нервы шалят.

– Ты откроешь мне?

– А разве закрыто? Ой, я автоматически, наверно, – бодрый голос сорвался на фальцет.

Это было страшнее, чем сдаваться в Тихом доме. Сглотнув, Саня открыла и смотрела в упор на Юлю – старую, придавленную невидимой рукой к земле и всё равно легкую, как синица.

– Ты такая красивая, мам, – вдруг скрипнул фальцет.

– Здрасьте. Режим сарказма отключаем, включаем режим завтрака…

– Так я ж не… – фальцет сполз вниз. – Я в смысле… а завтрак можно через часок, а? Мне бы кое-куда сходить.

– Только глазки продрали, и кое-куда сходить? Не склеятся, пока кое-кудакать будем?

– Кто не склеится?

– Глазки…

Саня долго, долго не могла прокашляться в лифте. Потом вышла во двор и стояла там минут десять.

Просто это надо осознать. Ее приветствовал (ну, или тупо не замечал) родной двор, слякотный, обыкновенный, весь в машинах и в сугробах, на которые лазить труднее, чем на айсберги. Хотя она на айсберги и не лазила никогда. И вообще ничего такого в жизни не видела – так, в зазеркалье побывала, с Теслой немного потусовалась, чуть было богом не заделалась, но не свезло…

Я как сумасшедшая. И я живая. Йес-с, стукнула Саня кулаком по перилам (оттуда полетела мокрая ржавчина). Я живая, очень-очень живая, и я кое-что знаю. Только надо обдумать… не сейчас, попозже, когда голова привыкнет ко всему. А сейчас надо просто решить, куда дальше.

По версии 1.0 Саня летела сломя голову к Лёхе… Так, погодите-ка. Если она в прошлом – значит, Лёха опять человек? Здоровенный, бородатый, но человек?

Постойте. Но ведь и Сударыня, получается…

Никто не умер, говорила себе Саня, прыгая через лужи. Йес-с. Никто не умер ни в каком смысле… кроме Яны, да, но мы это исправим. Мы наведем порядок в этом глючном мире, потому что теперь у меня кое-что есть. Теперь я кое-что знаю… но вначале к Сударыне.

Та была дома (или уже вернулась?), живая и невредимая.

– Я к вам из будущего! – с порога крикнула Саня. Иногда так можно. – Я была в Тихом доме, и там всё плохо! Но мне помогла одна штука, которую вы мне дали! Не знаю, помните вы это всё, или для вас такого не было…

– Это вовсе не талисман, – говорила ей Сударыня, когда они снова сидели в той самой комнате. – У него нет никаких особых свойств. Ну, кроме тайной силы любого зеркала.

– Как нет? – изумлялась Саня. – Оно же вытащило меня из Тихого дома. Это вы мне помогли, это ваш талисман, без него я бы…

– Ты сама себе помогла. Не знаю, зачем я тебе дала его там, в той фантомной глуши… наверно, я просто хотела, чтобы у тебя было зеркало. На всякий случай. Так заведено у нас; я тоже носила его с собой, и бывало…

(«У кого „у нас“?» – снова хотела спросить Саня.)

– А что я сделала? – спросила она вместо этого. – Просто сказала: «Проснись»…

– Похоже на заклинание. Возможно… – Саня вдруг заметила, что голос Сударыни дрожит, – возможно… не могу судить наверняка, но твои слова заставляют думать, что это какое-то из сильнейших и главных заклинаний. Возможно, даже самое главное.

– Формула Зет? Но ведь я ее так и не…

Саня вдруг подскочила. Ей в голову пришла одна очень странная мысль.

Точнее, целая куча мыслей, таких странных и неожиданных, что в висках снова загремел Rammstein.

– Стоп… Можете, пожалуйста, еще раз к нему… ну, к Тесле? Так неудобно вас гонять, извините, пожалуйста, просто очень-очень надо, ну просто очень… вот.

– И что?

– И дайте ему, пожалуйста, мой телефон… или лучше вайбер… где тут записать… ну блин же!.. есть бумага-карандаш?

– Пожалуйста, – Сударыня добыла из ниоткуда пожелтевший листок бумаги, резной карандаш и протянула Сане.

