И. Л. ЖЕЛЕЗНОВА

И. А. ЛЕБЕДЕВ

КИВИ

*

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Художник Белюкин А. И.

М., «Мысль», 1966

От авторов

О Новой Зеландии у нас сравнительно мало известно. Для многих образ этой страны невольно связывается с запомнившимся с детства неувядающим романом Жюля Верна «Дети капитана Гранта».

Нет нужды говорить, что современная Новая Зеландия не имеет ничего общего с той дикой, неизведанной страной, которая предстаёт на страницах этого романа.

Мы оба давно интересуемся Новой Зеландией, много лет ею занимаемся, следим за всеми происходящими там событиями.

Недавно несколько советских специалистов, в том числе один из нас, были приглашены в эту страну Обществом Новая Зеландия — СССР. Таким образом представилась возможность непосредственно с ней познакомиться.

Мы попытались в общих чертах обрисовать природу Новой Зеландии, некоторые стороны ее экономики и политики, рассказать о культуре и быте жителей этой страны.

Если для того, кто прочтет эту книгу, далекая Новая Зеландия станет хоть немного ближе, мы сочтем свою задачу выполненной.

«ДЛИННОЕ БЕЛОЕ ОБЛАКО»

ТРИДЦАТЬ ТРИ ЧАСА В ВОЗДУХЕ

ПОЗАДИ Европа, Азия, тысячи и тысячи километров. Над нами на потемневшем небе загорелись незнакомые звезды — звезды южного полушария. Рассвет мы встретили над пустынями Центральной Австралии. На горизонте зловеще красный цвет неба переходил в розово-желтый. Земля под самолетом была еще темной, но по мере того, как поднималось солнце, внизу все яснее вырисовывалась бескрайняя, волнистая, рыжевато-бурая равнина, чем-то напоминавшая пейзажи далеких планет из научно-фантастических фильмов.

Последняя остановка в Сиднее. И вот мы летим над Тасмановым морем, отделяющим Новую Зеландию от ее ближайшего соседа — Австралии.

Еще со школьных уроков географии мы привыкли считать Австралию и Новую Зеландию странами, очень близко расположенными друг от друга. Часто говорят — Австралия и Новая Зеландия, как бы связывая их в единое географическое целое. Но это представление рассеивается по мере того, как час за часом мы все летим и летим над Тасмановым морем. От Сиднея до Окленда — более двух тысяч километров.

«Отшельником Атлантики» называют Исландию. С таким же, если не с большим, основанием Новую Зеландию можно назвать «отшельником» Тихого океана. Омываемая водами этого необозримого океана с одной стороны и Тасманова моря — с другой, лежит она вдали от главных мировых мореходных путей, удаленная от тех мест, которые принято было считать центрами цивилизации.

Некогда первые европейские поселенцы, чтобы добраться до Новой Зеландии, до этих островов, «приютившихся, — говоря словами известной новозеландской писательницы Кэтрин Мэнсфилд, — на гигантской груди океана», проводили в тесных трюмах парусных кораблей долгие месяцы. Да и в наши дни даже быстроходные пассажирские суда более трех недель плывут из Саутгемптона в Окленд.

По сути дела только реактивные пассажирские лайнеры, появившиеся после второй мировой войны, приблизили Новую Зеландию к Европе, Азии, Америке…

И все же из Москвы в Окленд мы летели тридцать три часа. Тридцать три часа — вот то время, которое нужно даже современным скоростным пассажирским самолетам, чтобы преодолеть это расстояние.

Всматриваемся в раскинувшуюся внизу водную гладь (Тасманово море, одно из самых бурных и коварных морей на земном шаре, в этот день было удивительно спокойным), с нетерпением ожидая появления земли.

Мы чувствуем себя немножко Колумбами. Неважно, что до нас этот путь проделали тысячи и тысячи людей и что все они уже видели, как возникает из-под крыла самолета изумрудно-зеленый остров.

Вот она, Новая Зеландия!

Оклендский перешеек, который мы пересекаем в самом узком его месте, даже с воздуха поражает сочностью зелени. Как ярка эта зелень по сравнению с буровато-серыми красками австралийских пустынь, недавно простиравшихся под нами!

Мы переводим часы на девять часов вперед — такова разница во времени между Москвой и Оклендом. Жители Новой Зеландии, как и жители Чукотки, раньше всех на земле встречают новый день.

Самолет садится на оклендский аэродром Вэнуапаи. Спускаясь по трапу, мы уже видим группу встречающих нас новозеландских друзей.

Дружеские рукопожатия, слова приветствия, первые вопросы о Москве.

— Неужели у вас уже шел снег? — с некоторым изумлением говорит кто-то из встречающих. — Странно подумать, что в Москве скоро будет зима. Ведь у нас сейчас конец весны, почти лето.

— Вам повезло, — добавляет другой. — Не у каждого в одном году бывает две весны.

Нам всем, конечно, известно, что, когда в северном полушарии начинается зима, в южном вступает в свои права лето, и все же это поражает.

Здание аэропорта не ново, о чем со смущением говорят сами оклендцы, вынужденные признать, что в этом смысле Окленд отстает от таких новозеландских городов, как Веллингтон и особенно Крайстчерч.

Аэропорт не велик по размеру и ничем не примечателен. Впрочем, наше внимание сразу же привлекают схемы маршрутов. Какие заманчивые названия!

Окленд — Нумеа

Окленд — Нанди

Окленд — Паго-Паго

От Окленда до островов Новой Каледонии, Фиджи, Самоа все равно, что от Москвы до Свердловска или Симферополя. Не так уж далеко и до Таити. Мы в Океании, и до этого прославленного Гогеном острова всего несколько часов полета.

Аэродром Вэнуапаи расположен к северу от города и отделен от собственно Окленда заливом Ваитемата. Вэнуапаи, Ваитемата… Певучие, не привычные для нашего уха слова.

Если не считать того, что самолет новозеландской авиакомпании, на котором мы прилетели из Сиднея, назывался «Атарау» («Лунный свет»), мы сталкиваемся с ними впервые. Потом, во время нашего путешествия по Северному и Южному островам Новой Зеландии, мы встретимся еще со многими и многими маорийскими названиями.

Мы садимся в машины и едем в Окленд. По обеим сторонам гладкого асфальтированного шоссе тянутся низкие, покрытые сочной травой холмы и аккуратные, окруженные невысокими деревьями одноэтажные дома. Дорога местами проходит вдоль небольших заливчиков. Это ответвления от большого залива Ваитемата.

Ландшафт радует глаз своей четкостью, выпуклостью, той особой яркостью красок, которая поразила нас еще с самолета. С ландшафта как бы снята та дымка, которая обычно отделяет от наблюдателя даже сравнительно недалеко расположенные предметы. Невольно напрашивается сравнение с переводными картинками: тонкий слой бумаги удален, и тот же самый рисунок предстал во всей своей яркости.

Эта особенность объясняется чистотой и прозрачностью здешнего воздуха. Затерянные в водных просторах, острова Новой Зеландии открыты всем океанским ветрам. К тому же в стране почти нет крупных промышленных Предприятий с их все еще неизбежными спутниками — дымом и гарью. Как о каком-то чрезвычайном событии вспоминают новозеландцы о том, что несколько лет назад красноватая пыль австралийских пустынь, поднятая в высокие слои атмосферы ураганом, потоками воздуха была занесена в Новую Зеландию. Она осела на ледниках Южных Альп, и гляциологи до сих пор находят в толще льда тончайший слой этой пыли.

День склоняется к вечеру. Быстро темнеет. Мы въезжаем в Окленд уже в сумерках. В этом самом большом городе большой страны загораются первые огни.

Мы не оговорились. Новая Зеландия в отличие от обычного представления о ней, по европейским масштабам, страна большая. Она больше Великобритании и лишь немногим меньше Италии.

Почти на тысячу семьсот километров протянулись Новозеландские острова с северо-востока на юго-запад. Природа их поразительно разнообразна: на севере — субтропики, а на юге уже чувствуется ледяное дыхание Антарктиды.

МИР В МИНИАТЮРЕ

НОВУЮ Зеландию часто называют «мир в миниатюре». Южные Альпы с их покрытыми вечными снегами остроконечными вершинами напоминают Кавказ. Дымящиеся величественные вулканы Руапеху, Нгаурухое, Тонгариро и бесчисленные гейзеры и горячие источники знаменитого Вулканического плато на Северном острове переносят нас на Камчатку. С фьордами Норвегии могут поспорить своей суровой красотой глубокие, далеко врезающиеся в сушу фьорды на крайнем юге Южного острова. Есть на островах что-то и от воспетой Бернсом Шотландии — пологие холмы, поросшие кое-где низкими кустарниками, прозрачные озера. Только это Шотландия, на добрых пятнадцать градусов перенесенная ближе к экватору, и потому климат здесь мягче, солнце ласковее и щедрее.

Попадая в новые края, мы склонны искать сходство с теми местами, которые нам знакомы. Но это сходство всегда относительно.

Природа Новой Зеландии во многом своеобразна и неповторима. Здесь более чем на пятьдесят метров в вышину вздымаются прямые, похожие на серые колонны, стволы гигантских «сосен» каури (Agathis australis) — самых больших деревьев на земле после американской секвойи. Старейшие из них, возраст которых исчисляется десятью — пятнадцатью веками, имеют в окружности до восемнадцати метров. Некоторым из этих патриархов леса маори, как бы очеловечив их, дали имена. Одного из таких великанов зовут, например, Тане махута (Отец леса). Из ствола Тане махута можно было бы добыть столько древесины, что ее хватило бы на постройку целого небольшого поселка.

Здесь нежные орхидеи цветут рядом с ледниками, а ромашки растут на деревьях. Пышные букеты этих простых, знакомых нам цветов колышутся высоко над головой, на ветвях ромашковых деревьев (Olearia).

Растут на деревьях здесь и помидоры или во всяком j случае то, что новозеландцы так называют. Плоды «поЯ мидорного дерева» едят сырыми, но только вместо соли посыпают их сахаром. Кроме того, из этих плодов делают! сладкое вино.

Здесь обитает «живое ископаемое» туатара, или гаттерия (Sphenodon punctatos), — ящероподобное, трехглазое чудовище, появившееся на земле 200 миллионов лет назад. Лишь то, что оно невелико по размеру (его длина не превышает трех четвертей метра), позволяет новозеландцам спать спокойно, не задумываясь над тем, что рядом с ними живет ближайший родич динозавров. Третий глаз туатары, имеющий хрусталик, роговицу и сетчатку, расположен в верхней части ее головы; он почти ничего не видит, лишь едва отличая свет от тьмы.

Здесь встречается одна из самых диковинных птиц па земном шаре — бесхвостая, бескрылая, «волосатая» киви (Apteryx mantelli — на Северном острове и Apteryx australis — на Южном)[1].

Смешная, немного неуклюжая, она покрыта бурыми перьями, напоминающими длинные толстые волосы. Сама киви невелика, не больше курицы, но у нее длинный (до двадцати сантиметров) клюв, который служит ей опорой, когда она отдыхает. На самом кончике клюва находятся ноздри. Птица обладает хорошо развитым обонянием.

Этот живой треножник весь день спит, забившись в какое-нибудь укромное место, а ночью выходит на охоту. У киви завидный аппетит: она поглощает массу червяков и личинок, но, как ни странно, никогда ничего не пьет.

— Самка киви откладывает всего одно яйцо в год. Длина яйца превышает четверть длины ее тела. Это самое крупное в мире яйцо, разумеется, в сравнении с размером самой птицы.

Как только яйцо снесено, все заботы о будущем потомстве переходят к киви-отцу. Он высиживает его два с половиной месяца, теряя при этом треть своего веса. Новозеландцы шутя говорят, что в Новой Зеландии только в семействах киви обеспечено подлинное равноправие жены и мужа.

Киви не отличается певческим талантом. Тоненькое и протяжное «ки-уи» — вот единственный звук, который она издает. Отсюда и ее название.

Киви — эмблема Новой Зеландии. На географических картах страны, на рекламных проспектах и открытках, на переплетах альбомов и книг, на косынках, шарфах и Коковых платках, на скатертях и салфетках — повсюду вы встретитесь с изображением этой забавной птицы.

Вот в несколько раз увеличенная киви поглядывает на вас из витрины магазина игрушек; вот поблескивает она на запонках и браслетах в магазине сувениров. И чтобы вы ее уж никак не могли забыть, силуэт киви соседствует с профилем английской королевы на новозеландских монетах.

ПАКЕХА И МАОРИ

НО КИВИ не только эмблема Новой Зеландии. «Киви» — это шутливое прозвище самих новозеландцев, которым очень нравится, когда их так называют.

«КИВИ ЛЕТЯТ ЗА ОКЕАН!» — этот заголовок бросился нам в глаза чуть ли не в первый же день прибытия в Новую Зеландию, когда мы просматривали номера местных газет и журналов. Оказалось, что речь идет о новозеландской команде игроков в крикет, вылетевших на соревнование в Англию.

«КИВИ СТРИЖЕТ РУССКИХ ОВЕЦ!» — под такой шапкой опубликовала одна из новозеландских газет сообщение о поездке чемпиона мира по стрижке овец новозеландца Годфри Боуэна в Советский Союз.

Кто же такие киви?

Это смуглые сильные маори, предки которых шесть столетий назад на огромных каноэ приплыли на острова Новой Зеландии из Центральной Полинезии. И это бледнолицые пакеха[2], прадеды которых па пятьсот лет позднее маори переселились сюда из Англии, Шотландии и Ирландии.

Предки маори были одними из величайших мореплавателей, которых когда-либо знала история человечества; В те далекие времена, когда европейцы даже не подозревали о существовании Тихого океана, а индийские и индонезийские мореплаватели не решались удаляться далеко от берегов, полинезийцы бесстрашно пускались в путь в необозримые водные просторы и заселяли все новые и новые десятки и сотни островов.

Принято считать, что еще в десятом веке полулегендарный полинезийский мореплаватель Купе достиг Северного острова Новой Зеландии. Как гласит маорийское предание, Купе, устремившись вдогонку за гигантский спрутом, который мешал людям его племени ловить рыбу, все дальше и дальше уплывал от родных берегов. Он настиг и убил спрута только в проливе, отделяющем Северный остров Новой Зеландии от Южного. Вернувшись из плавания на родную Гавайку, легендарную страну предков маори, Купе рассказал сородичам о большой, никем не заселенной земле, покрытой густыми лесами и изобилующей гигантскими нелетающими птицами.

«Я нашел большую землю, окутанную густыми туманами, в открытом море, что лежит к югу». — так, по словам одной маорийской легенды, возвестил о своем открытии Купе.

Но видимо, Купе не удалось зажечь энтузиазмом людей своего племени. Прошло три столетия, прежде чем предки современных маори устремились к таинственной земле, о которой он рассказывал.

Предполагают, что около 1350 года, погрузив на огромные двойные каноэ запасы продовольствия и домашний скарб, они пустились в далекое опасное плавание на юго-запад. Шла неделя за неделей, а они все плыли, мучимые жаждой и голодом, томясь от неизвестности, полные страха перед великой богиней ночи и смерти Хине-нуи-те-По, которая ежечасно могла забрать их в свои мрачные владения.

Теперь примерно этот же путь несколько раз в год проделывают роскошные лайнеры американской пароходной компании «Мэтсон», обслуживающей богатых туристов, пресытившихся обычными рейсами в Европу и Азию.

Равнодушно скользит взгляд какой-нибудь миллионерши по мозаичным картинам на стенах салонов, рисующим сцены переселения предков маори: пенящиеся волны океана, двойные каноэ с хижинами на настилах, обнаженные коричневые тела… Во внутреннем убранстве многих кораблей отдана дань «полинезийской экзотике».

А ведь все это было, было на самом деле!.. Путь был долог и труден. Добрались до новой земли не все, многие погибли в пути. Но те, кто победили в борьбе со стихией, и были непосредственными предками современных маори. Маорийские предания донесли до нас названия лодок («Таинуи», «Те Арава», «Мататуа», «Курахаупо» и др.), на которых эти отважные люди прибыли на свою новую родину. Лодки пристали к берегу в разных местах, и с тех пор каждое маорийское племя ведет свое происхождение от приплывших на той или иной из них.

«Когда знакомятся два маорийца, — рассказывал нам один из наших маорийских друзей, — то у них чуть ли не весь первый день встречи уходит на выяснение того, на какой лодке прибыли в Новую Зеландию их прапрадедушки и прапрабабушки».

Подвиг первооткрывателей Новой Зеландии увековечен в многочисленных сказаниях и легендах маори.

Смотри, как «Таинуи», «Те Арава», «Мататуа»,

«Курахаупо» и «Токомару»

Плывут по огромному океану

. . . . . . . . . .

Разве можно забыть их славу,

Если они вечно плывут в волнах нашей памяти! —

так поется в маорийской песне.

В 1950 году маори Новой Зеландии торжественно отмечали шестисотлетие своего переселения в эту страну. Но сколь ни ярка сама по себе история этого переселения, поэтическое воображение маори делает ее еще более красочной. Факты из истории народа переплетаются в маорийских преданиях с чисто сказочными событиями. Некогда жившие маорийские вожди и герои приобретают в этих преданиях черты полубогов, которые вступают в единоборство с силами природы.

Во многих маорийских легендах мы встречаемся с героем по имени Мауи.

Если верить этим легендам, во всей Полинезии не было более удачливого рыболова. В один прекрасный день, отправившись с братьями на рыбную ловлю, Мауи подцепил на свой крючок гигантскую рыбу. Когда братья Маун стали ее разделывать, она начала прыгать и извиваться и на ее теле возникли горы, холмы и долины. Гигантская рыба превратилась в Северный остров Новой Зеландии. Маори так и называют Северный остров — Те-Ика-а-Мауи (Рыба Мауи).

Но на этом чудеса не кончились. Лодка Мауи превратилась в Южный остров — Те-Вака-а-Мауи (Каноэ Мауи)[3], а ее якорь — Те-Пунга-а-Мауи — в остров Стюарт. Боги, как видно, весьма благожелательно относились к предкам маори и заботились о том, чтобы у них было достаточно охотничьих угодий.

Не совсем так, а вернее, совсем не так объясняют^1 ученые происхождение Новой Зеландии. По их мнению, Новая Зеландия — один из остатков огромного материка Гондваны, большая часть которого опустилась на дно океана много миллионов лет назад.

Все меньше удовлетворяет ученых и существовавшей до последнего времени мнение о том, что в легенда! маори достаточно полно отражена история заселения новозеландских островов.

«Как было бы легко и просто, если бы в легендах маори можно было найти исчерпывающие ответы на всё волнующие нас вопросы, связанные с маорийской колонизацией Новой Зеландии, — говорили нам преподаватели Оклендского университета. — Но ученые порой оказываются слишком любопытными. Чем больше они узнают, тем больше вопросов у них возникает…»

Эти слова заинтриговали нас. Мы были знакомы с историей заселения Новой Зеландии, и, по правде говоря, нам она представлялась сравнительно несложной.

Оказалось, однако, что и в новозеландской истории есть свои загадки.

В последние годы некоторые ученые начали сомневаться в том, что маори были первыми поселенцами на Новозеландских островах. На основании последних археологических раскопок возникли предположения, что еще до переселения предков маори на острова Новой Зеландии здесь уже жили многочисленные неизвестные племена «тангата-венуа» («земные люди» маорийских преданий). В новозеландской литературе они получили название племен охотников на моа.

Охотники на моа… Но кто же такие моа?

Мы видели чучело одной из них в Оклендском музее. Перед нами стояла птица размером с верблюда; высота ее достигала трех с половиной метров. Бурая, как киви, с длинной шеей и сравнительно небольшой головой, птица чем-то напоминала страуса и одновременно гуся. Глядя на огромные трехпалые лапы птицы, на все ее громоздкое тело, мы вспомнили встречу Гулливера с птицами Страны Великанов. Одним ударом ноги моа могла убить человека.

К сожалению, нам не удалось увидеть моа (Dinornis gigantus) в зоопарке. Об этом задолго до нашего приезда в Новую Зеландию позаботились охотники на моа.

Моа исчезли, исчезли и племена охотников на моа. Когда первые европейцы появились на Новозеландских островах, ни тех, ни других там уже не было. Моа были истреблены таинственными племенами, для которых охота на гигантскую птицу была главным источником существования. Мясо птицы шло в пищу, из кожи и перьев изготовлялась одежда, из костей — рыболовные крючки, наконечники для гарпунов, иглы и ожерелья для темнокожих модниц. Из яиц, каждое из которых было величиной с дыню, делались сосуды для воды.

Почему же исчезли племена охотников на моа?

На этот вопрос пока нет ответа. Их судьба — одна из загадок новозеландской истории. Были ли они сродни предкам маори или же принадлежали к иной группе народов? Есть данные, которые говорят о том, что они внешностью напоминали меланезийцев. У них тоже были плоские широкие носы и темная, почти черная кожа.

Охотники на моа были мирными племенами. Об этом говорят раскопки. В отличие от маори они жили в неукрепленных деревнях, и их оружие предназначалось не для битв, а для охоты.

Пока трудно сказать, истребили ли их воинственные предки современных маори или смешались с ними.

Не менее таинственна судьба мориори, или «черных маори» — народа, обитавшего на островах Чатем, расположенных к востоку от Южного острова. Последний мориори умер в начале нашего века. Но может быть, мориори — это остатки племен охотников на моа, переселившихся на острова Чатем под натиском пришедших с севера маорийских племен?.. И этот вопрос пока остается без ответа.

Как бы то ни было, предки маори заселили Новую Зеландию, и она стала их родиной. Они же дали этой стране ее первое название — поэтическое, как все названия маори, — Аотеароа (Длинное белое облако).

Но прошло еще несколько веков, прежде чем Европа узнала о существовании этой далекой земли.

В один из душных, жарких августовских дней 1642 года, впрочем не менее душных и жарких, чем если бы это был декабрь или февраль, в роскошный дворец всесильного генерал-губернатора Голландской Ост-Индии в Батавии (Джакарта) Ван Димена решительной, но немного тяжеловатой походкой вошел морской офицер с треуголкой под мышкой. Его обветренное лицо, волевые черты, сосредоточенный взгляд говорили о том, что он привык сражаться с морской стихией.

Генерал-губернатор ждал его в своем кабинете.

«Итак, вот инструкции, капитан Тасман, — сказал он, передавая офицеру запечатанный пакет. — Нет необходимости еще раз повторять, что компания возлагает большие надежды на вашу экспедицию. Вы отплываете завтра».

Фортуна улыбалась Абелю Янсзону Тасману. К 39 годам он прошел путь от простого матроса до капитана и уже не раз совершал удачные плавания, а сейчас выходил из дворца командующим небольшой флотилией из двух кораблей. Он должен был отправиться в воды южного полушария для того, чтобы выяснить, как далеко к югу простирается Новая Голландия[4], а также найти таинственную «Южную землю», которая, по мнению тогдашних географов, была расположена где-то в просторах Тихого океана. Над этой новой землей Тасману надлежало водрузить флаг могущественной Ост-Индской компании.

14 августа корабли Тасмана покинули гавань Батавии и на всех парусах устремились в открытое море.

Путешествие было долгим и опасным. Четыре месяца «Хемскерк» и «Зеехан» бороздили воды Индийского и Тихого океанов. Обогнув, но так и не «заметив» Австралию, они вернулись в Батавию.

Фортуна, в благосклонность которой Тасман успел уверовать, на этот раз подшутила над ним. Во время своего плавания он открыл много новых островов, но так и не нашел загадочной «Южной земли».

Главнейшее свое открытие Тасман совершил в день, который принято считать несчастливым, — тринадцатый, 13 декабря 1642 года. В этот день команды обоих кораблей Тасмана, уставшие от долгого плавания и суеверные, как все моряки, не ожидали ничего хорошего. Но вдруг из бочонка на мачте флагманского корабля раздался громкий крик: «Земля!»

Тасман, не отрываясь, смотрел в подзорную трубу. Берега вырисовывались все яснее — крутые, казалось, неприступные, покрытые густой голубовато-зеленой растительностью. Неизвестная земля и манила и пугала. Что ожидало там моряков?..

Тасман, который умел читать, но едва умел писать, продиктовал корабельному писцу: «…большая гористая земля…» («…groot hooch verheven landt…»). Это были первые слова, сказанные европейцем о Новой Зеландии. Они высечены на монументе, воздвигнутом у Окарито. Это то место западного побережья Южного острова, которое увидел Таскан в тот памятный день.

Несколько дней корабли Тасмана плыли на северо-восток вдоль побережья в поисках бухты. Наконец удобная бухта была найдена (теперь она носит название «Золотая бухта» — «Голден бэй»), но высадиться на берег так и не удалось. Шлюпку, посланную с корабля, встретили лодки вооруженных маори. История умалчивает, кто был повинен в завязавшейся стычке, но известно, что именно тогда маори пришлось впервые познакомиться с «копьями, извергающими пламя», — голландскими мушкетами.

«Этим голландским мореплавателям выпала сомнительная честь: их выстрелы были первыми, прозвучавшими на Новозеландских островах», — писал в книге «История Новой Зеландии» историк У. К. Оливер.

Потеряв убитыми четырех членов команды, Тасман покинул негостеприимную бухту и направился дальше на северо-восток. Корабли прошли вдоль всего западного побережья Северного острова, но Тасман так больше и не попытался высадиться на открытую им землю, которую он принял за неизвестный Южный континент и назвал Землей Штатов в честь Генеральных штатов — парламента Голландии.

Вскоре, после того как голландские мореплаватели установили, что открытые Тасманом земли вовсе не часть Южного континента, а просто острова, Земля Штатов была переименована. Она получила то название, под которым известна и поныне — Новая Зеландия, на этот раз в честь Зеландии, одной из голландских провинций.

В Новой Зеландии мы неоднократно встречали имя Тасмана. Мы уже упоминали о Тасмановом море. Самолет, на котором мы летели через это море, принадлежал новозеландской компании «Тасман Эмпайр Эйруэйз Лимитед». В Новой Зеландии есть Тасмановы горы, Тасманов залив, пик Тасмана, река Тасмана, ледник Тасмана и т. д. Новозеландцы не забыли имени первого европейца, достигшего берегов их родины.

Однако более чем на столетие открытие Тасмана было предано забвению. Голландцам было не до этой далекой, населенной воинственными племенами земли. Все их силы поглощала борьба с Англией за колонии.

В центре города Крайстчерч (Южный остров), на зеленой лужайке, которую огибает живописная река Эйвон, неподалеку от небольшого, но фешенебельного отеля «Кларендон» стоит памятник сыну йоркширского батрака знаменитому английскому капитану Джемсу Куку. В одной руке Кук держит подзорную трубу, в другой — полусвернутую карту.

Мы несколько раз обошли вокруг памятника. Нам не хотелось уходить из этого красивого уголка. Незнакомая речь привлекла внимание двух мальчуганов лет семи-восьми, игравших поблизости, и они с интересом поглядывали на нас. Момент показался нам подходящим для того, чтобы установить дружеские отношения с маленькими новозеландцами, и мы задали им один из тех наивных вопросов, которые порой задают взрослые детям.

— Кто этот каменный дядя? — спросили мы, указывая на памятник.

Наша неосведомленность удивила ребят.

— Это капитан Кук. Он открыл Новую Зеландию, — ответил один из них.

Да, Джемс Кук был тем человеком, который открыл Новую Зеландию, открыл ее вторично. Это случилось в 1769 году, через сто с лишним лет после того, как у побережья Новой Зеландии побывал Тасман.

Кук совершил несколько плаваний к берегам Новой Зеландии. Первый раз он высадился на восточном побережье Северного острова, в том месте, где теперь расположен город Гисборн. Это стоило жизни нескольким маори. Но и моряки Кука набрались страху, так как даже выстрелы из ружей не обращали в бегство бесстрашных маорийских воинов.

Маори больше испугало другое. Они приняли английских моряков в шлюпках, направляющихся к берегу, за злых духов с глазами на затылках. Гребцы сидели спиной к берегу, что для маори было совершенно непонятно: ведь в маорийских лодках гребцы всегда смотрят в сторону движения.

Впоследствии Куку все же удалось войти в контакт с маори. К счастью, у него на борту оказался человек, который понимал язык маори и мог служить переводчиком. Это был полинезиец с острова Таити[5].

Маори понравилась одежда пришельцев, и они охотно обменивали свежую дичь, рыбу и плоды на камзолы и штаны моряков.

Моряки с корабля Кука «Резолюшн» были первыми европейцами, высадившимися в Новой Зеландии и прожившими там некоторое время. В 1773 году они провели несколько месяцев в заливе Даски-Саунд, на крайнем юго-западе Южного острова. Здесь ремонтировался корабль.

На месте первого временного поселения англичан туристам до сих пор показывают поросшие мхом большие пни, оставшиеся от срубленных моряками Кука деревьев, и развалины кузницы.

Кук окончательно открыл Новую Зеландию для европейцев. Но цели его плаваний были не только научными. В секретных инструкциях английского адмиралтейства Куку предлагалось от имени английской короны вступить во владение всеми новыми землями, «поелику открытия доселе неведомых стран, а также приобретение сведений об удаленных землях, уже открытых, но еще недостаточно изученных, изрядно приумножают честь нации как морской державы, равно как и достоинство короны Великобритании, и премного могут способствовать успехам торговли и мореплавания…»[6].

Неукоснительно выполняя эти инструкции, Джемс Кук объявил Новую Зеландию владением английской короны.

Однако судьба Новой Зеландии еще далеко не была решена. Острова стали объектом длительного англо-французского соперничества. Одним из эпизодов этой борьбы было провозглашение в 1772 году Новой Зеландии французской колонией под названием «Южная Франция».

Но в конце концов последнее слово осталось за англичанами. В 1840 году Новая Зеландия стала английской колонией. Туда устремился поток переселенцев с Британских островов, в основном англичане и шотландцы.

В том же 1840 году были основаны города Веллингтон и Окленд, а в 1850 году — Крайстчерч. Можно считать, что примерно с этого времени история Новой Зеландии перестала быть частью истории Полинезии. Она пошла по своему особому пути.

В магазине было полутемно. Мы заглянули в приоткрытую дверь. У прилавка стоял облаченный в зеленоватый сюртук мужчина, а рядом с ним — молоденькая девушка с локонами до плеч, в длинном платье с кринолином.

В витрине соседнего магазина была выставлена обувь явно старомодного фасона: лакированные сапоги с отворотами, атласные туфли. На двери висело объявление. В нем сообщалось о том, что на будущей неделе, в такой-то день и час, в Портсмут отплывает корабль, и пассажиров просят не опаздывать.

Мы двинулись дальше — мимо аптеки, мимо лавок и жилых домов. Через их раскрытые окна виднелись то старомодная мебель, то полки с темными бутылями, замысловатыми флаконами, старинными жестяными банками, мелькали неясные фигуры людей…

Необыкновенная тишина царила вокруг. Обитатели домов, хозяева лавок, казалось, застыли в своих позах.

Улочка, по которой мы шли, вывела нас на площадь. Там неподвижно стояла лошадь, запряженная в элегантный экипаж. «Совсем как у Диккенса!» — невольно подумалось нам. Все здесь было похоже на Англию, знакомую по книгам великого романиста. Но это была не Англия. Мы шли по одной из улиц Крайстчерча, Крайстчерча 1860 года.

Сотрудники Крайстчерчского музея приложили немало умения, чтобы дать представление о родном городе, каким он был столетие назад. Все — от вывесок магазинов, на которых красовались имена их тогдашних владельцев, до деталей быта — было призвано передать атмосферу того времени.

Но почему город, расположенный «down under» (там, внизу»)[7], отделенный от Англии океанами и морями, выросший на островах, природа которых так отличается от английской, — почему он как две капли воды походил на любой провинциальный город Англии?

Дело тут не только в том, что Крайстчерч строили выходцы из Англии. Они строили и австралийские города. Но первыми английскими поселенцами в Австралии были ссыльные, люди, чувствовавшие себя отвергнутыми родиной и потому не слишком заботившиеся о перенесении в новые места всего английского. Эмиграция же англичан в Новую Зеландию была добровольной.

Пускаясь в путь на край света в поисках лучшей доли, английские поселенцы сохраняли в сердцах глубокую привязанность к родине, которую они покидали навсегда. Они мечтали о «новой Англии», во всем похожей на старую, — но лишенной тех пороков, которые и заставили их ее покинуть. И хотя им не удалось создать страны, свободной от пороков, свойственных капитализму, в одном они преуспели: Новая Зеландия стала самым английским из всех заокеанских владений Великобритании. До сих пор некоторые новозеландцы, говоря об Англии, называют ее «мать-родина», а многие новозеландские города разительно напоминают города Англии и Шотландии.

Однако это внешнее сходство тоже по сути дела относительно. Новая Зеландия глубоко отличается от Англии. Это страна, в которой живут два народа: пакеха и маори, страна, в которой сложилась своя, отличная от английской культура, страна с собственной историей и собственными постепенно складывающимися традициями. Новой Зеландии так и не суждено было стать «Англией южных морей».

ПО СЛЕДАМ ДЕТЕЙ КАПИТАНА ГРАНТА

ОКЛЕНДСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

«Южный Коринф»

«ЛАНДИЯ… ландия… Зеландия!» — эти слова Паганеля, милого, чудаковатого и всезнающего героя романа Жюля Верна «Дети капитана Гранта» невольно приходят на память каждому при мысли о Новой Зеландии. Вспомнились они и нам. К тому же наши пути и пути детей капитана Гранта и их самоотверженных друзей скрещивались. Нам довелось побывать в тех местах, по которым силой своего воображения ровно за сто лет до нас вел своих героев знаменитый французский романист.

Окленд, тот самый Окленд, куда они так стремились, но куда им так и не удалось попасть, был первым городом, с которым мы познакомились. Этот город был во времена Жюля Верна и остается поныне «воротами» Новой Зеландии.

* * *

Наше первое утро в Окленде было солнечным, но ветреным. Свежий ветер с океана, казалось, насквозь продувал город. На Маунт Идене, одном из нескольких холмов, возвышающихся над Оклендом, он с особым упорством срывал с нас шляпы и даже пытался снять плащи. С этой самой высокой (около 200 метров) точки города открывалась широкая панорама. Хорошо был виден весь центр Окленда с его многоэтажными зданиями и неширокими улицами, плавно спускающимися к заливу Ваитемата. Улицы переходили в причалы, и пришвартованные там океанские суда стояли прямо рядом с домами. Порт Окленда непосредственно смыкается с деловым центром города.

Серебристую гладь залива перерезала ажурная арка моста Окленд-Харбор. Он связывает центральную часть Окленда с жилыми районами, расположенными на северном берегу. Разноцветные крыши домов пестрели среди густой зелени.

К востоку от моста, у входа в залив, виднелся остров с высившимся над ним усеченным конусом потухшего вулкана Рангитото.

Вулкан Рангитото — первое, что встречает пассажиров кораблей, подплывающих к Окленду. «Увидев Рангитото, мы знаем, что мы уже дома», — говорят новозеландцы.

Остров с вулканом расположен у самого входа в бухту Ваитемата и, принимая на себя яростные удары волн, надежно защищает оклендский порт от океанских штормов. Это единственное место в Новой Зеландии, где прижились завезенные сюда австралийские валлаби, маленькие сумчатые животные, родственники кенгуру.

К югу и к западу, насколько можно было окинуть глазом, до самого горизонта уходили тысячи и тысячи невысоких домов. Несмотря на то что в Окленде всего полмиллиона жителей, по площади он равен крупнейшим европейским городам и продолжает расти вширь. Это объясняется тем, что многоэтажные дома находятся только в его центре; в основном же город одноэтажен. Мэр Окленда Д. Робинсон говорил нам, что город уже превысил оптимальные размеры и что его продолжающийся рост создает много трудностей. Возникают проблемы транспорта, водоснабжения, канализации и т. д. Более того; город «съедает» сельскохозяйственные земли, которые представляют особую ценность в этой субтропической части страны.

Как известно, центр современного Нью-Йорка — остров Манхэттен, был в начале XVII века приобретен предприимчивыми голландцами у индейского вождя за ящик безделушек стоимостью в 24 доллара. Возникновению Окленда предшествовала примерно такого же рода сделка. Земля, на которой расположен этот город, была куп-лена в 1840 году английскими переселенцами у маори за 66 фунтов наличными и за товары на сумму в 215 фунтов. В настоящее время стоимость земли в городской черте Окленда оценивается примерно в полмиллиарда новозеландских фунтов.

«Когда мы доберемся до Окленда, то вы восхититесь красотой местоположения этого южного Коринфа», — обещал своим спутникам Паганель.

Паганель не ошибался. Город, хотя и сильно разросшийся со времен Жюля Верна, действительно очень живописно расположен. Мы не жалели кинопленки, стремясь запечатлеть округлые холмы, голубой залив, серебристую арку моста.

На смотровой площадке, на большой металлической доске, установленной на каменном постаменте, выгравирован план города. Он изображает то, что можно увидеть с Маунт Идена: Окленд и его окрестности, заливы Манукау и Ваитемата, горы и острова, уходящие вдаль до самого горизонта. План очень нагляден и помогает познакомиться с географией города.

Как и Рангитото, Маунт Иден — потухший вулкан. Всего в городской черте Окленда — около шестидесяти потухших вулканов. Смотровая площадка расположена на краю бывшего кратера. Поросший травой, он походит на большую зеленую чашу. На его крутых внутренних стенках мирно пасутся овцы. Даже во время самых сильных дождей в этой чаше не скапливается вода. Дно ее сложено пористой вулканической породой, которая моментально поглощает дождевые потоки.

Тут же неподалеку, на краю кратера, примостилось деревянное строение — популярный среди оклендцев уютный ресторан «Киоск».

Маунт Иден — одна из достопримечательностей Окленда. Сюда привозят всех посещающих город. Считается, что этот холм, или небольшая гора, обязан своим названием одному из предков бывшего английского премьер-министра Антони Идена.

На склонах холма сохранились остатки маорийской укрепленной деревни — па: рвы, земляные фундаменты домов. С возвышения была хорошо видна вся местность, и враги не могли застать жителей па врасплох.

К юго-востоку от Маунт Идена возвышается еще один потухший вулкан — Уан-Три Хилл (Холм Одного Дерева). На его вершину также ведет шоссейная дорога. С Уан-Три Хилла особенно хорошо видна вся южная часть Окленда и залив Манукау. В Манукау в отличие от залива Ваитемата не могут заходить большие океанские суда. Выход из этого залива в Тасманово море частично преграждает длинная песчаная коса.

С Уан-Три Хилла и с Маунт Идена открывается вид и на Тасманово море, и на Тихий океан, разделенные в этом месте только узкой полосой суши — Оклендским перешейком. Маори говорят, что здесь «Море мужчин» — так они называют Тасманово море — упорно стремится соединиться с «Морем женщин» — Тихим океаном.

От причалов порта через всю деловую часть Окленда тянется длинная, шумная, оживленная улица. Это Куин-стрит — главная улица города. Здесь размещаются банки, конторы, здание муниципалитета, крупные магазины, рестораны, гостиницы, кинотеатры и центральный вокзал. Вдоль улицы теснятся дома в семь — десять этажей с огромными витринами внизу. Большинство домов из серого камня, растительности почти не видно, и потому невольно забываешь, что находишься в субтропиках.

Здесь не увидишь цветов, открытых кафе, полосатых зонтиков. Куин-стрит — улица, которая вполне могла бы быть в Лондоне, Стокгольме или любом другом европейском городе. Некоторые дома своей архитектурой напоминают здания на Невском проспекте, построенные в начале нашего века.

Много магазинов, контор, кинотеатров и на улицах, прилегающих к Куин-стрит. На одной из них находится самый большой в Новой Зеландии универсальный магазин «Фармерс».

Хотя до рождества было еще более месяца, на фасаде универмага уже красовался огромный, ростом в три этажа, рождественский дед — Санта-Клаус — с большой белой бородой, в малиновом, отороченном мехом полушубке. Сняв рукавицу, Санта-Клаус безостановочно двигал полутораметровым указательным пальцем, зазывая покупателей в магазин.

Как известно, рождество — самый близкий сердцу ан- 11 гличанина праздник. В этот день все члены семьи собираются вместе и обмениваются подарками. Дети, сгорая от нетерпения, ждут Санта Клауса, который должен примчаться к ним ночью на санях, запряженных оленями. На улице где-нибудь в Лондоне или Манчестере идет снег и тает, едва упав на землю. За окнами все серо, блекло, а внутри домов горят елки и, как и в диккенсовские времена, висят зеленые ветки омелы с их яркими красными ягодами.