– О, спасибо… Вот, – Саня нацарапала свой номер, сломав карандаш, и еще обвела семерку, чтобы не была похожа на простую галочку. – Скажите, пусть маякнет сюда, как будет готов.

– Готов к чему?

– А, ну да… И… скажите, чтобы он сразу пробивал ссылку, которая в комментах к картинке с японской девушкой с синими волосами. И пароль. Окей? Повторите, – требовала Саня, и Сударыня послушно повторяла: «Ссылку, которая в комментах к картинке с синей девушкой с японскими волосами, и пароль…» – Ой, ну… Ладно, он поймет. Спасибо огромное-преогромное, и… вы ж сможете вот прям щас, да? Вот прям щас? – кричала Саня, выбегая к лифту.

И, когда выскочила из парадного, – «часовые любви» только головами качнули, глядя на эту безбашенную, которая несется прямо по лужам, уткнувшись в свой этот самый. Активно названивал Лёха – про сон хотел рассказать, ну как же, – но Саня сбрасывала его, потому что ей срочно нужно было дозвониться своим.

Папа не брал, конечно, и она кричала Юле:

– Аллё, мам? А можешь, пожалуйста, сделать так, чтобы папа как можно скорее был у нас? Ну, дома?.. Вот добудь его по каким-то своим, блин, секретным каналам, они же есть у тебя, не бывает, чтобы не были… Чем раньше, тем лучше. Что случилось? А вот увидите. Сюрприз, да. Надеюсь, что приятный… хотя не знаю…

«А если всё туфта?» – стучал в голове Rammstein. А если не сработает? Нафиг было поднимать кипеш, вопрошала Саня сама себя, влетая в свое парадное. Что, нельзя было спокойненько сделать всё без шума и суеты?

Она не знала, что ответить на это, кроме одного: иначе она не могла.

* * *

Трудно сказать, что там с Юлиными тайными каналами, но папа явился, как штык, через полтора часа.

Всё это время Саня проторчала в своей комнате, закрывшись от Юли, ее глаз-царапин и ее вопросов. «Просто пубертат, ма, – кричала она из-за двери, – смирись и привыкай». Она не могла ни говорить с ней, ни видеть ее; она трусло, но она не могла. Ничего, придет папа, и всё решится. Всё всем станет ясно без лишних разговоров. Или не станет, да. Здесь было как там, в Тихом доме, когда руль уже не сворачивал обратно, тормоза не тормозили, и Саня шваркала Enter, не глядя в превью. Так неправильно, она знала; но даже у компьютера не всегда есть силы на правильное.

– Подойди сюда, – тускло говорила она папе (голос опять кончился). – Вот сюда, к зеркалу. Не разувайся… ничего, я протру… Вот сюда, да. Нет-нет, спиной, всё равно ты ничего там…

– Санька, да что творится сегодня с тобой? – кричала Юля. – Это такой стёб, да?

– А ТЕПЕРЬ СЮДА, – шипела Саня своим тусклым голосом, который кончился, но всё равно нужно было кричать. – Вот сюда, – она ткнула папе в лицо медальон. – Я т-тебе отвернусь! Давай-давай… вот так…

Она набрала полную грудь воздуха – и вытолкнула из себя крик, который нечем было кричать, и поэтому он продрал ей горло, будто она глотнула пачку папиных бритв:

– ПРОСНИ-И-ИСЬ!..

И хотела отвернуться, чтобы не видеть, как ничего не происходит.

Но не успела. Мигнула зеленая молния, и Саня ухватила-таки краем глаза, как от папиного отражения, которое вдруг включилось в зеркале, отщепилась и канула вглубь зеркала мутная тень.

Пахло паленым. Очумевший папа – настоящий, не подделка, не манекен – переводил взгляд с Сани на Юлю, молодую, глазастую и очумевшую, как он.

Глава 19, после которой может не быть ничего

– Готово, – сказал папа. – Сконнектилось.

– Супер, – прохрипела Саня. (Голос так и не включился.)

Только что прилетело на вайбер с неопознанного номера: «Hi Alexandra! I'm Tesla, I'm ready».