Новозеландцы не меньше англичан любят рождество. Справляется оно здесь, как и в Англии, в последнюю неделю декабря. В это время в Новой Зеландии обычно жарко и солнечно и снег можно увидеть только в кино. Ни елок, ни омелы нет. Их заменяют молодые сосны и Сосновые ветки. Взрослые, чтобы позабавить детей, у которых как раз начинаются летние каникулы, наряжаются Санта-Клаусами. Вместо полушубков они надевают легшие блузы и все же обливаются потом, то и дело им приходится оттягивать прикрепленную резинкой бороду и Вытирать лицо. Вечером, следуя стародавнему английскому обычаю, новозеландцы усаживаются за стол, чтобы поглотить тяжелый рождественский ужин с пудингом. Но, отдав таким образом дань традиции, они, вместо того чтобы расположиться у пылающего камина, предпочитают, захватив купальные костюмы, всей семьей отправиться к берегу океана и провести остаток вечера там.

Две остановки от Куин-стрит до универмага покупателей бесплатно подвозит специальный троллейбус, принадлежащий компании «Фармерс». На что ни пойдешь, чтобы устранить «стратегические преимущества» магазинов-конкурентов, расположенных; на самой Куин-стрит!

Интересно, что ни в Окленде, ни в других новозеландских городах почти совсем не торгуют на улицах, как это обычно принято в странах с теплым климатом. Не видно ни киосков, ни лотков, ни тележек мороженщиков, ни стоек с прохладительными напитками. Даже фрукты и овощи нигде не выложены на стендах перед лавками, а виднеются только через стекло витрин.

На табличках с обозначением цены овощей и фруктов; часто написано: «с островов» («помидоры с островов», «бананы с островов» и т. д.). Дело в том, что Новая Зеландия хотя и маленькая, но колониальная держава. Ей принадлежит несколько островов, расположенных в Океании, недалеко от экватора. Оттуда и поступают такие экзотические плоды, как папайя, авокадо, ананасы, а в зимние месяцы — свежие помидоры, огурцы, клубника.

Если Куин-стрит и вся деловая часть города почти лишены зелени, то этого никак не скажешь об Окленде в целом. В городе много парков и скверов. Некоторые улицы обрамлены двойными рядами декоративных пальм с их шершавыми, растрескавшимися, напоминающими шкуру слона стволами. Клумб почти не видно, зато то и дело встречаешь зеленые, аккуратно подстриженные газоны с двумя-тремя кустами, усыпанными ярко-желтыми, пунцовыми или розовыми цветами. Иногда перед домами растут лимонные или грэйпфрутовые деревья, покрытые желтыми плодами. В садах много японской вишни. Расцветая, вишня окутывается бело-розовым облаком нежных цветов.

Оклендцы не знают, что такое снег и холод. Даже в июле, в разгар новозеландской зимы, температура не опускается ниже 10 градусов. Лето здесь долгое и теплое, но жара бывает редко. Средняя температура летних месяцев (января и февраля) 19 градусов.

Может быть именно поэтому жители Окленда так мало похожи на южан, какими мы их обычно представляем, хотя этот город расположен на той же широте, что и Алжир.

Одеваются в Окленде строго: мужчины даже в разгар лета носят костюмы, а женщины очень открытые платья предпочитают носить только за городом или на пляжах. На улицах почти не встретишь людей в колоритной полинезийской одежде, которая так характерна для Океании. Это тем более удивительно, что помимо маори в стране живет немало «островитян» (так здесь называют жителей Самоа, Кука и других островов Полинезии). В одном Окленде их около десяти тысяч.

В Окленде есть специальные магазины, где за довольно высокую цену можно купить юбочки, сделанные из особой травы, похожей на луб, украшения из разноцветных раковин, яркие головные повязки с полинезийским орнаментом и тому подобные вещи. Их привозят с островов для продажи иностранным туристам.

В некоторых продовольственных лавках города торгуют осьминогами, морскими угрями, соусами из кокосового ореха и другими подобными деликатесами, интересующими уже скорее не туристов, а прежде всего поселившихся в Окленде островитян.

Домэйн

ОДИН из красивейших уголков города — Домэйн, большой парк, широко раскинувшийся на нескольких невысоких холмах.

По густому ковру зелени то там, то тут разбросаны небольшие группы деревьев. В Домэйне, как и в других новозеландских парках, можно гулять по траве, отдыхать под деревьями. По газонам, не обращая внимания на людей, бродят овцы.

Нас поразила удивительная тишина, царившая здесь, в самом центре большого города.

— Как тихо в Домэйне, все так и дышит покоем, — заметил кто-то из нас.

— Да, это верно, — согласился бывший с нами молодой, но довольно известный в Окленде профсоюзный деятель. — Не думайте, однако, что здесь всегда было так тихо. Мой отец был свидетелем весьма бурных событий, причем происходили они как раз в Домэйне.

В 1912–1913 годах в Новой Зеландии, как и во многих других странах, поднялась волна забастовок. В 1913 году всю страну всколыхнула мощная забастовка докеров, к ним присоединились шахтеры, моряки и железнодорожники.

Правительство прибегло к чрезвычайным мерам. Из богатых фермеров и их сынков были созданы вооруженные отряды «специальных констеблей».

Вот тогда-то Домэйн и перестал быть тихим. Его превратили в большой военный лагерь. На его лужайках поставили десятки походных палаток. Между ними гарцевали на лошадях и маршировали отряды полицейских и «специальных констеблей», дымились походные кухни. На улицах Окленда происходили стычки забастовщиков с полицией и «специальными констеблями». Забастовка была подавлена силой. Буржуазные газеты страны со страхом писали, что у Новой Зеландии «нет иммунитета против революции».

Между прочим, уже в наши дни, в 1951 году, когда в Новой Зеландии проходила крупнейшая за всю ее историю забастовка, на сцене опять появились «специальные констебли», но под названием «гражданских гвардейцев». Правительством была создана «Гражданская чрезвычайная организация» («Гражданская гвардия») для борьбы с забастовщиками.

На самом высоком холме Домэйна стоит светло-серое двухэтажное здание Оклендского музея. Фасад его украшен восемью массивными колоннами. По новозеландским масштабам музей основан очень давно — в 1852 году, то есть всего через какие-то десять лет после того, как в Окленде обосновались первые переселенцы. Теперешнее здание музея было построено в 1929 году и расширено в 1960. Оно одновременно служит памятником новозеландским солдатам, павшим в двух мировых войнах.

Музей славится исключительно богатым собранием предметов маорийской культуры. Об этом нам говорил Герберт Рот — заместитель главного библиотекаря Оклендского университета.

Когда входишь в музей, бросается в глаза огромная маорийская лодка. Она занимает всю середину большого светлого со стеклянной крышей зала. В такой лодке могло поместиться около ста сорока воинов и гребцов. Весь ее корпус был выдолблен из одного ствола дерева тотара (Podocarpus totara). Просто не верится, что маорийские мастера при постройке лодки пользовались только нефритовыми топорами и теслами. Эти нехитрые инструменты экспонируются на одном из стендов музея.

Спиралевидный орнамент лодки, столь характерный для маорийского искусства, очень, красив и своеобразен. Выкрашена лодка в красновато-коричневый цвет. Маори изготовляли краску, смешивая жженную и измельченную в порошок красную глину с жиром.

Постройка лодки была большим событием в жизни маорийского племени. Начиная с того момента, когда срубалось предназначенное для лодки дерево, и до спуска ее на воду работе сопутствовали церемонии с пением и танцами. Прежде чем приступить к постройке лодки, мастера обращались к богу леса Тане, покровителю людей и животных, и произносили подходящие к случаю заклинания.

Европейцы при спуске корабля на воду по обычаю «крестят» судно, разбивая бутылку шампанского о его нос; маори же раскачивали новую лодку, чтобы она зачерпнула морской воды. Считалось, что после этой церемонии Тане берет лодку под свое покровительство.

Лодка, выставленная в музее, была построена в 1836 году и, как и все маорийские лодки, имеет собственное название — «Токи-а-Тапири», что означает «Топор Тапири».

У «Токи-а-Тапири» долгая история. Она участвовала во многих боевых схватках, а затем вплоть до 1863 года ее использовали вместо парома на переправе через залив Манукау.

В музее мы впервые увидели маорийские постройки. Особенно большое впечатление производил интерьер варе-рунанга — дома для собраний. Его стены были украшены вырезанными из дерева фигурами, олицетворяющими собой образы предков племени, и «панно», сплетенными из волокон новозеландского льна.

Маорийские мастера пользовались всего несколькими красками: буровато-красной, желтой, белой и черной. Но их своеобразное сочетание и оригинальный рисунок создают какой-то особый, неповторимый колорит.

В витринах были выставлены предметы маорийского быта, орудия труда, украшения. Любопытно выглядела одежда маори, особенно плащи из шкурок киви, чем-то напоминающие кавказские бурки. До сих пор маорийские вожди надевают такие плащи в торжественных случаях.

В витринах много фигурок Тики разного размера, сделанных главным образом из нефрита. Маори носят фигурки «доброго бога» на шнурке вокруг шеи. Это своего рода талисман, который мужчинам должен приносить удачу в бою, а женщинам — счастье в любви и большое потомство. Герберт Рот объяснил нам, что Тики — это стилизованное изображение человеческого зародыша, символ начала всего живого.

Привлекали внимание портреты маорийских вождей, прекрасно выполненные известным новозеландским художником Чарльзом Голди, посвятившим все свое творчество изображению маори. Татуированные лица вождей исполнены мудрости и достоинства. Плащи из шкурок киви, из новозеландского льна или из собачьих шкур распахнуты, видны могучие тела стареющих воинов.

— Да, маори — гордый народ! — сказал заведующий этнографическим отделом музея мистер В. Фишер, большой знаток маорийской старины и культуры. — Каждого, кто с ними сталкивается, не может не поразить свойственное им чувство собственного достоинства.

В дальнейшем мы неоднократно убеждались в справедливости его слов.

Несмотря на ранний час, в большом маорийском зале собралось около двадцати школьников. Некоторые из них рассматривали экспонаты. Другие, примостившись на ступеньках лестницы, что-то старательно рисовали в тетрадях. Группа мальчиков окружила молодого, стройного маорийца, который, вооружившись боевой палицей, показывал им, как пользоваться этим некогда грозным оружием. Поодаль другая группа учеников знакомилась с — маорийскими орудиями труда.

Мистер Фишер объяснил, что молодой маориец — один из двух преподавателей, состоящих в штате музея.

— Это не экскурсия, а обычный урок, — сказал он. — Программами оклендских школ предусматривается проведение нескольких уроков истории в стенах музея. Занятия ведут наши преподаватели. Для школьников у нас есть целый набор оружия, орудий труда и других предметов культуры маори. Это макеты, но сделанные весьма искусно, в чем вы сами можете убедиться. Для каждого мальчика, который подержал в руке маорийскую палицу, для каждой девочки, которая попыталась шить костяной иглой, история становится чем-то по-настоящему осязаемым.

Одна из девочек с большим увлечением орудовала цветными карандашами. Она держала небольшой альбом для раскрашивания, но вместо фигурок или цветов в нем были воспроизведены контуры одной из стен маорийского дома для собраний. Расположившись прямо на полу перед этим домом, девочка внимательно всматривалась в орнамент на стене, стремясь правильно повторить его краски.

Этот метод наглядного обучения показался нам интересным. Такого рода урок, наверное, понравился бы и нашим школьникам. Кому не захотелось бы примерить шлем воина из войска Александра Невского или подержать в руке его копье? И насколько ближе стало бы ребятам далекое прошлое родины!

Оклендский музей делает многое для популяризации маорийской культуры. Директор музея сэр Гилберт Арчи — крупный специалист в области культуры и искусства маори. Его перу принадлежит известный труд о маори — «Народ южных морей».

Библиотека музея богата. Там есть коллекция первых книг, изданных в Новой Зеландии более столетия назад. Иллюстрации к некоторым из них сделаны от руки; каждая — оригинальная акварель. На них изображены пейзажи Новой Зеландии, маорийские па и первые встречи пакеха с маори.

Беседуя с нами, сэр Гилберт упомянул, что исключительно интересные описания жизни и быта маори оставил известный русский мореплаватель Ф. Ф. Беллинсгаузен, побывавший в Новой Зеландии в первой четверти XIX века.

— Новая Зеландия, которую увидел он, конечно, немного отличалась от той, которую видите вы, — пошутил сэр Гилберт.

Яхты, «Ол-Блэкс» и Фар Лап

КАЖДОМУ, кто бывает в Окленде, приходится, и не раз, проезжать через залив Ваитемата по мосту Окленд-Харбор. Этот мост, построенный в 1959 году, — гордость оклендцев. Он заменил собой десятки паромов и связал воедино обе половины города. В наиболее высокой своей части мост поднимается над водой почти на 50 метров. Под ним свободно проходят самые крупные океанские суда. Длина моста — более трех километров. В часы пик автомобили движутся по нему в восемь рядов. Проезд через мост платный. При въезде автомобилистов встречает яркая надпись: «ОСТАНОВИСЬ И УПЛАТИ». Из будок ядовито-желтого цвета выглядывают одетые в форму контролеры. Быстро получив протянутую из машины монету, они жестом предлагают не задерживаться. Ведь каждый из них должен пропустить тысячи машин.

В воскресные дни под мостом снуют десятки и даже сотни парусных лодок и яхт.

Залив Ваитемата искрится под ярким солнцем. Большую часть года он оправдывает свое маорийское название Ваитемата, что значит Сверкающие Воды.

Радуют глаз белые, голубые, желтые, сиреневые и зеленые паруса; особенно выделяются полосатые, всех цветов радуги. В эту цветовую гамму вливаются разноцветные купальные костюмы женщин и желтые спасательные жилеты яхтсменов.

Желтый цвет вообще часто встречается на пляжах Новой Зеландии. Здесь считают, что он отпугивает акул. А ведь в водах Новой Зеландии насчитывается около десятка различных видов этих прожорливых хищников. Особенно много акул у северного побережья Северного острова. Там даже развит промысел на них. Несколько небольших заводов занято производством жира из акульей печени и изготовлением филе из акульего мяса, которое находит хороший сбыт в Австралии.

Чуть ли не каждый новозеландец — болельщик парусного спорта. Во время ежегодно проходящих австрало-новозеландских парусных гонок Сидней — Окленд все население страны буквально живет этим событием.

Большинство яхт здесь рассчитано на двух — четырех человек. Парусный спорт сравнительно широко распространен среди молодежи. Объединяясь в группы, молодые рабочие, служащие, студенты на свои скромные средства покупают или строят яхты, на которых проводят почти все свободное время.

В Новой Зеландии вообще любят спорт. Это одна из самых «спортивных» стран. Климат здесь так мягок, что люди могут большую часть свободного времени проводить на открытом воздухе.

Особенно развиты летние виды спорта. Очень популярно плаванье. Воды в Новой Зеландии более чем достаточно; недаром среди новозеландцев немало хороших пловцов.

Но вот что поначалу кажется удивительным: на побережье океана даже в разгар сезона народу немного! Здесь просто-напросто не хватает людей, чтобы обжить многочисленные пляжи обоих островов.

Почти все в Новой Зеландии увлекаются рэгби. Это национальная игра. Девять из десяти новозеландцев мужского пола чуть ли не с пеленок играют в эту трудную, порой даже опасную игру. По субботам, когда в здешних школах нет занятий, команды учащихся часто проводят матчи на лужайках перед школьными зданиями.

Нередко можно увидеть отцов и матерей, с трепетом следящих за своими семи- и даже шестилетними отпрысками, которые, совсем как взрослые, с остервенением носятся за продолговатым, похожим на дыню кожаным мячом. Иногда мяч скрывается под копошащейся грудой мальчишеских тел.

Участники таких матчей гордятся своими разбитыми носами и закапанными кровью майками — свидетельством спортивной доблести. Иной пострадавший, утирая слезы кулаком, все-таки вновь бросается в гущу играющих.

Команды игроков в рэгби есть в каждой школе, в каждом университете.

Есть в стране и несколько профессиональных команд.

Любимица здешних болельщиков — команда международного класса «Ол-Блэкс». Новозеландцы утверждают, что когда выигрывает «Ол-Блэкс», то даже полицейские становятся снисходительнее к нарушителям правил уличного движения и улыбкой провожают тех, кто, не останавливаясь, едет на красный свет.

Очень любят в Новой Зеландии и крикет — игру, правила которой наши новозеландские друзья, сколько ни бились, не могли нам толком объяснить. Чтобы немного оправдаться, скажем, что большая часть человечества оказалась не слишком восприимчивой к крикету.

Что же касается киви, то многие из них прекрасно разбираются в тонкостях этой игры. Когда состязаются известные команды, стадион заполняют тысячи болельщиков.

Крикет отдаленно напоминает нашу лапту и американский бейсбол. Игроки бойко орудуют деревянной битой, со всего размаха ударяя ею по мячу.

Но одежда игроков — белые ботинки и носки, белые брюки, белые рубашки с закатанными рукавами — как-то не вяжется с нашим представлением о современных спортивных играх, и, может быть, поэтому тем, кто видит крикет в первый раз, он кажется несколько архаичной игрой.

В крикет играют еще только в Англии, в бывших английских владениях в Вест-Индии и в Австралии. Иногда шутя говорят, что эта игра тоже относится к тем «духовным узам», которые связывают Новую Зеландию со «страной-матерью».

Не раз, бывая в кабинете у того или иного преподавателя университета, мы обращали внимание на то, что на стене под стеклом неизменно висела фотография, на которой была изображена группа людей в спортивной форме. Замечая, что мы смотрим на снимок, хозяин обычно пояснял:

— Это наша студенческая команда в 1913 году. Неплохие были ребята. Я — вот тот юнец во втором ряду. Узнаете?..

Эти или примерно такие слова чаще всего сопровождались улыбкой, а порой и вздохом.

Иногда на фотографии была команда игроков в рэгби, иногда в крикет, иногда группа яхтсменов или гребцов. Годы назывались тоже разные: 1913, 1920, 1925. Наши собеседники, в основном люди немолодые, с охотой вспоминали о своих прошлых спортивных успехах.

Огромной популярностью в Новой Зеландии пользуются скачки. Прекрасно оборудованный ипподром Эллерсли — место, которое больше всего посещается в Окленде.

В стране каждый мало-мальски уважающий себя город имеет ипподром. Для многих тысяч новозеландцев посещение ипподрома в субботу стало обязательным ритуалом. Газеты ежедневно отводят целые страницы описанию только что состоявшихся скачек, публикуя подробные таблицы с результатами каждого заезда. Печатаются программы предстоящих скачек, указываются клички лошадей и фамилии наездников, во всех деталях обсуждаются достоинства каждой лошади и шансы участников, неизменно сообщаются данные о размерах выигрышей на прошедших скачках.

Новозеландцы с гордостью вспоминают, что знаменитейшая скаковая лошадь Фар Лап, которая принадлежала австралийцу, была выращена в Новой Зеландии. О Фар Лапе слышишь каждый раз, когда заходит разговор о скачках. Фар Лап выиграл десятки призов на состязаниях в Европе и Америке в конце 20-х годов. Но в расцвете своей «карьеры» он пал жертвой заговора владельцев своих менее удачливых соперников. Бедного Фар Лапа попросту отравили. Это печальное событие, произошло в США.

— То, что чучело знаменитого жеребца находится сейчас в Мельбурнском музее, а сердце — в анатомическом институте в Канберре, новозеландцы считают чем-то граничащим с национальной трагедией, — с улыбкой сказал один из наших новозеландских знакомых. — Счастье еще, что нам удалось заполучить хоть его скелет. Он выставлен в Данидинском музее.

Среди новозеландцев есть немало настоящих ценителей конного спорта. Но к сожалению, многих привлекает не столько стремительность и грация лошадей или ловкость наездников, сколько жажда выиграть, азарт. Для них скачки это прежде всего тотализатор. Они часто ставят на лошадей заочно, не присутствуя на ипподроме. Вся Новая Зеландия покрыта сетью так называемых беттинг шопс (betting shops), специальных контор, где принимаются ставки на ту или иную лошадь, участвующую в любом из проводимых в стране скачек. В этих конторах, тесных и унылых, люди толпятся по нескольку часов, решая, на какую лошадь ставить. Лица их сосредоточены, они не улыбаются. Здесь говорят только о лошадях и о выигрышах. Шутят редко, да и шутки кажутся натянутыми, так как каждого беспокоит лишь одна мысль: повезет или нет? Везет единицам. Но проигравшие снова копят шиллинги (а большинству они достаются нелегко), чтобы попытать счастья еще и еще раз. Зато организаторы скачек не знают проигрыша. Получает свою долю в виде налогов и правительство.

Скачки здесь — это большой бизнес. В том году, когда мы были в Новой Зеландии, киви, как свидетельствует официальная статистика, в общей сложности поставили на лошадей почти 54 миллиона новозеландских фунтов. Это означало, что каждый, включая грудных младенцев к дряхлых стариков, истратил на скачки в среднем более 20 фунтов.

Но в Новой Зеландии ценят лошадей не только любители конного спорта.

В некоторых уголках этой, одной из наиболее «автомобилизированных» стран мира лошадь остается важным средством передвижения. Дети с отдаленных ферм ездят на лошадях в школу. В гористых районах нередко встречаешь фермеров в широкополых шляпах верхом на лошади. Они напоминают австралийских погонщиков скота из рассказов Генри Лоусона.

В университете

ГЛАВНЫЙ очаг культурной жизни Окленда — университет. В нем учится около четырех тысяч студентов. Это крупнейшее учебное и научное заведение страны.

Оклендский, как и другие здешние университеты, по методам преподавания, традициям очень похож на английские университеты. Он напоминает их и внешне. Так и кажется, что его главное готического стиля здание с возвышающейся над ним ажурной башней с часами перекочевало сюда из «доброй старой Англии». Если на минуту отвлечься, то можно представить себе, что находишься где-нибудь в Кембридже или Оксфорде. Но высокие толстые пальмы, явно чувствующие себя здесь как дома, незнакомые нам кусты и деревья с ярко-красными и фиолетовыми цветами и лазурное южное небо неопровержимо свидетельствуют о том, что мы в Новой Зеландии.

Вот и киви, целые три киви. Они склонились над фолиантом, на страницах которого по-латыни начертано: «Ingenio et labore» («способность и труд»). Это эмблема университета.

Внутри главного здания прохладно, царит торжественный полумрак. Солнечные лучи, проходя через переплеты окон, рисуют сложный узор на тусклом паркете, на темных деревянных панелях стен, на резных перилах деревянных лестниц. Веет стариной, хотя университету нет и ста лет: он был основан в 1882 году. Но старое здесь сочетается с новым. Сразу же за главным зданием высятся недавно построенные пяти-, шестиэтажные серо-голубые корпуса естественных факультетов. Все здесь по-современному просто. Большие окна пропускают много воздуха и света. Аудитории и лаборатории оснащены новейшим оборудованием.

Профессора и студенты университета во время выпускных церемоний и в других торжественных случаях облачаются в длинные черные мантии и надевают средневековые шапочки. Однако это не мешает им жить интересами сегодняшнего дня. Не случайно во время наших бесед так часто звучали слова: «спутник», «Дубна», «Братск».

Когда мы были в университете, нас засыпали вопросами о жизни в СССР, о постановке образования, об объеме знаний, получаемых студентами в советских университетах и институтах. Особенно интересовал всех Московский университет.

Наши новозеландские коллеги говорили, что в последнее время в Оклендском, да и в других новозеландских университетах, начинают избавляться от тяготеющей над ними «Островной изолированности».

Диапазон исследовательской работы университетов расширяется. Так, например, в Оклендском университете три года назад был создан новый факультет — факультет «политической науки». Там изучаются проблемы новейшей истории, экономики и современных международных отношений.

Мы уже перестали держаться за юбку матери-Англии. Нашей стране нужны специалисты, которые noмогли бы новозеландцам понять их место в этом большом мире, — так сказал нам, характеризуя задачи этого нового факультета, его глава профессор Р. Чэпмэн. — Разумеется, нас прежде всего интересуют проблемы Океании, Австралии и Юго-Восточной Азии, — добавил он.

Здание Оклендского университета занимает большую территорию, прилегающую к Принсес-стрит (улице Принцев). Если Куин-стрит (улица Королевы) — торговый и финансовый центр города, то район Принсес-стрит может считаться его культурным центром.

В Окленде и во многих других городах Новой Зеландии часто встречаются улицы, площади и парки с «королевскими» названиями. Помимо улиц Королевы или Короля, Принцессы или Принца нет недостатка и в таких, которые названы именем того или иного члена английской правящей династии. По соседству, например, с улицей Виктории непременно встретишь если не улицу, то парк имени ее сиятельного супруга принца Альберта.

В названиях улиц, площадей, гостиниц сплошь и рядом встречаются всяческие Георги и Эдуарды и такие слова, как «имперский», «империя», «королевский». Все это постоянно напоминает о том, что Новая Зеландия долго находилась, а формально находится и сейчас, под скипетром английских монархов. Забегая вперед, скажем, что, приехав в Палмерстон-Норт и добравшись до гостиницы, мы только после долгого объяснения с портье, решительно утверждавшим, что номера для нас не забронированы, выяснили, что вместо гостиницы «Империя» попали в гостиницу «Имперская». И все это в одном маленьком городе!.

* * *

В Окленде есть школа, в которой преподается русский язык. Как и все новозеландские школы, она имеет не номер, а свое собственное название — Рангитото-колледж.

Директор школы Ф. Такер в развевающейся короткой черной мантии поверх костюма проводил нас в класс, где за партами сидело около двадцати пяти ребят, мальчиков и девочек лет двенадцати-тринадцати.

Шел урок русского языка. Дети встали и приветствен вали нас дружным «здрав-ствуй-те!».

Ответив на их приветствие, мы поздоровались с преподавателем Э. Мейерсом и попросили его продолжать урок.

Мистер Мейерс обратился к одному из мальчиков и велел ему прочитать текст, заданный к уроку.

Из-за парты поднялся голубоглазый подросток и довольно бойко начал читать коротенький рассказ о том, что, по-видимому, казалось и ему, и всем остальным ученикам очень необычным. Рассказ назывался «Первый снег».

Мальчик старательно произносил русские слова и лишь раза два сделал ошибку в ударении.

Затем читала девочка. Она очень волновалась, и мистеру Мейерсу пришлось ей помочь.

Потом ученики довольно бойко отвечали на вопросы, хотя, как объяснил директор, они всего лишь второй год обучались русскому языку.

— У нас в школе преподаются еще французский и немецкий языки, — сказал мистер Мейерс. — Мои ученики гордятся тем, что выбрали самый трудный — русский. Они очень интересуются вашей страной и мечтают там побывать.

Он улыбнулся. — Я тоже об этом мечтаю. Ведь я изучил русский язык в Новой Зеландии, и мне очень хочется посетить великую страну, где на нем говорят.

Нам было приятно услышать эти слова и столь же приятно видеть висевшие на стене класса этой новозеландской школы два больших плаката, на одном из которых была изображена Красная площадь, а на другом — Выставка достижений народного хозяйства.

Русский язык в Рангитото-колледж и в других средних школах — один из примеров того, насколько сильно за последнее время в Новой Зеландии возрос интерес к Советскому Союзу, к советской науке и культуре, ко всему советскому.

Все большее число новозеландцев изучает русский язык. Он преподается почти во всех университетах страны.

«Успехи советской науки делают русский язык все более популярным среди наших студентов», — говорил профессор Хэррод, декан факультета современных языков в университете Отаго. Профессор с гордостью показал нам книги русских и советских писателей на русском и английском языках, занимающие целую полку в его кабинете.

Одноэтажный Окленд

ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ своей сравнительно небольшой центральной части, Окленд — город одноэтажных домов. На многие километры во всех направлениях, вдоль шоссейных дорог, в которые переходят главные улицы города, тянутся жилые районы. Это так называемая suburbia (от английского «suburb» — пригород). Для этих районов характерны одноэтажные деревянные, реже каменные дома, перед которыми расположены небольшие полусады, полулужайки. Оград нет. От соседних владений и от улицы каждый участок отделен живой изгородью из вечнозеленых кустарников. От дома к улице ведет узенькая бетонированная дорожка или небольшая лестница из грубоотесанных камней, если дом расположен на возвышении. Дома выкрашены в самые разные цвета, но чаще всего встречаются белые, кремовые, салатные, голубые. Крыши обычно красные, зеленые или синие. Это красиво. Но кое-где можно увидеть дома густого черного цвета. Такой дом, мрачновато темнеющий на фоне зелени, не может не вызвать изумления.

Не только в Окленде, но и в других городах новозеландцы почти все свободное от работы время копошатся возле своих домов. Постройка дома и уход за ним отнимают у рядового новозеландца добрую половину его жизни. Он сам без помощи строителей плотничает, ремонтирует крышу, вставляет стекла, красит стены и бетонирует дорожки, ведущие к дому. Приглашать рабочую силу со стороны накладно и не каждому по карману. Но дело не только в этом. Со времен первых переселенцев девиз «делай сам!» стал одной из национальных традиций. Ни у кого не вызывает удивления, что, скажем, профессор университета, по пояс голый, в шортах и тяжелых башмаках, стоит в воскресное утро у своего дома и месит цемент, чтобы отремонтировать дорожку, а его жена, в стареньком, замазанном краской комбинезоне, взобравшись на лестницу, усердно орудует кистью.

В маленьких двориках за домами, как правило, стоят странные сооружения, напоминающие карусели. На толстой, вертикально поставленной оси укреплено некое подобие огромного колеса. Спицами его служат тонкие металлические жерди. Иногда колесо имеет также и обод. Это приспособления для сушки белья. Хозяйка, практически не сходя с места, может развесить все белье после большой стирки. Завесив одну «спицу», она слегка поворачивает «колесо», пододвигая к себе следующую, свободную.

Дома чем-то отличаются друг от друга, но из-за того, что почти все они одноэтажные и расположены на примерно одинаковых по величине участках, создается впечатление какого-то однообразия. Смотришь на эти небольшие разноцветные дома, и начинает казаться, что им не будет конца.

Было шесть часов утра, когда мы выезжали из Окленда, и улицы, естественно, были пустынны. Впрочем, они и днем не очень оживлены. Можно пройти их из конца в конец и не встретить ни души. Иногда проедет одна-две машины. Да и в центре оживленно бывает только в те часы, когда он заполняется спешащими на работу или с работы людьми. В Новой Зеландии вообще людей немного.

И это особенно поразило нас, москвичей. Во всей стране в два с половиной раза меньше жителей, чем в Москве.

ПО БЕРЕГУ ВАИКАТО

НО ВОТ наконец и окраины Окленда. Слева промелькнуло строгое современной архитектуры здание фабрики мороженого «Тип-Топ». По обе стороны шоссе зазеленели сочные луга. Рекламных щитов, обязательной принадлежности автомобильных дорог во многих странах мира, в Новой Зеландии почти нет. Ставить их запрещено законом, так как они отвлекают внимание автомобилистов. Да к тому же и пейзаж ничто не портит. Взору открываются уходящие вдаль пологие зеленые холмы с разбросанными кое-где редкими деревьями. То тут, то там пасутся коровы и овцы. Развертывающаяся перед нами мирная картина напоминала полотна английских пейзажистов начала прошлого века.

Вот из-за поворота показывается река. Это Ваикато, в переводе с маорийского — Воды, текущие вдаль. Ваикато — самая большая река Новой Зеландии, Именно по ней маорийский вождь по имени Кай-Куму (что, как повествует Жюль Верн, означает «Тот, кто пожирает врага») и его воины увозили в пирогах захваченных ими в г плен Мэри и Роберта Грант и их спутников все дальше от цели их путешествия — Окленда. Повязка на голове маорийского вождя хранила «следы крови недавних сражений». Потеряв во время стычки с английскими войсками лучших воинов, Кай-Куму, по словам Жюля Верна, направлялся в верховья Ваикато, чтобы собрать новых воинов на борьбу с завоевателями.

Теперь здесь уже ничто не говорит о жестоких схватках, некогда происходивших на берегах Ваикато.

Шоссе бежит рядом с рекой на протяжении почти 60 километров. Ваикато в этом месте неширока — не более двухсот метров, но полноводна. Над рекой склонились ивы, и это делает ее чем-то похожей на некоторые реки степной Украины.

Каждый год, в марте, на Ваикато проводятся традиционные маорийские гонки на каноэ. Это своеобразное и яркое зрелище. Участники гонок одеваются в национальные костюмы. Начало и конец гонок сопровождаются красочными церемониями и обрядами.

Быстро промелькнули чистенькие невысокие здания и зеленые сады Гамильтона. Это большой по новозеландским масштабам город и важный центр молочной промышленности.

Выезжая из города, мы остановились на несколько минут у бензоколонки, чтобы заправить машины. Как и другие бензоколонки на дорогах страны, она одновременно была и своего рода магазином. Тут можно было купить не только то, что нужно автомобилисту, но и многое другое — от рыболовной лески и детской игрушки до фруктовых напитков и конфет.

Вновь увидев уже примелькавшееся название «Тип-Топ», мы решили наконец попробовать это самое известное в Новой Зеландии мороженое. Оно оказалось приятным на вкус, но ничем особенным не отличалось. Его популярность, по-видимому, в значительной степени объясняется умело налаженной рекламой. Надо сказать, что реклама в Новой Зеландии вообще не назойлива, но эти два слова — Тип-Топ — преследовали нас повсюду.» Компания выбрала для своего товара броское и легко, запоминающееся название.

«ЗВЕЗДНОЕ НЕБО» В ПЕЩЕРЕ

ЧЕРЕЗ Гамильтон лежит путь к «чуду из чудес» Новой Зеландии — пещерам Ваитомо. Они расположены в известняковых породах вокруг поселка Ваитомо. Этих пещер тысячи. Из них разведано лишь около четырехсот. Но особенно славится одна, и именно ради нее сюда съезжаются туристы.

Чтобы добраться до этой пещеры, вы должны пройти по извилистому подземному ходу, ведущему к подземной реке. У причала стоит большая плоскодонная лодка. Вы садитесь в нее и в полной темноте (разместив пассажиров, гид выключает единственную лампочку) плывете по реке, которую туристы окрестили Стиксом. Вас просят не разговаривать и не шуметь. Выключают свет и требуют полной тишины вовсе не ради того, чтобы пощекотать нервы посетителям. Но об этом вы узнаете позднее.

В напряженной тишине вы чувствуете, что лодка делает поворот, и… вы с трудом удерживаете возглас удивления. Над головой — звездное небо: сияют тысячи и тысячи ярчайших звезд. Невольно вспоминаются слова Я. П. Полонского: «Ночь смотрит тысячами глаз…»

Созвездия незнакомы вам. Звезды не мерцают. Они излучают таинственный, голубовато-зеленый свет. Как только глаза немного привыкнут к этому необычному миру, вы начинаете различать фигуры ваших спутников, лодку и можете, если вам хочется, что-нибудь записать в блокноте.

Даже Бернард Шоу, не любивший громкие и тем более затасканные фразы, увидев эту пещеру, был настолько поражен, что назвал ее «восьмым чудом света».

Название, которое носит этот подземный планетарий — «Грот светлячков» слишком обыденно и не дает представления о величии зрелища. К тому же оно и не точна Дело в том, что свет здесь излучают не светлячки, а крупные личинки большекрылых мух, которых энтомологи именуют Arachnocampa luminosa. Мириады таких личинок обитают на сводах этой пещеры.

Размеры пещеры невелики: длина — 30 метров, ширина — 15, высота тоже примерно 15. Поражает не величина ее, а создаваемая тысячами светящихся существ необыкновенная картина. Личинки боятся звуков и света. Достаточно произнести одно громкое слово, чтобы все это звездное небо как по мановению волшебной палочки погасло, и погасло надолго.

Маори давно знали о существовании «Грота светлячков» и других подобных пещер, где наблюдается то же явление. Но европейцы впервые познакомились с гротом лишь в 1887 году. С тех пор здесь побывало более трех миллионов человек. Ежегодно там бывает более ста тысяч посетителей.

«Грот светлячков» — только один из подземных залов большой пещеры. В других залах можно увидеть причудливые сталактиты и сталагмиты. Эффектно освещенные, они производят большое впечатление.

Зал, известный под названием «Кафедральная палата», отличается изумительной акустикой. Посещавшие Новую Зеландию певцы и музыканты не раз устраивали здесь импровизированные концерты.

В другом зале, достопримечательность которого тоже в его акустике, посетителей встречает мощный рев водопада. Кажется, что лавина воды низвергается с огромной высоты. Но гид включает фонарь, и вместо водопада вы видите небольшой ручей, падающий с полутораметровой высоты. Шум ручья многократно усиливается, отражаясь от стен пещеры.

В небольшом зале пещеры удивленный посетитель лицом к лицу сталкивается с Бернардом Шоу! Природа-скульптор изваяла здесь голову великого английского юмориста.

«ПУЗЫРИ ЗЕМЛИ»

ВАЖНЕЙШИЙ туристский и курортный центр Новой Зеландии — Роторуа.

Примерно на полпути из Гамильтона в Роторуа находится небольшой живописный городок Кембридж. Ничто здесь не напоминает сейчас о том, что менее ста лет назад этот город был одним из главных опорных пунктов английских колонистов во время маорийских войн. Новозеландский Кембридж не имеет ничего общего со знаменитым английским Кембриджем, да и назван он не в его честь, а по имени давно канувшего в Лету герцога Кембриджского, который в прошлом столетии был командующим английской армией.

Новозеландский Кембридж мало чем отличается от любого провинциального городка Южной Англии. На его тихих улочках в тени развесистых дубов и вязов, многие из которых были посажены еще первыми колонистами, скрываются небольшие коттеджи.

Мы едем по пути, которым Жюль Верн вел своих путешественников в глубь Новой Зеландии.

Через десяток — другой километров от города все меняется. Ничто уже больше не напоминает Англии. Все чаще по обеим сторонам дороги появляются какие-то странные, незнакомые нам деревья. Незнакомые?.. Нет, что-то они нам напоминают…

Кроны деревьев смыкаются, образуя большой туннель. Мы останавливаем машину. Вместо привычной свежей зелени леса голубовато-изумрудный полумрак. Древовидные папоротники распростерли над нами свои листья, похожие на перья диковинных птиц. Их стволы оплетают лианы, с ветвей свешивается бахрома лишайников. Бархатными мягкими подушками лежит под ногами мох. Некоторые папоротники поражают своими размерами, достигая десяти — пятнадцати метров высоты, другие стелются по земле, обвивают стволы деревьев, нависают над головой.

Все кругом таинственно и, пожалуй, чуть-чуть зловеще. Таким обычно представляешь доисторический лес. Так и кажется, что где-то там, в чаще, притаился гигантский ящер и что вот-вот раздвинется стена папоротников и появится его тяжелое, неуклюжее тело. Ведь именно в таких лесах сотни миллионов лет назад водились динозавры и их родственники. Девственные леса Новой Зеландии — остаток лесов, покрывавших нашу землю в мезозойскую эру.

Но нет. В этих «джунглях» нечего бояться. Здесь нет не только динозавров. Не водятся тут ни хищники, ни змеи, ни опасные для человека насекомые. Только птицы да завезенные переселенцами олени и уже давно одичавшие свиньи обитают в нем. И все же невольно возникает какое-то непонятное чувство тревоги. Не от того ли, что этот лес незнаком нам, что он уж слишком непохож на привычные для нас леса, что он даже пахнет иначе?..

Но познакомиться с ним некогда. Некогда погулять по его мшистым тропам, побывать у большого дерева, которое маори называют деревом сбывающихся желаний, и по примеру других путешественников положить у его основания зеленую ветвь, дабы «желание сбылось и путешествие прошло благополучно».

Еще за несколько километров до Роторуа в воздухе чувствуется запах сероводорода. Такой же немного неприятный и резкий запах встречает подъезжающих к Мацесте. В Роторуа этот запах особенно силен, но к нему быстро привыкаешь и перестаешь его замечать. Нам вспомнилось, что Жюль Верн с простительным для романиста преувеличением заставил своих героев, очутившихся в этих же местах, «сильно страдать» от удушливых испарений.

Сероводород выделяется из воды сотен горячих минеральных источников, находящихся в самом Роторуа и его окрестностях, известных под названием «термальная зона». Это область активной вулканической деятельности.

Помимо серных источников здесь есть натриевые, йодистые, кальциевые, железистые, магниевые, мышьяковые, ртутные и другие. В воде некоторых из них содержатся радиоактивные вещества.

Много здесь и озер с горячей водой, гейзеров, фумарол, кипящих грязевых озер, на которых то и дело возникают маленькие вулканчики грязи. Все это стало частью повседневной жизни города. Можно сказать, что он живет за счет вулканических сил, проявляющих здесь себя так ярко и так по-разному.

В Роторуа мы останавливались в гостинице «Бренте». Упоминаем о ней потому, что там нам впервые пришлось столкнуться с типично английским обычаем, который до сих пор распространен в Новой Зеландии.

Ровно в семь часов утра мы были подняты неожиданным стуком в дверь. Прежде чем мы успели что-либо произнести, в комнату вошла горничная с подносом в руках.

— Доброе утро. Чай джентльменам! — сказала она, ставя на тумбочку небольшой фарфоровый чайник, чашки и блюдечко с сухим печеньем.

Чай был приготовлен по-английски — очень крепкий, с молоком.

Ранний утренний чай подается в большинстве новозеландских гостиниц. Если же вы хотите встать попозже, то следует с вечера повернуть висящую снаружи на каждой двери табличку той стороной, где на ней написано: «NO MORNING TEA, THANK YOU» — «Утреннего чая не надо. Спасибо».

По главной улице Роторуа мимо санаториев, магазинов, водо- и грязелечебниц можно пройти к так называемому термальному заповеднику.

Здесь все вокруг находится в состоянии какого-то непрестанного движения. Кажется, что кто-то невидимый, но громадный сопит, посвистывает, испускает тяжелые вздохи, фыркает, шипит и шумно плюется.

На большом пространстве возвышаются террасы из кремнистого туфа разных цветов, среди которых преобладает серый. Но местами, у отверстий гейзеров, глыбы туфа розовые, желтые, зеленые, белесо-синие. Из множества трещин вырываются струйки пара. В грязевых озерах, как каша в больших котлах, кипит, булькает и пузырится серая масса.

Каждое грязевое озеро имеет свое название. Одно из них, которое то и дело выбрасывает в воздух струйки грязи со звуком, напоминающим кваканье лягушки, называется «Лягушачий пруд». Другое, на поверхности которого непрерывно возникают и исчезают большие дискообразные круги, известно под названием «Патефонный бассейн».

Земля кажется здесь первозданной. Она кипит, она еще не успела стать твердью. Вот они наяву — «пузыри земли», которые так волновали воображение Шекспира и Блока.

Грязь из этих озер по своим свойствам напоминает цемент и может быть использована вместо него.

Неподалеку от грязевых озер находится овальное озеро с кипящей водой. Вода в нем не пузырится, а как-то плавно волнуется, оставаясь кристально-прозрачной. Цвет ее постоянно меняется. Озеро попеременно становится то зеленым, то голубым, то синим, то вновь зеленым.

Здесь есть также розовые и желтые озера. Берега озер покрыты комочками серого шлакообразного вещества. Эта странная почва хрустит под ногами, а если минуту-другую постоять на одном месте, то ступням станет тепло от подземного жара.

Еще горячей на террасах.

— Присядьте! — предлагает сопровождающая нас маорийка, указывая на возвышение из туфа, напоминающее большую вокзальную скамью.

Мы садимся. Тепло и уютно, как на лежанке. Но все же немного тревожно. Ведь совсем рядом кратер самого большого Новозеландского гейзера Похуту. Мы подходим к кратеру. Это отверстие неправильной формы диаметром более полуметра. Из его глубин несутся непонятные звуки, будто какой-то великан полощет там своё огромное горло.

— Осторожней! — предупреждают нас. — Никогда не знаешь, когда расшевелится старик Похуту.

И в самом деле, на всякий случай стоит отойти. Ведь в. момент извержения гейзер выбрасывает столб кипятка и пара до тридцати метров высотой. Хуже всего то, что неизвестно, когда он пожелает это сделать. На научном языке это называется «отсутствием правильной периодичности». Говорят, что можно вызвать извержение гейзера, «ели бросить в него ящик мыла.

К такому методу воздействия на капризный Похуту прибегали несколько лет назад во время посещения Роторуа английской королевской четой. Сопровождавшие королеву и ее супруга новозеландские официальные лица облегченно вздохнули, когда после нескольких томительных минут ожидания гейзер наконец соблаговолил продемонстрировать свое искусство перед высокими гостями.

Нам хотелось увидеть Похуту в действии. Но сколько маорийка ни прикладывала ухо к глыбе туфа у самого кратера гейзера, сколько ни вслушивалась она в непонятное для нас подземное бормотанье «старика», сколько раз ни подбегали мы к гейзеру на ее крики «Сейчас! Сейчас!», Похуту так и не удостоил нас своим вниманием. Небольшие гейзеры били, но Похуту оставался непреклонным.

Через термальный заповедник протекает небольшая речка Пуаренга.

— Попробуйте воду рукой! — предлагают нам.

Мы осторожно коснулись воды пальцем. Она была такой же ледяной, как в горных речках.

— А теперь здесь.

Коснувшись воды, мы поспешно отдернули руки, В той же речке вода оказалась горячей.

Пуаренгу питают одновременно горячие и холодные источники, и вода не успевает смешиваться. Маори говорят, что Роторуа — единственное место на земном шаре, где можно поймать рыбу и тут же, не вынимая из воды, сварить ее.

В холодной части реки водится форель. Еще больше форели в большом живописном озере Роторуа, в которое впадает Пуаренга. Город Роторуа как раз и стоит на его берегу.

На середине озера расположен остров Мокоиа, некогда главный укрепленный пункт одного из самых воинственных маорийских племен — арава. Но сейчас этот остров известен не столько своей кровавой историей, сколько связанным с ним полным поэзии маорийским сказанием о прекрасной Хинемоа и Тутанекаи.

Дочь вождя, красавица Хинемоа, жившая на берегу озера, и храбрый юноша Тутанекаи с острова Мокоиа полюбили друг друга. Тутанекаи не решался просить отца девушки отдать ее ему в жены: боялся отказа. Ведь Хинемоа была из другого племени и принадлежала к более знатному роду, чем он.

Но их любовь восторжествовала над всеми препятствиями. Однажды ночью, услышав звуки путорино — маорийской флейты, на которой играл, зовя девушку, Тутанекаи, Хинемоа бросилась в холодные воды озера и вплавь пустилась к острову, где ее ждал возлюбленный. Целую ночь плыла она, пока наконец, изнемогая от усталости и холода не достигла острова.

Ее самоотверженная любовь была вознаграждена. Тутанекаи и Хинемоа стали мужем и женой и прожили вместе долгую и счастливую жизнь.

Любовь Тутанекаи и Хинемоа — одна из излюбленных тем маорийских резчиков по дереву.

Изваянные из дерева фигуры влюбленных, заключающих друг друга в объятия, украшают и парадные ворота расположенной на окраине Роторуа маорийской деревни Вакареварева, которую всегда показывают туристам.

О Вакареварева и вообще о маори стоит рассказать поподробнее.

ХАЭРЕ МАИ, МАОРИ!

В па

ХАЭРЕ МАИ! (привет вам) — вот первые маорийские слова, которые мы услышали. Их произнесла пожилая маорийка, встретившая нас на мосту у Вакареварева.

— Меня зовут Ранги, — сказала она.

Чуть склонившись, маорийка поочередно прикоснулась носом к носу каждого из нас. Мы не были слишком удивлены. Друзья предупреждали, что эта небольшая церемония — традиционная форма маорийского приветствия, нечто вроде нашего рукопожатия.

С этим обычаем столкнулись еще в 1820 году участники экспедиции Ф. Ф. Беллинсгаузена и М. П. Лазарева — первые русские, побывавшие в Новой Зеландии.

«Я встретил его (речь идет о маорийском вожде. — И. Ж. и И. Л.) со всею вежливостью Южного океана, обнялся с ним, и прикосновением наших носов мы как будто утвердили взаимное дружество…» — так описывал в судовом журнале свою встречу с маори Ф. Ф. Беллинсгаузен.

— Хаэре маи! — повторила Ранги снова, приглашая следовать за собой.

Маорийка была очень живописно одета. Верх открытого, как сарафан, платья был украшен черно-красно-белым геометрическим орнаментом, а низ представлял собой короткую юбку из узких, закрепленных у пояса шуршащих стеблей новозеландского льна.

Деревня была окружена двойным частоколом из толстых, неровных жердей высотой в полтора человеческих роста — своего рода крепостной стеной. В нескольких местах над частоколом возвышались сделанные из таких же жердей сторожевые вышки.

Интересны ворота этой деревни-крепости. Высокие деревянные, с полукруглой аркой, они были покрыты сложной резьбой и окрашены в красно-коричневый цвет. На воротах были высечены барельефы — фигуры воинов. Над их головами громоздились боги со свирепыми масками вместо лиц. Над аркой возвышалась целая скульптурная композиция — Хинемоа и Тутанекаи с белыми ракушками вместо глаз.

Резьбой были украшены все постройки деревни: большой дом для собраний (варе-рунанга), и чуть-чуть приподнятые на невысокие сваи жилые дома (варе), и, наконец, расположенные поодаль хранилища для припасов (вата). При взгляде на эти постройки невольно вспоминались строчки детского стишка: «Домик пряничный стоит, шоколадками покрыт…» Дома, выкрашенные в коричневый цвет и покрытые резьбой, как-то очень уж напоминали тульские пряники.

Все строения размещались вокруг небольшой площади — марае, места всех деревенских собраний, празднеств и торжеств.

— Вы находитесь в па, укрепленной деревне. В таких деревнях до прихода европейцев жили мои предки, — сказала Ранги.

Ранги — старейшая из местных гидов. Она, как и другие гиды, знакомит приезжающих с достопримечательностями Роторуа, главнейшее из которых Вакареварева. Фотографии этой энергичной, всегда улыбающейся женщины с морщинистым коричневатым лицом часто можно встретить на почтовых открытках, на страницах новозеландских журналов и туристских проспектов.

Ранги ведет нас по деревне, и мы с интересом осматриваем постройки и укрепления. Нам легко себе представить, что некогда вот здесь, на марае, перед выступлением в поход собирались татуированные воины и, потрясая палицами, исполняли воинственный танец хака. Они высоко подпрыгивали, яростно били о землю ногами, таращили глаза, что должно было устрашать врага, и до предела высовывали языки в знак презрения к нему. Выказывать презрение к врагу таким образом считалось настолько важным, что острие на одном конце палицы, главного оружия маори, тоже делалось в форме высунутого языка. Танец сопровождался выкриками, своего рода боевой песней.

«Ка Мате! Ка Мате! Ка ора! Ка ора! — кричали они. — Суждено ли нам жить или умереть, нас победить нельзя, потому что мы дети Ту — непобедимого бога войны».

Это был и вызов врагу и заклинание.

Мы видели хаку в небольшом местечке Химатанги, что лежит на полпути из Палмерстон-Норта в Веллингтон. Группа полуобнаженных маори в коротких юбочках, с лицами и телами, раскрашенными белыми, красными и черными полосами и зигзагами, двигалась прыжками нам навстречу, оглашая воздух устрашающими криками. Приблизившись к нам, они издали последний громкий клич и замерли как вкопанные. Из их рядов вышел вперед плотный седой мужчина. Сохраняя на своем лице свирепое выражение, он положил к нашим ногам палицу. Друзья шепнули нам, что следует ее поднять, и мы поспешили это сделать. Положенная на землю палица свидетельствовала о мирных намерениях встречавших нас «воинов». Это была «палица мира». После того как мы подняли ее, а это означало, что мы также пришли с мирными намерениями, «воины» разразились криками приветствия.

Затем последовала уже известная нам церемония «касания носами». Мы старались изо всех сил и, довольные тем, что успели познакомиться с этим обычаем на практике, еще более усердно, чем во время встречи с Ранги в Вакареварева, терлись носами с маори.

Мы были несколько обескуражены, когда после отъезда из Химатанги один из наших спутников, улыбнувшись, сказал, что мы перестарались. Оказалось, что по маорийскому обычаю следовало всего-навсего лишь прикоснуться носом к носу того, с кем мы здоровались.

После хаки улыбающиеся «воины» на хорошем английском языке пригласили нас в дом вполне европейского типа и предложили выпить с ними стакан сладкого ягодного вина. Они провозгласили тост за дружбу между советским и маорийским народами.

Хаку исполняют сейчас в торжественных случаях и при встрече почетных гостей.

Впрочем, и в прошлом хака была не только боевым танцем, но и танцем приветствия. Встречая гостей из соседнего племени, маори сначала демонстрировали перед ними свою силу и ловкость, а уж потом, положив на землю палицу, показывали, что они готовы жить с соседями в мире и дружбе.

Интересно, что новозеландские игроки в рэгби исполняют хаку прямо на футбольном поле в тех случаях, когда они оказываются победителями матча. Этим они не раз производили фурор на международных встречах за границей, поражая болельщиков дикими прыжками, высунутыми языками и непонятными криками.

Подданные ее величества

МАОРИ были воинственным народом, и войны между племенами случались нередко. Но они не были очень кровопролитными. Число убитых обычно исчислялось единицами.

Однако все изменилось с приходом европейцев. Первые европейцы стали переселяться на Новозеландские острова в самом конце XVIII века. Это были беглые каторжники из Австралии, торговцы, надеявшиеся сбыть «дикарям» залежалый товар, китобои и всякого рода авантюристы. Они принесли с собой европейские болезни, виски и, что оказалось губительней всего, огнестрельное оружие. Число жертв во время войн между племенами стало исчисляться сотнями и даже тысячами. Считают, что к середине XIX века в этих войнах погибло до 80 тысяч маори. Узнав силу огнестрельного оружия, маорийские вожди любыми способами стремились заполучить его для себя, так как обладание им сулило легкую победу над соперниками, вооруженными только деревянными палицами и каменными топорами. А вождь Хонги отличился тем, что не побоялся отправиться за мушкетами в Англию.

— Здравствуй, мистер король! — обратился он к королю Георгу IV, который принял его в Букингемском дворце в Лондоне.

Чтобы приручить «дикаря», король щедро одарил его. Охотно взяв подарки, Хонги попросил короля дать ему также рыцарские латы из лондонского Тауэра.

По дороге на родину Хонги, как видно кое-чему научившийся у европейцев, продал королевские подарки в Сиднее и на вырученные деньги закупил триста мушкетов и большое количество пороха и пуль. Облаченный в латы, Хонги повел вооруженных мушкетами воинов своего племени против других маорийских племен, став грозой всего Северного острова.

Европейские колонизаторы намеренно разжигали войны между маорийскими племенами. По словам современного новозеландского историка Синклера, «Европа пришла в Новую Зеландию как чума».

Мы смотрим на ограду Вакареварева, на эти простые деревянные жерди. Все это лишь условно можно назвать фортификационными сооружениями. А ведь менее столетия назад, укрепившись в таких вот па, маори оказывали упорное сопротивление вооруженным артиллерией войскам английских колонизаторов!

В апреле 1864 года английские регулярные части, насчитывавшие около двух тысяч солдат, осадили па Оракау — один из центров маорийского сопротивления на Северном острове. Па защищало всего около трехсот маорийских воинов, вооруженных ружьями. После трех дней непрерывных безуспешных атак и артиллерийского обстрела командовавший английскими войсками генерал Кэмерон (кстати, в прошлом участник осады Севастополя во время Крымской войны) предложил маори, положение которых казалось безнадежным, сдаться. Но маори ответили ему: «Мы будем сражаться до конца, до конца, до конца!»

Тогда Кэмерон предложил покинуть па женщинам и детям, обещая сохранить им жизнь. «Женщины будут сражаться вместе с мужчинами!..» — таков был ответ маори.

Англичане возобновили атаки. Неожиданно маорийские воины вместе с женщинами и детьми бросились к английским окопам, опоясывавшим па. Английские солдаты были ошеломлены этим неожиданным нападением. Завязалась ожесточенная схватка. Маори потеряли около ста пятидесяти воинов, но остальные вырвались из окружения и скрылись в лесах, где еще долго продолжали борьбу.

Это был всего лишь один эпизод упорной и героической борьбы маори против английских колонизаторов, известной в истории под названием «маорийские войны». Войны с небольшими перерывами длились с 1843 по 1872 год.

В это время маори уже считались «подданными ее величества королевы Виктории» и находились под ее «высоким покровительством». Подданными королевы маори стали в 1840 году, когда Новая Зеландия по договору, заключенному в поселке Ваитанги, была объявлена английской колонией. Маори от лица королевы гарантировалось владение землей, лесами, рыбными угодьями и другой собственностью, но… с многозначительной оговоркой — «до тех пор, пока у них останется желание сохранять их в своем владении». По договору маори была обещана «королевская защита» и «все права и привилегии английских подданных».

Но королевские гарантии остались на бумаге. Земельные спекулянты стали захватывать маорийские земли. Они спаивали маорийских вождей, заставляя их продавать землю, а там где это им не удавалось, прибегали к прямому насилию.

Родной брат небезызвестного Э. Уэйкфилда, идеолога колониальных захватов, приобрел у маори земли, на которых расположен современный Веллингтон, за товары стоимостью в три сотни фунтов стерлингов. Среди этих товаров было сто двадцать мушкетов с запасом пороха и пуль, несколько десятков одеял, топоры, лопаты, рыболовные крючки, а также бусы, зонты и даже дюжина красных спальных колпаков с кисточками. Новозеландская земельная компания, возглавляемая самим Э. Уэйкфилдом, утверждала, что ею была куплена у маори треть всей площади Новой Зеландии!

Захват маорийских земель европейскими пришельцами и послужил непосредственной причиной маорийских войн. Эти войны велись в основном на Северном острове. В середине прошлого столетия против маори воевало свыше двадцати тысяч солдат английских регулярных войск и сформированных из английских колонистов отрядов. Тем не менее только в 1872 году удалось наконец подавить их сопротивление. В этих войнах погибло несколько тысяч маори.

Кое-что о быте

В ВАКАРЕВАРЕВА все напоминало об истории маори. Да это и не удивительно. Ведь это па — музей под открытым небом. Даже само название деревни связано с историей маори. Вакареварева всего лишь сокращение. Маори называют па несколько подлинней — Те Вакаре-варева-тонга-о-те-Опе-а-Вахиао, что означает «Место сбора военного отряда у Вахиао». Говорят, что много лет назад на этом месте под завесой пара, поднимающегося здесь из трещин в земле, тайно собрался отряд воинов, готовившийся к выступлению против враждебного племени.

В Вакареварева всегда много туристов. Здесь часто выступают вокально-танцевальные маорийские группы, которые знакомят посетителей с традиционными маорийскими песнями, плясками и церемониями.

В па маори уже давно не живут. Они перебрались в поселок, расположенный неподалеку. Он мало чем отличается от других новозеландских поселков, разве что дома в нем победней, а их окна и двери украшены резьбой. Нам эта резьба отдаленно напомнила ту, которой славятся наши северные русские деревни.

По укладу жизни маори мало чем отличаются от пакеха, но кое-что из маорийских обычаев и традиций все же сохраняется, особенно в термальных районах, где этому способствуют сами природные условия и где быт несколько своеобразен.

В Вакареварева, как и сто лет назад, маорийские женщины стирают белье в горячих озерах и источниках. Ванной маори служат те же источники и озера. Мы видели, с каким восторгом десяток смуглых ребятишек, прямо в чем мать родила, плескались в большом плоском деревянном желобе-корыте, установленном так, что через него протекала вода из теплого источника. Температура воды была около 30 градусов.

Такими «ваннами» маори пользуются круглый год. Но купаться можно только в определенных источниках и озерах, так как в некоторых из них температура воды приближается к точке кипения, а в других вода просто кипит.

В Роторуа у многих домов не только маори, но и пакеха пробурены специальные скважины и сделаны небольшие бассейны для купания и стирки белья. Некоторые дома, а также лучшая в Роторуа гостиница «Грэнд» обогреваются горячими подземными водами. В гостинице вода из источников подается прямо в ванны.

Подземный пар заменяет многим хозяйкам газовую плиту. Нам довелось увидеть, как готовилось любимое блюдо маори — вареная или, вернее, паровая свинина. Приправленное какими-то пахучими травами и завернутое в кусок холста мясо укладывалось в небольшой из толстых досок ящик с крышкой, на дне которого было несколько прорезей. Ящик был поставлен на плоские камни прямо над трещиной, из которой вырывался пар. Кушанье готовилось долго, и поэтому нам не удалось воспользоваться любезным приглашением хозяйки отведать его. Но когда она открыла крышку, из кастрюли пошел такой соблазнительный запах, что нам стало жаль уходить. Правда, к аппетитному запаху мяса примешивался едва уловимый запах серы.

— Чувствуете запах серы? — спросила Ранги. — Мы его не замечаем, так привыкли к нему. В Вакареварева он всюду.

Маори используют для приготовления пищи не только пар, но и кипящие озера и источники. В этом случае кастрюлю заменяет кошелка, сплетенная из волокон новозеландского льна. В такую кошелку кладут рыбу или кумару (батат) и на веревке опускают прямо в воду источника или озера. Маори очень любят сладковатые, мучнистые клубни кумары. В прошлом, когда они еще не знали зерновых культур, кумара была основной их пищей. Поля, на которых выращивался этот овощ, считались священными. Посадка кумары завершалась специальным обрядом, во время которого маори обращались с просьбой к богу Кумары, чтобы он даровал им богатый урожай.

Теперь кумара часто появляется на столе не только у маори, но и у пакеха. Мы сами несколько раз пробовали этот экзотический для нас овощ. Новозеландцы едят его вареным. Формой клубней он напоминает картофель, но цветом ближе к тыкве. По вкусу это нечто среднее между теми же картофелем и тыквой.

Пожалуй, гораздо труднее европейцу привыкнут! к другому очень популярному среди новозеландцев блюду тоже маорийского происхождения — супу из тоэроа.

Тоэроа (Amphidesma ventricosum) — крупный моллюск, встречающийся только в Новой Зеландии. Особенно много этих моллюсков у Северного острова, на побережье Тасманова моря. Тоэроа означает по-маорийски «длинный язык». Дело в том, что «нога» моллюска имеет форму длинного язычка.

В сезон сбора тоэроа тысячи новозеландцев от мала до велика высыпают на пляжи и деревянными лопатками выкапывают моллюсков у берега, на мелководье, из черного, как уголь, железистого песка. Новозеландцы так рьяно охотятся за тоэроа, что численность этих моллюсков заметно уменьшается, и создалась угроза, что они исчезнут вовсе.

Правительству пришлось издать специальный закон, ограничивающий промысел тоэроа. Запрещено, например, выкапывать их железными орудиями, не разрешается «добывать» более двадцати моллюсков в день на человека, собирать тоэроа позволяется только в течение двух зимних месяцев, причем продавать их нельзя. Специальные «антибраконьерские» патрули следят за соблюдением этих правил.

Нам рассказывали, что однажды такой патруль задержал молодую супружескую пару, катившую коляску с громко ревущим младенцем. Оказалось, что юный новозеландец покоился на ложе из полутора сотен тоэроа. В другой раз патрулем был пойман весьма обеспеченный браконьер, который на отдаленном пляже грузил моллюсков в собственный вертолет.

Однако, сколь ни строги ограничения, их все же обходят. Владельцам ресторанов, по-видимому, нелегко отказаться от лишних фунтов, особенно, если они сами просятся в карман.

Недаром, когда мы были с преподавателями университета в оклендском ресторане «Киоск» на Маунт Идене, они усмехнулись, увидев в меню суп из тоэроа. Ведь то, что это блюдо было в меню, означало, что закон еще раз обойден.

Мы решили попробовать знаменитый суп. Поданный в чашках, как бульон, он внешне напоминал суп-пюре из зеленого горошка. Но от чашек шел густой запах моря. Видя, как лениво мы работаем ложками, наши хозяева заулыбались.

— К тоэроа нужно привыкнуть — сказали они.

Нам не оставалось ничего иного, как согласиться с этим замечанием.

И маори и пакеха любят не только тоэроа, но и других моллюсков. В стране поедается огромное количество (свыше 60 миллионов в год) различного вида устриц, которыми так богаты новозеландские воды. По числу потребляемых на душу населения моллюсков Новая Зеландия занимает одно из первых мест в мире.

Центр устричного промысла — город Блафф на юге Южного острова. Отсюда в сезон целая флотилия выходит на поиски устриц. Устричная «путина» на какое-то время оказывается в центре внимания новозеландской печати. На первых страницах газет помещаются сообщения о том, сколько добыто устриц за последние дни и каково их качество.

Считается, что крупными и мясистыми устрицы бывают в те годы, когда штормы в океане случаются особенно часто. Здесь говорят, что спокойный океан устрицам «противопоказан». Впрочем, к счастью для новозеландских гурманов, в проливе Фово (этот пролив отделяет остров Стюарт от Южного острова), где добывается большая часть новозеландских устриц, океан редко бывает спокойным.

Когда-то любимым блюдом маори было жаркое из киви. Вкусовые качества мяса киви оценили и пакеха. В середине прошлого века пирог из киви был украшением стола европейских переселенцев. Теперь такой) пирога не попробуешь нигде в Новой Зеландии. Огромное число этих удивительных птиц истребили. Киви осталось немного, и они строго охраняются законом.

Пакеха любят многие маорийские блюда, а иногда сами готовят пищу на маорийский лад.

Семейные торжества, например, нередко устраиваются на открытом воздухе. Члены семьи и гости собираются где-нибудь за городом, на лесной поляне. Это, в общем; напоминает пикник, но с одним существенным отличием: угощение готовится тут же, на месте, в земляной печи. И хозяева и гости вместе роют яму, укладывают на ее дно камни и разводят в ней костер. Через некоторое время костер тушат, на раскаленные камни кладут свежие листья, а на них — целого поросенка или барана? Туда же насыпают картофель и кумару, снова покрывают все это листьями и засыпают землей. Когда кушанье готово, все усаживаются прямо на траве, и хозяин, вооружившись острым ножом, сам нарезает и подает гостям мясо. Эти своеобразные пикники называются по-маорийски ханги.

Девушки с пой

ПОМИМО пищи телесной нам довелось познакомиться с тем, что некогда было основной духовной пищей маори — с их песнями и танцами.

Как все полинезийцы, маори — народ очень музыкальный. Их песни мелодичны и напоминают гавайские. Эти песни любят петь и пакеха. Почти ни одна из наших встреч с новозеландскими друзьями не обошлась без того, чтобы в конце на прощанье, взявшись за руки, все присутствовавшие не исполнили маорийскую «Хаэре ра» — песню расставания.

В этой протяжной и чуть-чуть грустной песне выражается надежда на то, что расстающиеся встретятся вновь.

В Роторуа нас пригласили на концерт маорийского ансамбля. Мы были поражены богатой музыкальной культурой маори. Исполнялись песни обрядовые, лирические и те, в которых рассказывалось о подвигах предков. В В нежных любовных песнях с их ритмическими повторами, казалось, слышался шум разбивающихся о берег океанских волн. Для них характерна тема моря, тема прощания с возлюбленным, пускающимся в далекое и опасное плаванье.

Многие песни сопровождаются жестами и телодвижениями, которые полнее раскрывают их содержание.

Особенно хорош был танец-песня гребцов. Его исполнила группа девушек в национальных маорийских костюмах, похожих на тот, в каком нас встретила Ранги. У каждой на шнурке вокруг шеи висел небольшой зеленый Гики.

Сидя на земле, девушки изображали гребцов каноэ. В каждой руке они держали по нити, на конце которой К был привязан шарик, сделанный из камыша и волокон новозеландского льна. Эти шарики носят название пой. Под звуки песни девушки ритмично наклонялись и выпрямлялись. Движениями рук они изображали взмах весла. Пой в их руках были как живые. Казалось, что (девушки сидят в каноэ, которое стремительно скользит по волнам.

Пой, с которым танцуют только женщины, используется во многих маорийских танцах. Эти танцы так и (называют — «танцы с пой». Порой исполнительницы держат за нити по три, а иногда даже по четыре шарика.

Они вертят их так искусно, что им мог бы позавидовать самый умелый жонглер. Следуя ритму танца, женщины легко ударяют себя вращающимися пой то по спине, то по плечам, то по груди. Интересно, что, хотя движения их рук плавны, томны, сами пой вращаются очень быстро. Легкий шелестящий звук, возникающий при одно-Временном ударе десятков пой, служит своеобразным Аккомпанементом к этим танцам.

Маори сегодня

КАК-ТО после нашего возвращения в Москву, когда мы в кругу друзей делились своими впечатлениями о встречах с маори, рассказывали об их дружелюбии, жизнерадостности, интересных танцах и задушевных песнях, кто-то спросил:

— А вы помните, что говорил Паганель? Перед высадкой в Новой Зеландии он предупреждал своих спутников, что их могут съесть. Он прочитал им целую лекцию о людоедстве. А вы не боялись, что вас там съедят?

Все рассмеялись. Такой вопрос, конечно, не требовал ответа.

Но что касается героев Жюля Верна, то надо признать, что у них могли быть некоторые опасения на этот счет. Как говорится, из песни слова не выкинешь. Каннибализм действительно когда-то наблюдался среди маорийских племен. По верованиям маори, тот, кто съедал врага, наследовал его ум, силу и храбрость.

Случаи людоедства участились после прихода европейцев. Среди европейских «носителей цивилизации» нашлись такие, которые, стремясь раздуть вражду между маорийскими племенами, поощряли этот варварский обычай. В 1831 году некий Стюарт, капитан английского брига «Элизабет», был предан суду за то, что он за определенную плату перевозил на своем судне предназначенных на съедение связанных пленников одного маорийского вождя, славившегося своей свирепостью.

Но вообще, как признают современные новозеландские историки, рассказы о людоедстве в Новой Зеландии чрезвычайно преувеличены. Уже в середине XIX века каннибализм в Новой Зеландии прекратился. Это было связано с ростом культуры маори.

Танцы, церемонии и обычаи, которые некогда были важнейшей составной частью всего жизненного уклада маори, с каждым годом играют в их жизни все меньшую роль, хотя маори, особенно немногочисленная, но активная маорийская интеллигенция, стремятся к сохранению своих национальных традиций.

Однако они сталкиваются с огромными трудностями. Официальные круги удивительно пассивно, а порой и явно пренебрежительно относятся ко всему тому, что связано с маорийской культурой. Система образования построена таким образом, что маорийский язык по существу обречен на постепенное угасание. Только в специальных школах для маори преподавание ведется на маорийском языке, да и то лишь в начальных классах. Дети пакеха вовсе не знакомятся в школах с маорийским языком.

— Наша молодежь забывает свой язык, — с грустью рассказывал нам маориец, с которым мы познакомились в Роторуа. — Молодежь считает и, надо признаться, не без основания, что, для того чтобы преуспеть в жизни, им нужно знание английского, а не маорийского языка. Язык отцов им ничего не дает.

И это в стране, культура которой испытывает столь большое влияние маори, в стране, где даже английский язык подвергся заметному влиянию маорийского языка.

Некоторые слова и выражения маори прочно вошли в разговорный язык новозеландцев. Многие пакеха, особенно молодые, любят вставить в свою речь несколько маорийских слов, более того, они часто щеголяют этим.

Даже пробыв в стране недолго, успеваешь овладеть такими маорийскими словами, как пакеха, па, хаэре май, тиа ора (пожелание удачи), вахине (женщина), каи (еда), и др.

Более половины всех географических названий в Новой Зеландии маорийские. Они привлекают своей звучностью и поэтичностью. Некоторые из них, поражающие своей длиной, сохраняются ради экзотики.

Между прочим, как свидетельствуют языковеды, Новая Зеландия — обладательница второго в мире по длине географического названия; в этом смысле она отстала только от Уэльса.

Tamatawhakatangihangakoauauatamateapokaiwhenuakiaanatahu — так называется небольшая гора на Северном острове. В переводе с маорийского это означает приблизительно следующее: «Место, где Тамату, человек с толстыми коленями, карабкавшийся по горам, срывавшийся с гор и пожиравший горы, услаждал игрой на флейте свою возлюбленную».

Большинство названий новозеландских животных и растений тоже маорийские.

Проблема сохранения языка и национальных традиций стала особенно острой в последнее время, когда все большее число маори из сельских районов со сравнительно компактным маорийским населением переселяется в города в поисках средств к существованию.

Многие новозеландцы, с которыми нам приходилось встречаться, с гордостью говорили, что в Новой Зеландии нет расовой дискриминации, что пакеха и маори пользуются равными правами и свободно общаются друг с другом.

«Новая Зеландия — единственная страна, где две расы, пакеха и маори, научились жить в мире и согласии» — так утверждается в официальных новозеландских публикациях, посвященных маори.

Действительно, положение маори в Новой Зеландии резко отличается от положения, скажем, негров в южных штатах США, африканского населения в Южно-Африканской Республике или аборигенов в Австралии. В стране нет официальной дискриминации маори. Формально они обладают теми же правами, что и пакеха. Маорийские дети учатся вместе с детьми пакеха. Маори получают равную с пакеха заработную плату. Они участвуют в парламентских выборах и имеют своих представителей в парламенте.

В Новой Зеландии не сталкиваешься с открытыми проявлениями расизма. Большинство пакеха с уважением относится к маори, а некоторые гордятся тем, что в их жилах течет немного маорийской крови.

Во многих новозеландских книгах по истории страны отдается должное храбрости маори, их стойкости, признается их большой вклад в культуру страны.

Свое право на равенство с пакеха маори завоевали в упорной борьбе. Даже буржуазные новозеландские историки признают, что маори удалось избежать участи австралийских аборигенов только благодаря тому, что они смогли оказать упорное сопротивление колонизаторам. Слова маорийской поговорки «тот, кто сопротивляется, живет; тот, кто отказывается от борьбы, гибнет» оказались пророческими.

И все же равенство маори с пакеха в Новой Зеландии в значительной степени остается формальным. Даже по официальным данным, около половины маорийских семей имеют годовой доход, не обеспечивающий прожиточного минимума. Показательно, что смертность среди маорийского населения примерно в три раза выше, чем среди пакеха.

Подавляющая часть маорийских детей кончает лишь начальную школу. Только единицы из числа маори имеют возможность получить среднее специальное и тем более высшее образование. Всего около полутора тысяч маори занято умственным трудом; это менее процента от их общей численности.

В последнее время в связи с быстрым ростом маорийского населения и все увеличивающимся притоком маори в города случаи дискриминации против маори учащаются. В городах маори оказываются на самой низшей ступени социальной лестницы. Они заняты чаще всего на низкооплачиваемых, неквалифицированных работах.

Маори почти не встретишь в конторах, за прилавками крупных магазинов. Зато на любой «черной» работе (истопники, судомойки, грузчики и т. д.) их сколько угодно.

Маори не пускают в некоторые гостиницы и рестораны, хотя нигде не увидишь надписи: «Только для белых».

В городах маори с большим трудом получают жилище. Порой домовладельцы отказываются сдавать им квартиры. Даже новозеландские газеты признают, что в крупных городах страны начинают возникать полутрущобные маорийские районы.

Среди маори растет протест против такой, пусть даже скрытой, дискриминации. Маори все решительней выступают против фактически существующего неравенства между ними и пакеха. Маорийская общественность все чаще задает вопрос — почему?

Почему, когда речь идет об обязанностях, маори приравниваются к пакеха, а когда о правах — они зачастую оказываются гражданами второго сорта?

Маори помнят, что вместе с пакеха сотни их соплеменников гибли на полях сражений первой и второй мировых войн. Во время второй мировой войны специальный маорийский батальон участвовал в боях против армии Роммеля в Северной Африке, маорийские солдаты сражались в Италии.

В каждом маорийском поселке есть памятник, на котором высечены десятки имен погибших за океаном.

Маорийский вопрос оказывается сейчас в центре внимиания новозеландской общественности. Будущее маорийского народа и перспективы отношений между пакеха и маори обсуждаются на страницах новозеландской печати. При этом неизменно отмечается, что численность маорийского населения возрастает и к концу века составит одну пятую населения страны. В настоящее время из 2,6 миллионов человек, населяющих Новую Зеландию, 190 тысяч — маори. Новой Зеландии суждено быть страной двух народов — пакеха и маори.

Во время нашей поездки мы часто сталкивались с маори. Мы видели их на улицах городов, на дорогах страны (подавляющая часть дорожных рабочих в Новой Зеландии — маори), на фермах, на мясокомбинатах, на аэродромах и бензозаправочных станциях, где они составляют значительную часть обслуживающего персонала, в магазинах и школах.

Они смуглы, как человек с хорошим крымским загаром, мужчины коренасты и довольно плотны. Но в остальном маори мало чем отличаются от пакеха, если не считать того, что у некоторых стариков лица покрыты сложными спиралевидными узорами татуировок, а у старух татуированы подбородки. Когда-то каждый маориец подвергался болезненной операции, в результате которой все его лицо и тело покрывалось замысловатым рисунком.

Одеты маори по-европейски, и лишь при встрече гостей и в других торжественных случаях, а также во время маорийских праздников они облачаются в национальные костюмы.

И тогда какой-нибудь клерк, надев поверх своего дешевого костюма старинный плащ из шкурок киви, хранившийся в семье десятилетиями, превращается на день в вождя племени. Члены племени собираются на марае, чтобы вспомнить своих предков или отметить какое-нибудь событие: свадьбу, день рождения и т. д.

Во время свадьбы по старинному обычаю в земляных печах жарят свиней и пекут кумару, подчас запивая все это добрым новозеландским пивом и вездесущим кока-кола. Раздается топот исполняющих хаку и боевые возгласы.

А на утро, бережно убрав плащи из перьев, юбочки из стеблей льна и пой, мирные потомки воинственных предков вновь возвращаются на заводы, фермы, в конторы, сливаясь с толпой таких же тружеников-пакеха, как и они.

Но, встречаясь, маори по-прежнему приветствуют друг друга на родном языке. «Хаэре май!» — говорят они.

Так приветствовали они и нас. Наши встречи с маори были краткими, но мы успели полюбить этих жизнерадостных и гостеприимных людей. Поэтому, вспоминая о них, нам хочется еще раз повторить: «Хаэре май, маори! Хаэре май, друзья!»

ГРОЗНЫЕ СИЛЫ

В РОТОРУА все давно привыкли к запаху серы, к гейзерам, к кипящим озерам, к горячей почве под ногами. Довольно быстро привыкают к этому и приезжающие сюда, и подземные силы, которые обычно называют «грозные», начинают казаться им ручными и домашними. Однако это впечатление обманчиво.

Неподалеку от Роторуа расположено небольшое озеро Ротомахана, берега которого клубятся паром, вырывающимся из небольших трещин. Здесь в конце прошлого века разразилась одна из самых страшных катастроф в истории Новой Зеландии.

Ранним утром 10 июня 1886 года началось извержение находящегося неподалеку вулкана Таравера. Вулкан выбросил в воздух огромное облако пепла и пара. Непроницаемая для солнечных лучей пелена покрыла все вокруг. На многие десятки километров стало темно как ночью. Вулканические бомбы сеяли смерть и разрушение. Пеплом было засыпано несколько маорийских деревень и две гостиницы.

Во время извержения вода в озере Ротомахана превратилась в пар. Облако пара поднялось на высоту более трех километров. Затем произошел страшный взрыв, который был слышен даже в Окленде, причем тамошние Вжители решили, что это залпы из корабельных орудий. Утренняя оклендская газета «Нью Зиленд геральд» в тот день писала, что, «по всей вероятности, у берегов Новой Зеландии находится военный корабль, который дал несколько залпов из своих орудий». Сообщение об извержении еще не успело дойти до Окленда.

Взрывом были разрушены знаменитые розовые и белые террасы на берегу озера Ротомахана, о которых в то время говорили как об удивительнейших созданиях природы.

В результате извержения Тараверы погибло около ста пятидесяти человек.

Между прочим, одна из маорийских деревень, погребенных под слоем пепла, используется сейчас как приманка для туристов. Местные дельцы с чисто американской предприимчивостью делают бизнес на прошлой трагедии. В специальном магазине бойко торгуют весьма своеобразными «сувенирами». Здесь можно купить уцелевшую посуду, столовое серебро и даже бутылки вина из разрушенных во время катастрофы гостиниц. Любителями такого рода «сувениров» особенно ценятся эти бутылки, так как вино в них урожаев начала 80-х годов прошлого столетия.