«Hi Tesla! Please take 4… – Саня долго морщила лоб, потом догадалась загуглить „прибор для чтения мыслей“, – …4 mielofons».

Phones, грамотейка, лязгнула зубами она, когда уже было поздно. Вот блин!..

– Я с вами, – заявила бледная Юля, стоя у зеркала. (Хотела сурово, а получилось просительно.)

– Какое «с нами»! Я вообще один пойду, – сказал папа. – Сам заварил, самому и расхлебывать.

– Во-первых, ты не сам заварил, – Саня вскочила с кровати. – Это тебя заварили. Во-вторых, какое еще «один»? Я тебе дам «один»! Один ты уже ходил…

– Вот именно, – поддержала Юля и тут же осеклась: – Но папа прав, тебе нельзя…

– Так, стоп. – (У Сани опять включился голос.) – Кого Тесла знает? Тебя, что ли? – она смотрела на папу с двухсотпроцентным сарказмом. – Или тебя? – перевела взгляд на Юлю. На нее уже с сарказмом не получалось. – Спрашивается, он будет вам доверять? Будет?.. Ну вот. А меня он знает, мы с ним… ну… Так что не вопрос даже, – безапелляционно закончила Саня.

(Вообще-то по версии 1.1 Тесла никогда ее не видел. Но говорить об этом было вовсе не обязательно.)

– Ну… – папа обвел всех взглядом. – Тогда…

Прогудел вайбер. Да, опять Тесла: «I go to SH»…

«Welcome to road 666» – настрочила ему Саня, высунув язык. Вообще она была жутко довольная, уже двести раз обняла и папу, и Юлю и всерьез собиралась хоть разок придушить Теслу, если будет время.

– Он уже идет туда, – заявила она. – Написал, что ждет меня, – и показала всем телефон, зная, что никто не прочтет. – Запускай!

– Только… дамы, – папа в упор посмотрел на Саню. – Без лишних телодвижений, ладно? Мы, мужчины, спокойно сделаем всё как надо. Сложное устройство, сложные задачи… и это очень мягко сказано. Вопросы есть? Полно́, я знаю, – кивнул папа. – Но обсуждать их некогда. Так, слабонервным отвернуться!.. – Он ткнул Enter.

Но Юля всё равно взвизгнула, когда в зеркале разверзлись врата Тихого дома. Саня тоже взвизгнула – за компанию.

Здесь не хватает Лёхи, думала она. И Сударыни… Но папа прав: толпа не нужна. Мы идем, в конце концов, мир спасать, а не на экскурсию.

– Погнали, – встал папа. – Я первый! – отодвинул он Юлю, которая шагнула, зажмурившись, к зеркалу. – Юльчик, мы когда с Саней зайдем, закроешь ноут. Так надо, иначе они могут проникнуть сюда. Поняла?

– Угу, – закивала Юля. Саня вытаращилась на папу, но тот уже входил в лиловую темень. Нырнув за ним (хоть и привычно уже, но в ушах не унимался Rammstein), Саня переступила грань миров и оглянулась.

В зеркале мутно отсвечивали комната и силуэт Юли, подошедшей к ноуту.

– А…

Папа поднял палец к губам. Зеркало вдруг мигнуло и поглотило комнату вместе с Юлей. Нахмурив брови, папа продолжал держать палец у губ, выразительно глядя на Саню, и вопросы застряли у нее в глотке.

Он прошел к пульту. Там уже сидел Тесла. Они обменялись рукопожатиями, Тесла вручил папе и подошедшей Сане миелофоны и надел сам. (Мог бы и руку чмокнуть, подумала она.)

– Приветствую, леди и джентльмены, – зазвучал голос Теслы у нее в голове. – Полагаю, нас в любой момент могут обнаружить, поэтому чем скорее мы сделаем наше дело, тем лучше. Да, он читает внутреннюю речь, – кивнул он папе, – и мы сможем обойтись без лишнего шума. Здесь наверняка детекторы… а для кого, кстати, четвертый миелофон?

– Зачем было обманывать Юлю? – дернула Саня папу за рукав.

– Ты сама знаешь ответ. Пожалуйста, стой рядом и не…

– Она всё откроет, подключит и войдет сама! И задаст тебе!

– Не войдет. Я удалил линк из буфера и все файлы с линками… Сань. Пожалуйста!.. Ты понимаешь, как это важно?

Она отвернулась. Мужчины принялись обсуждать то, с чем пыталась уже справиться Саня: какую точку выбрать, чтобы безопасно – ну, по возможности – перезаписать историю. Оказывается, тут был какой-то макрос, который позволял моделировать сценарии с учетом приоритетных задач. Папа чуть ли не сам его написал, этот макрос; дело было за малым – сделать приоритетной задачей человеческую жизнь. Такая опция в нем отсутствовала, и папа с Теслой собирались каким-то образом ее туда впихнуть. Только они, кажется, никак не могли договориться, как именно…

Саня отошла вглубь зала. Почему, собственно, она назвала его залом? Никакого зала не было – было громадное зеркало, был пульт и была пустота. И Санины ноги стояли на пустоте, такой густой, что она казалась обыкновенным черным полом, если не смотреть вниз. А если смотреть – сразу начинало казаться, что ты сейчас ухнешь в никуда. Такая же чернильная пустота громоздилась сверху и со всех сторон.

Буду хоть на шухере стоять, решила Саня. Хоть какая-то польза. И повернулась к зеркалу. Там был многоцветный шар, который она видела когда-то у Яны. Видимо, мужчины за это время успели выбраться на наивысший, планетарный уровень обобщения…

– Люди?! – кричал папа (ну, мысленно, конечно). – Это не люди! Это зомби! Они лишили себя права коптить небо!

– Любая жизнь абсолютна, – кричал Тесла (чуть потише). – И жизнь гения, и жизнь негодяя. И то и другое равноценно, и мы не имеем права…

– А на войне? На войне ты тоже будешь так рассуждать: и то и другое равноценно, мол? Что враги, что наши – всё едино?..

– Не нужно передергивать, мы сейчас не на войне…

– Нет, мы на войне! Каждый день человеческого существования – это война нормальных с уродами! И у нас есть оружие, которым мы можем зачистить целую армию уродов, а ты разводишь тут свои, блин, гуманистические сопли…

– Даже вражеский солдат имеет семью. Мы убиваем его ради безопасности своей семьи, и только. Война – это вовсе не всё человеческое существование, как ты говоришь; война – фантом, ложная система отношений, навязанная теми же уродами…

– Правильно! Да! Именно так! И ты в последний момент жалеешь этих уродов, подстилаясь под их ложную систему…

– Наоборот! Отбирая у них жизнь, ты принимаешь эту ложную систему! Ты играешь по их правилам! Они научили тебя убивать – значит, они победили…

– Софистика! Тебя бы на передовую – и порассуждал бы…

– Демагогия! Солдат на войне лишен выбора…

– И ты тоже пытаешься лишить нас выбора!..

«Да тише вы!» – хотелось крикнуть Сане: ей казалось, что мужчины орут не только мысленно, но и на самом деле. Они были такие устрашающе умные и взрослые, что она боялась даже подойти к ним, не то что подать голос.

– …Ты видишь, что у нас на самом деле нет выбора? Или мы вычищаем это осиное гнездо, или они наводят свой новый порядок и подстилают мир под себя. И тогда уже никакие войны не помогут…

– А невинные люди? Сколько случайных цепочек тянут за собой твои благие намерения? Тысячу? Десять тысяч?

– Лес рубят – щепки летят! Глобальные изменения невозможны без жертв…

– А ты их спросил, хотят ли они быть этими жертвами?

– Опять софистика!

– Может… давайте уже что-то делать… – всё-таки сказала Саня. – А то вдруг… сами говорили…

Она сама не услышала своего голоса, будто он тоже у нее выключился, хоть и мысленный. Мужчины продолжали спорить, и в зеркале уже довольно давно висела одна и та же картинка, не подавая никаких признаков жизни. Саня еще несколько раз пыталась что-то сказать, но ее никто не слышал.

Не надо было Теслу звать, тоскливо думала она. Лучше б один папа… или, наоборот, один Тесла…

* * *

Их негодующие голоса так плотно заполнили пустоту Тихого дома, что Саня ничего, кроме них, не замечала и не могла заметить.