К югу от Роторуа находится большое кипящее озеро Ваимангу. В начале нашего века на месте озера, название которого означает «черная вода», существовал крупнейший в мире гейзер. Во время его извержения, начавшегося в 1900 году и продолжавшегося в течение восьми лет, погибло несколько человек. Столб воды, пара и грязи достигал высоты более 400 метров.

Сейчас озеро спокойно. Гейзер утихомирился. Но надолго ли?

Силы природы бурно проявляют себя на Новозеландских островах. Здесь бывают и мощные извержения вулканов, и землетрясения.

Когда идет речь о подземных ударах, рушащихся домах, сотрясающейся под ногами земле, вряд ли кто-нибудь вспоминает о Новой Зеландии. Лиссабон, Мессина, Токио — вот места, которые приходят на ум. Между тем и на Новозеландских островах случаются сильные землетрясения. Правда, к счастью для новозеландцев, из-за малой плотности населения число жертв обычно сравнительно невелико.

На Южном острове до сих пор вспоминают землетрясение 1929 года, когда в некоторых местах у города Уэстпорта участки земли поднялись на высоту пятиэтажного дома. Многие здания, мосты, причалы были разрушены. Подземные толчки не прекращались в течение нескольких месяцев.

Через пять лет сильное землетрясение произошло на Северном острове. Оно тоже привело к большим разрушениям. Широкая полоса побережья залива Хок протяженностью более ста километров сотрясалась от мощных подземных ударов. Погибло двести шестьдесят человек.

К счастью, не многие землетрясения так разрушительны. Мы, например, пережили землетрясение в Крайстчерче, но не заметили его. Мы попросту его проспали и узнали о том, что оно было, только из утренних газет. А окружавшие нас новозеландцы даже и не упомянули о нем. Ведь такие небольшие землетрясения случаются в Новой Зеландии очень часто: их бывает до нескольких сот ежегодно.

«ПОДЗЕМНЫЙ КОТЕЛ»

ВОТ уже много столетий неумолчным ревом оглашает окрестности знаменитая паровая пещера Карапити. Ее трубный глас, вырывающийся из самых недр земли, впервые услышали шесть столетий назад предки маори. И поныне, ни на минуту не ослабевая, он несется над долиной гейзеров в Ваиракеи — еще одним большим термальным районом, лежащим в семидесяти километрах к югу от Роторуа.

Пар из пещеры рвется на свободу с необычайной силой. Впечатляющее зрелище. Но гиды стремятся поразить туристов еще больше. Вечерами с наступлением темноты они устраивают здесь целый цирковой аттракцион. Прямо в пасть «чудовищу» они суют смоченный в керосине и подожженный кусок мешковины, намотанный на к конец длинного шеста. Пар с бешенством разрывает пылающую материю. На мгновение вспыхивает столб пламени и искр, вздымающийся к небу на высоту нескольких десятков метров. И все это под свирепый, оглушающий вой, несущийся откуда-то из самого чрева земли. Новозеландцы шутя говорят, что Карапити — «предохранительный клапан» парового котла, который природа поместила в недрах Северного острова. Если бы этого клапана не было, то весь остров взлетел бы на воздух.

Но самое интересное в Ваиракеи — геотермальная электростанция.

Благодаря любезности начальника электростанции К мистера Годдарда мы осмотрели не только главное ее здание, но и те объекты, которые обычно не показывают посетителям.

Съехав с шоссе, наш «форд-энглиа» последовал за машиной Годдарда по грунтовой дороге вверх, на холм, поднимающийся над долиной Ваиракеи. Вдоль дороги извивались толстые грязно-белые змеи-паропроводы. То там, то тут вырастали железобетонные башни, из которых с шипением и гулом рвались облака пара. Кое-где встречались надписи: «ОПАСНО».

С вершины холма была видна вся территория электростанции, окруженная зеленой стеной леса. Впрочем, в тех местах, где лес подходил близко к башням, деревья были какие-то чахлые, покрытые белесым «инеем». Подземный пар содержит в себе химические вещества, которые осаждаются на деревьях и губят их.

Над занимающей несколько квадратных километров долиной вздымались все те же цилиндрические башни с большими султанами пара над ними. Отсюда, с высоты, башни казались как бы вросшими в землю трубами броненосцев. Все это чем-то напоминало картину морского боя, когда за клубами белого дыма не видно кораблей и только ощущается их грозное движение.

Земля дрожала от оглушительного рева пара.

— Как вам нравятся наши иерихонские трубы? — прокричал, наклоняясь к нам, мистер Годдард. — Такого оркестра, пожалуй, нигде не услышишь! Но это еще ничего. Раньше, до того как были поставлены глушители, эта музыка была куда громче. — И он жестом показал нам на «пароходные трубы».

Светлое здание электростанции на берегу реки Ваиракеи ничем не отличается от других зданий такого рода.

В машинном зале, несмотря на ровный гул турбин, было менее шумно, чем снаружи, и мистер Годдард мог, не надрывая голоса, рассказать нам о работе электростанции.

На ее территории пробурено несколько десятков скважин, из которых по трубопроводам, протянувшимся более чем на два километра, пар и горячая вода поступают в здание электростанции. Специальные устройства отделяют пар от горячей воды и подают его уже сухим в турбины.

Первая очередь электростанции, мощность которой достигает 69 тысяч киловатт, вступила в строй в 1958 году. Заканчивается постройка второй очереди. По завершении строительства третьей очереди окончательная мощность электростанции составит 250–280 тысяч киловатт.

Ваиракеи — одна из самых больших среди существующих в мире термальных электростанций. Интерес к ней проявляется во многих странах.

Побывали в Ваиракеи в декабре 1959 года и советские ученые В. И. Иванов и Б. И. Пийп из лаборатории вулканологии Академии наук СССР.

Мистер Годдард вспоминал о посещении ими электростанции. С удовлетворением услышал он о том, что новозеландский опыт используется при строительстве первой советской термальной электростанции на Камчатке.

Ставший уже привычным рев пара провожал нас, когда мы выезжали из Ваиракеи, направляясь к озеру Таупо. И он еще долго продолжал звучать в наших ушах, даже когда Ваиракеи остался далеко позади и шоссе обступил густой безмолвный лес.

ТАУПО

ПОСЛЕ маленького чистенького городка Таупо шоссе идет вдоль обрывистого берега озера.

Вот оно Таупо, крупнейшее озеро Новой Зеландии. Его спокойная зеркальная гладь уходит далеко-далеко, к самому горизонту. Где-то тут, в своей крепости, опоясанной несколькими частоколами с торчащими на кольях черепами врагов, Кай-Куму решал судьбу героев Жюля Верна. Где-то тут был татуирован бедняга Паганель. Отсюда дети капитана Гранта и их друзья бежали на вершину горы Маунганаму (кстати, она существует только в романе) и, «организовав» извержение вулкана, скрылись от преследовавших их маори.

Другого берега Таупо почти не видно. В смутной дали едва различимы покрытые снегом вершины гор. Но может быть, это вовсе не вершины, а тучи над ними!.. На каком расстоянии очертания гор и клубящихся туч почти сливаются.

Вода в озере удивительно прозрачна. Даже с крутого высокого берега, на котором мы стоим, хорошо просматривается дно. Оно покрыто песком и крупными, обкатанными водой камнями.

Площадь Таупо — 612 квадратных километров. В некоторых местах глубина его превышает 100 метров. Озеро проточно. Через него протекает река Ваикато. Кроме того, в Таупо впадает более полутора десятков других рек и речушек. Само озеро и впадающие в него реки изобилуют рыбой. Особенно славится обитающая здесь гигантская форель.

— Что там форель в стране моих отцов — Англии! — сказал едущий с нами Алек Рид, вице-президент Оклендского отделения Общества Новая Зеландия — СССР. — Вы бы посмотрели, какая водится здесь. Это же настоящие акулы.

Алек почти не преувеличивал. Когда мы сами увидели новозеландскую форель, то пожалели, что не постояли у Таупо с удочкой. Небольшая европейская форель, ловлей которой, судя по английским романам, так увлекаются после ухода в отставку государственные мужи Англии, попав в озера и реки Новой Зеландии, превратилась в гиганта весом до восьми — десяти килограммов. Озеро Таупо, где ее особенно много, новозеландцы называют раем рыболова. Интересно, что раньше, до того как привезенная из-за океана форель была выпущена в озеро, там водилась только местная рыбешка, по своим размерам не превышавшая мальков.

Поразительна цифра улова форели в Новой Зеландии. За год тамошние рыболовы удочками вылавливают более тысячи тонн форели, причем на Таупо приходится большая часть этого улова.

Однако Таупо далеко не рай для купальщиков. Вода в нем очень холодная, и купаются здесь только в течение нескольких недель в декабре — январе, в самый разгар новозеландского лета.

На берегу Таупо мы наслышались рассказов о многих обитателях новозеландских водоемов. На реке Апатоки, например, часто собираются туристы, чтобы посмотреть на «колонию» дрессированных угрей. Их можно кормить с ложечки пудингом, а некоторые позволяют даже вынуть себя из воды и погладить по скользкой черной спине.

Любопытно, что в Новой Зеландии хорошо прижились специально завезенные сюда наши дальневосточные лососи.

После Таупо герои Жюля Верна, бежав от маори, направились на северо-восток, к заливу Пленти, не оставляя мысли о том, чтобы добраться до Окленда. Наши пути с ними расходятся.

ОТ ТАУПО ДО ВЕЛЛИНГТОНА

ВУЛКАНЫ

ОКОЛО 30 километров шоссе идет вдоль озера Таупо, затем сворачивает к югу.

От озера Таупо до поселка Таихапе путь лежит через район, который новозеландцы называют пустыней. Но новозеландская «пустыня» не имеет ничего общего с настоящей. Это холмистая равнина, покрытая зарослями тасэка (Danthonia Raoulii) — невысоких растений с жесткими мелкими листьями красновато-желтого цвета. Роскошный рыжий ковер покрывает все вокруг, тянется до горизонта. Местами вдалеке виднеются темные островки леса. Лишь одно здесь напоминает пустыню — полное безмолвие, полное отсутствие людей. Ни одного поселка, ни одной фермы. Не видно даже овец, этой непременной принадлежности новозеландского пейзажа. Овцы не едят тасэк.

На фоне ярко-голубого неба вздымаются три огромные, покрытые шапками снега вершины — вулканы Тонгариро, Руапеху, Нгаурухоэ. Над одной из них облако дыма.

С какой-то неожиданной остротой ощущаешь, что и столетие назад, и два, и три, и больше все здесь было таким же: безбрежные заросли тасэка, горы, с которых сползают языки снега, пронзительная синева неба.

И сейчас только узкая лента дороги и оставленные нами у обочины машины напоминают о том, что мы не совсем оторвались от цивилизации. Но величие и гордая красота пейзажа не подавляют. Человек здесь как бы сливается с природой. Начинаешь понимать, почему это место овеяно столькими легендами, почему маори избрали его обиталищем душ своих предков.

Трем вулканам — Тонгариро, Руапеху, Нгаурухоэ — посвящена интересная маорийская легенда.

В давние времена у Таупо, в самой середине Рыбы Мауи, жили Горы. Они жили в дружбе и согласии. Вместе они трудились, вместе пировали, вместе веселились. Но потом они стали ссориться. Те, что помоложе, не выдержали и ушли: одни на юг, другие — на север. Остались только Тонгариро, Руапеху, Нгаурухоэ и Таранаки. Тонгариро взял себе в жены Пихангу, красивую маленькую Гору, которая жила неподалеку. Их детьми были Снег, Град, Дождь и Непогода. Пиханга любила седоголового Тонгариро и была верна ему. Она не желала слушать Таранаки, домогавшегося ее любви. Но Таранаки упорствовал. Тогда разъяренный Тонгариро бросился на него. Таранаки обратился в бегство. За одну ночь он добрался до самого края земли. Там стоит он и поныне. Таранаки не опасается более гнева Тонгариро, но иногда закрывает свое чело пеленой тумана, чтобы скрыть слезы: он тоскует по Пиханге. А когда Тонгариро вспоминает о дерзости Таранаки, в груди его закипает пламя гнева, и тяжелое облако черного дыма поднимается над его вершиной.

Вот он перед нами — белоголовый Тонгариро. Рядом с ним Руапеху и Нгаурухоэ. Не видно только Таранаки. Но это понятно. Он далеко. Он изгнан. Почти на самом берегу Тасманова моря стоит он в полном одиночестве, возвышаясь над окружающей равниной. Пакеха дали ему новое имя — Эгмонт.

Самый большой из вулканов — Руапеху, что означает «гремящая бездна». Это вообще самая высокая гора на Северном острове. Она достигает 2797 метров. Два других вулкана значительно ниже: Нгаурухоэ — 2291 метр и Тонгариро — 1974 метра. Все три вулкана — действующие. Но если Тонгариро и Руапеху в последние годы дремлют, то Нгаурухоэ ни на минуту не прекращает своей деятельности: над ним все время висит облако дыма. Во время сильных извержений в 1949 и в 1954 годах вулкан выбрасывал из своих недр раскаленные докрасна глыбы величиной с одноэтажный дом, тучи пепла и потоки кипящей лавы.

В одном из кратеров на вершине Руапеху находится озеро. Вода в нем теплая, а берега покрыты льдом и снегом. Немногие отваживаются купаться здесь. Но зимой, когда к Руапеху стекаются тысячи лыжников, всегда находятся смельчаки, которые, воткнув в снег лыжи и сбросив спортивные костюмы, решаются поплавать в теплой ванне, приготовленной для них Руапеху. Но это озеро отнюдь не новозеландский филиал бассейна на Кропоткинской в Москве. Администрация заповедника (вся территория вокруг вулканов — национальный заповедник) предупреждает, что с Руапеху нужно быть осторожным: иногда вода в озере неожиданно вскипает!

Да, с Руапеху шутки плохи. В марте 1945 года на озере появился остров; он быстро рос, и спустя четыре месяца на этом месте образовался огромный купол черной дымящейся лавы. Затем последовал ряд мощных взрывов. Вулканические бомбы и пепел засыпали снежные поля на склонах Руапеху. Лыжникам в тот сезон явно не повезло.

К декабрю извержение прекратилось. Оставшийся после него кратер диаметром в триста с лишним метров постепенно вновь стал наполняться водой.

Шли годы. Вулкан вел себя спокойно. Но те, кому казалось, что Руапеху уже не опасен, ошибались. 23 декабря 1953 года скорый поезд Веллингтон — Окленд, переполненный пассажирами, спешившими провести рождество на оклендских пляжах, следуя по мосту через реку Ухангаэху, врезался в стену воды, льда и жидкой грязи. Поток снес мост, и весь состав рухнул в реку. Погибло сто пятьдесят четыре человека. Это была самая большая железнодорожная катастрофа в истории Новой Зеландии. Как это ни странно, она была последствием происшедшего за восемь лет до этого извержения Руапеху. Выяснилось, что во время извержения был засыпан сток, через который обычно изливался избыток воды в озере. В озере скопилась огромная масса теплой воды. Она растопила и размыла часть берега, и все сокрушающий поток хлынул вниз по склонам вулкана. Он и был причиной катастрофы.

Сейчас Руапеху спокоен. На его склоне, на высоте 1500 метров над уровнем моря, вырос поселок с туристскими базами, магазинами, кафе, почтовым отделением. Это мекка для любителей лыжного спорта, которые приезжают сюда со всего Северного острова. Вздымая облака белой искрящейся пыли, мчатся они по снежным полям, покрывающим грудь дремлющего Руапеху. Но в этой груди бушует пламя. Уже после нашего возвращения в Москву появилось сообщение о том, что вулкан Руапеху вновь начал подавать признаки жизни.

Пламя бушует и в груди Тонгариро, хотя вот уже семьдесят лет, как он спит. Его последнее извержение было в 1896 году. Лишь над одним из его семи кратеров поднимаются струи пара. Быть может, время притупило его ревность? Но новозеландские вулканологи не верят Тонгариро. Слишком уж спокоен он был в этом столетии. Подозрительно спокоен…

Мы долго стоим, молча любуясь величественной красотой природы. Ни ветерка. Воздух свеж и бодрящ. Солнце золотит ковер тасэка, ласкает седые головы вулканов. Ничто не нарушает торжественной тишины. Не видно ни животных, ни птиц.

Мы знаем из книг и справочников, и наши новозеландские друзья это подтверждают, что в этих краях водится много оленей, лосей, диких свиней, много кроликов и зайцев. Нам не везет. Приходится уезжать, так и не увидев ни одного оленя. А ведь их здесь и вообще на Новозеландских островах великое множество — по различным подсчетам, от 600 до 800 тысяч голов. Есть и благородные олени, и виргинские, и японские, и другие породы. Завезенные европейцами еще в прошлом веке, они быстро размножились и наносят большой вред лесам.

Новая Зеландия, пожалуй, единственная страна, где олени не охраняются. Больше того, охота на них поощряется; за голову каждого убитого оленя выдается премия. На государственные средства содержатся специальные группы охотников, круглый год занятые отстрелом не в меру расплодившихся животных. Новозеландцам явно не хватает нашего «серого», который помог бы им справиться с оленями. Но впрочем… волков нет, зато овцы целы.

В ПАЛМЕРСТОН-НОРТЕ

В ПАЛМЕРСТОН-НОРТЕ после описанного уже небольшого недоразумения с гостиницами «Империя» и «Имперская», оставив вещи там, где нужно, — в «Империи», мы, зная, что нас ждут, поспешили в Мэсси-колледж.

Мэсси-колледж хорошо известен в Новой Зеландии я за ее пределами как важный центр агрономической и ветеринарной науки. В нем обучается около тысячи студентов. Нам было известно, что колледж в скором времени официально преобразуют в университет. К бывшим в нем факультетам естественных и точных наук прибавились обязательные для новозеландских университетов гуманитарные факультеты. Глава Мэсси-колледжа профессор Стюарт сказал, что жители Палмерстон-Норта давно с нетерпением ожидают этого события и последние два года, забегая вперед, уже именуют колледж не иначе как университетом. Будем и мы называть его так.

Небольшие и скромные здания университета расположены на краю высокого обрыва.

Подъезжая к университету, подъема не замечаешь. Дорога, которая ведет к нему из центра города, совсем пологая. И вдруг такая неожиданная высота! Далеко внизу виднеются окрестности города и убегающие вдаль поля.

— Как видите, у нас здесь небо близко, и легко начать витать в облаках, — пошутил один из преподавателей. — Но мы стараемся не отрываться от земли.

Познакомившись с учебными корпусами и лабораториями университета, а также с его фермами, мы убедились, что обучение в нем приближено к жизни. В программу входит длительная практика на фермах в различных районах страны. В зависимости от специальности она может продолжаться один или два года.

В длинном коридоре главного здания на стенах были развешаны фотографии очень больших размеров. На первый взгляд они казались почти одинаковыми. Нам пояснили, что на них запечатлен один и тот же типичный для этого района участок земли. Снимки были сделаны с интервалами в десять — пятнадцать лет. На примере этого участка прослеживалась как бы вся история развития сельского хозяйства района. Первый из снимков относился к середине 70-х годов прошлого века, когда вся местность еще была покрыта лесом. На последних фотографиях были сочные пастбища.

Пожалуй, нигде человек не видоизменил природу так, как в Новой Зеландии. Совершенно иначе выглядела эта страна какое-то столетие назад. Тогда она была покрыта непроходимыми лесами и колючими зарослями тасэка.

Теперь большая часть лесов и кустарников сведена и их место занимают пастбища и поля.

На Новозеландских островах еще в прошлом веке не было ничего похожего на наш европейский лес. Теперь же значительные площади заняты лесами из европейских и северо-американских пород. Новозеландцы называют их «леса, сделанные человеком». Местных лесов осталось немного, а что касается каури, этих гигантов растительного мира, то они сохранились лишь на севере Северного острова. Рощи каури объявлены национальными заповедниками. Самый большой из них — заповедник Ваицуа в полутора часах езды от Окленда.

Сейчас три четверти растений Новой Зеландии составляют пришельцы из Европы, Америки, Азии, Африки и Австралии. Некоторые из них, например канадские сосны, растут здесь удивительно быстро, гораздо быстрее, чем у себя на родине. Они достигают зрелости за двадцать пять лет, в то время как в северном полушарии им требуется на это полстолетия. Прекрасно чувствуют себя в Новой Зеландии австралийские эвкалипты. Мы встречали их и на Северном и на Южном островах. Их светлые стволы и голубоватые листья придают пейзажу странную, тревожащую красоту. Когда их видишь вечером, то начинаешь понимать, почему эвкалипты часто называют «деревья-призраки». Многие из них так белы, что в полумраке кажется, будто они светятся.

Невысокие дома и аккуратные улицы Палмерстон-Норта ничем не отличаются от домов и улиц других небольших новозеландских городов. Но в витрине одного магазина висело объявление, которое сразу привлекло к себе внимание: «Чемпион по стрижке овец Годфри Боуэн расскажет о своей поездке в Советский Союз».

Было приятно, что в далеком Палмерстон-Норте люди интересуются нашей страной.

На центральной площади-сквере стоит белая башня в стиле модерн с большими часами на ней. Башню (без часов) построил и подарил городу один местный богач, как видно пожелавший себя увековечить. Его сын, отличавшийся не меньшим тщеславием, но, видимо, более прижимистый для увековечения своего имени ограничился тем, что установил на башне часы. Местные остряки шутят по этому поводу, что часы понадобились ему для того, чтобы отсчитывать часы и минуты, оставшиеся до получения наследства.

Наутро мы вновь увидели башню, когда выезжали из Палмерстон-Норта. Мы взглянули на часы. Надо было поторапливаться, так как до Веллингтона было еще далеко, а нас ждали там к середине дня. Причем по дороге нам предстояло сделать остановку в Химатанги.

Химатанги — небольшой поселок. Мы его уже упоминали, когда рассказывали о том, как маори встречали нас церемониальной хакой.

Главными организаторами этой встречи были две пожилые женщины — миссис Итон и миссис Симс, старые друзья Советского Союза.

Первое, что мы увидели, подъезжая к домику миссис Итон, был вывешенный над ним в нашу честь красный флаг с большим серпом и молотом.

— Дом миссис Итон — настоящий «опорный пункт» советско-новозеландской дружбы, — сказал Алек Рид.

Одна из комнат была своего рода красным уголком. Здесь висел портрет В. И. Ленина, а на полках было много книг, брошюр и журналов о Советском Союзе. На низеньком столике под стеклом лежал пригласительный билет на XVII съезд нашей партии. Миссис Итон объяснила, что ее покойный муж был активным деятелем рабочего движения Новой Зеландии и Австралии и в 30-х годах побывал в Советском Союзе. Его пригласительный билет она хранит как самую дорогую реликвию.

— Мой муж был большим другом Советского Союза, — взволнованно сказала миссис Итон. — Мы воспитали и в наших детях любовь и уважение к советскому народу.

К сожалению, мы должны были торопиться и не могли задерживаться в Химатанги. Но уезжать не хотелось. И сама миссис Итон, и ее взрослые дети и внуки всячески стремились выразить свою симпатию к нам. Пришли и соседи, чтобы пожать руку советским гостям. Все они очень интересовались жизнью в Советском Союзе, и их вопросам не было конца. Многие из них читали советские книги и журналы на английском языке. Ими снабжала их миссис Итон.

В нашей памяти навсегда останется домик в далеком Химатанги с красным флагом над крышей и группа людей, собравшихся возле дома, чтобы попрощаться с нами. Последнее, что мы видели, были их улыбающиеся лица и сжатые кулаки, поднятые в знакомом антифашистском приветствии тридцатых годов.

После Фокстона дорога на Веллингтон шла вдоль Тасманова моря. С одной стороны волны шумно бились о скалы, с другой — вздымались отроги расположенной к востоку горной цепи Тараруа. На склонах редкий лес перемежался с зелеными пастбищами и зарослями брума (Carmichaelia) — невысокими колючими кустами, обильно усыпанными ярко-желтыми цветами. Там, где кусты брума целиком покрывали склоны, холмы казались золотыми. И повсюду овцы, овцы, овцы…

Кое-где у дороги встречались характерные для новозеландского пейзажа «капустные деревья», или, как их здесь называют, «капустные пальмы» (Cordylin australis). От голого ствола этого дерева отходят три-четыре тоже голых ветви. Увенчанные пучками длинных листьев, они ничто так не напоминают, особенно издали, как поднятые высоко вверх зеленые швабры. Молодые листья этого своеобразного растения употребляются в пищу и немного напоминают вкусом капусту. Отсюда и его название «капустное дерево».

СТОЛИЦА НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ

«Suprema a Situ»

ЗА НЕСКОЛЬКО километров до Веллингтона дорога сворачивает в сторону от берега, пересекает небольшой перешеек и затем сразу выбегает на набережную города. Мы неожиданно оказываемся почти в центре Веллингтона. Перед нами голубой залив с кораблями у причалов. Как и в Окленде, порт находится в самом сердце города; вокруг, на склонах гор, подступающих со всех сторон к заливу, раскинулись жилые кварталы.

Веллингтон не сразу стал столицей страны. Сперва ею была Корорарека (Рассел), город на самом севере Северного острова, потом — расположенный южнее Окленд, а уж затем — Веллингтон. Правда, столицу хотели перенести еще дальше на юг, в Крайстчерч, особенно в те годы, когда на Северном острове шли войны между маори и белыми переселенцами, но этим планам не суждено было сбыться.

Веллингтон (он назван так по имени «железного герцога» наполеоновских войн) был объявлен столицей в 1865 году и остается ею до сих пор. Уж не потому ли, что в этом месте находится голова Рыбы Мауи?

По маорийской легенде, полуостров Окленд — это хвост Рыбы Мауи (Северного острова), полуострова Таранаки и Ист-Кэйп — ее плавники, а Веллингтон находится на ее голове. И теперь еще, как свидетельствует Те Ранги Хироа, маори приветствуют своих соплеменников, приезжающих из Веллингтона, словами: «Вы пришли с головы Рыбы, оттуда, где сосредоточена вся мудрость».

Но английские колониальные власти, перенося столицу в Веллингтон, по всей видимости, руководствовались другими соображениями.

Их привлекало удобное расположение города на берегу глубоко врезающегося в сушу, защищенного от штормов залива. «Здесь все флоты Европы могут стать на якорь и быть в безопасности», — записал в своем судовом журнале английский капитан Джемс Хэрд, первый европеец, посетивший этот залив.

В пользу Веллингтона говорила и его близость к Южному острову. Недаром на гербе Веллингтона, на котором изображены поддерживающие щит лев и птица моа, начертан девиз: «SUPREMA A SITU» («превосходный расположением»).

Но Веллингтонский залив не только удобен, но и очень красив. Некоторые считают, что он может соперничать с Заливами Неаполя и Рио-де-Жанейро.

Веллингтон вместе с непосредственно примыкающим и сливающимся с ним городом Хатт узкой полосой протянулся вдоль побережья залива. Городу тесно. Горы прижимают его к заливу, вынуждая отвоевывать у океана место для нового строительства. Значительная часть центра столицы построена на бывшем океанском дне. Веллингтонский аэродром Парапароуми, например, находится на искусственно намытом полуострове.

И сейчас рост города продолжается за счет залива. Но залив глубок, и создать новые участки суши сложно и дорого. Вот почему Веллингтон все выше карабкается в горы. В некоторых местах дома лепятся на обрывистых склонах, как ласточкины гнезда. Улицы круты и извилисты. В городе множество виадуков и тоннелей.

Особенно тесно в центре города. Автомобилей много, а ставить их негде. Это особенно заметно в середине дня, когда работают все учреждения. Сплошная лента оставленных на улице автомашин тянется из центра вверх, в гору. Владельцам иной раз приходится по полчаса добираться по крутым улицам до своих машин. Проблема передвижения по городу очень остра: городской транспорт развит весьма слабо.

Веллингтонцы шутя говорят, что в столице не тесно только парламентариям. И в этом немалая доля истины. Небольшой новозеландский парламент, состоящий всего из 124 членов, помещается в огромном здании из светло-серого камня. Построенное в неоклассическом стиле с колоннадой вдоль фасада, оно привольно разместилось в самом центре города. Это здание было, пожалуй, первым, привлекшим наше внимание, когда мы отправились Я осматривать главные улицы столицы.

Новозеландское королевство

ПАРЛАМЕНТ — средоточие политической жизни новозеландского королевства.

Королевства?.. Да, ведь у новозеландцев есть королева. Правда, не совсем своя. Живет она в Лондоне и всему миру известна прежде всего как королева Англии. Новозеландской королевой ее именуют только в Новой Зеландии. Здесь ее официальный титул таков: «Божьей милостью королева Соединенного Королевства, Новой Зеландии и других владений и территорий, глава Содружества, защитница веры».

И все же, если спросить рядовых новозеландцев, королевство их страна или нет, в девяти случаях из десяти они пожмут плечами и скажут, что понятия не имеют. Ни в газетах, ни в книгах Новую Зеландию королевством не называют, зато правительство этой страны официально именуется «правительством ее Величества в Новой Зеландии».

Столь своеобразное положение вещей — результат исторического развития страны.

До 1907 года Новая Зеландия была колонией Англии, затем стала доминионом. В самостоятельное государство она превратилась только после второй мировой войны. Официальное ее название теперь — «член Содружества». Однако английская королева по-прежнему считается главой государства.

Портреты английской королевы, облаченной в пурпурную, отороченную горностаем мантию и восседающей с короной на голове и скипетром в руке на троне, встречаешь в Новой Зеландии на каждом шагу: в государственных учреждениях, в школах и университетах, в музеях и картинных галереях, на первых страницах многих официальных изданий.

В зале заседаний парламента стоит королевский трон. Но поскольку королева бывает в Новой Зеландии всего раза два в десятилетие, ее представляет в стране генерал-губернатор. При открытии парламента он произносит «тронную речь». Считается, что в этих случаях генерал-губернатор олицетворяет собой королевскую персону. Не следует забывать, однако, что его речь всегда готовится новозеландским правительством и что в ней излагается правительственная программа.

Генерал-губернатор с согласия парламента назначает премьер-министра, утверждает состав правительства, принимает его отставку. Ему вручают верительные грамоты послы иностранных государств и т. д. Его функции почти полностью соответствуют функциям королевы в Англии.

У новозеландцев нет своего гимна. В торжественных случаях исполняется английский гимн «Боже, храни королеву».

В Новой Зеландии нет своих орденов. По представлению правительства новозеландцы награждаются английской королевой английскими орденами. Английская же королева присваивает новозеландцам всякого рода почетные титулы и звания. Среди высокопоставленных новозеландцев есть свои «сэры» (среди мужчин) и «деймс», (среди женщин).

Новозеландцы, давно уже называющиеся «гражданами Новой Зеландии», остаются при этом «британскими подданными».

Со школьной скамьи им прививают уважение к традиционности и недоверие ко всяким переменам. И высокий трон, и треуголка и шпага генерал-губернатора, и портреты королевы, и английские титулы, и парики и мантии судей, и массивные цепи и бляхи, украшающие грудь мэров, и стилизованные под старину, обитые кожей скамьи в парламенте, и многое другое рассчитано на то, чтобы создать впечатление незыблемости сложившейся в Новой Зеландии политической системы. В руках новозеландской буржуазии вся эта довольно живописная архаика служит весьма реальным средством идеологического воздействия на отсталые слои населения.

Правящие круги используют ее для того, чтобы создать иллюзию «надклассовости» государственной власти. «Помилуйте, — как бы говорят они трудящимся, — разве может у нас идти речь о том, что государственная власть находится в руках привилегированных классов и выполняет их волю? Ведь даже глава государства живет не у нас в Новой Зеландии, а далеко за океаном и не вмешивается в нашу политическую жизнь. Благодаря одному этому мы гарантированы от того, что кто-то может сосредоточить большую власть в своих руках и ограничить наши права и свободы».

Внешние формы политической системы и жизни Новой Зеландии могут показаться повторением английских. Как и в Англии, в стране существуют две основные политические партии — национальная и лейбористская. Их представители попеременно занимают правительственные скамьи в парламенте в зависимости от того, какая из партий побеждает на выборах, происходящих раз в три года.

Национальная партия — крупнейшая буржуазная партия страны. По своей программе и политике она напоминает английскую консервативную партию.

Лейбористская — типичная реформистская партия.

Газетные обозреватели в Новой Зеландии, особенно накануне выборов, нередко сравнивают политическую жизнь страны с тихим омутом, в котором, однако, чертей не водится. Они прохаживаются по поводу удивительной умеренности лидеров обеих ведущих партий. По сравнению с новозеландскими даже английские выборы, пишут они, могут показаться полными драматизма.

Да и о каком драматизме может идти речь, когда новозеландский избиратель заранее знает, что кто бы ни оказался в большинстве в сером здании парламента — националисты или лейбористы, от нового «правительства ее величества в Новой Зеландии» нечего ожидать каких-либо «опрометчивых» шагов.

Из окон парламента виден залив, суда в порту и медленно движущиеся стрелы портовых кранов. Может быть, ни в одной столице мира парламент не стоит так близко от моря, как здесь.

Стоит перейти дорогу, и оказываешься перед одной из достопримечательностей Веллингтона — самым большим, как утверждают новозеландцы, деревянным зданием в мире. В этом здании всего четыре этажа, по зато оно занимает целый квартал. В нем более 200 залов и комнат. Здесь раньше размещался парламент. Здание было построено в 1876 году. Веллингтон, которому тогда не было еще и четырех десятков лет, уже успел испытать несколько сильных землетрясений. Поэтому и решено было построить для парламента деревянное здание.

Сейчас оно используется под одно из правительственных учреждений, но, видимо, доживает свой сравнительно недолгий деревянный век. Сохраняя внешнюю импозантность, внутри оно держится на подпорках и дополнительных креплениях.

Парламент славится своей библиотекой, которая располагает самым полным в стране собранием новозеландских газет и журналов. Здесь есть даже первые газеты, изданные в Новой Зеландии.

Но еще большей известностью пользуется другая библиотека Веллингтона — библиотека Тернбулла. Она сравнительно невелика по числу томов, но среди них есть немало уникальных книг. В библиотеке хранится точная копия знаменитой «Книги страшного суда» — всеобщей земельной переписи, составленной в Англии во времена Вильгельма Завоевателя (копия была снята писцами в том же XI веке), судовой журнал капитана Кука, который он вел во время своего плавания на «Ипдевре», первые издания произведений Джона Милтона и много книг, Посвященных исследованию Антарктики.

И старое и повое здания парламента находятся на Лэмбтон Ки — главной улице столицы, неширокой и извилистой.

Колоритной фигурой показался нам мерно прохаживавшийся по ней высокий полицейский в темной форме и яйцеобразной каске с напоминающим уздечку, словно приклеенным к подбородку ремешком. Он как две капли воды походил на английского «бобби» откуда-нибудь с Пикадилли или Трафалгар-сквера.

Но Англию на улицах Веллингтона и других новозеландских городов напоминают не только хранители порядка. Здесь, как и там, левостороннее движение.

До чего же все-таки велика сила привычки! У себя дома мы держимся правой стороны тротуара; переходя улицу, сначала смотрим налево, потом направо; входим в правую дверь учреждения или магазина; обходим идущего нам навстречу человека справа.

Здесь же все наоборот. Пытаясь обойти прохожих, мы зачастую на них налетали. Не раз визг тормозов и удивленно-негодующее лицо водителя напоминали нам о том, что мы опять нарушили правила уличного движения.

В веллингтонской гостинице мы успели дважды больно стукнуться о тяжелую стеклянную входную дверь. Дело в том, что таких дверей там две: левая для входа, правая для выхода. Перед каждой из них — длинные коврики из пластика; перед левой он лежит снаружи здания, перед правой — внутри него. Стоит ступить на коврик, под которым скрыт специальный механизм, и дверь открывается автоматически. Мы же по привычке неизменно направлялись к правой двери, и она, естественно, не открывалась.

От Лэмбтон Ки короткие улочки спускаются прямо к набережной.

Лэмбтон Ки и прилегающие к ней кварталы — административный, деловой и торговый центр Веллингтона; Помимо правительственных учреждений здесь много банков, контор, больших магазинов, гостиниц. На фронтонах массивных зданий выступают высеченные из камня или отлитые из бронзы буквы, складывающиеся в уже примелькавшиеся с Окленда названия — «Бэнк оф Нью Зиленд», «Юнион Стимшип компани», «Далгети» и др. Это штаб-квартиры новозеландских и английских банков и компаний.

Нижние этажи зданий в основном заняты магазинами. Вдоль улицы, почти не прерываясь, одна за другой тянутся витрины. Среди выставленных товаров преобладают новозеландские, но есть много английских и, пожалуй, еще больше японских. Миниатюрные японские радиоприемники, кинокамеры и фотоаппараты продаются буквально на каждом шагу.

Особенно много здесь фотомагазинов. Интересно, что перед каждым из них у входа установлен на подставке или прибит к стене металлический ящик типа почтового. Желающие проявить отснятую пленку бросают в этот ящик кассету с прикрепленным к ней ярлычком, на котором они пишут свой адрес. Проявленная пленка доставляется на дом. Оплачивать эту операцию отдельно не приходится, так как она входит в стоимость пленки.

Как-то раз мы прошлись по Лэмбтон Ки поздно вечером. Наше внимание привлекла небольшая, со вкусом оформленная витрина, в которой на черном бархате мягкими красками переливались изящные шкатулки, пепельницы, портсигары, запонки, браслеты и прочие мелочи. Все эти вещи были сделаны из раковин моллюска пауа (Haliotis iris), встречающегося только в новозеландских водах. Цвет раковины пауа удивительно ярок и в то же время нежен — синезеленый, отливающий розовым и сиреневым.

Магазин принадлежит «Лиге инвалидов — ветеранов войны». Цель этой организации — предоставлять работу бывшим военнослужащим — инвалидам войны. Таких магазинов в Новой Зеландии несколько. В них продаются самые разнообразные сувениры из пауа, дерева и нефрита, сделанные в мастерских Лиги.

Война принесла много страданий и новозеландскому народу. Неподалеку от здания парламента высится большой обелиск, увенчанный символической фигурой всадника. Это памятник новозеландцам, погибшим в первой и второй мировых войнах.

Есть в городе и еще один большой памятник павшим в двух мировых войнах — колокольня с сорока девятью колоколами. Каждое воскресенье звон этих колоколов напоминает веллингтонцам о тысячах молодых новозеландцев, которые спят вечным сном в Греции и на Крите, под Тобруком и Монте-Кассино.

Катрин Мэнсфилд и другие

ЕСТЬ в Веллингтоне, на круто подымающейся в гору улице Фицхерберт-Террас, скромный деревянный дом. Из его окон виден залив, а над крышей то и дело проносятся чайки. Этот дом показывают каждому, кто приезжает в столицу. В нем в конце прошлого века родилась Кэтрин Мэнсфилд — самая известная писательница Новой Зеландии, писательница с мировым именем.

Место действия многих ее произведений — Веллингтон и его окрестности.

«Новая Зеландия у меня в крови», — писала юная Кэтрин у себя в дневнике. И еще: «Я хочу сделать так, чтобы моя «неоткрытая» страна возникла перед взором Старого Света».

Новозеландцы бережно относятся к памяти Кэтрин Мэнсфилд. На той же Фицхерберт-Террас мы видели воздвигнутую в ее честь мемориальную беседку, вокруг которой разбит сад. Побывали мы и у школы, где училась писательница.

Мэнсфилд была одним из создателей собственно новозеландской литературы, зарождение которой относится к началу нашего века.

До этого духовной родиной местных писателей оставалась Англия. В своих произведениях они воспевали новозеландскую «экзотику», а экзотичным им казалось все, что их окружало: маори, их быт и нравы, природа Новозеландских островов. Широко используя маорийский фольклор, они кроили и перекраивали на свой лад маорийские легенды и сказания, стремясь приспособить их к «европейскому вкусу». Но в их творениях маорийскими были только имена героев, а сами герои, их чувства и переживания оставались английскими.

Говоря с нами о развитии новозеландской литературы, один из преподавателей Веллингтонского университета привел слова интересной маорийской песни.

Новая земля стелется под моими ногами,

Новое небо простирается над моей головой;

Я пришел сюда, в эту новую страну,

о духи земли!

Я, чужестранец, отдаю ей свое сердце…[8] —

Так некогда пели маори о своем прибытии в Аотеароа, — сказал он. — Наши писатели прониклись подобными чувствами не сразу, а только в начале XX века. Можно считать, что именно с этого времени у нас появилась своя литература.

Современные писатели страны с любовью пишут о Новой Зеландии. В их книгах выражаются чувства новозеландца, осознавшего себя новозеландцем.

Поэта Чарльза Брэша волнует, что его страна еще «не нашла себя».

…Долины безымянны, города,

зачем они растут, еще не знают,

Нетронутое сердце себя не в силах выразить… —

пишет он в своем стихотворении «Молчаливая земля».

О судьбах родины задумывается и поэт Аллен Керноу. Глядя на чучело моа (стихотворение «Думы новозеландского поэта»), он размышляет о том, что эта птица исчезла с Новозеландских островов, потому что она не сумела приспособиться к жизни. «И я, как и моа, я, коренной новозеландец, тоже чувствую себя подавленным и униженным», — пишет он. Но поэт надеется, что новое поколение новозеландцев, теперешние дети, сумеют «встать во весь рост».

Передовые писатели страны группируются вокруг прогрессивного журнала «Фернфайр», который бесплатно распространяется среди рабочих.

Нам довелось встретиться с одним из этих писателей — Эдди Исби, который пишет под псевдонимом Нгава.

Исби больше говорил о забастовках, о борьбе рабочих за свои права, чем о литературе. Это было не случайно. Он — видный профсоюзный деятель, президент Федерации портовых рабочих Северного острова и президент Союза портовых рабочих Окленда.

Но разговор о литературе у нас с ним все же состоялся. Исби поделился с нами теми трудностями, которые стоят перед прогрессивными новозеландскими писателями.

— Буржуазные издатели, — сказал он, — печатают нас очень неохотно, а такие журналы, Как «Фернфайр», не платят гонорара. Чтобы прокормить себя и семью, новозеландский писатель вынужден иметь другую работу. У нас на литературный заработок не проживешь.

Однако, несмотря на это, прогрессивная новозеландская литература развивается и все громче заявляет о себе.

Еще о столице

ОТ ЛЭМБТОН КИ на фуникулере можно подняться на вершину горы, на склоне которой расположен ботанический сад, а потом спуститься обратно на ту же улицу тропинками и аллеями сада.

В саду много представителей растительного мира Новозеландских островов. Тут и древовидные папоротники, и царственные каури, и пальмы никау, похожие набольшие желто-зеленые опахала, и так хорошо прижившиеся на новой родине австралийские эвкалипты… Десятки и десятки деревьев, кустарников, цветов.

Особую прелесть веллингтонскому саду придает любимое дерево новозеландцев — похутукава (Metrosideros ем celsa), все усыпанное пушистыми, похожими на очень большие шары одуванчика алыми цветами. Похутукава цветет в течение нескольких недель, и в это время побережье Северного острова, берега озер и рек пламенеют от ее цветов. Когда же похутукава отцветает, ее падающие на землю лепестки, если верить новозеландским поэтам, кажутся бесчисленными каплями крови.

В маорийской легенде говорится о том, что бог Тане, вскормив похутукаву соками земли, поселил на ее ветвях птиц. Он одарил это дерево яркими цветами и сделал так, что по шуму его ветвей люди, которые понимают язык природы, могут узнать о том, какая будет погода. Если голос ветвей похутукавы едва слышен, можно ждать ясного неба и солнца. Но когда похутукава начинает стонать и плакать, это значит, что надвигается буря.

«Поющее дерево» зовут похутукаву маори. Пакехаже называют ее «рождественское дерево». Похутукава начинает цвести в середине новозеландского лета, под самое рождество. Цветы похутукавы украшают рождественски» и новогодние открытки, которыми обмениваются новозеландцы.

Похутукава для новозеландца то же самое, что для русского береза: с этим деревом связан для него образ родины.

Кстати, в ботаническом саду Веллингтона есть и наши северные березы. Небольшая их рощица живо напоминает милое сердцу Подмосковье.

Нельзя быть в Веллингтоне и не подняться Виктория. Оттуда виден весь город. Особенно здесь на рассвете, когда, по выражению маори, «являются — тени утра».

Извилистая дорога ведет все выше и выше, пока наконец вы не оказываетесь на огороженной барьером площадке почта на самой вершине горы. Перед вамп развертывается панорама Веллингтона.

Город ступенями спускается к заливу. Четко видны выросшие в различных его частях восьми-, десятиэтажные здания. Они выделяются на фоне в целом невысокого юрода. До самого недавнего времени здесь предпочитали строить дома не выше пяти этажей: в районе Веллингтона часты землетрясения. Но из-за недостатка свободной площади в городском черте город начал расти вверх. Новые здания строятся на особо прочных фундаментах.

На высоком откосе над заливом виднеется большое здание католического монастыря. Его серая островерхая крыша, темный камень стен, узкие, удлиненные окна как-то не вяжутся с общей картиной города. Здание кажется целиком перенесенным из средневековой Франции или Италии. Монастырь действующий. И денно и нощно возносятся к небу латинские песнопения. Католицизм сумел пустить корни и здесь, на земле, само существование которой служит опровержением его былых догматов. В самом деле, так ли уж давно католическая церковь посылала на костер тех, кто утверждал, что земля — шар?

Почти у подножия монастыря начинаются причалы порта. Тут властвует другой бог — бог коммерции. Краны подымают с палуб контейнеры с товарами из Англии и Японии, США и Австралии. В трюмах судов исчезают ящики новозеландского масла и тюки шерсти.

На площадке ветрено. Но собравшаяся здесь, чтобы «любоваться видом родного города, группа веллингтонцев не обращает внимания на назойливый свист ветра, на его резкие порывы. Они привыкли к этому. Недаром сто-лицу называют «ветреный Веллингтон». Говорят, что это единственное место в стране, где женщины не носят шляп с нолями, так как рискуют их потерять.

Веллингтон расположен близ пролива Кука, в который, как в раскрытую дверь, врываются ветры то с Тихого океана, то с Тасманова моря. Несмотря на то что Кухта, на берегу которой раскинулся город, казалось бы, хорошо защищена от штормов, ветер все-таки проникает в нее, и приходится принимать специальные меры при швартовании судов, чтобы их не разбило о причалы.

Неподалеку от Веллингтона на одной из шоссейных дорог, ведущих к городу, можно увидеть надпись, которую, как говорят веллингтонцы, не найдешь ни на одной другой дороге мира: «Осторожно! Ветер!»

Порывы ветра в этом месте бывают так сильны, что они могут сдуть автомобиль с дороги. Такие случаи бывали, а в начале века здесь ветром перевернуло целый железнодорожный состав.

Недаром, обращаясь к тем, кто едет в столицу в первый раз, новозеландский поэт Хэмиш Фенн писал:

Пусть будет не буйным, а ласковым ветер,

Которым вас Веллингтон ветреный встретит!..

Здесь часто меняется атмосферное давление, что порой неприятно сказывается на тех, кто к этому не привык. Мы испытали это на себе. К вечеру первого же дня, проведенного в Веллингтоне, мы почувствовали недомогание и небольшую слабость, которые не сразу прошли. Нам сказали, что это результат резкого падения атмосферного давления.

Середину площадки занимает несколько необычное, похожее на шалаш сооружение из каменных плит. На той стороне его, которая обращена к заливу, высечен бюст. Суховатое волевое лицо, взгляд устремлен вперед. Это памятник известному американскому исследователю Антарктики Бэрду. На пьедестале выбиты слова, взятые из подписанного в декабре 1959 года международного договора об Антарктике, одним из инициаторов которого было Советское правительство: «Антарктика должна использоваться только в мирных целях».

Хорошие слова! Здесь, на пороге шестого континента, они особенно уместны.

«КАНОЭ МАУИ»

ГОРОД НА СЕМИ ХОЛМАХ

Новый Эдинбург

КРАТЧАЙШИЙ путь с Рыбы Мауи (Северного острова) на Каноэ Мауи (Южный остров) лежит через пролив Кука, тот самый, где Купе настиг и убил спрута. Пролив неширок — в самом узком месте всего 25 километров. Из Веллингтона в Пиктон или Бленем на противоположном берегу пролива можно попасть на самолете за какие-то двадцать минут. Но мы летели из Веллингтона на юг, в Данидин, вдоль всего Тихоокеанского побережья, и потому наш перелет занял около двух часов.

В иллюминаторы по левую сторону самолета все время был виден океан; по правую — непрерывная зубчатая стена покрытых снегами Южных или, как их иногда называют, Новозеландских Альп.

Данидин встретил нас ярким солнцем и приятной свежестью. Здесь, как и следовало ожидать, было заметно холоднее, чем в Веллингтоне и тем более в Окленде. Этол Моррис, президент Оклендского отделения Общества Новая Зеландия — СССР, и Алек Рид, о котором уже упоминалось, оба коренные оклендцы, предупреждали нас об этом.

— Данидин… Б-р-р! Холодно!.. — говорили они, стуча зубами для наглядности.

Но холод, как и жара, — понятие относительное. То, что живущие в субтропиках оклендцы считали холодом, напоминало нам хорошие, бодрящие майские дни в Москве.

Данидин называют Эдинбургом юга. И не из-за какого-то случайного сходства со столицей Шотландии. Основатели Данидина, шотландские переселенцы, с самогона-чала задумали построить город, который повторял бы черты Эдинбурга. Само наименование города — Данидин — древнее кельтское название Эдинбурга. Многие улицы названы так же, как улицы шотландской столицы: Дункан, Маклэгон, Розлин. Видно, деды теперешних данидинцев тосковали по покинутой ими родине. Небольшая протекающая через город речка носит название, часто встречающееся в шотландских балладах и сказаниях — Воды Лит.

Даже по климату Данидин напоминает шотландские города. Зимой здесь часты дожди и туманы. Говорят, что в зимнее время в Данидине почти в два раза возрастает потребление виски и рома.

Данидинцы, как, впрочем, большинство новозеландцев, страдают сентиментальной привязанностью к камину, этому англо-шотландскому изобретению.

А ведь от каминов даже в избалованной солнцем Новой Зеландии толку мало. Конечно, приятно посидеть у огонька, но, когда температура на улице падает до 10, а то и до 5 градусов, а за тонкими стенами домов воет ветер и льет дождь, данидинцы с тоской начинают думать о паровом отоплении, которого, как правило, в их домах нет. К тому же в Новой Зеландии не делают двойных рам.

Вот и получается, что за коротенькую новозеландскую зиму местные жители умудряются достаточно намерзнуться и сполна «насладиться» всяческими насморками и кашлями. Недаром в гостинице, в которой мы останов вились, нам тут же предложили грелку для ног.

В нашей гостинице все было шотландским: и ее название «Обон», и ее хозяин старик шотландец, и раскатистое «р» в его речи, и еда, которую нам подавали.

Впрочем, помимо шотландской овсяной каши к завтраку нам принесли неизменное английское блюдо — «bacon and eggs» — яичницу с тонкими, как папиросная бумага, ломтиками копченой грудинки.

Из окон гостиницы видна центральная площадь города, на которой стоят памятники двум шотландцам — двум Бернсам: прославленному поэту Роберту Бернсу и его племяннику Томасу Бернсу, основателю Данидина.

Хотя Томас Бернс был священником, в его биографии есть что-то общее с судьбой жюль-верновского капитана Гранта. Оба они мечтали о новой Шотландии за океаном. Томас Бернс возглавил первую группу переселенцев из двухсот сорока восьми человек, которые прибыли на Южный остров в 1848 году и основали Данидин. Шотландские переселенцы стремились создать на этой далекой земле новую, счастливую Шотландию. Для города было избрано красивое место на полуострове Отаго, недалеко от океана.

Один из первых переселенцев, шотландский поэт Джон Барр, хорошо передал надежды этих людей, искавших за океаном лучшей доли:

Тиран, будь проклят ты! Вовек

Не ведает пускай

Тяжелой поступи твоей

Отаго — вольный край!

Данидинские достопримечательности

ДАНИДИНЦЫ, говоря о своем городе, не преминут; сказать, что он, как древний Рим, вырос на семи холмах. Эти семь холмов амфитеатром окружают деловую часть города, расположившуюся в низине.

В центре города находится большая площадь в форме восьмигранника. Окружающие площадь улицы повторяют ее очертания. Поэтому вся центральная часть города называется Октагон, что значит восьмигранник.

Площадь представляет собой большой газон с несколькими разбросанными по нему цветниками. Вокруг нее расположены городской муниципалитет, большой собор, главные магазины и конторы. От Октагона отходят деловые улицы Данидина. А жилые районы в большинстве своем разместились на холмах.

Помимо Октагона запоминается и другая площадь города, которая находится на его окраине и не имеет официального названия. В округе она известна как «Красная площадь». Называют ее так потому, что на небольших улицах вокруг нее живут в основном рабочие семьи. Здесь много людей, симпатизирующих Советскому Союзу и не скрывающих этого.

Данидин отличается от других новозеландских городов строгостью архитектуры. Некоторые здания несколько тяжеловаты, большинство из них построено из серого, камня или же из темного кирпича. В жилых районах дома отделены друг от друга оградами, чего нет в других новозеландских городах. Ограды сделаны из неотесанных, грубых камней. Приятно контрастируют с темными постройками города зеленые лужайки и яркие цветы в садах. Среди цветов особенно много бледно-желтых нарциссов, которые так любят англичане и шотландцы.

На окраине Данидина, на берегу реки Воды Лит, стоит группа зданий готического стиля. Это самый старый из университетов страны — университет Отаго. Он назвав-так по имени провинции, центр которой — Данидин. Университет был основан в 1869 году. В настоящее время в нем учится около трех тысяч студентов. Он известен своим музеем, в котором собраны ценные предметы полинезийского (в том числе маорийского) и меланезийского искусства и большая коллекция книг и рукописей по истории Новой Зеландии и Австралии.

Солидные, построенные без всяких претензий здания университета целиком соответствуют духу города.

Но в том же Данидине с его пуританской строгостью нам предстояло столкнуться с проявлением доведенного до абсурда ультрамодернизма в архитектуре.

От университета в центр города спускается тихая улочка, на которой стоит самый уродливый дом в Новой Зеландии. Таким по крайней мере считают его многие новозеландцы.

Дом и в самом деле странный. Это большой двухэтажный «ящик» из серебристых, гладко отполированных листов алюминия или какого-то светлого сплава. В нем нет окон, за исключением небольшого круглого иллюминатора в верхней части стены. Сбоку к этому сооружению прикреплена лестница, похожая на трап. Она ведет к плотно «задраенной» овальной двери, которая напоминает люк в подводной лодке. Там, где должна быть крыша, торчат две широкие низкие бочки неопределенного назначения, сделанные из того же материала, что и сам «ящик». Свет в этот дом попадает через стеклянную крышу.

Такой дом неплохо бы выглядел на фоне лунного пейзажа. Мы постояли возле него несколько минут в надежде хоть мельком увидеть его обитателей. Но дверь оставалась плотно закрытой, и если кто-нибудь и был в доме, он не подавал признаков жизни.

Мы не могли не согласиться с данидинцами, говорившими, что хотя модернизм в архитектуре новых зданий не повредил бы их городу, но что во всем нужно чувство меры. У нормального человека едва ли появилось бы желание поселиться в таком металлическом ящике. Как мы узнали, даже жена создателя этого архитектурного «чуда» отказалась в нем жить.

Но разумеется, дом в форме ящика всего-навсего курьез и никоим образом не может быть причислен к архитектурным достопримечательностям города.

Иное дело замок Ларнах, созданный в прошлом веке по прихоти шотландца Ларнаха, местного банкира.

Этот богач задался целью построить здесь, на двухсотпятидесятиметровом обрыве над бухтой Отаго, настоящий шотландский замок. Восемнадцать лет трудились специально выписанные им из Европы искуснейшие резчики по камню и дереву, создавая готические арки, висячие лестницы, деревянный резной потолок, двери главного зала и т. д.

Для постройки замка мрамор был привезен из Италии, гранит — из Шотландии, особый булыжник для мощения двора — из Франции. Для отделки внутренних помещений использовались дорогие породы деревьев: кедр, тик, орех, английский дуб, а также местные виды — каури, тотара, риму.

Ворота замка украшены геральдическими фигурами и гербом шотландского клана — ощерившаяся дикая кошка и над ней стилизованные буквы девиза «Sans Реиг» («Не знающий страха»).

Б Замок вышел на славу. Новозеландцы шутя говорят, что лишь одного не удалось тщеславному владельцу: заселить здание привидениями. К тому же, добавим мы, у него нет достойной всякого, порядочного шотландского Замка кровавой истории в макбетовском духе, если не считать того, что сам Ларнах, прожив здесь двадцать лет, покончил жизнь самоубийством.

К После его смерти замок пришел в упадок. Одно время он использовался как монастырь, потом как сумасшедший дом и, наконец, как ночной ресторан. Теперь он заброшен и только кое-как поддерживается местными властями, поскольку привлекает туристов.

Другая достопримечательность Данидина — Гленфал-Цох. Это большой необычайно красивый сад, расположенный на побережье океана. Предприимчивый владелец сада превратил его в коммерческое предприятие. С посетителей взимается плата. В глубине сада находится павильон, который владелец сдает за определенную мзду для свадеб и других семейных торжеств.

Но коммерческая сторона дела умело маскируется видимостью гостеприимства. Посетителю предлагается чашечка кофе с печеньем. Не каждый посетитель пьет это кофе, но оплачивают его все: стоимость кофе входит в стоимость билета.

* * *

Узкая автомобильная дорога вьется прямо по краю высокого обрыва. Она ведет на юг полуострова Отаго! Внизу грохочет океан, выплескивая пену на полоску пляжа. Холодно и ветрено. Растительность скудная. И летом и зимой здесь чувствуется холодное дыхание Антарктики. Безлюдно. Город совсем недалеко, в каком-то десятке километров, но на пляже никого нет: данидинцы предпочитают отдыхать на северном берегу полуострова, где гораздо теплее. А вместо купающихся на южном берегу порой бродят пингвины (Eudyptula minor и Megadyptea antipodes).

Именно потому, что эти места так дики и так мало обжиты человеком, здесь, на мысе Таиароа, поселилась колония королевских альбатросов (Diomedea epomophora).

Большие (с размахом крыльев до трех метров) серебристо-белые птицы нигде в мире не гнездятся так близко от большого города.

Территория, которую занимает колония альбатросов, объявлена заповедником. В него старается попасть каждый, кто бывает в Данидине. Нам, конечно, тоже хотелось побывать там, и мы сказали об этом нашим друзьям, которые тут же связались с заповедником по телефону. К сожалению, оказалось, что туда ехать незачем, так как альбатросов там нет: в это время года они покидают гнездовья и вместе со своим успевшим подрасти потомством улетают далеко на юг, в просторы морей, омывающих Антарктиду.

Отъехав чуть подальше от океана, вновь встречаешь заросли брума. Пожалуй, нигде на Новозеландских островах не растет он так буйно и пышно. От края до края, куда ни посмотрит глаз, золотятся на солнце поросшие брумом холмы, такие огромные, что их хочется назвать горами.

Новозеландцы стремятся уничтожить заросли брума, занимающие большие площади земли, которые можно было бы использовать под пастбища. Мы не раз видели, как машины опрыскивали брум химическим составом, губящим этот кустарник. Для уничтожения брума используются и самолеты. Но мы не могли не согласиться с профессором Кентерберийского университета Уинстоном Роудсом, который с улыбкой сказал однажды, что фермерам, конечно, не удастся расправиться с брумом и что он этому очень рад: ведь новозеландский пейзаж лишился бы своего прекраснейшего украшения.

«Вишневый сад»

В ПОСЛЕДНИЙ день в Данидине мы побывали в университете Отаго на приеме у вице-канцлера университета, беседовали с преподавателями и студентами. Потом, наскоро пообедав, поехали на встречу с представителями местной интеллигенции в дом одного из профессоров. Там мы встретили много друзей Советского Союза, которые нас долго не отпускали.

В гостиницу мы вернулись довольно поздно, порядком уставшие. По правде говоря, очень хотелось отдохнуть. Но в вестибюле нас ждала небольшая «делегация» из трех человек.

Немного смущаясь, один из них объяснил, что они актеры местного любительского театра и пришли пригласить нас на спектакль. О том, что мы в городе, они узнали из газет.

— Мы слышали, что вы завтра уже уезжаете из Данидина, — продолжал он, — и решили, что не можем допустить, чтобы русские не увидели нашей постановки к Вишневого сада». Нам просто необходимо узнать ваше мнение о спектакле. Мы будем играть эту пьесу сегодня специально для вас.

В театр мы шли пешком. Пересекли хорошо освещенную площадь Октагон и свернули на темную узкую улицу, одну из тех, которые ведут от центра в гору, к жилым кварталам. Шел мелкий дождь, и дул пронизывающий ветер с океана. Данидин казался вымершим. По дороге нам не встретилось ни одной живой души.

Через четверть часа мы были на месте. Девушка с фонариком в руках распахнула перед нами калитку и по едва заметной, окаймленной кустами тропинке повела нас к театру.

Это был крошечный театр — сцена и всего пять рядов простых деревянных кресел. Здесь могло разместиться от силы пятьдесят человек.

Но эти стены из узких, гладко оструганных досок, этот сводчатый дощатый потолок что-то напоминали нам. Все стало ясно, когда мы узнали, что театр называется «Глобус». Ну конечно же! Маленький данидинский театр был назван в честь знаменитого лондонского. Построившие его своими руками энтузиасты насколько смогли постарались сделать его похожим на шекспировский «Глобус», знакомый всем нам по многочисленным книжным иллюстрациям. Надо сказать, что в какой-то степени это им удалось, хотя данидинский «Глобус» всего-навсего пристройка к дому молодой супружеской пары, отдающей свои скромные средства и все свое свободное время этому любительскому театру.

Кроме нас, зрителей в театре не было. Нам объяснили, что, поскольку было неизвестно, когда мы сможем прийти и, следовательно, когда начнется спектакль, решили никого не приглашать. Участники постановки еще час назад загримировались и надели костюмы. Все это время они беспокоились, что русские могут где-нибудь задержаться и не приехать.

Нас усадили в первом ряду у самой сцены. За кулисами что-то с грохотом упало, кто-то нервно засмеялся и сразу же смолк. На минуту водворилась тревожная тишина.

Мы волновались, вероятно, не меньше, чем те, кому предстояло выйти на сцену. Нам сказали, что исполнители «ждут от нас серьезного разбора постановки и заранее выражают благодарность за все критические замечания, которые помогут им в работе над русскими пьесами».

Всякий согласится, что нелегко впервые в жизни выступать в роли театральных критиков. Тем более если вас считают, только потому, что вы русские, знатоками «системы» (так артисты «Глобуса» называли систему Станиславского) и авторитетами в вопросах чеховской драматургии. Мы лихорадочно рылись в памяти, стараясь представить себе виденные в Художественном театре пьесы А. П. Чехова.

Медленно, рывками раздвинулся занавес. На сцене появилась миловидная Дуняша со свечой и вслед за ней маленький черноволосый Лопахин с книгой в руке. Лопахин был облачен в длинную, ниже колен, стеснявшую его движения желтоватую рубаху с широченными рукавами и в желтые мягкие турецкие сапожки. Подпоясан он был красным шнурком с кисточками. Его вид так поразил нас, что мы прослушали первые реплики.

Кроме того, было непривычно из уст русских персонажей слышать английскую речь. Актеры с трудом справлялись с русскими именами и тем более отчествами. Они произносили их с особым усердием, растягивая гласные и отчеканивая каждую согласную. «Дунь-яша, Иермолай Алэксей-евйтч, Лыббов Андрэй-евна», — старательно выговаривали они.

Но действие развивалось, артисты разыгрались, и со сцены повеяло знакомым, чеховским.

Просчетов, подобных тому, который был допущен с костюмом Лопахина, больше не было, если не считать еще одной сцены, когда все мужчины появились в самых разнообразных меховых шапках. Преобладали папахи — от кавказской до казачьей; а на голову одного из персонажей было надвинуто нечто вроде мохнатого головного убора туркменского джигита.

Среди актеров были преподаватели, конторские служащие, электромонтер, домашние хозяйки. Покоряла их искренность, их стремление как можно лучше выразить мысли и чувства чеховских героев. Особенно хороша была Раневская. Ее с подъемом играла красивая, но, пожалуй, слишком молодая для этой роли женщина, жена профессора местного университета.

Спектакль кончился за полночь. Актеры, не переодеваясь и не сняв грима, сразу же пригласили нас на сцену. Наскоро был накрыт небольшой столик, откуда-то появились дымящийся кофейник и вазочка с печеньем.

В театре было холодновато, и мы с благодарностью приняли из рук «Раневской» чашечки с черным кофе. К тому же кофе давал нам возможность собраться с мыслями. По взволнованным лицам актеров было видно, что они с нетерпением ждут нашего мнения.

Мы были рады, что, не кривя душой, можем похвалить их за бережное отношение к Чехову.

— О, мы очень любим Чехова! — воскликнул длинный, немного нескладный актер, игравший в спектакле Фирса.

— Мы надеемся со временем поставить «Чайку». Но нас влечет и Гоголь, — застенчиво вставила «Дуняша».

Нам понравилось, что спектакль был поставлен в реалистической манере, и мы сказали об этом нашим новым знакомым.

— Мы стараемся во всем следовать системе Станиславского, — с некоторой торжественностью произнес белокурый очень сдержанный молодой человек, постановщик «Вишневого сада». На минуту он вынул изо рта трубку, которую все время посасывал. — А вот насколько нам это удалось, хотелось бы услышать от вас. Мы ждем вашей критики.

Понимая, что снисходительность может лишь обидеть, мы сделали несколько критических замечаний. Не забыли упомянуть и о чрезмерном увлечении меховыми шапками, и об излишней живописности Лопахина.

— Вы, конечно; правы, — заулыбались обступившие нас участники постановки. — У некоторых из нас было подозрение, что мы перебарщиваем. Но нам ужасно хотелось как можно больше походить на русских!

Мы возвращались в гостиницу взволнованные, чувствуя себя в некотором роде именинниками. Ведь нам посчастливилось увидеть самую «южную» из постановок «Вишневого сада», если только эта пьеса не ставилась в Антарктиде.

«Глобус» — один из многих любительских коллективов в стране. Они ставят все, что в их силах, — от водевилей до драм и трагедий. Среди актеров-любителей немало настоящих энтузиастов, отдающих театру все свой способности и энергию. Постоянного же профессионального драматического театра в Новой Зеландии нет. Театралам приходится удовлетворяться приезжими, часто второразрядными труппами. Здесь нередко можно встретить взрослых людей, которые ни разу в жизни не бывали ни на одной театральной постановке.

С чувством, близким к зависти, многие новозеландцы говорили с нами о расцвете советского театрального искусства. Они судят о нем в основном по фильмам и рассказам своих соотечественников, побывавших в Советском Союзе.

Нам не раз приходилось слышать, что те немногие молодые новозеландцы, которые посвящают себя театру, вынуждены покидать родину, так как в Новой Зеландии им негде приложить свои силы. Актерскому мастерству они едут учиться в Англию и там часто остаются. На подмостках лондонских театров новозеландцы не редкость.

Киви тянутся к настоящему искусству. Ни одна беседа с ними не обходилась без того, чтобы они не вспомнили о проходивших в последние годы в различных городах страны гастролях советских артистов.

Любители музыки не могут забыть побывавшего в Новой Зеландии в 1958 году Давида Ойстраха. Его концерты проходили с триумфальным успехом. Кстати, Давид Ойстрах был первым советским артистом, выступавшим в Новой Зеландии.

Не менее восторженно отзываются новозеландцы и о выступлениях в их стране Мстислава Ростроповича и Евгения Малинина.

Здесь немало настоящих ценителей музыки. Вообще в Новой Зеландии музыкальное искусство гораздо более развито, чем драматическое. В стране есть прекрасный национальный симфонический оркестр и хороший молодежный симфонический оркестр, так что молодым музыкантам в отличие от актеров есть где приложить свои силы у себя на родине. Есть и постоянная оперная труппа.

Как и весь мир, новозеландцы были, покорены мастерством артистов советского балета. Гастроли балетной группы Большого театра, проходившие в 1959 году, расценивались здесь как событие в культурной жизни страны.

Выступая перед членами Общества Новая Зеландия — СССР и говоря о значении этих гастролей для укрепления культурных связей между Новой Зеландией и Советским Союзом, профессор Уинстон Роудс отмечал:

«Еще несколько лет тому назад надежда на культурный обмен между Советским Союзом и Новой Зеландией казалась такой же несбыточной, как желание достать луну с неба. Теперь же и сама луна не так уж далека от Москвы и звезды Большого театра стали видны у нас на Юге. Пусть это будет счастливым предзнаменованием будущего».

Незадолго до нас в Новой Зеландии побывал Грузинский ансамбль танца. Он оставил по себе добрую и веселую память. Нередко, когда мы беседовали с новозеландцами о побывавших у них советских артистах, самые солидные на вид люди расплывались в улыбке и, сжав в зубах карандаш вместо кинжала, делали несколько движений, которые должны были изображать воинственный грузинский танец.

«Пусть ваши артисты приезжают почаще!» — эти слова мы слышали десятки раз.

СТРАНА ФЬОРДОВ

ИЗ ДАНИДИНА на запад, к озеру Вакатипу, ведет знаменитая «дорога золотоискателей». По ней в середине прошлого века во время «золотой лихорадки», охватившей Новую Зеландию, к этому озеру, вблизи которого были найдены золотые россыпи, устремились тысячи золотоискателей. На берегах Вакатипу как грибы после, дождя вырастали их палаточные города. В разгар «золотой лихорадки» в этих городах насчитывалось более десяти тысяч палаток. По вечерам здесь рекой лилось виски и пиво в многочисленных салунах, играла веселая музыка, доносились осипшие голоса певичек, раздавалась брань подвыпивших, а частенько и выстрелы.

Золотые россыпи скоро истощились, и эти города зачахли. Сейчас все тихо на берегах озера. Но до сих пор туристам показывают «города-призраки» Скиппере, Мэй-стаун, Овраг Габриэля и другие с их развалившимися постройками и заросшими травой немощеными улицами.

Вакатипу — самое длинное озеро страны. Его длина с юго-востока на северо-запад — около 100 километров. В некоторых местах глубина озера достигает 400 метров. В него впадает двадцать пять речек, каждая из которых вместо названия имеет порядковый номер, как улицы в Нью-Йорке. Вода в озере настолько чиста и прозрачна, что местные жители утверждают, будто она может заменить дистиллированную.

С озером связано удивительное природное явление, которому ученые еще не нашли объяснения. Вода в нем каждые пять минут то поднимается на семь с половиной сантиметров, то опускается до прежнего уровня. Озеро как бы дышит. Новозеландцы любят говорить, что под водами Вакатипу бьется сердце Южного острова.

Вот какое поэтическое объяснение дается этому явлению в одной из маорийских легенд:

Маната, дочь вождя, и юноша Матакаури полюбили «друг друга. Но они не могли пожениться, так как отец прочил Манату другому. Однажды злой великан Матау напал на селение и унес Манату в свои владения, в глубь покрытых снегом гор. Тогда вождь в отчаянии обратился ко всем молодым воинам селения, моля их спасти дочь. «Я отдам Манату в жены тому, кто спасет ее!» — воскликнул он.

Никто не решался идти в логово страшного великана, и только Матакаури вызвался это сделать. Храбрый юноша поднялся в горы, и ему удалось освободить Манату, пока великан спал. Но Матакаури понимал, что, проснувшись, Матау обратит свой гнев против всех жителей селения. Поэтому он вновь вернулся в горы, где по-прежнему спал великан, положив голову на одну гору, а ноги на две других.

Много дней и ночей трудился Матакаури, принося из лесу охапки хвороста и сухой травы и укладывая их громадными грудами вокруг тела спящего Матау. Затем, потерев друг о друга два куска дерева, Матакаури добыл огонь и со всех сторон поджег хворост и траву. Пламя охватило вершины гор, и дым закрыл солнце. Огонь поглотил великана. Пожар был так силен, что пламя прожгло землю. Образовалась огромная впадина, напоминающая своей формой тело великана. Дожди и горные реки наполнили впадину водой, превратив ее в озеро. Люди назвали это озеро Вакатипу. Глубоко на его дне лежит сердце Матау. Только сердце великана не сгорело. Оно живо, оно бьется. С каждым его ударом воды озера то поднимаются, то падают.

К западу и юго-западу от озера Вакатипу, на побережье Тасманова моря, лежит самая дикая часть Новой Зеландии. Некоторые места ее до сих пор еще недостаточно исследованы. Это знаменитая страна фьордов, тот Трайон, который обычно сравнивают с Норвегией. Тасманово море здесь во многих местах глубоко вдается в сушу, образуя узкие, длинные фьорды. Берега их представляют собой почти отвесные стены, поросшие густым лесом. Они так круто поднимаются из воды, что на них не всегда можно поставить даже палатку, не говоря уже о том, чтобы разбить лагерь, и новозеландские геологи, исследующие этот район, зачастую вынуждены жить на катерах, причаленных к берегу.

Самый известный из фьордов — Милфорд-Саунд. пользуется большой популярностью среди новозеландце От озера Вакатипу по изумительному по красоте ущелью к нему ведет узкая дорога, которую новозеландцы называют «Чудо-тропа». В Милфорд-Саунде находится крупнейшая туристская база Новой Зеландии.

На самом юге страны фьордов врезается в сушу Фаски-Саунд, где, как уже говорилось, находился лагерь экспедиции капитана Кука.

Дальше от побережья вздымаются высокие хребты, вершины которых покрыты вечными снегами. Хребты эти труднодоступны. Их склоны, одетые густым лесом, переходящим ближе к линии снегов в заросли непроходимой кустарника, подымаются под углом в 50–60 градусов. Охотники и туристы пробираются по стране фьордов по тропам, проложенным оленями и лосями. Оленей здесь великое множество. В фьордах можно встретить большие лодки охотников, доверху нагруженные оленьими головами с их ветвистыми, роскошными рогами. Оленину далеко не повезешь, а головы ценятся туристами.

В стране фьордов есть места, где никогда еще не ступала нога человека. Только за последнее десятилетие новозеландские географы нанесли на карту много новых горных вершин, рек, озер и долин.

Климат этого края влажный. Почти каждый день идет дождь. Ущелья и долины часто окутаны пеленой тумана. В лесах много мхов и лишайников. Здесь растет мох, достигающий более 60 сантиметров в длину — самый длинный мох в мире. Маори называют его па-гау-какапо (Dawsonia superba).

Постоянного населения в стране фьордов нет. Это царство оленей, лосей, птиц. Птицы тут самые разнообразные: изумрудный попугай (Cyanoramphus novaezelandiae) и так называемая желтая ворона (Callaeas cinerea), прозаическое название которой не мешает ей быть одной из лучших местных певуний; встречается здесь и туи (Pros-j themadera novaezelandiae), та самая туи, которая была предметом спора между Паганелем и майором Мак-Наббсом.

«— Туи так сильно жиреет зимой, что заболевает и даже не может летать, — рассказывал Паганель майору. — Тогда, чтобы избавиться от лишнего жира и стать более легкой, она ранит себя в грудь клювом. Не кажется ли это вам странным, Мак-Наббс?

— Это настолько странно, — ответил майор, — что я не верю ни единому слову вашего рассказа».

Паганелю не удалось показать майору истерзанную, окровавленную грудь туи и тем самым доказать свою правоту. Да он и не мог бы этого сделать, поскольку туи и не думает подвергать себя столь болезненной операции. Скептически настроенный майор был явно ближе к истине, чем увлекающийся географ.

Туи — красивая сине-черно-зеленая птица с белой манишкой на груди. Голос ее очень мелодичен и обладает удивительным диапазоном. Особенность ее пения в том, что иногда она прерывает его, чтобы неожиданно разразиться «кашлем» и «чиханием». Туи очень распространена в Новой Зеландии. Она встречается даже в садах на окраинах городов.

Совсем недавно страна фьордов стала предметом внимания орнитологов всего мира. Врачу и любителю-натуралисту из Инверкаргилла Джефри Орбеллу удалось поймать в дремучих лесах к западу от озера Те-Анау считавшуюся вымершей птицу такахе (Notornis hochstetteri) и тем самым сделать одно из крупнейших орнитологических открытий этого века.

Район вокруг озера Те-Анау, где обнаружили такахе, был объявлен национальным заповедником.

Такахе — нелетающая птица размером с большого гуся. Она отличается ярким, красивым оперением, сильными ногами и коротким толстым клювом красного цвета. Когда-то, до прихода европейцев, такахе в этих краях было так много, что страну фьордов маори, называли «место, где живут такахе».

Некоторые оптимисты среди новозеландцев не теряют надежды, что в каком-нибудь из далеких уголков страны фьордов сохранилась и парочка-другая моа.

Большая птица бродит близ Манапаури[9],

На дальних берегах, где не был человек… —

писала новозеландская поэтесса Робин Хайд.

Вообще до прихода европейцев Новозеландские острова были настоящим царством птиц. Помимо птиц здесь водились только летучие мыши, завезенные маори крыс и туатара.

Теперь острова изобилуют оленями, лосями, дики свиньями (которых, кстати сказать, здесь часто называют «капитаны Куки», поскольку они ведут свое происхождение от нескольких поросят, сбежавших из лагере капитана Кука), дикими коровами и быками, дикими лошадьми, дикими козами, ослами, лисами, зайцами, дикими овцами и неимоверным количеством кроликов.

ОВЦЫ, ОВЦЫ…

КАК ТОЛЬКО кончились пригороды новозеландского Эдинбурга, — справа от нас показался Порт-Чалмерс, крупный порт Южного острова, еще один «шотландский» город страны. Шоссе в этом месте идет по гребню высоких холмов, поэтому Порт-Чалмерс предстал перед нами как бы с птичьего полета. Расположенный далеко внизу, на полуострове, омываемом с трех сторон пенящимся океаном, город казался таинственным и романтичным.

Между Данидином и Порт-Чалмерсом, на одном из высоких холмов, которых так много в провинции Отаго, высится огромный серый обелиск. Он виден еще издай за несколько километров. Нам рассказали, что это самый большой памятник в Новой Зеландии. Он был воздвигну» в честь тех, кто в 1882 году с находившейся неподалеку бойни отправил в Англию первую партию новозеландского мороженого мяса.

У подножия холма находится небольшая площадка, на которой возвышается невысокая каменная стена с воротами. Эта стена тоже памятник. На ней высечены имена управляющего бойни, мясннков и других людей, причастных к этому знаменательному в истории страны событию.

За воротами начинается длинная аллея, обсаженная рядами старых платанов. По этой самой аллее когда-то проследовал караван фургонов, доставивших мороженое мясо в Порт-Чалмерс.

Мясо было отправлено из Порт-Чалмерса на «Данидине», одном из первых в мире рефрижераторных судов. Целых четырнадцать недель «Данидин» плыл к берегам Англии, везя свой удивительный для того времени груз.

Много хлопот доставил этот груз капитану и команде. Проверяя систему охлаждения, капитан застрял в вентиляционном люке, и его с трудом вытащили оттуда за ногу с помощью наскоро изготовленного из веревки лассо. К этому моменту он успел охладиться настолько, что мало чем отличался от замороженных бараньих туш, о сохранности которых так заботился.

Но этим происшествием дело не ограничилось. От искр, вырывавшихся из трубы холодильной машины, несколько раз загорались паруса «Данидина». Тем не менее мясо было доставлено в Лондон в хорошем состоянии и тотчас распродано.

Мемориальный комплекс, осмотренный нами, символизирует то значение, которое имеет для Новой Зеландии животноводство и вывоз его продукции на далекие заморские рынки. В настоящее время страна занимает первое место в мире по вывозу баранины.

Но если уж говорить о символах, то стоит вспомнить, что на новозеландском гербе рядом с королевскими регалиями изображен корабль и поднимаемая лебедкой овца. И это вполне закономерно, так как сельское хозяйство, и прежде всего животноводство, до сих пор остается основой хозяйства страны.