И поэтому, когда всё-таки обернулась, уловив какое-то шевеление, – было поздно.

– Стойте! – крикнула она, снова не услышав своего голоса. Весь зал был утыкан иглами красных лазеров, торчавших прямо из пустоты. – Да стойте же! Эй!.. – Саня хотела сбежать в чернильное ничто, но здесь у пространства, видно, были свои заморочки, потому что она влетела прямо в объятия двух громил, таких же, как и в прошлый раз (или это они и были?).

Папа с Теслой спорили еще минуты две. Потом спор вдруг сдулся, будто в голосах проделали дыру.

– Саня! – слышала она. – Ты где?.. Са-а-ань!.. В чем дело, джентльмены? Идет важное совещание… Вы что, не узнали меня, козлы? Руки убери свои, я щас знаешь кому позвоню?

Вот и постояла на шухере, думала Саня. Вот и опять. Бог троицу любит, и этот третий шанс – последний. И я опять упустила его, профукала, провтыкала нафиг…

– Ты чё ко мне лезешь? – слышался папин голос. – На себя в зеркало посмотри! В зеркало, говорю… Са-а-а-ань!

Зеркало, вдруг вспомнила она.

И почувствовала, как леденеет – от горла до самых ног.

А вдруг сработает? Вот только – как? Это же… отсюда растет всё, буквально всё. Все эти цепочки, всё зазеркалье, вся вот эта перекройка мира. Судьбы миллионов людей. И она, Саня, тоже здесь. И папа. И Тесла.

У меня нет выбора, подумал кто-то в ней. И кто-то другой тут же подумал: нет, есть. Просто ты делаешь именно такой выбор, вот и всё…

Вот и всё, думала она, ерзая в бетонных лапах конвоиров.

– У меня тушь потекла, – услышала Саня свой голос. Он был почти таким капризным, как она хотела. – Дайте хоть глянуть на себя.

(Всё равно ведь не поймут, есть на мне тушь или нет.)

Те не шелохнулись.

– Ну блин же, – голос стал еще капризней. – Одну руку отпустите, и всё, у меня зеркало вот на шее. Ну не умею я кунг-фу, ну не надо… Ну или своё дайте, если у вас есть. Ну или подержите, ну блин, ну дама же просит…

– Ты там не увидишь ничего, – неуверенно сказал правый.

– Покажи ей, жалко, что ли, – вдруг поддержал Саню левый.

– Развернитесь, тут не видно, – еще капризнее говорила Саня, напрягаясь до пальцев ног. – Вот так, ага… Только ближе, у меня минус полтора… Еще ближе…

«У женщины всегда туз в рукаве», – вспомнила она. Смешно, да… И когда в маленьком зеркальце, которое услужливо держал ее конвоир, отразилось гигантское, с многоцветным шаром, а Санины пальцы на ногах стали ледышками, она медленно, чтобы сошло за тяжкий вздох, набрала полную грудь воздуха – и с режущей болью в глотке вытолкнула его прямо в зеркальце:

– ПРОСНИ-И-И-И-ИСЬ!..

Тьма вспыхнула изумрудным пожаром. Со всех сторон проступили тысячи огненных змеящихся нитей, сплелись, рассыпались на искры и пропали в зеленой бездне – и Саня тоже стала искрой и пропала, и это было совсем не больно, потому что не бывает больно, когда тебя уже нет…

Глава 20, которая то ли эпилог, то ли начало

– Ребят, а кто на новогодние в Прагу? Специальная детская путевка, двадцать процентов скидки… Сань! Ты чего, заснул, что ли?

– А у него дрыхотерапия, – хохотнул Лёха. – Мы так лучше понимаем титаническость образа Гамлета…

Саня приподнял голову. Что ж это с резкостью делается-то, а? Люди, вы чего все такие мутные?

Так, стоп. Он что, реально заснул на уроке? И снилось же такое, блин, что не отпускает, до сих пор эта зелень в глазах… а Лёха сдал его, гора мяса, прямо с потрохами…

Лёха? Он тут? Вон та колбаса до потолка – это он?