Новая Зеландия — страна овец, овец и коров. На ее вечнозеленых пастбищах пасутся многочисленные стада породистых коров и тысячи, тысячи овец. Здесь более пятидесяти миллионов овец и свыше шести с половиной миллионов коров. На каждого новозеландца приходится около двадцати овец и почти две с половиной коровы. По числу овец на душу населения Новая Зеландия обогнала даже классическую «овечью» страну — Австралию.

Когда едешь по новозеландским дорогам, почти не видишь поселков и даже отдельных домов, не встречаешь людей, зато овцы повсюду. Они кажутся большими пятнами снега на зеленых склонах холмов.

Если, проезжая мимо овец, пасущихся близ дороги, остановить машину и заглушить мотор, в ушах начинает громко звучать монотонное блеянье.

Нередко овцы оказываются и на самой дороге.

Нам не раз приходилось видеть, как машины стояли, «застряв» среди лавины блеющих, наскакивающих друг на друга животных. Тут уж приходится уступить дорогу овцам и набраться терпения.

«Овца — королева наших дорог», — говорят новозеландцы. Но если «ее величество овца» и пользуется на дорогах поистине королевскими привилегиями, то объясняется это очень просто.

Пастбища, раскинувшиеся от горизонта до горизонту, разрезаны на участки, принадлежащие разным владельцам, и отделены друг от друга проволочными, незаметными с первого взгляда изгородями. Если неразумная овца забредет на участок соседа — это уже нарушение «священного права» частной собственности. И уж никак нельзя перегонять овец через чужие владения. Зато дорога и две узкие полосы земли по обеим ее сторонам— это «ничейная» или, вернее, государственная территория, и поэтому именно по ней перегоняют стада.

Любопытно, что все овцы в Новой Зеландии белые или серовато-белые. Иных мы там не видели. Один фермер объяснил нам это так:

— Из черной шерсти не сделают белой даже в Лондоне, а вот из белой любая получится: черная, коричневая, розовая, любого цвета радуги. Потому-то они у нас и беленькие.

В Новой Зеландии, как уже говорилось, нет волков. Это значит, что овцам и коровам не нужны пастухи, что они могут безмятежно пастись без всякого присмотра. Нет здесь также оводов и слепней, которые в других местах так изнуряют животных.

Но у новозеландских овец все-таки есть враги — кролики.

«Кроличья» проблема так же остра в Новой Зеландии, как и в Австралии. Одно время создалась опасность, что бурно размножившиеся потомки завезенных колонистами зверьков лишат овец средств к существованию, то есть, попросту говоря, съедят всю траву. Кроликам была объявлена беспощадная война, которая ни на день не прекращается и поныне.

Силы отдельных фермеров оказались недостаточными. В войну вступило правительство. Был разработан генеральный план военных действий. Всю страну разделили на существующие и теперь двадцать «кроличьих» районов (rabbit districts). Во главе каждого района стоит «кроличий» комиссар (rabbit commissioner). В его распоряжении находится специальный «кроличий» отряд из нескольких десятков человек. На государственные средства содержится около тысячи человек, единственное занятие которых — истребление кроликов. «Кроличья» или, вернее, «антпкроличья» армия имеет на вооружении даже самолеты.

Новозеландцы говорят, что «господь бог благословил их прекрасным климатом». Круглый год зеленеют здесь пастбища, засух не бывает. Почти везде осадки выпадают равномерно. Рост трав в зимнее время замедляется на каких-нибудь две-три недели, да и то лишь на Южном острове. Скот все время находится под открытым небом. Фермерам не приходится строить хлева или кошары.

Вряд ли в мире есть другая страна, где природные условия были бы столь благоприятны для развития животноводства.

Но это не значит, что все в новозеландском сельском хозяйстве обстоит благополучно. Лучшие земли и самые большие стада находятся в руках богатых фермеров. Из 90 тысяч ферм крупных всего около 7 тысяч, но зато на них приходится более половины всех используемых земель и большая часть скота. В овцеводстве, например, крупным фермерам, имеющим более тысячи голов овец каждый, принадлежит четыре пятых всего поголовья овец в стране. В то же время мелкие и средние фермеры, а их свыше 60 процентов из общего числа фермеров-овцеводов, владеют всего одной пятой поголовья овец.

Ничем не отличается от этого и положение в мясном И молочном животноводстве и в земледелии. Если крупные фермеры получают весьма солидные доходы, то участь мелких фермеров довольно плачевна. Они находятся в кабале у сельскохозяйственных банков и у компаний по продаже сельскохозяйственных машин в рассрочку.

На поверку частенько оказывается, что мелкий фермер имеет лишь видимость самостоятельного хозяина. Только работая от зари до зари, он может удержаться на своем небольшом участке земли, который обычно бывает заложен в земельном банке и фактически уже ему не принадлежит.

— Мне и мужу приходится нелегко, — рассказывала нам одна из фермерш. — Все наше хозяйство — несколько коров, а этого недостаточно, чтобы свести концы с концами. Ведь у нас трое — детей. Мы работаем еще и на стороне. Вдвоем выполняем обязанности почтальона. Чередуемся. Полдня каждый из нас работает па фермер полдня разносит письма. Даже поговорить друг с другом за день не удается.

То, что у бедных фермеров положение трудное, признают все. Но интересно, что когда мы говорили с фермерами побогаче, то и в их высказываниях слышались нотки тревоги.

Что же волнует богатых фермеров?

Дело в том, что все их благосостояние связано со сбытом их продукции за границу, и прежде всего в Англию. Новая Зеландия исторически развивалась как «заморская ферма» этой страны. Благополучие новозеландского фермера, как и вообще новозеландца, целиком зависело и зависит от того, намазывает ли англичанин ломтик хлеба за завтраком новозеландским маслом или датским, покупает ли английская домашняя хозяйка в мясной лавке новозеландскую баранину или аргентинскую.

До последнего времени все обстояло хорошо. Англичане ели новозеландское масло и баранину, и новозеландцы могли спать спокойно.

Но положение изменилось. Начав переговоры о вступлении в западноевропейский «Общий рынок», английское правительство явно было готово поступиться интересами своей заокеанской фермы, соглашаясь на введение пошлин на товары, поступающие в Англию из Новой Зеландии.

Нужно было спасать положение. В Англию стали приезжать один за другим новозеландские министры. Они взывали к «благородству страны-матери» и убеждали ее не допустить разорения «страны-дочери».

Перед мысленным взором новозеландцев все чаще стала возникать мрачная картина начала 30-х годов, когда Англия, сжатая тисками кризиса, резко сократила закупки новозеландской сельскохозяйственной продукции. Новой Зеландии грозил экономический крах. Безработица достигла ужасающих размеров. Более двух пятых взрослого мужского населения не имело работы. На пастбищах паслись десятки миллионов овец и миллионы коров, но шерсть, мясо и молоко были «не нужны». В то же время тысячи рабочих в городах голодали.

Чтобы занять безработных и предотвратить взрыв недовольства, правительство создавало специальные трудовые отряды, которые использовались на строительстве дорог, на лесопосадках. Вместо заработной платы рабочие в этих отрядах получали кое-что из одежды и скудную еду из общего котла.

Каждый новозеландец, проезжающий через большие лесные массивы вблизи Роторуа, где ровными рядами выстроились тридцатипятилетние сосны, неизменно вспоминает, что они были посажены руками безработных. Мы видели эти леса, этот «памятник великой депрессии», как назвали их наши спутники.

Сейчас все большее число новозеландцев начинает понимать, что их страна не может и не должна уже больше развиваться как заморская ферма Англии, если она не хочет в один прекрасный день оказаться перед катастрофой.

ОМАРУ И ТИМАРУ

ДОРОГА от Данидина к Крайстчерчу идет через Омару и Тимару, два небольших провинциальных города. Вплоть до Тимару она почти все время вьется по обрывистому берегу Тихого океана. Между обрывом и океаном тянутся узкие ленты песчаных пляжей.

Омару известен своим любопытным географическим положением. Он лежит как раз на полпути от экватора к Южному полюсу. Это новый город, выросший в основном после войны. Одноэтажный, как и большинство новозеландских городов, он отличается от них более современной архитектурой. Нам понравилось, что окна во многих жилых домах занимают чуть ли не целую стену.

В тридцати километрах к югу от Омару песчаный пляж на берегу океана усеян сотнями камней шарообразной формы. Это так называемые каменные пудинги. Некоторые из этих камней невелики — с теннисный мяч (правда, таких почти не осталось, потому что туристы разобрали их в качестве сувениров), другие размером с большие пушечные ядра, а есть и такие, диаметр которых превышает рост человека.

Многие каменные шары раскололись надвое: внутри они желто-красные, сердцевина их состоит из крупных кристаллов. По-видимому, как раз эти расколовшиеся Камни и напоминают пакеха пудинги. Маори же считают их окаменевшими кумара. В их легендах говорится, что некогда у этого берега бушующий океан опрокинул приплывшую из Гаваики лодку «Араитеура». Что стало с людьми, которые были в лодке, неизвестно, но привезенные ими кумара были выброшены волной на песок и превратились в камни, а «Араитеура» — в одну из скал, выступающих у берега из вод океана.

Если верить этой легенде, то кумара, прежде чем окаменеть, должны были разрастись и в десятки и сотни раз увеличиться в размере.

Тимару — один из старых новозеландских городов; в нем меньше новых построек, чем в Омару, меньше ярких красок. Эти два города походят друг на друга только названиями.

На окраине Тимару находится мясокомбинат. Здание комбината, довольно большое, серого кирпича, напоминает обычный заводской корпус, только из него не доносилось ни шума машин, ни лязганья металла.

Нам предложили посмотреть производственной процесс с самого начала. Нас провели на задний двор комбината, разделенный невысокими перегородками на несколько загонов. Три загона были уже заполнены блеющими, но в общем довольно спокойными овцами, а к четвертому, еще пустому, на наших глазах подъехал грузовик с очень длинным кузовом, и две собаки стали «деловито сгонять с него овец по опущенному борту.

— Вам, конечно, понятно, что наша работа не из самых приятных, — сказал со вздохом сопровождавший нас молодой инженер. — Как-никак, мы в день губим до семи тысяч овечьих душ. Ничего не поделаешь!.. Ну, а теперь прошу следовать за мной.

Мы двинулись вслед за инженером, но остановились, увидев, как большая дверь в стене комбината поползла вверх. Рабочий открыл ворота одного из загонов. Вновь появились собаки и погнали овец внутрь здания. Через другую дверь в той же стене прошли и мы.

Помещение, в котором мы оказались, чем-то напоминало ангар. В передней его части перед высокой деревянной стеной сгрудились овцы. Дверь за ними уже успела опуститься. В стене были сделаны прорези. Как только в одной из них показывалась голова очередной жертвы, резник быстро отгибал ее назад и мгновенным движением большого, похожего на самурайский меч ножа перерезал овце горло. Другой рабочий сейчас же прицеплял еще вздрагивающую, истекающую кровью тушу на крюк транспортера. Ее поднимали вверх, и она начинала свое движение над длинным узким столом, тянущимся через весь зал. Воздух был насыщен влагой и тяжелым приторным запахом крови.

По обеим сторонам стола на небольшом расстоянии друг от друга стояло около двух десятков рабочих в фартуках, с высоко закатанными рукавами разноцветных ковбоек. Никто из них не разговаривал. Все они были очень сосредоточены и напряжены. Среди рабочих выделялись маори, смуглые, черноволосые, с могучей мускулатурой. Они походили на японских борцов. Позади каждого рабочего места в полу зиял круглый люк.

Одна операция следовала за другой. Первый рабочий отсекал от туши голову, второй отделял копыта. Снималась шкура, удалялись внутренности, и все это исчезало в люках. Затем тушу обмывали горячей водой из шлангов и подвергали еще какой-то обработке. После этого ее осматривал ветеринарный инспектор. Он ставил на ней фиолетовый штамп, на котором был изображен листок папоротника (серебристый папоротник — еще одна эмблема Новой Зеландии) и слова «Новозеландская баранина». Транспортер уносил тушу дальше, в холодильное отделение.

— Ну, я думаю, что вам все ясно, — сказал инженер. — Теперь пойдем вниз.

Мы спустились в подвальный этаж, где находились цехи, занятые утилизацией того, что поступает через люки. В одном из цехов химическим путем шерсть снималась со шкур. Нам сказали, что после промывки и сушки она используется так же, как и шерсть с живых овец. В другом цехе обрабатывались внутренности. Здесь с помощью машин рабочие очищали и промывали кишки, а затем упаковывали их в бочки со специальным «рассолом». Кишки вывозят в Англию и США, где они используются для изготовления сосисок.

Нам было очень интересно познакомиться с работой комбината, но, честно говоря, мы с удовольствием вдохнули в себя свежий воздух, когда, обойдя все цехи, снова вышли на улицу.

Прощаясь, мы сказали, что нам понравилось, как организовано производство на предприятии, и добавили, что, как видно, здесь используют всю овцу целиком, не оставляя «ни рожек, ни ножек».

— Совершенно верно! — подхватил инженер. — У нас принято говорить, что в овце должно быть использовано все, кроме ее блеяния.

В ЮЖНЫХ АЛЬПАХ

ОТ ТИМАРУ начинается шоссейная дорога, которая ведет к известнейшему в стране горному курорту и туристской базе Хермитидж. Хермитидж расположен у подножия горы Кука (3756 м) — самой высокой горы Новой Зеландии. Рядом с ней вздымают в небо свои острые вершины горы Тасмана (3498 м) и Дампьера (3440 м).

Эти и десятки других вершин Южных Альп покрыты вечными снегами и ледниками. Девятнадцать вершин; имеют высоту более 3-х тысяч метров.

Климатические условия способствуют образованию: здесь очень больших ледников. Площадь ледников в центральной части Южных Альп — свыше тысячи квадратных километров. Среди них особенно известны ледники Франца-Иосифа и Фокса.

Ледник Франца-Иосифа знаменит тем, что его серебристые языки сползают по склонам гор до двухсот метров над уровнем моря и прямо вдаются в чащу вечнозеленого леса. Так низко на этой широте, пожалуй, не опускается ни один ледник мира.

Здесь можно увидеть удивительную картину: искрящиеся на солнце глыбы льда и совсем рядом зеленые, покрытые яркими красными цветами деревья.

Достопримечательность этого горного района — ледопад Хохштеттера. Начинающийся высоко в горах ледник шириной в километр где-то посредине по пути в долину низвергается с тысячеметрового обрыва. Сползая, масса льда обламывается на гребне обрыва и рушится вниз.

Окрестности горы Кука — излюбленное место новозеландских альпинистов. Хермитидж как раз и служит той базой, с которой они отправляются на штурм вершин.

Здесь вам не преминут напомнить о том, что в этих краях начал свою карьеру один из самых известных современных альпинистов — новозеландец Эдмунд Хиллари. Хиллари и тигр снегов Тенсннг в мае 1953 года первыми В поднялись на высочайшую вершину мира Джомолунгму. «Одно из наиболее интересных восхождений я совершил в районе горы Кука в Южных Альпах, — писал Хиллари в одном из новозеландских журналов, — там, где гигантские, покрытые льдом вершины бросают вызов искусству и умению альпиниста».

Хиллари в этих горах пришлось пережить тяжелые моменты. Он столкнулся здесь с опасностями не меньшими, чем в Гималаях. К обычным трудностям, которые приходится преодолевать альпинистам, здесь порой добавляется еще одна: сильные ливни; случающиеся в этих вестах, полируют поверхность ледников до зеркальной гладкости, что чрезвычайно затрудняет восхождение.

Из Хермитиджа хорошо видна гора Кука. В ясный день она серебрится на фоне голубого неба. Иногда же ее склоны окутывают облака, и только островерхая вершина прорывается сквозь них. «Аоранги» («Пронзающая небо») — так называют гору Кука маори.

Те, кто не стремится испытать радости и тяготы альпинизма, могут поближе познакомиться с горой Кука, воспользовавшись небольшим телескопом, установленным на постаменте рядом с единственной гостиницей Хермитиджа.

Кстати, для того чтобы увидеть гору Кука совсем близко и побывать на леднике Франца-Иосифа или Тасмана, не обязательно, вооружившись альпенштоком, веревкой и надев ботинки с шипами, карабкаться вверх по кручам. Достаточно иметь лишние фунты в кармане.

Существует специальная авиакомпания «Маунт Кук эйр сервис», располагающая полудюжиной легких самолетов. С небольшого аэродрома неподалеку от Хермитиджа они доставляют туристов и лыжников на ледники. Желающие могут также облететь на самолете вокруг вершины горы Кука и других вершин.

Среди лыжников особой популярностью пользуется ледник Тасмана — большая ледяная река, протянувшаяся почти на 30 километров между хребтами Кука и Бруна. Местами его ширина превышает 3 километра. Наиболее опытные и отважные лыжники поднимаются к самому началу ледника и оттуда устремляются вниз. Протяженность непрерывного спуска — свыше 25 километров. Новозеландцы утверждают, что это самая длинная горнолыжная трасса в мире.

ТАМ, ГДЕ ТЕЧЕТ ЭЙВОН

Самый английский город

К СЕВЕРУ от Тимару простирается самая большая равнина страны — Кентерберийская. Почти на 400 километров протянулась она вдоль берега океана. Равнина довольно широка. В северной своей части, к югу от Крайстчерча, ее ширина достигает 75 километров.

Шоссе, по которому мы ехали из Тимару в Крайстчерч, пересекает равнину вдоль, и мы впервые после многих дней пути с удивлением обнаружили, что в Новой Зеландии земля бывает плоской. Горы маячат где-то слева, на горизонте, а тут нет ни гор, ни холмов.

Кругом раскинулись поля пшеницы. Кентерберийская равнина — житница страны. Это, пожалуй, единственный район в Новой Зеландии, где скотоводство уступает место земледелию. Именно сюда устремлялись в середине прошлого века английские переселенцы. Эти края напоминали им равнины Южной Англии.

Здесь и возник «самый английский», как его принято называть, город за пределами Англии — Крайстчерч. Если шотландцы стремились создать в Отаго новую Шотландию, то английские поселенцы мечтали создать на Кентерберийской равнине новую Англию.

В самом начале колонизации этих мест большую роль играла англиканская церковь. Не случайно и равнина, и провинция, которая здесь образовалась, были названы в честь резиденции главы англиканской церкви — города Кентербери, а некоторые центральные улицы Крайстчерча — так же, как улицы этого английского города. Не случайно и то, что переселенцы, основавшие город Крайстчерч, называли себя «кентерберийские пилигримы». Да и само название города означает «церковь Христа».

Впрочем, теперешние жители редко вспоминают о том, что все эти названия имеют отношение к религии, а свой родной город они для краткости называют «ч-ч» (в слове Christchurch три английских «ch»).

В отличие от Окленда, Веллингтона и Данидина, зажатых либо между двумя заливами, либо между горами и океаном, Крайстчерч не испытывает недостатка в площади для застройки. Это единственный из больших (в нем более двухсот тысяч жителей) городов страны, который расположен на равнине. Крайстчерч сливается со своими окрестностями: обычные городские улицы незаметно уступают место пригородам, аккуратные сады пригородов постепенно переходят в ровные прямоугольники полей.

В Крайстчерче, как и в Данидине, в центре — площадь с большим готическим собором (кстати, он называется Кентерберийским), административными зданиями, гостиницами, кинотеатрами.

Крайстчерч часто именуют «город церквей». Небольшие церкви мы видели здесь чуть ли не на каждой улице. С острыми шпилями и серыми стенами, покрытыми вьющимися растениями, они ничем не отличаются от английских.

Обилие церквей сказалось на городском пейзаже, но не на духе самих горожан. Теперешних крайстчерчцев больше волнуют земные дела.

Как-то раз из любопытства мы заглянули в Кентерберийский собор. В нем никого не было. Зато у кинотеатра, находящегося на той же площади, царило оживление. Там шел американский фильм «Птицы», один из последних фильмов с Мэрилин Монро в главной роли. На большой афише зловещие черные птицы вились над головой героини. В ее глазах застыл ужас.

Стало уже банальным говорить, что фронтоны кинотеатров Западной Европы и Америки украшены аршинными изображениями полуобнаженных голливудских звезд, отталкивающими физиономиями в масках с нацеленными прямо на вас пистолетами и распластанными телами убитых. Но, увы, ничего не поделаешь!.. Мы могли бы почти то же самое повторить и о кинотеатрах Новой Зеландии с той лишь разницей, что в этой стране кино-реклама все же менее криклива, и в ней, пожалуй, несколько меньше афишируются насилие, секс и прочие атрибуты дешевой голливудской продукции.

На экранах всех новозеландских городов, в которых мы побывали, в подавляющем большинстве шли американские фильмы. Гораздо реже встречались английские. Легкомысленные, пустые комедии, детективные и ковбойские фильмы — вот то, что предлагалось зрителю. Реклама призывала не пропустить такие «монументальные шедевры» (монументальность определялась, по-видимому, размерами сумм, затраченных на их постановку), как «Клеопатра» и «Бен Гур».

В Новой Зеландии нет своей художественной кинематографии, и волна низкопробной голливудской продукции не встречает на своем пути никаких препятствий. В условиях жестокой конкуренции, царящей на кинорынке, художественной национальной кинематографии трудно пробить себе дорогу.

Своеобразие Крайстчеру придает протекающая через весь город река Эйвон, тезка знаменитой английской реки, на берегу которой родился Шекспир.

Поначалу первые переселенцы хотели назвать эту реку не Эйвон, а Шекспир в честь великого драматурга. Однако им показалось, и не без основания, что Крайстчерч-на-Шекспире — не слишком удачное сочетание. Поэтому городу суждено было стать Крайстчерчем-на-Эйвоне…

Но о Шекспире в Новой Зеландии напоминает не только Эйвон. Его имя увековечено здесь весьма оригинально, — может быть оригинальнее, чем где бы то ни было, даже в самой Англии.

На Северном острове есть небольшой город Стрэтфорд, названный так в память о родном городе Шекспира. Улицы в новозеландском Стрэтфорде носят имена героев Шекспира, так что стрэтфордец, живущий, скажем, на улице Макбета, может работать на улице Отелло, обедать на улице Короля Лира и назначать свидания на улице Джульетты.

Крайстчерчский Эйвон — небольшая река, вроде московской Яузы. Ее глубина невелика — метр-полтора, на течение в ней быстрое, и вода чистая и прозрачная. Правда, в воскресные дни, а мы были на берегу Эйвона как раз в воскресенье, река зеленеет. Это не ряска и не водоросли, а трава, которую по субботам скашивают с многочисленных городских газонов. Сбрасывать в реку разрешается только траву.

Живописность реке придают склонившиеся над ней большие плакучие ивы, по преданию, выращенные из черенков ив, росших на могиле Наполеона на острове Св. Елены, и тридцать семь небольших мостов.

Самый известный из мостов — «Мост памяти». Он выстроен в честь новозеландских солдат, погибших в двух мировых войнах. На арке в начале моста высечены названия мест, где происходили крупнейшие сражения, в которых участвовали новозеландские войска.

Воды Эйвона бороздят лодки; сотни уток с выводками снуют по его поверхности.

На берегу реки возвышается памятник знаменитому английскому исследователю Антарктиды Роберту Скотту. Фигура Скотта в меховой парке изваяна из камня, белого, как снега Антарктиды, в которых он погиб. Из Крайстчерча Скотт отправился в свою последнюю экспедицию, и сюда же пришла первая весть о его гибели. На пьедестале памятника высечены последние слова из дневника, который вел Скотт:

«Я не сожалею о том, что предпринял эту экспедицию…»

Интересно, что памятник создан его женой — скульптором Кеннет Скотт.

Многое в Крайстчерче кажется прямо перенесенным из Англии. Есть в городе так называемый Крайстс-колледж — Колледж Христа. Это известная в стране частная школа — закрытое, привилегированное учебное заведение, славящееся своим консервативным духом. В ней учатся юные отпрыски «лучших» новозеландских семейств.

И викторианское кирпичное здание школы, и зал с высоким сводчатым потолком, где стоят дубовые, не покрытые скатертями длинные столы, за которыми собираются воспитанники школы для совместных трапез, и безукоризненные темные костюмы учеников, и их смешные картузы, и те полосатые галстуки, по которым через многие годы бывшие ученики узнают друг друга на приемах и званых обедах, — все это создало Крайстс-колледжу славу «новозеландского Итона»[10].

Воспитанникам Крайстс-колледжа постоянно напоминают о том, что из его стен вышло немало членов новозеландского правительства, два маршала английских военно-воздушных сил, теперешний глава англиканской церкви Канады и многие другие «выдающиеся» деятели.

Выпускники Крайстс-колледжа гордятся своим идеально правильным английским языком; верному произношению уделяется в школе особое внимание.

Впрочем, английский язык, на котором говорят в Новой Зеландии, как по произношению, так и по словарю очень незначительно отличается от языка, на которой говорят в Англии.

В нем не слышится характерных для английского языка американцев гортанности и резких носовых звуков, нет и той специфической неясности произношения австралийцев, из-за которой их называют «людьми с легавыми губами». Новозеландцы даже с некоторым пренебрежением отзываются о языке этих ближайших своих англоязычных соседей.

Ведь дело в том, что у многих киви не то что прадеды и деды, а отцы — выходцы из Англии. Более того, есть даже такие новозеландцы, которые приехали из Англии совсем недавно — в последние два-три десятилетия!

В отличие от Соединенных Штатов и Канады, куда помимо англичан эмигрировали представители доброго десятка различных народов, а также от Австралии с ее очень сильной ирландской прослойкой и большим числом эмигрантов, прибывших туда после войны из Италии, Греции, Мальты и других европейских стран, в Новую Зеландию переселялись и переселяются в основном англичане и шотландцы.

* * *

Крайстчерч был единственным городом, где нам удалось побывать в картинной галерее. Она размещается в здании, непосредственно примыкающем к местному музею. Галерея носит имя ее основателя Макдугала.

Бросается в глаза полное отсутствие в залах абстрактных полотен. Вообще-то в стране есть художники-абстракционисты, но не они определяют основное направление в новозеландской живописи.

Из современных художников Новой Зеландии наибольшее впечатление оставляют пейзажисты. Среди них выделяется Ленард Митчелл. Его нежные акварели хорошо передают прелесть новозеландского пейзажа.

Видимо, здесь сама природа способствует развитию этого жанра.

Пожалуй, наибольшей известностью пользуется сейчас новозеландский график Е. Мервин Тэйлор. Его знают далеко за пределами страны.

Тэйлор черпает свои сюжеты из богатейшей сокро-Hf1, вшцницы маорийского фольклора и из маорийской жизни.

Он — создатель многих десятков гравюр на дереве и деревянных скульптур. Его герои — Мауи, Хинемоа и Тутанекаи, Тане, маорийские боги Солнца, Луны, Земли и т. д. Целую серию гравюр художник посвятил птицам, животным и растениям своей родины.

Однако новозеландцев, которым дорого развитие национального искусства, в последние годы все больше беспокоит усиление модернистских веяний, пришедших из-за океана.

Кому не приходилось читать о воскресном дне в английском городе, когда все учреждения, школы и магазины закрыты и жизнь как бы замирает. То же самое было и здесь. Удивительная тишина царила вокруг. Крайстчерч вполне оправдал свою славу самого английского города вне Англии.

На берегу Эйвона несколько влюбленных парочек целовались, не обращая внимания на окружающих — совсем на парижский лад. Но на главной улице, ведущей от университета к Кентерберийскому собору, не было ни души. Розоватые блики от клонящегося к горизонту солнца отражались в окнах зданий и в стеклах витрин. Чуть-чуть шелестели листвой деревья. Казалось, что город заколдован, что все его жители уснули. Вечерело. В витринах некоторых магазинов светились экраны телевизоров, на которых молча, не роняя ни слова (звук был выключен), паясничал бойкий комик в цилиндре и светлом фраке.

А ведь еще вчера здесь сновал народ и на улицах было тесно от машин!

Здесь учился Эрнест Резерфорд

ПОЧТИ в самом центре города река Эйвон образует излучину в форме большой подковы. Внутри этой «подковы» расположены Кентерберийский университет, музей, картинная галерея и ботанический сад.

Трёхэтажное квадратное здание университета с его внутренним двориком очень похоже на университет в Данидине и на многие старинные университетские здания Англии.

Мы оглядели стоявший перед зданием памятник первому губернатору Кентерберийской провинции, прошли через сводчатые ворота во внутренний дворик и остановились перед доской объявлений, на которой были вывешены списки студентов, сдавших экзамены.

Вероятно, здесь перед такой же доской, в 1890 году стоял и искал свое имя в списках принятых в Кентерберимский колледж (впоследствии университет) Эрнест Резерфорд, сын простого новозеландского фермера, человек, которому суждено было стать одним из величайших ученых нашего времени, отцом атомной физики.

Когда молодой Резерфорд поступал в колледж, в нем было всего 150 студентов и 7 профессоров.

В Крайстчерче провел Резерфорд свои студенческие годы. Нелегкие годы. Ждать помощи ему было неоткуда. У родителей кроме него было еще одиннадцать детей. Только благодаря исключительным способностям ему удалось получить государственную стипендию, и он смог окончить колледж. Трудности никогда не пугали его. Веселый, крепкий, заядлый рыболов и спортсмен (во время обучения в колледже он неизменно играл нападающим в студенческой футбольной команде), Резерфорд умел их преодолевать.

Здесь, — в стенах колледжа, двадцатилетний Резерфорд на заседании студенческого научного общества сделал доклад «Об эволюции материи», в котором усомнился в неделимости атома. Содержание доклада настолько шокировало консервативную администрацию колледжа, что автору пришлось публично извиняться перед членами общества за свои «чересчур смелые выводы» (!).

Но времена меняются. Здесь, перед этим же зданием» в 1925 году, когда уже всемирно знаменитый Резерфорд последний раз приехал на родину, чтобы прочесть лекцию в Кентерберийском колледже, студенты, раскрашенные и одетые, как маори, встретили его шумной хакой. После окончания лекции они впряглись в автомобиль, в котором сидел ученый, и протащили его по улицам города к зданию муниципалитета, где в честь гостя был организован большой прием.

В Крайстчерче до сих пор сохранилось здание школы, в которой после окончания колледжа преподавал Резерфорд. Но педагог из него не получился. Слишком уж он был увлечен своим предметом и забывал поддерживать в классе дисциплину. К его счастью, в школе ему пришлось проработать всего год. За выдающиеся успехи в колледже ему была предоставлена стипендия для обучения в Кэмбриджском университете в Англии. Радостная весть застала Резерфорда на ферме отца в тот момент, когда он копал картошку. Со смехом отбросив в сторону лопату, он воскликнул, обращаясь к сияющей от счастья матери:

— Пожалуй, это была последняя картошка, которую мне пришлось выкопать!

С Крайстчерчем связано многое в жизни знаменитого ученого, ставшего президентом Королерского общества (Английской академии наук) и почетным членом многих иностранных академий, в том числе Академии наук СССР. Странно, что в городе нет памятника Резерфорду и что годы, проведенные им в Крайстчерче, никак не отражены в местном краеведческом музее.

Но это не значит, что в Новой Зеландии забыли о Резерфорде.

Новозеландцы гордятся его вкладом в мировую науку. Мы часто слышали от них имя этого замечательного ученого, который до конца своих дней не забывал, что он киви.

Не раз упоминалось и имя Те Ранги Хироа. Те Ранги Хироа (Питер Бак) — виднейший специалист по этнографии, археологии и истории Океании. По происхождению он наполовину маори. Из новозеландских ученых Те Ранги Хироа, пожалуй, более всего известен у нас в стране. Его книга «Мореплаватели солнечного восхода» о полинезийских мореплавателях издавалась в Советском Союзе Дважды большими тиражами.

Новозеландских ученых очень волнует развитие науки в стране. Профессора и преподаватели университетов с горечью говорили нам, что в некоторых областях знания им трудно состязаться с крупными государствами.

«Современные научные исследования, например в области физики, требуют больших финансовых затрат для постройки лабораторий, изготовления или покупки сложной аппаратуры и так далее, — поясняли они. — Новая Зеландия располагает в этом отношении ограниченными возможностями, и поэтому многие обещающие ученые чтобы продолжать научную работу, уезжают за границу, главным образом в Англию и в Австралию. К тому же их привлекают и большие материальные блага, которые им там сулят.»

Этот «экспорт умов» серьезно тревожит новозеландцев.

Два слова о политике

КАК РАЗ, когда мы были в Крайстчерче, в стране начиналась избирательная кампания. Однако мы не заметили никаких признаков предвыборной «горячки». Газеты посвящали свои первые страницы победителям в австрало-новозеландском конкурсе бальных танцев, писали об автомобильной аварии на мосту Окленд-Харбор и о предполагавшемся приезде давно вышедшей в тираж американской кинозвезды. В общем в них рассказывалось о чем угодно, кроме выборов.

Правда, где-то на второй или третьей странице одной’ из газет мы обнаружили портрет Киса Холиока, лидера; национальной партии и премьер-министра. Оказалось, что Холиок должен был выступить в Крайстчерче с речью открывающей избирательную кампанию. Но город жил своей обычной жизнью. По-видимому, его жители более чем спокойно относились и к предстоящему визиту премьер-министра, и к предстоящим выборам.

Однако преувеличивать спокойствие и размеренность новозеландской политической жизни не следует. Киви беспокоит, что в стране начинают проявлять себя силы, деятельность которых явно противоречит здешним политическим традициям.

Уже более десятка лет весьма активна «Лига социального кредита». Это буржуазная партия, выступающая с демагогическими лозунгами. В основном она адресуется к мелким фермерам и предпринимателям, разоряющимся в результате капиталистической конкуренции. Ее лидеры не скупятся на посулы. Иногда в их высказываниях проскальзывают нотки, неприятно поражающие своим сходством с национал-социалистскими «теорийками».

Тревогу новозеландской общественности вызывает оживление деятельности крайне правых элементов.

Еще до приезда в Крайстчерч в университете Отаго, разговаривая со студентами, мы узнали, что в тихом Данидине свили себе гнездо последыши нацистов. Там недавно возникла нацистская партия, объявившая себя филиалом Британской партии национал-социалистов. Нацистская партия немногочисленна и объединяет всего две-три сотни хулиганствующих молодчиков. Но само ее возникновение — опасный симптом. Вот почему студенты говорили об этом с таким волнением.

— Когда люди слишком пассивны и слишком мало внимания обращают на то, что происходит вокруг, это нехорошо. А у нас, новозеландцев, есть такая склонность, — говорил рыжеватый невысокий молодой человек с горячностью, которая давала основание предположить, что в жилах этого данидинца течет не спокойная шотландская, а кипучая ирландская кровь.

Его поддержали другие. Все они высказывались с убежденностью, в какой-то степени опровергавшей их собственные доводы о «пассивности» новозеландцев в вопросах политики. Эти молодые новозеландцы во всяком случае не были пассивны.

Мы убеждались, что «отсутствие интереса» к вопросам внутренней и особенно внешней политики, о котором нам приходилось читать в книгах о Новой Зеландии, отходит в прошлое…

Когда-то новозеландцы чувствовали свою удаленность от центров мировых событий, мало знали об окружающем; их мире и, казалось, не жаждали о нем знать. Географическая изолированность этой страны, ее оторванность от всего остального мира способствовали возникновению так называемого островного комплекса. А окружающий мир в свою очередь поразительно мало знал о них. Марк Твен, например, утверждал, что даже самые образованные из американцев считали Новую Зеландию островом, расположенным не то рядом с Австралией, не то с Азией. По его уверению, они были твердо убеждены, что этот остров соединен с материком, будь то Австралия или Азия, мостом.

Марк Твен был недалек от истины.

Это подтверждается одним довольно курьезным историческим фактом. Когда в самом начале века премьер-министр Новой Зеландии (в то время еще английской колоний) Р. Седдон приехал в США, где никто из новозеландских премьеров до этого еще не бывал, тогдашнее «высшее общество» Вашингтона и Нью-Йорка наперебой стремилось заполучить его к себе. В его честь устраивались многочисленные приемы и балы. Но американские толстосумы не отличались особой образованностью.

Однажды Седдон получил очередное приглашение. Оно было отпечатано на роскошной глянцевой бумаге виньетками. Премьер-министра приглашали на прием, который давался в его честь. Внизу была сделана приписка. Хозяева извещали его превосходительство о том, что если он пожелает, то может прибыть не во фраке, а в своем туземном одеянии. Организаторы приема явно представляли себе премьер-министра в образе темнокожего вождя с кольцом в носу и с перьями в волосах.

Теперь трудно представить себе, что такое могло случиться всего шестьдесят лет назад. Новая Зеландия уже давно втянута в круговорот мировых событий. И то, что происходит в мире, волнует и заботит киви.

Мы превращаемся в «телезвезд»

НОВОЗЕЛАНДСКИЕ печать и радио всячески избегают говорить о дружественных контактах между советским и новозеландским народами.

Вспоминается эпизод в Крайстчерче. Представители новозеландской широковещательной корпорации (Эн-Би-Си) пригласили нас выступить по телевидению.

В вестибюле большого в современном стиле здания, в котором помещается телестудия, нас встретил высокий мужчина средних лет. Это был ведущий политический телекомментатор Эн-Би-Си.

Несмотря на свой рост, комментатор оказался человеком необыкновенно подвижным, даже стремительным! Поздоровавшись, он схватил нас за руки и повлек за собой по длинным коридорам студии. При этом он не переставал говорить. Пересыпая свою речь шутками, он на ходу успел выразить нам от лица корпорации благодарность за то, что мы согласились на выступление, сообщить, что телезрители, конечно, будут очень рады познакомиться с русскими, заверить, что нам будет предоставлена полная «свобода слова», и, наконец, в нескольких словах изложить план интервью.

— А вот здесь вы наведете красоту, — сказал он, распахнув перед нами двери артистической уборной.

Мы очутились в просторной комнате, стены которой были увешаны зеркалами. У одной из них стоял длинный, узкий стол. На нем в беспорядке лежали коробки с наборами губной помады и румян, пуховки, щипцы для завивки волос, электробритвы. В комнате нас ждали два человека в светло-серых халатах. Это были гримеры.

— Вооружайтесь бритвами! — с улыбкой скомандовал комментатор. — Не захотите же вы предстать перед ново-зеландками с «файв о’клок шэдоу».

И он подал нам бритвы. «Файв о’клок шэдоу» («тень, появляющаяся к пяти часам») — так деликатно именуют (на английском языке щетину, успевающую вырасти на мужских подбородках к пяти часам дня.

Едва мы закончили бриться, как гримеры подскочили к нам и, схватив пуховки, нанесли на наши лбы, носы и щеки толстый слой розовато-коричневой пудры. Процедура превращения нас в «героев телеэкрана» заняла не борее пяти минут. После этого комментатор вновь повлек нас по коридорам теперь уже в зал, где должна была состояться запись интервью на пленку.

Все так же быстро он объяснил нам, как мы должны сидеть, куда смотреть, насколько громко говорить.

Остановить этот поток советов, предложений, рекомендаций было весьма трудно. Но наконец нам это удалось, и мы сказали, что в начале передачи нам хотелось бы обратиться к телезрителям с приветствием от Общества (СССР — Новая Зеландия, которое мы представляем, а также выразить благодарность тем, кто пригласил нас в Новую Зеландию, то есть Обществу Новая Зеландия — СССР.

Это предложение, в котором, казалось, не было ничего особенного, явно смутило комментатора. Державшийся до того очень уверенно, он вдруг смешался и не мог найти Слов. Потом он сказал, что для этого вряд ли хватит времени, отведенного для интервью. Тогда мы пообещали ему, что постараемся более кратко отвечать на вопросы и таким образом сэкономим несколько минут. Но комментатор заявил, что этого делать не стоит, так как обращаться прямо к телезрителям у них якобы вообще не принято.

Мы сочли невежливым настаивать и согласились не начинать интервью с обращения к телезрителям, а ограничиться ответами на вопросы.

Нас усадили за небольшой столик перед камерами, и комментатор четким, натренированным голосом представил нас как гостей из Советского Союза.

Микрофон и камера всегда волнуют, но мы знали, что в этот момент единственной нашей аудиторией была та небольшая кучка людей, которая занималась записью интервью на пленку, и поэтому нервничали немного меньше. Интервью должны были передать по телевидению только на следующий вечер.

Комментатор задал нам несколько обычных в таких случаях вопросов о том, когда мы приехали в Новую Зеландию, сколько намерены здесь пробыть, что мы повидали, с кем встречались, что собираемся посмотреть и прочее. Но, как и следовало ожидать, он не мог обойти вопроса о цели нашего приезда. Это и позволило нам объяснить, кого мы представляем и кто нас пригласил.

На следующий вечер в кругу друзей Советского Союза, собравшихся в доме Кэрика Льюиса, активиста Общества Новая Зеландия — СССР, мы ждали начала телепередачи. Передача называлась «Наши гости».

По экрану прошагал смешной человечек с чемоданчиком в руке. Затем мы увидели на экране самих себя и, как, наверное, каждый, оказавшийся в таком же положении, чувствовали себя немного неловко. Но нам стало смешно при виде того, как невозмутимое лицо комментатора вдруг вытянулось, когда по ходу интервью мы объяснили, что являемся гостями Общества Новая Зеландия — СССР. Зато наши друзья, внимательно следившие за экраном, не скрывали своего удовлетворения.

— Это неплохое паблисити для нашего Общества! — говорили они.

* * *

Но уж поскольку речь зашла о новозеландском телевидении, стоит, пожалуй, рассказать о нем поподробнее.

Включив телевизор, новозеландец почти неизбежно сталкивается с голливудскими ковбоями, мчащимися верхом и стреляющими сразу из двух пистолетов, и с примелькавшимися детективами, долго и нудно распутывающими очередное кровавое убийство. Но в отличие от кино телевидение потчует новозеландцев более старыми голливудскими фильмами — продукцией 40-х, а то и 30-х годов.

Во многих странах Запада передовая общественность, с тревогой обсуждает вопрос о воздействии телевидения на молодежь. Довольно часто высказывается мнение, что телевидение способствует отуплению умов и снижению культурного уровня молодого поколения.

Новозеландцы среднего поколения, с которыми нам приходилось беседовать на эту тему, говорили, что телевизор не сближает людей, как это кажется с первого взгляда, а разобщает.

— Когда мы были молодыми, — вспоминали они, — мы больше читали, больше говорили друг с другом, чем теперешняя молодежь. В свободное время сами себя развлекали: играли на музыкальных инструментах, пели, танцевали. А теперь молодежь часами как завороженная торчит перед телевизором. За целый вечер слова друг другу не скажут.

В одном новозеландском доме, где мы гостили дня два, оба вечера хозяева приглашали нас в полуподвальное, специально приспособленное помещение, где был установлен телевизор и стояли два больших низких дивана и несколько кресел. Вместе с нами смотрела передачи компания молодежи — дети хозяев и их приятели.

Интересно было наблюдать за ними. Некоторые из них полулежали на диванах; другие, поджав под себя ноги, сидели развалившись в креслах. То, что шло на экране, их мало занимало. Некоторые из них выходили, потом снова входили, изредка перебрасывались репликами, нехотя курили.

В первый вечер по телевизору демонстрировался фильм «Я стелю постель». За этим прозаическим названием скрывался «сложный» конфликт. Главный врач больницы спорит со старшей сестрой из-за того, как следует заправлять постели больных. Конфликт так разгорается, что старшей сестре грозит увольнение. Но постановщики фильма вовремя находят «оригинальный» сюжетный ход. Они бросают старшую сестру (разумеется, ее играла хорошенькая актриса) в объятия главврача.

Мы поинтересовались у молодых людей, понравился ли им фильм. Они односложно ответили: «Дрянь!»

Но на следующий вечер мы снова застали ту же компанию перед телевизором.

Кончался очередной, не менее «захватывающий»; фильм. Ковбой уже успел застрелить своего противника и, спрыгнув с лошади, снимал шляпу, чтобы поцеловать героиню.

Зрители смотрели на экран с тем же равнодушием, что и в предыдущий раз.

Но вот фильм кончился, и на экране появился телерепортер, который очень бойким и веселым голосом заявил, что ему доставляет огромное удовольствие познакомить телезрителей с «самым счастливым новозеландцем», человеком, который сегодня выиграл на скачках 54 тысячи фунтов. И он представил средних лет мужчину, немного взъерошенного и растерянного.

Молодая компания оживилась. Репортер вел передачу весьма умело. Он обратился к телезрителям, предлагая им на минуту представить себя обладателями 54 тысяч фунтов и подумать над тем, что бы они сделали с такой суммой.

— Э, на то, чтобы потратить деньги, ума у каждого хватит! — сказал посмеиваясь кто-то из молодых людей, сидевших перед телевизором.

— А все-таки парню здорово повезло! — воскликнул другой.

Выяснив, что «самый счастливый из новозеландцев» намерен прежде всего отправиться на месяц на озеро Таупо удить рыбу, а потом уже, вернувшись домой, решить, как ему лучше распорядиться выигрышем, репортер пожелал «всем всегда ставить на лошадь, которая приходит первой».

Телевизор был выключен, но, и расходясь, молодые люди продолжали обсуждать, что бы сделали они, если бы им повезло.

В Новой Зеландии нет такого откровенного культа денег, как, скажем, в США. Здесь считается дурным тоном сказать, что кто-то заработал столько-то на таком-то деле. Здесь не услышишь, что «мистер такой-то стоит столько-то тысяч фунтов». Но тем не менее печать, радио, телевидение исподволь прививают новозеландцам уважение к «деньге».

В этом главную роль играет реклама. Пусть не крикливая, она все же ежечасно напоминает новозеландцу, что, только располагая определенной суммой денег, он сможет воспользоваться «благами жизни». Собирающимся жениться или выйти замуж реклама рекомендует подумать о том, чтобы накопить денег на мебель, молодоженам — на приданое ребенку и т. д.

Со школьной скамьи новозеландцу прививаются идеалы, в которых много такого, что мы называем мещанским. Эти «идеалы» не идут дальше дома и семьи. Юноша знает, что со временем он должен будет зарабатывать, чтобы обеспечивать свою семью и иметь какой-никакой, но собственный дом. Девушка мечтает только о том, чтобы выйти замуж и стать хозяйкой дома.

Было бы странно выступать против стремления молодежи к семейному счастью, но, когда семейным очагом ограничивается весь круг интересов, это не так уж хорошо.

— Мы, кажется, переусердствовали в следовании английскому принципу «мой дом — моя крепость», и многие из нас стали пленниками этой «крепости», — говорил нам Преподаватель одной из крайстчерчских школ.

Телевидение и пресса лишь способствуют «заземлению» идеалов. Они внушают новозеландцу, что уровень го жизни высок и ему не к чему больше стремиться. Жизнь в Новой Зеландии описывается в газетах и журналах в самых розовых тонах. Чтобы еще раз убедить новозеландца насколько ему «повезло», газеты с охотой печатают корреспонденции о тяготах, выпадающих на долю жителей некоторых азиатских и африканских стран. При этом, конечно, не упоминается, что нищета и тяжелые жизненные условия в этих странах — наследие колониализма.

ОПЯТЬ ОБ ОВЦАХ

НАШИМ крайстчерчским друзьям хотелось, чтобы мы непременно увидели стрижку овец: ведь новозеландцы вчитаются лучшими стригалями мира.

Ферма, на которой мы побывали, находится недалеко кот Крайстчерча. Нас встретил ее хозяин, весьма преуспевающий молодой фермер, владелец большого земельного участка и семи с лишним тысяч овец. Такого рода хозяйства официальная статистика относит к крупным.

Фермер рассказал нам, что получил все, чем владеет в наследство от отца. Сам он окончил среднюю сельскохозяйственную школу — нечто вроде нашего сельскохозяйственного техникума — и, кроме того, проходил стажировку в Австралии, откуда, как он нам сказал, вывез помимо диплома еще и жену.

Он пригласил нас пройти в небольшой, специально оборудованный сарай, где работала бригада стригалей.

— Они проработают у меня всего дней десять — двенадцать, закончат стрижку и уйдут, — объяснил фермер. Я приглашаю стригалей раз в год. Все остальное время на ферме работаю я и один наемный рабочий.

Кажется, что может быть удивительного в стрижке овец? Но мы стояли как завороженные, не отрывая глаз от уверенных, ловких и в то же время плавных движений стригалей. За две-три минуты стригаль успевал вытащить овцу из загона, одним броском уложить ее перед собой и, взяв в руку машинку для стрижки, мгновенно «раздеть» животное. Именно «раздеть». Овца, не успев сообразите что с ней происходит, оказывалась вдруг совершенно «голой», а ее «шуба» вся целиком, не распавшись на куски, лежала перед ней на полу.

За этим следовала еще одна операция, напоминавшая цирковой трюк. К «шубе» подходил стригаль, специально занятый сортировкой шерсти, сгребал ее в охапку и затем бросал вверх над сортировочным столом. Она разворачивалась в воздухе и, опять-таки не рассыпавшись, ложилась на стол, сохраняя очертания распластанной овцы. После этого шерсть сортировалась по качеству и упаковывалась в тюки с помощью специального пресса.

Виртуозная работа стригалей не могла не вызвать восхищения. Они работали с такой быстротой, что каждый из них за девятичасовой рабочий день успевал остричь целое стадо — две, а то и три сотни овец.

Но это далеко не предел, о чем свидетельствуют достижения мирового рекордсмена по стрижке овец Годфри Боуэна.

Боуэн установил свой рекорд в январе 1953 года. Произошло это на обычной овцеводческой ферме в присутствии двух тысяч фермеров, съехавшихся туда со всех окрестностей. Некоторые приехали издалека, за несколько сот километров. На тюках шерсти, неподалеку от рабочего места Боуэна, разместилось трое судей с часами в руках.

К С ударом гонга ровно в пять часов утра Боуэн начал стрижку. Зрители облепили сарай, в котором он работал. В окна и двери просовывались десятки голов, сотни глаз следили за движениями стригаля сквозь щели в стенах. Попытки двух полицейских урезонить толпу ни к чему не привели. В помещении стало тяжело дышать. Годфри обливался потом. После восьми часов стрижки стало ясно, что он очень устал. Стоявшие вблизи него видели, что он едва держится на ногах. Но напряжением воли Годфри заставил себя продолжать стрижку. Наконец… долгожданный удар гонга.

— Четыреста пятьдесят шесть! — объявили судьи. Эти слова потонули в аплодисментах, возгласах поздравления, восторженных криках.

Да, за девять часов было безукоризненно острижено 456 овец! Но победа досталась Боуэну нелегко. По мнению специалистов, для того чтобы остричь такое количество овец, стригаль должен затратить примерно столько же энергии, сколько участник марафонского бега.

Боуэн не ограничился тем, что установил рекорд. Он сделал свой опыт достоянием других. Став инструктором по стрижке овец, он объехал всю Новую Зеландию, демонстрируя свой метод перед тысячами фермеров и стригалей. Вместе с ним разъезжали по стране и три его брата, тоже большие мастера стрижки. Айвен Боуэн вскоре даже перекрыл рекорд Годфри.

Но и Годфри не успокаивался. В 1960 году, когда ему было уже почти пятьдесят лет, он остриг за девять часов 559 овец!

На показательных стрижках Годфри работает даже с завязанными глазами, остригая при этом овцу за сорок пять секунд. Это удается ему потому, что он не только прекрасно владеет техникой стрижки, но и отлично знает анатомию и повадки овец. Кроме того, Годфри очень любит животных. Вероятно, поэтому они охотно слушаются его.

— Овца — живое, чувствующее существо, и к ней надо относиться, как к живому, чувствующему существу, — любит повторять Годфри.

Когда ему попадается «неравная» овца, он берет ее го-лову под мышку, бормочет ей какие-то ласковые слова, гладит ее и только тогда приступает к стрижке.

«Новозеландский метод» стал известен далеко за пределами страны. Для его изучения в Новую Зеландию стали приезжать стригали из Австралии, США, Аргентины и других стран. Побывали у Годфри Боуэна и наши лучшие стригали — Николай Холод, Сафар Байрамкулов и Тимур Аджиньязов. Они успешно овладели «новозеландским методом» и на его основании создали свой, так называемый оренбургский метод стрижки.

В 1963 году по приглашению советских стригалей Боуэш посетил Советский Союз. На Выставке достижений народного хозяйства вместе с Николаем Холодом и его ученицей Александрой Поповой он демонстрировал новый метод. Все, кто побывал на показательных стрижках, даже люди, далекие от сельского хозяйства, были в восторге от этого необычайного зрелища. За ознакомление советских стригалей с прогрессивными методами стрижки Годфри Боуэн был награжден медалью «За трудовую доблесть». Таких же медалей удостоились Николай Холод и Александра Попова.

Стригаль — одна из главных фигур в новозеландской овцеводстве. Через его руки каждый год проходят тысячи тонн шерсти — главного богатства страны.

Попытки заменить искусный труд стригаля машиной или химическими препаратами, которые снимали бы шерсть с овцы, ни к чему не привели.

Зато в Новой Зеландии довольно успешно обходятся без того, кто, по нашему представлению, всегда должен находиться при овцах, — без пастуха.

Как уже говорилось, овцы здесь не нуждаются в охране. Но ведь овец приходится перегонять с одного пастбища на другое, или же к месту стрижки, или, наконец, на бойню. Как быть?..

Тут на помощь приходят четвероногие пастухи — собаки. Фермеры охотно прибегают к их услугам. Наиболее подходящими для роли пастухов оказались шотландские овчарки колли. Собак выращивают и дрессируют в специальных питомниках. Ежегодно проводятся соревнования, на которых демонстрируется их ловкость, быстрота, сообразительность.

Что же делает четвероногий пастух? Как ни удивительно, почти все то же, что и обычный пастух или, вернее, несколько пастухов. Одна собака заменяет двух-трех человек.

Владелец фермы показал нам такую собаку в работе. По знаку хозяина собака подошла к нему. Он тихонько свистнул, и она тотчас помчалась туда, где паслось небольшое стадо овец. Она быстро обогнула стадо и заставила мирно щипавших траву животных прервать трапезу, повернуться и трусцой направиться в нашу сторону. По следующей команде хозяина собака разделила стадо на две части; одну часть она остановила неподалеку от нас, а другую отогнала опять на то место, где они паслись раньше. Делала она все это молча, ни разу не залаяв. Собак приучают к тому, чтобы они не лаяли, так как это может испугать овец, которые от страха перестанут слушаться.

Собака с такой уверенностью руководила стадом, что, казалось, овцы подчиняются ее взгляду.

— Да она у вас чуть ли не гипнотизер! — сказал кто-то из нас.

— А что вы думаете? — отвечал фермер. — Так оно и есть.

В Новой Зеландии многие называют четвероногих пастухов «собаки-гипнотизеры». Новозеландские овцеводы считают, что собаки «гипнотизируют» овец, заставляя их слушаться.

Каждый фермер или стригаль готов рассказать десяток историй о собаках. Нас, например, попотчевали историей о том, как один фермер, человек холостой и одинокий, коротал вечера, играя со своей собакой в шашки. Однажды к нему на огонек зашли соседи. Они застали его и собаку за шашечной доской. Собака удачным ходом обыграла хозяина и отодвинула от себя доску с довольной ухмылкой. На замечание гостей о том, что собака удивительно умна, фермер ворчливо бросил: «Подумаешь, умна!.. Это единственная партия, которую она выиграла за весь вечер».

Непременно расскажут вам и о собаке, которая, обмакнув хвост в ведре с молоком и получив за это пинок от хозяина, не понявшего ее намерения, убежала искать заблудившегося теленка. Вскоре она вернулась. Посасывая ее хвост, теленок покорно плелся за. ней.

Использование собак-пастухов в сельском хозяйстве Новой Зеландии — это лишь один из примеров того, как путем минимальных затрат здесь достигают большого экономического эффекта.

Даже нам, не специалистам, бросилось, например, в глаза, что на молочных фермах помещения для дойки коров размещены не где-то в глубине участка, а всегда у самого шоссе. Это позволяет машинам-цистернам с молокозавода легко и быстро забирать ежедневный удой.

На свинофермах привлекает внимание то, что колода, куда засыпается корм, снабжена поднимающейся на шарнирах крышкой из оцинкованного железа. Чтобы добраться до корма, свинья приподнимает ее пятачком. Но крышка приподнимается ровно настолько, чтобы свинья могла спокойно есть. Залезть в кормушку с ногами, расшвырять корм животное не может. Так что по отношениям к свинье, которая ест за таким «столом», применить поговорку «посади свинью за стол, она и ноги на стол» никак нельзя. Подобное нехитрое приспособление позволяет сократить расход кормов на 10–15 процентов.

Но конечно, не такими вещами определяется уровень развития сельского хозяйства страны. Новозеландское сельское хозяйство высоко механизировано. В нем применяется большое число тракторов, доильных установок, электрических машинок для стрижки овец, электродвигателей и двигателей внутреннего сгорания.

Весьма высок уровень его химизации. В больших количествах применяются минеральные удобрения, гербициды и другие химические вещества.

Новая Зеландия занимает одно из первых мест в мире по использованию авиации в сельском хозяйстве. С самолетов рассеиваются удобрения, гербициды и средства для уничтожения кроликов, опыляются ядохимикатами поем вы и даже сбрасываются столбы для установки изгородей в высокогорных районах. Особенно помогает авиация в улучшении пастбищ. Только с помощью самолетов оказалось возможным вносить удобрения в таких местах, которые недоступны для наземных сельскохозяйственных машин. Более трехсот самолетов постоянно занято сельском хозяйстве страны.

Летают на этих самолетах в основном молодые и отчаянные парни. Их работа опасна. Опасна не только потому, что приходится летать очень низко, на высоте всей нескольких десятков метров, над сильно пересеченной местностью, но и потому, что полет обычно происходит в границах сравнительно небольшого неправильной формы участка. Фермер платит авиакомпании не за то, чтобы заодно с его участком удобряли и соседний. Поэтому летчик и вынужден выделывать головокружительные пируэты, каждую минуту рискуя поплатиться жизнью.

Использование новейшей техники, высокая квалификация фермеров и сельскохозяйственных рабочих привели к тому, что Новая Зеландия по производительности труда в сельском хозяйстве занимает первое место среди капиталистических стран. При этом, правда, нужно учитывать, что в этой стране очень благоприятные природные условия: здесь нет зимы, и потому сельскохозяйственные работы ведутся круглый год.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ НА ЮЖНОМ ОСТРОВЕ

СТАРЕНЬКИЙ форд образца 1938 года, который раздобыл у своих знакомых один из наших крайстчерчских друзей, Кис Даффилд, увозил нас от Крайстчерча но дороге, ведущей к «Высокой стране» (High Country). Так называют новозеландцы предгорья Южных Альп.

После страны фьордов и собственно Южных Альп это самые необжитые места Южного острова. Здесь сравнительно холодные зимы, и овцеводам (это район овцеводства) в зимние месяцы приходится трудно. В «Высокой стране» в это время дуют сильные ветры, пастбища заносятся снегом, кормов не хватает. Одинокие, далеко разбросанные друг от друга фермы порой оказываются отрезанными от внешнего мира.

Но сейчас, летом, все вокруг золотилось от тасэка, а В участках, покрытых травой, бродили овцы. Однако рже в это время года все вокруг казалось диким и суповым; на холмах, уходивших все дальше на запад, туда, где, вздымались сверкающие снегом вершины гор, не Выло видно никаких следов присутствия человека.

К Новозеландцы говорят, что в этих краях царствует Кеа (Nestor notabilis). Кеа — одна из немногих хищных птиц Новой Зеландии и единственный в мире попугай-хищник. Это большая птица до полуметра длиной с сильным, острым, загнутым вниз клювом. Кеа нападает на овец, распарывает им спины и лакомится их мясом и жиром. Фермеры ведут упорную борьбу против того дерзкого хищника, наносящего большой урон овцеводству.

Но если кеа никак не вызывает симпатии у овцеводов, то он очень привлекает новозеландских поэтов. Для них он как бы символ этого сурового края.

Следя за полетом кеа над плоскогорьем,

Рассеченным руслами рек, глядя на то,

Как золотятся, отливая металлом, холмы

И медные крылья разбойника-птицы,

Я карабкалась вверх, на покрытую снегом вершину…

писала Робин Хайд, воспевавшая в своих стихах красоту родной природы.

До этих мест, которые кажутся новозеландцам далекими и богом забытыми, не тДк уж далеко от Крайстчерча. Весь путь туда и обратно занял у нас немногим более четырех часов. К тому же на обратном пути у нас была не предусмотренная расписанием остановка.

Наш немало потрудившийся на своем веку форд вдруг заупрямился. Мотор стал чихать, и по встревоженному лицу Киса мы поняли, что без посторонней помощникам не обойтись. Мы пытались приободрить нашего заботливого друга, говоря, что ведь в конце концов находимся всего в каких-нибудь 30 милях от Крайстчерча, но он грустно покачал головой.

— Здесь уж очень пустынно, — сказал он. — Мы еще чего доброго можем всерьез застрять. Вы ведь заметили, что за последний час нам не встретилось ни одной машины.

Помощь, однако, пришла очень скоро в лице тринадцатилетнего веснушчатого новозеландца, неожиданно выпрыгнувшего на дорогу из кустов на обочине.

— У вас, кажется, что-то приключилось с машиной? — дружелюбно спросил он. — Не беспокойтесь. Здесь совсем близко бензоколонка, на которой работает мой отец. Сейчас она закрыта, но я сбегаю, позову его.

Мальчик вприпрыжку побежал вперед и исчез за поворотом, а наш форд с приободрившимся Кисом за рулем «шагом» последовал за ним.

Неисправность мотора оказалась не столь серьезной, но пока отец мальчика возился с машиной, мы успели побеседовать с нашим «спасителем».

Он был в восторге от того, что мы из Советского Союза. Ведь ему никогда в жизни не приходилось видеть ни одного русского.

— А вы случайно не космонавты? — спросил мальчик с надеждой в голосе.

Наш ответ его немного разочаровал, и мы поспешили сказать, что нам посчастливилось видеть некоторых из них. Это заметно подняло настроение юного новозеландца. Чувствовалось, что мы выросли в его глазах.

Значок с изображением спутника, который мы ему подарили, окончательно скрепил нашу дружбу.

Через сорок минут мы уже были в Крайстчерче.

СНОВА В ОКЛЕНДЕ

УДИВИТЕЛЬНАЯ вещь слава! Она приходит к человеку неисповедимыми путями. 5 ноября 1605 года правоверный католик по имени Гай Фоукс предпринимает неудачную попытку взорвать английский парламент, рассчитывая убить короля Якова I, подвергавшего католиков жестоким преследованиям. За эту попытку Гай Фоукс расплачивается головой, но зато ему суждена долгая! жизнь в памяти потомков.

Он и не подозревает о существовании Новой Зеландии, однако теперь, три с половиной века спустя, новозеландские дети с радостным волнением произносят его имя, и ежегодно за несколько недель до 5 ноября, когда здесь, как и в Англии, отмечается день Гая Фоукса, запасаются бенгальскими огнями, шутихами, ракетами, «итальянскими свечами», «мельницами» и прочими чудесами пиротехники.

Гаю Фоуксу в свое время не повезло. Ему и его сообщникам не удалось устроить «фейерверк», для которого они заготовили тридцать шесть бочек пороха в подполье парламента. «Пороховой заговор» был раскрыт из-за длинного языка одного из его участников. Зато юные новозеландцы каждый год в ночь с 5 на 6 ноября умудряются регулярно поджигать, если не парламент, то во всяком случае десяток-другой домов. В эту ночь по всей стране начальникам пожарных команд явно не до сна.

Так случилось, что мы вернулись в Окленд как раз 5 ноября, но за множеством дел, которыми был заполнен день, совершенно не заметили, что город готовится к какому-то торжеству. Да, по правде говоря, нам и в голову не могло прийти, что в Новой Зеландии не забыт Гай Фоукс и его провалившийся заговор.

Но вечером, возвращаясь в сопровождении Этола Морриса в его гостеприимный дом, который служил нам пристанищем в Окленде, мы обратили внимание, что на обычно тихой улице и на лужайках перед домами царило необычайное оживление. Хотя моросил дождь, повсюду сновали детские фигурки с накинутыми на головы плащами, кусками брезента или просто бумаги; слышались крики, веселый смех, урезонивающие голоса взрослых.

Не меньшее оживление застали мы и в доме Этола. Дверь была раскрыта настежь, и через нее, не обращая внимания на дождь, то вбегали, то вновь выбегали дети Этола, их приятели и подружки. Пол на веранде и в комнатах был весь в грязных следах.

Вышедшая нам навстречу Пэт, жена Этола, беспомощно развела руками.

— Ну как, — улыбнулся Этол, — пожарников еще не пришлось вызывать?

— Нет, но на всякий случай я сижу у телефона.

— Вы, наверное, недоумеваете, — сказал Этол, обращаясь к нам. — Но ведь сегодня день Гая Фоукса. То, что вы сейчас видите, — последние лихорадочные приготовления перед началом «канонады». Это повторяется из года в год. Приходится терпеть. Когда я был мальчишкой, со мной то же самое творилось, тоже сходил с ума от восторга.

Через полчаса, когда уже совсем стемнело, дети вытащили нас на веранду. По-прежнему шел дождь. С веранды (дом Этола стоит на пригорке) было видно несколько прилегающих кварталов. Неожиданно где-то возле соседнего дома раздался сильный хлопок, и вверх понеслась ракета, оставляя за собой яркий след из разноцветных искр. Это словно послужило сигналом. Не успела она погаснуть, как со всех сторон стали взлетать в небо одна за другой десятки ракет. На расположенной под нами улице, разбрасывая вокруг пучки искр, прыгали шутихи и с шипением гасли. Вблизи домов завертелись огненные Волчки. Крыши озарялись мгновенными вспышками, небо то и дело прочерчивали яркие светящиеся полосы. Со всех сторон доносились восторженные крики детей.

— Сегодня дождь помешал. В хорошую погоду не то еще бывает! — сказал Этол. — А главное, чучела отсырели. Ведь в этот день ребята сжигают сотни соломенных Гаев Фоуксов.

— А почему вот там все тихо и темно, никакого Веселья? — спросили мы, указывая на конец улицы, где, как мы заметили, за весь вечер не взлетела ни одна ракета.

— Что вы! — засмеялась Пэт. — Там католическая церковь, вы же видели. А в кварталах вокруг нее живут католики. Их дети чувствуют себя сегодня очень несчастными. Родители запрещают им участвовать в фейерверка Ведь, как вы знаете, бедный Гай Фоукс был католиком

* * *

Утром Алек Рид повез нас знакомиться со своей матерью.

— Старушка никогда в жизни не видела русских, сказал он, — и для нее это будет целым событием.

Мать Алека сама отворила нам дверь. Очень бодрая и подвижная, она казалась гораздо моложе своих семидесяти с лишним лет.

— Если б вы пришли на четверть часа раньше, — сказала она, — вы бы меня не застали. Я только что вернулась из церкви.

— Ты что-то зачастила туда, — заметил Алек. — Еще станешь верующей на старости лет.

Миссис Рид махнула рукой.

— Что ты, Алек! Ты же знаешь меня. Просто в церкви есть с кем поболтать. Да и кофе там подают превосходный.

Это отношение к церкви как к своего рода клубу характерно здесь для многих.

Но не надо преувеличивать. Церковь играет немалую роль в жизни новозеландцев. Приспосабливаясь к новым условиям, церковники используют все пути, чтобы сохранить свое влияние на паству, особенно молодежь. По примеру своих собратьев в Англии и США они предоставляют церковные помещения для всякого рода вечеров, даже танцевальных. Они не возражают против твиста, шейка и других модных танцев, лишь бы молодежь не отрывалась от церкви. Заботятся они и о том, чтобы по- жилым прихожанам тоже не было скучно. При церкви иногда организуются кружки вязания, кройки и шитья, устраиваются чаепитпя или, вернее, «кофепитня».

Поражает количество церквей в Окленде. Впрочем, это относится ко всем новозеландским городам — и маленьким и большим.

На церковных зданиях или же на больших щитам установленных на лужайках возле церквей, крупными буквами выведены надписи — название церкви и той «ветви» христианства, к которой эта церковь принадлежит. Без этих надписей верующему было бы нетрудно заблудиться. Методист мог бы чего доброго попасть к адвентистам, пресвитерианец — к баптистам, а католик — к англиканцам. В стране представлены чуть ли не все христианские церкви и секты.

Архитектура большинства церковных зданий традиционна, но можно встретить и странные сооружения из бетона и стекла, которые легко спутать с каким-нибудь ультрасовременным выставочным павильоном, особенно если крест водружен не над зданием церкви, а поодаль от нее, на высоком металлическом шесте, напоминающем радиомачту.

Вспоминается такая деталь.

В небольших гостиницах Новой Зеландии на ночном столике обязательно увидишь Библию в кожаном переплете. На ее титульном листе указано, что распространением библий занимается специальная организация, которая ставит своей целью «донесение слова господня» до тех, кто какое-то время находится вдали от дома и от своего духовного пастыря. Далее разъясняется, что в это число входят останавливающиеся в гостиницах, моряки на кораблях и заключенные в тюрьмах.

Однако религия религией, но рядовой новозеландец чаще находит отдохновение от мирских забот в весьма мирских развлечениях.

— Хотите посмотреть, где новозеландцы бывают каждый вечер? — спросил Алек Рид накануне нашего вылета в Сидней. — Поедемте. Я покажу вам.

Мы подъехали к сооружению, напоминающему летние кинотеатры в наших южных городах. Только вместо экрана и рядов стульев здесь было несколько десятков столиков и длинная, занимающая всю стену стойка. В ее блестящей хромированной поверхности отражалась батарея расставленных по полкам бутылок с яркими наклейками.

Алек предложил нам попробовать новозеландского пива.

Худой, высокий бармен с гладко зачесанными редеющими волосами, в клетчатой рубашке с галстуком бабочкой сжал в руке похожее па пистолет приспособление, от которого куда-то за стойку тянулся тонкий длинный шланг, и «настрелял» нам по кружке пива. Это заняло всего несколько секунд. Пиво не просто наливалось кружку, а, поступая под давлением по шлангу, мгновенно ее наполняло. «Пистолет» бармена как бы стрелял струей пива.

— Не удивляйтесь такому скоростному методу обслуживания, — сказал Алек. — Сейчас без четверти пять, поэтому народу еще немного. Но после пяти сюда не попадешь.

«Пивной сад» («beer garden») был окружен довольно высокой каменной стеной, по которой вились незнакомые нам субтропические растения. Почти все столики были свободны, и только в углу потягивали пиво нескольку вполне добропорядочных старушек в кокетливых шляпках с цветами.

Через четверть часа «пивной сад» стал быстро заполняться посетителями. Начиналось то, что новозеландца называют «пятичасовым столпотворением».

Дело в том, что в Новой Зеландии в пивных заведениях запрещена законом продажа пива и спиртных напитков после шести часов вечера. Исключение делается лишь для закрытых баров при гостиницах, но там обслуживают только тех, кто живет в номерах.

Никто не помнит, когда и почему был принят этот закон, но он строго соблюдается. Приводит же это к тому, что ежедневно после работы тысячи новозеландцев спешат «утолить жажду» до шести часов. Вот тогда-то бары переполнены до отказа, и бармены непрерывно «стреляют», наполняя ежеминутно подставляемые кружки. Местный любитель пива ухитряется менее чем за час поглотить его столько, сколько европеец выпивает за целый вечер, проведенный в баре.

Что же получается? Закон, который, казалось бы, призван ограничить потребление спиртных напитков, наделе привёл к обратным результатам. Бары процветают. Многие из них огромны. В некоторых может разместиться одновременно более пятисот человек.

Это, однако, не означает, что среди новозеландцев много пьяниц. Напротив, их, пожалуй, даже меньше, чем в большинстве западноевропейских стран. Да и пьют киви главным образом пиво. Пиво — их национальный напиток.

Любопытно, что пивоваренные компании, которым принадлежит большинство баров и «пивных садов», нисколько не стремятся изменить устаревший закон. Ведь посетители за час «столпотворения» выпивают не меньше, чем если бы бары были открыты до позднего вечера. Зато из-за коротких часов работы можно сэкономить на зарплате обслуживающему персоналу.

* * *

Не обошлось в эти последние дни в Окленде и без официальных встреч. Делегация была принята мэром города Д. Робинсоном. Встреча эта намечалась еще надень нашего приезда в страну. Но самолет запоздал, и она не состоялась. Впрочем, и во второй раз она тоже чуть было не сорвалась.

Перед встречей с мэром нам хотелось отгладить костюмы. Отнести их в ближайшую мастерскую вызвался тринадцатилетний сын Этола Морриса.

В назначенное время он пошел за ними, но вернулся с одними пиджаками. Повесив пиджаки на спинки стульев, мальчик позвал отца на кухню. Через минуту Этол пришел к нам в комнату. Он едва мог говорить от смеха.

— Сын вернулся из мастерской с ультиматумом. — сказал он. — Мастер заявил ему, что русским придется явиться за брюками самим, если они не хотят идти к мэру в одних пиджаках. Этот шутник всегда что-нибудь придумает!

Немного обеспокоенные, так как нам уже пора было ехать к мэру, мы двинулись в мастерскую.

Мастер, жизнерадостный парень в аккуратном синем халате, встретил нас у входа.

— Привет русским! Очень рад вас видеть! — воскликнул он. — Ваши брюки, конечно, давно готовы. Извините, что я прибег к такой хитрости. Просто хотелось пожать вам руки.

Мы, конечно, не были в обиде на этого веселого, дружелюбно улыбавшегося новозеландца и с удовольствием обменялись с ним рукопожатиями. Деньги за работу мастер наотрез отказался принять.

— Носите на здоровье! Мне не каждый день приходятся гладить костюмы советским друзьям, — сказал он.

Д. Робинсон принял нас в своем кабинете в большом белом здании муниципального совета на Куин-стрит. Стены кабинета украшали гравюры, на которых были изображены Лондон, Париж и другие города. Некоторые из них были с дарственными надписями.

Мэр долго беседовал с нами, расспрашивал о наше впечатлениях, рассказывал о проблемах, встающих перед муниципалитетом Окленда в связи с быстрым ростом города, интересовался, как разрешаются такие вопросы больших городах Советского Союза. Прощаясь, он обратил внимание, что мы вновь взглянули на гравюры.

— Я надеюсь, что в недалеком будущем к этой коллекции прибавится Москва или Ленинград, — с улыбкой сказал мэр.

* * *

Но вот и последний вечер в Окленде. Нас пригласил к себе Уоллес Нелсон, большой друг Советского Союза.

Нелсон — самый известный в стране пчеловод. Он в течение многих лет возглавлял новозеландскую организацию по пчеловодству и по сбыту меда. Друзья говорили нам, что именно благодаря ему Новая Зеландия вышла на одно из первых мест в мире по потреблению меда, и мед стал частью «национальной диеты».

В популярности меда мы смогли убедиться сами. Где бы мы ни были, его всегда подавали к завтраку.

Небольшой одноэтажный домик Нелсона, казалось, весь пропах медом. В пристройке к нему хозяин разместил полулабораторию-полумастерскую. Здесь он разрабатывает новые методы содержания пчел, создает свои системы ульев. Стол и полки были завалены грудой литературы по пчеловодству из всех стран мира.

На крыше пристройки мы увидели три больших улья.

— Это все, что у меня осталось, — пояснил Нелсону — Раньше меньше пятидесяти ульев я никогда не держал. Стар стал. Но все же не хочется расставаться с любимым делом. Теперь я больше пишу, консультирую и т. п.

Жена Нелсона, пожилая, но еще красивая женщина, усадила нас за стол и угостила медом, который оказался на редкость душистым и вкусным. Мы похвалили его.

— В Советском Союзе мне приходилось пробовать сорта и получше, — сказал Нелсон. — Я был у вас несколько лет назад и познакомился со многими пчеловодами. Сейчас веду с ними переписку.

И Нелсон с большим энтузиазмом стал рассказывать о достижениях советских пчеловодов. Он заметил, что в Советском Союзе есть огромные возможности для развития пчеловодства.

— Мне уже далеко за семьдесят, — говорил он, — но я с радостью в любую минуту поехал бы снова в Россию, чтобы поделиться опытом.

Было уже девять часов вечера, когда вдруг послышался шум подъехавшей к дому машины. — Через несколько мгновений раздался стук в окно. Жизнерадостный бас спросил:

— У вас советские гости?

Наши хозяева и мы выглянули в окно. Среднего роста мужчина в синей рубашке с распахнутым воротом, улыбаясь, приветствовал нас. Обращаясь к Нелсону и его жене, он сказал:

— Не ведите себя, как монополисты. Все хотят встретиться с советскими людьми. Я их сейчас увезу.

Процедура знакомства была краткой.

— Зовите меня просто Билл, — предложил новый знакомый.

После шутливых пререканий с Нелсонами он усадил нас в свою маленькую машину, и через несколько минут мы были у него дома.

Билл представил нас своей семье — двум молоденьким дочерям, их мужьям и двум внучатам, возраст которых измерялся месяцами.

— Будущие друзья Советского Союза! — с шутливой торжественностью провозгласил Билл, указывая на внучат.

— Я уже давно овдовел и живу один, но сегодня собрал всех своих, чтобы они могли повидаться с вами, — объяснил он.

Зятья Билла, молодые парни лет по двадцати пяти, вначале вели себя несколько скованно. Они только смотрели на нас и молча улыбались.

— Ну, что ж вы молчите, ребята? — пробасил Билл. — Наконец-то перед вами русские. Самые настоящие. Ведь у вас же полно вопросов. Не стесняйтесь.

Зятья, казалось, только этого и ждали. Перебивая друг друга, они стали расспрашивать нас обо всем: о наших профсоюзах (это особенно интересовало одного из них, рабочего-механика), о том, как русские проводят отпуск, о новом жилищном строительстве, о том, как одеваются и какие прически носят русские женщины (этот вопрос был задан после того, как одна из дочерей Билла шепнула что-то на ухо своему мужу) и даже о том, катаемся ли мы по-прежнему зимой на тройках с бубенцами.

Беседа стала общей. В ней не участвовали только внучата Билла. Уложенные друг возле друга на широком диване, они давно уже сладко спали.

На прощание гостеприимная семья преподнесла нам шкатулку, сделанную из кусочков древесины местных деревьев. На внутренней стороне крышки были перечислены их названия: тотара, рева-рева, тава, кахикатеа, риму, матаи.

— Это вам на память, — сказал Билл. — Не забывайте, что в Новой Зеландии у вас есть друзья и что их дружба так же прочна, как самые крепкие из этих деревьев.

* * *

Пребывание в стране, где вы раньше не были, — это не только знакомство с новыми местами. Это прежде всего, цепь встреч, встреч с десятками, а иногда и с сотнями людей. Некоторые встречи быстро забываются, другие же остаются в памяти надолго, порой навсегда.

С той минуты, как мы вышли из самолета на аэродроме Вэнуапаи и до того момента, когда на том же аэродроме мы поднимались в самолет, на котором улетали на родину, нас все время окружали друзья. Мы воочию убедились, насколько сильны среди новозеландцев чувства симпатии и дружбы к Советскому Союзу.

И если жюль-верновский герой Паганель вывез из Новой Зеландии татуированную на груди птицу киви, то мы увезли в своем сердце память о людях, о гостеприимных киви, рабочих, фермерах, стригалях, студентах, профессорах, общественных деятелях, школьниках пакеха и маори, далеких друзьях из далекой страны.

ПЕСНИ И ЛЕГЕНДЫ МАОРИ

УТРОМ РАНО У ВАЯПУ

Музыке и слова Хеми Пирипата[11]

Утром рано у Ваяпу

Море синее шумело,

Море грозное шумело,

И о камни бил прибой.

Припев:

Люблю, люблю

Я моря шум.

Несет забвенье он

От грустных дум.

Но, тебя завидев, волны

Вдруг, красавица, утихли.

Волны гордые утихли

И склонились пред тобой.

Припев:

Люблю, люблю

Я моря шум.

Несет забвенье он

От грустных дум.

Море синее тихонько

Песню нежную запело,

О любви оно запело,

Вторя сердцу моему.

Припев:

Люблю, люблю

Я моря шум.

Несет забвенье он

От грустных дум.

Ты послушай песню эту

И мою узнаешь тайну,

Ведь поведал сердца тайну

Я лишь морю одному.

Припев:

Люблю, люблю

Я моря шум.

Несет забвенье он

От грустных дум.

ПЛЫВИ, КАНОЭ!

Музыка и слова Хеми Пирипата

В путь, каноэ, по волнам,

Плыви веселей, каноэ!