Саня изо всех сил моргал, чтобы расшевелить слипшийся автофокус, который никак не хотел наводиться ни на Лёху, ни на зарублитшу, ни на Яну за первой партой…

Яна?!

Он подлетел над бункером № 666, как пружина, и кинулся к Яне, живой и настоящей, и секунд пять или десять боролся со своим телом, которое хотело навалиться на нее, сгрести по-медвежьи, крепко прижать к себе и не отпускать больше никогда-никогда…

Потом увидел Лёху, наблюдавшего за ним.

– Ты чего? – спросила Яна.

Саня уже приготовился умереть на месте, но в последний момент нашлись нужные слова:

– Слушай! А давай вместе в Прагу! А?

* * *

Только попробуй, думал он, шагая по проспекту. Только попробуй эти свои фокусы. Только попробуй спрятать свою облезлую хату; только попробуй не явиться и сделать вид, будто никто к тебе не приходил и никто не хочет тебя видеть…

Только попробуй, повторял он по инерции, свернув во дворик с котами. Старый дом красовался, где ему положено, и Саня хлопнул кулаком в ладонь – «йес-с!» – продолжая бубнить про себя: Только попробуй…

Только попробуй не быть дома, щерился он, вдавливая до упора кнопку звонка. Только попро…

И проглотил язык: ему открыла дверь молодая девушка.

Красивая. Черноглазая. Смешливая.

По крайней мере, уголки ее губ подрагивали, когда она смотрела на Саню.

– Э-э-э… а Сударыня дома? – задал он идиотский вопрос. И тут же стал пояснять: – Ну, старушка такая, я ее так называл…

– Она уехала, – звонко сказала девушка.

– Уе-е-ехала? Далеко?

– Очень, – серьезно кивнула она. И тут же прыснула. – Но ты проходи…

Саня прошел в старушечью (она так и осталась старушечьей) квартиру. Девушка ждала его, картинно опершись о край стола, уставленного всякой вкуснятиной, как того требовала традиция…

– Думаете, я дебил? – обиженно гнусавил Саня, вгрызаясь в круассан. – Думаете, не понял, что это вы? Нафиг было разводить…

– Я тебе такой больше нравлюсь? – буравила она его своими черными глазами. От них на щеках сам собой включался режим подогрева, и Саня превращался в синьора Помидора.

– Ну давай без этих фокусов, а? – попросил он. Говорить ей «вы» было совершенно невозможно. – Лучше скажи мне по-человечески: так, мол, и так, Саня…

– Так, мол, и так, Саня, – серьезно повторила она. И опять прыснула. – Что тебе еще сказать?

– Что-нибудь важное.

– Важное?.. Ну ладно, уговорил. Вот тебе важное: ты ведь понимаешь, что это никакой не эпилог? А наоборот, только начало?

– В смысле?

– А так. – Она перестала улыбаться и села напротив. – Ты развеял фата-моргану и вернулся в прошлое. Всего-навсего. Думаешь, они от этого стали лучше?.. Всё идет своим чередом, рыцарь Александр. Не сегодня-завтра они добудут инвертор в лабиринте снов, появятся первые нелюди… и главное: если ты ничего не сделаешь, Яна погибнет. Ты помнишь, да, сколько ей осталось?

– Как это? – вытаращился Саня. И тут кивнул: – Да, помню. И… что делать?

– На последней нашей встрече ты не нуждался в инструкциях. То есть не нуждалась, – снова улыбнулась она.

И Саня, глядя на ее щеки, как-то сразу поверил в то, что теперь всё будет иначе. Что они с Яной всё поймут и сделают как надо. И никто не умрет.

– Вот мне непонятно только, – говорил он, хрустя огурцом. – Кому понадобилось делать меня девчонкой? И Лёху – здоровым дядькой? Кому от этого был толк?

– Пожалуй, я признаюсь тебе в одной ужасной вещи, – очень серьезно сказала Сударыня. (Всё равно было видно, что она вот-вот прыснет.) – Дело в том, что… ты только не ругайся, ладно? Дело в том, что мы тоже немного можем влиять на чужую судьбу. Ты уже знаешь, да?

– Знаю… и что?

– И то, – Сударыня всё-таки прыснула. – Они тут ни при чем.

– Это что… всё ты?! – задохнулся Саня.

Она прикрыла руками смеющееся лицо. Когда она так делала, на нее совершенно невозможно было сердиться, но Саня всё равно рассердился, даже огурцом перестал хрустеть.

– А зачем? Зачем было превращать пацана в девчонку?!

– Ну прости меня, ладно? Всё ведь благополучно разрешилось: ты мальчик, Алёша тоже… Просто у вас с ним такие страсти накалились, что я подумала: для пользы общего дела будет лучше, если… Но немного просчиталась. Пришлось превратить его во взрослого дядьку, чтобы вы не отвлекались от главного…

Саня сломал огурец.

– Ах ты ж, – он опрокинул стул и шагнул к ней. Сударыня взвизгнула и отбежала в угол. Саня, вооруженный обломком огурца, не отступал; какое-то время они бегали по комнате, опрокидывая стулья, затем Сударыня хихикнула, влетела в зеркало и была такова.

Саня остался один в пустой квартире.

Какое-то время он пялился в зеркальную муть. Оттуда на него смотрел пацан с красным лицом, который изо всех сил старался не улыбаться, и наглая черноглазая физиономия, высунувшая ему язык. В комнате ее не было, Саня знал это и даже не оборачивался.

Погрозив ей, он отвернулся, хихикнул, нагреб со стола полную сумку еды и отправился домой.

Она всё время говорит «мы», думал он, когда наелся и насмеялся до отрыжки. Причем так, будто «мы» – это и я тоже.

Это что значит? Что я…

Саня думал об этом весь день. И дома, когда нависелся на шее у Юли и наколошматил бананами папину голову, а перед сном опять увидел в зеркале черноглазую с высунутым языком и показал ей кулак, – он думал о том, кто же он такой на самом деле.

Думанье незаметно перетекло в сон. И вот в этом-то сне Саня наконец всё понял и вспомнил, и всё-всё-всё вернулось к нему, вот настолько, что память его будто выпустили из клетки, в которой она жила, и позволили растечься в прекрасном далеке, и чтобы никаких границ и пределов, и всё Санино – в Сане, и никто, больше никто у него не отнимет и не подменит ему лицо, глядящее на него из зеркала…

Правда, утром, когда его разбудило гнусавое «просни-и-ись», он всё забыл.

Повертел в руках часики (точно такие, с рожицей и «zzzzz»), выключил будильник и поднял свое утреннее тысячетонное тело с кровати. Его сны – мешанина трудного детства, олдскульных игрушек и фильмов-страшилок – отлетали всё дальше, растворяясь в звуках нового дня.

«Прекрасное далё-око, – слышалось сквозь стену, – не будь ко мне жесто-око…»

Вот я и смог, думал он. Вот я и сделал это. А теперь арбайтен.

Примечания

1

«Смерть в Венеции» (Примеч. авт.).

2

Сербское ругательство (Примеч. авт.).

3

Пунктуация оригинала сохранена (Примеч. авт.)

4

«Оставь надежду всяк сюда входящий» – из «Божественной комедии» Данте (Примеч. авт.).

Content

Артём Ляхович
Формула Z

Пролог

– LEVEL D —

Глава 1, в которой ничего не понятно

Глава 2, в которой понятно еще меньше

Глава 3, в которой встретятся два одиночества

Глава 4, в которой будет шанс узнать главное

Глава 5, которой лучше бы не было

– LEVEL C —

Глава 6, в которой наконец кое-что выяснится

Глава 7, которая шиворот-навыворот

Глава 8, в которой чем хуже – тем лучше

Глава 9, в которой пахнет жареным

Глава 10, в которой всё серьезней, чем казалось

– LEVEL B -

Глава 11, в которой снова ничего не понятно

Глава 12, которая сделана из неожиданных встреч

Глава 13, в которой понятно всё, кроме главного

Глава 14, в которую лучше не просыпаться

Глава 15, в которой придется кое-что вспомнить

– LEVEL A –

Глава 16, в которой трудно быть богом

Глава 17, в которой слишком много зеркал

Глава 18, в которой всё заново

Глава 19, после которой может не быть ничего

Глава 20, которая то ли эпилог, то ли начало

Примечания