Пора домой вернуться нам,

Стремимся мы к родным берегам,

Туда, где ждет Теароа.

Богат улов, есть с чем вернуться нам домой.

Ударь сильней веслом… На небе тучи…

Греби быстрей под ветра свист и вой…

Греби быстрей… Вот берег… Здравствуй, дом родной!

КАРО

Песня с пой

Музыка и слова Тамати-Хамапере

Быстро-быстро скачет пой

Моей Каро, моей Каро.

Он послушен ей одной,

Милой Каро, милой Каро.

Э-хи-не!

Даже звезды шлют привет

Моей Каро, моей Каро.

В нашем па прекрасней нет

Милой Каро, милой Каро.

Э-хи-не!

Э-хи-не!

Припев:

Сердце Каро счастья ждет,

О любви она поет.

Вьется шнур в ее руке,

Пой танцует на шнурке.

Пой кружится, Веселится.

Хи-не!

Как красивы и плавны

Все движенья милой Каро.

Не хочу другой жены,

Кроме Каро, кроме Каро.

Э-хи-не!

Я невестой назову

Скоро Каро, мою Каро.

С нею жизнь я проживу,

С милой Каро, с милой Каро.

Э-хи-не!

Э-хи-не!

Припев:

Сердце Каро счастья ждет,

О любви она поет.

Вьется шнур в ее руке,

Пой танцует на шнурке.

Пой кружится,

Веселится.

Хи-не!

Ко те тау о те ате,

Ко таку Каро,

Анана!

Капай![12]

ХАЭРЕ РА

Песня расставания

Музыка и слова Маэва Камхау

Час, грустный час

Прощанья настает.

Синее море

В даль тебя зовет.

Припев:

Нашу с тобой

Любовь я сберегу.

Помни о той,

Что ждет на берегу.

Я остаюсь

Совсем, совсем одна.

Лодку уносит

Быстрая волна.

Припев:

Нашу с тобой

Любовь я сберегу.

Помни о той,

Что ждет на берегу.

КАК МАУИ ПОЙМАЛ РЫБУ-ЗЕМЛЮ[13]

У Мауи было несколько имен. Таков был обычай. Называли его и Мауи потики, что значит Мауи-младший, и Мауи нукарау — Мауи-обманщик, и Мауи атаман — Мауи-хитрец, и Мауи тоа — Мауи-смельчак, и еще имел он много разных имен.

Мауи любил подшутить над своими четырьмя братьями и часто ссорился с ними. Братьев особенно раздражало то, что ему всегда удавалось поймать больше рыбы, чем им. Они не знали, что Мауи догадался сделать на своем рыболовном крючке острые зазубрины, чтобы рыба с него не срывалась.

Братья завидовали Мауи и, уходя на рыбную ловлю, под разными предлогами старались оставить его дома.

Однажды, когда установилась хорошая погода, братья Мауи с вечера подготовили свое каноэ к выходу в море. Мауи понял, что они опять не собираются брать его с собой. Ночью он прокрался к каноэ и спрятался под настилом на его дне.

С рассветом братья взялись за весла и пустились в путь. Они были уже далеко от берега, когда перед ними неожиданно предстал Мауи.

Увидев его, братья хотели повернуть назад, но Мауи не дал им этого сделать. Он взял и отодвинул берег подальше. Это не составило для него большого труда: ведь он с детства обладал волшебной силой.

— Вот увидите, я вам еще пригожусь, — сказал Мауи, обращаясь к братьям.

Он схватил резной деревянный ковш и стал вычерпывать им воду из каноэ.

Делать было нечего, и братья молча заработали веслами.

Они добрались до того места, где обычно ловили рыбу, и один из них поднял камень, служивший якорем, чтобы бросить его за борт.

— Постой! Не надо! — крикнул Мауи. — Здесь рыбы мало. Поплывем дальше.

Братья вновь взялись за весла. Они направили каноэ в открытый океан, туда, куда они заплывали в тех редких случаях, когда ближе к берегу им ничего не удавалось поймать. Через некоторое время они достигли нужного места, но Мауи вновь помешал им бросить якорь.

— Послушайте меня, братья! — воскликнул он. — Я покажу вам место, где вы наловите полное каноэ рыбы.

И снова братья послушались Мауи. Они все гребли и гребли, пока земля не скрылась из виду.

— Ну, а теперь бросайте якорь и насаживайте наживку на крючки! — скомандовал Мауи.

Только братья закинули крючки, как рыба сразу начала клевать. Скоро каноэ стало оседать под тяжестью улова.

— Пора возвращаться. Каноэ полно рыбы, — сказали братья.

— Э, нет! — возразил Мауи. — Ведь я еще своего крючка не закинул.

По тону Мауи братья поняли, чт® он опять что-то затеял.

— Ну ладно, попытай свое счастье, — проворчали они, — хоть рыбы у нас и без того довольно. Того и гляди пойдем ко дну.

И они принялись вычерпывать воду из каноэ.

Не ответив ни слова, Мауи достал спрятанный под набедренной повязкой крючок. Это был особенный крючок. Он был сделан из кости и украшен раковиной пауа и пучком волос из собачьего хвоста. Мауи привязал крючок к льняной бечеве, лежавшей на дне каноэ.

— Дайте мне наживки, — попросил он у братьев.

Но братья, которым Мауи порядочно надоел, молча отвернулись от него. Тогда Мауи ударил себя кулаком по носу и вымазал крючок брызнувшей из ноздрей кровью. Потом он небрежно закинул свою снасть в воду. При этом он произнес каракиа — заклинание:

Дуй, вакаруа, ветер с северо-востока,

дуй, мауаке, ветер с юго-востока;

пусть крючок мой будет верен,

пусть крючок не оборвется,

пусть зацепит то, что нужно,

пусть зацепит рыбу-землю,

землю, скрытую в глубинах,

пусть зацепит рыбу-землю,

за которой я приплыл.

Братья в изумлении смотрели на Мауи.

Но вот бечева натянулась, и Мауи весь напрягся, почувствовав, что на крючке большая рыба. Каноэ накренилось и зачерпнуло бортом воду.

— Что ты делаешь, Мауи? Ты нас потопишь! — крикнули братья в ужасе.

Но Мауи ответил им словами, которым суждено было стать пословицей: «То, что попало Мауи в руки, из них не уйдет!»

И несмотря на то, что волны захлестывали каноэ и что братья едва успевали вычерпывать из него воду, Мауи не выпускал бечевы из рук.

Он знал, что рыба, которая схватила его крючок, была не просто рыба, а рыба-земля, земля, принадлежащая Тонпануи, внуку Тангароа, Повелителя Океана. Вот почему он изо всех сил тянул бечеву, помогая себе еще одним заклинанием:

О Тонгануи,

что ты упорствуешь там, внизу?

Мой крючок — волшебный крючок,

твоя рыба поймана,

она ослабевает,

я тяну ее вверх…

Пусть она всплывет,

пусть волна схлынем с ее спины.

Сделай это, внук Тангароа!

Но рыба-земля не хотела сдаваться. На мгновение она поднялась на поверхность, но потом снова нырнула до самого дна.

Казалось, океан обезумел. Волны вздымались и пенились. Фонтаны брызг взлетали до самого неба.

Братья Мауи сгрудились на дне каноэ и дрожали от страха. Но Мауи не выпускал бечевы.

Громко, стараясь перекричать рев океана, он произносил слова каракиа, которое придает силы и делает тяжелое легким.

Рыба-земля уступила Мауи. Она всплыла на поверхность, и братья Мауи увидели, что на ее спине растут деревья, стоят дома, горят костры, живут люди. Они едва могли прийти в себя от удивления. Так вот какую рыбу выудил Мауи — рыбу-землю!

Мауи хотел отблагодарить богов за удачу, которую они ему послали. Он покинул братьев, предупредив их, чтобы они в его отсутствии не трогали рыбу.

— Я вернусь, и тогда мы разделим ее, — сказал он. — Лучшие куски нужно отдать Тангароа и другим богам.

Но как только Мауи оставил их одних, братья вынули ножи и принялись чистить и разделывать рыбу. Боги разгневались на них, и рыба-земля стала прыгать и биться в их руках, как самая обычная рыба. На ее до этого гладкой спине возникли горы и холмы, а, когда солнце поднялось высоко над горизонтом, рыба Мауи затвердела, и уже ничто потом не могло сделать ее вновь гладкой и ровной.

Маори помнят о том, как Мауи выудил рыбу-землю. Вот почему они называют Северный остров, который и впрямь похож на рыбу, Те-Ика-а-Мауи (Рыбой Мауи). Южный же остров некоторые из них считают каноэ, с которого Мауи поймал чудесную рыбу, и потому называют его Те-Вака-а-Мауи (Каноэ Мауи).

ХАТУПАТУ, ЕГО БРАТЬЯ

И ЖЕНЩИНА-ПТИЦА

Хатупату, его мать, отец и три его старших брата жили на острове Мокоиа, что лежит посредине озера Роторуа.

Однажды летом, в то время, когда созревают ягоды пурири и лесные голуби кереру так наедаются ими, что едва могут летать, братья Хатупату отправились на ловлю этих птиц и взяли его с собой.

В густом лесу между озерами Роторуа и Таупо они соорудили шалаш и каждый день, захватив силки и копья, отправлялись в глубь леса. Хатупату они всегда оставляли на стоянке; он должен был ходить за водой и следить за тем, чтобы не потух костер, а вечером, когда они возвращались, нагруженные добычей, ощипывать принесенных ими птиц.

Птиц братья коптили и укладывали в сосуды из высушенной тыквы и в корзины, сплетенные из коры тотары. После этого они готовили вкусный ужин и, наевшись доотвала, ложились спать. Хатупату же братья ничего не давали, и ему приходилось довольствоваться жалкими остатками их ужина.

Хатупату долго терпел и наконец не выдержал. Как-то раз, когда братья ушли в лес, он забрался в построенную ими вата (кладовую) и набросился на еду. Он был так голоден, что съел почти все запасы. Зная, что ему не поздоровится, Хатупату решил устроить так, чтобы братья подумали, будто на их стоянку напали воины враждебного племени.

Он сломал шалаш, затоптал костер, разбросал в беспорядке пустые корзины и сосуды из тыкв и даже расцарапал себе лицо копьем* Перед приходом братьев он улегся на землю, притворившись, что ему очень плохо.

Увидев разоренную стоянку и лежавшего с окровавленным лицом Хатупату, братья и впрямь поверили, что стоянка разграблена врагами. Но Хатупату они не пожалели и продолжали обращаться с ним так же, как и раньше.

Хатупату было очень горько и обидно, и он решил снова обмануть братьев.

Через несколько дней, вернувшись из леса, они опять застали ту же картину — разоренную стоянку и «израненного» Хатупату. Но на этот раз братья только сделали вид, что поверили ему.

На следующий день, вместо того чтобы пойти в лес, они спрятались за кустами неподалеку от стоянки.

Хатупату не стал долго ждать и сразу же полез в кладовую. Тогда братья выскочили из-за кустов и набросились на него, а один из них в ярости нанес ему смертельный удар копьем. Опомнившись, они страшно испугались и поспешили закопать тело Хатупату под кучей перьев, ощипанных им птиц.

Чтобы скрыть то, что они сделали, братья продолжали охотиться, и только тогда, когда их корзины и сосуды наполнились копченой дичью, они вернулись домой на остров Мокоиа.

— А где же Хатупату? — спросила мать, выйдя им навстречу и не увидев младшего сына.

— Разве его нет здесь?! — воскликнули братья. — Он от нас убежал. Мы думали, что он уже дома.

Мать пристально посмотрела на них.

— Что вы сделали с Хатупату? — спросила она вновь. — Я чувствую, что с ним что-то неладно.

Но братья не признавались и продолжали настаивать, что ничего о нем не знают.

Тогда мать и отец решили послать на поиски Хатупату маленького лесного духа в образе простой мухи по имени Тамуму-ки-те-ранги, или Тот-кто-жужжит-в-небесах.

Тамуму-ки-те-ранги замахал крыльями и быстро-быстро полетел в лес, туда, где стоял построенный братьями шалаш. Влетев внутрь, он стал кружиться над кучей перьев и вскоре нашел тело Хатупату.

С громким жужжанием Тамуму-ки-те-ранги уселся над головой Хатупату и произнес заклинание, которое должно было оживить юношу.

Через несколько мгновений Хатупату тяжело вздохнул, приподнялся, стряхнул с себя перья, отогнал Та-муму-Ии-те-ранги, которого принял за обыкновенную муху, и, выйдя из шалаша, направился домой.

Но путь через лес был долгим, Хатупату проголодался и, увидев сидящего на дереве кереру, занес копье, чтобы сбить им птицу.

Ему не повезло. Этого же кереру выследил другой охотник — женщина-птица Куру нгаитуку. Говорят, что, когда маори впервые высадились на Аотеароа, они нашли там много людей-птиц, подобных Куру нгаитуку. Эти люди-птицы жили в горах и, несмотря на свой огромный рост и крылья, боялись людей и прятались от них.

Убив кереру ударом длинных и острых когтей, Куру нгаитуку наклонилась, чтобы поднять птицу, и увидела Хатупату. Он показался ей очень смешным и маленьким. По сравнению с ней он и в самом деле был страшно мал. Ведь Куру нгаитуку была ростом с дерево пурири.

Забыв об убитом кереру, женщина-птица схватила Хатупату.

— Я возьму тебя к себе домой, ты останешься у меня навсегда, — сказала она.

И она отнесла Хату пату в свою пещеру. Там на жердочках сидело множество прирученных ею птиц, а по углам прятались ящерицы, тоже ручные.

Хатупату пришлось остаться у Куру нгаитуку. Женщина-птица обращалась с ним хорошо и кормила его гораздо лучше, чем его собственные братья. Она давала ему мясо кереру, попугая кака, туи и других птиц, а иногда приносила ему убитых ею крыс и пекапека — маленьких летучих мышей. Но увы, все это было сырым! Куру нгаитуку не варила и не жарила своей пищи. Бедный Хатупату давился и ничего не мог есть. Только тогда, когда Куру нгаитуку уходила на охоту в лес, ему удавалось сварить кое-что из того, что она ему давала, и утолить мучивший его голод.

Шел день за днем, и Хатупату все чаще стал подумывать о том, как бы сбежать от Куру нгаитуку и вернуться домой к отцу и матери.

Однажды утром, отправляясь на охоту, Куру нгаитуку спросила Хатупату, чем бы он хотел полакомиться.

— Принеси мне птиц, что живут вон за тем хребтом, они очень вкусные, — попросил Хатупату и указал на самый дальний из горных хребтов, маячивший далеко на горизонте.

Не подозревая, что Хатупату хитрит и что он задумал сбежать от нее, Куру нгаитуку согласилась сделать так, как он попросил.

Как только она скрылась из виду, Хатупату достал висевшие в пещере плащи Куру нгаитуку — ярко-красный парадный плащ из перьев кака, плащ из собачьей шкуры и льняной плащ с черными кисточками — и скатал их все вместе. Затем, разорвав льняную циновку, он заделал в пещере все щели, чтобы ни одна из птиц и ящериц не смогла выбраться оттуда и предупредить Куру нгаитуку о его побеге, взял под мышку сверток с плащами и, захватив таиаху — боевую палицу Куру нгаитуку, покинул пещеру и быстро зашагал в сторону озера Роторуа.

Однако второпях он проглядел одну-единственную щелочку в стене, и рирориро, маленькая серая певунья, самая маленькая из всех птиц, живших в пещере, выбралась через эту щель на волю и полетела туда, где охотилась Куру нгаитуку.

— Куру нгаитуку! Куру нгаитуку! — закричала она. — Иди скорей! Хатупату сбежал!

Услышав рирориро, Куру нгаитуку побежала к пещере.

— Ноги мои, станьте длинней! — приказала она.

Ее и без того длинные ноги вытянулись, и, сделав всего несколько шагов, она очутилась у входа в пещеру.

В пещере поднялся ужасный шум.

— Хатупату убежал! Он унес твои плащи и твою таиаху! — кричали птицы на все голоса.

Вне себя от гнева Куру нгаитуку бросилась вдогонку за Хатупату.

— Ноги мои, станьте длинней! — вновь повторила она.

Ноги послушались и понесли ее так быстро, что уже через несколько минут в скалистом ущелье между горами она увидела впереди себя его маленькую фигурку со свертком под мышкой.

Оглянувшись, Хатупату заметил женщину-птицу. Но он не растерялся. Он знал волшебные слова, которые могли его спасти.

— Те коуату ней, э, матити, матата! — воскликнул он, что означало — «Раздвиньтесь, скалы! Прими меня, гора!»

Скалы раздвинулись, и Хатупату юркнул в отверстие, которое тут же закрылось за ним перед самым носом Куру нгаитуку.

Сначала женщина-птица оторопела, а потом в ярости стала царапать скалы своими огромными острыми когтями. Следы от ее когтей на склоне хоры и сейчас может видеть каждый, кто проводит по дороге, ведущей от Таупо к Роторуа.

Через некоторое время, решив, что Куру нгаитуку потеряла его след, Хатупату вышел из горы.

Но от взгляда Куру нгаитуку никто не мог укрыться. Она сразу же заметила Хатупату и бросилась к нему.

— Раздвиньтесь, скалы! Прими меня, гора! — воскликнул Хатупату и снова исчез в глубине горы.

И так повторялось много раз, пока наконец Хатупату и преследовавшая его женщина-птица не оказались среди кипящих грязевых озер на берегу Роторуа.

Хатупату хорошо знал это место и, спасаясь от Куру нгаитуку, скачками понесся вдоль одного из кипящих озер.

Женщина-птица, забыв, что она намного тяжелей Хатупату, кинулась за ним. Тонкий слой затвердевшей грязи на берегу не выдержал, и Куру нгаитуку провалилась в кипящее озеро. С тех пор ее никто больше не видел.

Избавившись от погони, Хатупату передохнул на берегу озера Роторуа, а затем пустился вплавь к острову Мокоиа.

Дома он застал только мать и отца. Они страшно ему обрадовались, но, когда он рассказал, как с ним поступили братья, они стали громко плакать и сетовать.

Узнав, что братья скоро вернутся, Хатупату спрятался в яме, где хранилась кумара. К приходу братьев он успел облачиться в самый богатый из плащей Куру нгаитуку — в плащ из ярко-красных перьев кака, воткнуть в затянутые в пучок волосы черно-белое перо из хвоста птицы уиа и вдеть в мочки ушей белые шарики из пуха альбатросов.

Сжимая в руке таиаху, острие которой в виде высунутого языка также было украшено красными перьями кака, он вышел навстречу братьям.

Братья едва узнали Хатупату. Перед ними стоял гордый и сильный воин, а по его одежде они поняли, что это вождь. Его глаза метали молнии, он не боялся их больше, он глядел на них гневно и смело.

Все, кто был в па, сбежались, чтобы посмотреть на Хатупату. Они не меньше, чем братья, были поражены его видом.

Братья топнули ногами. Хатупату принял их вызов. Все четверо подняли свои таиахи высоко над головой. Они высунули языки, их лица исказились гримасой ярости. Короткими быстрыми прыжками они устремились друг к другу.

Потом они замерли, держа таиахи острием вниз на расстоянии вытянутой руки от груди.

Отец, мать и все жители па молча наблюдали за началом поединка.

Хатупату, продолжая таращить глаза, быстрым движением прижал таиаху к уху, как бы прислушиваясь к тому, что нашептывали ему вырезанные на конце палицы четыре человеческих лица.

Братья повторили его движение, но все увидели, что; Хатупату более ловок и владеет оружием гораздо лучше. Продолжая бить о землю ногами, братья настороженно следили за ним.

Хатупату перешел в наступление. Большим прыжком он преодолел расстояние, еще отделявшее его от братьев. При этом он с такой легкостью орудовал таиахой, что палица казалась перышком в его руках.

Старший брат подскочил к Хатупату, собираясь нанести ему удар в живот. Но Хатупату с легкостью отбил этот удар и, повернув таиаху острием к брату, ранил его в плечо.

Старший брат упал, но сейчас же второй брат бросился на Хатупату. Через мгновение он тоже лежал на земле, сраженный его таиахой.

Теперь перед Хатупату оставался один противник. С ним он расправился так же быстро и ловко.

Хотя братья Хатупату были смелыми воинами, они поняли, что не в силах справиться с Хатупату, и признали себя побежденными.

— Послушайте меня, воины, — сказал отец, обращаясь к своим четырем сыновьям, — вы умеете сражаться, но я хочу, чтобы вы умели и жить в мире между собой. А если вам доведется воевать, то не воюйте друг с другом и с другими мужчинами вашего племени, обратите ваши таиахи против врага.

Хатупату и его братья молча выслушали эти слова. С тех пор они никогда больше не поднимали таиахи друг на друга.

КАУРИ И КИТ

Самый большой житель океана — Кит. Самый большой житель земли — Каури. Кит плавает по волнам, а Каури стоит неподвижно, и только, когда дует ветер, он машет своими огромными ветвями.

Нет ничего удивительного, что гигант океана и гигант суши подружились. Кит часто навещал своего друга, заплывая в залив, вдававшийся глубоко в сушу.

— Плывем со мной! — сказал он однажды, обращаясь к Каури, который гордо возвышался на крутом берегу залива. — Если ты останешься здесь, придут люди и срубят тебя, чтобы выдолбить из твоего ствола каноэ.

Каури покачал большой зеленой головой.

— Мне ли бояться этих ничтожных людишек, — усмехнулся он. — Что они мне могут сделать!

— Ты их не знаешь, — сказал Кит. — Хотя они малы, едва заметны, но их надо остерегаться. Они вонзят свои острые каменные топоры в твое тело, а твои внутренности выжгут огнем. Плывем со мной пока не поздно.

— Нет, друг, спасибо, — ответил Каури. — Представь себе, если бы я предложил тебе жить на суше. Ты бы беспомощно распластался на земле, придавленный собственной тяжестью, и был бы не в силах пошевельнуться. А если я последую за тобой, то волны завладеют мной и будут кидать меня из стороны в сторону. Они сорвут мои листья, обломают ветви, и в конце концов океан поглотит меня, и я окажусь на дне, в мире безмолвия, где царствует Тангароа. Я никогда не увижу больше солнца, не почувствую нежного прикосновения дождя, не буду сражаться с ветром, крепко держась корнями за родную землю.

Кит задумался.

— Ты прав, — согласился он. — Но ты мне друг, и я хочу что-то сделать для тебя, хочу, чтобы ты не забывал меня. Я отдам тебе свою кожу, а ты отдай мне свою, и тогда мы всегда будем помнить друг о друге.

— Хорошо, — ответил Каури. — Будь по-твоему.

И он отдал свою шершавую кору Киту, а сам оделся в его гладкую серую кожу.

После этого они расстались и встречаются редко. Но люди говорят, что они не забывают друг друга.

ПОНГА И ПУХИОЯ

Племя Таинуи с горы Маунгауау и племя Ауиту с побережья залива Манукау долго воевали друг с другом, но потом наступил долгожданный мир, и люди племени Таинуи пришли с дарами к людям племени Ауиту.

Много красивых девушек было и в том и в другом племени, но ни одна из них не могла сравниться с Пухиоей, дочерью вождя племени Таинуи. Все юноши Ауиту обратили на нее внимание, а Понга, самый ловкий и смелый среди них, влюбился в нее.

Через некоторое время люди Ауиту пришли к людям Таинуи с ответными дарами. Юноши принесли девушкам подарки. Они собрали душистые травы и спелые плоды миро и приготовили из них ароматные масла.

Все собрались на марае па Таинуи, на склоне горы Маунгауау. Юноши Таинуи приветствовали гостей какой дружбы. Затем к ним присоединились девушки их племени.

Пухиоя выбежала вперед. Она таращила глаза и строила страшные гримасы. Ее сильное тело извивалось в танце. Никто не танцевал так хорошо, как она. Понга не отрывал от нее взгляда.

А когда в ответной хаке поднялись юноши Ауиту, их вел Понга, он был главным, и теперь уже Пухиоя не могла отвести от него глаз.

Празднество длилось целый день до поздней ночи.

Когда закончились танцы и игры, Понга с друзьями отправился ночевать в дом, отведенный для гостей. Но уснуть он не мог. Он думал о Пухиое, он мечтал о ней, он видел ее перед собой.

— Если только ты согласна, Пухиоя, я увезу тебя с собой, — повторял он про себя.

Посреди ночи он встал, вышел на марае и, подойдя к дому, где жила Пухиоя, громко произнес:

— Понга хочет пить. Он умирает от жажды. Где ему взять воды?

Пухиоя, которой тоже не спалось, сразу же узнала его голос.

Захватив длинный сосуд из тыквы, она выбежала из дома, не побоявшись даже злых духов, которых, как известно, ночью в па так же много, как травы в лесу.

Пухиоя пошла к ручью, и Понга пошел за ней. Гам, у ручья, когда она набирала воду в сосуд, он сказал:

— Не жажда томит меня, Пухиоя, а любовь к тебе.

— Я тоже люблю тебя, Понга, — ответила девушка. — Я уеду с тобой. Сломай весла наших гребцов. Тогда они не смогут нагнать твое каноэ.

Наутро люди племени Ауиту собрались в обратный путь и, обменявшись с людьми племени Таинуи подарками в знак мира и дружбы, направились к своим каноэ. Девушки и юноши Таинуи пошли проводить их. Пухиоя шла рядом с Понгой и улыбалась ему. А когда они подошли к самому берегу, она легко прыгнула вслед за Понгой в его каноэ.

Люди племени Таинуи ахнули от изумления.

_ Что ты делаешь, Пухиоя? Куда ты? Вернись! — закричали они.

И они бросились к своим каноэ, чтобы нагнать Понгу и Пухиою. Но их весла оказались сломанными, и они ничего не могли поделать.

Соплеменники Понги были недовольны его поступком.

— Зачем ты увез прекраснейшую из девушек Таинуи, Понга? — говорили они. — Поступив так, ты нарушил мир. Таинуи будут мстить, они поднимут против нас оружие. И нам придется воевать, не то они истребят нас, как некогда были истреблены моа.

Понга молчал.

Но когда они прибыли домой в Ауиту и вождь племени потребовал, чтобы Понга вернул Пухиою отцу, заговорила Пухиоя.

— Послушайте Пухиою, о люди Ауиту! — воскликнула она. — Послушайте Пухиою и не вините Понгу. Не силой увез он ее. Она сама бежала с ним, потому что хотела этого. Он строен и красив, он смел и ловок, и она любит его!

Эти слова тронули сердце старого вождя.

— Я верю тебе, Пухиоя, — ответил он. — Но не все в моем па верят тебе. Расскажи им, как все это было, убеди их в том, что Понга не виновен, и ты останешься у нас.

Пухиоя, все еще сидевшая рядом с Понгой в каноэ, вышла на берег и, протянув руки навстречу собравшимся там людям, сказала:

— Люди Ауиту, в том, что я здесь, виноват не Понга, о нет, виноваты вы. Ведь это вы позволили ему приехать в па моего отца. Благодаря вам я увидела его и полюбила. Так позвольте же мне остаться с ним. Разве я первая женщина, последовавшая за тем, кого она любит? Лучше смерть, чем разлука с любимым.

В ответ послышались голоса:

— Пусть Пухиоя остается. Она прекрасна, как самая яркая из птиц Тане, она будет украшением нашего па. Мы защитим Пухиою, если люди племени Таинуи захотят отнять ее у нас!

Прошла ночь. Утром часовой, стоявший на одной из вышек па, крикнул:

— Я вижу каноэ!

Все высыпали на марае. Боевое каноэ Таинуи причалило к берегу, один из сидевших в нем вождей встал и громким голосом потребовал, чтобы Пухиоя немедленно вернулась к своему, племени.

Молчание было ему ответом. Но потом толпа расступилась, и Пухиоя шагнула вперед.

— Я остаюсь с тем, кого люблю, — сказала она твердо. — Передайте всем: пусть приезжают на свадебный пир Понги и Пухиои!

Посланцы вернулись ни с чем. Весь день до самой ночи люди Таинуи спорили о том, как им следует поступить. Были среди них такие, которые считали, что против Ауиту нужно идти войной, а Понгу и Пухиою предать смерти. Были и другие, высказывавшиеся за то, чтобы принять приглашение Пухиои и прибыть с миром на свадебный пир.

Последней попросила слова мать Пухиои. Она обратилась с призывом к женщинам племени снарядить боевое каноэ, отправиться самим, без мужчин, к Ауиту и силой вернуть Пухиою.

На ее призыв откликнулось шестьдесят женщин. Одевшись так, как одеваются воины, украсив волосы перьями, они снарядили каноэ и поплыли в залив Манукау.

Скоро они пристали к берегу у па Ауиту, и мать Пухиои крикнула:

— Люди Ауиту, беритесь за оружие! Мы пришли к вам с войной!

Пухиоя узнала голос матери. Стоя рядом с Понгой на вершине нависшей над берегом горы, она сказала ему:

— Все гребцы — женщины. Но может быть, мужчины прячутся на дне каноэ. Я не позволю им взять меня живой. Уж лучше броситься вниз с этого обрыва и разбиться о камни.

— Эй, люди Ауиту! — вновь крикнула мать Пухиои. — Зачем вы украли мою дочь, мое сокровище? Выходите! Мы померяемся с вами силой.

Пухиоя сбежала вниз по пологому склону горы и, став у ев подножия так, что мать могла ее хорошо видеть, отвечала:

— Пухиоя принимает твой вызов! Если я погибну, можешь забирать мое тело. Живой я отсюда не уйду.

Несколько женщин из тех, что сидели в каноэ, прыгнули в воду и поплыли к берегу. Пухиоя, крепко держа в руке таиаху, спокойно ждала их.

Женщины вышли на берег и бегом направились к Пухиое. Одна из них занесла над ее головой палицу из китовой кости. Но, прежде чем она успела нанести удар, Пухиоя выбила оружие из ее рук.

В это время подоспела вторая женщина. Размахивая коротким копьем, она бросилась на Пухиою. Пухиоя ловко увернулась и, ударив противницу таиахой по плечу, повергла ее на землю.

Третья женщина встретилась с Пухиоей лицом к лицу. Их таиахи скрестились. Но Пухиоя оказалась сильней. Ударом в живот она сбила противницу с ног.

Одна за другой женщины устремлялись к Пухиое, и одну за другой она их побеждала.

Наконец, мать Пухиои поднялась со своего места в каноэ и крикнула:

— Хватит! Ты победила моих воинов, Пухиоя. А теперь вернемся со мной к отцу!

— Вернется ли Пухиоя? — презрительно ответила девушка. Ее ответ означал, что она ни за что этого не сделает.

Матери пришлось покориться.

— Хорошо, — сказала она. — Оставайся. Я приеду на свадебный пир.

Пир состоялся через три дня, когда на небо взошла полная луна.

Готовилось к нему все племя Ауиту. Мужчины ловили акул и охотились на лесных голубей кереру. Женщины выкапывали из земли корни папоротников и грудами раскладывали их возле домов. Они же собирали пауа и других моллюсков, варили их на пару и вялили на солнце.

На пир прибыло все племя Таинуи. Их встретили танцами и приветственными речами. Старый вождь Ауиту подвел отца и мать Пухиои к сложенным на марае подаркам. Здесь были перья альбатросов и птицы уиа, одежда из крашеного льна, куски нефрита.

— Все это мы дарим вам, — торжественно заявил он.

Но и гости не остались в долгу. Из каноэ на берег они вынесли боевые таиахи и копья, юбки из стеблей льна, угрей, макрель, собак, копченых крыс и попугаев кака, сушеных моллюсков, лепешки из ягод хинау и пыльцы камыша.

Отец Пухиои обратился с речью к ней и ко всем жителям па Ауиту.

— О дочь моя! О люди Ауиту! — сказал он. — Эти дары мы привезли для вас. Ты оставляешь меня, Пухиоя, и я скорблю о тебе. Но ты не мертва, ты жива и следуешь велению сердца. Да будет так! Помните все, как помню я, что мы ведем начало от одного каноэ.

Решительность и бесстрашие прекрасной Пухиои были вознаграждены. Она стала женой Понги, и они прожили счастливо многие, многие годы.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

В библиотеке Оклендского университета многое напоминает Оксфорд или Кембридж.

«Держись левой стороны!» В Гамильтоне, как и повсюду в Новой Зеландии, левостороннее движение.

Мост через залив Ваитемата. Он связывает деловую часть Окленда с жилыми районами.

Улица в маленьком новозеландском городке

Одна из улиц Окленда.

(Фото К. И. Иванова).

Веллингтон. Горы с трех сторон обступили расположившуюся на берегу залива столицу.

Корабли у причалов. Отсюда до центральных улиц столицы две-три минуты ходьбы.

Здание парламента в Веллингтоне.

(Фото Ю. Н. Листвинова)

Университет Отаго в Данидине — старейший в стране.

(Фото К. И. Иванова)

Крайстчерч — «самый английский город вне Англии».

На берегу Эйвона в Крайстчерче. Трудно поверить, что ото самый центр большого города.

Плащи из новозеландского льна и шкурок киви своеобразны и красивы.

Хинемоа и Тутанекаи. Фигуры двух влюбленных — любимая тема маорийских резчиков по дереву.

Ворота па Вакареварева. В деревнях за такими оградами некогда жили маори.

Ранги.

Один на многих маорийских божков

Достаточно опустить кошелку с кумарой в кипящий источник, и через полчаса обед готов.

Хака на футбольном поле.

Маорийские дети окружили машину, в которой приехали русские.

(Фото Ю. Н. Листвинова)

Маленькие вулканчики, то и дело появляющиеся на поверхности кипящих грязевых озер.

Грязь кипит как каша в большом котле.

Нгаурухоа не дремлет.

Ваиракеи. По этим трубам подземный пар идет к турбинам.

Современный домик на фоне «доисторического» леса.

Капустные деревья не боятся одиночества

Северный остров. Побережье Тасманова моря.

Кентерберийская равнина. И в Новой Зеландии земля бывает плоской… Но горы недалеко.

Озеро в «Высокой стране».

Аоранги (Пронзающая облака) называют гору Кука маори

Моа теперь можно встретить только в музее.

Киви

Старейшая жительница Новозеландских островов туатара

Туи. О ее странных повадках рассказывал Паганель.

Еще две-три минуты — и овца лишится своей шубы.

Рэгби здесь увлекаются с юных лет.

Девочка с пауа. Этот моллюск встречается только в новозеландских водах.

Какой киви не любит пива!

Собаку-пастуха нужно долго тренировать.

От мала до велика все охотятся за тоэроа.

INFO

Железнова, Ирина Львовна и

Лебедев, Игорь Алексеевич

КИВИ. М., «Мысль», 1966.

182 с. с илл.; 12 л. илл. (Путешествия. Приключения. Фантастика).

91(И)9

Редактор В. Д. Ромашова

Младший редактор В. А. Мартынова

Художественный редактор В. А. Лягачев

Технический редактор В. Н. Корнилова

Корректор В. М. Кузнецова

Сдано в набор 18 декабря 1965 г. Подписано в печать 11 мая 1966 г. Формат бумаги 84×108 1/32. № 2. Бумажных листов 3,24 с вкл. Печатных листов 10,92 с вкл. Учетно-издательских листов 10,23 с вкл. Тираж 65 000 экз. А11649. Цена 46 коп. Заказ № 128

Темплан 1966 г. — № 241.

Издательство «Мысль». Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Ленинградская типография «Печатный Двор» имени А. М. Горького Главполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров СССР. Гатчинская, 26.

В 1966 г. ВЫЙДЕТ В СВЕТ

ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ КАЛЕНДАРЬ-ЕЖЕГОДНИК

«ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ. 1967 г.»

Этот десятый выпуск календаря посвящен 50-летию Советской власти.

В юбилейном выпуске будет ярко показано развитие экономики СССР за годы Советской власти, рассказано о различных отраслях народного хозяйства.

В историческом разделе календаря читатель найдет увлекательные материалы о советских ученых и экспедициях. Особенно насыщенной в этом плане будет географическая летопись.

Ученые и журналисты познакомят читателей с социалистическими странами, с государствами Азии, Африки и Латинской Америки, завоевавшими независимость, со странами капитализма и их колониями. Много интересного можно будет узнать о населении, городах, обычаях и нравах различных народов.

В связи с 10-летием начала освоения космоса, в «Земля и люди. 1967 г.» публикуется несколько статей и очерков.

Юбилейные оригинальные цветные карты-приложения «Промышленность СССР за 50 лет», «Мир в 1914 г.» и «Мир в 1966 г.», «Советские экспедиции за 50 лет» украсят и обогатят издание.

В календаре, как всегда, будут помещены занимательные кроссворды и задачи.

Уважаемые читатели!

На эту книгу оставляйте в ближайших книжных магазинах предварительные заказы.

Предварительный заказ можно направлять и в отделы «Книга — почтой» республиканских областных (краевых) книготоргов.

Примечания

1

В нашей литературе эту птицу иногда ошибочно называют «киви-киви» (прим. авт.).

2

Так назвали маори первых европейцев, появившихся в Новой Зеландии. В настоящее время пакеха называют всех новозеландцев европейского происхождения (прим. авт.).

3

Существуют еще два маорийских названия Южного острова — «Кит, извергающий зеленый нефрит» и «Страна зеленого камня». Происхождение их связано с тем, что на Южном острове есть месторождения нефрита — камня, который широко использовался маори для изготовления орудий труда, украшений и других изделий (прим. авт.).

4

Так называли в то время Австралию, лишь северо-западные пустынные берега которой были известны голландцам (прим. авт.).

5

Язык маори — один из диалектов полинезийского языка (прим. авт.).

6

«Первое кругосветное плавание капитана Джемса Кука. Плавание на Индевре». М., Географгиз, 1964.

7

«Там, внизу» — так зачастую говорится о Новой Зеландии в английской и новозеландской литературе. Это вызвано тем, что она расположена в «нижней» (по отношению к Англии), южной части земного шара (прим. авт.).

8

Этот и все последующие стихотворные отрывки даются в переводе авторов книги.

9

Манапаури — одно из самых больших и красивейших озер в стране фьордов (прим. авт.).

10

Самая известная в Англии закрытая привилегированная школа (прим. авт.).

11

Все песни даны в переводе и обработке И. Железновой.

12

Каро живет в душе моей

Я счастлив,

Мне хорошо!

13

Легенды переведены и обработаны авторами книги.

Content

И. Л. ЖЕЛЕЗНОВА
И. А. ЛЕБЕДЕВ
КИВИ

От авторов

«ДЛИННОЕ БЕЛОЕ ОБЛАКО»

ТРИДЦАТЬ ТРИ ЧАСА В ВОЗДУХЕ

МИР В МИНИАТЮРЕ

ПАКЕХА И МАОРИ

ПО СЛЕДАМ ДЕТЕЙ КАПИТАНА ГРАНТА

ОКЛЕНДСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

ПО БЕРЕГУ ВАИКАТО

«ЗВЕЗДНОЕ НЕБО» В ПЕЩЕРЕ

«ПУЗЫРИ ЗЕМЛИ»

ХАЭРЕ МАИ, МАОРИ!

ГРОЗНЫЕ СИЛЫ

«ПОДЗЕМНЫЙ КОТЕЛ»

ТАУПО

ОТ ТАУПО ДО ВЕЛЛИНГТОНА

ВУЛКАНЫ

В ПАЛМЕРСТОН-НОРТЕ

СТОЛИЦА НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ

«КАНОЭ МАУИ»

ГОРОД НА СЕМИ ХОЛМАХ

СТРАНА ФЬОРДОВ

ОВЦЫ, ОВЦЫ…

ОМАРУ И ТИМАРУ

В ЮЖНЫХ АЛЬПАХ

ТАМ, ГДЕ ТЕЧЕТ ЭЙВОН

ОПЯТЬ ОБ ОВЦАХ

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ НА ЮЖНОМ ОСТРОВЕ

СНОВА В ОКЛЕНДЕ

ПЕСНИ И ЛЕГЕНДЫ МАОРИ

УТРОМ РАНО У ВАЯПУ

ПЛЫВИ, КАНОЭ!

КАРО Песня с пой

ХАЭРЕ РА Песня расставания

КАК МАУИ ПОЙМАЛ РЫБУ-ЗЕМЛЮ

ХАТУПАТУ, ЕГО БРАТЬЯ И ЖЕНЩИНА-ПТИЦА

КАУРИ И КИТ

ПОНГА И ПУХИОЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания