Л. Е. Родин

ПО ЮЖНЫМ СТРАНАМ

*

Главная редакция

географической литературы

М., Издательство «Мысль», 1968

Первые шаги в мире растений

Неширокая река в зеленых берегах. На передней палубе пассажирского парохода сидит юноша в кожаной тужурке, высоких сапогах (надетых, чтоб разносить обновку) и ковбойке. Он неотрывно смотрит вперед, когда река проходит прямой дорогой среди обрывистых берегов, на пестроцветные, красные — зеленые — розовые — белые, породы или на бескрайние леса, когда отлогим становится берег и открывается неведомая даль.

Этот юноша — я, студент третьего курса Ленинградского университета. Первый раз на таком большом пароходе, первый раз в экспедиции, первый раз на русском Севере. А самое главное — первый раз буду работать по специальности, о которой давно мечтал. Все в первый раз!..

Сухона полноводная, но узкая река, и на крутых поворотах пароход замедляет ход. А поворотов много. Сухона пробила себе путь среди крепких пермских отложений, и они то и дело мешают ей пройти напрямик. Миновали город Тотьму с ее знаменитой корабельной сосновой рощей, о которой знал еще Петр Великий. Здесь рубили мачтовый лес для первых русских кораблей.

Мой начальник Александр Александрович Корчагин, ассистент профессора А. П. Шенникова и глава нашей Северо-Двинской геоботанической экспедиции, всего на шесть лет старше меня, но так как мне лишь двадцать один, то разница между нами огромная. Мне еще вон сколько надо учиться, а он уже ассистент профессора и командует экспедицией. Это ничего, что нас только двое, но зато какой огромный маршрут! На пароходе дойдем до Великого Устюга, оттуда на лошадях доберемся до верховьев реки Ерги, по ней спустимся до Сухоны, перейдем на правый берег, проедем к верхнему течению реки Юга и спустимся по ней до Великого Устюга. Имя-то его отсюда и пошло: устье Юга, Усть-юг, Устюг. А Великим он стал потому, что большая торговля шла через него и посуху и по реке — от Белого моря и Урала до Великого же Новгорода. А потом опять сядем на пароход, уже на «низовой», он ходит по Северной Двине до Архангельска. Но мы сойдем раньше, в Черевкове, и пересечем водораздел Двины и Пинеги. А попав на Пинегу, спустимся до слияния ее с Северной Двиной, и если хватит времени, то и до Архангельска. Отсюда уже поездом вернемся в Ленинград. Сказочный для меня маршрут!

Было эго в 1928 году. Молодое наше государство только приступало к рачительному использованию своих богатств, богатств еще незнаемых. Огромные лесные массивы — целые лесные страны! А какие именно леса, еловые или сосновые, — неизвестно. Какие типы лесов — боры или болотистые согры, исконные или вторичные, после пашни или на горельниках? И какие почвы в этих лесах — пригодные для пашни или бросовые? Какие луга по рекам, и всегда ли там были луга или они вышли из-под леса? Есть ли извечные суходольные луга на водоразделах и какие они?

И все виденное и изведанное надо занести на планшеты, чтобы потом в Главном ботаническом саду профессор Н. И. Кузнецов смог положить это на геоботаническую карту Европейской части Союза, которая составлялась под его руководством. Первые листы уже были изданы для южных территорий, гораздо раньше и точнее изученных. А теперь мы устремляемся далеко на восток и север, в Северо-Двинскую и Архангельскую губернии (в ту пору еще сохранялось дореволюционное название административных единиц), чтобы собрать недостающие для геоботанической карты материалы.

Корчагин все сидит в каюте, рассматривает старые карты, готовит записные книжки, гербарные тетради и лишь изредка появляется на палубе, в основном для того, чтобы на ближайшей пристани опустить письмо Марии Васильевне, с которой они совсем незадолго до экспедиции поженились.

И Сухона, и ближние леса Вологодской губернии Корчагину уже знакомы, а мне все внове, и я с ранней зари до ночи сижу на носу или бегаю к борту, который ближе к берегу. Наше судно старенькое. По бокам у него стучат плицами и шумят струями стекающей воды красные колеса. Вращает их паровая машина, котел гонят дровами. Время от времени пароход утыкается носом прямо в берег. Матросы сбрасывают сходни, и начинается погрузка дров, уже сложенных почти у самого уреза воды. Сходим и мы. И тут начинаются мои первые практические уроки ботаники, которую я знаю пока лишь по книжкам. Каждое новое растение бережно кладу в гербарную папку. А Корчагин все выискивает мхи. Он их специально изучает.

Так прошло несколько дней. У парохода не было твердого расписания. Река обставлена буями не везде, и мы садимся на перекатах или пережидаем, пока разойдется густой утренний туман. Такой туман застиг нас в конце пути.

Я проснулся, вышел на скользкую палубу, оперся на мокрые перила. Вдоль борта беззвучно струится вода, вперед, к носу. Значит, опять стоим. Тишина. Изредка всплеснет рыба или донесется какой-то звук с невидимого берега. Над рекой чуть клубится белесый пар. Вот он стал редеть, обозначился дрожащий от быстрого течения бакен с метелкой на конце, проступили очертания берега, провернулись назад колеса, загремела якорная цепь, и мы двинулись малым ходом.

Появились куски серого предутреннего неба. Туман колыхнулся и оторвался от воды. Уже видно далеко вперед, но лишь над самой водой. Восходит солнце, а над рекой все еще виснет тонкая пелена. Протяжный гудок. Такой бывает при подходе к пристани. И вот на скате высокого берега раскинулся Великий Устюг. До сих пор, через десятки лет, помню я эту картину: над клубящимся розовым туманом на голубом утреннем небе золотом горят десятки куполов.

Окунулись мы с Корчагиным в стародавнюю ветхозаветную Русь. Русь Нестерова, Рериха, Рахманинова. Брели через дремучие леса. На паре, а то и тройке с колокольцами лихо вкатывали в деревни с рублеными избами, проезжали мимо полосок лоскутных полей, погостов с покосившимися крестами, и нет-нет издалека светили нам маковки церквей с шатровыми колокольнями.

О машинах не было и слуху в ту пору в деревне. Не было и колхозов. Хозяйство велось по старинке. Отсеются крестьяне и, пока подоспеет жатва, извозничают. Везут в города заготовленные зимой дровишки, свежее сено, поделки кустарного промысла — берестовые туеса, пестери (короба) из сосновой щепы, топорища, ложки.

На устюжском базаре мы легко столковались с «обратным» мужиком из деревни Верхняя Ерга, лежащей в самых верховьях реки Ерги. Прогромыхала телега по городской мостовой и бойко покатила по мягкой полевой дороге. Остались позади пригородные выгоны и огороды. Промелькнули узкие полоски овсов и ржи, молодые березняки да осинники, и лошади перешли на шаг по лесному проселку. Потянулись еловые леса, сперва еще со сверкающей весенней березкой, а потом все суровее, все темней. И тут уж дорога пошла лесная — вестимо какая: пеньки да ухабы. Верста за верстой. Тогда километры еще не вошли в обиход, да и версты были немерены — может, двадцать, а может, и все двадцать пять.

Но вот кони побежали быстрей. Дорога теперь песчаная. Среди замшелых елей закраснели сосны, а потом уж пошел чистый сосновый бор. Теплей стал воздух, пахнуло хвоей, шишками. Дорога выбежала на берег реки. На той стороне луга, неподалеку деревенька виднеется. Немудрящий мостик, лошади резво берут взгорок, колокольцы весело звенят. Вот и околица. Ребятишки открывают ворота — заслышали и прибежали от ближних домов. Корчагин дает им конфет и пряников. Так тут заведено: угощенье за расторопность. У нашего возницы в деревеньке родственники, и через полчаса мы сидим в красном углу, пьем чай. В избу заходят соседи да и те, кто подале живет. «Слыхать, приехали какие-то из города».

Корчагин рассказывает, куда едем, что делать будем. И сам расспрашивает, леса какие вокруг и нельзя ли отсюда не по дороге, а каким иным путем пробраться в соседнюю деревню, через болото, речку, и что это за место такое, что на карте белым пятном оставлено?

— А это у нас чисть, Журавлихой зовут. Наша речка оттуда берется.

Вот это-то нам и надо. Там водораздел, верховое сфагновое болото, истоки реки Ерги.

Наутро отправляем багаж лошадьми в последнюю на Журавлихе деревню, а сами с гербарной папкой, полевыми сумками (у Корчагина еще фотоаппарат) идем напрямик. Взялся нас проводить Петрович — лесовик, охотник.

Углубились в лес. Идем по охотничьей тропе — путику. Петрович иногда отходит в сторонку. Там у него то слопцы на зайца, то капкан на лису, плашки на горностаев, а то кулёма на медведя, и часто-часто петли на глухаря и рябчика.

Изобретателен русский лесовик! Все орудия лова очень просты, сделаны из подручного материала. Палочки, дощечки, лыко, тонкая льняная нить. И только на волка ставится железный капкан, а в кулёме на медведя метра два стального троса.

Бредем по лесу, то едва заметной тропкой, а то и напрямик, по каким-то мне неприметным приметам Петровича: затёсина на стволе могучей ели, срубленная хилая березка, обгоревшая рогатина на месте давно погасшего костра.

Гербарная папка тяжелеет, досаждают комары и гнус (у нас есть накомарники, но в них душно и плохо видно по сторонам, так что предпочитаем обходиться без них). Ноги в тяжелых сапогах все чаще цепляются за корни, скрытые во мху или под опавшей хвоей.

Делаем привал на берегу лесного ручья. Петрович собирает валежник, сдирает с поваленной березы бересту, и вот уже курится дымок, и пламя лижет сухие сучья. На длинной жерди, воткнутой в землю и опертой на рогульку, вешает чайник. У нас есть консервы, хлеб, но Петрович угощает из своих охотничьих припасов. Заваривает кипятком толченые ржаные сухари, сдабривает их маслом. Нет на свете, кажется мне, вкуснее еды, чем эти сухари и горячий, с дымком, чай.

И снова идем то согрой, то березняком с осиной и густым подростом ели (когда-то, лет двадцать назад, вырубка тут была), то молодым ельником со старыми осинами. Вступаем в крупноствольный сузёмный лес. Корчагин с Петровичем мерят мерной вилкой диаметры, а я собираю растения. Их тут немного: кисличка, черника, майник, грушанка, любка, костяника и крупные латки лесных мхов. Самый типичный еловый лес для этих широт. Ельник-кисличник. Еще не касался топор громадных елей, а ежели и рубили лес, то много-много десятков лет назад, а то и двести — триста.

Вот Корчагин заканчивает описание пробной площади, но к ночи до деревни уже не дойти. Петрович сооружает наклонную стенку, крытую еловыми лапами, а перед ней раскладывает костер. Нас согревает с двух сторон — пламя костра и отраженное тепло. На ночь притащили три длинных сухих бревна (обрубки упавших сухостойных елей). Два положили рядом, насыпали между ними горячих углей, сверху покрыли третьим бревном. Улеглись просторно, всем было тепло. Разулись и сбросили кожанки, подстелив их под себя, поверх пухлого слоя мелких мягких веток. Среди ночи я раза два просыпался. От разгоревшихся бревен шел такой жар, что подпекало пятки. Только под утро догорел этот немудрящий, но очень мудрый очаг. Потянуло прохладой, однако было как раз время вставать.

А днем дошли до нужного нам верховика. Вначале лес поредел, и среди мрачных серых стволов елей появились краснокорые сосны, а по земле разостлался густой ковер кукушкина льна. Зачавкало под ногами, и вскоре кукушкин лен сменился белым мхом — сфагнумом. Здесь уже при каждом шаге нога утопала, в ямке собиралась вода по щиколотку, а то и до середины икры. Болотные сапоги скоро отсырели, и не только портянки, но и штаны намокли до колена. А я-то воображал, что сапоги эти, с высокими голенищами и ремешками (чтобы цеплять за пояс), — непромокаемые!

Вскоре сосна стала господствовать, но не такая, как в бору, а тонкомерная, с раскидистой кроной. Теперь, когда я побывал в Италии и нагляделся на пинии, я бы сравнил с ними эти болотные сосны. И чем дальше в глубь болота, тем сосенки реже, ниже. А вот уж и совсем отбежали назад, и перед нами раскрылась просторная равнина, за которой, как на далеком берегу, виднелся синий зубчатый гребень ельника.

В лесу, в тени деревьев, было свежо, а тут, на солнце, мы быстро взмокли. К тяжелой гербарной папке прибавилась не такая уж легкая кожанка.

По краю, еще в соснячке, собирали спелую морошку, а как пошла чисть, по сфагновым мхам в изобилии рассыпалась клюква. Ягодки покраснели с одного бочка, но еще зелены, разжуешь и сплюнешь немыслимую кислятину.

— Вот вам и наша Журавлиха. Бабы сюда по первому морозцу, как прихватит сверху, за клюквой ходят. Метлами ягоду сметают в кучи, полные пестери домой приносят. На всю зиму ягоду запасаем. А кто и продавать в город везет, — неторопливо говорил Петрович, замолкая после каждой фразы и как-бы прислушиваясь. И впрямь какой-то знакомый звук иногда доносился со стороны.

— Эвон, глядите, журавлей-то сколько. Молодых летать учат!

Сначала Корчагин, а потом уж и я рассмотрели в неясном мареве черно-белых журавлей на земле и крылатые их силуэты на фоне неба, чуть повыше дальних деревьев. Не оттого ли пошло название «Журавлиха»?

— А давайте подойдем к ним поближе, — предложил я, видавший журавлей лишь в поднебесной выси, что осенями тянутся к югу.

— Не, туда не пройти. Там зыбун да провалья, да окнища. Годов несколько назад телка забрела, провалилась и так и ушла под мох, — сокрушенно молвил Петрович. — Да и журавль птица сторожкая, близко не подпустит.

Корчагин тем временем выискивал разные виды сфагнума среди однообразного, как мне тогда казалось, пропитанного влагой зыбкого с красноватыми пятнами ковра.

— Какая глубина торфа? — допытывался Корчагин.

— Да кто-е знает. Саженей, поди, двадцать будет, а то и поболе. Впереди у нас озеро встренется, там мужики три возжи связали, дна не достали.

Корчагин объяснил мне, что в давнем прошлом здесь было озеро. Оно постепенно зарастало от берегов (где кончается ельник с рослой сосной, там был берег озера) тростником, камышом, потом протянулась сплавина, все более и более сокращавшая водное зеркало. На сплавину двинулись сперва гипновые мхи, а за ними и сфагновые. Гипновые мхи успешно развиваются, когда связаны с грунтом, а сфагновые, наоборот, чем дальше от них минеральная почва, тем быстрее они растут, образуя все более мощный слой торфа. По этой причине верховое сфагновое болото всегда оказывается выпуклым в центре, как огромный каравай.

Если взять разрез торфяной залежи сверху до самого дна, то по этой колонке можно прочитать всю историю болота. В самом низу — первоначальное дно озера, выше — слой тростникового торфа, над ним — осокового, потом осоково-гипнового и под конец уже сфагнового торфа. Этот последний идет до самого верха. Торфяная толща — отличное хранилище растительных остатков, потому что в кислой среде разложение происходит очень медленно. В слоях торфа тысячелетиями сохраняются семена, плоды, обломки веток и, что самое примечательное, цветочная пыльца. А по пыльце можно определить, какому виду растения она принадлежала, и, значит, узнать, какие растения росли на этом месте или по соседству в то время, когда отлагался тот или иной слой торфа.

Так возник особый способ изучения истории болот и вообще истории растительности — пыльцевой метод.

Корчагину очень хотелось взять образцы торфа с разных глубин. Но как? У нас с собой был торфяной бур. Его неохотно таскал Петрович, а у меня с Корчагиным было по метровой штанге. Всего, таким образом, на трехметровую глубину. Еще два метра нарастили стволиком сосны, привязав его к верхней штанге. Но на большую глубину опустить не решились: как бы не потерять самый бур.

Пока возились с образцами торфа, солнце ушло за полдень, а мы ведь прошли только половину пути через Журавлиху. Надо поспешать к «берегу», к той синей зубчатой полоске, что видна впереди. Ночуем в поле, на краю болота, не успев засветло дойти до настоящего суходола. Под ногами кукушкин лен. Грунт хотя и близко, а все же сыро, не ляжешь спать наземь. Но и здесь выход нашли. Петрович выбрал участок, где деревца погуще и вроде бы попарно растут, сделал зарубки на стволах, укрепил на них над землей поперечины и уложил рядами, одна к одной, тонкие упругие жердины, застелив их еловыми лапами. Получилось ложе вроде пружинного матраца. Правда, от костра я оказался чуть далековато и хоть заснул быстро, покачиваясь на пружинах жердин, все же малость иззяб к утру. Но уже был готов горячий чай из бурой болотной водицы и ароматная солдатская говядина, разогретая в жестянке па угольях.

Следующую ночь мы провели уже под крышей. Спали на сеновале и проснулись буквально с петухами. Укладываясь в потемках, слышали, что где-то совсем близко встревоженно и тихонько переговаривались куры. Но мы не предвидели, что их боевой вожак так раскатисто кукарекает. А хозяйка поднялась еще раньше нас, и лишь успели мы умыться колодезной водой, как нас позвали к утреннику со свежим ржаным хлебом, печенным на капустном листе.

В деревне Верхняя Ерга достали лодку, уплатили вперед за аренду, сговорившись, что сдадим ее в устье, и распростились с Петровичем. Сложили на носу долбленки гербарий (мы уже высушили растения на горячей русской печке), образцы торфа и другие коллекции, а также багаж, прибывший с лошадьми, и стали спускаться вниз по Ерге. У каждого по веслу, но можно бы обойтись только кормовым: речка хоть и небольшая, но течение быстрое.

Пошли мимо урёмы по низким заливным берегам с зарослями красной и черной смородины, с такими крупными и ароматными ягодами, что ни в каком саду не сыщешь.

Наломали веток, уложили в лодку. Полдник был совсем экзотическим: хлеб с маслом, смородина с хлебом, а воды сколько хочешь за бортом.

Речку иногда перекрывали упавшие стволы. Цепляясь за ветки, мы проводили челн потихоньку, чтобы не застрять в корягах и не пробить дно острым суком. Ночевали на недавно скошенном лугу, забравшись в стог сена. И хоть сенная труха сыпалась за ворот и в уши упирались тугие соломины, до сих пор помню аромат этой ночи. А на заре над водой колыхался легкий парок. Над лугом он густел, и стога сена торчали поверх него черными камилавками.

Пронеслись с шуршащим свистом утки, шлепнулись где-то близко, скрытые туманом. Мы умылись в речке, чаю не пили (не в лесу ведь, дров на лугу не сыщешь) и согревались, усердно работая веслами. Река расширилась, долина углубилась. Пошли по берегам крутосклоны, заросшие лесом, и обрывы с соснами на самом верху. В обрывах крупные валуны, а внизу по бечевнику мелкая галька. Ерга прорезает здесь ледниковую морену. А еще пониже река вошла в коренные породы — те же пермские пестроцветы, какими любовался я с борта парохода на Сухоне.

Не раз причаливали мы к берегу и осматривали приречный ельник (с ольхой и вербой, а кое-где и с черемухой) или сосновый бор с брусникой на высокой песчаной террасе, что любит теплые, сухие, открытые солнцу места.

К вечеру вышли на Сухону, переправились в ту деревню, где надо сдавать челн, а тут и пароход подошел сверху. Тогда было просто: выйдешь в лодке на средину и машешь картузом, пока не заметишь, что перестали стучать плицы колес. Потом с мостика парохода крикнут: «Держи к правому борту!» Подгребешь, а лодчонку твою багром подцепят, подтянут и трап спустят. Шесть-семь шагов — и ты на палубе. Не оступись только на узких перекладинах зыбкой веревочной лестницы.

— Куда плавитесь-то? — это уж дежурный матрос спрашивает.

— До Устюга, — отвечаем.

— Ступайте к капитану.

И через десять минут мы уже в каюте, снимаем попахивающие дымком и потом костюмы и облачаемся в городские, чтобы не зазорно пойти к ужину в кают-компанию. Я брею жалкую поросль на губе и щеках, Корчагин же с самой Вологды не бреется, и у него на подбородке начинает курчавиться густая черная щетина.

Из Великого Устюга отправляем первые посылки с нашими сборами. На них пишем химическим карандашом: «С научным материалом. Ленинград. Ботанический музей Академии наук». Почтовый работник роется в книге с подшитыми распоряжениями и принимает обернутые мешковиной тюки без оплаты. В ту пору можно было отправлять бесплатно на адрес Академии наук почтовые посылки с научными коллекциями.

* * *

Прошел месяц. Я уже бойко составлял списки растений на пробных площадях, изредка обращаясь с вопросом к Корчагину. Не всегда ошибался, если надо было отличить моренный суглинок от аллювиальных отложений. Определял на глаз высоту дерева. Уже издали по форме кроны сосны мог узнать, растет она на болоте или на суходоле. Разбирался в стадиях формирования древостоя: коренной ли лес или после пожарища, или же на месте былых лесозаготовок. По годичным кольцам старых пней, по молодым деревцам подсчитывал, сколько лет назад была вырубка и какая — сплошная или выборочная. Узнал и меру плодородия почвы. Здесь вот хороши будут овсы, а там вымокнут, там капусту надо сажать и другую огородину, а в низине не годится яблони разводить, побьет цвет заморозками. Старался выяснить, как идет развитие растительного сообщества: наступает ли болото на лес или, наоборот, болото осушается и завоевывается лесом.

На университетской скамье да в книжках за год не узнаешь столько, сколько узнал я в то лето. Корчагин научил меня читать книгу природы. Большое спасибо ему за это.

Но самое-то интересное еще впереди было. Побывали мы в городе Никольске, в среднем течении реки Юг. Маленький уездный городок. Такой, как гоголевский Миргород, и такая же в нем необъятная лужа. Только не встретили мы околоточного в торговых рядах. Из каждого окошка на нас глядели герани. Потом в дальних деревнях мы видели, как варят пива ко дню первого снопа, и отведали этого доброго питья, что с двух стаканов связывает ноги и развязывает язык. В воскресные дни — озорная гармошка, печальные девичьи песни, разудалые частушки, чинные хороводы и лихая камаринская.

Старинная Русь предстала передо мной. Добротно срубленные избы, украшенные узорчатыми деревянными кружевами оконниц, затейливой резьбой крылечек, петушками на коньке крыши. И ведь все сделано топором! В умелых руках был топор. Теперь только в музее да на выставке такую красоту увидишь. А там это было обыденно, на каждом шагу. И что ни деревня — свой устав, свой стиль. А в избу зайдешь, и пряслице, и веретено — все сказочными узорами расписано. Простой ковшик воды испить возьмешь, руку ко рту не поднести — все любуешься. С той поры полюбилась мне резьба по дереву. Не на токарном станке сделанная, а руками — ножом, топором.

Запомнились дома в Черевкове — большом селе на Северной Двине. Двухэтажные, на высоком берегу. В таком доме десять, а то и двенадцать комнат. Из окон открываются просторы знаменитой черевковской поймы. Она и привлекла сюда Корчагина. От Шенникова нам было известно, что очень обширна здесь пойма Двины, а вот какие луга — никто не знал. Много дней с зари до зари бродили по луговым низинам, по гривам, плутали среди стариц и зарастающих озер. Попали мы сюда в начале сенокоса, как раз в пору самого пышного расцвета лугов. Не оторвать было глаз от розовых покрывал раковой шейки, от белых скатертей ромашек с желтым глазком, от пестрядинных полотен всякого разнотравья. А надо всем этим плывут веселые июньские облака, в траве неумолчно трещат мелкие кузнечики и изредка издалека слышатся гудки пароходов, которые все ребятишки узнают по голосу: это «Пушкин» сверху идет, а это «Лермонтов» из Архангельска.

Через неделю возвращаемся в Верхний Устюг. Там оставляем свои пожитки, а главное — возобновляем запасы гербарной бумаги, которая без остатка расходуется, сколько бы ее ни взяли в очередной маршрут.

Низовым пароходом (он ходит от Устюга до низа — до Архангельска) спустились до Тоймы и отсюда пересекли водораздел Северной Двины и Пинеги. Народ селился только вдоль рек. Это и путь сообщения (на лодках летом, по льду на санях зимой), и луга тут заливные, и лес валить окрест можно и сплавлять к морю. Полосой вдоль долины верст на пятнадцать протянулись пашни (чтоб спозаранку выехать, поработать вдосталь да к звезде вечерней на ужин поспеть), а за ними идет нерушимый, вековой лес — сузём. Не хаживали еще по этому лесу ботаники. А дорога-то все же пробита на Усть-Выю, приток Пинеги. Сохранилось известие, что проехал этой дорогой художник Шишкин. Потом и написал свою всем с детства знакомую картину «Утро в сосновом бору».

Нашли два возка (долго искали «охотников», кто согласился бы, кому «в охоту»). Затворили за нами ребятишки околицу, и пошла лесная дорога. Узкая просека меж старых деревьев, не знавших топора. Темно и сыро. Заплыли канавы. Не просыхает дорога за короткое северное лето. Лошади шли шагом, мерно перекликались колокольчики под дугой, а ошейные чуть журчали. Только как жиганет овод — встряхнет головой коренник, и тогда по лесу прокатится звонкая трель.

Корчагин на переднем возке зорко глядит по сторонам. Как что-нибудь интересное заметит, останавливается. Но лошади остановок не любят: пауты да слепни жалят больней. Поражает обилие белых грибов. Такие огромные, что за десять шагов видно, как приподнимают они свои береты над мхом, кислицей, а то и выше черники торчат. А рядом с набольшим и семейка его расположилась. Сойдешь с возка, пройдешь несколько шагов и, один другого краше, полную шапку наберешь. А шапка моя такая, какую теперь только в ковбойских фильмах увидишь, — с большущими полями.

Дорога мало езженая, раз в неделю почта ходит. Частенько приходилось рубить упавшие стволы. А на болотах гать настлана, поперек дороги уложены тонкомерные бревна. Осторожно шагают по ним кони, знают, что ненадежны эти бревна. Иструхлели иные, провалится нога — сломать недолго. Колеса прыгают с бревна на бревно, зубы стискиваешь, чтобы язык в разговоре не прикусить. «Чертовыми ребрами» называют эти гати ямские мужики.

На всем протяжении повстречались всего три избушки, через каждые двадцать пять казенных верст, из них только одна жилая, посредине, — Нара зовется, на берегу лесной с рыжей водой речки. Живут там мужик с бабой (дети в город ушли), ходят за казенными лошадьми, самовар вздуют какому проезжему. Хлеба не сеют, только на покосах лесных да по речке сено косят — для почтовых лошадей. У мужика ружьишко старинное, шомпольное, зимами белку промышляет, а то и соболя, да там глухаря или рябчика для своей потребы. Осенью же на перелете на всю зиму гусей запасает, в погребе, льдом набитом, хранятся они до пасхи. Недавно медведица в кулёму попалась. «Вон шкура-то на городе сушится. От медведицы не уходил медвежонок летошний, сгреб я его руками, теперь тут живет. Миш, а Миш, подь сюда!» Из-под печки выкатился смешной пушистый бурый зверек, совсем ручной. Живо выхлебал из деревянной плошки молоко и неохотно погрыз сахару из моих рук.

Вот и третий, последний станок. Изба в порядке, сено припасено, а людей нет. Покормили лошадей, перекусили всухомять, воды из ручья попили и снова в дорогу. В сумерках поредел лес, пошли вырубки с поленницами дров, со штабелями невывезенного баланса (теперь уж до зимы простоит, до санного пути), а вскоре и поля, надежно огороженные от скотины. Ночью въехали в Усть-Выйское. Только в ямской избе светился огонек. Видно, издалека были слышны наши бубенцы да поддужные колокольцы.

А наутро перед нами предстало чудо — самая древняя русская деревянная шатровая церковь на крутом берегу, в стороне от домов, за погостом. Из толстенных бревен срублена (такого лесу и нет теперь!). Стукнешь по бревну — звенит как литое. А ведь восемьсот лет простояла Усть-Выйская церковь. На входной двери замок, ключ у дьяка, а дьяк на покосе вверху по реке. «Может, вернется к вечеру, а может, до завтрего на лугах останется. Пора-то горячая: день год кормит!»

Так и не попали мы в этот старинный храм, сотни лет украшающий берега Выи и Пинеги.

Усть-Выйское в восьми сотнях километров от Архангельска. Раз в году по высокой воде приходит сюда буксир с двумя баржами с товарами, мукой, крупами. В общественном магазине напасено всякого добра. И харчей, и одежи, и обувки, что хочешь — все есть. Даже моссельпромовский шоколад. Как-то после малоснежной зимы быстро сошла полая вода, и баржи не дотянули до Усть-Выйского. И ничего! Хватило запасов до следующей весны.

Корчагин уже с ночи расспросил, у кого бы купить лодку, чтоб сплавиться до Карпогорья. Там на пароход сядем. К полудню изладили нам долбленку. Мы купили на неделю провианта и распрощались с ямщиками. Завтра им в обрат, а нам сегодня вниз по Пинеге.

Плывем день, другой, третий. Все шире становится русло, выше берега. Вот уж врезалась река в белые известняки, сверкающие на солнце гипсовыми друзами кристаллов. К самому обрыву подступают могучие лиственницы. Сквозь прозрачные кроны синеет небо, проплывают сверкающие облачка.

Застала нас ночь под таким берегом. Подтянули лодку на бечевник, а сами поднялись на гору. Смастерили шалаш, вроде как у Петровича, только крытый душистыми и нежными ветвями лиственницы. Долго сидели у костра. Корчагин еще листал дневник, а я пошел проведать лодку, не унесло бы ее быстрым течением.

Вышел к обрыву и обмер: за рекой, над лесом, на ночном небе раскинулась радужная арка. От нее стрелами вверх выметывались разноцветные лучи. Они то застывали на мгновение, то исчезали, то снова оживали. В школьной книжке издания Девриена видел я цветной рисунок северного сияния, но то, что наблюдали мы тогда, было стократ красочнее.

Уже минула полночь. Корчагин ушел подбавить дров в забытый костер и позвал меня спать. Когда стало меркнуть сияние, улегся я на хвойный тюфяк и так и уснул, может быть, даже с открытыми глазами.

Много раз видел я потом северное сияние, то в форме колышущихся в небе зеленых лент, то в виде прожекторных лучей, то ярких, словно орденские колодки, отрезков дуги, но такого чудесного сполоха, как называют его русские люди на севере, не видел никогда.

Лиственничники по Пинеге оказались примечательными. Корчагин нашел в них растения-реликты, каким-то чудом пережившие ледниковую эпоху. Это уральский астрагал, куропаточья трава, альпийский денежник, пеон, анемона…

Много интересного занес в свой дневник Корчагин, много наметил тем для будущих работ. Немало начинающих ботаников направил он в северные края и сам не однажды посетил потом места, что прошли мы с ним разведочным маршрутом. И вот недавно поручил аспиранту заняться изучением пинежских лиственничных лесов. Новые пришли туда люди, не пешком с топором за кушаками, а на тракторах с электропилами. Рельсы проложили через сузёмные леса, где раньше тянулись к небу могучие лиственницы. Надо предвидеть, как вести лесное хозяйство, чтоб не оскудело исконное богатство русского Севера. Такая теперь задача у аспиранта. Удачи ему на исследовательских тропах!

* * *

Кончилась наша экспедиция в Холмогорах, родине Михайлы Ломоносова. Хмурый был день. Сиверко. Бились встречные лохматые волны Двины о красные плицы колес парохода. Дымили трубы архангельских заводов. «Майна! Вира!» — слышалось с заморских кораблей, что пришли за лесом в устье большой северной реки.

Из Архангельска в Ленинград я возвратился поездом. Я был очарован, нет — отравлен, заговорен! И любимой на всю жизнь стала геоботаника — наука о растительных сообществах и их связи со средой.

* * *

На исходе четвертый десяток лет с той моей первой экспедиции. Но я помню чуть ли не каждый день общения с природой лесного русского края. Охотничьи тропки (у каждого свой путик — увидишь соболя в чужих слопцах, забей, чтоб не ушел, а брать — никогда!). Курные лесные избушки (зайдешь — береста и сухие дровишки приготовлены, на полочке соль, чай, сухари). Протопил, переночевал, запаси дровец, оставь что-нибудь из своих припасов (мы обычно сахар клали — редкий здесь товар). Помню кряжистых мужиков с большими натруженными руками, так ловко орудующих топором над крылечком или пряслицами (а топор всегда при себе, на покос ли, в лес ли за белкой — топор всегда за кушаком на спине), ладных девок в нарядных одеждах в чинном хороводе, разудалых гармонистов с лихим чубом под картузом набекрень и конопатых мальчишек, наперегонки несущихся — только босые пятки мелькают, — чтоб первыми открыть околицу тройке с бубенцами. И чудится мне ямской колокольчик в лесном полумраке и звуки благовеста. Они слетают с древней звонницы и плывут вместе с облаками в зеркальной чистоте по недвижимой предзакатной глади будто дремлющей речки. И хоть не бывал я с той поры в тех краях, но нутром всегда тянусь туда, где стелются розовые туманы по утрам, сверкают ночные сполохи и в лесном мраке рождаются сказки.

В поисках каучуконосов

Ленинград, улица Герцена, 44, ВИР. Кто не знает этого адреса и этого дома с колоннами?

Днем в его огромных арочных окнах отблескивает небо. Вечером из них допоздна струится свет. Здесь помещается Всесоюзный институт растениеводства. «Вавилон» — любовно называют его те, кому посчастливилось трудиться здесь.

Давно я знаю этот дом, но сегодня впервые прошел в его массивную дубовую дверь, поднялся по мраморной лестнице и вот нахожусь в кабинете Николая Ивановича Вавилова.

Мы, большая группа ботаников из Главного ботанического сада, пришли на заседание, назначенное сегодня на 9 часов утра. Вместе с нами такие именитые ученые, как Б. А. Федченко, М. М. Ильин, О. Э. Неуструева, С. В. Юзепчук.

Нам хотелось прийти пораньше, за полчаса, чтобы успеть развесить карты ареалов растений, разложить гербарные образцы. Но в коридоре уже слышен особенный басок Вавилова, доносившийся из распахнутой двери его кабинета.

Увидев массивную фигуру Федченко, Вавилов поднялся из-за стола, держа в левой руке раскрытую книгу.

— Борису Алексеевичу… главному ботанику… почтение… Ба! Да тут весь синклит! Хорошо… Прошу! — и стал со всеми здороваться за руку, успевая тут же бросить каждому несколько фраз.

Ильину: «Вот, Вы все там о хондрилле хлопочете. А американцы, — приподнял он руку с книгой, — здесь пишут, что нашли вариацию своего золотарника с восемью процентами каучука[1]. Поинтересуйтесь, сколько у нашего».

Неуструевой: «Так оказывается, это Вы, Ольга Эвертовна, первая собрали тау-сагыз? И еще двадцать лет тому назад? А Федченко законсервировал? Все вы «главные консерваторы»![2] То-то!»

Юзепчуку: «Вот это хорошо! Значит из Кордильер в Небесные горы? А когда книгу с Букасовым напишешь? Давай-давай! А то, знаешь, американцы вас живо обскачут!»

Б. А. Федченко представлял всех остальных, кто не был знаком с Вавиловым. Знакомясь со мной, Николай Иванович сказал:

— Был, говоришь, в Средней Азии?.. Хорошо! Среднеазиатов надо побольше!

И умные карие глаза не скользнули мимоходом, а задержались на все те секунды, что ушли на сердечное — именно так! — пожатие руки и несколько дружеских слов.

В тот момент я еще не знал всего величия, всего значения имени Вавилова, известного на всех без малого континентах Земли. Знал, что Вавилов агроном, ботанико-географ, генетик, создатель вот этого самого ВИРа и автор «Центров происхождения…»[3], что он академик… Все это различные категории недоступности, замкнутости, отчужденности…

А он, Николай Иванович Вавилов, был обаятельно простым, сердечным, родным.

Вавилов открыл заседание. И даже не открыл, а прямо от дружеских реплик перешел к деловому разговору о задачах, планах и путях осуществления больших исследований по отысканию каучуконосных растений в нашей стране.

Он говорил, что предстоит по-новому проводить ботанические исследования. Необходимо всю флору страны пересмотреть, проанализировать, чтоб выявить имеющиеся у нас каучуконосы. В наших гербариях, как и за границей, лежат незамеченными ценные растения, в том числе каучуконосы. Нам надо выяснить, какие из них заслуживают производственного внимания.

Отметив, что поисковые работы за последнее время развиваются успешно, что на Кавказе и особенно в Средней Азии удалось найти ценнейшие, до сих пор неизвестные науке каучуконосные растения и что еще много неизвестного таится во флоре Советского Союза, Вавилов выразил уверенность, что немало первоклассных находок ждут исследователей.

После Вавилова выступал Федченко, Ильин да и многие другие. Обсуждались различные специальные вопросы, а под конец заседания был рассмотрен план экспедиций и состав их руководителей.

Мне поручают обследовать хребет Кетмень. Он лежит к югу от Джунгарского Алатау (их разделяет уже знакомая мне долина реки Или). В помощники мне назначают Федора Филипповича Мазанко, биохимика, прошедшего специальную подготовку к поисковым анализам на каучуконосность. Так возник Кетменский отряд.

Дальше все было очень просто благодаря хорошей, а правильнее сказать, отличной организации. Под руководством московского ботаника Николая Васильевича Павлова еще зимой был разработан список необходимого снаряжения, оборудования, спецодежды и продовольствия для «среднего отряда» (два научных работника, пять рабочих, десять лошадей). Николай Васильевич, опытный путешественник, предусмотрел решительно все, что могло понадобиться отряду, заброшенному в горы или пустыню далеко от населенных мест. Сотни наименований! От палаток и конской сбруи до иголок и ниток. Так же тщательно продумано было и продовольствие, начиная с муки и кончая шоколадом. Мы брали с собой продукты на весь период работы, чтобы не терять времени на их поиски и закупку.

Все это было заранее запасено и хранилось в самом центре Москвы, за лавками Охотного ряда, на том месте, где через год начали строить гостиницу «Москва». На складе работал лишь один человек. За день он не только успевал экипировать и снабдить два отряда, но и заколотить ящики, в укладке которых, впрочем, принимали участие и члены отряда. На списке полученного имущества ставились только две подписи, его и моя. Этого было достаточно для соответствующих расчетов с нами бухгалтерии (это я так уж, по нынешней привычке, сказал, а ведь тогда на всю экспедицию из тридцати с лишним отрядов был всего-навсего один бухгалтер, и он даже не именовался «главным»).

За три дня пребывания в Москве мы снарядились, получили документы, аванс на дорогу и выехали в Алма-Ату.

Был конец апреля. Первое мая мы встречали уже в поезде, на Турксибе. Новая дорога только вступала во второй год эксплуатации. Поезд шел медленно, подолгу простаивал на станциях, пока отцепленный паровоз заправлялся углем и водой. У маленьких станций собирались на лошадях, на верблюдах казахи. Иные из них, не покидая седла, окружали трибуну с красным флагом, слушали речи выступавших железнодорожников, недавно таких же кочевников, как они.

На Турксибе весна была в разгаре. До сих пор помню поля алых маков на предгорных увалах. Километрами, десятками километров полыхали они, сменяясь такими же полями сиреневых дельфиниумов, желтых лютиков… В одном месте по густозеленому фону были разбросаны цветущие эремурусы, возвышавшиеся как гигантские свечи — белые, розовые, золотистые…

_____

Алма-Ату, столицу Казахстана, местные жители называли еще недавним ее именем — Верный. Столица перебралась сюда всего год назад, и новое ее название применяли только новоприбывшие.

Верный вошел в учебники геологии и географии из-за разрушительного землетрясения, постигшего город в 1911 году. Глинобитные и кирпичные строения были полностью разрушены. Меньше пострадали деревянные домики. Вскоре на Верный нагрянула новая беда — потрясающей мощности силь (грязе-каменный поток) смыл и разрушил множество как раз деревянных домиков на улицах вдоль Алматинки, в обычное время ничем не примечательной небольшой горной речки. Мы еще застали следы работы этого силя: галькой и валуном были занесены многие улицы, а на иных лежали огромные каменные глыбы, мешавшие движению.

Алма-Ата не имела тогда облика современной столицы. Крупные дома встречались редко, город в основном был одноэтажный и буквально утопал в зелени.

На большинстве улиц деревья были посажены в два ряда на каждой стороне, а сами дома еще окружены фруктовыми садами. Орошались они великим множеством арыков, по которым бежала чистая горная вода. По ночам, когда стихали городские шумы, арыки журчали особенно звонко.

Мы вышли за пределы города и поднялись на ближайшие предгорные увалы (население зовет их прилавками), перед нами открылся настоящий лес. Крыши домов были совершенно скрыты высоченными вязами, липами, дубами и пирамидальными тополями.

Над этим лесом высилось лишь одно здание — собор, выстроенный замечательным местным зодчим Андреем Павловичем Зенковым, целиком из дерева. Собор устоял во время землетрясения, хотя пришедшиеся на его долю удары и колебания были так сильны, что венчавший его железный крест погнулся.

В Алма-Ате произошла непредвиденная задержка. В долине Или орудовали басмаческие шайки, поэтому подводчики отказались перебросить наши грузы в село Подгорное, лежащее у подножия западной окраины хребта Кетмень. Особенно напугало всех недавнее ограбление геологической экспедиции на переправе через Или у села Чилик.

Тогда я решил купить лошадей и подводы, а по рекомендации почвоведа Н. В. Благовещенского, с которым познакомился случайно в аптеке, взял в отряд «старшего рабочего». В его обязанности входила забота о транспорте, аренде помещений, найме рабочих, организации лагерных стоянок, питании — словом все, что нужно для обеспечения научной работы экспедиции. Теперь он именовался бы «зам. начальника экспедиции по хозяйственной части» и едва ли снизошел бы до того, чтобы утром первым вставать и кипятить чай.

Федор Филиппович знал толк в лошадях, и мы с ним в базарные дни ходили их покупать. Торговались по всем правилам: хлопали не раз по рукам, называя цену, пока наконец удавалось договориться о стоимости коня. После этого еще некоторое время уславливались, за чей счет магарыч. К вечеру — не вру! — опухала рука. Так прошла неделя. Наконец, в ограде снятого для экспедиции дома стоят одиннадцать лошадей, три пароконные подводы, мешки с овсом, сено. Мы наняли еще троих возниц, так что отряд разросся теперь до шести человек.

И вот ранним утром прогремели наши тяжело груженные подводы по галечному дну Алматинки, направляясь на восток в сопровождении трех всадников. К каждой подводе привязано по запасной лошади, чтобы сменять уставшую в запряжке.

Дорога проселочная, то битая, то есть хорошо накатанная (кони взбадриваются, бегут веселей), то чуть приметная, когда теряется в песчаных наносах, солончаках, зарослях тамариска. Не раз переходили вброд горные речки, сбегающие с Заилийского Алатау. Не переправился до четырех часов пополудни — жди утра, потому что во вторую половину дня бурным белесым потоком бушует студеная вода от талого снега и льда в горах. К утру уровень падает, прозрачная вода мирно журчит. Самое лучшее время для переправы.

…Пятые сутки в пути. Днем зной, кони идут понуро, только вскидываются, когда овод ужалит. Под вечер жар спадет, но тогда одолевают комары и мошки. Лошади мотают головой, бьют копытом, путаются в постромках, остервенело машут хвостом. А рысью не погонишь, устали за день. Вот и прошли всего сотни две верст (еще непривычно было слово «километр»), да и те не меряны, не столбовая дорога.

Пока тащится наш обоз, я на своем Сером (молодой иноходец с белой звездой на лбу) отъезжаю в сторону, чтоб осмотреть саксаульник или узнать, что за алое пятно на пригорке (оказывается, тюльпаны цветут!), или с другого пригорка поглядеть вдаль, смекнуть по карте, где находимся.

…К. исходу недели, миновав село Чарын, выбрались на щебнистую подгорную равнину.

Перед нами хребет. Подножие в сизой дымке, выше синеет полоса лесов, наверху «белки», пятна еще нерастаявшего снега. Это и есть «мой» Кетмень-тау. Селение приткнулось к устью большого ущелья.

К вечеру въехали в районный центр — село Подгорное.

В сельсовете собрался народ. Рассказываю о задачах экспедиции, о нуждах резиновой промышленности, о каучуконосах (не знает ли кто растений, выделяющих липкий сок?). Прошу помогать в поисках, приносить мне «подозрительные» травы, корни. И еще прошу дать проводника, рабочих. Дальше пойдем вьюком — нужно больше людей.

План у нас такой: обследуем северный склон хребта Кетмень до самой границы с Китаем, возвращаемся на базу в Подгорное (здесь запас продовольствия, ждут письма, надо оставить собранные материалы); дня три отдыхают люди и кони, потом отправляемся на южный склон и по долине Чалкудысу, обогнув хребет с запада, завершаем экспедицию.

Через три дня снарядили караван. Три коня верховых и восемь вьючных. Для лагеря нужно выбирать удобное место, где есть вода, топливо и пастбище. Я собираю растения, Мазанко исследует их в полевой лаборатории. Ежедневно десятка два-три видов попадают «под нож» (нужно приготовить анатомические препараты). В микроскопе можно увидеть, содержится ли каучук в стебле, листьях, корнях и много ли его. Если много растений — заготавливаем столько, чтоб хватило для лабораторных химических и технических анализов. Образцы потом отправим в Москву, в Институт каучука и гуттаперчи.

Наиболее перспективны растения из семейства сложноцветных. К ним относятся виды хондриллы, недавно открытый новый вид скорцонеры — тау-сагыз. Но нельзя пропускать представителей и других семейств, в стеблях и листьях которых есть липкий сок, вязкие выделения, эластичные нити на изломе.

Для Мазанко работы много. Он режет, фиксирует, красит, исследует под микроскопом, зарисовывает, сравнивает. Неясный результат — повторяет все снова.

Нашли новый вид хондриллы с повышенным (вероятно?) содержанием каучука, два вида молочаев, один ирис, один солидаго, два вида ластовней и еще несколько видов растений. Во всех есть каучук, то больше, то меньше… Но растения с выдающимся содержанием каучука все никак не попадались.

Лагерь разбиваем то под сенью могучих тяньшанских елей, то на открытых пологих плато с альпийскими лугами, то среди буйного разнотравья прилавков, куда с равнин ветер приносит аромат полыни…

Мы не одни в горах. Когда снимаем лагерь и переходим в другое ущелье, непременно цстречаем по пути кочевье казахов, уже поднявшихся с равнин на джай-ляу — сочные альпийские пастбища. Мы знакомимся, нас угощают студеным кумысом, кирпичным чаем, пахнущими дымом лепешками (мы по старинке возим с собой сухари). За беседой выясняется, что слух о нас прошел уже повсюду. Известно, что мы ищем сагыз (так называют наплывы на хондрилле, их собирают казахские ребятишки и жуют, как у нас живицу сосны, ели, пихты). Все знают, что в нашем лагере две палатки, одиннадцать лошадей (и точно подмечено, какой масти каждая), что на мне кожаная тужурка, а у рабочих русские сапоги. Все особые приметы зафиксировал узун-кулак (длинное ухо) — беспроволочный телеграф кочевников.

И мы узнаем «последние новости». Три дня назад в ущелье Киргизсай басмачи напали на отряд геологов, угнали лошадей и забрали продукты. Кзыл-аскеры (солдаты пограничных войск) поймали контрабандиста «опиюнщика», пытавшегося провезти через границу опий… в Подгорном женился почтарь, привез молодую из Джаркента… новый начальник погранзаставы приехал в Джамансу.

Много-много известий передает «длинное ухо».

…Мы стояли лагерем в ложбине между двумя боковыми отрогами. Утром, до завтрака, пошли собрать поблизости побольше найденного вчера солидаго. С одной стороны — скалистый обрыв, с другой — пологий склон, заросший арчей. По ту сторону арчевника невидные нам палатки, курится только дымок от костра. Вдруг какой-то свист, потом сухой щелчок. Затем второй, третий, и мы поняли, что стреляют в нас со скалы.

Бежим к лагерю. А там десятка полтора конных казахов гоняются за нашими лошадьми, волокут седла, вытащили из моей палатки двустволку, роются во вьючных ящиках.

Трое с винтовками спешились, целятся в нас, требуют, чтоб я отдал патроны и деньги (вероятно, узун-кулак приукрасил мои финансовые ресурсы!). Вступаю с ними в переговоры через проводника (напуганный, он упал на колени и, дрожа, переводит мои слова). Среди хозяйничающих в нашем лагере я узнал казаха, у которого несколько дней назад были мы в гостях, в его кибитке на джайляу.

— Как совесть тебе позволяет? Гостем у тебя был, кумысом ты меня угощал, я тебе пороху и дроби дал, а ты теперь меня грабишь.

Он отвернулся, буркнул что-то тем троим, они опустили винтовки, швырнули наземь мой дробовик. Лошадей все же угнали и скарб кой-какой утащили, только двух седел не успели захватить, заспешили: прискакал какой-то конный, торопить всех стал.

…Погас наш костер, не поспел плов ко времени. Принялся я огонь раздувать. У Филиппыча руки трясутся, не может он.

На две недели прервалась наша экспедиция. Съездил я на Каркаринскую ярмарку, купил новых лошадей. А тем временем все тот же узун-кулак донес весть, что банду эту разгромили и нескольких моих лошадей видели люди на двух заставах. Отправились в дорогу. Двигались ходко, в иной день до девяноста километров проезжали. Семерых коней нашли. Все раскованы, измучены, с разбитыми от неумелой седловки спинами. Два из них так и не поправились, их отдали за бесценок живодеру.

Пришлось изменить тактику работ. Вместо оперативных вьючных маршрутов по горным тропам пришлось держаться проселков, двигаясь на подводах (седла только для меня да Мазанко остались), ночевать в деревнях (рабочие боялись оставаться в горах) и только в течение короткого дня (солнце уже перевалило на осень) делать заезды в ущелья, изредка достигать перевальных точек. Сильно сократились возможности охватить большую территорию.

Но под конец нам повезло. В перерыве между маршрутами узнаём в Подгорном, что в долине Кегена (которую мы должны были обследовать по первоначальному плану) колхозник Спиваченко нашел сагыз. И несколько корней этого растения прислали мне.

Беру в руки полусухие корешки, надламываю — оба куска держатся на блестящих упругих волокнах. Мазанко их тотчас под микроскоп. Оказалось, корень переполнен каучуком!

Наутро мы уже в пути. К исходу второго дня — в избушке Спиваченко. Да, это он прислал корни. Его ребята постоянно где-то доставали сагыз и баловались резиноподобной жвачкой. А он, Спиваченко, слышал, что экспедиция ищет такое растение. Вот и узнал о нем у ребят.

Утром с лопатой пошли на «месторождение» каучуконоса.

Была середина октября. Здесь в горах, на высоте 1600 метров уже начались заморозки, иней ложился на побуревшие злаки, осоки. С поверхности уже не рассмотреть сагыза, его листья опали. Но корни легко узнать, когда подковырнешь лопатой почву.

Накопали мы десятка два килограммов корней, и я привез их в Москву. Анализ показал очень высокое содержание каучука — до 25 % на сухой вес, а в среднем 8 —10 %. Это очень много. А главное, каучук обладал высокими техническими свойствами.

За зиму в оранжерее Ботанического института удалось выгнать розетку, а потом и зацвело неведомое доселе растение, новый вид одуванчика. Стал он называться в науке одуванчик кок-сагыз (Taraxacum kok-saghyz Rodin).

На следующий год отправилась в долину Кегена большая экспедиция. Там были и ботаники, и почвоведы, и агрономы, чтобы всесторонне изучить новый каучуконос. Через несколько лет кок-сагыз вошел в культуру. Растение прохладных и влажных горных долин, он отлично пошел на землях Белоруссии, Украины, в Подмосковье, Ленинградской области. Агрономы разработали особые приемы возделывания кок-сагыза на семена и на выход каучука. Удавалось выращивать 100, 120 и даже 130 центнеров на гектар корней кок-сагыза. Это был неплохой результат: 70–75 и даже до 100 килограммов чистого каучука с одного гектара. Кок-сагыз стал основным сырьем советской резиновой промышленности.

Начали культивировать кок-сагыз за рубежом — в Финляндии, Германии, США. Американцы испытали его на десятках опытных станций и результаты обобщили в специальной монографии.

Один писатель даже книжку написал «Повесть о чудесном одуванчике». Автор не встречался со мной и не прислал мне своей книжки. А я (может быть, зря?) не проявил любопытства. Ведь теперь это уже история, кок-сагыз предан забвению. Химики нашли экономичные способы получать синтетический каучук из дешевого сырья.

Но как знать! Может быть, кок-сагыз еще когда-нибудь сослужит службу людям.

На землях Бактрианы

Окраина города стиснута двумя горами. Будто кирпичи на просушке, густо — рядами и в беспорядке — лежат плоские крыши домов. Изгибы узкой речки. Вот пятно зелени у моста. Его окружает высокая белая стена. Над воротами красный флаг. Здесь советское посольство.

Маленький трехместный самолет, смело преодолевший пятитысячную высоту Гиндукуша, накренился, описал круг, потом второй, третий. Это условный знак: есть пассажиры, есть советские граждане. Из ворот посольства вышли машины.

Был сентябрьский день 1940 года, когда на знойное поле Кабульского аэродрома сошли два советских делегата на советско-афганскую конференцию по борьбе с вредителями хлопчатника.

Всего два часа двадцать минут назад мы покинули советскую землю и вот уже в столице Афганистана. В ушах еще не унялся шум мотора, нетвердо держат ноги, затекшие в тесноте кабины. Нас приветствуют три афганца. Один в шляпе, другой в тропическом шлеме и третий в маленькой каракулевой шапочке. Это представители афганской стороны на советско-афганской конференции.

На конференции мы должны были обменяться информацией о мерах по уничтожению саранчи, о распространении вредителей хлопчатника и борьбе с ними в пограничной полосе обоих государств, а также выработать совместные мероприятия, чтобы не допустить заноса опасных вредителей и сорных растений из Афганистана на территорию СССР.

После окончания конференции мы получили разрешение ознакомиться с хлопковыми полями Афганистана. В сопровождении чиновника департамента земледелия отправились в путь.

Еще не так давно в Афганистан не пускали исследователей из стран неверных. «Иностранец, которому случится попасть в Афганистан, — писал Ферье, путешественник середины прошлого столетия, — будет под особым покровительством неба, если он оттуда выйдет здоровым, невредимым, с головой на плечах».

Всего двадцать — двадцать пять лет назад недели и месяцы нужны были, чтобы проехать по стране, нужен был свой караван верблюдов и лошадей, которые несли бы запас продовольствия, палатки, одежду. Нередко пробираться приходилось по таким тропам, что вьючные животные теряли подковы, ломали ноги, разбивали груз и, срываясь в пропасть, погибали. Во многих кишлаках путешественника-европейца встречали враждебно, и приходилось принимать особые меры предосторожности, чтобы фанатичная толпа мусульман, подстрекаемая муллами, не закидала вас камнями. Для охраны путешественников от нападения кочевых племен, у которых ограбление путников было обычным промыслом, афганские власти выделяли солдат.

Сейчас все это изменилось, времена другие. По всему Афганистану можно свободно проехать на автомобиле. Появились хорошие дороги, через речки переброшены мосты, установлены бензиновые колонки и на ночь не надо разбивать палатки и выставлять часовых. В придорожных гостиницах путешественник найдет и отдых, и пищу, и покой. Хотя через пустыни и горы все еще идут караваны верблюдов и ослов, постепенно эти экзотические средства передвижения уходят в прошлое.

Кабул расположен в горной долине на большой высоте — почти два километра. Это одна из самых «высоких» столиц мира. Из Кабула расходятся дороги на север и юг, запад и восток. Город окружен хребтами. Чтобы попасть из Кабула на запад, в Герат, надо подняться в горы выше 3500 метров и перейти через перевал Унай. Дорога на восток, в Джелалабад, проходит через Латабанд на высоте 3400 метров и через Хафт-Кутал, лежащий еще выше. И так во всех направлениях. Когда не было автомобильных дорог, зимой связь с Кабулом прекращалась, снежные заносы заметали тропы.

Сейчас движение прерывается только на несколько дней во время снегопада. Тогда по обе стороны хребта скопляются машины и караваны, ожидая, когда очистят от снежных сугробов дорогу на перевале. Туда в порядке повинности сгоняют дехкан из ближайших кишлаков, и они в стужу, часто в пургу расчищают путь.

Главная дорога кольцом охватывает Афганистан. Можно выехать из Кабула в одном направлении, объехать страну кругом и вернуться в Кабул уже с другой стороны.

Мы так и сделали. Из Кабула двинулись на север. По пути свернули в сторону и посетили центральную горную часть Афганистана, побывали в Бамиане. Потом поехали дальше к северу в город Кундуз и в хлопковые районы на границе с Советским Союзом. Оттуда взяли направление на запад, останавливались в Мазари-Шерифе и, доехав до Андхоя, свернули прямо к югу. Тут мы пересекли западную часть Афганистана. Из Герата спустились еще дальше на юг, почти до границы Ирана и Белуджистана (теперь Пакистана), затем вернулись на главную южную дорогу — в Фарах, по пустынным районам добрались до Кандагара и оттуда на северо-восток к Кабулу. Так замкнулось кольцо. Потом из Кабула мы направились на восток, в Джелалабад.

Домой возвращались знакомой дорогой на север, но на полпути свернули в сторону — прямо на Мазари-Шериф. Отсюда через солончаки, руины древних городов и пески добрались до нашей границы. Весь путь составил 7500 километров.

Итак, сначала мы направились на север. Дорога проходит через городок Чарикар и потом все выше и выше по долине реки Горбенд. Большой каменный мост через нее, говорят времен Тимура, сделан очень прочно, действительно «на века». Огромные камни трех арок так крепко спаяны, что, кажется, скорее разрушатся соседние скалы, чем мост. В сравнении с ним другие, железные новые мосты английской или немецкой работы кажутся непрочными, игрушечными.

Склоны долины угрюмы. Высоко громоздятся скалы — голые, накаленные солнцем камни с запекшейся черной корочкой пустынного загара. Часто осыпается щебень, обломки, заваливая дорогу. Каменистые склоны обнажены, только кое-где по ложбинкам встречаются редкие зеленые пятна трав, кустарников. А внизу, вблизи реки, почти непрерывно тянутся поля. Там, где ущелье суживается, пашни разбросаны маленькими клочками среди галечников и осыпей. На каменистых склонах прилепилось несколько хижин. Они сделаны из камня и глины, издали их не отличить от скал, чернеют лишь дыры дверей. В широких местах ущелий поля спускаются террасами почти до самого русла, сквозь густую зелень садов мелькают большие кишлаки.

Встретился афганец с лопатой и мотыгой. Впереди него мелкими шажками гуськом шло несколько ишаков. На каждом мешок с землей.

— Куда везешь землю? Дом строишь?

— Нет. На поле.

— Зачем?

— На моем поле мало земли. Камень близко. Камня очень много. Урожай плохой.

— А давно у тебя свой участок?

— Семь лет. Он достался мне от отца. Он каждый год привозил землю. Я тоже.

И так по всей стране. Каждый день по дорогам встречаются десятки, сотни ишаков, груженных землей. Иной раз за землей едут за десятки километров и устраивают пашню на голом каменистом месте. Однако свеженасыпанная земля еще неплодородна. Землю нужно удобрить. Навоз и всяческие отбросы собирают повсюду. В городах дехкане договариваются с метельщиками улиц и забирают уличный мусор, набивают в большие мешки и нагружают на ослов и верблюдов. По городским базарам снуют мальчишки и взрослые, выспрашивая, нет ли у кого хак-ширини — сладкого навоза.

Нужен был титанический труд, чтобы без машин, имея только самые примитивные орудия, создать поля, насадить деревья и построить жилище там, где были только камни. Но одной земли еще мало, чтобы поля кормили человека. Необходима и вода. А с водой надо уметь управиться. Бурную горную речку нужно отвести в сторону, дать ей слабый уклон, сделать множество мелких арыков, распределить влагу на полях. Лишь по долинам, где текут горные речки, лентами вытянулись поля и сады — оазисы в пустынных горах. Но где нет воды, там нет полей, нет людей, нет жизни. Только ничтожная часть — всего около полутора процентов земли освоено человеком в Афганистане.

Мы поднимались все выше и выше. Речка становилась меньше, реже попадались клочки полей, потом исчезли и они и вода. Был ноябрь. На перевале Шибар кое-где уже лежал снег. С перевала спустились в ущелье на другом склоне. Оно пропилено рекой в известняках, и вода бурлит по камням как бы меж двух уходящих ввысь стен. Солнце не заглядывает сюда, и небо так далеко, что даже днем кажется, что уже вечер. Узкой полоской дорога вьется среди каменных глыб и скал.

Если выехать из Кабула ранним утром, то незадолго до захода солнца можно добраться до Бамиана. Прошел всего один день, а кажется, что каким-то чудом мы перенеслись на тысячу лет назад. Высокий красноватый обрыв реки пробуравлен черными дырами. Это пещеры. Целый пещерный город. Там и сейчас живут люди.

Мы хотели осмотреть пещеры внутри, но нам сказали, что это хубнист — нехорошо. Афганцы не любят, чтобы в их дом заходили чужеверцы, а самое главное — нельзя входить в помещение, где есть женщины. Наконец нашли одно жилище, где женщин дома не было. Нам разрешили войти. В проходе пришлось согнуться. После яркого солнца — мрак. В середине пещеры очаг, дым уходит через входное отверстие, стены покрыты вековым нагаром. В углу — ямы с провизией, в земляном полу вкопан глиняный сосуд для воды, рядом кованый котел-казан для варки пищи, груда жалкой одежды, постелей. В соседней пещере несколько коз, тощая корова. Снаружи, на выступе обрыва, кучки соломы — корм для скота. Вот и все. Как в каменном веке!

Среди сотен пещер в глубоких нишах — огромные изваяния Будды. Их три, разных размеров. Маленький имеет высоту шесть метров, самый большой — тридцать шесть. Они высечены прямо в обрыве и им больше двух тысяч лет. Здесь жили буддийские племена, создавшие эти статуи. Завоеватели-магометане хотели уничтожить бамианских колоссов, но целиком разрушить не смогли и только испортили их лица. Теперь эти памятники прошлого охраняются. Сюда приезжают ученые, туристы.

По тесным ходам, в темноте, спотыкаясь на стертых ступеньках, натыкаясь на повороты стен, пробрались мы наверх и оказались на голове большого Будды (шесть метров в поперечнике), где могут свободно разместиться человек двадцать. Потом попали в огромный, высеченный в скале зал. Своды его покрыты толстой коркой нагара от костров, которые жгли позднейшие завоеватели. Под черным нагаром сохранились следы скульптурных украшений. Тысячи посетителей оставили на закопченных стенах свои имена, среди них имена Ларисы Рейснер и Федора Раскольникова — первых советских посланников в Афганистане.

С головы Будды открывается долина Бамиана — поля, деревья, кишлачки, а вдалеке снежные вершины Кухе-Баба, хребта выше 4000 метров. Высота Бамиана около 2500 метров. По ночам здесь бывает холодно даже летом.

Отсюда едем вниз по реке Бамиан. Постепенно горы снижаются, скал теперь меньше, появляются пологие склоны, горы отходят все дальше, течение реки становится спокойнее. На склонах большие площади пашен, пасется скот. Уже нет скрежета щебня под шинами колес, за машиной курится облачко лессовой пыли.

К вечеру попадаешь, кажется, в другую страну. Обширные пространства равнин, сплошь распаханные и заселенные широкие долины, мягкие очертания холмов, богарные посевы и отары овец. Далеко остались зубчатые вершины хребтов.

Вот и Кундуз — центр афганского хлопководства. Хлопчатник на полях хороший, высеян из семян, закупленных в Советском Союзе, на нем мы не нашли опасных вредителей. Для нас это очень важно. Если бы в этой части Афганистана, граничащей с Советским Союзом, они размножились, то могли бы серьезно угрожать благополучию и нашего хлопководства.

В городе Кундузе недавно построили большой хлопкоочистительный завод. Семена по конвейеру поступают на маслобойку, масло идет для варки мыла. В мыловарне шесть больших котлов, но мыло варят только в пяти (в шестой в прошлом году упал человек, и рабочие не хотят варить мыло в котле, ставшем могилой их товарища). Хлопок прессуют в большие кипы и продают главным образом в Индию.

Старый Кундуз — типичный кишлак: низкие, с плоскими крышами глинобитные дома, узкие улицы с грязными арыками, людская сутолока, рев верблюдов, истошные завывания ослов, кучи бараньего помета во дворах. Нечистоты выливаются прямо на улицу. В городе много старинных караван-сараев, они действуют и поныне. Близ хлопкоочистительного завода растет новый город: белые европейские домики, садики, клумбы цветов, живая изгородь, песчаные дорожки. В домах электричество, на улицах фонари. Здесь живут иностранные специалисты, чиновники, купцы.

Хлопковые поля совсем рядом. Они окаймляют все дороги от Кундуза По дорогам медленно идут караваны верблюдов и мчатся двухэтажные автомобили с грузами в кузове и пассажирами на крыше (там прохладнее). Серая пыль садится на раскрытые белоснежные коробочки хлопчатника. Изредка проскользнет лимузин какого-нибудь купца или иностранца. Флегматичные верблюды пугаются, сбиваются в кучу, рвут тонкие поводки, прыгают через арыки в поле, роняют вьюки. Верблюдов потом долго ловят проводники, снова связывая их в одну цепочку.

Самый большой город Северного Афганистана — Мазари-Шериф. Он живет торговлей. Сюда прибывают товары из СССР и растекаются по стране: сахар, хлопчатобумажные ткани, бензин, керосин, посуда, спички, железо. В городе богато украшенная мечеть, а грязь на улицах, как в старом Кундузе.

За пределами города бескрайняя равнина. Среди полей высятся холмы, торчат развалины строений. На холмах когда-то стояли крепости. Глиняные стены их размыты, но иногда можно разглядеть остатки башен, бойниц, рвов. Вокруг крепостей были кишлаки, сотни кишлаков. В получасе езды от Мазари-Шерифа — город Балх. Прежде тут была Бактра — столица древней Бактрианы, «мать городов», резиденция легендарных царей Персии, родина пророка Зороастра. Сейчас от столицы Греко-Бактрийского царства осталась лишь мечеть, арка и необозримые груды развалин.

Семь столетий назад по горной тропе из Балха в Бамиан проходил Муслихиддин Саади, поэт, мудрец и путешественник. Теперь эта тропа забыта, и в Бамиан можно проехать только торной автомобильной дорогой из Кабула.

Афганистан — страна руин. Повсюду остатки крепостей, кишлаков, мостов. Часто встречаются буддийские ступы-молельни. Это просфоровидные постройки, иногда двадцатиметровой высоты. Верхняя их часть имеет форму купола, что напоминает водяной пузырь, с которым Будда сравнивал человеческую жизнь, указывая на ее эфемерность. Сооружение ступ относится к первым векам нашей эры.

По этим местам прошли полчища Александра Македонского, Бабура, Тамерлана. Каждый разрушал созданное до него — города, крепости, храмы, каналы. Бактра была городом с миллионным населением, а сейчас в Балхе три тысячи жителей и не хватает воды для полива полей.

В Андхое сохранился во всей неприкосновенности старый-престарый базар: длиннущая крытая улица-коридор, по обе ее стороны лавчонки. Внутри полумрак. Только там, где крыша проломлена, светлее. Главный коридор пересекается боковыми, и если не запомнить дорогу, можно легко заблудиться. Чего только нет на этом базаре! Но больше всего здесь каракулевых шкурок. Каракулеводство — главное занятие населения во всей округе. Через Андхойский базар проходят миллионы шкурок черных, шоколадных с золотым отливом и с таким завитком, что им любуешься, как полотном художника.

Возле одного дукана (лавки) толпится народ. Здесь торгуют винтовками разных систем, револьверами, патронами. Афганцы очень любят оружие, но оно дорогое. Чтобы купить винтовку, дехканину надо трудиться несколько лет и отказывать себе во всем. Но хорошая винтовка дороже невесты. Афганец-кочевник сперва сколачивает сбережения на винтовку, а потом уже копит деньги на жену.

Как-то на привале к нам подошел молодой афганец. Когда мы спросили, женат ли он, афганец любовно погладил блестящий ствол винтовки (он не расставался с ней даже на отдыхе) и ответил:

— Вот купил в этом году винтовку, теперь буду собирать деньги на жену.

— Когда же ты думаешь жениться?

— Года через три-четыре. Ин-ша-алла (если богу угодно).

Проезжая по Афганистану, мы изо дня в день встречали вооруженных людей. Это были дехкане в поле, пастухи возле отар овец, кочевники на дороге.

У минаретов Герата

Герат лежит на западе страны. Ранним прохладным утром 17 декабря мы покинули Кушк. Повсюду увалистые склоны, и, когда дорога взбегала на пологий увал, открывались зеленые богарные посевы озимой пшеницы. А когда спускалась к ручейкам, к нам подступали скалистые склоны или отвесные обрывы конгломератов. Чуть расширится ущелье, сразу видишь, что от ручья отведен арычок к распаханному участку, как бы мал он ни был. Каждый пригодный клочок земли засевается. Даже и скалы тут несут свою службу: на недоступных для овец и коз кручах устраиваются хранилища сена и соломы.

Долина, пологий подъем, перевал, спуск, речка… и так много-много раз. Постепенно поднимаемся все выше. Редеют участки богары, все больше пастбищ. Они тоже зеленеют, как и пшеница. Анероид показал высоту 1600 метров, когда мы оказались на обширном щебнистом плато. Вместо зеленой муравы здесь серые колючие астрагалы, приплюснутые к земле подушки аканто-лимонов, побуревшие и высохшие кузинии. Овцы не трогают этих растений, щедро защищенных колючками. Только верблюды ухитряются откусывать кончики веток с этих ежей, лишь появятся на них первые листочки. Вот и сейчас в стороне пасется верблюжье стадо с полсотни голов.

Там, где щебенка скрыта под наносом мелкозема, густеют кустики серой полыни, которая служит лакомым кормом не только верблюдам, но и овцам. Однако в эту пору овцы стремятся на зеленеющие склоны, где мятлик и осочка уже успели отрасти на несколько сантиметров.

Через семь-восемь километров минуем эту нагорную ксерофитную пустыню и начинаем спускаться с плато. Дорогу не торопясь переходит отара овец. Пастуха не видно. Овец пасут собаки, не давая им разбегаться. Видимо, отара принадлежит двум хозяевам, так как часть овец помечена на боках красной краской. Белошерстные псы от тесного общения с такими подопечными приобрели красноватый цвет. Один из них гонится за машиной, чихает от пыли, но не переставая лает и возвращается только тогда, когда спроваживает нас на достаточное расстояние.

Дорога сворачивает в лощину. Склоны лощины все больше раздвигаются в стороны, и наконец она широким веером выходит к огромной долине реки Герируд.

Перед нами Герат с его громадными, царящими над городом и над дальними горами минаретами. Кажется, что они держат на себе небесный свод.

Герат прежде всего поражает своими размерами. Это самый крупный по занимаемой площади город Афганистана. Как считают гератцы, чтобы объехать вокруг города на верблюде, надо пять дней. Целых пятьдесят кру (сто пятьдесят километров) — такова окружность города.

Вероятно, это и самый древний город Афганистана. Говорят, что его крепость (она лежит в руинах) насчитывает не то пять, не то шесть тысяч лет. Вечный город.

Человек давно пришел сюда. Здесь всегда тепло, зима без снега и только один-два месяца в году. Много земли и много воды.

Раскинувшийся в широченной долине Герируда город на западе и на востоке теряется в туманной знойной дымке, и только на юге горы ограничивают его. Плодородные земли гератского оазиса продолжаются и за долиной. В предгорьях много богарных земель. Они тоже дают хорошие урожаи.

Чтобы поддержать высокое плодородие гератских земель, их удобряют голубиным пометом. Голубятни — характернейший признак ландшафта гератского оазиса. Это огромные сооружения в виде башен или храмов. В их стенах сотни отверстий для гнездования голубей, которых разводят специально ради помета. Позднее похожие на эти голубиные башни встречались мне в Индии, Сирии и Египте, где население разводит голубей с той же целью.

Когда смотришь на Герат с высоты, то кажется, что это не город, а целая страна. Да, города в узком смысле здесь нет. Жилые дома, мечети, сады, поля, аллеи, тысячелетние руины — все это разбросано в хаотическом беспорядке. Это город-поле, город-сад. Так назвал его Н. И. Вавилов. Куда ни направишься по улице, неожиданно прервется череда домов, и ты увидишь поля, арыки, сады. А потом снова продолжается улица со слепыми стенами.

Глубокой стариной веет от этих жилищ. Редко-редко, и лишь на втором этаже, увидишь выходящее на улицу узкое окно. А так только глухие ворота и маленькая дверца. Войдешь в нее и после яркого солнца окажешься в темноте длинного, словно тоннель, коридора. Как приятно выйти из него во дворик, засаженный деревьями и цветами, с журчащим арыком, жгучим солнцем и тенистой прохладой. Вокруг садика крытые веранды-галереи, лишь пройдя их, попадаешь в жилые комнаты.

В Герате большой старинный рынок, пять тысяч дуканов-лавок, а может быть, и больше. И хотя все дуканы маленькие — одна дверь и окно, в котором разложен товар, — в общем это огромное торжище.

Почти все, что возделывается в Афганистане, можно найти на рынке Герата. Лучшие в Афганистане сорта пшеницы — богарная шанязи и поливная зафарани. Из пшеницы шанязи получаются самые вкусные в Афганистане лепешки. Великолепные персики, гранаты, сливы, вишни, груши, виноград. Семьдесят пять сортов винограда! А какие дыни, арбузы! Кунжут, кенаф, зира, ба-кули, бамия, шабдар… и еще десятки дотоле неведомых нам растений.

Главная улица тянется бесконечно, от нее отходит множество боковых. На перекрестках на высоких тумбах полицейские пытаются регулировать движение. Тут и зарубежные машины последних моделей, и велосипеды, и баги (легкие пассажирские двуколки), ишаки, лошади, верблюды, быки.

Велосипеды в Герате постепенно вытесняют ишаков. Но на велосипедах могут ездить только мужчины. Женщины идут пешком или едут на ишаке. В Афганистан даже запрещено ввозить женские велосипеды, чтобы европейские женщины не подали правоверным афганкам развращающего примера.

По улицам движутся белые тени. Длинный белый саван скрывает лицо и всю фигуру. Женщины идут по двое, по трое, редко в одиночку. Они жмутся к стенкам, в лавчонках забираются в дальний уголок. С ними нельзя заговорить. Женщина никогда не ответит на вопрос, как пройти по городу, где находится базар или полиция. Обращаясь к ней с вопросом, вы наносите ей оскорбление, особенно если вы иностранец, иноверец.

В домах местных чиновников мы никогда не видели женщин, не слышали даже их голосов. Для них отведены особые комнаты, куда не может войти ни один посторонний мужчина. Женщина спрятана от мира за стенами или под паранджой. Снять паранджу немыслимо. Такую женщину толпа может безнаказанно закидать камнями, а родственники убить.

Внутри рынка под высокими куполами расположены хаузы — бассейны. Прохладно и темно, через маленькие окошки в толстых стенах едва проникают лучи света. В большом хаузе четырнадцать каменных ступеней. Каждая ступень сорок — сорок пять сантиметров, значит глубина тут в три человеческих роста — больше шести метров. В хаузах вода отстаивается, она всегда прозрачная, прохладная и ее берут для питья.

Главная улица пересекает Герат с запада на восток. В сущности это широкий бульвар, вдоль которого высажены тысячи кустов роз. Много жилых домов европейского типа, чаще всего одноэтажных, и все они окружены садом и возле каждого цветник.

Центральная, торговая часть сравнительно мало озеленена, но в нескольких местах лет тридцать назад были насажены деревья, и теперь там уже образовались тенистые аллеи. А на огромной круглой площади скоро будет разбит Баг-умуми — Сад для всех.

За городом, на склонах гор, департамент земледелия устроил большой парк для отдыха, тоже доступный всем. Сверху вниз спускаются аллеи темно-синих сосен, а между ними ниспадают террасами дорожки и цветники. В парке ресторан, залы для игр, музыкальных концертов, отдыха. Отсюда великолепно виден город во всей своей необычайной прелести.

Местный агроном пригласил нас в этот парк и после прогулки угощал восточными сладостями: фисташки и грецкие орехи, обжаренные в сахаре и в меде, чильгуза — орешки сосны Pinus Richteriana, множество сортов кишмиша и сабзы, персики свежие и сушеные, несколько сортов халвы и конфет. А из напитков — гранатовый сок.

В стороне от базара, посреди новых домов, за молодой сосновой аллеей лежат кучи кирпича и глины. Это остатки древней крепости, развалины дворцов, храмов. Сохранилась старая мечеть. Купол ее ясен и чист, как небо после грозы, рядом минары — минареты. Когда-то на них забирались муэдзины и призывали к молитве правоверных.

Минары высятся над городом, откуда ни глянь. Кажется, что они выше гор. Как маяки в море, они служили ориентирами для караванов, со всех сторон стекавшихся в древний город. И хотя верхушки иных уже обрушились, все же высота минаретов достигает ста двадцати метров. Изразцовая мозаика во многих местах обсыпалась, особенно с северо-западной стороны (где сильнее ее портят дожди), но там, где она осталась, поражаешься необычайной красоте рисунка и свежести красок.

Минареты стоят по многу сотен лет, почти тысячелетие. Время коснулось все же и их, они обветшали. Их было много, а сейчас осталось только семь. Уже нельзя подняться наверх, обрушились ступени. Некоторые минареты даже накренились, кажется, что они падают. Но нет! Стоят! Вечные свидетели…

На юге Афганистана на высоте 700 —1200 метров раскинулись равнины. Местами их пересекают скалистые гряды коротких низких хребтиков. Подножия усеяны щебнем. Щебень и галька устилают и равнины. На крайнем юге — солончаки, соленые озера и пески. От холодных и влажных ветров равнинный юг защищен горными хребтами. Гиндукуш, Кухе-Баба, Сафедкох. Здесь сухо и тепло, почти не бывает морозов. Люди не знают, что такое лед. Зимой снег лежит только ночью, днем его быстро съедает солнце.

Но воды мало, очень мало. Чтобы напоить поля, под землей проводят траншеи и через небольшие промежутки роют колодцы. В них спускаются, когда нужно очистить подземный канал. Это кяризы. Точным их индикатором служат цепочки холмиков выброшенной земли и камней на едва приметной покатости щебнистой пустыни. Реки наполняются водой только весной, а остальное время года они мелеют, разбиваются на отдельные плёсы, вода солонеет. На десятки, сотни километров простираются безлюдные пустыни. Щебень, галька, песок, полынь, колючий астрагал. Ветер. Только маленькими островками у предгорий, где легче поймать воду из рек, приютились оазисы Сабзевар, Фарах, Гиришк.

Самый большой оазис — Кандагар, на реке Аргендаб. Это район древней культуры. Десятки веков земледельцы населяют плодородную долину Аргендаба. Поля, бахчи, сады, виноградники. В садах много гранатов. Это лучшие в мире гранаты. Есть такие большие, что их не обхватить двумя ладонями. Из такого плода можно выжать два стакана алого сока. Сотни верблюдов и десятки машин, груженных сочными плодами, идут в Чаман, на границу Пакистана, к железной дороге, ведущей в Индию.

В Кандагаре много европейских домов, где живут иностранцы и афганские купцы. Есть гостиница, электростанция. Сохранился старый базар, замечательный несчетным количеством лекарственных трав, семян, корневищ, смол, масел. Тут же продавцы-лекари дают страждущим советы, как излечиться от недугов. Н. И. Вавилов назвал Кандагар городом аптекарей. Вот что он написал о нем: «Со всей пустыни, окружающей Кандагар, сходятся номады со всеми их болезнями. Аптекарские лавки обычно в то же время лечебницы, а аптекари-табибы — врачеватели. Вся индийская и арабская премудрость, вписанная в огромные фолианты, находится тут же на базаре. До сих пор можно увидеть на кандагарском базаре средневековых эскулапов с огромными рукописными книгами па арабском языке, чуть не с метр величиной, в которых вписаны рецепты от всех болезней. В хорошей лавке на полках стоят тысячи разных коробочек и разноцветных бутылочек с разными семенами, снадобьями. Можно пробыть целый день в лавке и не успеть просмотреть содержимого этих коробочек, банок и склянок. Все лекарства делятся на «горячительные», «возбуждающие» и «охладительные»; большое число слабительных средств разной силы; различают лекарства для взрослых, для детей, для женщин. Медицина смешана со знахарством, тут же можно достать снадобья для привлечения симпатии. Большие лавки состоят обыкновенно из двух отделений: в одном идет продажа лекарств, в другом — врачевание, изготовление снадобий. Знания передаются из рода в род по наследству».

Есть и новый базар, где богатые купцы держат магазины, подобные европейским. В них много иностранных товаров, особенно английских.

Вместе с товарами в Афганистан из Индии был завезен опасный вредитель — шиповатый червь. Тело его гусеницы усажено острыми щетинками, шипиками. Этот шиповатый червь прогрызает коробочку хлопчатника, забирается внутрь и выедает молодое волокно. Коробочки гибнут массами, урожай резко снижается. Мы посоветовали афганским властям года два-три не сеять хлопчатник, чтобы вредитель за это время погиб (шиповатый червь может развиваться только на хлопчатнике).

В Кандагаре есть хлопкоочистительный завод. Его построили англичане. Есть шерстомойка. Шерсть продают в СССР, Англию, Америку. Завод фруктовых вод и сухофруктов тоже отправляет свою продукцию за границу.

В огромном дворе шерстомойки сотни четыре рабочих. Они сидят на земле, поджав ноги, и разбирают шерсть. Женщины работают отдельно от мужчин. Многие с детьми, у некоторых грудные младенцы. Одной рукой поддерживают ребенка, другую протягивают к куче шерсти и перебирают ее над головой малютки. Ребятишки возятся тут же на кучах шерсти.

…Южнее Кандагара — песчаная пустыня Регистан, севернее ее — голые скалистые сопки. По обе стороны протянулась предгорная равнина. Здесь тоже пустыня, то щебнистая, то глинистая. Только в долине речки Тарнак есть поля и сады, и живут там оседло. А в пустыне Регистан кочевники проводят лишь зиму и раннюю весну, когда есть трава и вода. На все длинное знойное лето они уходят через горы на север, пересекая всю страну. На севере нанимаются в батраки. Пашут землю, сеют, пасут скот, а когда наступает зима, возвращаются домой, на юг. Их дом и зимой и летом — шатер из черной самотканой шерсти. Чтобы пройти на ишаках или верблюдах с юга на север или с севера на юг, надо два-три месяца. Тысячи кочевников идут по дорогам и тропам Афганистана, как и многие сотни лет назад. Тут же по горным дорогам мчатся новейшие автомобили, завезенные в страну в последние годы. В день они пробегают по пятьсот — шестьсот километров. Утром — в Кандагаре, к вечеру — в Кабуле.

В истоках Инда

На восток от Кабула, за перевалом Латабанд, лежит Джелалабадская долина (от имени главного города, а река там Кабул, приток Инда). С севера долина защищена Гиндукушем, с юга — хребтом Сафедкох. На склонах обоих хребтов леса, вершины гор покрыты снегом (сафед на языке фарси — белый, кох — гора). С востока долина открыта, там идет граница с Пакистаном (тогда, в 1941 году, с Британской Индией).

Сюда доходят теплые и влажные ветры — муссоны. Зимы внизу нет. Вечной зеленью одеты деревья — пальмы, магнолии, цитрусовые, фикусы, олеандры, эвкалипты.

Когда мы выехали из Кабула, там лежал снег. Стояла зима, январь. На перевале Латабанд термометр показывал двенадцать градусов холода. На ветру коченели руки, пальцы едва справлялись с затвором фотоаппарата. После трудного подъема машина бесшумно и быстро покатилась вниз. На склонах гор на глазах начал исчезать снег. Все вокруг менялось с каждым километром пути. Исчезли щебнистые, безжизненные склоны, появились мягко очерченные горы, покрытые степными травами. Правда, они сухие сейчас. На травяном покрове синеют вечнозеленые кустарники. Некоторые из них цветут. Тепло. Тепло так, что надо снимать пальто.

В кишлаке Фатэхабад заправились бензином. Рядом с бензиновой колонкой дуканы. Дукандор-саиб — лавочник держит в руках зеленую палку и быстро-быстро особыми ножницами отрезает от нее коротенькие чурочки. Это сахарный тростник. Сырые его стебли заменяют сахар. С ними пьют чай, ими лакомятся ребятишки.

За кишлаком по обеим сторонам дороги громадные тамариски, пирамидальные кипарисы, фикусы. Кроны их смыкаются. Тень, прохлада. Нередко на деревьях, как и у нас в Закавказье, хранят сено.

Кругом поля. Земледельцы уже пашут и сеют. Во многих местах по колено выросла пшеница. Ее посеяли в октябре — ноябре. Сейчас ее косят на корм скоту. Потом она снова отрастет и даст колосья. В апреле пшеницу уберут и посеют хлопчатник, рис или ячмень. Три урожая в год с одного участка — вот какая земля!

Выходим из машины у зеленого поля. Подходит афганец.

— Салам алейкум, — приветствует он нас.

Мы отвечаем.

— Что у тебя здесь посеяно?

Афганец выдергивает пучок белых корнеплодов. Это редька. Он отряхивает приставшую землю и угощает нас. Мы берем по штуке. Рядом с Индией наша северная редька!

— Попробуйте, пожалуйста.

Концом чалмы он вытирает пот с лица и шеи. Жарко. Он расчищал арык, на ногах его комья красной глины.

— Когда посеял редьку?

— Два с половиной месяца назад.

Значит, в середине октября.

— А что будешь сеять здесь? — показываем на залитый водой маленький участок.

— Бриндж (рис).

— А после редьки?

— Гендум (пшеницу).

В марте — апреле, посеяв рис, афганец оставляет отца стеречь посевы, а сам с остальной семьей идет на север, нанимается там в батраки. Прожив на севере лето, возвращается к себе на уборку риса и здесь зимует.

В пути нам встретился караван. Женщина в черном платке с двумя детьми сидит на ишаке. На руках грудной младенец, а позади, вцепившись в платье матери, девочка лет четырех. Женщина без паранджи, она закрылась от нас платком, отвернулась и проехала дальше. На другом ишаке поверх сложенного шатра и одеял привязан казан и две курицы. Рядом с хворостиной в руке идет босой мужчина в белой чалме. У него суровый орлиный профиль.

— Откуда идешь?

— Из Чарбаха (кишлак в Лагманской долине).

— Куда путь держишь?

— В Кундуз.

А до Кундуза без малого тысяча километров.

— Худа афйс! — мужчина коснулся чалмы и провел рукой по бороде — пожелание счастливого пути.

Едем дальше. Чаще кишлаки. Каждый дом обнесен стеной. Иногда по углам башни. Тяжелые, окованные железом ворота. Как крепость. Их так и называют «кала», крепость. За стенами густая зелень, из-под листьев мелькают оранжевые плоды. Апельсины, мандарины, нарендж. На прямых стволах пальм — шатры огромных листьев.

Джелалабад — главный город Восточной провинции. Он всегда в зелени. Фикусы, кипарисы, гигантские тамариски осеняют его улицы. За глухими оградами укрыты дворцы вельмож. Дворец джелалабадского губернатора пустует, губернатор сейчас живет в другом доме. С крыши дворца открывается вид на апельсиновую рощу, за высоким забором померанцы, кипарисы, пальмы, вдали долина Кабула и заснеженный Гиндукуш.

В саду маленький изящный пруд. Из пруда каскадами сбегает вода вдоль аллейки кипарисов. Цветут розы и мальвы. Кусты сирени в бутонах, на каменных ступеньках горшки с геранью. Афганцы очень любят герань, ее встречаешь повсюду. За кипарисами видны гранаты, лимоны и цитрусовые нарендж и мата. В беседке, заплетенной каким-то вьющимся растением, темно, как в пещере. Дорожки тщательно выметены, посыпаны чистым песком. Никто не ходит по ним. Несколько стариков, ухаживающих за садом, провожают нас с большими букетами цветов.

Ночью было двенадцать градусов тепла. Над кроватями кисейные балдахины защищают от комаров. Летом здесь свирепствует малярия. С утра ходим без пальто, жадно вдыхая аромат цветущих магнолий, любуясь сочной зеленью фикусов, кипарисов, бананов, пальм.

Отправляемся в Лагман осматривать хлопковые поля. В обширной долине там соединяются три реки — Кабул принимает в себя Алингар и Алишанг. Между ними большой оазис, самое населенное место всего афганского востока.

До самого подножия гор — а они внизу тоже скалистые и пустынные — долина занята полями, садами. Кишлаки скрываются за кронами деревьев. Деревья высажены вдоль дорог, окаймляют арыки, растут во внутренних двориках домов-крепостей кала. Шелковица и инжир забрались даже на щебнистые склоны по краям долины. Часто они обвиты виноградной лозой. И сколько видит глаз — поля и поля. Главная культура — рис. Урожай уже собран. На жесткой щетине пасутся овцы, ишаки. Пучки соломы вылезают из земли в шахматном порядке. Афганцы сажают рис по-китайски, вручную, каждое растеньице отдельно. На многих полях отблескивало солнце — они залиты водой, их готовят к новому посеву. Нигде в Афганистане не обработана так старательно земля.

Рис, пшеница, хлопчатник, рис, хлопчатник, рис, рис и еще рис… Почему же здесь, где круглый год тепло, где реки многоводны, где прекрасно вызревают бананы, померанцы, финики, инжир, сеют главным образом рис?

Оказывается, что финики, апельсины — это лакомство, его могут позволить себе только богатые, а рис — это хлеб, он кормит сегодня, а пальму посадил и жди десять-пятнадцать лет, пока она принесет столько плодов, чтобы прокормить.

В Джелалабадской долине были мы и раньше, первый раз в октябре, и тогда хлопок был еще не убран. Здесь оказалось огромное количество двух вредителей хлопчатника: шиповатого червя и более опасного розового червя (названного так по окраске гусеницы). Розовый червь делает в коробочке маленькую дырочку, и проникнув внутрь, съедает семена. От этого волокно гибнет, и коробочка засыхает еще совсем маленькой. По нашим подсчетам, розовый червь вместе с шиповатым уничтожают до тридцати процентов всего урожая. А на некоторых участках даже весь урожай. В каждой коробочке хлопчатника находили несколько гусениц. Когда гусеница вырастет и съест почти все семена, она часто не превращается в куколку, а в полуживом состоянии остается внутри семени и так может сохраняться более двух лет. Поэтому семена хлопчатника из зараженных местностей очень опасны. Если перебросить их в другой район, гусеница там со временем превратится в бабочку, отложит яички, и вышедшие гусеницы начнут поражать хлопчатник на новом месте. Розовый червь с семенами был завезен сюда из Индии. Тут проходит большая дорога, по ней идут кочевники, караваны и машины. Мы посоветовали афганцам не только уничтожить все посевы хлопчатника и не сеять его три года, но и установить строгий осмотр всех грузов, чтобы случайно розовый червь не был занесен в те районы, где его еще нет, и не попал на север страны, а оттуда на хлопковые плантации советской Средней Азии.

* * *

Мы завершили работу и в феврале возвращались домой. Наш путь лежал на север, в Москву и Ленинград, где еще стояла зима. Машина обгоняла сотни кочевников. На окрестных полях трудились земледельцы. Нежная зелень пробивалась сквозь побуревшие прошлогодние травы. В Афганистане уже началась весна.

Во владениях Нептуна

На борт теплохода «Грибоедов» погружены последние ящики. В сборе все пассажиры — участники экспедиции Академии наук СССР по наблюдению солнечного затмения в Бразилии. Исходной точкой маршрута избрана Лиепая, известная как незамерзающий порт. В самом деле, этот порт замерзает только в редкие зимы. Нам не повезло. Зима 1946/47 года оказалась именно такой редкой зимой. Отплытие было назначено на 25 марта, но выйти в марте мы не смогли. Много кораблей зазимовало в Лиепае в тот год. Они стояли у причалов с трюмами, полными грузов, и ждали у моря погоды. Ждали погоды и мы.

Участники экспедиции знакомились друг с другом и осваивались с кораблем. Возглавлял экспедицию директор Пулковской обсерватории А. А. Михайлов. Кроме астрономов в ее состав входила группа физиков. Солнечное затмение должно было произойти 20 мая. Лучшие условия по продолжительности наблюдения полной фазы затмения ожидались в Бразилии.

К этой большой астрономической экспедиции была присоединена небольшая группа ботаников: директор Ботанического института имени В. Л. Комарова Академии наук СССР, член-корреспондент Академии наук СССР Борис Константинович Шишкин, профессор Сергей Васильевич Юзепчук из этого же института (единственный из участников, бывавший в Бразилии; он путешествовал по Южной Америке с 1926 по 1929 год), профессор Леонид Федорович Правдин из Института леса Академии наук СССР и я, старший научный сотрудник Ботанического института.

Бразилия — страна богатейшей тропической флоры. Оттуда мы должны были привезти живые тропические растения для восстановления оранжерей Ленинградского ботанического сада, разрушенных авиабомбами и снарядами во время войны. Кроме того, мы хотели ознакомиться с некоторыми типами растительных сообществ тропиков и собрать гербарий тропических растений.

* * *

Только 8 апреля к нам подошел «Сибиряков» — большой двухтрубный ледокол. Он тоже бросил якорь, но, кроме отбивания склянок, не подавал никаких признаков жизни.

13 апреля, проснувшись утром, я посмотрел в иллюминатор: ледокола нет. Оказывается, он с 7 часов утра ушел на разведку. Капитан «Сибирякова» передает, что поведет нас на буксире, так как канал во льду заплывает, и «Грибоедов» может поломать винт. Звенит телеграф, начинают работать дизели, с ледокола подают конец. Наш сосед «Мичурин» поднимает флаги: «Счастливого плавания». Проходим ворота волнореза. Многослойные груды льда надвинуты с наружной стороны на волнолом.

В ответ на напутственные сигналы «Мичурина» «Грибоедов» отвечает флагами: «Благодарим» — и дает три прощальных гудка. Ледокол, уверенно давя ледяные поля, пробивает путь в торосах. Вскоре мы уже на чистой воде. Капитан поздравил нас с началом плавания и пожелал успешного проведения работ и благополучного возвращения. «Сибиряков» шел впереди, мы за ним, уже своим ходом.

20 апреля показались берега Англии. Открылись высокие меловые обрывы близ Дувра. Это место хорошо известно по снимкам во многих учебниках геологии. 21 апреля утром миновали Портсмут и подошли к Саутгемптону. Приняли на борт лоцмана. Он повел нас к порту, но, не дойдя двух миль до берега, поставил «Грибоедова» на якорь. В Саутгемптоне мы должны получить вакцину против желтой лихорадки.

25 апреля. Идем Атлантическим океаном. Ветер южный, слабый, но на океане крупная зыбь. Корабль сопровождают чайки. Видели несколько шилохвостей и одного баклана. Вечером впервые наблюдали свечение моря. В пене у носа корабля, вдоль бортов и за кормой вспыхивают искры величиной с абрикос или яблоко. Каждая светится всего две-три секунды и гаснет, но тут же вспыхивают другие, так что пена кажется непрерывно мерцающей от тысяч светящихся существ. Свечение не прекращалось до глубокой ночи.

29 апреля. Прошли Канарские острова, не видя их. Появилась новая гостья — канарейка. Она полдня пожила на «Грибоедове» и улетела. Должно быть, птицы используют суда для отдыха при перелете с материка на остров или обратно.

30 апреля. Мы уже в тропической области, прошли тропик Рака. Видели несколько стаек летающих рыбок. На теплоходе живут три горлицы и пять ласточек. Ласточки совсем ручные, залетают в каюты и усаживаются рядом с людьми и даже на протянутую руку. Океан спокойный. После обеда — торжественный ужин (завтра праздник) и вино по случаю перехода через тропик.

1 мая. На задней мачте поднят Государственный флаг СССР. Подошли к островам Зеленого Мыса. Их ожидали увидеть утром, но они все не показывались из-за сизой дымки, затянувшей горизонт. А теперь вдруг справа по курсу открылась высокая громада острова Санту-Антан, одна из гор которого достигает высоты 1980 метров. Острова показались слева по курсу. Ближайший к нам, Сан-Висенти, возвышается до 600 метров над уровнем океана. В северной части острова большая песчаная отмель, пески передуваются ветром и заносятся в глубь острова через гребень невысокого увала. Близ песчаной полосы небольшое селеньице из полусотни домиков, только двенадцать из них крыты черепицей и побелены, остальные под соломой. Стены их почти нельзя отличить от почвы. Должно быть, это рыбачий поселок. Несколько суденышек шныряют у берегов. Ни одного дерева, даже кустика. Безжизненное красноватое плато, местами со светло-желтыми полосами принесенных с берега песков. На западной стороне удобная гавань и городок Минделу (или Порту-Гранди — великий порт). По внешнему облику похож на наш Красноводск. Он так же расположен по склонам красноватых гор, окружающих вдающуюся в них бухту.

Острова Зеленого Мыса получили свое название от Зеленого Мыса — наиболее выдающегося к западу выступа Африки. Здесь проходит северо-восточный пассат, он несет сухой и горячий воздух, который пересиливает влияние окружающего океана. Растительность очень бедна. Нет ни влажных вечнозеленых тропических лесов (а их можно было ожидать в тропической области Атлантики), ни жестколистных лесов, нет даже саванны. А ведь лежащая намного севернее Мадейра покрыта вечнозелеными лесами, и там роскошно произрастают пальмы, бананы, кофейное дерево, апельсины, лимоны и многие другие тропические и субтропические деревья.

Заметную роль на островах играют заросли древовидных молочаев и тамарисков. Из-за сухих и жарких ветров и малого количества осадков (250–300 мм в год) здесь не удаются влаголюбивые культуры. Острова Зеленого Мыса — замечательный пример влияния северо-восточного пассата на природу океанических островов, под его воздействием африканская пустыня оказалась как бы переброшенной на многие сотни километров в океан.

На южной стороне острова Сан-Висенти почти отвесно обрываются скалы — темно-вишневые, иногда серовато-черные. Здание маяка похоже на маленький замок. Недалеко от него, в удалении от берега, крохотный поселочек. В полосе прибоя под берегом заметна зелень. Вероятно, это морские водоросли.

Горлицы и ласточки улетели с «Грибоедова». Вступаем в полосу почти зеркально неподвижного океана. Часто вспугиваем летающих рыбок и стаи каких-то коричнево-черных птиц, по полету напоминающих чаек, а по размеру — чирков.

4 мая. Легкие кучевые облака отражаются на пологой океанской волне. Воздух так чист, что видно каждое облачко, появляющееся из-за горизонта. Как никогда, прекрасен океан. После заката солнца пересекли экватор.

Ночью ярко сверкает Южный Крест — большое созвездие южного полушария. Наша родная Большая Медведица как-то нелепо перевернулась, а Полярную Звезду почти нельзя различить на мерцающем небосводе у самого горизонта.

5 мая. Под вечер прошли мимо островов Фернанду-ди-Норонья. В противоположность островам Зеленого Мыса они сплошь покрыты сочной зеленью. Вероятно, это густая трава и кустарники. Местами видны рощи деревьев. Острова принадлежат Бразилии. Здесь размещается бразильская каторга. Недурная вывеска в океане, оповещающая о приближении к Новому Свету.

К ночи ветер стал шквалистым, качка килевая. Нос корабля высоко вздымался над волнами, на секунду, казалось, замирал и падал вниз. В этот момент винт выступал над водой и вхолостую вращался в воздухе. «Грибоедов» скрипел, снова взбирался на гребень волны, взвывал винтом и снова проваливался. Брызги от удара волн долетали до мостика и врывались в иллюминаторы кают-компании. За ужином снова оказались пустые места за столом.

8 мая. Становится холоднее, наивысшая температура 26,5°, но вода в океане крепко держит свои 28°. Идем уже торной океанской дорогой, по пути часто встречаем корабли. Днем прошли полосу абсолютного штиля.

Вскоре после заката засветилась вся поверхность океана. Сила света от фосфоресцирующей пены была такая, что легко можно было рассмотреть стрелки часов (в темноте тропической ночи!).

Вдруг к кораблю метнулось несколько торпедообразных тел. Это были дельфины. Казалось, что и они светятся. Их скопилось у носа до полутора десятка. Временами они высовывали морды на поверхность, сопели и шумно вбирали воздух. Несколько минут продолжалось это состязание в скорости с кораблем, а потом поодиночке дельфины «сходили с ринга» — делали бросок в сторону и, описав светящуюся дугу, исчезали из поля зрения.

Высоко поднялось на небосводе созвездие Южного Креста, на боку лежит созвездие Ориона. Полярная Звезда и Малая Медведица не видны совсем. Мы уже прошли восемнадцатый градус южной широты.

9 мая открылись берега Бразилии.

Тропическая флора

Ночью 9 мая подошли к столице Бразилии и бросили якорь на внешнем рейде. В ночной тьме широкой полосой вдоль горизонта сверкали огни большого города. В некоторых местах они взбирались на склоны гор, силуэт которых едва вырисовывался на черном небосводе.

Через несколько минут подошел катер с представителями порта. Нас не пустили в гавань Рио-де-Жанейро под предлогом, что у причалов дожидается очереди много кораблей и для выгрузки астрономических приборов нет удобного места. Но дело было не в этом. Местные власти боялись, что прибытие советского корабля вызовет в городе демонстрацию.

Остаток ночи мы шли на юг к указанному нам порту Ангра-дус-Рейс. В обусловленном месте «Грибоедов» застопорил машины. Лоцман не появлялся. Отдали якорь.

В предрассветном сумраке над легкой рябью стелется туман, над ним вырисовываются фиолетовые гребни гор. Тишина. Издали доносится журчащий шум прибоя. Серые клубящиеся тучи порозовели. Горы стали синеть. За кормой поднялось из океана солнце.

Вахтенный матрос отбил четыре склянки (6 часов утра). Чуть приметный ветерок всколыхнул туман. Горы стали темно-зелеными. Лучи солнца скользнули по воде. На горных склонах обозначились темные долинки.

В бухте мелкие островки, снизу они окружены белой каймой прибоя, а сверху одеты густой шапкой тропического леса. Игрой зайчиков расцветилась мелкая рябь голубовато-зеленой воды. От них нестерпимо режет глаза, а взгляду не оторваться, смотрел бы на их игру без конца.

По штормтрапу поднялся лоцман. Европейский костюм, суровое лицо испанца, темно-синий берет на седеющей голове. По традиции капитаны и лоцманы в Бразилии — испанцы.

Минуем несколько островков, идем вдоль северного берега бухты. Кокосовые пальмы держатся почти у самой воды, на склонах расчищенные от леса и распаханные участки с сахарным тростником. Изредка на самом берегу попадаются маленькие селеньица с домиками под крышей из листьев пальм.

На границе зеленых гор и зеленовато-голубого моря вытянулись белые домики под красными, сильно побуревшими от времени черепичными крышами. Выше них полузаросшие развалины построенного в 1570 году монастыря монахов-бернардинцев — одного из первых подобного рода сооружений европейских завоевателей на землях южноамериканских индейцев.

Через час подошли к набережной порта Ангра-дус-Рейс. Началась выгрузка ящиков с астрономическими приборами. К ночи астрономы успели погрузить все свои приборы в товарные вагоны узкоколейки. В 22 часа астрономическая группа отбыла в глубь страны, на Бразильское плоскогорье, в местечко Араша. а «Грибоедов» ушел на север в бухту Баия (или Сан-Сальвадор), где часть ученых во время затмения должна будет проводить наблюдения с борта корабля. Мы, ботаники, остались в порту, чтобы завтра отбыть в Рио-де-Жанейро.

Ангра-дус-Рейс — маленький городок. Не торопясь, можно пройти его из конца в конец за четверть часа. Главная улица с лавками, пивными, кустарными мастерскими вытянулась вдоль берега. Ее пересекают коротенькие улочки. Рядом горы, покрытые лесом. Последние домики поперечных улиц теряются уже в гуще деревьев.

На деревьях много странных черных птиц, цветом по-х.'жих на грачей, а видом на коршунов, но с более длинной, голой черной шеей и более хищным загнутым клювом. Это урубу (Corragups atratus, отряд соколиных). Они не боятся окрика и нехотя взлетают, если в них запустить палкой. Иногда урубу собираются стаями возле какой-нибудь харчевни.

Урубу — бразильские мусорщики, добровольные санитары в бразильских поселках. Они подбирают всякую падаль и объедки пищи, но отличаются и редкостной вороватостью. Это настоящие мародеры. В присутствии урубу не следует оставлять открытой дверь в кухню. Урубу дожидаются ухода человека, смело забираются внутрь, клювом сбрасывают крышки с кастрюль и утаскивают все съедобное.

В Ангра-дус-Рейсе мы заходим во все фруктовые лавки. Уже отведали три сорта бананов, авокадо (Persea gratissima, семейство лавровых), анону (Anona squamosa, семейство аноновых), в корзине из пальмовых листьев у нас лежит ананас (Ananas sativus, семейство бромелиевых) и желтые с вязкой мякотью неведомые нам плоды. Все это дары тропической природы.

Анона — дерево размером с нашу вишню или абрикос, родом из Вест-Индии. Его крупный плод (соплодие, состоящее из мелких отдельных плодиков, частично или почти полностью сросшихся с цветоложем) — очень популярное лакомство в тропиках. В культуре анона широко привилась в Индии и других странах тропической Азии и Океании. Некоторые виды аноны культивируются и у нас на Черноморском побережье (хотя нередко вымерзают в суровые зимы), а также в Южной Европе. Желтовато-розовая, нежная мякоть аноны по вкусу похожа на сдобное тесто со сливками или несладким кремом. Анона не только лакомство, но и пища. Во время голодовок она не раз выручала население своими питательными плодами.

Плод, известный под именем «авокадо», завезен в Бразилию из Мексики и Гватемалы. Бразильцы его называют абакатти.

По форме плод авокадо можно сравнить с яйцом, только размеры его в три-четыре раза больше, а вес достигает трехсот — четырехсот граммов. Часто встречаются плоды грушевидной формы. Снаружи плод покрыт плотной блестящей темно-зеленой кожурой, ножом она легко разрезается, и внутри оказывается фисташкового цвета мякоть, в центре которой, как желток в крутом яйце, лежит крупное круглое семя. Под тонкой коричневой кожицей две семядоли. Между ними зажат большой, до полутора сантиметров, зародыш. Семя несъедобно, в п-ищу идет только маслянистая пастообразная мякоть. Вкусом она напоминает сливу с примесью шоколада и лакрицы, но при этом совсем не сладкая. Плоды авокадо содержат большое количество жиров (от 10 до 29 % в зависимости от сорта) весьма высокого качества. По своей усвояемости они не уступают коровьему маслу, а по калорийности втрое превышают бананы и вдвое подсолнечное масло. Даже бифштекс остается позади. Но особенно ценны плоды авокадо благодаря значительному содержанию витаминов (С, А, В1, В12, Е, РР, К, Н). Такая поливитаминность ставит авокадо впереди не только многих других плодов, но и коровьего масла. Авокадо способствует восстановлению сил выздоравливающих и престарелых, он полезен страдающим сахарной болезнью (в авокадо самое низкое содержание сахара из всех известных плодов), расстройствами пищеварения, артериосклерозом и, по некоторым данным, понижает кровяное давление.

В Бразилии свежие спелые плоды авокадо посыпают сахаром или подают в виде сока. Но наиболее вкусен авокадо, приготовленный по-перуански. Плод разрезают пополам, семя выбрасывается. В луночку от семени наливают немного прованского масла, прибавляют соли и перцу, затем ложечкой размешивают приправу с легко разминающейся мякотью и начинают есть. Опять прибавляют масла и перцу с солью и смешивают еще часть содержимого и так, пока не останется пустая и чуть шероховатая внутри кожура. Можно заменить прованское масло кетчупом. И в том и в другом случае получается исключительно вкусная и легкая закуска. Авокадо очень сытен. Съесть целый плод может человек только сильно проголодавшийся. Обычно вполне достаточно половины.

Авокадо культивируется в штатах Минас-Жерайс, Сан-Паулу и Риу-Гранди-ду-Сул. Это небольшое дерево десяти-пятнадцати метров высоты. Есть сорта, плодоносящие в разные сроки, так что в течение всего года в продаже можно найти свежие плоды. В последнее время их вывозят в Европу.

Авокадо введено в культуру и у нас. На Черноморском побережье Кавказа уже несколько сотен взрослых плодоносящих деревьев, они составляют маточный фонд для развития этой ценной культуры. В одном из совхозов близ Гагры есть деревья авокадо, достигающие двенадцати метров высоты с диаметром кроны восемь метров. Примечательно, что содержание жиров в плодах, выращенных в Абхазии, намного выше, чем у соответствующих сортов в Калифорнии — основном районе культуры авокадо.

Авокадо требовательно к теплу, влаге, почве, и наши ученые должны еще немало поработать, чтобы оно прочно вошло в ассортимент культур советских субтропиков. Однако уже получены холодостойкие обильно плодоносящие формы, и есть полное основание считать, что культура авокадо у нас пойдет.

* * *

Сменив после «фруктовой» прогулки промокшие рубашки, мы взяли гербарные папки и отправились в лес. Улица упирается в заросший бамбуками овраг, по склону его вверх уходит тропинка. Рубашки мы меняли напрасно. Через несколько минут они снова мокрые не только изнутри, но и снаружи. В лесу сыро, хотя день солнечный и ночью дождя не было.

Десятки разнообразных видов деревьев оплетены лианами Продираться сквозь них вскоре стало не под силу и пришлось ограничиться тропинкой. Наши папки быстро заполнились, но через каждые десять-пятнадцать шагов мы находили все новые и новые растения. Особенно много эпифитов. Они одевают стволы крупных деревьев сплошным слоем, гнездятся у основания ветвей и повисают на листьях, увеличивая и без того необычайную насыщенность пространства растительной массой. Некоторые бромелии и орхидеи ухитряются жить на телеграфной проволоке.

На дорожке в лесу нам встретились две женщины с детьми, нагруженные обломками отмерших бамбуковых стволов. Ребята волокли их по земле, а женщины несли большие вязанки на головах. Одна из женщин послала к нам мальчика лет десяти, который часто повторял «дойш сентавос». Оказалось, что он предлагал нести нашу папку и что ему немного надо — всего два сентаво. Мы отдали ему папку.

Дорожка становилась все менее заметной, лианы преграждали путь, кусты и деревья смыкались над головой. Ветви их были увешаны эпифитами. Иные лианы с колючками цеплялись за одежду. В довершение сильно досаждали комары. Чаще всего они кусали кисти рук и ноги повыше щиколотки. Укусы мелких, как сибирский гнус, насекомых вызывали сильный зуд.

Поднявшись еще немного, мы оказались на гребне, покрытом более низкими зарослями. Отсюда виднелась бухта и пристань. На море чуть колыхались отражения кучевых облаков. Между ними зелеными лепешками лежали десятки мелких островков. Городок обозначался лишь буроватыми и красными крышами среди зелени и только одной улицей, обрамленной королевскими пальмами.

Ближайшие склоны сплошь покрыты лесом. Некоторые деревья в цвету. На одних крупные белые цветки, на других мелкие лиловые, на третьих желтые. Над общей поверхностью тропического леса кое-где возвышались на десять — пятнадцать метров деревья-гиганты с поперечниками стволов около метра. Но нам больше нельзя было восхищаться тропической природой и очаровательной бухтой, так как в два часа дня из Ангра-дус-Рейса отходил катер в Мангаратибу, откуда можно поездом попасть в столицу.

Белый катер покачивался у пирса. Плетеные кресла стояли спинками к борту, но большинство бразилейро (так называют себя бразильцы) повернули их и, усевшись, положили ноги на борт.

В кормовой части, позади нефтяного двигателя, короткий трап вел в небольшое трюмное помещение с несколькими рядами деревянных скамеек. Жар от двигателя, проникающий через тонкую переборку, запах нефти и стук моторов делал это помещение мало приятным местом. Здесь сидели негры и вообще цветные. Им хватило бы места на палубе, под тентом, на ветерке, пахнущем соленым морем, но они не осмеливаются занять места рядом с белыми.

Катер шел вдоль северного берега бухты. Когда он приближался к нему на 100–150 метров, мы могли хорошо рассмотреть окруженные бананами и кокосовыми пальмами плетеные хижины. Подходя к селениям, катер давал пронзительный гудок, и тогда от берега отчаливала узкая долбленая лодка, похожая на индейскую пирогу. Матрос-негр багром подтягивал ее к борту, и в пирогу ловко впрыгивали пассажиры, улавливая момент, когда волна поднимала ее повыше. Один раз катер принял пассажира с островка, где в гуще деревьев виднелся домик европейского типа. Наш словоохотливый сосед рассказал, что этот остров, как и многие другие острова в бухте, находится в частном владении. Он показал на небольшой островок, еще никем не занятый. Его цена — тысяча долларов.

Вскоре показалась Мангаратиба. Когда катер подошел к мосткам, десятка три разновозрастных парнишек бросились к его борту и, толкая друг друга, стали выхватывать у пассажиров чемоданы, свертки, корзинки. Точно так же были захвачены и наши вещи. Босоногие носильщики шлепали по мокрым доскам пирса, который изредка захлестывало брызгами. На некоторое время мы их потеряли из виду, так как все они наперегонки бежали к вокзалу, стремясь поскорее попасть в зал ожидания и занять лучшее место для своего клиента.

Мы взяли билеты и затем отправились в город пообедать. В маленьком ресторане нам предложили рыбу по-бразильски. Особенность приготовления состояла в том, что рыбу не жарят на сковороде, а пекут на редкой железной сетке над огнем. К рыбе подается острый томатный соус и маринованный мелкий-мелкий стручковый перец пимента. Эго плоды местного растения из семейства пасленовых. Длиной они всего полтора-два сантиметра и чуть потолще спички. От одной такой «перчины» во рту начинает жечь, как от огня. Бразилейро же за соседним столиком насыпали по столовой ложке этих коварных плодиков, смело брали по нескольку штук и заливали пожар во рту пивом с кусочками льда. Рыба, так приготовленная, суха и грубовата, что же касается вкуса, то при наличии такого перца его не легко оценить.

Недалеко от вокзала мы зашли в лавочку купить на дорогу фруктов. В углу большая колода, как в мясных лавках, возле нее груда зеленых кокосовых орехов с кожурой. Форма их различна — от почти правильного шара до удлиненной, как лимон. Верхняя часть оттянута в виде короткого носика. Внутри толстой зеленой оболочки лежит собственно орех, всегда округлой формы; у него прочная одревесневшая скорлупа. Пока плод еще не созрел, орех наполнен прозрачной жидкостью, потом количество ее уменьшается, а на внутренней стенке образуется белая масса, впоследствии выстилающая почти всю внутренность скорлупы. Это семя. Внутри него зародыш. Сок молодых орехов пьют и его-то и называют кокосовым молоком.

Особым тяжелым ножом-тесаком (мачете) продавец быстро и ловко обрубил зеленую оболочку с удлиненной части плода. Вскрыв скорлупу, сильным ударом отсек ее верхушку, чтобы не дать вытечь жидкости, и в ту же секунду подхватил орех левой рукой. Нам осталось лишь взять соломинку и тянуть сок из этой чудесной чаши, созданной природой. Сок был прохладен и приятен, но его оказалось чуть меньше стакана. Ореховая мякоть тонким слоем покрывала скорлупу внутри. Мякоть едят особой ложечкой с остро отточенным краем; действовать ею надо, как скребком. Орех очень крахмалист и грубоват, вкусом он напоминает грецкий орех с примесью сырого картофеля. Я с удовольствием выпил содержимое двух орехов, но мякоти есть не стал. Мне она не понравилась.

В Бразилии кокосовая пальма (Cocos nucifera) растет и культивируется в изобилии. Здесь собирают немного менее одной трети мирового урожая кокосовых орехов. Наилучшие условия для кокосовой пальмы — сырые песчаные места вдоль побережья. Кокосовый орех даже после долгого пребывания в соленой воде не теряет всхожести. Этим свойством объясняется широкое распространение кокосовой пальмы. Морские течения разнесли ее по всей тропической области земли. И повсюду высоко ценится и молоко, и копра, и отличающаяся особой прочностью скорлупа, идущая на мелкие поделки. Одно дерево приносит ежегодно от пятидесяти до ста пятидесяти, а иногда до трехсот-четырехсот плодов. Кроме того, из оболочки кокосового ореха получают прочное волокно, известное под названием койра. Койра отличается эластичностью и исключительной прочностью. В последнем я убедился лично. Один из моих знакомых, преподаватель географии, попросил у меня кокосовый орех, чтобы показать в школе. Любознательные ребята, естественно, не удовлетворились осмотром сморщенной побуревшей поверхности. Учитель уверенно достал перочинный нож, но не тут-то было! Кончик ножа с трудом чуть-чуть вошел в оболочку и застрял. В изуродованном виде орех вернулся ко мне, и я решил сам удалить оболочку, вспомнив, как ловко орудовал торговец своим мачете. Мачете у меня не было, и я вооружился топором. Топор делал вмятину и отскакивал. Я взял стамеску, использовал другие домашние инструменты, но все безрезультатно. Тогда я начал старой бритвой срезать тонкие пластинки, и только через час орех освободился от своей волокнистой оболочки.

Обычно койру получают путем мочки в воде и дальнейшей обработки на чесальных стайках. Из нее изготовляют веревки, циновки, щетки, грубые ткани (для этого берут волокно недозревших еще орехов) и многие другие предметы. Особенно широко используется койра в Индии и на острове Цейлон. В Швеции, Голландии щетками, сделанными из койры, метут улицы.

При надрезании молодого соцветия кокосовой пальмы вытекает сок, содержащий около пятнадцати процентов сахара. Сок, подвергнутый брожению, дает вино, из которого путем перегонки можно получить водку. Из листьев кокосовой пальмы плетут веревки, канаты и т. п., а из стволов строят дома и выдалбливают лодки. Помимо всего высокие пальмы с пышной кроной — великолепное украшение и природных ландшафтов, и городских парков и скверов.

Родом кокосовая пальма, вероятно, из Океании, откуда морские течения могли разнести ее орехи по ближайшим архипелагам и континентам, причем, несомненно, человек много способствовал ее дальнейшему распространению. В настоящее время дикая кокосовая пальма не известна. Есть около тридцати видов, относящихся к этому же роду пальм, растущие в лесах Южной Америки. Некоторые из них тоже дают съедобные плоды.

Уже в полной темноте подошли мы к вокзалу. В вагонах дачного типа по обе стороны прохода места для сидения только на двоих, с удобной перекидной спинкой. Если едет компания, то спинки двух соседних сидений откидываются в противоположные стороны, и приятели сидят как бы в купе. Багажных полок нет, вещи ставятся в проходе и между скамейками.

При открытых окнах первые минуты пути были очень приятны, свежий ветерок продувал вагон. Но вскоре пошел проливной тропический дождь, пришлось спустить шторы, сплетенные из мягких листьев какой-то пальмы. Сразу стало невыносимо душно. Большая часть пути проходила по побережью. Поезд шел быстро, делая крутые повороты по изгибам берега океана. В Рио-де-Жанейро прибыли уже после полуночи и по пустынным черным улицам, исхлестанным проливным дождем, поехали в посольство.

Ботанический сад Рио-де-Жанейро находится на окраине города и занимает пятьдесят четыре гектара. От главных ворот сада тянется величественная аллея королевских пальм. Среди их огромных темно-зеленых перистых листьев видны громадные бледно-зеленые и желтоватые соцветия. Возраст деревьев 126 лет. Они были высажены через 12 лет после основания сада. Одна сторона сада примыкает к подножию горы Корковадо, покрытой густым лесом. Благодаря исключительно благоприятным климатическим условиям (Рио-де-Жанейро лежит чуть севернее Южного тропика) растения всех тропических стран мира достигают здесь своих естественных размеров. Более 5 тысяч видов, относящихся к 187 семействам, — почти все главные полезные растения тропиков Старого и Нового Света!

Наиболее интересно каучуконосное дерево гевея (по-бразильски серингейра), сыгравшее большую роль в истории Бразилии, в течение долгого времени единственной страны, поставлявшей каучук на мировой рынок.

Гевея (Hevea brasiliensis) встречается в лесах вдоль Амазонки и ее притоков. Это крупное дерево из семейства молочайных. При надрезе из его ствола вытекает сок. Если подержать сок над дымом костра, он свертывается в плотную эластичную массу коричневого цвета. Это и есть каучук, который под названием пара-каучук (от названия порта Пара на севере страны, откуда его вывозили) стал известен в мировой торговле.

Впервые европейцы познакомились с каучуком, увидев у южноамериканских индейцев подпрыгивающие при ударе шары, которыми играли дети. Образцы этого вещества были вывезены в Европу и на первых порах его применяли лишь для ластиков, чтобы стирать написанное карандашом (до сих пор во многих странах говорят «индейская резинка»).

Только в 1823 году была впервые изготовлена непромокаемая ткань, покрытая слоем каучука, из которой делались плащи «макинтош» (по имени изобретателя), обувь, калоши, автомобильные шины.

Во второй половине прошлого века и первом десятилетии текущего каучук был одной из важнейших статей бразильской торговли. Цена на каучук достигла баснословной цифры — доллар за фунт. Как во время золотой горячки в Калифорнии, в бассейн Амазонки хлынули тысячи людей. Эти серингейро, как их называют, отыскивали в самых глухих лесах бассейна Амазонки деревья гевеи и собирали сок, который потом сгущали в дыму. Палку, положенную на развилки над костром, обливали соком гевеи и вращали, пока сок не застывал, затем поливали ее снова и продолжали вращать в дыму. Постепенно, слой за слоем, образовывался большой шар каучука, достигавший веса нескольких десятков килограммов. Весь собранный каучук сплавлялся в маленьких пирогах до Амазонки, откуда агенты переправляли его дальше по реке в столицу штата Амазонас — город Манаус, штаб-квартиру «каучуковых королей».

В 1912 году вывоз каучука из Бразилии достиг максимальной цифры — 42 410 тонн. Но еще в 1876 году англичанин Уикгем тайно вывез с Амазонки 70 тысяч семян гевеи. Они были доставлены в Лондон и посеяны в Ботаническом саду в Кью. Из полученных сеянцев около 2 тысяч перевезли на остров Цейлон, где были заложены первые плантации каучуконосных деревьев. С этого момента начался закат бразильской монополии на каучук. Правда, еще многие годы Бразилия продолжала успешно и выгодно торговать, но в это время увеличивались площади плантаций гевеи на Цейлоне, в Бирме, на островах Малайского архипелага, в Индокитае и Африке.

Теперь Бразилия, недавний монополист каучука, занимает ничтожное место по его добыче. 97–98 процентов всего сбора каучука дают плантации в Старом Свете. Мировое же потребление натурального каучука достигает сейчас 1,5 миллиона тонн в год.

В Ботаническом саду мы заглянули в избушку серингейро. Деревянный топчан, заменяющий кровать. Топор, особой формы ножи для надрезания коры, глиняные чашечки для сбора сока, готовая продукция (шар каучука), жалкая утварь для приготовления пищи — вот и все. Так жил серингейро, заброшенный на сотни километров в глубь девственного леса, среди ядовитых змей, постоянно болеющий желтой лихорадкой, оторванный от семьи и лишенный на многие месяцы общения с людьми.

В пруду Ботанического сада плавают огромные круглые листья гигантской водяной кувшинки — виктории регии. В природе это замечательное растение живет в теплой, до тридцати градусов, воде Амазонки. В Ленинградском ботаническом саду с большим умением и трудом выращивают ее в особо теплой оранжерее-бассейне. У нас она цветет только раз в году.

В этом же уголке амазонской флоры растет пальма пашиуба (Iriartea exorrhiza) на высоких подпорках — ходульных корнях. Это своеобразное приспособление к условиям время от времени заливаемых водами низколежащих лесов. Тут же на открытой лужайке высажена своеобразная бесстебельчатая пальма куруа (Attalea spectabilis) с песчаных отмелей Амазонки. Ёе крупные, прямостоящие перистые листья длиной в два с половиной — три метра выходят как бы из земли. Плоды куруа висят низко, а иногда даже лежат на земле. Они похожи на кокосовые орехи, только мельче, внутри у них также есть «молоко».

Неподалеку находим одно из крупнейших деревьев бразильских лесов, дающее орехи, называемые кастанья-де-пара, то есть каштаны из штата Пара (Bertholletia excelsa, семейство лецитидиевых). Это дерево часто превышает тридцать — сорок метров и дает большой, с голову ребенка, плод. Внутри прочной «костяной» скорлупы лежат самые орехи, тоже в прочной оболочке плоской полулунной формы, размером с фалангу большого пальца. Они очень приятны на вкус и богаты маслом. Бразильские орехи вывозятся в США и Европу.

По своим вкусовым достоинствам высоко ценятся орехи сапукайя, или, как их иногда называют, райские орехи. Это семена крупного дерева (Lecythis sapucaya, семейство лецитиевых) тоже бразильского коренного обитателя, растущего в тропических лесах Амазонки. Орехи немного крупнее бразильских, одеты морщинистой скорлупой и заключены в количестве пятнадцати-двадцати пяти штук в большую деревянистую скорлупу, по форме напоминающую примитивный горшок, слепленный без гончарного круга. Ко времени созревания из верхней части плода выпадает своеобразная крышка, и тогда семена-орехи высыпаются из скорлупы плода. Хотя эти орехи и прочнее наших грецких, раскалываются они без труда. Ценители считают их самыми вкусными из всех известных орехов. Любопытно использование скорлупы плода дерева сапукайя. В этот созданный природой горшок, уже без крышки, насыпают сахар или какую-нибудь другую приманку, и он превращается в ловушку для мелких обезьян. Просунув голову внутрь и набрав в рот еды, обезьяна уже не может вытащить ее оттуда и беспомощно мечется, пока ее не схватят. Отсюда, вероятно, и пошло народное название этого дерева — обезьяний горшок. Впрочем, бывает, что в эту ловушку попадают и неопытные собаки.

В саду множество пальм, каждая из которых дает какой-нибудь полезный продукт. Волокна пальмы буссу (Manicaria saccifera) идут на изготовление шляп, плоды бурити, или винной пальмы (Mauritia vinifera), служат для приготовления алкогольного напитка, плоды пальмы мукуи (Acrocomia lasiospatha) дают съедобную желтоватую волокнистую мякоть, которую варят с добавлением тапиоки.

Обманчивы плоды пальмы урукури (Attalea excelsa), похожие на финики. Мякоть их соблазнительно сочна и душиста, но еще первые поселенцы узнали от индейцев, что они вызывают длительное расстройство желудка.

Мелкие, величиной с вишню, плоды пальмы асаи (Enterpe oleracea) между кожей и твердым семенем содержат немного мякоти, из которой, добавляя воду, делают густой напиток, красящий губы в фиолетовый цвет, как наша ежевика. Пальма асаи дает пальмовое масло и широко употребляемые в Бразилии «овощи пальмито» — молодые побеги пальмы, вкусом напоминающие спаржу.

Пальмы бабасу (Orbignia speciosa) и карнауба (Соpernicia cerifera) известны как источник растительного воска. На огромных веерообразных листьях карнаубы, расположенных по спирали вокруг ствола, отлагается воск. Сами же листья идут на производство шляп, корзин, циновок, мешков, ими покрывают крыши и плетут стены домов. Ствол пальм служит строительным материалом. Очень питательные корни карнаубы применяются как лекарственное средство. За многообразное использование Александр Гумбольдт назвал эту пальму деревом жизни.

Дикорастущая карнауба встречается на северо-западе Бразилии, но в последние годы культивируется в штате Сеара, а также в Пиауи, где высажено более двух миллионов деревьев. А всего в Бразилии насчитывается, по-видимому, от восьмидесяти до ста миллионов дикорастущей и культивируемой карнаубы.

Как-то на одной из дорожек сада мы заметили ребятишек, что-то поднимавших с земли и прятавших в карманы. Подойдя ближе, мы увидели множество светло-оранжевых, с покрасневшим бочком плодов, по форме и размерам похожих на сливу. С дорожки почти все «сливы» были подобраны, и теперь ребятишки пытались достать их с лужайки, не решаясь ступать по ней ногами. Там золотистые румяные плодики валялись в изобилии. Откуда эти плоды? Высоко над ближайшими деревьями в густой и раскидистой кроне громадного дерева нам удалось разглядеть среди крупных темно-зеленых и блестящих листьев яркие по окраске плодики, висящие на коротких плодоножках. Это оказалось дерево тепериба (Spondias lutea, семейство анакардиевых). Мы не замедлили последовать примеру ребят и отведали плодов. Первая «слива» показалась очень вкусной, вторая имела специфический привкус терпкого эфирного масла, третья слегка обожгла губы, четвертую мы уже есть не стали.

Все же мы решили собрать плоды для семян. Сергей Васильевич быстро переговорил с ребятишками, и они дружно принялись освобождать карманы, переправляя лакомство в рот. Через несколько минут мы были удовлетворены вполне достаточным запасом косточек, а ребята щедро вознаграждены за эту заготовительную операцию.

Среди многих полезных растений тропиков широкую известность получило дерево кола (Cola nitida, семейство стеркулиевых) из тропической Африки. Семена колы, называемые обычно орехи кола, содержат ко-латин, кофеин и теобромин, которые возбуждают нервную систему и способствуют подъему сил человека. Эти их свойства были известны негритянским племенам.

Теперь кола культивируется во многих тропических странах, в том числе в Южной Америке. Несколько деревцев кола мы видели в Ботаническом саду. К сожалению, на них не было плодов с их характерной бугорчатой скорлупой, внутри которой и содержатся семена — орехи.

В тропических лесах Бразилии есть своя кола — это гуарана (Paulinia cupana, семейство сапиндовых), кустарник, плоды которого также содержат тонизирующие вещества. Свойства их были хорошо известны индейцам. Вероятно, по имени одного из племен индейцев (гуарани) растение и получило свое название.

С некоторых пор некая бразильская фирма стала выпускать напиток «гуарана». Теперь на площадях и заборах, в ресторанах и кафе реклама гуараны соревнуется с рекламой американской кока-колы.

В Ботаническом саду Рио-де-Жанейро мы с удивлением рассматривали небольшой кустарник, едва достигающий высоты двух — двух с половиной метров. Из этого, казалось бы, жалкого и тщедушного кустарника с редко сидящими на ветках широколанцетными листьями и колючками у их основания, с мелкими невзрачными цветками грязноватой светло-желтой окраски, запрятанными в пазухах листьев, получают известный наркотик кокаин.

Кока (Erythroxylon coca, семейство эритроксиловых) известна индейцам с древнейших времен как сильно возбуждающее средство. Листья коки с прибавкой гашеной извести или золы другого растения — киноа (Chenopodium quinoa, семейство маревых) усталые путники жуют в трудных переходах. Кока придает силы и притупляет чувство голода.

С открытием Америки сведения об этом замечательном растении очень быстро проникли в Европу. Родина его — тропические горные леса Боливии и Перу. С приходом европейцев естественные заросли коки очень быстро истощились и вскоре вообще были истреблены, так что в настоящее время кока известна только в культуре (разведением ее, по-видимому, занимались уже и индейцы). Кокаин нашел широкое применение в медицине как обезболивающее средство.

Дерево-мулат — пау-мулато бразильцев (Calycophyllum spruceanum, семейство мареновых) названо так за шоколадный цвет коры, гладкой, как кожа смуглого человеческого тела. Ежегодно в июле — августе это дерево сбрасывает кору, но крона у него вечнозеленая.

Замечательна равенала, или дерево путешественников (Ravenala madagascariensis, семейство банановых), родом из Африки (Мадагаскар). Если отогнуть толстый черешок шести-, семиметрового веерообразного листа, то из влагалища его вытекает струйка воды. Путники в сухих саваннах утоляют ею жажду. Когда мы со всех сторон осматривали дерево путешественников, садовник отогнул черешок листа и оттуда потекла вода. Она была прохладной и прозрачной. Есть и другой способ достать воду — сделать прокол в нижней части листового влагалища. Из размочаленных черешков и листовых жилок равеналы плетут стены хижин. Про дерево путешественников говорят, что оно «дает не только влагу жаждущим, но и кров неимущим».

Мы увидели также растения, дающие всем известные ароматические продукты, употребляющиеся издавна как приправа для блюд, — гвоздику, корицу, ваниль.

Коричное дерево (Cynnamomum seylanica, семейство лавровых) достигает двадцати метров высоты и метра в диаметре. Для получения корицы обрезаются нетолстые ветви и с них сдирается кора, заключающая в себе пахучие вещества.

Гвоздичное дерево (Eugenia aromatica, семейство миртовых) тоже крупное, с блестящими кожистыми листьями. Их форма с сильно оттянутым концом типично тропическая, обеспечивающая легкое стекание с них дождевой влаги. Цветки собраны в соцветие. Лепестки их мелки и невзрачны, но завязь обладает тем тонким ароматом, который со времен глубокой древности привлек внимание человека. Бутоны и едва начавшие распускаться цветки с молодой завязью собирают и просушивают. Родина гвоздичного дерева — Молуккские острова, или острова Пряностей. В XVII веке голландцы всячески препятствовали вывозу семян или саженцев гвоздики и монопольно торговали ею-в течение столетия. В XVIII веке французам, а потом англичанам удалось организовать плантации гвоздичного дерева в своих тропических колониях. Голландская монополия была подорвана. Есть еще одно дерево родом с Антильских островов — пимента, или ямайский перец (Pimenta officinalis, семейство миртовых), у которого листья содержат эфирное масло с гвоздичным ароматом.

То, что мы знаем под именем ванильной палочки, вовсе не палочка. Это особым образом провяленная оболочка плода, похожего на боб фасоли, принадлежащего мелкой лиане, обвивающей стволы и ветви деревьев. Местное ее название — баунилья (Vanilla planifolia, семейство орхидных).

Мы привыкли видеть цветки и плоды у деревьев на верхних концах молодых ветвей. У многих же тропических растений цветки, а впоследствии плоды развиваются на наиболее старых частях — на стволе и нижних концах толстых ветвей. Особенность эта, пожалуй, наиболее ярко выражена у хлебного дерева (Arthocarpus incisa, семейство тутовых). Родина его — тропики Старого Света. Это крупное дерево с развесистой кроной, достигающее тридцати — тридцати пяти метров высоты. Жители тех мест употребляют плоды хлебного дерева в вареном или поджаренном виде. Вкус хлеба они напоминают совсем отдаленно, скорее же это нечто Среднее между картофелем и тыквой. Плоды достигают величины тыквы, форма чаще всего немного овальная. Сидят они на короткой плодоножке прямо на стволе или у основания ветвей. В Океании хлебное дерево возделывается с древнейших времен. Жители острова Таити считают, что три хлебных дерева могут с избытком кормить одного человека. Кроме того, из молодых трехлетних деревцев извлекают волокно и приготовляют ткани, а ось мужского соцветия используется как трут и фитиль, поэтому вполне можно присоединиться к поговорке островитян, что хлебное дерево дает ему хлеб, кров, тень и одежду. Это дерево с мощной кроной нередко используется для украшения садов и парков. Великолепный экземпляр хлебного дерева, даже более эффектный, чем в Ботаническом саду, растет в парке у здания советского посольства.

В Бразилии очень популярны «резиновые конфеты». Вам их предлагают в кино, в гостинице, на самолете. В этих конфетах к сахару и другим продуктам добавляется сок дерева чикле (Zschokkea lactescens). Это индейское название дерева средней величины из семейства кутровых, к которому из наших растений относятся кендырь и барвинок. Внешне чикле ничем не примечательно. Листья более всего похожи на листья лавра, только помельче, цветки слегка напоминают отдельные цветки сирени, но они не в большой пышной кисти, а сидят вдоль облиственных ветвей всего по четыре-пять цветочков в соцветиях, находящихся в пазухах листьев. Плод размером и формой напоминает крыжовник, только с острым и слегка загнутым носиком в виде маленького клювика. Сок чикле содержит гуттаперчу, ее-то и добавляют в конфеты. Во рту сахар и прочее растворяется, а нерастворимая гуттаперча скатывается в комочек, который можно жевать бесконечно. Эти чиклетки так и называют вечными конфетами.

Люди, все время что-то жующие, встречаются повсюду. Вы входите в магазин. Продавщица, любезно улыбаясь, незаметно вынимает изо рта конфетку и приклеивает ее к нижней стороне прилавка, а завернув покупку, после прощального приветствия немедленно отлепит чиклетку и будет жевать ее до прихода следующего покупателя.

Вот еще одно плодовое дерево с любопытным названием — мармеладный плод (Lucuma mamosa, семейство сапотовых). Плоды яйцевидной формы длиной восьми-двенадцати сантиметров, красновато-коричневой окраски. Внутри плода мякоть красноватого оттенка, в которой заключено несколько гладких, как бы полированных семян. Созревший плод идет на приготовление мармелада. Говорят, что он напоминает яблочный джем. Дерево достигает высоты девяти — двенадцати метров. Ветви у него буровато-серые с длинными, обратно яйцевидными, заостренными на свободном конце листьями; обильно плодоносит, плоды сидят гроздьями на стволе и ветвях. Обычен в культуре в Центральной Америке и Вест-Индии.

Наше внимание привлекло небольшое деревце, высотой семи-восьми метров, с густой кроной темно-зеленых блестящих кожистых листьев и с красновато-коричневыми круглыми, слегка яйцевидными плодами. Это чико (Achras sapota, семейство сапотовых), плод которого знатоки тропических фруктов почитают за один из самых сочных, освежающих и приятных плодов. Под тонкой кожицей светло-коричневая мякоть, в которую вкраплены крупные и эффектные черные блестящие семена. Плод чико следует есть только в зрелом виде, когда мякоть почти перестает быть клейкой.

Как-то мне попался недозрелый плод. Мякоть, вкусная и как бы холодящая вначале, была приятна, но потом она налипла на зубах и деснах, и пришлось самым настоящим образом отплевываться, чтоб избавиться от этой липучей смазки во рту. Родом из тропиков Южной Америки, чико было перенесено в тропическую Азию и теперь встречается в культуре в Индии, на Цейлоне, Филиппинских островах и в других местах. Оно приносит два урожая — в августе — сентябре и в феврале — марте.

Очень наряден в Ботаническом саду уголок, где собраны цветущие лианы. Вдоль двух рядов белых колонн, соединенных наверху легкими жердями, высажены лианы. Их цепкие стебли ползут вдоль жердей и свисают длинными плетями. Они усыпаны яркими цветками различной окраски. В тропическом климате цветение продолжается очень долго, и эта колоннада всегда украшена цветами. Поскольку здесь собраны виды из многих семейств и с различными периодами развития, то и зацветают они в разное время.

В пруду Ботанического сада собраны водяные растения из разных частей света: виктория регия с Амазонки, папирус с берегов Нила, лотос из Юго-Восточной Азии, бамбук из индийских джунглей и многие другие.

За пределами сада, где за низеньким заборчиком, сложенным из дикого камня, уже начинается тропический лес, одевающий склоны горы Корковадо, мы обратили внимание на необыкновенной красоты дерево — невысокое (метров пятнадцать — восемнадцать), почти без листьев. С его ветвей свисали багряно-красные, как мантия кардинала, метельчатые соцветия. Вокруг участок был вырублен, и дерево выделялось ярким, дерзким пятном. Уже впоследствии я узнал, что это мулунгу (Erythrina falcata, семейство бобовых). На время цветения оно сбрасывает листья. По справедливости, это одно из наиболее декоративных деревьев, а его почему-то нет ни в садах, ни на бульварах Рио.

Почти все деревья в саду настолько обильно покрыты эпифитами и лианами, что создается полное впечатление девственного тропического леса. Известный нам как комнатное растение филодендрон (Monstera deliciosa, семейство аройниковых) разрастается здесь так пышно, что сплошным чехлом одевает ствол пальмы или с большой высоты ветвистого дерева спускает огромный пук своих воздушных корней.

Очень часто встречаются червеобразные стебли эпифитного кактуса рипсалис (Rhipsalis cassytha, R. penduliflora и другие виды), который, если смотреть сбоку и против света, свисает с ветвей, наподобие бахромы. В пазухах листьев пальм и панданусов сидят маленькие изящные орхидеи и нежнолистные папоротники. Листья пандануса собраны в пучок и расположены по спирали, атмосферная влага стекает по листьям к основанию пучка и, скопляясь там в своеобразной чаше, создает благоприятные условия для поселения эпифитов. За спиральное расположение листьев, похожих на листья пальм, панданус иногда называют винтовой пальмой. Из листьев и листовых жилок некоторых видов пандануса плетут паруса, маты, циновки, корзинки, зонтики и т п.

Особый уголок сада посвящен лекарственным тропическим растениям. Первой обращает на себя внимание знаменитая Cinchona — хинное дерево (еще его называют перувианская, или иезуитская, корка). Это не очень крупные, шести-двенадцати метров высоты, деревья, из коры которых извлекают несколько ценных алкалоидов — хинин, цинхонин и другие. Целебные свойства этого дерева стали впервые известны в 1638 году, когда настойкой из его коры излечилась от малярии жена тогдашнего вице-короля Перу графиня Чинчон (Cinchon). По ее имени растение и получило свое название.

В 1861 году хинное дерево было введено в культуру в Индии, на Яве и Цейлоне. Хотя оно и встречается в средних и даже верхних поясах горных тропических лесов, для него характерна крайняя требовательность к теплу. Поэтому выращивание хинного дерева во влажных субтропиках Черноморского побережья Кавказа встретило большие трудности. Однако упорство советских ученых увенчалось в последние годы успехом — у нас теперь выращивают хинное дерево как однолетнюю культуру.

В небольшом здании Ботанического сада Рио-де-Жанейро размещены научные лаборатории, здесь же гербарий и ботанический музей, в котором собрана коллекция плодов и семян. Они поражают разнообразием форм, окрасок, размеров. На стенах музея развешаны изображения деревьев и кустарников, зарисованные во время цветения. Мы были в Бразилии, когда подавляющее большинство деревьев уже закончило цветение и лишь немногие цвели в этот период года. При гербаризации в тропиках почти не удается сохранить естественную окраску венчиков, поэтому, чтобы показать исключительное разнообразие тропической природы, зарисовки цветков с натуры совершенно необходимы.

Особенное впечатление произвел на нас обезьяний каштан (Couroupita guianensis, семейство лецитиевых). Представьте себе крупное дерево с толстым стволом и редкими ветвями. Листья собраны только на концах ветвей пышными охапками, а по стволу почти от самой земли и даже по нижним частям ветвей густо сидят огненно-красные цветки. Кажется, будто дерево охвачено взбегающим от его основания пламенем. Сходство усиливается еще оттого, что самые цветки окрашены в разных своих частях в разные цвета — пурпуровый, розовый, оранжевый и кремово-желтый. Цветки крупные, до двенадцати сантиметров в поперечнике, но их не соберешь в букет, так как они сидят на коротких цветоножках в два-три сантиметра. Потом мы узнали это дерево в саду по характерному расположению листьев па концах ветвей, но цветков, увы, не было. Дерево цветет с октября по февраль, и сейчас мы застали молодые еще плоды, размером до десяти-двенадцати сантиметров, округлые, слегка сжатые у полюсов, на коротких плодоножках, выходящих прямо из коры(для созревания плодов требуется восемь-девять месяцев, и тогда они достигают размеров головы взрослого человека). Растет это дерево в лесах Амазонки. Вот бы увидеть его в полном цвету!

Богатство флоры Бразилии исключительно. В вечнозеленых тропических лесах, в выгорающих на сухое время года кампосах и каатингах, в араукариевых лесах, прериях и высокогорьях насчитывается до 50 тысяч видов растений. Вот поэтому нам, ботаникам, особенно интересно было познакомиться с растительным покровом Бразилии и вывезти наиболее замечательные растения в наш Ленинградский ботанический сад.

Прекраснейший город

Рио-де-Жанейро бразильцы называют просто Рио. Это большой торговый и промышленный город, крупнейший порт страны. В виде небольшого укрепления он основан в 1555 году французскими гугенотами, которые уже через двенадцать лет, в 1567 году, были изгнаны португальскими колонизаторами, захватившими в ту пору большие территории на материке Южной Америки. С 1762 года Рио-де-Жанейро объявлен столицей Бразилии. Полное его название — Сан-Себастьян-до-Рио-де-Жанейро.

Любопытна история этого названия. Экспедиция Америго Веспуччи 1 января 1501 года вошла в бухту Гуанабару, которую приняла за устье большой реки. В честь даты открытия ее назвали Январская река (по-португальски рио — река, жанейро — январь). Возникший впоследствии укрепленный городок Сан-Себастьян, в отличие от других Сан-Себастьянов, получил приставку имени бухты, на берегу которой был построен.

Рио раскинулся огромным полукольцом по берегу Атлантического океана и (большая часть города) по берегу бухты Гуанабары, глубоко и прихотливо врезающейся в материк. За широкой полосой побережья возвышается гора Корковадо (горбун). Ее высота 710 метров. Город почти окружает ее подножие. Склоны горы покрыты тропическим вечнозеленым лесом. Когда корабль входит в бухту, перед путешественником возникают острова, причудливая гора Пан-де-Асукар (Сахарная голова), зеркальная гладь Гуанабары, в которой отражаются зеленые горы, местами расцвеченные яркими пятнами цветущих деревьев, светлые здания, одно за другим взбегающие широким амфитеатром на склоны Корковадо, изящные кроны пальм, по берегам залива и в гуще домов. Да, природа щедро украсила этот уголок и бразильцы справедливо именуют Рио «сидаде мара-вильоза» — прекраснейший город.

В одной ботанической книге, изданной в 1846 году, помещена гравюра: вид с горы Корковадо на бухту Гуанабару и город Себастианополис. Мы видим на ней бухту Гуанабару, приметную «Сахарную голову» — Пан-де-Асукар и раскинувшийся узкой полосой маленький городок. Равнины меж крутых холмов вспаханы и заняты посевами, а склоны холмов одеты густым лесом.

Теперь посмотрим современный снимок. Узнаем на нем Пан-де-Асукар, очертания бухты Гуанабары, острова в преддверии океана, но на месте прежних полей и до самого уреза воды — сплошные кварталы жилых домов.

Улицы Рио всегда оживленны. На главной артерии столицы — Авенида Риу-Бранку — крупные торговые фирмы, банки, магазины, кино, рестораны и кафе. Много праздношатающихся нарядно одетых мужчин и женщин. Двери кафе и баров открыты, часть столиков вынесена на улицу. За бокалом пива со льдом или крохотной чашечкой обжигающего рот кофе болтают молодые люди, шепчутся юные щеголихи, молчаливо читают газеты биржевики.

Между столиками шныряют босоногие ребята, ищут случая почистить кому-нибудь ботинки. Пока «клиент» пьет пиво, они наводят блеск на его обувь, справляясь с этой задачей даже под столом. Чистка обуви — замаскированное нищенство. Ведь на протянутую за милостыней руку никто не обратит внимания.

На набережной залива Ботафогу превосходно сочетаются две диаметрально противоположные древесные формы: по одну сторону, сливаясь в сплошную массу, растут приземистые, коренастые, с густейшей листвой, с ползущими по земле змеевидными корнями, взрывающими асфальт тротуаров и мостовых, бенгальские смоковницы, а по другую — красавицы пальмы, несущие высоко в небо перистые вайи на вершине точеной колонны своих стволов.

В кварталах старого города немало прекрасных зданий мавританской архитектуры и группы небоскребов. Иногда встречаются здания в двадцать пять — тридцать этажей, но чаще двенадцати — пятнадцатиэтажные дома. Они принадлежат фирмам, разбогатевшим за последние десятилетия.

В Рио нет театра, нет своей труппы. Здание театра пустует, пока не заедет какая-нибудь странствующая труппа на гастроли. Двухмиллионный город живет без театра. Есть лишь ревю, где разыгрывают сценки сомнительной пристойности.

В городе только два больших книжных магазина, торгующих научной и художественной литературой. В других магазинах вы найдете книги в основном с такими заголовками: «У всех покойников одинаковая кожа», «Заставьте плясать мертвеца», «Убийство ради удовольствия». В эти же магазины к услугам многочисленных туристов издатели США забрасывают различные разговорники: англо-португальский, шведско-португальский, немецко-португальский и т. д. (в Бразилии официальный язык — португальский). Для американцев и англичан, не успевших запастись разговорником, продается тоненькая книжечка: «Что вы хотите сказать и как это сказать по-португальски». В ней нет слов школа, наука, искусство, театр, музей, но зато есть дансинг, ревю, кабаре и предусмотрен такой вопрос: «Могу ли я там получить леди?»

…Словом «кариока» индейцы называли примитивные деревянные дома, которые строили в Рио первые чужеземные пришельцы. Это имя сохранилось в названии маленькой речки и одной из площадей столицы, а потом им же стали называть потомственных старожилов города.

Кариоки очень гордятся своим городом, особенно пляжем Копакабана. Он действительно хорош. Широкая полоса тончайшего чистого песка, на которую накатывается крутая океанская волна. Вдоль пляжа устроен широкий тротуар, покрытый кубиками белого и серого камня, уложенными волнистым узором. Идешь по нему и кажется, что он такой же подвижный, как поверхность лежащего в сотне шагов океана.

Пляж Копакабана прослыл «лучшим пляжем Нового Света». За черной лентой асфальтовой дороги многоэтажные гостиницы для иностранцев. Днем пляж переполнен. Открыты двери ресторанов, баров, кафе, выставлены под тентами столики. А в конце пляжа, у самых скал, сушатся сети и вытащены на отмель большие просмоленные баркасы.

В океане много рыбы и разной другой живности: крабов, креветок, осьминогов. Есть особые рестораны, куда идет улов рыбаков. Там охотники до экзотики заказывают жареного осьминога с баийским перцем или тушеную каракатицу в «собственных чернилах».

В вечерние часы на глухих улицах, иногда даже неподалеку от блистающей рекламами авениды, пожилые негритянкй восседают на низеньком табурете рядом с жаровней и лотком. Возле них теснятся негры и мулаты, окончившие трудовой день. На лотке разложены кушанья и сладости, тут же изготовляемые на жаровне, от которой вокруг разносятся острые, пряные запахи.

Первые европейцы столкнулись в Бразилии с различными кулинарными изделиями индейцев. Кое-что прочно вошло в пищевой рацион, например фаринья (маниоковая мука), кукуруза, пассока (passoc на языке индейского племени тупи означает толочь) — смесь свежего или вяленого мяса, предварительно растолченного в ступке, с маниоковой мукой. В Амазонии в пассоку добавляют поджаренные и тоже растолченные бразильские орехи. Получается своеобразное и высокопитательное блюдо, в какой-то степени напоминающее паштет. Только есть пассоку надо в горячем виде, да ее так и едят здесь, беря прямо с решеточки над жаровней, где разложены обваленные в маниоковой муке сосискообразные комки пассоки.

Очень оригинальна памонья. Готовится она в виде теста из молодой, недозревшей кукурузы на кокосовом молоке и с сахаром. Тесто заворачивают, как у нас голубцы, в кукурузные листья (обертки от початков) и варят на слабом огне.

Негры-невольники, ввозившиеся в Бразилию, принесли с собой не только навыки приготовления пищи, но и ряд растений, культивировавшихся у них на родине или дико там произраставших. Среди них пальма денде (Elaeis guineensis), дающая масло денде, индийский перец и перец с берега Атаре. Оба перца широко используются в кулинарии наряду с местными перцами, бывшими в ходу еще у индейцев. Особенно ими прославилась баийская кухня, известная своими острыми и пряными блюдами.

Негры обогатили стол бразильцев также бананами и разнообразными блюдами из куриного мяса и рыбы и изменили на свой манер приготовление некоторых португальских или индейских блюд. Например, ватапа приготовляется теперь по африканскому способу. Особенно изысканной считается ватапа из рыбы гарупа, в которую прибавляют сухих креветок, масла денде, рисовой и кукурузной муки, кокосового молока, индийского перца, лимонного сока, чеснока и лука. Ватапа — излюбленный деликатес и не только ценна своими питательными свойствами, но и высоким содержанием витаминов, которыми богаты все входящие в нее специи и приправы. Тыквенная каша на молоке вошла в обиход бразильцев под названием кибебе. Чрезвычайно популярно весьма дешевое и простое блюдо акараже — клецки из фасолевой или кукурузной муки, приправленные маслом денде, мукой и солью. Они варятся в воде либо жарятся в масле денде, сдобренном перцем. Кроме того, бразильцы переняли у негров или индейцев ряд сладких блюд: кангика — пудинг из кукурузной муки с кокосовым молоком и сахаром, кускуз — пирожное из особого теста, сваренного на пару, бола — конфетки из сахара с прибавкой ядра кокоса, а также маниоковой муки и еще чего-то, бейжу — нечто вроде галет или печенья, приготовляемые также из маниоковой муки и сдобренные тертыми бразильскими орехами и толченым кокосом.

Вот эти и другие неведомые нам блюда и лакомства в форме коржей, клецек, нарезанные кусками или налитые в маленькие глиняные горшочки, обсыпанные то сахаром, то фариньей и все с дразнящим запахом острых специй, притягивали к себе негров, как к некоей реликвии, чудом сохранившейся под натиском шаблонных блюд харчевен и кафе большого города.

К ночи кончаются запасы яств, торговки вытряхивают золу из жаровен, забирают стульчики и подносы и уходят на дальние склоны гор, окружающие Рио, в свои фавеллы. А ночной ветерок, опускающийся с гор к берегу моря, иногда раздует искру в кучке золы, и тогда обоняние уловит смолистый запах несгоревших древесных угольков.

…Вдали от центра расположен большой медико-биологический институт миллионера Освальдо Круца, предки которого нажили большое состояние на эксплуатации рабского труда привезенных из Африки негров. Он учился во Франции, работал в области медицины и, построив на свои средства действительно великолепное здание, организовал в нем институт и завещал его государству. Бразильцы показывают институт приезжающим иностранцам. Мы осмотрели одиннадцать лабораторий. В них чисто, просторно, много хороших приборов. При институте большая библиотека, музей. Чтобы иметь возможность вести исследовательскую работу, институт вынужден выпускать для продажи различные лекарства.

…Знойный, влажный воздух, палящее солнце изнуряют организм даже привычного человека. Состоятельные бразилейро берегут свои силы. В двухэтажном доме — лифт. В магазине или конторе человек не взбежит по лестнице. Только на лифте, хотя бы на следующий этаж. Недалеко от площади Глория сохранилась старинная церковь, построенная на холме. Когда-то она возвышалась над городом, теперь затиснута многоэтажными домами. Крутая каменная лестница ведет к подножию храма, но рядом фуникулер, и церковный служка получает плату за подъем.

Во всех оффисах (конторах) свято соблюдается обеденный перерыв. В час дня служащие устремляются в рестораны, закусочные, кафе. Директора, крупные торговцы, чиновники высокого ранга завтракают солидно: закуска, суп, второе блюдо, сладкое, кофе. Секретари: закуска, суп, кофе. Клерки, швейцары, лифтеры и прочий мелкий люд довольствуются одним кофе. Чашечка-другая крепкого сладкого кофе подбодрит, на время снимет усталость. До конца рабочего дня они улучат несколько минут, чтобы проглотить на ходу еще разок кафезиньо (так нежно называют здесь маленькую чашечку кофе), а уж обедать будут вечером дома — там ждет их неизменный фейжон (фасоль).

…Только на главных улицах и на некоторых перекрестках стоят регулировщики. На остальных улицах их нет. И нет ограничивающих правил езды. Машины обгоняют одна другую и справа, и слева, шофер автобуса не подождет, пока трамвай пересечет улицу, а проскакивает у него буквально перед носом. В любом месте улицы разворачиваются и едут в обратном направлении и легковые и грузовые машины. При таком порядке поражаешься выдержке водителей и их искусству избегать столкновения или наезда.

Соблюдается лишь одно требование: скорость. Например, на набережной Байре-Мар, где нет перекрестков, висит указатель: «Не менее 60 км». Вот уж тут берегись, если поедешь медленнее! Могут наехать сзади, повредить машину, и виновным будет признан не тот, кто наскочит, а пострадавший. Несчастные случаи на улицах часты и с машинами, и с прохожими.

…В стороне от нынешнего центра Рио, среди кварталов старинных домов и узких улиц, разместился главный рынок Меркадоро. Торговые помещения расходятся по радиусам от центральной части. Крыша держится на столбах, и лавки открыты со всех сторон. Торговля полуоптовая. Домашние хозяйки посещают этот рынок мало. Мы пришли сюда в расчете увидеть все разнообразие фруктов и овощей Бразилии, но обнаружили лишь ящики с мандаринами и картофелем, горы еще не доспевших бананов (их тут продают только целыми гроздьями), кучи капусты и тыкв, помидоры, баклажаны, свеклу, морковь и прочие совсем не тропические овощи.

Мелкая розничная торговля производится на других рынках, не имеющих постоянного помещения. Один такой базарчик, на площади Глория, торгует с рассвета до 9 часов утра. С ближайших окраин привозят свой товар огородники, рыбаки и мелкие торговцы. На площади возникают «торговые ряды» — тележки, палатки, лотки, переносные столики, иногда просто ящики, на которых разложены овощи, крупы, пряности, молочные продукты и прочее. В определенном месте стоят корзины со свежей рыбой, пересыпанной кусочками льда. На перевернутом ящике поставлены весы и над всем этим натянут маленький тент на тонких жердях. Вот и вся рыбная лавка. Тенты и балдахины есть тут почти над каждым лотком или столиком, ведь солнце в тропиках быстро поднимается и будет жечь уже через полчаса после восхода. Пестрый, разноголосый гомон базарчика слышен издалека. Торговцы не жалеют голоса, чтобы зазвать к себе покупателей.

Наши ботанические интересы мы удовлетворили в полной мере, найдя здесь массу незнакомых нам продуктов. Вот шушу (Sechium edule) — небольшой плод из семейства тыквенных, родич нашего кабачка. Он и по форме походит на кабачок, только чуть грушевидный и с неглубокими продольными бороздками; поверхность нежно-зеленой кожицы покрыта такими же колючими бородавками, какие бывают у некоторых сортов огурцов. От других видов семейства тыквенных шушу отличается тем, что в нем только одно крупное семя с тонкой оболочкой. Едят шушу в отваренном виде как гарнир ко второму блюду или в салате. Вкусом он напоминает и огурец, и кабачок. Приготовленный с лимоном и сахаром, шушу дает прекрасный мармелад. Клубни, образующиеся на корнях шушу, содержат большое количество крахмала и под названием «чинчайот» употребляются в пищу в Мексике. Их там едят в печеном, жареном и вареном виде. По вкусу чинчайот похож отчасти на картофель. Его перерабатывают на муку, которая обладает легкой усвояемостью и рекомендуется для детей и больных.

Через четыре года я вновь повстречался с шушу, но уже у нас в Союзе. Я летел из Батуми в Адлер. В Сухуми в самолет сел пассажир с сумкой, наполненной яблоками, грушами и… шушу. Я, конечно, заинтересовался, откуда у него шушу. Из Ботанического сада? «Да нет, — говорит, — купил на базаре в Сухуми. Это мексиканский огурец». Сухумскому ботаническому саду удавалось получать урожай с однолетних растений до 100 000 штук с гектара — это значит 40–50 центнеров плодов (многолетние же культуры в тропиках дают от 120 до 200 тысяч штук с гектара). Теперь шушу под названием мексиканский огурец, или чайот, пошел в культуру в колхозы и стал обычным на базарах Черноморского побережья.

В корзинке, прикрытой банановым листом, лежат звездообразные плоды питанги (Averroa carambola, семейство кислицевых). Они сорваны с куста на заре, их надо беречь от увядания, иначе они потеряют вкус. Кисло-сладкую мякоть, окружающую семя, можно есть сырой, а также варить из нее варенье, повидло, кисель.

На краю базарчика стоит грузовик. Один борт кузова откинут, и покупатели сами выбирают любой ананас. В окрестностях Рио ананасы не разводят, но в сотне-другой километров, в штате Сан-Паулу, их очень много. Сердцевина шишковидного соплодия сочна и ароматна. Особенно вкусен ананас свежий, но его консервируют, нарезая ломтиками или отжимая сок, варят ананасное варенье и повидло, засахаривают. Ананас в Рио — деликатес, цена его высока, далеко не каждая хозяйка купит.

Не всякая хозяйка покупает и картофель, который здесь дороже мандаринов и апельсинов. В Бразилии картофеля выращивают очень мало, его привозят из Чили, Перу, а то и из Европы. Дороги яблоки, груши и особенно виноград. Все они по вкусовым достоинствам намного хуже наших яблок и винограда. Разводят их только на самом юге страны, в штате Риу-Гранди-ду-Сул, и немного в Паране.

Зато в Бразилии есть заменители картофеля. Прежде всего это батат (Ipomoea batatas), или, как его еще называют, сладкий картофель. Растение это из семейства вьюнковых, на корнях его образуются утолщения, внешне похожие на клубни картофеля. В Южной Америке его выращивали задолго до прихода европейцев. Клубни бататов лишь отчасти сходны с картофелем, они водянисты и имеют сладкий привкус.

Ползучий стебель этой многолетней травянистой лианы достигает пяти метров. На вид батат похож на обычные декоративные вьюнки. Листья у него то крупные, то мелкие, цельные сердцевидные и пальчато-лопастные. Цветки крупные, белые или розоватые, сидят в пазухах листьев от одного до трех-четырех. Средний вес клубней от полукилограмма до четырех-пяти килограммов. Встречаются и гигантские клубни до двадцати пяти килограммов весом. Батат одна из наиболее продуктивных культур на земле. При минимальной агротехнике обычен урожай в пятнадцать — двадцать тонн с гектара, а при применении всего комплекса агромероприятий урожайность повышается до тридцати — сорока и даже пятидесяти — шестидесяти тонн.

В России батат появился сравнительно недавно, в середине прошлого столетия, но только за последние десятилетия ему стали уделять много внимания, и в распространении этой культуры были достигнуты большие успехи. Наибольшие урожаи батат дает в Средней Азии, хорошо он идет на Северном Кавказе, на Дону и во влажных наших субтропиках.

Второй заменитель картофеля — ямс (Dioscorea batatas, семейство диоскорейных), тропическая вьющаяся лиана, у которой образуются клубни двух родов: подземные крупные клубневидные утолщения на корнях и мелкие надземные клубеньки на стеблях, в пазухах листьев. Из-за мелких размеров надземные клубни в пищу употребляются редко, но пригодны для вегетативного размножения. Подземные же клубни крупные, от полукилограмма до четырех-пяти килограммов весом, идут в пищу. В отдельных случаях они достигают огромных размеров — до полутора метров длины и до пятидесяти килограммов весом. На этом базарчике клубней ямса мы не встретили, хотя ямс довольно широко культивируется местным населением. Сюда его привезли, по-видимому, негры-невольники из стран Африки, где ямс, так же как на островах Малайского архипелага, основной пищевой продукт для многих миллионов людей.

Впервые я познакомился с ямсом в Ташкенте в 1940 году, когда был в гостях у директора Ботанического сада Ф. Н. Русанова, проводившего испытания этой культуры в местных условиях. Ямс очень напоминает картофель, может быть, он чуточку нежнее его. Оказалось, что это тропическое растение отлично перезимовывает при морозах до 20° и, следовательно, имеет широкие возможности внедрения в культуру и у нас в Союзе.

На базарчике масса сортов спелых бананов. Их продают дюжинами, но я отбирал по две-три штуки каждого сорта. Купить по дюжине немыслимо, пришлось бы нанимать тележку, а мне хотелось попробовать побольше разных сортов. Бананы раза в три-четыре дешевле привозного картофеля, поэтому, как и фейжон, они составляют «любимую» пищу бедняков. Бананы сытны, но не питательны, так как не содержат жиров и бедны витаминами. Не удивительно, что различные формы авитаминоза повсеместны в Бразилии.

На одной тележке в большой корзине, сплетенной из тонких расщепленных побегов бамбука, лежали стебли сахарного тростника. Это дешевое лакомство ребятишек. Они отгрызают кусочки молодого стебля и высасывают из него сладкий сок.

Насыпанная в бутылки продается фаринья-де-маниока, или тапиоковая мука. Получают ее из высушенных, сильно утолщенных клубневидных корней растения маниоки (Manihot utilissima, семейство молочайных) — одного из важнейших культурных растений тропиков, родина которого, по-видимому, восточные приамазонские провинции Бразилии. Маниока — небольшой кустарник от полутора-двух метров до четырех метров высоты. Высаживается он черенками. Обычно через восемнадцать месяцев уже собирают урожай, выдергивая все растение. Богатые крахмалом клубни весом в несколько килограммов высушивают, размалывают в муку и сильно нагревают. Получается продукт, известный по всему миру как тапиоковая мука, или просто тапиока. В Бразилии ее подсыпают в суп либо добавляют в соус, посыпают ею мясо, приправляют жидко разваренный фейжон и т. п. Мелкие лепешечки из тапиоки поджаривают в масле, круто солят и подают в барах к пиву.

Тапиоковую муку держат в бутылках, чтобы предохранить от сырости, так как во влажном тропическом климате на воздухе она быстро портится. Тут же на рынке можно купить и свежие клубни маниоки, которые идут в пищу в отваренном или поджаренном виде. Сырые клубни маниоки ядовиты. Потребность в тапиоковой муке Бразилия покрывает полностью и небольшое количество ее вывозит в Европу, США, Аргентину.

В некоторых районах Бразилии возделывают родственный вид маниоки — айпин (Manihot aipi). Его клубни сладковаты и неядовиты, но из-за низкой урожайности айпин культивируется значительно меньше.

И маниока и айпин в диком состоянии неизвестны, что указывает на большую древность введения их в культуру. У нас в Союзе на Черноморском побережье возможна только однолетняя культура маниоки, так как корни ее вымерзают даже в самые мягкие зимы.

Тщетно мы смотрели на лотки, заглядывая в корзины и ящики, стараясь найти манго (Mangifera indica, семейство анакардиевых) — один из лучших тропических фруктов. Но оказалось, что массовый сбор урожая его уже закончился, и только случайно у какого-нибудь садовода можно встретить в это время плоды манго с поздно плодоносящего дерева. Родина манго — тропики Южной Азии. Это дерево высотой десять — двенадцать метров с мощной кроной и длинными блестящими листьями. Мелкие цветки собраны в большое кистевидное соцветие, но на каждой такой кисти завязывается всего один — три плода. Плод величиной с огурец содержит душистую мякоть. Внутри плода крупное плоское семя овальной формы с прочной оболочкой, покрытой своеобразной шерстью.

На одном из лотков мы заметили незнакомые плоды. Продавец назвал их аракас. Мы с удовольствием смаковали этот самый аракас, приятно освежающий, в меру сладкий и даже слегка кисловатый. Вкусом он показался похожим на ананас и отчасти на ароматную лесную землянику.

Это была фейхоа (Feijoa Sillowiana, семейство миртовых) — небольшой вечнозеленый кустарник с красивыми серебристыми (на нижней стороне) листьями, коренное бразильское растение. Оно очень декоративно во время цветения. Цветки имеют четырехлепестный белый венчик, украшенный выступающими из него многочисленными пунцовыми тычинками. В Бразилии лепестки цветков фейхоа употребляют в пищу. Варенье из его плодов отличается исключительным вкусом и ароматом.

На Кавказе и в Крыму фейхоа хорошо акклиматизировалась за те пятьдесят лет, что существует в культуре. На родине это вечнозеленое растение, а у нас зимой фейхоа сбрасывает значительное количество листьев и хорошо перезимовывает даже в холодные зимы, с морозами до 15°. Наличие в плодах воднорастворимых соединений йода рекомендует фейхоа как отличное лечебное средство. Фейхоа не только морозостойкое, но и засухоустойчивое растение, так что она несомненно скоро выйдет во вновь орошаемые районы советских сухих субтропиков.

Очень кстати попался нам продавец щеток, циновок, метелок и разных корзинок из волокнистых растений. Руки у нас уже были заняты, а после покупки двух кошелочек из мягких волокон пальмовых листьев можно было немного продолжить нашу ботанико-вкусовую прогулку. Мы купили еще несколько спелых плодов уже знакомой и понравившейся нам аноны и плоды гойябы, или гуавы (Psidium goiava, семейство миртовых), небольшие кисло-сладкие, чуть вяжущие во рту, но приятные своей сочностью, хорошо утоляющие жажду, пузырек лейтеде-коко (растертое ядро зрелого кокосового ореха, смешанное с жидкостью молодого ореха) и бананово-кокосовую пастилу.

Запаслись мы и «орехами» араукарии (Araucaria brasiliensis), занимающей большие площади на юге Бразилии, главным образом в штате Парана. Древесина этого хвойного, хотя и хуже по качеству, чем наши сосна и ель, довольно широко используется для строительных и других целей. Несколько крупных фирм устроили лесопильные заводы в далеких районах Параны, и сейчас огромные площади этих своеобразных лесов катастрофически сокращаются. Некоторые виды араукарии дают крупные семена, заключенные в плотную кожуру и сидящие в гнездах между чешуями огромных шишек. Семена слегка поджаривают, вернее» прокаливают, примерно как в Сибири поступают с кедровыми орешками. Вкус араукариевых орехов намного хуже, чем кедровых, и лакомством они служить не могут. Из этих орехов приготовляют муку. В некоторых районах Параны и соседних штатов население питается главным образом семенами араукарии, за что их называют пиньейро (от местного названия араукарии — пиньо).

Нагрузившись фруктами, овощами и в довершение всего великолепной «дыней» — мамон (Carica papaya, семейство кариковых), мы едва добрались до гостиницы, вызвав удивление прислуги необычными покупками. У себя в номере мы извлекли из спелых плодов семена и разложили их по пакетикам, чтобы, вернувшись в Ленинград, высеять все в оранжереях.

В десятом часу мы снова были на площади Глория, но уже не застали ни одного ларька. Ветер гнал по камням обертки от початков кукурузы, не попавших еще под метлу уборщика. Мало что напоминало о недавнем рынке. Только в углу, где стояли корзины с рыбой, еще виднелась прилипшая к камням чешуя и сохранился острый запах моря.

Однажды мы набрели на английский магазин «колониальных товаров», представленных главным образом фруктовыми консервами и различными джемами, непременной составной частью меню англичан.

Рассмотрев пестрые этикетки, мы неосмотрительно отвергли все консервированное и остановили свой выбор на масляном орехе (Cariocar nuciferum, семейство кариокариевых). Нас соблазнили его крупные размеры, оригинальная почкообразная форма и бородавчатая красноватая скорлупа. Орехи эти — семена крупного дикорастущего в соседней с Бразилией Гвиане дерева, достигающего двадцати пяти — тридцати метров высоты с широкими ланцетовидными трехдольчатыми листьями. Цветки его некрупные, со множеством тычинок, сидят по нескольку штук на концах ветвей, а плод кругловатый, размером с детскую голову, с прочной деревянистой оболочкой, внутри которой содержится три — пять крупных семян, тоже одетых скорлупой. Это и есть орехи. Когда мы их принесли в гостиницу, то немедленно же вскрылось наше легкомыслие. Щипцов для раскалывания орехов у нас не было, молотка тем более. Были пущены в ход каблуки, перочинные ножи, но только после того, как я умудрился применить лезвие секатора (приобретенного для обрезки ветвей при гербаризации), удалось добраться до ядра. Орех по вкусу отчасти похож на бразильский, но уж очень маслянистый — в нем содержится до 60 % жира.

В ресторане гостиницы нам всегда подавалось масло — три маленьких ярко-оранжевых шарика. Впоследствии мы узнали, что масло (а также сыры, а иногда и напитки) окрашивают краской, получаемой из семян урусу (Bixa orellana, семейство биксовых). Это быстрорастущий вечнозеленый кустарник, распространенный в тропической части Южной Америки. На концах его ветвей образуется большая гроздь коричневых или темнокрасных шиповатых плодов-коробочек, наполненных мелкими семенами. Оболочка этих семян и содержит красящее вещество, широко применяемое в пищевой и лакокрасочной промышленности. Еще индейцы использовали семена урусу. В смеси с жиром крокодила, морской свинки и рыбы или растительными смолами они делали краску для защиты тела от излишнего солнечного облучения. Содержащие красящее вещество семена этого растения известны под названием «семена аннато», а приготовленная из прессованных семян масса — «паста аннато».

…Скалистые гребни подножия Корковадо и прихотливые извивы берегов океана и бухты Гуанабары делят Рио на 18 районов, в каждом из которых есть свой торговый и деловой центр. Здесь сосредоточены самые крупные здания, большие магазины, конторы, кино, рестораны. Отходишь отсюда — тише на улицах, меньше рекламных вывесок и магазинов, зато больше мастерских, прачечных и особенно красилен (тинтурарий), где не столько красят, сколько чистят и так ловко чинят и штопают, что старый изношенный костюм выходит из тинтурарии будто только что сшитый.

Парикмахеры подстригают клиентов чуть-чуть, чтобы через неделю волосы успели отрасти и снова явилась необходимость стричься. Часто у входа в парикмахерскую располагаются чистильщики. Это высококвалифицированные мастера своего дела (не то что мальчишки с парой щеток, которых мы уже видели в ресторанах). Стул сверкает жестяными бляшками, шляпками медных гвоздей и зеркальцами. На него нужно подниматься по ступенькам, как на королевский трон. Ботинки оказываются на высоте груди священнодействующего чистильщика. Не спрашивая вас, он переменит шнурки, почистит брюки, несколько раз смажет ботинки из разных баночек, потом драит их то жесткой, то пушистой щеткой или бархаткой и наконец отпустит вас с таким блеском ботинок, который иначе не назвать, как тропическим.

Вы идете дальше. Магазины становятся все реже, но зато универсальнее. На витрине подтяжки, вечные перья, сигары, детские игрушки, шляпы. Войдя внутрь, вы увидите, что здесь же можно купить шпагат, различные консервы, метелку, носки и т. д. В соседней аптеке можно выпить лимонаду, пива, иной раз даже слегка перекусить и, уж конечно, запастись сигаретами. Твердых часов торговли нет. Лавочки открыты пока есть надежда, что придет хотя бы еще один покупатель.

Чем дальше от центра, тем меньше домики и тем дальше они отступают от тротуара за крохотный палисадник. Уже становится тротуар, редеют деревья, асфальт мостовой заменяется булыжником. На углу кафе. Через открытые настежь двери валит жар и чад кухни. Тут уж любой бесстрашно может занять место за столиком и галстук здесь не обязателен. Хозяин одинаково любезен и быстро подает и белому, и негру, и метису. Зачастую он и сам метис.

Автомобиль с прицепом везет доски, за ним поднимается красновато-коричневая пыль. Кончился булыжник, дорога отмечена лишь накатом шин грузовиков. Отсюда начинается убогое жилье рабочего, белого и цветного, люда Рио…

В царстве кофе,

сахара и апельсинов

Наше десятидневное пребывание в Рио было связано с необходимостью заказать цинковые ящики для гербариев. Зачем нам понадобились именно цинковые? Во влажном тропическом климате невозможно сушить растения и хранить их принятым у нас способом. В тропиках растения не высыхают в прессах, будь они проложены бумагой, сукном или ватой. На второй же день листья буреют, цветки становятся коричневыми, начинают гнить, покрываться плесенью. Кроме того, в пачки проникают различные насекомые, особенно муравьи. Исследователь Америки Бэтс отмечал, что муравьи — это бич бразильцев, потому что они поедают листья самых ценных деревьев.

После доставки первой партии ящиков можно было начинать намеченные нами ботанические экскурсии по стране.

Мы разделились на три «отряда». Борис Константинович как глава нашей ботанической группы отправился в город Сан-Паулу, столицу одноименного штата. Там предстояло сделать доклад о достижениях отечественной ботанической науки для ученых второго по величине города Бразилии. Сергей Васильевич должен был полететь в Баию ознакомиться с Институтом какао и посетить район каатинги. Мы же с Леонидом Федоровичем решили отправиться в Араша, чтоб совершить экскурсию по кампосам Бразильского плоскогорья.

Бразильское затмение привлекло сюда астрономов из шести европейских стран и по одному астроному из Уругвая и Южной Африки. Советская группа была самой сильной как по составу научного персонала, так и по оснащению аппаратурой. Все иностранные астрономы восхищались, знакомясь с нашим оборудованием и новыми, еще неизвестными им приборами.

Хотя всех постигла одинаковая неудача (в день затмения шел дождь, и солнце ни на секунду не показалось из-за туч), только советские ученые смогли провести ряд существенных исследований. В их распоряжении были приборы, позволявшие регистрировать те явления, которые происходили в ионосфере Земли в момент надвигания лунного диска, а также интенсивность радиоизлучения Солнца.

По многолетним данным, в Араша в мае бывает только три дождливых дня. Поэтому и был выбран этот пункт как наиболее удобный и благоприятный для наблюдений. В течение двух предшествовавших недель не было дождя и только изредка набегали небольшие облака. И надо же, чтобы как раз в день и час затмения пошел дождь!

Высота плато в окрестностях Араша 900 —1000 метров над уровнем океана. На протяжении десятков и сотен километров обширные, слегка волнистые равнинные пространства расчленены сравнительно редкой сетью мелких долин с пологими склонами. Все равнины покрыты злаковой растительностью, а в глубине долин прячутся леса. Такой ландшафт напоминает наши степи с балочными (байрачными) лесами. Некоторые черты сходства есть и в других признаках.

Климат кампосов, как называют в Бразилии эти места, в своем ритме отчасти похож на климат степей. Часть года здесь стоит сухая погода (с мая по август выпадает в месяц всего по 15–20 мм осадков). В это же время характерны более низкие температуры, травяная растительность замирает, большинство злаков желтеет. Это зима. Но зима такая, в течение которой средние месячные температуры не опускаются ниже 16° тепла. В этом коренное отличие климата кампосов от климата наших степей. С сентября начинается потепление. Средняя январская температура равна 22°, средние суточные достигают 35°. Количество осадков в декабре и в январе возрастает до 350–400 мм. В период с октября по март стоит жаркое влажное лето, в эту пору буйно развивается растительность. Это климат саванн, которые иногда называют тропическими степями.

При более внимательном наблюдении можно легко различить два типа кампосов: кампос-лимпос, полностью лишенный деревьев или кустарников, и кампос-серрадос, с редко разбросанными небольшими деревцами и низкими кустарниками. Злаковая основа у обоих одинаковая. Господствуют злаки, часто принадлежащие к тем же родам, что в наших степях: ковыли (Stipa), триостница (Aristida), бородач (Andropogon), пырей (Agropyrum) и много еще своих, южноамериканских злаков такого же степного облика.

В примеси к злакам встречаются виды из семейств бобовых, губоцветных, зонтичных, сложноцветных и других, своим обликом также очень похожих на степняков. В сухой период они заканчивают плодоношение, буреют и высыхают. Сравнительно редки в господствующей массе злаков и разнотравья вечнозеленые агавы и мелкие кактусы.

Еще один признак отличает кампосы от степей: необычное богатство видового состава и его неоднородность. На двух-трех квадратных метрах можно насчитать полтораста — двести видов, а на соседнем участке найти еще полсотни таких, которых не было рядом. Видовое разнообразие и пестрота — признак тропиков. Наши степи гораздо однороднее, более устойчив их видовой состав и меньшее число видов входит в покров. Несмотря на различия, общий облик растительного покрова кампосов-лимпос поразительно сходен со степью.

Кампос-серрадос внешне сходен с африканскими саваннами, для которых типичны невысокие деревца с зонтикообразной кроной. И здесь, в кампосах, среди злакового травостоя изредка встречаются низкие деревца трех — пяти метров высоты и мелкие кустарники, лишь в полтора-два раза выше трав. Некоторые деревья сбрасывают листву на сухое время, у других жесткие лакированные листья, отражающие жгучие лучи солнца, или листья, защищенные, как войлоком, густым шерстяным покровом, предохраняющим дерево от излишнего испарения.

Наше посещение пришлось как раз на зимний сезон, и мы смогли хорошо видеть, как растения приспосабливаются к перенесению невзгод засушливой погоды. У некоторых деревьев на стволе и ветвях толстая пробковая кора, очень сходная с корой пробкового дуба (это тоже защита от перегрева и испарения). В эту пору у многих деревьев и кустарников дозревают плоды и семена, почти все плоды одеты толстой оболочкой. Два вида деревьев при нас цвели. Оба они опыляются ветром, поэтому-то их цветение и приурочено к сухому периоду. Ведь во время летних ливней пыльцу смыло бы наземь. Особенно примечательно дерево пахира (Pachira alba, семейство баобабовых). Оно стояло без листьев, концы его ветвей, направленные вверх, двоились и троились наподобие канделябров, а верхушки веточек были увенчаны громадным белым цветком со многими десятками пыльников на тонких качающихся тычинках.

Нередко в бездождные месяцы по кампосам гуляют страшные палы, сжигая легко вспыхивающий сухой травостой и повреждая деревья. Такие пожарища легко узнать по обугленной коре на стволах. На выгоревших местах очень быстро поселяется и разрастается пурпуровый злак капин-гордура (Melinis minutiflora). Возможно, что фермеры даже нарочно выжигают кампосы, способствуя разрастанию этого злака — хорошего нажировочного корма для скота.

Между прочим, капин-гордура не местного происхождения. Занесенное из Африки, оно натурализовалось здесь и стало захватывать земли, лишенные естественной растительности, — заброшенные истощенные поля, расчистки из-под леса, пожарища, стравленные скотом пастбища, свежие откосы на склонах и т. п.

Почвы здесь латеритные, но с несколько ослабленной окраской — оранжево-красные. Пыль с грунтовой грейдерной дороги слоем покрывает листья и стебли растений.

Под цвет почвы и побуревшей травы, только с буро-вато-кофейным оттенком, оперение у американского страуса эму. Его несколько раз мы встречали и в одиночку, и с малышами. Это крупная птица, с нашу дрофу, только на высоких ногах и с более длинной шеей. От человека и машины она быстро убегает, склоняя к земле вытянутую шею и согнув длинные ноги, чтобы быть в уровень с травой. Эму бежит, часто виляя то вправо, то влево, напоминая этим среднеазиатскую дрофу-красавку.

Очень характерны для области кампосов колонии термитов. Их холмики высотой до одного метра виднеются повсюду. Термиты лепят свои жилища из почвы, скрепляя так прочно, что разрушить их можно только ломом. Обычно растения не поселяются на термитнике. При виде термитников опять-таки напрашивается сравнение с сурчинами, с сусликовыми холмиками в южно-русских степях и пустынях.

Кампосы Бразильского нагорья — колоссальный резерв пастбищ, но сейчас земля эта лежит втуне. Землевладельцы живут в городах, занимаясь каким-нибудь более прибыльным бизнесом, чем животноводство, и многие из них сдают свои участки в аренду.

В один из маршрутов, увлекшись сбором растений, мы заехали слишком далеко, устали и проголодались. Стали высматривать жилье. Нарушив «священное право частной собственности», перелезли во главе с шофером через колючую изгородь. Вот ферма, или по-бразильски фазенда. Хижина из тонких жердей, залепленных глиной. Оконные проемы без рам и даже без ставней (вместо них — циновка), крыша из кукурузной соломы. Земляной пол. Стол из некрашеных досок на врытых в землю ножках, стулья фабричные, очень почтенного возраста, глиняный сосуд для воды, кой-какая алюминиевая посуда. Возле дома маленький садик, в нем несколько папай, бананов, персиков. Под сенью деревьев клочок вскопанной земли. Бродит несколько уток и кур. Хозяин, вернее арендатор, в широкополой пальмовой шляпе и босой. Просим продать хотя бы фруктов. Босоногие оборванные парнишки, смертельно напуганные видом незнакомцев, приносят в тазу с десяток плодов лимы (Citrus Bergamia, семейство рутовых). Плод этот, хотя и самый близкий родственник ароматного апельсина, безвкусен, нет в нем ни кислинки, ни сладости. Так, трава. Зато лима не требует ухода. Воткни ее черенок в землю, а дальше она сама пойдет расти.

Владелец участка — коммерсант. В Белу-Оризонти у него свой оффис. Ферма дает мало дохода, и он не интересуется ею. В положенное по контракту время он поручает своему представителю отогнать скот к железной дороге. Там в маленьких вагонах животных отвезут на бойню при мясоконсервной фабрике, за триста — четыреста километров.

Разведением плодовых деревьев арендатор занимается только для удовлетворения нужд семьи. Основное питание — молоко. Стадо владельца пасется за дальним оврагом; при нем старший сын арендатора и три молодых парня-рабочих. Наш арендатор имеет немного и своего скота.

… Один день мы посвятили изучению овражных лесов. Леса в кампосах, конечно, значительно отличаются от приморской вечнозеленой тропической гилеи. Они беднее по видовому составу, деревья в них не такие высокие и не так обильны на них эпифиты. Но все же общее богатство тропической флоры заметно и в здешних лесах. На небольшой площади мы обнаружили свыше сорока видов деревьев, много кустарников и лиан. Два дерева — гуазума (Guasuma ulmifolia, семейство стеркулие-вых) и цекропия (Cecropia cinerea, семейство тутовых) возвышались на пять — восемь метров выше остального лесного полога.

Нам разрешили взять обрубки стволов для музея. Когда рабочий подрубил ствол, дерево лишь слегка наклонилось — его удерживали десятки стеблей лиан. Наши усилия как-нибудь раскачать дерево и свалить его оказались бесплодными. Мы отрубили снизу кусок ствола. Дерево осело, но продолжало упорно держаться на лианах. На склонах оврага нам не раз приходилось обрубать вокруг себя лианы, чтобы выпутаться из густых сетей.

Почва под лесом резко отлична от оранжево-красной почвы кампосов. На ней лежит слой мертвых листьев и веток, и до глубины более метра она имеет темную коричневатую окраску, только ниже появляется красная латеритная порода.

Выйдя из леса, мы поднялись по склону на край плато, поднимающегося над долиной, где разместился Гранд-отель, давший приют астрономам и нам. И самый склон, и плато одеты порослью злака капин-гордура. Иногда травостой достигает груди взрослого человека. Стебли и листья злака покрыты железками, выделяющими масло со своеобразным запахом. Капин-гордура обладает исключительной способностью разрастаться и захватывать места, занятые раньше другими злаками кампосов. Сейчас эта трава заканчивает плодоношение, листья ее желтеют и стебли приникают к земле. Идти трудно. Приходится с усилием продирать ногу через сплетение жирных и шершавых стеблей. Брюки и тужурки пропитались маслянистыми выделениями злака. К этому еще прибавилась красная окраска оседающей пыли. Брюки со временем кое-как отчистили в тинтурарии, но мои светлые ботинки несколько месяцев сохраняли следы этой терра-роша, как называют бразильцы красные почвы кампосов.

Кое-где на склонах виднелись одиночные деревья. В своем большинстве они были невысокие, корявые и тонкоствольные, явно еще молодые. Но встретилось несколько экземпляров со стройным стволом и раскидистой кроной. Ветви у них начинались только на верхней трети ствола. Должно быть, эти деревья выросли в лесу, потому что ствол и крона дерева формируются так только в лесном сообществе. Догадка наша вскоре подтвердилась.

Вблизи отеля проживал агроном. Было воскресенье, и мы застали его дома. Фазенда у него мало чем отличалась от виденной нами раньше, но она была чище. В доме дощатые полы, крыша крыта черепицей. Агроном живет в Араша более сорока лет и помнит время, когда склоны долины были покрыты лесом. В ту пору здесь жили только скотоводы. Чтобы увеличить площадь пастбищ, они рубили и выжигали леса и кустарники.

Хозяин любезно предложил осмотреть скотный двор. Большой навес из черепицы на кирпичных столбах. Дощатая ограда с большими просветами. Помещение разделено на стойла, где дойные коровы проводят ночь и знойную часть дня. Остальной скот загоняется в деревянную загородку. Как раз в это время гаучо (наездники-пастухи), щелкая бичами, с гиканьем и свистом, подгоняли скот.

По границе участка тянулись проволочные заграждения. Мы спросили, какую площадь занимает владение.

— Я не мерил. Вот это все мое, — и он показал рукой на пологие склоны.

В его участке, по-видимому, было 300–350 гектаров. Это уже солидный землевладелец.

Четыре дня, проведенные на Бразильском плоскогорье, были насыщены до предела. Мы набрали так много интересного материала (гербарий, древесина, семена, образцы почвы), что значительная часть ночи уходила на укладку, этикетировку и т. п.

Билет на поезд до Белу-Оризонти мы заказали на понедельник. Поезд отходил из Араша в И часов утра. Пришлось подняться с восходом солнца, чтобы проследить за упаковкой наших материалов. Три битком набитых цинковых ящика с гербарием и семь ящиков древесины и почв — итог нашего посещения области кампосов Бразильского нагорья.

Усталые, но довольные виденным и собранным, мы сели в вагон, чтобы проехать по тем местам, которые пять дней назад наблюдали из-за облаков.

Проводник-негр, приветливо улыбаясь, принимает вещи и указывает места. Дорога узкоколейная и вагончик крохотный, в нем всего шестнадцать мест. Полок для багажа нет, чемоданы и корзины пассажиры ставят в узком проходе.

С пронзительным свистом трогаемся с места. Паровозик сверкает медными обручами, краниками, трубками и никелированными рычагами на карликовых колесиках, подчеркивающих его и без того игрушечный вид.

Значительное расстояние дорога проходит по увалистому плато, на котором чередуются кампос-лимпос и кампос-серрадос, изредка прорезаемые лентами овражных лесов. Непрерывно тянутся ограды из колючей проволоки, отделяя «шривадо» (собственность) железной дороги от частных землевладений.

Мелькают маленькие станции, окруженные садиками с декоративными деревьями, цитрусовыми, папайя и бананами. Население — преимущественно метисы, реже негры. Кусок цветной ткани заменяет им плащ, на голове широкополые шляпы. Белые почти не встречаются, они, видимо, мало занимаются сельским хозяйством.

Дорога начинает петлять, и скорость поезда замедляется. Мы пересекаем хребтик Мата-да-Корда — водораздел между бассейнами рек Паранаибы и Сан-Франциско. Сан-Франциско течет на север, а Паранаиба — на юг, она принимает в себя реку Риу-Гранди и далее уже под именем Параны идет вдоль восточной границы Парагвая и впадает в Атлантический океан в пределах Аргентины.

На смену безлесным равнинам пришли крутые склоны и ущелья, покрытые лесами. Высокой зеленой стеной леса вздымаются у самой железной дороги. Мы разглядываем древних гигантов, увешанных эпифитами и оплетенных живыми и мертвыми лианами. Они возвышаются над общим пологом, намного превосходя его 30 —35-метровую высоту.

Среди них выделяется досковидными корнями сумаума (Ceiba pentandra, семейство баобабовых). Огромной толщины ствол, достигающий нескольких обхватов, в нижней части имеет плоские досковидные выступы, направленные от ствола радиально. Такие корни — типичный признак многих тропических деревьев, благодаря им дерево получает прочную опору. Досковидные выступы, отходящие от ствола на два-три, а иногда и на четыре метра, образуя с осью дерева угол в 40–45°, индейцы используют для устройства жилищ. Эти природные стены остается лишь покрыть крышей, и «дом» готов.

Сумаума уже давно вывезена из Южной Америки и культивируется в тропиках Старого Света (Ява, Цейлон, Филиппины) ради шелковистого волокна — капока. Волокно представляет собой одноклеточные волоски длиной один — три сантиметра, вырастающие на внутренней части плода-коробочки, тогда как у хлопчатника волокно развивается на семенах. Капок используется для набивки подушек, матрацев, теплой одежды и т. п., а в последнее время широко применяется при изготовлении спасательных кругов, поясов и жилетов. В смеси с хлопком и другим волокнистым материалом капок употребляется в прядильно-ткацкой промышленности.

Леса по склонам ущелий особенно богаты лианами. Они создают такое густое сплетение, что лес кажется непроходимым. В узких местах ущелья лианы перебрасываются даже с одного борта на другой, образуя живой навес, порою скрывающий пенящиеся воды речки. Тут же, поближе к воде, простирают свои огромные нежные вайи древовидные папоротники.

Спускались мы с перевала с бешеной скоростью. Вагончик мотало так, что приходилось держаться за поручни кресла.

Постепенно ущелья становились шире, и вскоре дорога вышла на широкую долину. На мелких отрогах хребтика на месте сведенных лесов — кофейные плантации. Часто поперек склона лежат неубранные стволы крупных деревьев. Их назначение — задерживать смыв почвы. Вперемежку с плантациями видны заброшенные участки, где почва снесена почти нацело.

Плантации сахарного тростника расширялись исключительно за счет уничтожения лесов. Леса расчищались не только под культуру самого тростника, но и для обеспечения топливом сахарной промышленности. В одном лишь штате Пернамбуку на сахарных заводах сжигается около миллиона тонн дров в год, и поэтому не удивительно, что под лесом осталось менее десяти процентов площади. А между тем штат лежит в области, называвшейся в недавнее время «северо-восточным лесом».

Остановки поезда на станциях очень коротки — три — пять минут. Среди преобладающей массы негров и метисов все чаще попадаются европейцы. Возле станционных домиков под навесами сложены для отправки мешки кофе.

Кофейное дерево (Coffea arabica, семейство мареновых) попало в Бразилию лишь в середине XVIII века и сперва культивировалось на севере, в штате Пара, близ Белена. Родом оно из Африки, где встречается в диком виде на Абиссинском нагорье. Это небольшое вечнозеленое дерево, часто растущее в форме куста, с темнозелеными листьями, в пазухах которых сидят белые цветки с замечательным ароматом. Плоды размером с вишню или чуть крупнее, темно-красного или черно-фиолетового цвета разных оттенков. Внутри мякоти лежат два семени. Это и есть кофе, кофейные бобы, или кофейные зерна, как их по-разному называют.

Постепенно проникая на юг, кофейное дерево встретило наилучшие условия для разведения в штатах Минас-Жерайс, Рио-де-Жанейро и особенно в Сан-Паулу, ставшем главным «кофейным штатом» страны (более половины всех посадок кофе). Второе место занял Минас-Жерайс, где сосредоточено более пятисот миллионов деревьев (четвертая часть посадок).

И вот Бразилия вступила в «кофейную эру» своего экономического развития. На мировом рынке возрастал спрос на кофе, потребление его все увеличивалось, неудержимо расширялись плантации, на которых широко применялся даровой труд негритянских невольников. Кофейное дерево приносило баснословные барыши бразильским плантаторам, скупщикам, экспортерам. Кофе занял первое место в экспорте страны. В пору мирового экономического кризиса 1929–1933 годов правительство запретило посадки новых деревьев и приступило к организованному уничтожению излишков кофе. Сперва его выбрасывали из портовых складов в море. Но кофе не тонул, а кофейные зерна вскоре начинали гнить, отравляя рыбу и нестерпимым смрадом заражая окрестности. Тогда решили кофе сжигать. Но и это оказалось не простым делом. Кофейные зерна содержат одиннадцать процентов влаги и сами не загораются. Пришлось горы кофе обливать керосином. Своего керосина в Бразилии нет, он ввозится из США. Чтобы уничтожить излишки кофе, тратилось ежегодно около миллиона долларов.

С 1931 по 1933 год было уничтожено 77 800 тысяч мешков кофе (в некоторые месяцы до миллиона мешков!), то есть 4 668 тысяч тонн — несколько годичных сборов всего производства кофе страны. Каждый человек в мире от мала до велика мог бы получить два килограмма этого ценного продукта.

Паровоз подбавлял воды и дров на каждой станции. Последние поленья грузчики бросали в тендер уже в момент, когда поезд трогался. Бразилия почти не разрабатывает своих каменноугольных месторождений (основная масса угля ввозится из США), и железные дороги работают исключительно на древесном топливе. В паровозных топках сжигается ценнейшая цветная древесина. Взглянешь на станционный дровяной склад, а в нем красные, черные, розовые, кремовые, серебристо-серые обрубки. На одной станции я видел поленья зеленого цвета, отливающие на изломе совсем как малахит. Разноцветная древесина идет и на шпалы. В то же время в страну ввозят из Португалии зубочистки!

На закате солнца въехали в широкую долину со спокойной, прихотливо извивающейся рекой. Низкие ровные террасы почти сплошь под плантациями сахарного тростника. Они перемежаются с участками сырых заболоченных лугов. Сахарный тростник в основном выращивается на северо-востоке, в штатах Пернамбуку, Сеара, но и в штате Минас-Жерайс вырабатывается солидная доля сахарной продукции Бразилии.

Было время, когда сахар расценивался на вес золота. Это было много столетий назад. Первых колонизаторов-европейцев в Бразилию привлекло не столько золото, сколько сахар. Бразильский сахар занимал господствующее положение на мировом рынке от 1600 до 1700 года, когда он был наиболее важным предметом мировой торговли. Это было связано с распространением шоколада и кофе. Когда в XVIII столетии в связи с бешеным ростом добычи золота и алмазов цены на многие товары стали быстро падать, Бразилия сохраняла устойчивый доход благодаря сахару. В XIX веке на европейском рынке появился свой, свекловичный, сахар и ввоз тростникового сахара стал год от года сокращаться. Бразилия и сейчас занимает по производству сахара второе место в капиталистическом мире (на первом месте США), но экспорт его незначителен.

…Ночью в вагоне нижние сиденья придвигаются одно к другому, опускаются спинки, и получается спальное место. Мне выпал тяжелый удел спать наверху. Когда после сложных гимнастических упражнений мне все же удалось раздеться, я оказался затиснутым между узкой полкой и накаленным потолком. Зато наутро я был в выигрыше, а спавший на нижней полке Леонид Федорович поднялся с постели, как из угольной шахты. Его буквально засыпало пеплом из паровозной трубы, от тех самых драгоценных пород, которые привлекали нас своими расцветками на станционных складах.

Уже поднималось солнце, и в его косых лучах одиночные деревья среди больших плантаций, раскинувшихся по обе стороны дороги, отбрасывали тени. Часто мелькали белые домики в окружении бананов, папай, инжира. Преобладающая культура здесь ананасы. Заканчивается сезон уборки урожая. Только в немногих местах группы рабочих в широкополых соломенных шляпах еще снимают колючие ароматные шишки. Убранные с поля ананасы, большими пирамидами сложенные у пыльной ржаво-красной дороги, ожидали погрузки на автомашины.

Все чаще и чаще встречаются крохотные деревеньки. Протянулась линия высоковольтной передачи, замелькали телеграфные столбы, показались асфальтированные дороги, и поезд влетел на окраину столицы штата Минас-Жерайс, города с поэтическим названием Белу-Оризонти (прекрасный, радужный горизонт). Домики перемежаются с участками возделываемой земли, но скоро одноэтажные строения сливаются в один ряд. Изредка попадаются двухэтажные здания. Тихий провинциальный городок. Такое о нем создается впечатление. Вокзал окружают многочисленные склады среди железнодорожной паутины с колеями разной ширины.

Едем через город на аэродром. Навстречу попадаются грузовики с бананами и ананасами, навалом насыпанными в кузов, ящиками авокадо и мандаринов. Встречаются архаические двуколки в паре или четверке зебувидных быков, также нагруженные фруктами и овощами. Все это движется в город с окружающих его плантаций и ферм. По пути к аэродрому рельеф своеобразен. Пологие холмистые гряды, разделенные долинами. На грядах остатки лесов, посадки кокосовой и других пальм, а в долинах поля с ананасами, кукурузой, инжиром и апельсинами. Золотистые плоды апельсинов среди округлых, будто бы старательно подстриженных, как фонарики, крон светились на фоне темно-зеленой листвы.

Апельсины впервые начали культивировать в Бразилии в начале XIX века. Выведенный в штате Баия особый бессемянный сорт быстро стал распространяться в культуре. Плоды этого сорта, достигающие пятнадцати сантиметров в поперечнике, получили шутливое название «баининья», то есть маленькая Баия.

Успех культуры апельсинов и других цитрусовых немедленно вызвал к жизни крупные фирмы, занявшиеся устройством плантаций и экспортом цитрусовых в Европу и США. В 1870 году саженцы апельсинов впервые из Бразилии были завезены в США, в Калифорнию, где с 1873 года начали успешно культивироваться. Возможности экспорта апельсинов из Бразилии сокращались.

Несмотря на огромные сборы, цитрусовые плоды не стали продуктом массового потребления. Специальная служба надзора препятствует увеличению числа деревьев (допускается лишь посадка на месте погибших). Создан институт, который разрабатывает способы получения из цитрусовых плодов различных химических веществ. Его изыскания значительно смягчили кризис сбыта апельсинов. Полезнейший для здоровья, богатый витаминами пищевой продукт в значительной мере используется теперь для технических надобностей.

Через полтора часа мы добрались до аэродрома и с разочарованием узнали, что местные самолеты уже ушли в Рио, а на ожидавшиеся транзитные мест нет. Это нам удалось понять с большим трудом, так как все служащие здесь говорили только по-португальски. Наши же познания в португальском языке были явно недостаточны. Да к тому же здесь было особенное произношение.

Вообще надо сказать, что португальский язык в Бразилии претерпел большие изменения с XVI века, когда он был «занесен» сюда португальскими колонизаторами. Португальский язык вступил во взаимодействие с языками индейских племен, а впоследствии и с языком негров, привезенных из Африки. Язык здесь так изменился в сравнении с португальским языком Иберийского полуострова, что некоторые бразильские писатели и патриоты Бразилии ставили даже вопрос о признании самостоятельности за «бразильским языком». Впоследствии я сам видел в Рио изданный в 1946 году «Бразильско(португальско) — английский словарь».

Но у нас в руках был довольно давний англо-португальский словарь-разговорник европейского издания, и мы не могли найти в нем слов, которые произносили наши собеседники, так же как они не могли понять слов, вычитанных нами из словаря.

Но все-таки все кончилось наилучшим образом.

И вот что было дальше. Один из служащих что-то сказал шоферу такси и уехал с ним. Через полчаса он возвратился с молодым парнем, знавшим английский, телеграфистом, отдыхавшим после ночного дежурства. Поговорив с нами, он тотчас же направился на радиостанцию и, вернувшись, радостно заявил, что сумел там дать радиограмму на аэродром другой авиакомпании о том, что двум русским ученым сегодня же надо попасть в Рио, а самолеты все ушли. Ответ пришел через сорок минут: «Самолет придет!» Телеграфист пожал нам руки и отправился продолжать прерванный отдых.

Вскоре послышался звук моторов. Подходил грузопассажирский «Дуглас» компании «Авиа-Бразил», курсирующий на линии Баррейрас — Пирапора — Рио. Сюда он никогда не заходил.

Мы летели над сплошной пеленой туч, скрывавших от нас восточнобразильскую гилею. При приближении к океану тучи стали редеть, и Рио мы увидели залитым солнечным светом.

Мангрова

Гранитная дуга набережной залива Ботафогу обрамляет с моря авениду Бейра-Мар. Южным концом набережная упирается в Пан-де-Асукар. На ее вершину поднимаются туристы, чтобы выполнить налагаемую на них обязанность — полюбоваться Рио-де-Жанейро. С высоты трехсот метров город виден прекрасно.

Посмотришь в противоположную сторону — там за двумя островами, Папа и Мама, открывается беспредельный океан. А на севере, в глубине бухты Гуанабары, за искусственным полуостровом аэродрома, за центральным рынком и причалами порта город сходит на нет. Там уже нет больших светлых зданий и пятен зелени на площадях и бульварах. Все приобретает коричневую окраску и затушевывается сизой дымкой. В бинокль еще можно видеть, как гористая перемычка, отделяющая бухту от океана, соединяется с лесистым берегом. Сегодня нам предстоит ознакомиться в глубине Гуанабары с мангровой — особым прибрежным, вернее прибрежно-водным, типом тропического леса.

Набережная затенена великолепными фикусами. Их кроны почти не пропускают солнца, а корни выступают на поверхность земли и, извиваясь, отходят далеко от ствола, создавая прочную опору всему дереву.

После этой набережной, где по четырем асфальтовым полотнам в одном направлении машины мчатся со скоростью не менее шестидесяти километров, попадаем в узкие улочки и переулки старого Рио. Здесь сразу езда почти шагом. На короткое время вырываемся на широкую улицу по берегу канала, обсаженного молодыми королевскими пальмами, потом сворачиваем в сторону и попадаем в заводской район города. Глухие кирпичные стены складов, закопченные бетонные корпуса фабрик и заводов и деревянные леса еще не осуществленных построек. Послевоенная «конъюнктура», прекратившая возведение небоскребов в центре, приостановила и постройку новых заводов. На расчерченных фундаментами участках уже успели вырасти вездесущие сорные геликонии (Heliconia angustifolia, Н. brasiliensis, семейство банановых) и кое-где сохранились еще не срубленные кокосовые пальмы.

После конечной остановки автобуса асфальтовая мостовая обрывается, и наш автомобиль начинает стучать рессорами, прыгать на ухабах и скрести дифером по земле в глубоких колеях. По пути иногда попадаются огороженные колючей проволокой участки частных владений, но они исчезают, когда дорога вступает на невысокую насыпь, вдоль которой тянутся непроточные канавы, заросшие болотными вроде нашей осоки и камыша растениями.

Справа на заболоченной равнине скопились в полнейшем беспорядке фавеллы — жилища рабочего и безработного люда. Эта низина не разгорожена колючей изгородью, она никому не принадлежит. Можно поражаться изобретательности обитателей этого не упомянутого в путеводителе района «сидаде маравильоза». Голь на выдумки хитра. Из чего только ни построены дома: из досок, ящиков, бензиновых бидонов, кусков фанеры, волнистого железа, автобусных кузовов.

Колеса вязнут в сыром песке, хрустят под ними выброшенные морем раковины моллюсков. Еще несколько десятков метров, и приходится выйти из автомобиля, чтобы он не застрял на прибрежной вязкой и илистой, покрытой слоем разлагающихся водорослей, каемке берега мелководного залива. Мы у цели. В заливе, в пятистах — шестистах метрах от берега, виден островок, окаймленный низкими деревьями. Ветви их не то растут из воды, не то погружены в нее концами, образуя густые заросли. Это и есть мангрова.

Нас ожидает моторная лодка, принадлежащая институту Освальдо Круна. Ведет ее лаборант обезьянника, находящегося на островке. Нас бурно встречает несколько десятков обезьян. Они отлично знают, что, когда стучит мотор, приезжают люди и привозят пищу.

В первую очередь обезьяны бросились, конечно, к знакомому им лаборанту, а потом уже стали осаждать и нас. У некоторых обезьянок были малыши. Они не расставались с матерями, уморительно сидя у них на спине, а некоторые, крепко уцепившись за шкуру матери, висели у нее под шеей и грудью. На многих обезьянах виднелись рубцы от разрезов и еще свежие, недавно зашитые раны. Это результаты опытов, которые производят сотрудники Медико-биологического института.

Раньше на острове росли бананы и некоторые плодовые деревья, но вскоре после организации обезьянника мартышки завели такие порядки, что от бананов и других плодовых не осталось и следа, на их месте разрослись дикие деревья и кустарники. Вначале продукты пытались хранить в маленьком домике-лаборатории, но вскоре пришлось отказаться от этого, потому что обезьяны, выломав кусок стены или крыши, все разворовывали.

В тропических странах обезьяны пожирают и портят огромное количество плодов. В районах плантаций они представляют серьезную угрозу для урожая, иногда даже более страшную, чем саранча в странах Передней Азии.

Чтобы пробраться к чаще низкорослого леса, нам пришлось сперва пройти довольно широкую полосу хруставшей под ногами почвы, покрытой вспученной корочкой с белыми выцветами соли. На ней разреженно росли низенькие безлиственные растеньица с сочным буровато-зеленым членистым стеблем. Мы узнали в нем старого знакомого. Это был солерос (Salicornia Gaudihaudiana, семейство маревых), внешне мало отличающийся от травянистого солероса (S. herbacea), обычного у нас на морских побережьях, берегах соленых озер и мокрых солончаках в пустынях. У обоих видов, так далеко растущих один от другого, сходные условия жизни (обилие солей в почве и близкий к поверхности уровень засоленных грунтовых вод) определяют и сходство их внешнего облика.

Далее шла узкая полоса, где на почти обнаженной почве были разбросаны низкие распластанные кусты альгодан-да-прайя (Hibiscus tiliaceus, семейство мальвовых), ближайшего родственника известного волокнистого растения кенафа (Hibiscus cannabinus). Сопровождавший нас ботаник доктор Кастро рассказал любопытную подробность об этом кустарнике. По краю мангровы, на засоленной и заливаемой морской водой почве, альгодан-да-прайя растет низким стелющимся кустарником, а если его пересадить на хорошую почву, он развивает большой ствол и образует дерево до пятнадцати — двадцати метров высоты. В Рио нередко можно встретить это декоративное дерево, отличающееся густой кроной и крупными цветками, как у мальвы.

Воды океана достигают этой полосы лишь во время высокого прилива. Вначале почва была только сырой, после нескольких шагов мы оставляли мокрый расплывчатый след, а еще дальше башмаки отрывались от липкого ила с чавканьем. Вдруг под тонким слоем заиленной воды показались дыхательные корни сиририты (Laguncularia racemosa, семейство комбретовых). Хотя теперь было ясно, что скоро придется засучивать брюки (снимать ботинки было поздно, в них уже хлюпала вода), мы не могли удержаться, чтобы не рассмотреть получше это удивительное растение, приспособленное к жизни в полосе прилива и отлива.

Это невысокое, сильно ветвящееся почти от земли, похожее на куст деревце высотой пять-шесть метров. Листья его ничем не замечательны, они овальной формы, кожистые, блестящие. Цветков уже не было, а мелкие, еще незрелые плоско-овальные плоды сидели на коротких плодоножках у основания листьев. Дыхательные корни сиририты построены из особой ноздреватой ткани, улавливающей воздух из атмосферы. Растение «дышит» посредством этих удивительных корней, так как в илистой, пропитанной соленой океанской водой почве мангровы нет кислорода, необходимого для Ясизни растений.

Заросль становилась все гуще, и мы с трудом добрались до полосы, где обладательница дыхательных корней растет вперемежку с сириубой (Avicennia nitida, семейство вербеновых). В отличие от сиририты сириуба — невысокое деревце с одним стволом, ветвящимся в двух-трех метрах от земли. Грязь стала заметно глубже, и двигаться дальше мы не смогли, а когда выбрались на сухое место, то старались не глядеть на свою обувь и брюки.

Доктор Кастро пригласил нас осмотреть мангрову со стороны моря. Обезьяны уже не проявляли к нам интереса, и мы без проводов уселись в моторку.

Внешнюю полосу мангровых зарослей образует манге (Rhizophora mangle, семейство ризофоровых), тоже интереснейшее растение с приспособлениями уже совсем иного рода. У него ходульные корни и живородящие плоды. В пору прилива ветви опущены в воду, купы кустов как бы плавают на воде, но если едешь во время отлива, то издали замечаешь, что кроны аккуратно подровнены снизу на всем протяжении — это работа прилива. И вот под нависающим теперь над водой пологом видны сходящиеся вместе по четыре-пять и больше наклоненные нетолстые корни-подпорки. От места их соединения начинается собственно ствол манге, увенчанный ветвистой кроной, которая вплотную смыкается с соседней. Дерево таким образом стоит на ходулях, поднимающих его крону несколько выше уровня воды во время прилива.

Мангровы образуются в местах, где нет сильного прибоя, обычно в глубине бухт и заливов. Поскольку приливо-отливные движения воды обладают все же достаточной размывающей силой, у манге, принимающих на себя, так сказать, основной удар, развились эти ходули. Их роль — удерживать растение в зыбком илистом грунте в полосе приливной волны.

Вторая любопытная особенность — живородящие плоды. Плод еще на материнском растении развивает корни и первые листочки. Центр тяжести выросшего до 35–40 сантиметров тяжелого плода находится в его нижней, заостренной части. Плод в это время принимает форму чуть-чуть закрученной спирали. Оторвавшись от дерева, он падает отвесно в воду, ввинчивается в топкий ил и быстро укореняется. Теперь его уже никуда не отнесет морская волна или отливное течение. Юные растения будут жить в той полосе побережья, где жили их предки.

Молодое деревце, поднявшись над водой на двух-трех корнях-ходулях, развивает постепенно пышную крону и по мере роста и утолщения ствола выпускает в нижней его части новые корни. Некоторое время они выполняют роль дыхательных корней, далее же, достигнув дна, упрочиваются в нем и служат дополнительной опорой деревцу.

Во время отлива мы подъезжали в разных местах «обезьяньего» островка к зарослям основного дерева мангровы. Повсюду ходульные корни манге так сильно переплелись, что представляли совершенно непреодолимую преграду.

Осмотрев мангрову на островке, мы отправились в конец бухты, к мангровым зарослям на берегу материка. Картина там была точно такая же. Собрав образцы дыхательных и ходульных корней, плоды манге и других деревьев, усталые и перепачканные, но вполне удовлетворенные, мы вернулись после заката солнца на берег.

Нам очень хотелось привезти с собой живые, начавшие прорастать плоды манге, которых ни в одном из ботанических садов мира нет. Однако довезти до Ленинграда плоды этого удивительного растения не удалось. Они жили в сосуде с водой около месяца, но в конце концов погибли.

Заповедный лес

Солнце едва лишь появилось над океаном. Молочная сырая пелена растекается по набережной и заползает в улицы. Клочья тумана поднимаются по склонам Корковаду и, кажется, растворяются в покрывающих их лесах. Небо безоблачно. Вершины гор освещены солнцем, а внизу его лучи тускнеют и гаснут в утреннем дыхании океана.

Город еще объят ночной тишиной. Полусонный шофер лихо мчит меня по непривычно пустынным улицам Рио. Особенно безлюдны торговые улицы, где витрины и двери магазинов закрыты железными шторами или раздвижными решетками. Только возле овощных и фруктовых лавок разгружают корзины и ящики.

До отхода дачного поезда Рио Терезополис оставалось четверть часа, и я успел заглянуть в маленький буфет, переполненный пассажирами. До чего же приятны были две кафезиньо — крохотные чашечки горячего, ароматного кофе в это раннее и сырое утро.

Вокзал Коломбо расположен в глубине города, поезд долго шел среди построек. Была суббота. Среди пассажиров немало дачников и просто стремящихся провести воскресный досуг на лоне природы.

Городские строения кончились, их сменили деревянные домики. Возле каждого колодец И маленький двор, участки полей. Вскоре мы пересекли несколько речек с берегами, поросшими луговыми травами. Дальше пошли обширные поля риса, сахарного тростника и бананов. Банановые плантации тянутся, не прерываясь, на большие расстояния, местами подступая к полотну железной дороги. Большие лакированные Листья бананов покрыты влагой. Обильная роса видна на всех растениях — результат утреннего тумана, почти каждодневно надвигающегося с океана.

Сроки цветения и созревания бананов очень разнообразны. Свежими плодами различных разновидностей и сортов этого «хлеба тропиков» питаются в течение всего года. Бананы не дают семян, размножаются они исключительно черенками. Огромные площади заняты в Бразилии под бананами. Только вблизи Сан-Паулу насчитывается более пяти миллионов растений. Культивируются бананы преимущественно вдоль морских побережий, особенно в южной половине страны, но они хорошо идут во всех местностях, где есть подходящие сырые почвы.

Бананы различаются по форме, окраске и вкусовым качествам плодов. На каждой станции десятки мальчиков и девочек предлагают свой товар, и что ни продавец, то другой сорт бананов. Золотой, серебряный, яблочный, «пальчик девушки», ананасный и масса других сортов. Из бананов приготовляют разные сласти: мармелад, желе, халву, мороженое, кремы, варенье, джем. Некоторые сорта вялят, сушат, делают из них муку, хлопья, солод.

По общей массе урожая бананов Бразилия стоит на первом месте среди других тропических стран. Здесь, на приморской низине, плантации снабжают бананами Рио и его окрестности. В более южных штатах — Сан-Паулу, Парана и Санта-Катарина — бананы выращивают на экспорт.

Через час пути безбрежное банановое море стало прерываться участками пашен. Они покрыты сорняками или начинают зарастать кустарниками и деревцами.

На горизонте показались горы. Дорога входит в полого холмистые предгорья с низкорослыми, но чрезвычайно густыми древесно-кустарниковыми зарослями, а правильнее сказать — чащами. Лианы и эпифиты сплошь оплетают деревья и кусты. По всей вероятности, это заросли вторичного происхождения на месте лесов, сведенных под плантации, заброшенные после истощения почвы. Изредка встречаются одиночные крупные деревья — остатки девственных лесов.

Обильная роса сверкает в лучах низкого еще солнца. Особенно эффектно выглядят длинные косматые бороды похожей на лишайник тилландсии (Tillandsia usneoides, семейство бромелиевых), пропитанные влагой и отблескивающие на солнце тысячами капелек росы. Воздух так насыщен влагой, что в вагоне стенки стали влажными, а одежда отсырела.

Постепенно поезд забирает в гору, петляя меж предгорных холмов, покрытых хорошим тропическим лесом. Часто мелькают стройные стебли бамбука. Эпифитов и лиан также много. Между холмами на плоских низинах банановые плантации. Среди них примитивные — из стволов бамбука и пальмовых листьев — хижины земледельцев.

На очередной станции поезд разделили на три части по два вагона и позади каждой прицепили по маленькому паровозику. Отсюда пошла зубчатая железная дорога: посредине полотна положен особый зубчатый рельс, за который цепляется специальное колесо паровоза. Вскоре дорога вошла в узкое ущелье, начался крутой подъем. Пассажиры, сидевшие спиной к движению, вынуждены были держаться за поручни.

Борта ущелья покрыты величественным лесом, а гранитные скалы на особенно крутых склонах — пышной луговой растительностью.

Через полчаса паровоз поднял нас до высоты восьмисот метров над уровнем моря. Здесь в широкой долине среди живописных хребтов гор Серра-дуз-Органос расположена конечная станция.

Терезополис — небольшой городок дачного типа, в котором знатные кариоки и состоятельные бизнесмены проводят знойные месяцы года. Благодаря значительной высоте и окружению горных хребтов здесь заметно прохладнее, чем в многолюдном асфальтово-бетонном Рио. Правда, самая низкая температура в самом холодном месяце, июле, не опускается ниже 13°, а в полуденные часы градусник в тени показывает даже в холодные месяцы 24–26°, но зато к вечеру с гор скатывается прохлада, и ночью можно по-настоящему отдохнуть, не то что в расслабляющей банной духоте океанского побережья.

В нашем распоряжении домик на крутом берегу горной речки близ небольшого, но эффектного водопада. В этот дом попадаешь сверху — третий этаж на уровне дороги. С улицы я принял дом за одноэтажный.

Вид из окна моей комнаты закрыт яркими и в то же время нежными розово-пурпуровыми охапками цветков замечательного дерева ипе-рошо (Tecoma heptap-hylla, семейство бигнониевых). Это было еще молодое дерево, обычно достигающее пятнадцати — двадцати метров высоты. Ствол его нормально круглый, гладкий, а концы молодых веток отчетливо четырехгранные. Листья пяти-, семипальчатые, их отдельные пластинки небольшие, четырех — семи сантиметров длины и до двух с половиной ширины. Воронковидно-колокольчатые крупные цветки (поперечник венчика пять-шесть сантиметров) собраны в густое пышное соцветие.

Цветение у ипе-рошо происходит очень интересно. Начинается оно с нижних ветвей, где к этому времени в короткий срок опадают листья. Цветение постепенно распространяется вверх, и ему предшествует сбрасывание листьев. В течение двенадцати — пятнадцати дней дерево в полном цвету. А потом происходит обратное: вянут и опадают цветки и развиваются новые листья. Этот процесс идет быстро. Через несколько дней дерево уже бывает одето нежно-зеленой молодой листвой. Ипе-рошо зацветает на четвертом году жизни и цветет с июня по август.

Национальный парк в Терезополисе — это лесной заповедник. В его границы входит тропический лес и другие природные ландшафты, включая широкие долины подножий гор, горные склоны и безлесные вершины. В отличие от наших заповедников здесь не ведется научной работы, нет даже самой простой инвентаризации флоры и фауны. В штате заповедника всего тридцать пять человек, это лишь садоводы и чернорабочие.

Директор Национального парка доктор Жил, лесовод по образованию, чрезвычайно предан порученному ему делу. Он рассказал о своих планах научной работы, которые ему никак не удается осуществить из-за ограниченных средств, отпускаемых правительством. За три года работы доктору Жилу удалось приступить к организации маленького ботанического сада. Замысел его интересен Он хочет собрать в саду всю флору заповедника, пересаживая уже крупные экземпляры. Однако это требует больших усилий и затрат. Расчеты на доход от туристов не оправдались.

В первый же вечер доктор Жил устроил в нашу честь ужин (точнее, обед), составленный почти целиком из национальных бразильских блюд. Пальмито (консервированные неразвернувшиеся листья пальмы), суп с шушу и картофелем, чураско (поджаренное на огне вместе с кожей говяжье мясо) с соусом из фейжона, сам фейжон, который надлежало есть, посыпая его фариньей, и что-то еще. Мы пробовали все эти блюда, так сказать, с этнографическим интересом. Пальмито вкусом похоже на спаржу, но только лишь отчасти, чураско — ничего… мясо как мясо, а вот фейжон, даже сдобренный маслом и тапиоковои мукой, не вызвал приятных ощущений. На сладкое были поданы консервированные фрукты — кажу (Anacardium occidentalis, семейство анакардиевых), манго и маракужа (Passiflora ala-ta, семейство страстоцветных). В консервах фрукты потеряли всю свою прелесть. Приторно сладкий и густой сироп сделал их грубыми и похожими на резину.

Особенно пострадал от консервирования манго, но и кажу тоже был неузнаваем. Свежий кажу — сочный, кисло-сладкий, с необычайно приятным особенным привкусом плод, освежающий, утоляющий жажду и исключительно богатый аскорбиновой кислотой. Вообще содержание витаминов в нем очень велико, он стал лечебным средством со времен, когда еще не были открыты витамины. Один бразильский врач почти полстолетия назад писал: «Говорят о лечении виноградом, пледами хлебного дерева, апельсинами, лимонами, вишнями, фигами, яблоками, финиками. Все эти средства, несомненно, эффективны, особенно лечение виноградом. Однако ни один из этих плодов не может соперничать с кажу. Слабые, истощенные люди, больные экземой, ревматизмом, страдающие отсутствием аппетита и поносами, собираются летом на один из прекрасных берегов Сержипе, где желтые и красные кажойэро образуют прекрасные леса. Напитавшись соком кажу, больные возвращаются домой пополневшими, непохожими на тех людей, какими они были раньше. Про кажу можно сказать, что даже злоупотребление им идет на пользу».

Очень интересно, что у кажу съедобна разросшаяся плодоножка, на конце которой в виде крючковато изогнутого придатка находится орешек, заключающий сильно ядовитое семя. Орешки тоже очень вкусны и вполне безопасны для человека, если их поджарить. Однако в Бразилии нам ни разу не удалось их попробовать, так как они почти полностью идут на экспорт в США и в продаже бывают редко. Отведал я их в Ленинграде несколько лет спустя, когда они появились у нас в продаже под названием «орехи кишью».

После обеда мы совершили прогулку от подножия гор заповедника до вершин. Вот дорога пересекает ущелье. По крутым склонам его, соревнуясь в росте, поднимаются гиганты девственной гилеи. С их ветвей спускаются стебли лиан, нередко они перебрасываются с одного борта ущелья на другой, образуя в высоте ажурную сетку. На лианах, помимо собственных листьев, множество эпифитных бромелий и орхидей, космы тилляндсии и бахрома рипсалиса. Они задерживают часть солнечного света, и под этой крышей внизу на дне ущелья, поближе к воде, разместилась группа древовидных папоротников с огромными нежнолистными вайями. Неожиданно дорогу преграждает упавшее дерево. Для нас оно оказалось целым кладом. На его стволе мы собрали более трех десятков видов эпифитных цветковых растений, папоротников и мхов.

В нижней зоне леса часто встречается дерево, о котором я уже упоминал, — цекропия. Ее крупные лапчатые листья, образующие зонтиковидную крону, отличаются серебристым оттенком и заметны издалека на общем темно-зеленом фоне леса. Но не этим замечательно дерево. В стволе цекропии есть пустоты, где живут муравьи, питаясь соком особых железок у основания листьев. Муравьи, обитающие на цекропии, не пускают на дерево те виды своих собратьев, которые поедают листовую ткань. Это пример своеобразного содружества животных и растения.

В лесу такое изобилие муравьев, что они постоянно сваливаются на путника, заползают в рукава и штанины и нередко сильно кусаются. Мы вполне оценили замечание русского ботаника Ю. Н. Воронова, путешествовавшего в тропических лесах Колумбии: «Под тропиками муравей в гораздо большей степени, чем хищник, грозит на каждом шагу человеку, а порой отравляет существование».

Видовое богатство флоры тропического леса, особенно в лесах Бразилии, общеизвестно. Мы заложили несколько пробных площадей, на которых произвели полный перечет и промеры всех деревьев, подроста, кустарников и лиан, и получили убедительное арифметическое доказательство. На площади 800 квадратных метров насчитывалось 30–36 стволов взрослых деревьев от 20 до 35 метров высоты, которые относились к 15–17 различным видам, причем даже близко заложенные одна к другой площади имели мало видов, общих для обоих участков.

Учет возобновления, то есть молодых подрастающих деревьев в шесть — десять метров высотой, показал, что видовое разнообразие здесь еще более велико и в подросте очень мало видов совпадает с видами основного лесного яруса. Таким образом, когда старые деревья отомрут, им на смену придут совсем другие виды.

Видовой состав подлеска, то есть низких, в два — пять метров кустарников, наоборот, оказался очень бедным (менее десятка видов), и количество отдельных особей не так уж велико (от 1000 до 3250 штук на гектар леса). Это вполне понятно, так как густые кроны верхних ярусов пропускают в глубину леса так мало света, что даже на самой высокочувствительной пленке фотоснимки оказывались с большой недодержкой. Лиан много — более 3 тысяч стеблей на гектар.

В здешней среднегорной гилее на гектаре насчитывается до тысячи стволов крупных и 80–82 тысяч мелких деревьев (в буковых лесах, наиболее богатых и влажных из лесов Закавказья, мы насчитывали на гектаре всего 240–300 крупных стволов и максимум 50–60 тысяч экземпляров мелких деревьев). Если прибавить к этому еще стебли лиан, то легко убедиться, насколько высока насыщенность тропического леса.

Мы не смогли по недостатку времени, да и физически это трудно было бы выполнить, сосчитать количество эпифитных растений, населяющих лес на этой же пробной площади. Можно лишь предполагать, что их оказалось бы несколько сот тысяч. По нашему неполному подсчету, на одной из пробных площадей оказалось более 17 тысяч центнеров сухого органического вещества на гектар. Это вчетверо превышает запас органического вещества в буковых или дубовых лесах Центральной Европы и впятеро-вшестеро — в хвойных лесах нашей таежной зоны.

По мере поднятия в горы стволы деревьев становятся все тоньше и уменьшается их высота. Более однородным делается видовой состав. На высоте около 1800 метров над уровнем моря исчезают древовидные папоротники, нуждающиеся в наибольшем тепле и влажности. Вскоре же за ними следуют пальмы, причем на больших высотах они никогда не достигают своими кронами уровня верхнего яруса, буквально прозябая ниже его.

Бамбук-лиана (Merostachys fistulosa, семейство злаков), типичный для нижней зоны здешних лесов, с высотой мельчает и на верхнем пределе уже не цветет, распространяясь там только корневыми отпрысками.

Лианы, которые внизу имеют очень длинные и толстые стебли, перебрасывающиеся с дерева на дерево и образующие мощную листовую поверхность на вершинах деревьев и на опушках, на высоте 2000 метров постепенно исчезают, и их замещают лианы, стелющиеся по земле или забирающиеся на невысокие кусты и деревья. Одновременно уменьшается количество эпифитов, беднеет их видовой состав. Всего выше заходят бромелин. Эпифитных мхов и лишайников, наоборот, становится больше (в сравнении с высшими цветковыми растениями-эпифитами). Если в гилее у подножия гор на почве мало травянистых растений, то на большей высоте благодаря лучшему освещению в лесу травянистый покров становится гуще.

Наконец, что тоже примечательно, в составе древесных пород все чаще начинают попадаться листопадные виды. На самом верхнем пределе леса, проходящем здесь на высоте 2100–2200 метров, вечнозеленые виды деревьев отсутствуют. Наше пребывание в заповеднике пришлось на зимнее время года, так что мы могли видеть оголенные деревья на их верхней границе. Стволы здесь низкорослые, ветки уродливо искривлены, появляются даже стелющиеся, пригибающиеся к самой земле формы, уже как бы не дерево, а кустарник.

Некоторые виды бромелий не только достигают верхнего лесного предела, но даже идут дальше, переходя с деревьев на голые скалы. Причудлива была картина сбросивших листву деревьев на высоте более 2000 метров, на ветвях которых гнездились бромелии, действительно напоминая скопления птичьих гнезд.

Выше леса идет травяная растительность, местами похожая на альпийские луга, местами на высокогорные степи. На высоте около 2400 метров полной неожиданностью для нас был болотистый кочкарник. На торфянистой почве довольно густо расположены кочки кортадерии, чрезвычайно похожие на кочки наших болотных осок. Между кочками (и это было самым поразительным) мы нашли типичных представителей болотных растений умеренных и северных широт: сфагновые мхи, один вид мха, близкий нашему обычному кукушкину льну, и в довершение всего насекомоядное растение росянку. Еще выше растительность заметно изреживалась, размещаясь пятнами среди глыб гранита, покрытых лишь пестроокрашенными накипными лишайниками.

Ночь мы провели вместе с рабочими, обслуживающими верхнюю зону заповедника, в небольшой ложбинке близ вершины, в домике из тонких жердей, обмазанных глиной. Ветер свободно проникал в многочисленные отверстия тонких стен, и мы согревались горячим кофе, протягивая зябнущие руки к огню первобытного очага.

От рабочих мы узнали, что снег выпадает здесь раз в несколько лет и обычно скоро растаивает, но вот три года назад снег лежал четыре дня, морозы достигали минус 7°, и многие растения погибли.

Утром облака скрыли от нас и без того туманный горизонт. Иногда появлялось окно, и тогда как на ладони был виден Терезополис, залитый солнечным светом. Находились мы немного выше оригинального пика, получившего у бразильцев название Деде-де-Деус (Палец божий). Внизу леса курчавой пеленой одевали склоны хребтов, с высотой лес становился приземистее, потом в форме кустарника всползал на крутой гребень у основания «пальца» и далее уже не шел.

Наши рабочие оказались замечательными знатоками леса. Они чувствовали себя тут как дома, знали, какие плоды съедобны, а какие непригодны в пищу или даже ядовиты, сообщали нам местные названия деревьев, в затруднительных случаях совещались, делали на стволе засечку, нюхали свежую древесину, разглядывали, пробовали листья на вкус. Достать листья и цветки со взрослого дерева здесь почти невозможно, так как кроны начинаются на высоте двадцати — двадцати пяти и даже сорока метров от земли, но почти всегда рабочие находили подрастающее деревце, с которого можно было взять в гербарий хотя бы листья.

В тропическую часть Южной Америки мы приехали с общепринятым представлением о вечнозеленом тропическом лесе, в котором нет периодичности в развитии растений, что здесь на одном и том же дереве постоянно распускаются все новые и новые цветки и в то же время спеют плоды, которые можно видеть одновременно на разных стадиях созревания.

В наиболее широко известных у нас учебниках и даже в специальных исследованиях прочно укрепилась такая точка зрения, что влажный и вечнозеленый лес экваториального пояса не имеет выраженной сезонной ритмики и характеризуется отсутствием сезонных аспектов.

Между тем первые исследователи тропической природы (Уоллес, Бэтс, Варминг) наряду с общей картиной непрерывной вегетации отмечали сезонность в тропических лесах. Уоллес писал: «Все растения — вечнозеленые, в цветках и плодах никогда нет недостатка, хотя временами они бывают особенно изобильны». Бэтс рисует четыре сезона в году — два дождливых и два сухих — на Амазонке выше Манауса в местечке Эга: «Год в Эге разделяется своеобразно с повышением и понижением реки, с которыми совпадают сухой и дождливый периоды». Из дальнейшего его рассказа выясняется, что жители весь март и апрель проводят вне дома, отправляясь на сбор поспевающих в это время бразильских орехов и какао, и что один сезон года (сухой), начинающийся в январе и длящийся весь февраль, у местного населения носит название «лето умари» в честь плода умари, созревающего как раз в это время.

Существует также широко распространенное мнение о крайнем однообразии, равномерности климата вечнозеленых влажных тропических лесов, но оно верно лишь в самом грубом приближении и может относиться только к температуре, колебания которой действительно очень незначительны. Что же касается осадков, то распределение их по месяцам сильно отличается решительно повсюду. Нет буквально ни одного пункта на земле в областях распространения вечнозеленых влажных тропических лесов, который бы выделялся равномерностью их распределения. Повсеместно наблюдается в году «сухой» сезон и более влажный. Количество осадков в наименее дождливый месяц всегда втрое, вчетверо, а иногда и вдесятеро меньше, чем в самый дождливый.

Еще в первый день нашего пребывания в тропическом лесу на бразильском берегу близ Ангра-дус-Рейс мы обратили внимание на почти полное отсутствие деревьев в цвету. И здесь, в Национальном парке, удивляло малое количество цветущих деревьев и лиан, возникла мысль о связи цветения с осадками. Сопровождавшие нас рабочие подтвердили, что в тот период, когда мало дождей, цветут лишь очень немногие растения.

Последующие экскурсии убедили нас в этом, так же как и два самолетных рейса, во время которых удалось обозреть большие пространства бразильской гилеи. Зеленый океан был утомительно однообразен, и только изредка на нем выделялись цветущие в это время гуа-зумы с нежно-кремовыми соцветиями и второе дерево с пунцовыми цветками, определить которое не удалось.

Позднее, в беседе с бразильским ботаником Кастро, выяснилось, что в период дождей покрытые лесом окрестности Рио бывают расцвечены яркими красками цветущих деревьев и взбирающихся на их кроны лиан. Наше пребывание совпало с более сухим временем года. В ту пору в продаже не было некоторых тропических фруктов, потому что сезон для одних уже прошел, а для других еще не наступил.

В своих работах бразильский ботаник Велозо приводит сроки цветения и плодоношения многих видов деревьев, кустарников, лиан и травянистых растений. Просмотр данных Велозо показывает, что обычно цветение продолжается в течение одного месяца в году, редко растягивается на два и еще реже на три месяца. Из 380 проанализированных видов в течение трех месяцев цветут 3,4 % видов, двух месяцев — 19,8 %, а остальные — в продолжение месяца и меньшего срока. Из того же количества видов плодоносят в течение трех месяцев 2,8 % видов, двух месяцев — 17,7 % и 79,5 % в течение месяца и менее.

Таким образом, у подавляющего большинства видов сроки цветения и плодоношения отнюдь не растянуты на круглый год, а приурочены к сравнительно короткому периоду, не превышающему трех месяцев. Распределение по месяцам числа цветущих и плодоносящих видов позволило построить графики, показавшие тесную зависимость этих процессов от количества выпадающих осадков.

Итак, можно сделать следующие выводы:

Во влажных вечнозеленых тропических лесах есть определенная периодичность (ритмика) в смене различных фенологических фаз, но растянутость фаз на значительный период и захождение их развития у одних видов на аналогичные фазы у других создают общепринятое, но не соответствующее действительности представление о непрерывности вегетации, цветения и созревания плодов и семян.

Наблюдения в Бразилии и анализ массового материала заставляют признать совершенно непреложную связь периодичности в развитии растений с сезонным режимом климатических делений, в первую очередь с количеством выпадающих осадков, а также с температурой. Эту периодичность необходимо понимать не как прямую связь цветения с количеством осадков, а как приуроченность к периоду наибольшего количества осадков (к влажному периоду, сезону дождей), в продолжении которого определенным образом выражены и насыщенность почвы влагой, и относительная и абсолютная влажность воздуха, интенсивность солнечного освещения и т. п.

Анализированные данные относятся к районам 13° и 22° ю. ш., где выделяются два сезона — влажный и сухой. Точно такая же картина наблюдается и в экваториальной области Бразилии, в Белене на 3° ю. ш. Добавим, что почти неотличимы от них соответствующие данные для Обидуса и Манауса, лежащих недалеко от экватора, в глубине амазонской гилеи. Можно не сомневаться, что и там наблюдается ритмичность в развитии растений, как и в рассмотренных выше районах, и что установленное явление сезонной ритмики в развитии вечнозеленых тропических лесов Бразилии, несомненно, общее для всего типа в целом, поскольку во всех областях распространения влажных вечнозеленых тропических лесов сезонность осадков имеет универсальное значение. Многочисленные литературные данные показывают, что существует определенная сопряженность цветения с ослаблением в эту пору деятельности вегетативной системы: наступление периода покоя в развитии листовых почек, опадение листьев до или после цветения, остановка в развитии молодых побегов, замедление жизнедеятельности камбия и т. п. Все это позволяет заключить, что все фазы развития вегетативной системы, по-видимому, подчиняются такой же сезонной ритмике, как и цветение.

В тропическом лесу с его сложной многоярусной структурой у растений различных ярусов, несомненно, выработалась своя сезонная ритмика. Так, у растений, входящих в нижние ярусы тропической гилеи района Терезополиса, наблюдается вспышка цветения и плодоношения в августе — сентябре, то есть в «сухой» сезон, когда деревья (растения верхних ярусов) находятся в стадии замедленного развития и среди них цветут только очень немногие виды, составляющие менее четверти всех цветущих в это время трав, кустарников, полукустарников и лиан. По всей вероятности, в этот период происходит наиболее активное осветление лесной чащи благодаря сбрасыванию деревьями листьев, что обеспечивает успешное генеративное развитие растений нижних ярусов.

* * *

В среднем поясе (по высоте над уровнем моря) тропического леса часто видели мы крохотных птичек колибри. Оперение их чрезвычайно яркое и отливает то одним, то другим оттенком. В полете они больше похожи на ночных бабочек-бражников, чем на птиц. Колибри так часто ударяют крылышками, что их почти не видно в сумраке гилеи. Кажется, будто в воздухе с огромной быстротой каким-то непостижимым способом пролетают сигаровидные тельца с длинными изящными клювиками. Многие виды колибри питаются душистым соком цветков. По большей части птички не садятся на ветку, а «стоят на месте» в воздухе и ловко запускают свой клюв внутрь крупных цветков, совсем как бражники, которых мы знаем с детства, этих лакомок, пьющих нектар душистого табака, раскрывающего свои ароматные венчики на ночь.

На Амазонке водится одна сумеречная бабочка Macroglossa titan размером несколько меньше колибри, но летает она точно так же, как колибри, и точно так же останавливается перед цветками, чтобы своим хоботком добираться до их сока. Не сразу удается различать их на лету. Сходство бабочки и колибри поражает, даже если сравнивать их, держа обеих в руках. Местные жители вполне убеждены, что одна превращается в другую. Наблюдая превращение гусеницы в бабочку, они полагают, что и ночной бабочке ничего не стоит превратиться в птичку.

В нижней зоне леса мы изредка видели обезьян. Чаще всего они были слишком высоко, среди переплетавшихся между собой ветвей, по которым обезьяны легко путешествуют из края в край леса. По особому шороху в ветвях наши бывалые рабочие-лесовики узнавали, что где-то высоко над головой пробирается мартышка. Они иной раз окликали обезьян особым звуком, и те что-то тараторили «в ответ», предпочитая все же поскорее удрать подальше. В некоторых районах местное население приручает обезьян и держит мелких мартышек дома подобно нашим кошкам или собакам. В то же время во многих местах Бразилии на обезьян охотятся ради мяса, так что понятен их страх при встрече с двуногими существами.

По американским источникам, среди государств Нового Света Бразилия занимает первое место по количеству человеческих жертв от змеиного яда: более 15 тысяч в год, из них 5 тысяч со смертельным исходом. Змееведы с биржевой расчетливостью определили, что Бразилия ежегодно теряет 7 500 тысяч долларов от укусов змей, оценивая «стоимость» погибшего в расцвете сил работника в 1500 долларов. Такой невысокий «курс» человеческой жизни объясняется тем, что «благородные белые» в Бразилии ходят обутыми.

В Сан-Паулу организован Змеиный институт. Это экзотическое учреждение посещают тысячи туристов. Перед сотрудниками Змеиного института стоит благороднейшая задача — спасение человеческих жизней и борьба с последствиями укусов ядовитых гадов. Но что может сделать этот институт, находящийся на южной окраине страны, в огромном отдалении от наиболее «змееопасных» областей, население которых лишено какой бы то ни было медицинской помощи?

_____

Итог нашей работы в лесах заповедника: три цинковых ящика гербария, два мешка почвенных образцов и древесины, ящик и большой пакет с живыми растениями.

Утром к завтраку пришел Жил. Наша беседа затянулась почти до полудня. Распрощавшись с приветливым директором Национального парка, мы решили ехать не прямо в Рио, а через лежащий неподалеку городок Петрополис, соединенный со столицей недавно законченной автострадой.

Петрополис — дачное место. Он немного крупнее своего соседа Терезополиса. На одной из площадей мы увидели стоянку пароконных экипажей на дутых шинах, вычурно разукрашенных, своего рода музейную редкость, которая забавляет весельчаков кариок.

За Петрополисом, лежащим в межгорной долине, широкая лента автострады легко взбегает на хребты, пересекает овраги и ущелья, прорезает голые скалы или теряется в гуще тропического леса.

В тех местах, где шоссе идет через горные склоны, можно наблюдать всю сложную структуру тропического леса. Хороши скалистые участки, где не только в трещинах сосредоточено множество растений, но и к голому камню приросли роскошные бромелин, а иной раз покачивается на ветру расцвеченная огненными цветками кустарниковая ползучая лиана кортисейра (Erithrinia Cristagalli, семейство бобовых).

Постепенно горы снижаются, исчезают увитые лианами деревья, появляются банановые плантации, болотистые низменности. Автострада соединяется с общей пригородной магистралью, лимузины вливаются в общий транспортный поток, направляющийся к городу.

Снова, только уже с другой стороны, мчимся мы вдоль лачуг рабочей окраины на приморской низине. После недавнего прозрачного горного воздуха трудно вдыхать тяжелые испарения океана, смешанные с копотью фабричного предместья.

Серебряная река

Утром 7 июня мы покинули Рио-де-Жанейро.

Железная дорога до Мангаратибы то вьется по берегу океана, то отдаляется от него, прорезая банановые и кофейные плантации, то пересекает пологие холмы, засаженные ровными рядами мандариновых деревьев. Золотистые их плоды, освещенные солнцем, украшают маленькие шаровидные кроны. Это тоже зона, питающая Рио фруктами. Плантации принадлежат крупным фирмам, и только изредка среди них встречаются фасендолы — усадьбы мелких фермеров.

Еще два часа пути от Мангаратибы на таком же, как и прошлый раз, катерке, и вот уже виден «Грибоедов», отражающийся своим белым корпусом в недвижной, зеленой от окружающих гор, воде бухты Ангра-дус-Рейс. На грот-мачте слегка колышется красный вымпел с советским гербом.

Пока «Грибоедов» стоял в Байе, команда выкрасила борта, надстройки, шлюпки белой краской, палубу — красной, а корпус ниже ватерлинии — зеленой. В кают-компании орхидеи в горшках, в каждой каюте букеты в вазонах.

Вскоре был поднят сигнал готовности судна к отходу. Отплытие назначено на 17 часов, чтобы до темноты выйти из бухты в океан.

Еще в Рио наш капитан получил распоряжение идти за грузом в Аргентину, в порт Росарио. Участники экспедиции также решили посетить Аргентину и познакомиться с ее научными учреждениями, с ее астрономами и ботаниками.

Своевременное отплытие едва не было сорвано. В Ангре, очень редко посещаемом порту, не было шипшандера, и ресторатору пришлось самому заботиться о закупке продуктов, а лавчонки там маленькие. Купленный в них весь наличный запас бананов, апельсинов, авокадо и других фруктов сами хозяева доставляли на судно. Кок и юнга ловко принимали на юте подаваемые снизу корзины, владельцы которых множились в числе, ожидая расчета за свой товар.

Наконец показался наш долгожданный «хлебодар» с двумя огромными гроздьями бананов. Как выяснилось позднее, ресторатор так и не нашел луку и капусты, которые настоятельно требовал кок для камбуза.

Отдали носовые, винты погнали пенящиеся струи вдоль бортов, выбрали слабину кормовых швартовов, и «Грибоедов» стал медленно отходить от стенки. Капитан стоял на мостике с рупором в руке и подавал команду: «Отдать кормовые» и «Самый малый вперед». Корабль развернулся, прибавил ходу и пошел вперед.

* * *

Над нами звездное небо южного полушария. Свежий ветер срывает гребешки волн. После двух спокойных дней заметно качает. Вдоль берега в пене проносятся мириады светящихся точек. Зеленоватым светом вспыхивают гребни волн и постепенно гаснут. Какое-то особенное сегодня свечение моря. Когда «Грибоедов», поднявшись на высокую волну, падает вниз, каскады пены так ярки, будто их подсвечивают лампочкой с зеленовато-лунным светом. Нос корабля режет волну, вода фонтанами и брызгами устремляется на палубу через якорные клюзы.

Смотришь и не насмотришься на эту игру океана. Пенящийся кильватер уходит вдаль, и зеленоватый свет его постепенно теряется в черноте ночи.

На третий день на западе показалась земля. До сих пор мы шли далеко от берега, избегая островов и банок, которых так много в прибрежной зоне материка. В бинокль видны группы деревьев и рощи, какие-то строения. Это Уругвай.

После обеда море разыгралось. Начало изрядно качать. Стало холодно — всего 12° тепла, и пассажиры попрятались в каюты от такой «стужи». Да ведь и впрямь, в южном полушарии сейчас зима, а мы сегодня почти на 35° южной широты, это на 12° южнее тропика Козерога, то есть в зоне умеренного климата.

Под вечер показались огни маяка на берегу, потом стал виден еще один маяк. Ожидалось, что ночью мы пройдем в виду Монтевидео. Вода в океане потеряла голубую окраску, стала желтоватой и мутной.

На другое утро, выйдя на бак, я не узнал моря. За бортом плескалась коричневая грязная вода. На горизонте слева низкая полоска земли. Справа надвинулись слоистые тучи, придавая необычайную мрачность и без того унылому пейзажу.

Мы вошли в устье реки Ла-Платы (Рио-де-ла-Плата — по-испански Серебряная река), как называют огромный эстуарий, в который впадают, сливаясь, реки Парана и Уругвай. Ширина Ла-Платы у самого океана 220 километров, против Монтевидео — 105 и у Буэнос-Айреса — 40 километров. Длина эстуария 320 километров. Ла-Плата и Парана (иногда и всю Парану называют Ла-Платой) — крупнейшая речная система на материке после Амазонки. Парана — судоходна на протяжении 2500 километров от моря, при этом до города Санта-Фе могут подниматься большие океанские суда.

Истоки Параны лежат на южной окраине Бразильского нагорья. Когда мы ехали поездом из Араша в Белу-Оризонти, мы пересекали реки Паранаибу и Риу-Гранди, составляющие верховье Параны. Теперь мы поражаемся ширине и мощи реки. Парана несет огромное количество ила и других взвешенных частиц, которые делают ее воду такой мутной, что название Серебряная река кажется злой шуткой. Впадая в океан, Ла-Плата на многие десятки километров придает океанской воде желтоватый оттенок, лишая ее прозрачности.

Даже выше слияния с Уругваем Парана течет широченным потоком. Большие низменные острова разбивают его на протоки, и только на горизонте виднеется полоска коренного берега. Во время половодья берега Параны и собственно Ла-Платы затопляются.

Не снижая скорости, мы поднимались по реке, хорошо обставленной по фарватеру буями и бакенами. Уже километрах в шестидесяти — семидесяти от собственно Ла-Платы фарватер сузился. Кроны затопленных деревьев чуть возвышались над водой как на залитых паводком островах, так и близ берегов.

Картина эта до чрезвычайности напоминала тугаи на Аму-Дарье. Они точно так же затапливаются во время подъема воды, цвет которой тоже желтовато-коричневый.

В прибрежных зарослях на Паране преобладает ива Гумбольдта (Salix Humboldtiana), она образует первую и широкую полосу у самого берега. Иногда за полосой ивы виднеются корявые кустарники, внешне похожие на чингил и лох (но здесь, конечно, какие-то другие кустарники). И так же как в тугаях, деревья оплетены многочисленными травянистыми лианами. Только изредка среди ивняка встречается какая-то низкорослая пальма.

Позднее появились плантации той же ивы, что растет здесь и естественно. Прутья ее идут на производство плетеных изделий, а более толстые стволы — на жердняк и дрова. Вскоре среди плантаций стали попадаться домики на сваях для рабочих, заготовляющих прутья, сложенные большими штабелями. Часто плантации прорезаются каналами, по которым может пройти небольшой катерок или лодка. Вероятно, каналы служат для дренажа и вывоза заготовленного сырья из отдаленных от реки участков.

По мере того как мы поднимаемся по Паране, все ближе подступают коренные берега, и уже отчетливо видны желтеющие сжатые поля и отдельные усадьбы, или эстансии.

Слева раскинулась равнина аргентинской Пампы. По характеру растительности Пампа очень близка к нашим степям, и точно так же теперь эта область густо заселена и сплошь распахана. Судя по архитектуре, многие дома построены давно, вероятно еще первыми эстансиеро. Обычно они окружены садами, а иной раз скрыты в гуще деревьев. Господствуют эвкалипты, довольно часты араукарии, пальм мало. Усадьбы, что поближе к реке и более старые, имеют красивый спуск к воде.

Старые эстансии отличаются солидностью построек, нарядной внешностью, богатством оформления (парки, спуски к воде, беседки). Их владельцы первыми захватили громадные площади плодородных земель и разбогатели на скоте и пшенице. Во всех усадьбах стандартные ветряные двигатели для накачивания воды из реки или из колодцев. Как и в Бразилии, участки здесь ограждены проволокой. Часто изгородь спускается к воде, и в таких местах, на залитых болотистых лугах, по брюхо в воде пасется скот, которому не остается места на распаханной земле.

В плавнях (залитых водой зарослях злаков и осок) и на протоках масса уток и другой водоплавающей дичи. На уток, видно, не охотятся. Они совсем непуганые.

На реке часто попадались моторные и парусные суденышки, буксиры с баржами, груженными зерном или скотом. Однажды мы видели паром, перебрасывающий железнодорожные вагоны со скотом с одного берега Параны на другой, и не раз встречали тяжело нагруженные океанские пароходы, спускающиеся вниз, вероятно, из Росарио, куда мы держали путь.

В долине все меньше ивовых плантаций, все больше полей. Даже в маленьких городках на берегу Параны сооружены большие элеваторы.

Ночью резко снизилась температура, навис туман. Пришлось стать на якорь посреди реки. Лоцман, постоянно водящий суда по Паране, не решался вести нас, так как огни бакенов тонули в холодной молочной мгле.

Туман оседал на мачтах, трубе, стрелах и других металлических частях на корабле. Капли воды струйками бежали по палубе, словно во время дождя. Промозглая сырость забралась даже в каюту.

Как и в Ла-Манше, «Грибоедов» каждые две минуты давал предостерегающие Гудки. Иногда до нас доносился «голос» какого-то парусника, на котором часто и тревожно били рынду.

К полудню туман рассеялся. Клочки облаков собирались в черные дождевые тучи далеко на севере над уругвайской территорией.

К вечеру подошли к Росарио, второму по числу жителей городу Аргентины и важнейшему порту по вывозу кукурузы и других видов зерна. Стали на якоре неподалеку от давно не крашенного «англичанина» — крупного грузового судна военной постройки и мрачного черно-красного «финна» — лесовоза. «Грибоедов» между ними, как белоснежная чайка среди ворон.

Зажгли якорные огни, и вся команда, кроме вахтенных, была отпущена на отдых. Пассажиры еще долго прогуливались по шлюпочной палубе, всматриваясь вперед, где за поворотом реки мерцали огни и возникало зарево большого города.

…С капитанского мостика открывается вид на левый берег Параны. Низкие, залитые водой болотистые луга и плавни местами поросли низкорослым ивняком. Во многих направлениях их прорезают протоки и рукава (ширина речной долины достигает здесь десяти километров), коренной берег чуть виден. Стаи уток, цапель, бакланов и многих неизвестных нам птиц постоянно пролетают из края в край по этой пойме.

По реке часто проплывают живые островки из замечательного водяного растения агуа-пе (Eichornia crassipes, семейство понтедериевых). Это растение образует на поверхности воды сплавину (сходную со сплавиной на наших заболачивающихся озерах) из густого сплетения корней и стеблей. Иногда оно разрастается так, что мешает даже судоходству. Оторванная течением от прибрежной заросли, агуа-пе путешествует вниз по реке на многие сотни, а может быть, и тысячи километров, не теряя жизнеспособности и давая начало новым зарослям там, где ее прибьет к берегу.

По правому берегу на несколько километров раскинулся город Росарио. У самой реки причалы и пристани вдоль складов, элеваторов, кранов, подвижных эстакад и тому подобных сооружений для погрузки судов. За ними корпуса мельниц, крупорушек, мясоконсервных фабрик. Десятки морских пароходов могут одновременно грузиться в Росарио.

За этой портово-промышленной полосой укрылся славный городок, удивительно напоминающий окраины Ташкента. Одно-, двухэтажные белые домики осенены тенью платанов, вдоль улиц ровные ряды пирамидальных тополей, над тротуаром нависают, касаясь прохожих, плети виноградной лозы. Иногда рядом с безлистным в эту пору вязом растет приземистая Канарская пальма (Phoenix canariensis), а некоторые бульвары обсажены живой изгородью из вечнозеленого самшита.

На улицах, примыкающих к портовой части города, непрерывные вереницы запыленных грузовиков дожидаются очереди на элеватор, чтобы ссыпать зерно, привезенное за сотни километров прямо с плодородных полей провинции Санта-Фе.

На окраинных улицах изредка попадается смешной старомодный автомобиль, но чаще тут увидишь арбу с двумя огромными, выше человеческого роста, колесами — почти точная копия арбы из оазисов нашей Средней Азии.

Ближе к центру появляются трамваи и маленькие автобусы, исчезает зелень, дома становятся больше — в три-четыре этажа. По вечерам рекламы горят разноцветными огнями. Крупные магазины, принадлежащие большим торговым компаниям, растворяются в массе мелких лавочек, где рядом с хозяином и его женой суетится мальчик-рассыльный.

Среди множества эмигрантов, поселившихся в Аргентине, есть выходцы из дореволюционной России. К нам приезжала энергичная женщина. Она родилась уже здесь, но по ее смачному украинскому говору этого никак не подумаешь. Даже в ее испанской речи чувствовался украинский акцент.

На баке, на юте, на всей верхней палубе постоянно находились десятки гостей, а возле левого борта корабля, где был спущен трап, сгрудились полтора-два десятка лодок и моторок, которые то привозили новых посетителей, то увозили уже погостивших у нас.

Однажды приехал молодой рабочий. Он даже не решался проситься на палубу, а стоял в лодке, молча глядел и слушал. Потом сунул в руку одному из моряков небольшой сверток и тотчас же отчалил, махнув на прощание шляпой. В свертке была пара вязаных перчаток ручной работы, бутылка самодельного вина и два апельсина.

На второй день пришел старик, седобородый, но бодрый и веселый, какими описывал Гоголь запорожцев. Он был у нас уже накануне и нашел среди команды земляка. Тогда он не смог наговориться вдосталь о родных местах, потому что матросу пришлось заступить на вахту. Сегодня он привел с собой маленького внука и притащил огромную корзину ароматных, еще теплых пирожков. Второй помощник, «регулировавший движение» с шлюпок на борт, не хотел пускать старика.

— Та пусти, сынку. Це ж старуха для земляка напикла. Ось и внука послала: нехай подывыться на наших.

Город попутного ветра

Курьерский поезд Росарио — Буэнос-Айрес бывшей английской компании «Центральная аргентинская железная дорога». Широкая колея, большие, но узкие вагоны, мягкие кресла, вагон-ресторан и большая скорость. За четыре с половиной часа поезд проходит больше пятисот километров.

Рядом с «Центральной аргентинской» идут узкоколейные пути конкурирующей дороги «Центральная Кордова», тоже принадлежавшей раньше англичанам. Здесь скорость меньше — на дорогу уходит восемь часов, зато пассажир при желании может ехать в спальном вагоне (поезд идет ночью).

Конечно, мы избрали утренний поезд «рапидо» — и быстрее, и можно все увидеть из окна. Особенно хотелось взглянуть на аргентинскую Пампу. Но тщетно смотрел я в окна и с одной и с другой стороны. Ни клочка естественной растительности, все распахано и засеяно. Только вдоль железнодорожного полотна, обычно огороженного проволокой, сохранились отдельные растения из былой степной растительности, среди поселившихся здесь во множестве сорняков.

Первые мореплаватели, достигшие устья Параны, увидели на встретившихся им индейцах множество серебряных украшений. Именно поэтому мутные воды огромного устья получили название Рио-де-Ла-Плата (Серебряная река), и впоследствии территорию по обе стороны Ла-Платы стали называть Аргентиной (аргентум — серебро). Однако конкистадоры, захватившие индейские земли, ошиблись в расчетах на горы серебра и злата. Теперь на медных монетах Аргентины изображена голова быка и колос пшеницы, полностью символизирующие истинное богатство страны. По вывозу пшеницы и мяса Аргентина занимает первое место на материке Южной Америки.

Мимо окон экспресса проносятся поля, разделенные проволокой на участки, и лишь изредка, всегда вдали от железной дороги, мелькают большие усадьбы с постройками, чуть видными из-за густой рощи деревьев.

Зато часто попадаются маленькие фермы: кирпичный дом, крытый листами разносортного железа, стог сена альфальфы (люцерны), наскоро сколоченный сарай, открытый загон для скота, несложные сельскохозяйственные орудия под открытым небом, колодец с журавлем (иногда его дополняет ветрячок, качающий воду в бак). Таков облик жилья земледельца Пампы. Ни одного деревца или кустика возле дома. Зачем? Ведь он арендатор временный, кочевой земледелец.

Большинство фермеров Аргентины не владеют землей, они возделывают арендованные участки. По установившемуся в Аргентине порядку, арендный договор заключается с землевладельцем на срок от одного года до пяти лет. Как правило, арендатор обязуется по истечении срока аренды сдать землю, засеянную альфальфой. Землевладелец использует ее ряд лет под пастбище, а арендатор вынужден искать себе новое пристанище. При таких условиях арендатор превращается в кочевника. Обычно он не имеет своих сельскохозяйственных орудий, тягловой силы и не стремится украсить зеленью не принадлежащую ему ферму.

Аргентина протянулась почти от тропика Козерога до 55° южной широты, на расстояние более 3600 километров. На этом огромном протяжении — от тропической области до Антарктики, — естественно, очень различны условия жизни. На севере в лесах растут многочисленные пальмы и десятки вечнозеленых видов деревьев, в лесных дебрях водятся ягуары, обезьяны, попугаи, удавы, а в реках — кайманы. На крайнем юге, в Патагонии, — жалкие подушковидные кустарники, пустошные злаки, болотные сфагновые мхи. В прибрежных водах океана водятся тюлени и моржи, а на голых скалах Огненной Земли — несметные стаи антарктических пингвинов.

Рассмотрим немного подробнее распределение растительности Аргентины, отражающей основные ее природные особенности.

На самом севере (для нас, жителей северного полушария, эти слова говорят о чем-то холодном, для аргентинцев же это значит, что речь идет о районах тропического пояса) двумя островками расположены влажные тропические леса, изобилующие лианами и эпифитами, хотя и менее богатые, чем бразильская гилея. В лесах добывают ценные породы деревьев, дающие цветную древесину и строительный материал.

Значительные площади на месте сведенных лесов на северо-западе, особенно в провинции Тукуман, заняты под сахарным тростником и хлопчатником. Кстати сказать, использование волокна хлопчатника для изготовления тканей было известно индейцам задолго до прихода европейцев, и индейское название Тукуман означает «страна хлопчатника».

На северо-востоке, где в лесах особенную ценность как строительный материал представляет араукария, в диком виде встречается йерба матé (Ilex paragvaiensis, семейство падубовых) — парагвайский чай. Йерба мате (правильнее, просто йерба) — низкорослый вечнозеленый кустарник, листья которого содержат тонизирующие, возбуждающие вещества, близкие по своему действию к кофе и чаю. Дикие индейские племена — гуарани, с которыми столкнулись первые европейские пришельцы, употребляли настой листьев йербы как напиток. Европейцы тоже пристрастились к нему, и в настоящее время йерба в Аргентине (а также в Парагвае, Уругвае и южной Бразилии) распространена, как кофе в Бразилии.

Пьют йербу по-особенному. Для этого изготовляется специальная посуда из маленькой тыквочки, которая часто затейливо разрисована. Это матё. В нее насыпается порошкообразная йерба, вставляется особая металлическая (чаще всего серебряная) трубочка бомбижа, после чего в мате наливается крутой кипяток. Через две-три минуты напиток готов. Его сосут, не торопясь, через бомбижу. Настоящие аргентинцы, особенно памперо — жители Пампы, считают, что йербу нельзя пить из стакана. Подлинный вкус ее обнаруживается только при заваривании в мате.

Исследования показывают, что парагвайский чай значительно полезнее, чем обыкновенный, йерба улучшает работу сердца и желудка, расширяет кровеносные сосуды, укрепляет память и всю симпатическую нервную систему.

Прежние дикие заросли парагвайского чая почти полностью истреблены, и теперь он культивируется на плантациях, занимающих более 65 тысяч гектаров. Сбор листа недостаточен для удовлетворения внутреннего спроса. Среднее душевое потребление йербы составляет более восьми килограммов в год.

На севере Аргентины — обширная область Чако с тропическим континентальным климатом, где отчетливо выражены дождливый и сухой периоды. Растительность Чако в основном может быть отнесена к типу, близкому бразильской каатинге, однако тут есть обширные площади, покрытые хотя и редкостойными, но очень высокоствольными лесами. Наряду с участками, поросшими гигантскими кактусами, опунциями и другими безлистными и колючими низкорослыми растениями, встречаются открытые пространства со свойственной саванне густой злаковой растительностью, вдоль долин тянутся галерейные леса со многими вечнозелеными породами. Земледельческое освоение области пока невелико. Здесь сосредоточены посевы хлопчатника и есть примитивное скотоводство. В глубину Чако оттеснены остатки индейских племен.

Особое значение этой области в жизни Аргентины в ее светлых, засухоустойчивых лесах, где произрастают два вида кебрачо, замечательные своим высоким содержанием (до 25 %) дубильного вещества таннина, важнейшего продукта для кожевенной промышленности, и поразительной тяжестью (тонет в воде) и твердостью (кебрачо означает «сломай топор»).

С востока к области Чако примыкает район влажных субтропических лесов, имеющих много общего с тропическими лесами юга Бразилии и Парагвая. Эти леса занимают так называемое Междуречье, пространство между реками Парана и Уругвай. На севере этого района находятся крупные лесные массивы, и многие ценные древесные породы здесь служат предметом промысла. Земледелие и скотоводство развиты незначительно. Юг Междуречья (провинция Энтре-Риос) — наиболее освоенный из всех районов этой части Аргентины. Основные культуры тут пшеница, рис, хлопчатник, табак и даже сахарный тростник. Заметное место занимает животноводство.

В среднезападной части Аргентины, примыкая к Пампе, протянулась область монте, по существу полупустыня. Здесь нет значительных рек, осадки очень скудны, растительность состоит из жестких злаков, колючих трав и низкорослых кустарников. Только козы находят достаточный корм на природных пастбищах, а земледелие носит оазисный характер. Самые значительные оазисы возникли в западной предгорной части, где при искусственном орошении создалось виноградарство и плодоводство. Это оазисы Мендоса, Сан-Хуан и Сан-Рафаэль.

Южнее области монте лежит огромная, протянувшаяся с севера на юг почти на пятнадцать градусов, область Патагонских степей. Однако со степями у них общего мало. Климат тут холодный и сухой, растительность сильно разрежена. Жесткие злаки образуют плотные дернины, часто имеющие вид кочек, а крупные подушки некоторых колючих кустарников так плотны, что их не может пробить даже пуля. Земледелие в Патагонии возможно лишь при искусственном орошении. Очень редкое здесь население занимается в основном овцеводством. Только в последнее время в долинах рек образовались оазисы, что связано с большими нефтяными разработками.

Особняком стоят высокогорные районы Анд, наиболее значительные по площади на северо-западе страны. Это суровые высокогорные пустыни с продолжительным засушливым периодом и осадками преимущественно в виде снега. Растительность здесь часто представлена кустарниками из семейства сложноцветных. Семейство сложноцветных в Андах Южной Америки интересно особенно потому, что в восточном полушарии оно представлено почти исключительно травянистыми формами; здесь же сложноцветные растут в форме кустарников и небольших деревьев. Подушковидная форма типична тут для очень многих растений из разных семейств. Пуна и тола — местные названия для этого типа растительности. Область очень мало населена.

На западной границе Аргентины протянулась узкая полоса субантарктических лесов из видов южного бука (род Nothofagus), существующих здесь в условиях умеренного и холодного климата, отличающегося значительной влажностью.

Наиболее важный район — центр страны, он занимает обширную территорию Пампы. Слово «пампа» — индейское, на языке племени кечуа оно значит «поросшие травой, лишенные древесной растительности ровные пространства». Это вполне характеризует былую растительность этой плодороднейшей части Аргентины.

До тысячи видов различных злаков входили в состав флоры Пампы, которая представляла богатейшие естественные пастбища. Индейские племена, населявшие Пампу, занимались охотой на диких жвачных животных, в изобилии водившихся тогда на равнинных ее просторах. И первой отраслью хозяйства, которое начали здесь насаждать чужеземные пришельцы, было скотоводство.

Плодородные почвы Пампы не привлекали в те времена внимания колонистов. До начала XIX века хлеб в Аргентину ввозился из США. Между тем скот размножался так быстро, что внутренний рынок не мог поглотить всей продукции мяса, а на внешнем рынке она не могла найти сбыта.

Вывозилось лишь некоторое количество живого скота и сушеного и соленого мяса, которое приготовляли примитивные предприятия — саладерос, возникавшие вблизи портовых городов. Но саладерос покупали мясо только у владельцев ближайших эстансий, так как железных дорог в то время не было, а перегон скота из далеких районов Пампы при очень низких ценах на мясо был невыгоден. Единственную ценность представляла кожа. Животных убивали, сдирали шкуру, вырезали лучшие куски мяса, а вся остальная туша выбрасывалась.

В Пампе тогда готовили совершенно своеобразное блюдо — assado con cuero, то есть мясо, жаренное в коже. А. С. Ионин красочно описал способ приготовления этого жаркого: «Целого быка с его костями, только без потрохов, зарывают в яму, слегка, впрочем, прикрыв его землей, и разводят над ним костер; бык скорее преет, чем жарится в своей коже, почти варится в той воде и в том сале, которое содержит его мясо, и выходит поистине неподражаемое, вкусное, мягкое кушанье из этого мяса Пампы».

Такой способ приготовления был своего рода шиком, потому что при этом пропадала шкура быка, которая и составляла почти всю его цену. Бараньего же мяса тогда вообще никто не ел. Овец и баранов убивали лишь ради шерсти и кожи, а тысячи трупов гнили в степи.

Подобный варварский метод хозяйствования продолжался до тех пор, пока не открыли способа сохранения мяса в мороженом виде. В 1882 году на Ла-Плате близ Буэнос-Айреса возник первый фригорификос — холодильная фабрика-бойня. Аргентинское мясо стали вывозить в Европу, в частности в Англию.

Область Пампы занимает исключительно важное место во всем хозяйстве Аргентины. Здесь сосредоточено три четверти населения страны, производится четыре пятых всех видов зерна, выращивается две трети всего поголовья скота. На территории Пампы наиболее густая сеть железных дорог, составляющих три четверти всей железнодорожной сети Аргентины, и в пределах этой области производится девять десятых всей промышленной продукции страны.

_____

В 1535 году на низменном берегу Ла-Платы, в 275 километрах от океана, испанский авантюрист и завоеватель Педро де-Мендоса основал город с длинным названием Сьюдад-де-Нуэстра-Сеньера-де-Буэнос-Айрес, смысл которого истолковывают как «город святой девы — покровительницы моряков» или же «город попутного ветра». В пору парусного флота попутный ветер юго-восточного пассата приводил корабли в этот порт. Впоследствии его пышное название превратилось просто в Буэнос-Айрес, теперь же иные аргентинцы называют столицу коротко Байрес, а на почтовых отправлениях пишут еще короче: «BSAS».

Долгие годы Буэнос-Айрес был единственным портом страны, через который осуществлялась связь с внешним миром. Коренные обитатели города получили тогда кличку портеньо — жители порта, которая зачастую применяется еще и теперь.

Возникший на восточной окраине в то время еще совсем неведомой и неосвоенной Пампы город обнаружил поразительные темпы роста с момента перехода Аргентины на путь высокотоварного капиталистического производства. Буэнос-Айрес стал крупнейшим городом не только Аргентины, но и всей Латинской Америки и даже всего южного полушария. Так называемый Большой Буэнос-Айрес в год нашего посещения насчитывал 4 миллиона 465 тысяч жителей, что составляло 28,5 % всего населения страны и 47 % ее городского населения.

Сохранив свое значение крупнейшего порта Аргентины (80 % всего ввоза и 40 % вывоза), Буэнос-Айрес стал центром промышленности страны, основу которой составляет переработка продуктов сельского хозяйства: мясохладобойни, мясоконсервные фабрики, кожевенные, обувные, текстильные, мукомольные, маслодельные заводы и т. д.

В Буэнос-Айресе развилось также и сталелитейное производство, лесопиление, машиностроение и другие отрасли, связанные с городским строительством, строительством железных и шоссейных дорог. Всего в городе и его ближайших окрестностях около десяти тысяч крупных и мелких предприятий, в которых сосредоточена почти половина промышленных рабочих страны.

Аргентина — самая «белая» страна южноамериканского материка. Среди ее населения насчитывается меньше одного процента индейцев. В Аргентине не было негров-невольников, которые в огромном количестве ввозились в Бразилию. И сейчас негры в Аргентине представляют сравнительную редкость.

* * *

Поезд Росарио — Буэнос-Айрес приближается к столице. Сады, преимущественно с цитрусовыми, сменяют надоевшие уже нам поля кукурузы. Почти не сбавляя хода, экспресс врывается на окраину города и мчится в узком канале между жилыми домами рабочего предместья. Маленькие стандартные домики тесно прижаты один к другому. Высунешь голову из окна и окажешься во дворе соседа.

Едва мы вступаем на перрон вокзала, к нам подходят два репортера. Один немедленно щелкает аппаратом, другой берет интервью. Поезд пришел по расписанию — в 12 часов 30 минут местного времени. А в 3 часа дня мы уже прочитали в газете большую статью о себе.

В окошко такси врывается горячий асфальтово-бензиновый воздух шумных авенид столицы. Движение здесь не менее оживленное, чем в Рио, но нет той лихорадочной гонки и подстегивающих надписей «не менее 60 км в час».

Город хорошо распланирован. Проспекты пересекаются под прямым углом улицами. В каждом квартале номера домов в пределах сотни: от 1 до 99, от 100 до 199 и т. д., хотя домов может быть и меньше. При такой системе быстро найдешь любой адрес.

Через полчаса мы уже осматривали город с высоты одиннадцатого этажа гостиницы. Хотя сейчас зима, но над городом виснет сизая дымка зноя, которым пышут кирпичные и бетонные здания в узких, плохо проветриваемых улицах. И только за большими пятнами зелени парка Палермо, Ботанического и Зоологического садов открывается безбрежная Ла-Плата и порт.

В тот же день мы отправились в Ботанический сад. Он основан в 1898 году и занимает небольшую площадь, стиснутую треугольником многолюдных улиц. Благодаря близкому расположению и удобному сообщению Ботанический сад Буэнос-Айреса в отличие от сада Рио-де-Жанейро посещает огромное количество народа. Это наложило соответствующую печать на его облик. Здесь больше внимания уделено обслуживанию гуляющей публики, использующей его как парк, нежели просветительным задачам. Экскурсии не проводятся, путеводитель не переиздавался с 1928 года, нет даже открыток со снимками замечательных растений или уголков сада.

Сад состоит из трех частей. В одной его части растения расположены систематически, по семействам, в другой представлена наиболее типичная флора Аргентины, собранная по административным областям, и наконец, третья часть отведена для показа различных стилей парков.

Значительно более умеренный климат («влажной приморской пампы») не позволяет иметь в открытом грунте многие тропические деревья, которыми так богат сад Рио-де-Жанейро. Зато более обильно представлена флора субтропиков, где много форм, сбрасывающих листву на засушливый период года.

Вот замечательное дерево умбу (Phytolaca dioica, семейство фитолаковых) из южных частей Чако. Это крупное дерево с необычайно толстым стволом, основание которого часто расползается в виде огромной глыбы. От ствола отходят несколько крупных ветвей, поддерживающих раскидистую крону. Дерево не имеет настоящей прочной древесины. Легкую пористую ткань ствола и ветвей можно без труда проткнуть ножом. Губчатое строение позволяет растению скапливать большое количество влаги на сухой период года. Плоды умбу похожи на ягоды нашей шелковицы, только увеличенные раз в десять, но они представляют лакомство лишь для птиц.

Большая аллея обсажена деревцами оригинального растения чорисы (Chorisa speciosa, семейство баобабовых) из засушливой области монте. Ствол его имеет колбасовидную форму, а плоды можно сравнить с сардельками. В молодом возрасте ствол чорисы покрыт острыми шипами, которые потом постепенно врастают в кору. Для созревания плодов требуется одиннадцать — тринадцать месяцев. Деревце уже цветет, когда начинают поспевать плоды от цветков предыдущего сезона. Цветение чорисы приходится на сухой период года, и мы могли любоваться ее крупными бледно-розовыми цветками на ветвях, сбросивших листву на это время.

Поразил нас гигант тропических лесов Аргентины типа (Tipuana speciosa, семейство бобовых) высотой более сорока метров и свыше метра в поперечнике.

В Буэнос-Айресе мы увидели карлюдовику (Carludovica palmata, семейство циклантовых), которую пропустили в Ботаническом саду Рио. Это невысокое травянистое растение, формой листьев оно напоминает больше всего пальму (иногда его даже называют панамской пальмой). Карлюдовика стяжала себе мировую славу. Из нее изготовляют «настоящие панамские шляпы», производство которых сосредоточено в Эквадоре. Волокно ее листьев отличается исключительной прочностью. Для получения волокна срезают молодые листья, едва они начинают развертываться. Потом их разделяют на узкие полоски (соломку), погружают на десять-пятнадцать минут в кипяток, сушат в течение трех часов (быстрая сушка не допускается) и в заключение отбеливают. Исходный материал для плетения шляп готов. На одну шляпу уходит от восьми до двенадцати листьев. Для выделки шляпы высокого качества требуется до восемнадцати дней ручного труда, а для «простой» — один день. Не удивительно, что панамы дороги даже на месте своего изготовления. Их стоимость в три-пять раз превышает стоимость фетровой шляпы. Зато долговечность и носкость панамских шляп превосходят все известные на мировом рынке. Их можно стирать, как угодно мять, и они сохраняют вполне хороший, «приличный» вид.

Среди богато представленной в саду флоры аргентинских полупустынь нас привлекли замечательные экземпляры кактусов кардейро (Opuntia brasiliensis) и кардон (Cereus pasacana), первый более трех метров высоты, а второй — пять с половиной метров.

На участке технических растений мы нашли лишь одно примечательное деревце. Крупные его листья необыкновенно окрашены: верхняя сторона темно-зеленая, нижняя — бледная, светло-зеленая. Возле деревца на колышке прибита дощечка с надписью «tosigo» (яд). Оказалось, что это ядовитое растение тунг (Aleurites Fordii, семейство молочайных), хорошо известное всем, кто посещал наше Черноморское побережье. Родом оно из Китая, а теперь широко распространено повсюду в субтропиках и тропиках Старого и Нового Света.

Семена тунга содержат от 54 до 60 % масла, обладающего рядом важных технических свойств. Масло тунга быстро сохнет. Лаки, эмали и краски на тунговом масле отличаются исключительной прочностью, водонепроницаемостью, светоустойчивостью, отлично противостоят кислотам и щелочам. Лаками и красками на тунговом масле окрашиваются наиболее важные части кораблей и гидротурбин, корпуса автомобилей и т. п.

В наших влажных субтропиках тунговое дерево цветет в конце апреля — начале мая. На нем еще нет листьев и ветви сплошь одеты цветками. Вскоре развиваются и листья, крупные, кожистые, с длинными черешками. Под осень среди листвы раскачиваются на длинных плодоножках шаровидные плоды, слегка сплющенные у полюсов. Семена тунга очень ядовиты.

У нас в СССР выявлены морозостойкие формы тунгового дерева, выдерживающие понижение температуры до минус 15°. Впервые тунг привезен к нам создателем Батумского ботанического сада профессором А. Н. Красновым в 1895 году. В настоящее время он культивируется в Грузии, Азербайджане и на побережье Краснодарского края.

В одном из уголков сада представлена группа цезальпиний — кустарников из семейства бобовых. Их нежные двоякоперистые листья хотя и густо покрывали ветки невысоких кустов, но только слегка притеняли почву. Цветки их собраны на концах ветвей в короткую, плотную кисть. Каждый отдельный цветок поистине сказочный: из ярко-желтого венчика выступает множество длинных пурпурно-красных тычинок.

Четыре года спустя я повстречался с цезальпиниями в Кизыл-Атреке. В наших сухих субтропиках (так называют южную часть Туркмении) они цветут весной и осенью. В суровые зимы концы ветвей побиваются морозом, но растение в целом сохраняет свою жизнеспособность. Большая куртина цезальпиний украшает парк возле Репетекской пустынной станции в Каракумах. Так прижились у нас заморские пришельцы из далекой Аргентины.

В Кизыл-Атреке, на опытной станции Института сухих субтропиков, мы увидели еще одно растение, с которым познакомились в Ботаническом саду Буэнос-Айреса. Это нандувей (Prosopis Nandubei, семейство бобовых). В Буэнос-Айресе он рос в виде корявого деревца метров четырех-пяти в высоту. В естественных условиях, в засоленных районах Пампы, нандувей тоже имеет небольшие размеры. А в Кизыл-Атреке он вырос мощным деревом, достигнув в двенадцать лет высоты семи-восьми метров. Тут он обрел как бы вторую родину и отлично плодоносит. Плоды его съедобны, и так как они поспевают в апреле — мае, когда еще нет никаких местных фруктов, то возле этого дерева беспрерывно снуют мальчишки, всегда готовые перелезть через забор. Кизыл-атрекский нандувей настолько освоился на новом месте, что начинает распространяться самосевом. Лесомелиораторы рекомендуют его для посадок в пустыне, так как обнаружили у него высокую засухоустойчивость и солеустойчивость, а главное — способность развивать глубокие корни, достигающие грунтовых вод.

В Ботаническом саду Буэнос-Айреса много деревьев нашей флоры — ель, сосна, лиственница, кедр, платан, тополь и другие. Примечательно, что если платан и ильм великолепно чувствуют себя и широко используются в зеленых насаждениях в Аргентине, то ель и лиственница растут там чахлыми экземплярами и в конце концов гибнут даже при тщательном уходе в Ботаническом саду. В отличие от сада Рио на деревьях здесь мало эпифитов и лиан.

Вход в Ботанический сад бесплатный. Для маленьких детей отведена особая площадка, отделенная от «ботанической» части сада сеткой. На этой площадке кучи чистого морского песка и много всяких сооружений для игр. Есть вешалка, где можно оставить пальто и вещи, буфет и читальня с газетами, журналами и книгами — филиал городской библиотеки с вывеской «Лектура пара тодос» — чтение для всех.

В столице Аргентины площади умело оформлены зеленью. Колоритны уголки старого Буэнос-Айреса, где сохранились дома, насчитывающие более двухсот лет. Один из таких уголков — набережная реки Риачуэлы, в устье которой и был основан некогда город. К каменной стенке набережной, не огражденной парапетом, и теперь еще пристают небольшие суда, часто парусные. Один шаг, и со старинного пестроцветного булыжника, может быть, даже привезенного из Пиренеев, можно ступить на палубу маленькой бригантины или шхуны, которые со свежим ветром приходят сюда с Параны и Уругвая.

Вдоль набережной тесно прижаты друг к другу домики с цветными ставнями, как бы перенесенные из Валенсии или Картахены. На домиках легкие балконы с изящным узором старинной решетки. А от крохотных окошек портового склада над стрельчатыми узкими дверями так и веет мраком средневековья.

По сравнению с Рио общий облик Буэнос-Айреса гораздо более строг и народ на людных улицах выглядит по-иному. Наряды на женщинах менее ярки, чем на бразильянках, а мужчины, как правило, носят костюмы преимущественно темных тонов. Белые костюмы не надевают даже в самое жаркое время года. И если на улице попадается человек в белом, про него говорят: «Эль бразилейро» (бразилец) и почти никогда не ошибаются.

_____

Вечером состоялось свидание с ботаником Парбди.

Профессор Лоренсо Пароли — виднейший аргентинский ботаник, изучающий злаки, растительность Пампы и общие ботанико-географические закономерности страны. Принял он нас у себя дома. А позднее мы с удовольствием согласились посмотреть Ботанический сад университета, которым ведает Пароли и где хорошо представлена растительность Пампы.

Небольшой ботанический сад университета преследует исключительно научные и педагогические цели, и в нем много видов растений, отсутствующих в муниципальном Ботаническом саду. Особенное внимание уделено флоре Аргентины и значительно меньшее флоре других стран.

Хорошо подобранная коллекция аргентинских злаков возглавляется знаменитой гигантской пампасной травой (Gynerium argenteum, семейство злаков), не только превышающей рост человека, но легко скрывающей всадника. Из ее огромной дерновины поднимаются почти метровые раскидистые серебристые метелки.

Многочисленные кактусы представляют флору и Аргентины, и бразильской каатинги, и Мексики, где растет великан среди кактусов — цереус (Cereus giganteus). Здесь он имел высоту восемь метров при тридцати сантиметрах в поперечнике.

В саду собраны почти все растения Пампы. В отличие от флористически более бедных степей Старого Света в Пампе насчитывается около тысячи видов злаков и почти такое же количество разнотравья. Пароли показал нам заповедный кусочек Пампы, сохранявшийся в саду с момента его основания, то есть более ста лет. Этот клочок в два гектара представляет исключительный научный интерес.

Пароли рассказал, что в наиболее удаленных районах Пампы еще и сейчас есть ни разу не паханные участки с девственной первобытной растительностью, что весной там много эфемеров из семейства лилейных и касатиковых, что в Пампе два периода покоя (летом от засухи, зимой от холода), что во многих местах растительность выжигают, отчего исчезает разнотравье и усиливается роль злаков. В растительных сообществах Пампы на очень маленькой площади бывает до двухсот и даже трехсот видов.

На прощанье Пароли дал нам два молоденьких экземпляра дерева умбу, которые и по сей день великолепно растут в оранжерее Ботанического института в Ленинграде.

На следующий день мы отправились в город Ла-Плату, находящийся в сорока пяти минутах езды от Буэнос-Айреса. В Ла-Плате находится несколько научных учреждений, превосходящих по своему значению столичные. Это естественно-исторический музей и университет.

Естественно-исторический музей — крупнейший в стране, Он занимает большое здание, окруженное парком, похожее по первому впечатлению на Русский музей в Ленинграде, если смотреть на него со стороны Михайловского парка. В двух этажах в больших и светлых залах выставлены экспонаты по всем разделам естественных наук, а также по археологии, этнографии и истории страны.

В ботаническом отделе всего два небольших зала, посвященных главным образом лесоведению. Приятной неожиданностью был групповой снимок сотрудников музея с Николаем Ивановичем Вавиловым. Он посетил Ла-Плату во время путешествия по Южной Америке, и память об этом визите бережно сохраняется.

В музее есть лаборатории, где проводится научно-исследовательская работа, размещенные в полуподвальном этаже. По темному с низким сводчатым потолком проходу нас провели в ботаническую лабораторию, которая занимает всего четыре комнатки. В одной из них с 1895 по 1897 год работал наш соотечественник Н. М. Альбов, который для своего времени в изучении флоры и растительности Аргентины, особенно Огненной Земли, сделал больше, чем кто-либо другой. Сотрудники лаборатории встретили нас с большой сердечностью, подарив на прощанье последнюю фотографию Альбова. Портрет его украшает стену кабинета, где он работал.

Очень благоприятное впечатление произвела на нас библиотека, насчитывающая около ста двадцати тысяч томов, включая основные научные журналы всех стран.

Осмотрев музей, мы прошли к зданию агрономического факультета университета, приглядываясь к составу древесных насаждений на улицах. Преобладающими оказались эвкалипты, которые в Ла-Плате растут несравнимо лучше, чем в Буэнос-Айресе, несмотря на незначительность расстояния между этими городами.

Такие же великолепные экземпляры эвкалиптов я видел впоследствии близ Батуми. Это одна из наиболее быстрорастущих пород на земле. В возрасте десяти-двенадцати лет они достигают высоты пятнадцати-двадцати метров и более. Родина эвкалиптов — Австралия, где они представлены ста шестьюдесятью видами, от низкорослых кустарников до деревьев, превосходящих иногда по размерам знаменитое Мамонтове дерево, достигая ста пятидесяти метров высоты при двенадцати метрах в поперечнике.

Эвкалипты отличаются высокой транспирацией, поэтому представляют отличное средство для осушения заболоченных мест, облегчая тем самым борьбу с малярией. Один из видов эвкалипта за эти свойства получил даже название «лихорадочного дерева». Древесина эвкалипта обладает ценными техническими свойствами, из коры добывают дубильный экстракт, а листья содержат эфирное масло, применяемое в медицине, парфюмерии, кондитерском деле и в некоторых технических производствах.

Примечательно, что в Ла-Плате одинаково успешно растут великолепные с раскидистыми кронами деревья с разных континентов: наш европейский дуб и ясень, североамериканская белая акация и южноамериканский инсьенсо (Schinus polygamus, семейство анакардиевых) из области Чако. У него темно-зеленые, блестящие, будто только что покрытые лаком, листья.

Мы осмотрели агрономический факультет Ла-Платы, входящий в состав университета Буэнос-Айреса. Ректор университета угостил нас традиционной чашечкой кофе, а декан факультета показал аудитории и лаборатории.

Аргентинские ученые-агрономы проявляют большой интерес к некоторым нашим культурам, например к гречихе, которая сейчас имеет большой спрос на мировом рынке. Вероятно, в Аргентине гречиха распространилась благодаря русским земледельцам-иммигрантам. Теперь там под гречихой заняты большие площади, и аргентинская агрономическая наука хочет воспринять у нас методы ее возделывания. По климатическим и почвенным условиям некоторые районы Аргентины благоприятны для распространения этой культуры.

_____

Под вечер четвертого дня мы покинули Буэнос-Айрес. В Росарио приехали ночью. Дул холодный шквалистый ветер, и нас никто не встретил. Как же найти «Грибоедова»? Не успели мы еще по телефону соединиться с портом, как проходивший мимо носильщик сказал, что знает, где стоит «барко руссо Грибоедов», а шофер такси безошибочно привез нас к воротам элеватора, у причалов которого шла погрузка нашего корабля.

Утром термометр показал три градуса тепла, а вахтенные говорили, что ночью было даже около нуля. Это небывалое здесь понижение температуры. Когда мы утром открыли корзину с сотней растений из Ботанического сада, оставленную ночью на палубе, оказалось, что некоторые особо нежные растения померзли. Мы перенесли их в кают-компанию и расставили по каютам. Большинство из них отошло, но несколько растений все же вскоре погибло.

День отхода «Грибоедова» был днем трогательного прощания с нами нескольких сот граждан города Росарио. Особенно много было молодежи, в том числе студентов Медицинского института. В 11 часов был дан сигнал к отходу, убрали сходни, и корабль стал отваливать от пирса. Нам махали платками и шляпами. «Грибоедов» дал три раскатистых и длинных гудка и пошел вниз мимо пристаней портового города, мимо его жилых кварталов и набережных. Последнее прощальное приветствие посылали нам с подмостков свайных построек.

Далемский ботанический сад

Далеко позади Атлантический океан… Бразилия… Уругвай… Аргентина… Сдав груз в Роттердаме, «Грибоедов» пришел в Росток. Предстояла трех-, а то и четырехдневная стоянка. Некий предприимчивый шофер предложил свезти нас в Берлин за валюту, по пять долларов с человека. Все, конечно, согласились. Даже Владимир Семенович поехал с нами. В кои-то веки капитану удается путешествовать на суше! По дороге выяснилось, что шофер не знает Берлина, а те из нашей группы, кто бывал в довоенной немецкой столице, слабо помнят, где и что. И вот я взялся быть гидом. Сел рядом с шофером и без плана, по памяти, привел машину и к рейхстагу, и к гитлеровской канцелярии, и к Большому кайзеровскому дворцу. Побывали на Унтер-ден-Линден, у Бранденбургских ворот, возле Колонны побед и специально для астрономов в Трептовской обсерватории, и уж, конечно, для ботаников в Далемском саду. Я уже бывал в нем, и события военных лет еще не стерлись в памяти…

Весна 1941 года. Я недавно возвратился из Афганистана и сразу приступил к обработке записей, дневников. Дел было много. Разобрал и передал в ВИР более сотни образцов семян зерновых злаков и бобовых культур для посева и испытания. Закончил начатую еще в Кабуле вместе с товарищем по афганскому путешествию А. К- Маркиным статью о географических изменениях в хлопководстве этой страны за период после экспедиции Н. И. Вавилова. Эту статью я сдал в «Известия Всесоюзного географического общества». Однако она вышла из печати лишь спустя четыре года.

20 июня 1941 года была подписана на выпуск в свет моя работа о растительности Каракумов. Готовые матрицы трудов Ботанического института АН СССР (серия III. Геоботаника, выпуск 5), где была помещена эта статья, через несколько дней погибли в разбомбленной немцами типографии. Этот выпуск был набран вторично уже после войны и вышел только через семь лет.

2 июля я записался в Добровольное ополчение. Многие научные работники, не подлежавшие призыву, пошли защищать свой город. 14 июля наша часть выступила на фронт. Я служил в артиллерийском дивизионе кавалерийского полка. Мы понесли большие потери. После переформирования попал на Ленинградский фронт. Зимой 1942 года был контужен, лежал в госпитале. В марте следующего года меня, как и многих других специалистов, отозвали из армии. И теперь пригодилась наука — геоботаника. Под руководством группы видных ученых и крупных военных мы составляли специальные карты для штабов армий разных фронтов. В апреле 1945 года — снова в действующей армии, при штабе Первого Белорусского фронта.

…Заснеженный скелет Варшавы — города, где я родился. Познань. На стенах еще не сорваны приказы Гитлера: «Я повелеваю…». Лангсдорф. Три дня назад сюда ходили троллейбусы из Берлина… Кюстрин. Дым пожаров смешивается с ржавой пылью свежих развалин… И вот Берлин… Еще не настал день решительного штурма, а изрядная часть города уже в наших руках, и штаб фронта размещается в Карлхорсте. Науэн… Десять лет назад, в Каракумах, наши астрономы и геофизики проверяли свои хронометры по сигналам времени этой радиостанции. Теперь она молчит…

Вместе с профессором А. П. Ильинским (он в чине подполковника) и отрядом стрелков пробираемся на додже по заваленным кирпичом берлинским улицам. В руках у меня план города. Стремимся добраться до Далема, до Ботанического сада. На воротах, на подъездах уцелевших зданий повсюду разнообразные доски с лаконичной надписью: «Хозяйство капитана…» «Хозяйство майора…» Наконец достигли цели. Вкатываем в раскрытые ворота. На одной из аллей обнаруживаем приступившую к установке орудий нашу зенитную батарею. Срублено несколько деревьев, мешающих обстрелу зенитки, уже размещенной в только что вырытом по уставу окопе. Солдаты начали рыть следующий окоп. Находим командира и на основании приказа командующего фронтом, запрещающего располагать огневые позиции на территории научных учреждений, предлагаем немедленно убрать батарею с территории Ботанического сада.

…Оранжереи без стекол. Четырехэтажное здание далемского Гербария лежит в руинах. Рухнули и сгорели все этажи, уцелела только часть цокольного. Далем разбомбила английская авиация на другой день после того, как гитлеровцы сбросили бомбы на Ботанический сад в Кью (в окрестностях Лондона). Словом, обменялись визитными карточками.

В разрушенном здании Гербария несколько сотрудников, в их числе директор сада профессор Людвиг Дильс, хорошо известный нам с университетской скамьи по его учебнику ботанической географии (в свое время изданному в русском переводе). Два профессора, Ильинский и Дильс, встретились в палисаднике перед уцелевшим от бомбежки директорским домом. Оба они познакомились задолго до войны на каком-то международном съезде. Дильс, конечно, знал о блокаде Ленинграда. Но он не представлял себе по-настоящему трагического положения сотен тысяч его жителей. На наш Ботанический сад его соотечественники сбросили с самолета полутонную фугасную бомбу, которая вывела из строя оранжереи, и выпустили более ста пятидесяти снарядов во время систематических обстрелов. Это было в ноябре 1941 года, когда стоял мороз 19°. Все тропические растения погибли. Дильс был лично знаком с некоторыми русскими ботаниками, а многих знал по их работам. И только теперь узнал от нас, что Вульф убит осколком немецкого снаряда, что Буш умер на барже во время эвакуации через Ладожское озеро, а Кречетович, до последнего дня трудясь над своими осоками, погиб в Ленинграде от истощения, что созданные Н. И. Вавиловым в городе Пушкине всемирно известные лаборатории были разграблены гитлеровскими войсками, так же как и квартиры сотрудников, там проживавших… Нескончаемый перечень невозместимого ущерба, причиненного нашей науке… Я до сих пор храню фотографию этой знаменательной и тягостной встречи.

Дильс сообщил, что далемский Гербарий, занимавший второе место в мире, сразу после Гербария в Кью (по количеству собранных гербарных листов), погиб во время бомбежки и пожара. Оранжереи сильно разрушены, и только примерно половину коллекций удалось сохранить. Большинство сотрудников были мобилизованы в армию, остались совсем немногие. Наравне с жителями осажденного Берлина немецкие ботаники давно сидят на скудном пайке. Они устраивали огороды рядом с грядками научных коллекций.

Покинув Сад, мы закрыли ворота и повесили на них доску с наскоро сделанной надписью: «Хозяйство подполковников Ильинского и Родина». Вечером того же дня доложили командующему фронтом о состоянии Сада и положении с питанием его сотрудников. С 27 апреля они стали получать офицерский паек.

Через несколько дней, уже после падения Берлина (кстати, во время штурма территория Сада не подвергалась обстрелу), мы снова посетили Далем. Кто-то из ботаников сказал, что один советский офицер спрашивал обо мне, что он дважды наведывался в Сад, желая встретиться со мной. Разумеется, ни своей части, ни фамилии он не назвал. Спустя четыре года я узнал, что это был ботаник И. И. Тереножкин.

В одном из немецких городов встретились мы с другим ботаником, А. С. Ковергой, директором Никитского ботанического сада под Ялтой. Немцы вывезли все ценное из сада, как и из других оккупированных мест. В частности, они похитили драгоценнейший гербарий Н. С. Турчанинова, на основе которого была составлена флора южной России (Украины). Научная ценность такой коллекции, как «Reliquiae Turczaninovii», известна всем систематикам мира. Коверга прибыл в Германию со специальным поручением АН УССР разыскать гербарии Турчанинова и Никитского ботанического сада. После долгих поисков, посетив немало складов награбленного фашистами добра, он в конце концов отыскал оба гербария, а в одном из складов обнаружил множество ящиков с книгами и приборами, захваченными из лабораторий Всесоюзного института растениеводства в Пушкине. Грабители упаковали решительно все: микроскопы, термостаты, аналитические весы, реактивы и даже прихватили початые банки химикалиев.

* * *

Рассматривая как-то план Берлина на северо-восточной окраине города в советской зоне оккупации, я нашел надпись: «Humboldt Mühle». Не здесь ли жил «отец ботанической географии» Александр Гумбольдт? И я отправился на поиски.

Оказалось, что Humboldt Mühle — это родовое имение Гумбольдтов. Когда-то, очевидно, они владели мельницей. Большой с колоннами белый особняк. Перед ним цветник и далее парк. Через весь парк проходит аллея великолепных гигантских лип. Пожалуй, я не встречал раньше таких величественных деревьев. Дом пуст. Старинная мебель. Скрипят половицы простого крашеного пола. Портреты и гравюры на стенах. Вот и сам «отец ботанической географии». Юноша в окружении родных. Почему-то нет портрета взрослого Гумбольдта, каким мы знаем его по книгам, изданным на русском языке. В 1829 году Александр Гумбольдт посетил Москву. «Кремль, — писал он, — полон бесконечного интереса. Характер московской архитектуры непостижим. Громкие слова византийский, готический совсем его не определяют… В Москве имеются башни наподобие ступенчатых пирамид, как в Индии и на Яве».

В 1936 году русский ученый Евгений Владимирович Вульф любовно отредактировал «Основы ботанической географии» немецкого ученого Александра Гумбольдта. 21 декабря 1941 года русский ученый был убит осколком немецкого снаряда.

После Потсдамского соглашения район Далема был передан во французскую зону. Наша часть переместилась в Потсдам, потом в Дрезден, Штеттин, и хотя я еще не раз бывал в Берлине, но больше не посещал Сада.

* * *

Прошло более двух лет. И вот я снова оказался в этом городе. Мало что изменилось в облике Берлина за истекшее время. Груды кирпича по-прежнему громоздились возле разрушенных зданий, только пошире расчищены теперь мостовые. Кое-где более предприимчивые торговцы подремонтировали комнаты в нижних этажах еще не развалившихся домов и устроили там лавки, намалевав даже вывески на холстине, а то прямо на обнаженном, без штукатурки, кирпиче. Улицы безлюдны. В воздухе постоянный тяжелый запах гари, известки, тлена. Жизнь еще не вернулась в огромный город.

В Большом кайзеровском дворце (он неподалеку от рейхстага и, конечно, сильно разрушен) в нескольких расчищенных и приведенных в порядок комнатах первого этажа французы устроили передвижную выставку произведений Родена. Мы посетили ее. Наибольший интерес вызывала скульптура «Война»: огромная фигура мужчины с могучим торсом неудержимо движется, топча все под собой. Фигура без головы. «Война» показалась мне одной из сильнейших работ моего французского «однофамильца»[4].

На границе французской зоны нас сперва было задержали, но, узнав, что ботаники хотят посетить Далемский ботанический сад, пропустили всех.

Сад приведен в порядок, огородные грядки засажены цветами, часть оранжерей остеклена, и в них уже размешены тропические растения.

Все астрономы разбрелись по парку, а мы, ботаники, пошли к Гербарию. Здание еще не восстановлено, но кирпичи сложены аккуратными штабелями. Нас принимает новый директор. Дильс умер в ноябре 1945 года.

В кабинете директора на стенках висят знакомые мне по сорок пятому году акварели с изображением здания Гербария, написанные вскоре после бомбежки. Директор рассказывает о современных работах сотрудников, вручает несколько свежих публикаций. Мы говорим о восстановлении ранее всегда довольно активных научных связей. В заключение беседы директор вспоминает, что еще в 1945 году, в самом конце войны, Далемскому саду во многом помогли русские офицеры, и извлекает из шкафа… доску с надписью: «Хозяйство подполковников…»

Древнейший город мира

Наш путь лежит в Сирию. В Самолете нас четверо. Рядом со мной техник-гидролог. Он уже порядком прожил на свете, много лет исследовал реки советского северо-запада, но в пустынях не бывал ни разу. Двое других молоды, оба инженеры. Один — мелиоратор, другой — гидроэнергетик. Они работали в Узбекистане. Ну, а четвертый — это я. Мне довелось побывать во многих пустынях: Каракумах, Бет-Пак-Дала, Кызыл-куме, Устюрте… Сейчас меня влечет Сирийская пустыня, о которой я еще мало знаю. Долгое время я провел в Гербарии нашего института (Ботанический институт Академии наук СССР), знакомясь с флорой соседних с Сирией мест, и даже составил большую картотеку растений, которые там могут встретиться. Я просмотрел книги и статьи о Сирии, написанные географами, геологами, ботаниками-флористами, но не встретил ни одной геоботанической работы. Да и всех исследователей привлекали только горные местности, а в пустыню они проникали не далее Пальмиры, и то лишь, вероятно, затем, чтобы посмотреть на знаменитые руины. У меня, жителя Северной Пальмиры, одно это название — Пальмира — вызывает волнение.

Пока за окном темно, перелистываю записную книжку, стараясь представить растительный мир новой для меня страны.

Внизу показалось множество огней. Афины. Стоянка полчаса. Ночь скрывает Акрополь. Он где-то близко. В прошлом к Афинам тянулись нити научных, торговых, военных, религиозных связей из многих стран. Теперь афинский аэропорт — перекресток множества международных авиалиний.

Следующая остановка, в Бейруте, была очень короткой. Когда самолет поднялся, едва-едва удалось различить границу земли и моря.

И вот мы сходим по неустойчивой лесенке. Солнце недавно взошло, но уже от бетонных плит аэродрома подымается горячий воздух. У дверей вокзала огромный плакат, на фоне древних руин красная броская надпись: «Старая, как свет, и юная, как Вы. Посетите Сирию!» Плакат предназначен для туристов. Мы же хотим не просто посетить Сирию, а работать, изучать страну.

В нашу небольшую группу входят гидрогеологи, гидрологи, геофизики, инженеры, буровые мастера. Моя задача — обследовать пастбища Сирии и оценить их продуктивность.

По межправительственному соглашению предстоит обследовать сорок тысяч квадратных километров земель, пробурить двенадцать тысяч метров скважин, оборудовать десятки колодцев. Чтобы выполнить все это, нужно три года напряженного труда не только советских специалистов, но и местных работников. Их надо обучить, передать им наш опыт, А сейчас главное — изучить природные условия страны, ее пастбищные и водные ресурсы и определить границы той территории, на которой должны осуществляться намеченные договором работы. Впереди тысячи километров пути по неизведанной стране, ее городам, селениям, стоянкам кочевников в пустыне.

Нас поместили в Самир-Палас-отеле — пятиэтажном здании на площади Мардже. В центре площади обелиск, на нем рельефно изображены телеграфные столбы и провода. Памятник воздвигнут в ознаменование проведения в Дамаск телеграфа. Слово «мардже» по-арабски означает пастбище. Вокруг обелиска и впрямь зеленеет густая мурава, как на альпийском лугу. Белый барашек пощипывает травку, а рядом — седой старик в длинной рубахе и коротких портах, в белой тюбетейке. Впоследствии я не раз встречал его здесь. Он то подстригал траву, то гнал ребятишек, вздумавших тут порезвиться, то поливал лужайку из длинного шланга, а то пил чай один или с мальчонкой, принесшим ему снедь из соседней харчевни. В положенные Кораном часы, подостлав ветхий коврик, старец молился, и нередко я видел, что он и спал тут же.

Вокруг бурлит восточный город. Здесь кольцо трех трамвайных маршрутов и стоянка такси, а рядом в переулке дожидаются пассажиров междугородные автомобили. Водители зычными голосами перехватывают друг у друга клиентов:

— Вахед Бейрут! Вахед Хомус, Хама, Халеб!

Я уже научился односложно отвечать и спрашивать, читаю номера трамваев и автобусов. Оказалось, что в арабской стране вовсе не арабские цифры. Привычные нам цифры, которые мы называем арабскими, претерпели большие изменения в начертании и стали совсем не похожи на своих арабских братьев. Только единица и девятка сохранили свой прежний вид.

Пятый день я в этом городе. Сегодня должна состояться беседа с профессором ботаники Дамасского университета доктором Баручей. Идем по мощенному плитками дворику, мимо цветочных клумб и декоративных кустов, иногда наклоняясь под плакучими ветвями эвкалиптов и казуарин.

Дамасский университет расположен в здании бывших французских казарм. Ботаническая кафедра находится в конце длинного коридора. Пол вымощен большими плитами известняка.

Ботаник Баруча — индиец и до недавних пор был профессором в Бомбейском университете. Мы обменивались с ним оттисками статей, и теперь я рад познакомиться с ним лично. Баруча старше меня, ему под шестьдесят, он небольшого роста и юношески подвижен. По предложению ЮНЕСКО он на три года принял заведование кафедрой ботаники. До него читал лекции доктор Пабо, француз, приезжавший сюда из Бейрута. Такая система широко принята на Ближнем Востоке. Постоянных кадров своих ученых еще нет, и большинство кафедр временно занимают ученые из других стран. ЮНЕСКО содействует такому обмену.

Баруча — ботаник-эколог, сторонник французской школы Браун — Бланке, но в своих исследованиях применяет также методы американской школы Клементса.

Секретарь приносит кофе. Беседа продолжается. Я рассказываю об основных принципах советской геоботаники, о биогеоценологии — учении, развиваемом академиком В. Н. Сукачевым, и предлагаю изучить какую-либо растительную формацию разными методами и сравнить результаты. Баруча соглашается и выражает желание поехать вместе по стране. Близится конец рабочего дня, а завтра пятница, которая и для нас, работающих вместе с сирийцами, стала выходным днем.

Очередной визит в министерство сельского хозяйства. Отделом животноводства ведает доктор Тая. Кабинет его выходит на юг. Спасаясь от неумолимого солнца, он занавесил окна. В комнате полумрак. Мощный вентилятор непрерывно борется с тяжелым знойным воздухом.

Доктор Тая — инициатор создания опытной животноводческой станции в Сирийской пустыне, которая должна заняться не только улучшением местных пород скота, но и повышением продуктивности пастбищ. Именно у него мы хотели уточнить районы наиболее интенсивного животноводства, пути кочевок, потребность в водопоях. Однако вскоре выяснилось, что отдел не располагает нужными нам данными.

Беседуем, прихлебывая чай. В стаканчике Тая какой-то не знакомый мне напиток. Заметив мой любопытный взгляд, он объясняет, что ему сегодня нездоровится, и поэтому он пьет бунич. Это заваренные головки однолетнего тысячелистника с примесью цветков каких-то губоцветных растений. Бунич слегка мутноват, желтовато-оранжевого цвета, пахнет ромашкой и мятой, вкус у него мягкий, чуть вяжущий. Утверждают, что бунич помогает при простуде, желудочных болях, при тяжелой голове, сердечной слабости…

И правда, впоследствии я убедился в целебных свойствах этого напитка.

В лесном отделе мы познакомились с господином Хамави, больше похожим на итальянца, чем на араба. Высшее образование он получил во Франции и здесь занимается составлением карты лесов, используя материалы аэрофотосъемки. Он охотно показывает нам гербарий древесных пород, кустарников и других лесных растений. На снимках рощ четко видны одиночные деревья. Во многих местах от былых дубовых лесов сохранились только редкие деревца на самых скалистых, труднодоступных склонах и обрывах. Несмотря на то что в Сирии принят закон об охране лесов и о запрете выпаса скота (особенно коз) в горных лесных районах, закон этот не выполняется из-за недостатка древесины и нехватки пастбищ. Поэтому площадь лесов продолжает сокращаться.

В альбоме, присланном в Дамаск из Никитского ботанического сада, помещен снимок рощи ливанских кедров. Тот, кто бывал в Крымском саду, помнит эту замечательную рощу великанов с простертыми, как гигантские крылья, ветвями. Хамави узнал кедры на фотографии, хотя подпись сделана по-русски.

— Пожалуй, только в Крыму и можно встретить такие крупные ливанские кедры, — говорит он. — В Ливане, на их родине, они уже исчезли.

На государственном гербе Ливанской Республики изображен ливанский кедр. Этакое могучее дерево. А чтобы полюбоваться им, надо ехать в Крым. Ну что же, приезжайте!

В один из следующих дней мы познакомились с голландским почвоведом доктором Ван Лиром, работающим в Дамаске уже несколько лет. Он бывал в разных районах Сирии и особенно детально изучал почвы ее северной, земледельческой, части, в Джезире. Ван Лир придерживается взглядов американской минералогической школы почвоведов, но, как и многие зарубежные ученые, хорошо знаком с основными идеями русских ученых-докучаевцев о генезисе различных типов почв, и и в первую очередь почв пустынных.

О почвах Сирии написано мало, поэтому, естественно, я задаю Ван Лиру много вопросов, в частности о зональных типах почв, о структурных особенностях почвенного профиля, о растительных сообществах, свойственных тем или Щ1ым почвам, о засолении, плодородии почв, урожайности основных культур и т. п. Он показывает нам снимки, схемы, наброски составленных им почвенных карт и сожалеет лишь о том, что беседуем мы в кабинете, а не в поле, у почвенного разреза.

* * *

В любой стране ботаника всегда привлекают базары. Где, как не на базаре, можно увидеть плоды из садов, огородов и дикие, даруемые самой природой! Я бывал на базарах Ташкента и Бухары, Ялты и Батуми, Еревана и Тбилиси, Кабула и Герата, Рио-де-Жанейро и Каира и многих других городов, сел, аулов, кишлаков и всегда находил что-нибудь новое, незнакомое.

С особым интересом отправился я на фруктово-овощной рынок Дамаска поглядеть, что же производит огромный оазис, на краю которого лежит город Дамаск, и что привозят в столицу из других мест.

Мне повезло. Я сразу же встретил старого знакомого — замечательный тропический плод манго. Впервые я увидел его в Бразилии. Культивируется манго и в субтропических странах, но в Сирии встречается редко. Его привозят главным образом из Ливана и Каира. Поразительны египетские манго весом в полкилограмма. Примечательно, что плоды лишены скипидарного привкуса, который отмечали старые путешественники. Возможно, этого добились селекционной работой за последние десятилетия. Я купил несколько плодов манго и зашел в лавочку фруктовых вод, где их запустили в центрифугу. В бокал пенящегося оранжевого сока бросают кусочек льда, и вы получаете напиток, утоляющий не только жажду, но и голод.

Кокосовые орехи в Сирии тоже привозные. Кокосовое молоко пьют и здесь, но извлекают его иначе, чем в Бразилии. Буравчиком просверливают дырочку и выливают молоко в стакан. Бразильский способ приятнее: тесаком обрубают конец овального плода и пьют прямо из этой естественной чаши.

Безморозная зима, обилие влаги и солнца позволяют почти круглый год расти таким овощам, как огурцы, помидоры, редис, зеленый лук. Овощи и фрукты, не поспевшие еще в Сирии, привозят из соседних стран. В апреле можно встретить черешни из садов Дамасской Гуты, арбузы из Иордании и апельсины из Ливана. Кстати, в Ливане выведены сорта апельсинов, созревающих в разное время года, так что рынок всегда обеспечен свежими плодами.

На многих лотках плоды миндаля — молоденькие, еще в свежей зеленой кожуре. В молодом плодике нет скорлупы, а семя прозрачное, стекловидное. Приятно пожевать перед завтраком этот кисленький, освежающий, чуть с горчинкой плод. Тут же рядом лежат желтые, с краснеющим бочком фисташки. Семя еще не поспело и не приобрело характерного фисташкового цвета. Оно белое, едва зеленоватое. Такие фисташки отваривают в молоке.

В Афганистане мне встречалась змеевидная дыня тарра. Ее ребристые плоды достигали более метра длины при толщине крупного огурца. А здесь они более тонкие и значительно короче (25–30 сантиметров). Тарру едят свежей и маринуют. Она напоминает огурец, но есть в ней какой-то нежный привкус дыни. Тарра часто кладется в салат. Ее легко узнать по нарезанным поперек кусочкам, похожим на зубчатое колесо.

Если в тропических странах сталкиваешься с неожиданным разнообразием форм и видов бананов, то здесь поражает разнообразие плодов оливкового дерева, важнейшей культуры средиземноморских стран, ежедневной пищи подавляющей части населения Сирии. Маслины бывают овальные и шаровидные, черные и зеленые, красные и желтые. Их солят, маринуют, заливают оливковым маслом. Нарезанный дольками лимон сообщает маслинам особый аромат. Очень хороши также маслины слегка просоленные, а затем подвяленные. Своеобразны шаровидные зеленые маслины, приготовленные так, что они хрустят, как наш добрый груздь. Мне и раньше нравились маслины, но, побывав в Сирии, я полюбил их еще больше, как наш ржаной хлеб или антоновские яблоки.

Вторая по значению, после олив, культура — абрикосовые деревья. Они также представлены множеством сортов. Абрикосы здесь либо сушат, либо очищают от косточек и получают курагу, как и у нас в Средней Азии. Однако больше всего популярен камардин — абрикосовая пастила. Сваренное без сахара абрикосовое повидло намазывают на гладко оструганные доски тонким слоем, не более четырех-пяти миллиметров, и высушивают. Получаются длинные широкие полосы, которые скручивают в рулон. В таком виде вы и покупаете пастилу на базарах. Она пользуется большим спросом на международном рынке.

Из пастилы готовят кисель, джем, начинку для пирогов, добавляют в компот, делают абрикосовый сок. Впоследствии, надолго уезжая в пустыню, мы всегда брали с собой несколько пакетов абрикосовой пастилы, и она-то уж никогда не залеживалась.

* * *

Ван Лир наметил для нас экскурсию в окрестности Дамаска, но с особенностями почвенного покрова мы знакомимся еще в городе.

Неподалеку от территории Международной ярмарки недавно проложенная новая улица прорезала террасированный склон к реке Бараде, и здесь на свежих откосах отлично виден типичный разрез орошаемых почв. Новая улица называется Малки-род — в честь генерала Малки, возглавлявшего борьбу против французских оккупационных войск. Имя его пользуется огромной популярностью в стране.

Почвенный покров здесь очень пестр, потому что почвы лежат на горном склоне, который уже в древности был искусственно террасирован. При выравнивании террас под городские постройки на поверхности обнажались то глубокие горизонты материнской породы, то сЛой насыпной почвы. Материнской породой почти повсеместно оказался крупнообломочный конгломерат, время отложения которого относится к нижнечетвертичному периоду. Примечательно, что в этих конгломератах найдены самые древние, наиболее примитивные кремневые и каменные орудия эпохи палеолита. Таким образом, еще на самой ранней поре своего существования человек уже населял эти места.

На подобранной Ван Лиром цветовой шкале сирийских почв каждый оттенок имеет свой особый цифровой индекс. Вместо того чтобы описывать окраску почвы, часто очень неясными и сложными эпитетами (серо-бурая, палево-желтовато-серая, красновато-коричнево-бурая), путем сравнений цвета шкалы и почвы устанавливают их совпадение и указывают лишь индекс.

Мы пересекаем площадь и направляемся по Багдадской улице (Шари Багдад) вполне современного облика: асфальтированной, широкой, прямой. Она обсажена в несколько рядов деревьями и застроена небольшими двух-, трехэтажными главным образом жилыми домами. В строительных лесах скрыто строящееся в течение многих лет восьмиэтажное здание Национального банка. Невдалеке расположено несколько небольших гостиниц.

Для архитектуры большинства домов характерна простота форм, сочетающаяся с изящной декоративностью входов, балконов, веранд. Умело использованы вьющиеся растения. Виноградная лоза стелется по стенам домов и раскидывает над крышей густой шатер, оплетает веранды усыпанная кистями голубых цветков глициния. Нередко дом осеняют плакучие эвкалипты, веерные пальмы. На балконах и верандах ярко раскрашенные кадки или глиняные сосуды с цветами и декоративными растениями.

Известный русский путешественник по странам Востока А. В. Елисеев посетил Дамаск в 1884 году. Он был поражен обилием садов и в своей книге «По белу свету» привел следующий отрывок из современного ему арабского поэта:

«Я не знаю другого места на земле, где бы под перистыми листьями финиковой пальмы росли прекрасные яблоки и сливы, где мирты, лавры и тамариски смешались с розами и олеандрами, а стройные кипарисы стояли бы рядом с пепельно-зелеными маслинами и ярко-зеленой орешиной; только в садах благословенного Дамаска под нежной зеленью смоковниц цветут одуряющие своим ароматом белые жасмины, и запах благовонного нарда заглушает тонкие благоухания розы, белой лилии и олеандра…»

И еще одна особенность города: сколько домов, столько не похожих одна на другую кованных железом узорчатых дверей. Если в свое время кузнецы принесли Дамаску славу своей сталью, то теперь он может гордиться своими дверями.

На окраине города дома разделены участками фруктовых садов, под их сенью разбиты огороды. Это зона интенсивного садоводства и огородничества, здесь наилучшие условия орошения, так как Дамаск расположен на обширном конусе выноса реки Барады. Выйдя из ущелья, она разбивается на семь рукавов и каналов, расходящихся веером, и именно на территории города ветви веера наиболее сближены.

Русский монах Василий Барский в своих странствиях по святым местам посетил Дамаск летом 1728 года. Вот как он описал город:

«Град Дамаск не токмо в Сирии, но и во всей вселенной есть знаменит и пресловут и есть велик яко пол Египта, болший же от всех тамо окрестных градов и многолюден. Стоит же на месте зело веселом и прекрасном, на поле ровном, далече протяженном на восток и полудне, близу гор высоких, иже стоят от запада и севера. Садов имат много внутр града, вне же окрест тол безчисленное множество, яко аки в некоем лесу великом мнится град стояти, и зело есть сладко смотрети пан издалече, и несть во всем турецком царстве града, тол много садов имущего, в них же различные древеса и овощи обретаются, и всяк от своего сада дрова к палению имат».

За садами и огородами идет оливковая зона, каналы здесь дальше отстоят друг от друга и несут меньше воды.

Оливковое дерево — важнейшая культура стран Средиземноморья. Еще с библейских времен оливковая ветвь служит символом мира. Она могла бы служить и символом труда. И действительно, немалый труд приходится затратить человеку, чтобы оливковая роща снабдила его маслинами. Несколько раз в году надо рыхлить почву, уничтожать сорняки — расхитителей влаги, вносить удобрения, подрезать деревья, подсаживать молодняк. Да и самому дереву дел не меньше: нужно пробраться корнями сквозь каменистую почву к грунтовой воде, поднять ее вверх и, борясь со знойным солнцем, экономно расходовать влагу.

Позади остались каналы, исчезли оливковые рощи. Началась виноградная зона. Виноград питается грунтовыми водами. Чем дальше продвигаемся мы вперед, тем глубже залегают воды. И поэтому высокие кусты постепенно сменяются более низкими, редеют, и вот уже лоза стелется, прижимая к земле лапчатые листья. Дальше непрерывная полоса виноградных садов разрывается участками полей пшеницы, а затем маленькие пятна виноградников и вовсе теряются. Оазис кончился.

Закономерно изменялась на нашем пути и окраска почвы — от темно-серой, богатой гумусом, до серо-коричневой, каштановой и щебнистой красноватой почвы, свойственной пустыне. На убранных полях низкие кустики шнана — арабское название саксаульника (Наmmada ramosissima, семейство маревых), типичного представителя пустынной флоры. Вдали под горами цепочка белых арок — остатки акведука, пересекавшего ущелье небольшой речки. В римское время выведенный неподалеку от Дамаска из Барады канал протяженностью в тридцать километров нес воду к военному посту. Дамаск рос, городу требовалось все больше воды, и канал стал безводным.

На периферии оазиса, уже вне зоны орошения, виднеются зеленые островки полей, группы деревьев. С помощью насосов к ним подводят подземные воды. Проезжаем мимо покинутого нефтяного движка на краю пустого поля со следами недавних еще поливных борозд. Теперь подземные воды иссякли.

Далее на восток уже идет пастбищная зона — щебнистая гипсовая почва с жалкой сухой травой, начисто общипанной овцами.

В верхнетретичном периоде и в первой половине четвертичного здесь простиралось большое озеро. Об этом свидетельствуют береговые дюны и донные озерные отложения. В заброшенном колодце бесчисленные тонкие прослои глин, песка, мелкой гальки. Этот разрез Ван Лир исследовал пыльцевым методом. В отложениях озера обнаружена пыльца дубов, сосен, нескольких видов кустарников.

Ван Лир свернул в сторону от шоссе по проселку к участку с хлопчатником. В районе Дамаска выгоднее возделывать овощные культуры. Хлопчатника сеют мало, и притом далеко не на лучших землях, а порой даже на засоленных. Растения низкорослые, посев редкий, урожай низкий.

Вскоре мы очутились в деревне, не обозначенной на карте. Как ехать дальше? Окликнули проходившую мимо девушку. Стройная, статная, она идет, красиво ставя босые ноги. Спокойно смотрит черными миндалевидными глазами. В носу простенькая бусинка. Золотая бусинка на смуглой загорелой коже. Девушка ответила, как проехать дальше, и, быстро повернувшись, той же ладной походкой пошла, не торопясь и не оборачиваясь. Недостойно девушке проявлять любопытство, а тем более оглядываться на мужчин.

Мы въехали в Дамаск с южной стороны через ворота Баб Шарки и попали в уголок древнего Дамаска. Здесь узкие кривые улочки, глухие стены домов, старики в длиннополой одежде, ишаки, нагруженные углем и фруктами. Повсюду нечистоты и мусор.

Долгое время жители Дамаска не решались выйти за черту города, несмотря на рост населения, расцвет торговли и кустарных ремесел. Многочисленные пристройки нависали над улицами, почти смыкаясь. Местами домики прилепились к самой крепостной стене, как голубятни на крышах в наших подмосковных пригородах.

Прошло много столетий, прежде чем жители вышли за пределы городских стен. На просторе стали строиться свободнее, хотя первое время и продолжали прижиматься к крепостным стенам — надежной защите от врагов. Только кладбища оставались на старых местах. Их оберегали. Живые свято чтили память предков, веря в их заступничество перед аллахом.

Бредешь по улочкам старого города, будто среди потрепанных декораций давно сыгранной оперы. Вот движутся две женщины (здесь они почти никогда не ходят в одиночку), лица закрыты черной кисеей, на плечи накинуты глухие покрывала аббе, скрывающие всю фигуру. Кто они, юные девушки или почтенные старухи? Иногда лишь из-под аббе мелькнет модный каблучок-гвоздик.

В глухой стене дома выступает решетчатый ящик — смотровое окно на женской половине. С улицы не видно лица любопытной затворницы, но она-то хорошо рассмотрит прохожего.

Резная дверь с коваными гвоздями. Железный молоточек в форме человеческой руки. Им стучатся в дверь. Но сейчас она приоткрыта. В конце узкого коридорчика мраморный дворик, каменный водоем, плющ, ползущий по стене, пальмы, цветы в горшках. В таком дворике семья отдыхает, спасаясь от уличной пыли и смрада. Это особый мирок, скрытый от улицы, настоящий маленький рай.

Сирийцы любят зелень, цветы. Почти в каждом автобусе перед водителем укреплен вазон с цветами. В душном бензиновом воздухе он радует глаз так же, как зеленый дворик внутри дома.

На стене висят бараньи туши. Это харчевня. Из широкого проема валит дым. Каждый может отрезать кусок мяса, и хозяин тут же при вас изготовит на углях шашлык или кебаб.

— Мбе, мое!.. — кричит мальчишка, изогнувшийся под тяжестью сосуда с водой, где плавают куски льда. Заплатив маленькую монетку, вы можете утолить жажду.

Настежь распахнуты широкие двери мечети. У порога несколько пар мужской обуви. За грубо вытесанными колоннами коленопреклоненные фигуры. Когда-то мечеть стояла на открытом месте, потом на нее со всех сторон надвинулись жилые дома.

Из-за угла раздается звон железа. Там мастер изготовляет сосуды для ритуального омовения. Несколько готовых изделий блестят медью. Среди них потемневший от времени вычурный кувшин, доставшийся мастеру, по-видимому, от отца, а может быть, и от деда. Его не продают, это семейная реликвия, а также образец, которому надо бы следовать по традиции. Но настали иные времена. Угол мастерской завален порожними бензиновыми бидонами, и подмастерье кроит из них немудреные сосуды, наспех скрепленные по швам паяльником.

Уходит в прошлое искусство чеканки, резьбы по дереву. Давно уже забыта прославленная дамасская сталь, и в скобяных лавчонках полно дешевых ножей с видами Дамаска на ручке и маркой «Made in Western Germany» на лезвии. Ближе к центру города, под древними сводами, в кустарных мастерских чинят примусы, велосипеды, заклеивают автопокрышки, ремонтируют автомоторы, а в самом центре красуется салон автомобилей новейших марок. Кстати, в Сирии большой популярностью пользуются советские автомобили. Грузовые ГАЗы приобретают здесь особенно охотно, сирийцы называют их джаз, прочитывая «GAS» на свой манер.

В один из последующих дней познакомились еще с одним ботаником — лесоводом Аллегри.

Аллегри много путешествовал. Он был в Афганистане, Иране, Турции, Северной Африке, Сенегале, Судане. Как и Баруча, он последователь школы Браун — Бланке. Сожалеет, что из-за незнания русского языка слабо знаком с принципами советской геоботанической школы. Я преподнес ему двухтомник «Вопросы ботаники», изданный на русском и французском языках к минув-тему Международному ботаническому конгрессу, а также «Геоботаническую карту СССР», которую он тотчас же стал рассматривать и сопоставлять растительность Турции с растительностью соседних республик Закавказья.

Аллегри — сотрудник Флорентийского ботанического института. В Сирии он занимается вопросами рефорестации — восстановления лесов, в частности проводит экспериментальные работы по разведению леса в районе Латакии, где испытывает и нашу крымскую сосну. Она там хорошо растет и приживается.

Проблема рефорестации связана со многими трудностями, так как на месте сведенных лесов почвы быстро смываются, обнажаются коренные породы. Прежде чем сажать лес, нужно террасировать склоны, рыть водосборные траншеи, намывать мелкозем на скальных участках. И даже при таких условиях не удается вырастить все прежние породы. Приживаются только наименее прихотливые деревья, вроде алеппской сосны (Pinus halepensis). В ее крупных шишках сидят орешки, напоминающие кедровые. Они имеют более удлиненную, почти веретенообразную форму* Орешки очищают от скорлупы, слегка поджаривают и кладут в плов, в компот. Толчеными орешками присыпают пирожные.

Аллегри интересует наш среднеазиатский саксаул. Он достал его семена, высеял в питомнике неподалеку от Дамаска, но из полученных сеянцев прижились только два. Конечно, дерево из песчаной пустыни нельзя сеять в горах на высоте более 1600 метров. Правильнее было бы испытать некоторые виды среднеазиатской арчи, например туркменскую, которая образует леса на сухих скалистых склонах.

* * *

В Управлении бедуинов мы получили данные о кочевом животноводстве — о пастбищах, путях кочевок, колодцах и источниках. По приблизительным подсчетам, в пределах Сирии живет около 675 тысяч кочевников-бедуинов. Из них лишь три-четыре процента имеют удостоверения личности граждан Сирийской Арабской Республики. Остальные — просто «сыны пустыни». Всю жизнь они непрерывно кочуют с одних пастбищ на другие. По традиции за племенами закреплены более или менее постоянные районы, где они проводят зиму, а в остальные сезоны совершают большие переходы в поисках пастбищ и водопоев. Некоторые племена кочуют в замкнутых районах на расстояние ста — двухсот километров. Другие уходят далеко на юг, в пределы Ирака, Иордании и даже Саудовской Аравии, или на север и северо-запад, переправляясь через Евфрат, доходят до гор Джебель-Ансария и до самого моря.

За последние десятилетия в Сирии выкопано всего около полусотни новых колодцев. Это ничтожно мало. Хорошей питьевой водой обеспечена примерно только десятая часть племен. Водная проблема — самая острая проблема для кочевников-скотоводов.

* * *

Время от времени к нам прикрепляли инженеров-сирийцев, чтобы они оказывали нам техническую помощь, а мы обучали их методам изысканий. Агроном Ахмед — сын состоятельных родителей. Родился он в Палестине, образование получил в Австралии, где окончил Аделаидский университет, но с полевыми почвенными исследованиями не был знаком, так как практических занятий в университете не проводилось. Араб-христианин Мухаммед, обучавшийся во Франции, несколько лет служил в министерстве сельского хозяйства, а теперь перешел в Совет экономического развития и намерен специализироваться в области гидрогеологии. Ботаник Абдулла Масри, недавно закончивший Кембриджский университет, по возвращении на родину также стал сотрудником Совета экономического развития. Как и Ахмед, он получил книжное образование, в поле никогда не работал и ни в одной экспедиции не участвовал.

Добывать необходимые предметы снаряжения пришлось самим. В магазинах нам показывали множество инструментов: приборы для определения влажности сыпучих веществ, для автоматического отсчета семян, насадки на киноаппарат для цейтраферной съемки, наборы реактивов для определения состава крови, а вот действительно нужных нам приборов не находили. Не оказалось и таких простых предметов экспедиционного снаряжения, как геологические молотки, лопаты, палатки, вьючные ящики, бочки для воды, полевые сумки, походные койки, рюкзаки. Нам ничего другого не оставалось, как отправиться на дамасский рынок Сук.

Сук — это множество крытых улиц, прижавшихся к могучим стенам древней цитадели. В старой части рынка ютятся маленькие кустарные мастерские: кожевенные, где дубят и готовят разную кожу; обувные, в которых тачают сандалии, башмаки без шнурков, рабочие ботинки, какие-то шлепанцы; деревообделочные, изготавливающие низенькие стульчики, неуклюжие кровати, посуду, формы для пирожных и пряников, решета; скорняжные, скобяные, гончарные. Они располагаются рядами, по специальности. Можно по запаху узнать, где ты находишься. Здесь терпкий дух дубленой кожи, значит, недалеко скорняжный ряд, а дальше лесной аромат свежей древесной стружки — там расположились ряды деревообделочников. Уже издали, заслышав удары кувалд или звонкую дробь молоточков, знаешь, что впереди ряды кузнецов, медников, жестянщиков. Маленькие харчевни возвещают о себе чадом горелого жира, бараньими тушами и блеском медных сосудов на длинной кованой жаровне.

В углублениях стен встречаются каменные чаши с водой. Когда-то родниковая вода, журча, вытекала из пасти мраморного льва. Теперь тут стоит грубый водопроводный кран, и только полустертая надпись на стене говорит о том, что этот айн (источник) существует уже третье тысячелетне.

Центральная улица Сука застроена трехэтажными зданиями, над ней сферическая крыша из гофрированного железа. Делая иногда изгибы, эта улица тянется почти на километр, пока не упрется в главные ворота мечети. В этом гигантском скопище лавок можно купить решительно все, чего не найдешь даже в самом лучшем универмаге. Но для этого надо отойти в сторону от центральной артерии торжища. Здесь уже совсем узкая улочка, запыленные стены смыкаются над головой стрельчатыми сводами и куполами. От боковой ветви отходят многочисленные узкие проходы. Если вы попадете сюда в первый раз, то долго будете блуждать, пока не отыщете дорогу назад.

Народ толпится здесь с раннего утра и до позднего вечера. Не всегда определишь, кого здесь больше — покупателей или продавцов. Продавцы не остаются в лавке, а стоят возле нее, бегают за покупателем в толпу, кричат вслед, сбавляя цену. Торговцы вразнос, мальчишки и взрослые, расхваливают звонкими голосами дешевизну и высокое качество своего товара. Толпу расталкивают тележки, на которых навалены груды трикотажа, разложены дымчатые очки, галстуки, носки, замки, фонари, зажигалки, клещи, авторучки, водяные пистолеты, пружинные весы… Чего только там не увидишь! Снедь «с пылу, с жару» или фрукты можно отведать и не покупать, если они вам не очень понравятся.

Как на любом базаре, на Суке принято торговаться. Только в немногих, преимущественно больших магазинах висят надписи: «Fix price» (твердая цена, без запроса). В кустарных мастерских не стесняются назвать двойную и тройную цену. Как продавцу, так и покупателю, видимо, нравится сам процесс торговли. В самом деле, приятно, если удастся купить вещь за треть объявленной цены! Лишь в одной сапожной мастерской, где нашлись подходящие экспедиционные ботинки, легкие и в то же время прочные, висела надпись по-арабски: «Цены железные». Переводчик напрасно торговался. Мне пришлось уплатить первоначальную «железную» цену.

Колоритны старинные цеховые ряды Сука. Вот старец с библейской бородой чеканит молоточком узор на медном кувшине или резцом создает замысловатый рисунок на деревянной пряничной доске. Особенно любовно украшают мубаг — ступки для кофе. Их делают из темной срединной части ствола старой шелковицы. Большая и искусно украшенная узором ступка стоит очень дорого.

На Суке много дешевых изделий, рассчитанных на массового покупателя-туриста. Но если вы побродите по дальним лавчонкам, то найдете вещицы, сделанные с большим вкусом.

Любитель народного мастерства не пройдет мимо чеканщиков и литейщиков и обязательно купит у них кованый бедуинский кофейник, чеканный поднос, литые фигурки муллы, ишачка, газели…

В самой глубине Сука приткнулись к стене мечети золотые ряды. Здесь торгуются вполголоса, приглушенно стучат молоточки по наковальням, тихо шипят паяльные горелки. Этот приглушенный шум и шорох нарушают лишь бойкие голоса мальчишек-разносчиков, предлагающих студеную воду, горячий кофе или свежие ароматные лепешки. Небольшие витрины, где выставлены браслеты, кольца, кулоны, серьги, диадемы, запонки, обращены к улице, вернее, к проходу, такому узкому, что встречные едва-едва расходятся.

Среди покупателей золотого ряда молодежи не видно. Сюда обычно приходят отцы семейств и матери невест, обращая свой денежный запас в благородный металл, имеющий цену на всех рынках мира.

В былое время дамасские ювелиры, как и бухарские, славились своим высоким мастерством. Они создавали женские украшения со сложнейшими узорами. Теперь же мода изменилась. Циферблат часиков едва приметен на широком браслете, зато нехитрая брошка видна издалека. Только в изделиях из серебра теплится древнее искусство сирийских умельцев. По-прежнему «ткут» они кружевные браслеты, замысловатые серьги, нагрудные подвески.

Пустеют золотые ряды, но рынок продолжает еще шуметь и суетиться. Продавцы называют цены почти без запроса, чтобы сбыть поскорее еще малую толику товара. А в кустарных мастерских до глубокой ночи слышно звяканье металла, визжание пилы, шлепанье мокрой кожи на правильной доске. Только в час заката мастера ненадолго расстаются со своим инструментом, чтобы постелить молитвенный коврик или просто кусок мешковины и воздать хвалу аллаху здесь же, среди своих изделий.

Впрочем, в глубине Сука немало мечетей, но в них преклоняют колени и бьют земные поклоны люди более состоятельные. В базарных мечетях полумрак, журчит вода в бассейне для предмолитвенного омовения, шаги входящих глушатся мягким ковром, и молящиеся беззвучно шевелят губами, повторяя заученные формулы Корана.

Замерла кипучая жизнь Сука. На мостовой перед лавками вырастают кучки мусора. Ночью сюда придут метельщики. А пока что мальчишки (иногда и взрослые) извлекают немало ценностей. Поломанные коробки, ящики, доски, куски оберточной бумаги, железные полосы от кип прессованного товара, обрывки упаковочной холстины.

Возле харчевен метельщикам помогают собаки и кошки. С наступлением вечера они приходят неведомо откуда. Здоровенные псы рычат на мелкоту, торопливо выхватывая лучшие куски, а кошки… те уж после собак осторожно, отряхивая лапки, выбирают остатки.

Когда в знойный Дамаск начинает вливаться вечерняя прохлада с гор, на углах улиц и у мостов на набережной Барады появляются смешные, с высокой трубой жаровни. Здесь продается дешевое лакомство — жареные фисташки. Орешки собирают в горах Антиливана. В огромном котле, хитро устроенном на велосипедных колесах, кипит свекла. Продавец предоставляет свободу выбора. Если терпит рука, можно выбрать ту, что помягче. На земле у стены поднос со льдом и с разложенными на нем плодами саббары (опунции), рядом разместился мангал, на котором пекутся початки кукурузы. Голубой дымок тает в вечернем воздухе.

Вечером центральные улицы Дамаска людны и шумны. Снуют мальчишки с лотерейными билетами. На их рубашонках огромные медные бляхи с номером. Другие босоногие предприниматели проявляют уже частную инициативу. Один предлагает английские булавки, гребни, щетки, плечики, проволочные корзинки, водяные пистолеты, другой — маскарадные носы, дымчатые очки, надувные колбасы, съедобную сахарную вату. А у третьего иной ассортимент: вездесущие чиклетс (жевательная резинка), сомнительной пристойности журнальчики, мыло, кошельки, галстуки, зеркальца, носки. Порой такая торговля — замаскированное нищенство. Шестилетний кудрявый мальчуган так прочно увязывается за нами, предлагая надувной шар (ну зачем он нам?), что приходится дать ему медную монетку.

В центре несколько кинотеатров. В дамасском кино обычно бывает только три сеанса. Кроме основной картины, которая длится часа полтора, программа включает пеструю кинохронику (на четверть часа) и очень обильную рекламу товаров и ожидаемых кинофильмов. Все это подается вначале, а перед основным фильмом устраивается минут на двадцать перерыв. В зал вбегают мальчишки с мороженым, минеральной водой, жареной картошкой, калеными фисташками. В фойе можно выпить чашечку кофе, съесть какой-нибудь сандвич, покурить.

Примечательная особенность Дамаска — обилие своеобразных мужских клубов-кафе. Они расположены под сенью деревьев в парках или втиснуты среди торговых зданий. Можно ничего не заказывать, вам бесплатно принесут стакан студеной воды. В таком кафе, покуривая кальян, мирно беседуют друзья, обсуждают торговые операции дельцы, но большинство посетителей играют в домино, нарды или карты. Продажа вина здесь запрещена.

…Солнце вот-вот скроется. Ближние горы ушли в тень и окутались голубой дымкой. Лучи солнца освещают только верхушки западных склонов. В воздухе резвится стайка голубей. Птицы тоже рады наступающей прохладе.

На ближнем минарете зажглись лампочки. Доносится металлический голос муэдзина, прошедший через полдесятка рупоров. Отрывистые гудки автомобилей не могут заглушить этого тягучего и непрерывного звучания репродуктора.

Рдеет небо на западе, и вскоре на смену солнечному свету зажигаются огни реклам. Отблеск заката в реке сменяется отражением фонарей на набережной. Замигали огоньки на склоне Антиливана, куда взобрались домики окраины города. Потом ночное небо сливается с горами. Их не отличишь от черноты небосвода, где высыпало множество звезд. И на горе хоровод звезд-огоньков. Только их тут больше.

Свежий воздух настойчиво пробивается в окно, но стены еще не остыли. Дневной зной в комнате неохотно уступает место ночной прохладе. Замерла шумная улица. Редко прошуршит безмолвный хвостатый лимузин, скользнув на повороте снопами света по спущенным железным шторам магазинов. Сияют витрины ночной закусочной. Доносятся обрывки разговора на крыше. Журчит вода. Это официант поливает из шланга ступеньки перед ночным кафе. Он насвистывает бодрый мотив. Вероятно, получил хороший бакшиш от последнего посетителя. И всю ночь в этом каменно-бетонном городе неумолчно поют цикады.

На земле друзов

В Эс-Сувейду — главный город мухафаза[5] Джебель-Друз[6] мы въехали ночью. Машина медленно идет в гору, осторожно огибая корзины с фруктами и овощами, выставленные вдоль лавчонок на узкой извивающейся улице.

В свете фар мелькают женские фигуры. На левом плече джарра — амфора. В таких сосудах носили воду и две и три тысячи лет назад. Излюбленный цвет — зеленый (либо все платье зеленое, либо только передник). Лица открыты. Но, поравнявшись с нами, женщины отворачиваются.

Утром джип отвез нас еще выше в гору, в цитадель. Внутри обнесенного невысокой кирпичной стеной военного городка находится коллектор, откуда распределяется вода по городу. Кто владеет цитаделью, тот распоряжается жизнью города. Водопровод, несомненно, сработан еще рабами Рима. Подобные же заключенные внутри крепостных стен водные резервуары встречаются и в других местах Джебель-Друза.

Военный комендант Эс-Сувейды — полковник Дурзи. Ему лет сорок, он очень подвижен, веселое лицо украшают великолепные черные усы. Говорит без тени официальности, в дружеском и деловом тоне. Рассмотрев топографические карты, решаем в течение пяти дней вместе изучать главные источники, ознакомиться с пастбищами и по пути осмотреть исторические памятники. Кроме полковника Дурзи с нами поедет еще местный учитель и заведующий отделом народного просвещения. Нас приглашают посетить музей. Музей молодой, ему всего два года, в нем собраны археологические находки, которыми богат Джебель-Друз. Много исторических ценностей было увезено французами. Однако за короткий срок удалось собрать немало памятников, относящихся к периоду с третьего века до нашей эры по первый век нашей эры.

Вот могильный камень. На нем изображен орел и возле него две скорбные женские фигуры. В руках у одной гроздья винограда. Много дверных украшений со сложными рисунками: борьба солнца с ночью, Венера с яблоком в руке, Венера смотрится в зеркало. Особенно же хороши мозаики, недавно открытые в селении Шах-ба. На одной из них, относящейся к 244 году до нашей эры, изображена Артемида, входящая в ванну. Актеон подсмотрел за ней и в наказанье был отдан на съедение псам. На другой мозаике символическое изображение четырех времен года.

Меня привлекла огромная мозаика, украшавшая обеденную комнату: в центре семья за трапезой, а по краям животные, рыбы и растения. Я хотел сфотографировать ту часть, где изображены растения, но директор остановил меня:

— Это еще не описано и не опубликовано. Все, что угодно, снимайте, но не эту мозаику!

Жаль, но пришлось подчиниться справедливому правилу археологов.

С первой же поездки полковник буквально взял нас в плен. Вставали мы в 4 часа, а в 4.55 он уже подкатывал к нашему подъезду. Каждый раз он выбирал все новые дороги, не пренебрегая и тропами, а там, где не решался ехать ни один шофер, сам садился за руль. Джип скрипел, ковыляя по камням, но все же шел вперед, и за ним — деваться некуда! — тянулись водители наших машин, видя, что, где пройдет джип, там пройдет и ГАЗ.

Полковника Дурзи знали во всех поселках и всюду встречали с почестями, несмотря на то что он нередко ругал нерадивых мухтаров за плохие дороги и грязные колодцы.

Джебель-Друз — небольшой вулканический хребет, протянувшийся на сотню километров между Хаураном и Сирийской пустыней. Его высшие точки достигают почти 1700 метров. Западный склон пологий и увлажненный, богат родниками, хорошо освоен и заселен, пересекается многочисленными дорогами. Крутой восточный склон сух, труднодоступен, безлюден.

В прошлом Джебель-Друз имел важное стратегическое значение. С запада его обороняла цепочка крепостей — Шахба, Сувейда, Боера, Сальхад, с востока надежно защищала безводная пустыня, где только в период дождей могли продержаться немногочисленные бедуины.

Склоны хребта одеты базальтами. Там, где они лежат могучей толщей, громоздятся скалы, покрытые лишайниками и редкими колючими кустарниками в расщелинах. А там, где базальтовый чехол тоньше, склоны пологие, почвенный слой мощнее, растительность богаче.

Человек издавна населял эти горы, и все доступные возделыванию места здесь распаханы. Почва изобилует обломками базальта, щебенкой. Крупные камни уложены вдоль границ полей. Здешняя соха похожа на древний омач, который еще четверть века назад можно было встретить в глухих районах Средней Азии. Однако в Джебель-Друзе едва ли возможно применение обычных современных плугов, они тотчас же затупились бы, обломались и постоянно застревали бы в камнях и щебне. А соха неглубоко ковыряет землю и лишь слегка переворачивает обломки. В кажущейся примитивности сирийской сохи заложен вековой опыт земледельцев этой каменистой страны.

Чем выше в гору, чем круче склоны, тем больше камня и крупнее глыбы. У подножий гор каменные изгороди невысоки и разграничивают большие поля, а с высотой полевые участки становятся мельче и стенки вдоль них делаются выше. Когда земледелец уже не мог поместить большие обломки по краям, он вынужден был сваливать их в кучи посреди полей. Еще выше такие каменные островки занимают половину площади, и, наконец, клочки посевов теряются среди сплошных каменистых россыпей.

В доисторические времена на хребте Джебель-Друз было значительно больше лесов. У подножия его лежали злаковые степи-саванны. Теперь они давно ушли под плуг. Выше шел пояс кустарников и низкорослых деревьев (фисташка, миндаль, боярышники, дикая вишня, крушина и иные засухоустойчивые породы). Среди деревьев и кустарников оставались разнотравные лужайки. Эти места тоже полностью распаханы.

На высоте 1100–1500 метров над уровнем моря (а местами и до 1600 метров) протянулся широкий пояс дубовых лесов. Здесь дубы особенные. Листья у них жесткие и не опадают на зиму, стволы корявые, кроны раскидистые. Такие вечнозеленые дубы характерны для всего Средиземноморья. В Джебель-Друзе они еще сохранились только в нескольких районах, а в основном сведены на топливо, и их место заняли сады и виноградники.

Выше леса идет пояс колючих кустарничков, часто имеющих форму подушки. Среди них разнообразные жестколистные травы, злаки, мелкие полукустарнички. Повсюду каменистые россыпи, скалы, обрывистые склоны.

Наконец, в самой верхней части хребта, отдельные вершины которого достигают 1700 метров, простираются низкотравные луга из злаков и осок. По их зеленому ковру разбросаны гвоздики, примулы, астрагалы, горец, кобрезия, типчак, клевер и другие растения, которые обычно встречаются на субальпийских лугах. Это наиболее влажный и прохладный пояс. В зимнее время здесь лежит снег. В этом поясе даже в сухие летние месяцы очень часты туманы и росы. На скалах множество мхов и разноцветных лишайников, которые питаются этой влагой.

В субальпийском поясе земледелие отсутствует. Это зона пастбищ. Летом, когда в нижних поясах гор уже все стравлено и выгорело от засухи, сюда пригоняют стада.

Как раз в такой период мы и посетили Джебель-Друз. Полковник привел нас к источнику среди еще зеленеющих, но уже сильно стравленных лугов. Нынче год сухой, снега было мало, и пастбища оскудели. Однако плотная дерновина и богатые гумусом почвы свидетельствуют о том, что в благоприятные годы здесь бывают хорошие выпасы. А сейчас овцы предпочитали бродить по скалам, выискивали в расщелинах редкие травы, не брезгуя даже колючими астрагалами. Для овец отведены другие, открытые источники. А этот заключен в цементный ящик с круглым отверстием, на которое наложена железная крышка с двумя большущими замками. Под землей устроен водоем, и вода из него по каменным трубам идет в селение, лежащее в восемнадцати километрах отсюда. На склоне горы хорошо заметна линия этого водопровода: по месту его пролегания выворочены камни. Водопровод исправно действует уже более двух тысяч лет.

Под чуть приподнятой крышкой слышен переливчатый говор воды. Но взять пробы и определить расход источника нельзя, нет ключей. Они хранятся у мухтара в селении. Дурзи успокаивает наших гидрогеологов: мы еще будем в том селении и исследуем воды источника там, в его хвосте. А пока едем осматривать другие.

В деревне Рухейбе нас ждет мухтар, и мы тотчас идем к источнику. Он в центре селения, к нему отовсюду сходятся жители за водой. Еще сохранились древние базальтовые колонны с аркой, украшающие этот важнейший в селении пункт. Несколько ступеней ведут в квадратный водоем, стены которого сложены из прямоугольных каменных блоков. Огромная выдолбленная из базальта чаша предназначена для водопоя.

Нас окружают почтенные старики. Девушки с медными сосудами сбились в кучки, не решаясь набрать воды при посторонних мужчинах. Из беседы с мухтаром и стариками выясняется, что источник хороший, воды в нем всегда было достаточно, но в этом году ее не хватает. Что делать? Как добыть больше воды? Раньше в горах было много источников. Почему теперь они высохли? Как найти новые родники?

Мухтар не только выборное лицо, но и самый богатый человек в селении. Его дом, сложенный, как и все, из грубо отесанных глыб базальта, выделяется своими размерами. Широкая лестница ведет в большой зал. Жилая часть дома как бы пристроена сбоку и позади. Туда проходят по особой узкой лестнице. С плоских крыш соседних домов на нас глазеют ребятишки. Мы садимся на почетные места. За обедом произносят речи. Первым выступает Дурзи. Потом мухтар.

— Мы очень рады, что вы пришли помогать нам. Вы не как другие, вы серьезно хотите помочь, и мы будем работать вместе. Для того чтобы достать воду, мы готовы сделать все.

Из Рухейбе едем на запад. Солнце слепит глаза. От черных базальтовых глыб исходит матовый блеск. Остановка. Это деревня Сале. Закатное солнце резко подчеркивает прямоугольные контуры домов. В центре деревни римский колодец. Женщины и девушки по очереди черпают воду и в кувшинах разносят по поселку. Женщины становятся так, что никак не увидишь их лиц, хотя они без черной кисеи.

Блестящий кувшин окунается в воду рядом с головой верблюда. Люди и животные пьют вместе. В деревне много больных детей. Сточная канава замусорена. Полковник ругает мухтара. Откуда-то появляются мужчины с лопатами и начинают очищать водосток.

Вокруг базальтовые жилища, окон нет. Из раскрытой двери внутрь протянулась полоса света. Над каменным входом несколько сосудов с цветами — висячие сады Семирамиды в миниатюре.

Проходим в дом. Шумит газовый фонарь. Здесь собрались почтенные жители. Нам предлагают места на тахтах. Под локтями стопка шелковых подушек с белоснежными наволочками. Белые стены. Над головой черный потолок на круглых деревянных балках. На полу замечательные, ручной работы, ковры. В середине помещения специальное углубление для очага. Рядом стоит ступка для кофе. Тут же кофе готовят на углях. Старший его разносит. Один глоток, второй — и чашечка отдается другому. Все пьют стоя. Старики в белых тюрбанах (они побывали в Мекке, которая, кстати, не так уж далеко отсюда).

…Дорога огибает несколько ущелий. Дубовый лес, шаровидные кроны обрезаны снизу, как по линейке. Это их обгрызают овцы и козы. Нередко можно встретить старые деревья со стволом до полуметра в поперечнике. Между дубами высокие и раскидистые кусты боярышника. Они тоже обгрызаны, но меньше. Овец отпугивают острые шипы на ветвях.

Лес редеет. Стали попадаться огороженные камнями небольшие виноградники. Неожиданно мы оказываемся в селении. Это совсем особая деревня. Деревня-сад, деревня-лес. Между фруктовыми деревьями, старыми дубами и кустами боярышника мелькают редкие жилища.

Черная лента нового шоссе. Скорость сто километров. Наконец мы останавливаемся под стенами необыкновенного сооружения. На конической горе построена некогда неприступная крепость Сальхад. Вся сопка окаймлена многоярусным поясом из крупных блоков. Кажется, что это стена высотой в несколько десятков метров, а на самом деле это только облицовка. Собственно стена лишь на самом верху. Укрепление сооружено мусульманами в средние века.

Теперь в крепость ведет дорога, пробитая в скалах. Подъем так крут, что даже виллис туда еле взбирается. Мы оказываемся внутри стен. Из далекого источника, расположенного значительно выше в горах, в подземное водохранилище поступает вода. Отсюда она распределяется по поселку Сальхад и идет еще в шесть деревень. Вершина горы использована в качестве естественной водонапорной башни.

Поселок Сальхад лежит на более пологом склоне горы, начинаясь непосредственно от стен цитадели. Сверху видно, как плоские крыши домов неровными ступенями сбегают вниз. Почти в каждом доме во внутреннем дворике зеленеет маленький виноградник или хотя бы одно деревце. Эти крохотные оазисы за черными глухими стенами редко увидишь с улицы.

Часть поселка расползается по склону вади. Здесь еще в римское время был устроен большой водоем. Циклопическая кладка местами обрушилась. Однако в водоем и до сих пор собираются дождевые воды, сбегающие по вади. И сейчас в нем есть вода, правда, мутная, загрязненная. Пьют ее только овцы, а более требовательные к воде лошади отказываются.

В нижней части Сальхадской горы (еще ниже поселка) — сплошные виноградники. Они зажаты среди высоких каменных стенок. Участки крохотные, не только потому, что земли мало, но и потому, что с большого участка трудно далеко относить камни. Маленький участок легче освободить от глыб. Так и очищали эту землю пядь за пядью. Сколько труда в нее вложено! Считал ли кто-нибудь?

Каменные изгороди, естественно, охраняют поля от потрав, а главное, защищают виноградники и сады от иссушающих ветров. Нижняя часть стены сложена из камней, вплотную пригнанных друг к другу, верхняя — ажурная. Благодаря такой структуре ветровой поток ослабляется (разбивается) и устраняет завихрения внутри стен, которые были бы неизбежны при непроницаемой преграде. В этом отношении каменные стены можно сравнить с ветрозащитными лесными полосами. Так мудрость земледельца обратила на пользу суровые природные условия этой каменистой горной страны друзов.

За Сальхадом дорога плохая, но теперь ее улучшают. Работают всем миром. Мужчины распоряжаются, а женщины собирают камни с полей и в корзинах носят их к дороге. Так было сотни, тысячи лет. Поля возле дорог всегда лучше очищены от камней.

Деревня Ршейди — самое дальнее селение на восточном склоне Джебель-Друза. Воздушные массы, приходящие с моря, оставляют влагу на западном склоне хребта, а здесь выпадает очень мало дождей. Пшеница дает ничтожные урожаи. Поля сплошь усеяны обломками базальта и похожи скорее на разбитую булыжную мостовую, чем на пашню. Но жители Ршейди не считают камни бедствием. Они говорят, что камни сберегают влагу в почве. Никто не проводил сравнительного исследования запасов влаги в почве чистой и покрытой щебнем и камнями. Может быть, друзы и правы. Бесспорно одно — камни на склонах предохраняют почву.

В других местах на Джебель-Друзе кучи камней нагромождены по-особому. Известно, что камни, нагретые солнцем, охлаждаются с наступлением темноты быстрее, чем окружающая их земля. Водяные пары, находящиеся в воздухе, конденсируются на глыбах. Возможность извлечения влаги из паров атмосферы привлекала человека с древнейших времен. Каменные конденсаторы в Крыму, сооруженные в горах, в далеком прошлом снабжали водой город Феодосию. Об этом много писали русские ученые. Похожие сооружения были обнаружены на Аравийском побережье.

Древние народы сооружали большие каменные конденсаторы, возвышающиеся над поверхностью земли. Ночью они быстро остывают и понижают температуру пронизывающего их воздуха. При этом парообразная влага выпадает обильной росой. Вода стекает вниз по камням и собирается у подножия сооружений при помощи сети водосборных канав.

Не для этой ли цели были сложены гигантские кучи камней в Джебель-Друзе? Никто из жителей не мог объяснить их назначения. Для решения этой загадки нужны сложные комплексные исследования, в которых должны принять участие археологи, инженеры, гидрологи, климатологи.

На востоке Джебель-Друз обрывается крутыми уступами. От его подножия уходит вдаль равнина, прикрытая сизой пустынной дымкой. Это окраина Сирийской пустыни, где нам предстоит работать в дальнейшем.

…В пятницу, нерабочий день у магометан, мы предоставили рабочим и шоферам отдых. С нескрываемым удовольствием им воспользовались и все наши сирийские спутники, явно уставшие от напряжения экспедиционной работы. Но нам, русским, наш неутомимый полковник не дал потерять ни дня. Он предложил поехать в Канават — небольшое селение к северу от Эс-Сувейды. Оно расположено чуть повыше ее в горах, по обеим сторонам широкой и глубокой вади. Здесь сохранилось несколько сооружений и множество руин римской эпохи, находки из которых значительно пополнили музеи Дамаска и Эс-Сувейды. В музеях Западной Европы также немало археологических редкостей, вывезенных из Канавата во времена французского протектората над Сирией. С нами поехал и наш тарджуман (переводчик) Шукри. Единственным отступлением от обычного рабочего дня было то, что Дурзи приехал за нами не на военном джипе, а в своем лимузине, и не в пять часов утра, а в восемь, дав возможность Шукри как следует позавтракать в офицерском клубе. Переводчик уже не раз говорил, что не привык к заведенному полковником распорядку выезжать без завтрака.

Храм Солнца… Он построен на естественном выступе над ущельем. Теперь от него осталась только колоннада. Колонны легки, будто повисают в воздухе над широкой панорамой пологого склона Джебель-Друза, где пестреют поля, поселки, сады. Отбеленные ветром и дождями серые точеные великаны удивительно хорошо смотрятся на голубом фоне безоблачного неба. На северной стороне колонн хитрым узором разрослись пестрые лишайники. Величественная колоннада замечательно гармонирует с красотой ущелья, уходящего на восток к вершине хребта. Склоны ущелья застроены не густо (так было, вероятно, и во времена минувшего расцвета Канавата, судя по редко разбросанным развалинам), жилища окружены садами и виноградниками на тщательно устроенных террасах, поднимающихся одна над другой. Уступы террас кое-где подправлены более поздней кладкой — ее легко узнать по небрежной отделке камней.

За поселком начинаются дубовые рощи, между ними выступают скалы, а выше синеет безлесный гребень Джебель-Друза, над которым еще не разбежались легкие утренние облака.

Римские бани. Их стены стоят нерушимо. Сейчас в них размещена школа. Сегодня пятница, школа закрыта. Входим во двор через каменные двери. Каждая створка весит несколько тонн и несет свою службу вот уже третье тысячелетие. Чтобы открыть эту дверь, требуется большое усилие. Она подается плавно, хотя и скрипит натужно на каменных петлях.

Подземный водоем. Мы заглядываем сквозь провалившийся местами потолок. Его своды покоятся на колоннах. Водохранилище пустует. Водопровод разрушен, и пока не выяснено, из какого источника собиралась в него вода.

Римская гостиница напоминает караван-сараи Хивы, только те построены из кирпича, а эта из базальта. Проходим в сводчатые ворота через глухие стены и оказываемся внутри огромного прямоугольника. По сторонам расположены двухъярусные помещения. Низ — для животных, верх — для людей. Здесь путникам предлагали свои услуги кузнецы, сапожники, портные. И конечно, была харчевня, а поблизости, как объяснил Дурзи, располагалось даже казино.

На противоположном склоне ущелья остатки маленького амфитеатра. В нем могло разместиться, вероятно, двести-триста человек, а может быть, и больше. Нижние ярусы погребены под землей, на этом месте разбит фруктовый сад. Выше по ущелью остатки плотины, служившей мостом, возле нее развалины водяной мельницы. Значит, в ту пору здесь протекала речка.

Нас сопровождает прослышавший о приезде полковника Дурзи местный мухтар. Заходим в его новый дом. Он еще не достроен, но уже готов сводчатый зал. Три полукруга каменной кладки из старинных блоков, на них покоятся поперечные плиты, служащие и потолком и крышей. В стены вмонтированы «римские» окна с каменными ставнями, над дверьми своды с античным орнаментом: виноградная лоза с листьями и плодами.

Почти каждый дом в Канавате построен из камней, высеченных древними каменотесами. Если камень оказывается слишком тяжелым для нынешних строителей, его разбивают на куски. Изящная колонна нередко служит основанием ограды, а ионические капители расставлены, как табуретки, под платанами.

На улице полуденный зной, а в доме мухтара еще держится ночная прохлада. В красном углу (в отличие от нашего это правый угол ближе к входу) в стенной нише красуется набор почти ритуальных предметов для приготовления кофе: черная узорчатая ступка, резной пестик, совочек (в него ссыпают кофе из ступки) и кованые щипцы со сковородкой для поджаривания кофейных зерен. Чеканный кофейник с носиком в форме клюва сказочной птицы поставлен на угли в блестящей медной жаровне с вычурными ножками.

Все деревянные вещицы изготовлены отцом мухтара. Несмотря на свой возраст, он не оставляет резца и продолжает трудиться до сих пор. Вот его последнее изделие — поднос для кофейных чашечек.

Канават славится в ближайшей округе своими резчиками по дереву. В римскую эпоху резали по камню. Теперь это мастерство забыто. Здесь же плетут настенные украшения из соломы, выкрашенной в яркие цвета. Они дешевы и находят широкий сбыт. Основу составляет жгут, уложенный плотной спиралью, на котором цветной соломой искусный мастер как бы ткет рисунок по кругу. Обычно это либо несложный орнамент, сирийский герб (орел), трехцветный национальный флаг, либо стилизованные изображения птиц, зверей, загадочных растений. Порою бывает трудно поверить, что эти украшения сделаны из простой пшеничной соломы. Из нее же изготовляют короба для хранения зерна и крупы, шкатулки, блюда для фруктов, лепешек.

Возвращаемся другой дорогой, мимо развалин огромного храма Зевса. От него сохранился лишь один угол. Он чуть накренился. Если выпадет хотя бы еще один камень, все рухнет. Дальше христианский храм. На дверных наличниках тончайшей работы орнамент: цветки хлопчатника, грозди винограда, яблоки, лимоны, апельсины, какой-то неизвестный ребристый плод. Все они очень искусно вырезаны из базальта, каждый висит на отдельном черешке. В орнаментах Канавата мы насчитали около сорока различных видов растений.

Короткая остановка у источника. Струйка воды вытекает из отверстия в стене и звонко падает в каменную чашу. Над ней простер могучие ветви громадный дуб. Под деревом прохладные каменные скамьи. Почтенный друз из ближайшего дома приносит на соломенном блюде виноград, моет его в чаше и угощает нас. С гроздьев капает холодная вода. Старик говорит, что дубу тысяча лет…

На следующий день мы покидаем Джебель-Друз. На развилке дороги попрощались с полковником Дурзи и направились обратно в Дамаск.

Средиземное море

«Бахр» по-арабски значит море, но сирийцы под этим словом всегда подразумевают именно Средиземное море. Северо-западная окраина Сирии на протяжении более двухсот километров лежит на его побережье. Здесь выпадает много дождей, более тысячи миллиметров, но летом все же бывает сухой, бездождный период, когда многие растения страдают от недостатка влаги. Зима без морозов, и на всем побережье отлично себя чувствуют многочисленные виды вечнозеленых деревьев и кустарников.

Невысокий хребет Джебель-Ансария, протянувшийся с севера на юг, сравнительно спокойно спускается к морю. Хребет сложен известняками. Из них вытекает много источников и небольших, но постоянно текущих ручьев и речек. Ущелья там глубокие, обрывистые.

От лесов, покрывавших в доисторические времена склоны хребта, остались лишь жалкие рощицы на недоступных скалистых местах. Приморская часть была когда-то густо населена. В течение долгого времени леса вырубали для построек и топлива, а освобождавшиеся земли отводили под пашню, рощи оливковых деревьев и инжира, виноградники. Археологические исследования показали, что люди появились здесь уже на заре каменного века, а остатки кремневых орудий более позднего времени по всему побережью обнаруживаются постоянно.

Больше трех с половиной тысяч лет назад в районе нынешней Латакии существовало рабовладельческое государство Угарит с высокоразвитой культурой. Множество памятников той поры принесли раскопки в Рас-эль-Хамра. В музее Дамаска собраны разные глиняные сосуды, бронзовые браслеты, топоры, ножи, кинжалы, наконечники копий, украшения из слоновой кости, блюда, бронзовые рыболовные крючки (ничем не отличающиеся от современных), налитые свинцом бабки, точно такие же, какими играют мальчишки до сих пор и в Сирии и у нас. Но самое драгоценное — это миниатюрная табличка с угаритским алфавитом, который можно рассмотреть только в лупу. Благодаря этой находке удалось расшифровать все надписи и письма, в частности десятки каменных писем царю угаритов, датированных четырнадцатым веком до нашей эры.

В угаритской алфавитной клинописи было около тридцати знаков, обозначавших согласные звуки. На глиняных табличках были записаны мифы, легенды, религиозные тексты. Интересно, что многие стилистические обороты, даже отдельные выражения из угаритской литературы, оказались повторенными в Библии. Огромную историческую ценность представляет обнаруженный при раскопках 1929–1930 годов царский архив с хозяйственными документами середины второго тысячелетия до нашей эры, изучение которого осветило важные стороны жизни государства Угарит. Государство Угарит поддерживало тесные связи не только с южной Сирией, Критом, Финикией и Малой Азией, расположенными по соседству, но также с Египтом, Вавилонией.

На протяжении последующих тысячелетий Угарит захватывали разные завоеватели, и каждый накладывал тот или иной отпечаток на культуру страны. Сейчас во множестве мест встречаются постройки или руины времен Римской и Византийской империй, сооружения начала эпохи мусульманства, сохранились огромные средневековые замки.

* * *

Ранним утром мы покидаем Дамаск. Одну за другой пересекаем зоны оазиса. В виноградной зоне время сбора урожая. У дороги пирамидами составлены ивняковые корзины, прикрытые от солнца виноградными листьями. В город виноград возят на ослах, лошадях, верблюдах, мотоциклах, огромных грузовиках. Даже на крышах автобусов, за багажными решетками, установлены корзины с виноградом.

На богарных полях за оазисом уже начались осенние работы. Пахари ковыряют щебнистую землю сохой, чтобы начать сев, как только выпадут дожди.

Широкое асфальтовое полотно позволяет развивать большую скорость, и сирийские шоферы не преминут обогнать любую машину, но только не междугородный автобус, вмещающий до ста пассажиров. Он несется со скоростью ста двадцати километров в час. Обгоняя вас, дает протяжный гудок. Тут уж любой шофер уступает дорогу, прижимаясь к обочине.

Часть пути к Средиземному морю идет по важнейшему шоссе Дамаск — Халеб. Оно пересекает Сирию с юга на север. Поток грузов и пассажиров непрерывно растете каждым годом. Дорожные бригады реконструируют мосты, ремонтируют полотно, а на отдельных участках расширяют или спрямляют его. Дорога превращается в современную автомагистраль.

Этот участок — лишь малый отрезок древнего торгового пути, который начинался в Константинополе и, пройдя через все страны восточного побережья Средиземного моря, достигал берегов Северной Африки в Каире. По сей день стоят еще огромные караван-сараи. За их высокими стенами путники находили приют и отдых. Один караван-сарай сохранился в сорока километрах от Дамаска на разветвлении, уходящем на восток, в Багдад. Теперь в нем размещена воинская часть. Второй — вблизи перевала через невысокие Аламунские горы. Он пустует. На смену караван-сараям пришли бензозаправочные станции, принадлежащие десяткам фирм, которые конкурируют друг с другом.

Дорога на Латакию ответвляется от главной магистрали в городе Хомсе. По обе стороны зеленеют поля и сады. Обширная равнина орошается водами реки Оронт. Через каналы проложено много мостов. Часто около них образуются пробки. Машины пережидают, пока отары овец переберутся через канал. В эту пору, когда в северной Сирии еще сохраняются травы и поля не распаханы после уборки хлебов, кочевники пригоняют скот из центральных и южных частей страны, где кормовые ресурсы уже иссякли. В полосе орошаемых земель стада могут пройти только по дорогам, и пастухам стоит немалого труда уберечь от колес машин серую лавину овечьих тел. Лихость нынешних водителей в явном противоречии с медлительностью библейских животных. Оплошность шоферов грузовых машин обычно прощают, но с владельцев лимузинов бедуины требуют возмещения убытка. Вот и сейчас три пастуха с криками осаждают роскошный бюик, а четвертый отчаянно колотит палкой по лакированному капоту, нанося хозяину явно больший ущерб, чем стоимость загубленной овцы.

На участке возле городка Тель-Калаха дорога на протяжении восьми километров проходит по территории Ливана. Люди, которые проводили по карте границы между Сирией и Ливаном, не посчитались с местными условиями, и теперь здесь обосновались четыре погранпоста — два сирийских и два ливанских. Но пограничники обеих сторон не проявляют особой бдительности. Только чуть взглянут, даже не сходя с крыльца, и показывают пальцем — поезжай, мол!

Из плодородной межгорной низины дорога взбирается на предгорья и петляет по крутым известняковым склонам. Облик деревенских домиков здесь совсем иной. Они сложены из известняка и побелены, а главное, лицевая часть у них действительно парадная: дверь в глубокой лоджии, большие окна и высокая крыша, нередко из красной черепицы. Это уже климатический показатель — значит, осадков тут много, и плоская крыша нецелесообразна.

Склоны гор сплошь террасированы, уступы обложены известняковыми плитами. Почвы сильно щебнистые и почти белые. В классификации Ван Лира они так и значатся — «белые почвы». Посевы зерновых редки. Это царство оливок и инжира.

Городок Сафита, как и многие другие населенные пункты Сирии, расположен высоко в скалистой местности, машина еле берет подъем. Крепость окружена тесными жилыми кварталами. Через белые каменные заборы перекинулись лапчатые листья инжира, на стены домов взбирается виноградная лоза, и вот появился самый типичный представитель флоры Средиземноморья — розовый олеандр.

От стен Сафиты открывается широкая панорама гор Джебель-Ансария с их глубокими ущельями и остроконечными вершинами на боковых отрогах. Селения здесь как гнезда аистов. Среди маслиновых рощ чудом сохранились маленькие группы невысоких дубков. Дорога круто сбегает на холмистую приморскую равнину. Впереди выглянула синяя полоска моря.

Первый приморский город — Тартус. Главная улица с современными жилыми домами и служебными зданиями пленяет обилием цветов и разнообразием субтропических деревьев: магнолий, фикусов, эвкалиптов, пальм. Рядом с пальмой растет сосна. На заборах и стенах — знакомая мне по Бразилии бугенвиллея и известная всем, кто бывал в Крыму, глициния. У самого моря, на черной гальке мы разбили лагерь. Когда отступает волна, галька блестит агатовым блеском. Вода прозрачная, чуть зеленоватая. Температура воды и воздуха одинаковая, 26°.

Волны нехотя набегают на берег. Ночь. Море и небо слились. Вверху сверкают звезды, а на море мелькают огоньки рыбачьих лодок, ушедших на ночной лов. Все ленивее и тише бьет о галечный берег волна. Мы долго не ложимся. Когда-то еще придется услышать голос моря?

Ночь на исходе. Море едва приметно отделяется от неба. Чуть слышно шумит волна, будто засыпает к утру. С гор потянул ветерок. В подступивших к воде скалах море выгрызло не то пещеры, не то окна в какой-то неведомый мир. Прижимаясь к гальке, растет чаир, медвежье ухо. На конгломератах высокие злаки и вездесущий колючий потериум — низкорослый кустарник из семейства розоцветных. Животные не едят его, и он успешно разрастается на местах сведенных лесов.

Косые лучи солнца окрасили облака над горами. Море розовеет на востоке и синеет на юге. Когда поднялось солнце, вода стала как на картинах Семирадского. Фиолетово-голубая. На горизонте медленно проплыл пароход. В рабочей палатке шумит примус.

Приморская равнина полностью распахана. Близкие грунтовые воды поднимают насосами и орошают плантации сахарного тростника, табака и хлопчатника. Пшеницу уже убрали, поля готовят к новому посеву. Виноградники редки, а оливы и инжир растут только на горах.

На холмистом мысу вековые дубы окружают старинный мавзолей. Под тенистыми кронами пасется скот и уничтожает юные всходы. Отомрут эти великаны со стволами метровой толщины, и никто не придет им на смену. А ведь такие дубы, вероятно, здесь были искони.

Светло-желтые песчаные приморские дюны контрастируют с синим морем и красной почвой равнины. По дюнам бродят овцы, разбивая скрепленную корнями трав поверхность. Никто не заботится о закреплении песков (а в здешних условиях это так легко сделать), во многих местах ветром гонит песок на поля. Во влажном климате сирийского побережья на песчаных почвах можно было бы выращивать виноград, высаживать деревья и сеять травы, которые удерживали бы дюны от развевания. В гораздо более суровых условиях наших среднеазиатских пустынь ежегодно закрепляют несколько тысяч гектаров подвижных песков, засаживая их деревьями и кустарниками.

Благодатный климат, обилие грунтовой влаги, плодородные почвы — все это предпосылки для интенсивного субтропического садоводства. Здесь можно разводить цитрусовые, сахарный тростник, манго, бананы, финиковые пальмы. Однако все эти растения встречаются здесь лишь в единичных экземплярах.

Латакия — и очень старый и очень юный город. Неподалеку раскопки Рас-эль-Хамра. И хотя Латакия не прямой восприемник столицы угаритов, все же она может считать ее одним из своих почтенных предков.

Существующий морской порт Латакии реконструируется, только за последние два года его грузооборот вырос в несколько раз. В Латакии много новых зданий, тенистых бульваров, достаточное количество гостиниц, привлекательна набережная, оборудованы купальни и пляжи. Латакия обещает стать и курортным городом. Сюда уже теперь во время сезона из разных мест Сирии приезжают желающие отдохнуть и покупаться в море. В праздничные дни туристские фирмы устраивают автобусные экскурсии из Дамаска и Халеба.

Неподалеку от Латакии нам показали учебные помещения сельскохозяйственной школы, земельные экспериментальные участки, где выращиваются «доходные» культуры, и подробно ознакомили с программой обучения. Латакийская школа, основанная в 1926 году, готовит агрономов по субтропическим культурам. Раньше преподавателями там были исключительно иностранцы, и обучались только дети богатых землевладельцев. Теперь же многие предметы читают арабы, и в школе учится немало безземельных юношей, которые потом работают агрономами.

По мнению директора, основная причина, тормозящая развитие субтропических культур, заключается в том, что на побережье мало крупных землевладельцев, а мелкие не рискуют вкладывать средства в мероприятия, которые дадут эффект только через несколько лет, и предпочитают иметь меньший, но зато ежегодный доход от табака или хлопчатника. Латакийские табаки известны во всей Сирии и идут главным образом для наргиле (курительный прибор, сходный с кальяном). Мы советовали усилить подготовку учащихся по хлопководству, учитывая, что в ближайшие годы благодаря технической помощи Советского Союза посевы хлопчатника займут большие площади в районах новых орошаемых земель на Евфрате.

За северной частью города, где строится много новых коттеджей под красными черепичными крышами, дорога сразу сузилась. По обе стороны потянулись поля убранного ячменя и несжатой, но уже спелой пшеницы. На двадцать пятом километре мы углубились в ущелье и потом несколько раз пересекли резвую речку, поросшую олеандрами. В этом уголке Средиземноморья олеандр занимает такое же место, как ивы и тополя в урёме наших рек. В ущелье и на горных склонах появились отдельные дубы, потом их стало больше. Вскоре мы вошли в густой дубовый лес, а когда поднялись на перевал, увидели перед собой страну лесистых гор. Вдали были видны вершины Нур-Дага, хребта, лежащего уже в пределах Турции.

Не теряя времени мы отправились в лес и за два с половиной часа до темноты заполнили все три гербарные папки. Двести пятьдесят видов растений с небольшого участка леса! Уже этого достаточно для характеристики богатства флористического состава средиземноморского леса. А ведь если б не наступила темнота, сборы были бы еще больше.

Растительность Средиземноморья ведет свое начало от влажнотропической флоры третичного периода. Страны, окружающие Средиземное море, не испытали оледенения подобно Северной Европе. Хотя в ледниковое время климат здесь стал суровее и некоторые виды растений вымерли, большинство все-таки дошло до нас. Многие виды обрели черты, свойственные растениям периодически засушливого субтропического климата.

Впервые за многие месяцы странствий по Сирии мы сидели вечером у настоящего костра с чудесным смолистым запахом дыма. Ночь была удивительно тихая. Ни ветерка, ни шороха. Только дятел стучал по стволу, совсем как в наших российских лесах.

Наутро мы снова устремились на север, углубляясь все больше в лесистые горы. Вот уж и граница. На повороте шоссе домик с флагом Сирии, дальше идет гравийная дорожка на сотню метров, и в конце ее — домик с турецким флагом.

Последний сирийский поселок Кассаб прижался к скалистому склону. Каменные домики с деревянными верандами окружены фруктовыми деревьями. Яблони, персики, гранаты. Поодаль от деревни на крутых склонах маленькие поля. Сеют здесь ячмень, пшеницу, табак. Очевидно, только для себя. На каменистых склонах одиночные сосны. Между ними бродят козы. Это они свели лес. В поселке всего несколько десятков домов. Людей не видно. Из-под колес шумно разбегаются куры. Отыскиваем лавчонку (у наших рабочих всегда лишь однодневный запас сигарет). В ней попивает чай полицейский. Наше появление не вывело его из состояния блаженного покоя, как, впрочем, и призыв муэдзина на молитву, эхом откликнувшийся по ущелью. Кстати, мы впервые слышим голос муэдзина без репродуктора.

На обратном пути отмечаем все последовательные стадии уничтожения леса человеком. Сперва среди леса появляются одиночные участки пашни. Дальше лес становится все более изреженным, и вот уже пашни занимают больше половины площади. Во многих местах результат сведения леса — обнаженные скалы, следствие развивающейся эрозии. На таких участках уже невозможно земледелие. Там пасется скот, главным образом козы. Для них скалы не помеха. У леса нет более страшного врага. Не зря кто-то назвал коз «бритвой мира». На взрослых деревьях козы обгрызают ветки снизу, а юные деревца и кустарники объедают сверху, не давая им расти ввысь. Растения приобретают облик приземистых кустиков, не приносят семян и в конце концов исчезают. На пологих склонах разрастаются грубые травы и немногие, не поедаемые животными колючие кустарнички, например, потериум. На крутых склонах все интенсивнее смывается мелкозем. Чтобы сохранить в таких условиях почву на полях, приходится устраивать террасы.

Непрерывно с уменьшением облесенности происходит иссушение местности. Выпадает то же количество дождей, но они теперь не задерживаются ни пологом леса, ни густым травостоем, ни мощной почвой. Наоборот, после дождя вода быстро скатывается вниз, усугубляя эрозионные явления.

Влаголюбивые растения в таких условиях постепенно отмирают, и их место занимают засухоустойчивые, нередко приходящие сюда из пустыни. В этой обстановке лес уже невозможно восстановить при всем желании. В лучшем случае здесь удержатся лишь непритязательные к влаге и почве инжир и оливы. Вполне естественно, что эти два дерева так широко распространены по всему хребту Джебель-Ансария, во всем сирийском приморье. Иных здесь не вырастить.

Плодородный полумесяц

Сирия лежит в субтропическом поясе. Здесь не бывает настоящей зимы, какая привычна для жителей умеренных широт. В короткий холодный период, соответствующий нашей зиме, выпадают дожди, а в остальные восемь-девять месяцев стоит жаркая и сухая погода.

Возьмите карту Сирии и проведите на ней линии, ограничивающие области с определенными суммами осадков, а затем закрасьте каждый контур так, чтобы более густая окраска соответствовала бы наибольшему количеству осадков, а самая светлая — наименьшему. И тогда вырисуется выпуклая к северу дуга. Одним концом она упирается в Тивериадское озеро, другим — в Ирак. Светлая часть внутри дуги — это территории, не пригодные для земледелия, пустыни. Темная — районы, где возможно возделывание зерновых без орошения и многих теплолюбивых субтропических культур при орошении.

Земледельцы этой страны с давних времен направляли на поля живительную влагу рек, ручьев и источников, а там, где их не было, пользовались хитроумными приспособлениями, поднимая воду из глубин. Многие из таких приспособлений вошли в нынешний век и продолжают работать наряду с буровыми машинами, моторными двигателями, центробежными насосами.

Дугу, очертившую районы с достаточными для «сухого» земледелия осадками, удачно назвали «плодородным полумесяцем». Сюда входят горы и предгорья на западе и прилегающие к ним волнистые равнины. Именно здесь сосредоточено основное земледельческое население, наиболее крупные города и промышленные предприятия, важнейшие транспортные артерии.

Однако за нивелирующими словами «плодородный полумесяц» кроется великое разнообразие природы, хозяйства и быта. И стоит оторваться от обзорной карты, ступить на землю и пройти сотню-другую километров, как среди искони плодородных земель встретятся безлюдные селения с иссякшими колодцами, а среди бесплодного щебня — пышная зелень оазисов, созданных упорным трудом человека.

К северу от Дамаска на богарных пашнях урожай уже убран, а на стравленном жнивье зеленеют кусты ульдрука. Иное поле издали кажется совсем зеленым. Как попал сюда ульдрук? Может быть, со стороны засоленной низины, что лежит внизу, на окраине Дамасского оазиса? В пустынях Казахстана и Средней Азии он обычно растет на солонцеватых почвах, а кроме того, поселяется на когда-то орошавшихся, но впоследствии заброшенных и засолившихся землях. В жирных безлистных стеблях ульдрука содержится много солей и вредных для животных веществ. В Средней Азии его сжигают и добывают поташ для бытовых нужд.

Непоедаемый скотом, ульдрук успешно плодоносит и распространяется все больше, не встречая конкуренции на залежах, где скот уничтожает все другие растения, пригодные для корма. Уживается он и в посеве пшеницы, потому что период его интенсивного развития — вторая половина лета, когда пшеница сжата. Корни ульдрука достигают глубоких влажных горизонтов, куда не добираются корни зерновых. Длинный и деревянистый корень обеспечивает сохранность растения при пахоте: архаическая соха лишь слегка расшатывает, но не выдергивает ульдрук из земли. А если растение и будет повреждено, оно успеет поправиться, так как на следующий год поле обычно остается в залежи.

По обе стороны дороги богарные пашни на сильно щебнистой почве. Слева невысокий хребет Джебель-Абу-эль-Ата, обрывающийся вертикальным уступом известняков. На крутизне отдельные деревца палестинской фисташки — последние остатки былых фисташковых рощ, одевавших склоны хребта. Рощи эти были вырублены, а земли распаханы. В лощине, куда не добрался пахарь, стоит еще несколько старых толстоствольных деревьев, объеденных снизу козами метра на полтора. Когда деревья погибнут, от исконной растительности этих мест не останется и следа.

Так изменил человек природный ландшафт. Он не только превратил лес в пашню, но еще содействовал тому, чтобы сюда пришел из пустыни ульдрук, который шаг за шагом завоевывает приготовленные ему человеком места. Раньше они были заселены другими дикорастущими растениями, свойственными изначально этой природной зоне. Здесь, казалось бы, идет процесс опустынивания, но он вовсе не связан с изменением климата, а только с хозяйственной деятельностью человека в прошлом. На эти склоны дождей выпадает столько же, сколько сто, двести, тысячу лет назад. Но в древности влага была защищена от быстрого испарения кронами деревьев, порослью кустарников и трав и под древесным пологом постепенно впитывалась в почву. А теперь после дождя вода стекает, не успевая впитаться в грунт, по пути увлекая частицы почвы, не скрепленные корнями деревьев и дерниной трав. По лощинам мчатся потоки грязи, заливая поля, дороги. Нам не раз встречались по пути свежие наилки, размытые шоссе, большие обломки камней, выброшенные потоком на поля. Почвы на горных склонах в итоге получают гораздо меньше влаги, и ее едва хватает, чтобы вырастить скороспелую пшеницу и ячмень, да и то один раз в два года. Не удивительно, что, снимая более низкие урожаи с оскудевающих земель, человек непрестанно вынужден распахивать все новые и новые участки. Даже самый крохотный, пусть переполненный щебнем, клочок земли, на который можно бросить горсть семян, уже распахан. Только скалы не засеваются — они отданы на поживу овцам и козам. Нигде больше нет такого интенсивного использования земли под пашню, разве что в Афганистане, где земледелец нередко привозит почву с равнин в горы и год за годом на камнях создает поле.

* * *

Деревня Ктайфе лежит на пологом склоне. Выше нее — богарные пашни, засоренные ульдруком, ниже — поля, посадки тополя, небольшие сады. В самой деревне множество ветряков на ажурных железных мачтах. Грунтовые воды тут залегают всего в пятнадцати метрах от поверхности и хватает их лишь на то, чтобы напоить скотину и полить несколько деревьев или виноградных лоз возле дома. Источником же для орошения полей и питьевой воды служит подземный канал — фоггар, проведенный от гор за четыре километра от поселка. Фоггары (по-латински), или кяризы (по-тюркски), сооружались с глубокой древности. Грунтовая вода, обнаруженная на наклонной равнине, отводится под землей по специально пробитой галерее с таким уклоном, чтобы вывести ее самотеком на поверхность. Направление кяриза можно проследить по каукабам — кратеровидным выбросам грунта из вертикальных колодцев. Колодцы служили для выемки породы из штольни при сооружении кяриза, а в дальнейшем для его очистки. В классической стране кяризов — Иране — их тысячи, и тянутся они нередко на несколько десятков километров. Много кяризов в Туркмении, в Афганистане.

По цепочке каукабов мы дошли до начала кяриза. Первый колодец имеет глубину более пятидесяти метров, потом их глубина постепенно уменьшается. Кяриз проведен под всем поселком, и его каукабы служат для забора воды, как и обычные колодцы. В конце деревни кяриз подошел уже совсем близко к поверхности. На протяжении нескольких метров сверху снят весь грунт, и канал стал открытым. Мы увидели, как женщины и девушки не только брали из него воду, но и стирали здесь белье, чистили посуду, купали ребятишек. За пределами поселка воды кяриза изливаются на поверхность и их используют для орошения полей.

В стороне от большой дороги деревня Дуани. Каменные, побеленные мергелем домики обсажены тополями, тропическим тростником, олеандром, многие крылечки обвиты виноградом, чистенькие дворики озеленены. На плоских крышах кучками лежат сухие виноградные ветки. Их используют на топливо. В единственном колодце воды мало. Пастух с полсотней коз терпеливо ждет, пока наберется вода. Орошаемых земель нет.

Окрестная равнина — щебнистая богара с вездесущим ульдруком, вдали холмистые предгорья, за ними горы, подножия которых тоже распаханы. В лощинах виноградники, инжир. Еще выше пастбища.

Мы пересекли небольшой хребет и вошли в ущелье. Перед нами ступенчатые обрывы мощных толщ известняков и мергелей. На ступенях один над другим примостились дома. Плоская крыша одного нередко служит двориком для следующего. Между домами в скалах кое-где видны входы в пещеры, еще больше их чернеет над крышами верхних домов. Пещеры теперь служат загонами для коз.

Это селение Малула. Его жители говорят на сохранившемся только в нескольких селениях древнейшем арамейском языке. По преданию, в третьем веке нашей эры здесь в дремучем дубовом лесу, в пещерах был основан женский монастырь. По-видимому, леса тут были такие же, какие сохранились до наших дней в предгорьях Хаурана. Теперь лесов не осталось. Среди оголенных склонов вблизи селения искусственно орошается единственная молодая рощица пирамидальных тополей. В тени ее пристроилась харчевня, носящая громкое название «Ресторан святой Феклы» — в честь основательницы монастыря. Однако дело ведет предприимчивый мусульманин, обслуживающий многочисленных туристов. Это место не только памятник первых веков христианства, но и ярчайший пример лесоистребительной деятельности человека.

Монастырь давно вышел из пещеры и располагает многими благоустроенными зданиями.

Близ поселка Саид-Найя в таком же обезлесенном месте расположен мужской монастырь. Принимал нас в монастыре не настоятель, а лишь скромный послушник. Перед уходом, когда мы были во внутреннем дворике, окруженном кельями, послушник вынес поднос со стаканчиками доброго вина собственного монастырского изготовления. В женском монастыре нас вином не угощали.

Сирийцы пытаются восстановить леса, но пока это лишь первые шаги. Неподалеку от безлесной ныне Малулы у подножий склонов и в плоских, лучше увлажненных лощинах встречаются уже посадки инжира, сумаха, аллепской сосны — пород, известных своей относительной засухоустойчивостью. Опыт, очевидно, удался. Можно не сомневаться, что многие места, где почвенный слой не смыт, могут быть облесены, если охранять посадки от вырубки и потрав козами.

В селениях соседней межгорной долины обширная площадь полей орошается с помощью механических насосов, оборудованных нефтяными двигателями. Жители в селе Джейруд возле каждой насосной установки выкапывают небольшой пруд, куда и направляют воду, откачиваемую насосом с глубины двадцать — двадцать пять метров. По мере надобности воду выпускают в арык, а потом на поля. В прудах плещутся утки. По берегам в несколько рядов высажены пирамидальные тополя, приносящие жителям немалый доход. Ведь за пятилетний прут в Дамаске спрашивают пять фунтов, а за десятилетний втрое больше.

В нижней части долины — следы древнего поселения. Оно стояло на берегу озера, высохшего, по-видимому, потому, что питавшие его грунтовые воды были перехвачены на орошение. По безлюдным теперь берегам ветер разносит песок со дна озера.

Дальше, на север, уходит волнистое плато. Почвы здесь более мощные и менее щебнистые, с заметным красным оттенком. Распахано все, кроме вершин холмов и увалов, где на поверхность выступают известняковые плиты. Но даже на этих местах, используемых под пастбища, сирийский труженик умудрился расковырять крохотные пятна мелкозема, затерявшиеся среди покрытых лишайниками глыб.

Исчез с полей примелькавшийся на всем пути от Дамаска ульдрук. Его место занял другой сорняк — асфоделюс, растение из семейства лилейных. Обычно он растет на скалистых местах в поясе лесов и кустарников, но теперь пришел на пашни и прочно захватил позиции. От его клубневидно утолщенных корневищ отходит столько тонких разветвлении, что соха не в состоянии выдернуть их все из почвы. Асфоделюс развивается с осени, потом растет всю зиму, весной выкидывает высокие стрелки соцветий с голубыми цветками и только в середине лета начинает буреть и сохнуть. Это бич здешних полей. Его многочисленные и внешне заманчивые темно-зеленые листья очень ядовиты, и овцы старательно его обходят.

Плато в этом районе не ограничено с запада задерживающими влагу горами. Хребет Антиливан заканчивается южнее, а горы Джебель-Ансария начинаются севернее. В образовавшийся прорыв между Антиливаном и горами Джебель-Ансария поступает больше влаги. На этом плато нет крутых склонов, влага хорошо впитывается в почву. После уборки зерновых здесь в пологих лощинах сеют арбузы.

В сорока километрах отсюда находится Хомс. На подходе к городу дорогу обрамляют щиты торговых реклам и гостиниц, в том числе бейрутских (от Хомса железнодорожная ветка и автомобильное шоссе идут на Бейрут). Город встречает вас огромным кладбищем и вереницей бензозаправочных станций доброго десятка фирм.

Прямые озелененные улицы Хомса вымощены брусчаткой или асфальтированы. Много современных домов, несколько кинотеатров, школа второй ступени, в новеньком трехэтажном корпусе в стиле модерн — здание мухафазата. Есть мелкие предприятия легкой промышленности, хлопкоочистительный завод и крекинг-завод, крупные мельницы. Железные и шоссейные дороги связывают Хомс с Дамаском, Халебом, Пальмирой, Дейр-эз-Зором, а также ведут на побережье — в Латакию, Триполи, Бейрут. Рядом со стоянкой такси — пароконные фаэтоны на дутых шинах. На высоких козлах с огромными фонарями по бокам восседают кучера в белых бедуинских головных уборах.

Вечером я брожу по улицам незнакомого города. Дневным светом сверкают зеркально-мраморные парикмахерские. В похожем на зубоврачебное кресле сидит клиент лицом к распахнутой двери. Конечно, интереснее созерцать публику, чем собственную физиономию в зеркале. И хотя я только что из парикмахерской, меня в каждую вежливо приглашают: «Тфоддаль!» (Пожалуйста!) Мало посетителей, много парикмахеров.

Мальчуган на грузовом велосипеде везет ящик гремящих порожних бутылок из-под оранжа.

Из кондитерской пахнуло безмерно сладким букетом сладостей. Тфоддаль!

Какой-то щеголь уселся в кресло (вращающееся, с блестящими деталями) чистить свои фасонистые, двухцветные, остроносые, с дырчатым узором ботинки. Рядом еще три пустых кресла, и еще трое чистильщиков ожидают клиентов.

В чайной двое военных играют в домино, потягивая наргиле. Несколько других посетителей, волнуясь, наблюдают. А те, не торопясь, плавными движениями кладут костяшки. Вероятно, очень серьезный матч.

В кинотеатре окончился сеанс. На афише здоровяк в широкополой шляпе и ковбойке направил два пистолета прямо на меня. Тороплюсь отойти в сторону.

На витрине обувь. В легком сумраке теряются в глубине ряды туфель, множество коробок. Часть товара установлена прямо на тротуаре. Но кто же по ночам покупает ботинки? А хозяин приглашает: «Тфоддаль!» Вероятно, заметил на мне сандалии и думает, что мне срочно нужны ботинки.

Аптекарский магазин. Из спасательного круга свисают дамские ножки: рекламируется крем «Nivea». Вывеска «Brasilian cafe». А пожалуй, хорошо выпить кафезиньо — маленькую чашечку бразильского кофе. Мне сразу же ставят воду со льдом и уходят. Кристальный стакан мутнеет, от холодной воды запотели прозрачные стенки. Сирийцы любят воду. Попьют, подумают и уж тогда решают, пить кофе или заказать мороженое.

Город Хомс лежит посреди крупного массива орошаемых земель, в пределах «плодородного полумесяца». Издревле здесь возделываются обширные пространства аллювиальных террас в долине реки Оронт и орошаются ее водами, точнее, водами из Хомского озера, образованного плотиной. Река имеет еще и другое название — Нахр-эль-Аси, что значит «река-мятежник». Прозвали ее так отнюдь не за бурное течение. Эта тихая, спокойная река течет с юга на север, тогда как, по религиозным представлениям мусульман, реки в этом районе Арабского Востока должны течь с севера на юг, в сторону магометанских святынь Мекки и Медины.

Первая плотина на Оронте была сооружена в третьем тысячелетии до нашей эры. Она должна была предотвратить ежегодное затопление долины во время паводков и заболачивание огромных земельных площадей. Таким образом, еще тогда человек нашел правильное решение в борьбе против стихийных бедствий. В 1938 году прослужившая более трех тысячелетий плотина была реконструирована. Точнее, была возведена новая плотина высотой семь метров. Образовалось водохранилище площадью шесть тысяч гектаров, вмещающее двести миллионов кубических метров воды. Древняя плотина имела высоту пять метров. Она накапливала в озере девяносто миллионов кубических метров воды. Последующие завоеватели — греки, римляне, арабы — ремонтировали и совершенствовали плотину. С постройкой в 1938 году последней семиметровой плотины это архаическое сооружение было затоплено.

Из озера выше плотины выведено несколько крупных каналов, разбивающихся далее на сеть мелких, из которых вода попадает наконец на поле. Большинство каналов имеет бетонированное дно, этим устраняются потери на фильтрацию. Теперь Оронт в гораздо большей мере используется для орошения, так как подъем уровня озера открыл возможность направить самотечные каналы на более высоко расположенные земли. Воды Оронта вращают турбины гидростанции.

Истоки Оронта, питающего озеро, находятся в соседнем государстве — Ливане. Там воды реки используются для орошения межгорной долины Бекаа, лежащей между хребтами Ливан и Антиливан.

В Хомском оазисе большое разнообразие культур. Здесь сеют зерновые, бобовые, сахарную свеклу, сахарный тростник, все бахчевые. Поля не оставляют под залежь. Наоборот, сразу после уборки урожая засевают новой культурой, снимая два, иногда три урожая в год. В крупных хозяйствах применяют тракторы и другие современные сельскохозяйственные машины, часто закупая их в Советском Союзе.

Большие площади заняты фруктовыми садами — главным образом персики и абрикосы — и виноградниками. Вдоль каналов, дорог и по окраинам полей много древесных насаждений.

На южном низком берегу грунтовые воды подпираются озером. Тут развились хорошие луга. Они привлекают сюда несчетные отары, которые пригоняют бедуины из далеких пустынь, лежащих порой за многие сотни километров. Овцы пасутся и по склонам плато, окаймляющим долину.

От Хомса до Хамы всего сорок пять километров. Вначале дорога идет через оазис. Вдоль асфальтированного шоссе проложен бетонированный канал. На бетонных бережках моют и распаривают в огромных котлах пшеницу — готовят пургур. Неподалеку стирают белье, еще пониже купаются ребятишки, а дальше снова моют пшеницу. Вода все очищает!..

На полпути к Хаме дорога поднимается на самую высокую террасу Оронта, сложенную мощной толщей прочно спаянных конгломератов. В этом месте Оронт резко поворачивает на восток и в узком каньоне течет между двумя останцевыми массивами известняков. Дорога круто сбегает на дно ущелья и проходит по месту, сложенному из не скрепленных между собой камней. В древности воды направлялись на мельницу, добротные стены которой стоят и поныне. Теперь мост оказался почти на сухом месте, так как неподалеку возводится гидроэлектростанция, река взята в трубу и, пройдя турбины, впадает в русло уже ниже моста. Строительство ведут болгарские инженеры. Возведение электростанции дает широкие возможности для орошения новых земель. Пока же вдоль реки орошена лишь узкая полоса, выше которой идут богарные посевы и пастбища на каменистых вершинах холмов. Дальше Оронт делает плавный изгиб и постепенно забирает на северо-запад. Снова мы с ним встречаемся уже в Хаме.

Город возникает неожиданно. Дорога подбегает к краю террасы, и вы видите огромную чашу плоских крыш, несколько куполов мечетей и остроконечных минаретов. Вскоре машина ныряет в сутолоку короткой улицы и останавливается у ворот гостиницы.

Неподалеку от гостиницы базар, автобусная станция, десятки харчевен, чайных. Не своим голосом кричат торговцы снедью и мелочным товаром, стараясь привлечь к себе внимание. Ишаки и верблюды упорно не уступают дорогу лимузинам и грузовикам, несмотря на истошные крики проводников, а шоферы подают непрерывные гудки. Завернув за угол, машины поднимаются в гору на первой скорости, натужно рыча. В гомон и рев вклинивается буханье кувалды и звяканье металла. Это сооружается гигантская железобетонная труба для сточных вод.

Хама разместилась в расширении долины Оронта по обрывам высокой террасы, прислоненной к мощным толщам мергелей и известняков коренного берега. В старинной части города к подземному помещению пристроено немало кузнечных, чеканных, шорных и прочих мастерских. Стены из природного конгломерата или известняка покрыты вековой копотью.

Хама — один из древнейших городов Сирии. И хотя в нем проведена реконструкция (расширены некоторые улицы, устроено современное освещение, сооружены фундаментальные здания), она не нарушает колорита глубокой старины. Эта старина заметна и во внешнем облике жителей. Мало кто носит европейский костюм. Подавляющее большинство мужчин одето в белые галабие с широкими рукавами. Подобно античным хитонам они скрывают фигуру до пят. Юноши коротко острижены и ходят. без головных уборов, мужчины постарше — в чалмах или бедуинских куфие, женщины — в темных одеждах, лица у них закрыты.

В центре города, пересекая главную улицу, высоко над крышами проходит акведук на солидных каменных опорах. Местами сквозь каменный желоб просачивается влага. Там прилепилась трава, вырос куст инжира, цепляется за камни лоза. Воду в акведук подает наур — гигантское деревянное колесо (диаметр двадцать два метра) без единого железного гвоздя. Огромные спицы идут не по радиусам, а под особым углом, напоминая расположение спиц в велосипедном колесе. По ободу укреплены лопатки, благодаря которым колесо вращается текущей водой. Колесо слегка погружено в воду, она заполняет деревянные ящики и выливается через особое отверстие, когда ящики окажутся на верхней точке при вращении наура. Толстенная деревянная ось покоится на деревянных же подшипниках. Один из них укреплен на особом фундаменте, а другой вмонтирован в первом устое акведука.

Неподалеку, на другом берегу Оронта, сооружен второй наур, еще более интересный. Он двойной. Два колеса различного диаметра подают воду в двухъярусный акведук. Достигнув высокого берега, вода попадает в оросительные каналы и уходит на поля.

Непрерывно движущееся, почерневшее от времени колесо окутано мириадами искрящихся брызг и дробящихся водяных струй. Падая с разной высоты, они создают своеобразную симфонию вечного движения. Римляне были поражены простотой этих сооружений, так мудро использующих силу течения реки. Древние науры в неприкосновенности дожили до наших дней.

В Хамийском оазисе более восьмидесяти науров. В среднем один наур поднимает столько воды, что ею можно оросить двадцать пять гектаров садов. Наиболее крупные науры орошают до семидесяти пяти гектаров. Общий дебит науров около трех с половиной кубических метров в секунду, что равно по мощности большому каналу. Недаром историки писали, что науры превратили долину Оронта в «полосу свежести и зелени»…

Об этом же рассказывал Василий Барский, после того как побывал в Хаме: «…река Орондий сквозе град течет и вси сади и вертогради напаяет, на ней же сут устроении млини и мости изрядно, такожде и кола художества, иже обращающеся черплют от реки воду и изливают на стени высоко, отонюду же на многи части разделяющеся, течет в все стогни градски, и безтрудно вси почерпають».

Недавно была предпринята попытка заменить науры современными машинами, в частности моторами с насосами. Однако они не оправдали себя. А науры не требуют ни горючего, ни труда и работают почти без обслуживания.

Древняя часть города. Долго петляли мы по узким темным улочкам, мимо кустарных мастерских, над которыми нависают балконы и выступы вторых этажей. Наконец мы нырнули в ворота большого дома и, пробыв пять-шесть секунд в темноте, оказались на мосту через Оронт. Несколько примыкающих вплотную строений выступали прямо из воды. В здании, сквозь которое мы попали на мост, помещается и мельница и мечеть. Мельница работает от наура, достигающего высоты трех-этажного дома. Одновременно наур выполняет работу водоподъёмного механизма, вливая воду в акведук. На мельницу можно пройти и с реки, где устроены причалы и открытая галерея. Напротив мельницы еще один наур, но он лишь поднимает воду. В стороне на берегу высится купол бани, существующей с восьмого века. Оронт не широк, течение его медленное, в реке отражаются розовато-песочные стены, блестят струйки сбегающей с наура воды, поодаль густая зелень арундо, пирамидальные тополя и над ними безоблачное темносинее небо…

Еще один уголок Оронта. Невысокая плотина, вода спокойно перекатывается через гребенку. Выше плотины на тихой воде стайки уток и гусей. На берегу старинная мельница. Водяное колесо скрыто внутри. Мы поднялись на плоскую крышу. Слышно, как внизу шумит вода. Мельница чуть вздрагивает. Подумать только, что она размалывает зерно уже сотни лет! На другой стороне реки — бойня. Она стоит в своей вековой неприкосновенности. Двадцатый век проявился лишь в том, что кровь забитых животных стекает теперь в реку не по известняковым плитам, а по блестящему цементному полу. Внутри мельницы, манящей запахом свежего зерна, деревянное зубчатое колесо приводит в движение древние жернова. Грубо отесанные деревянные части покрыты черным лаком времени. Мука ссыпается в каменный, из цельной глыбы выдолбленный ларь. Нет здесь ни одной железной детали. Только дерево и камень. Металл проник сюда лишь в электропроводке да в нитях тусклой, покрытой мучной пылью лампочки.

Жители Хамы приходят посмотреть на эту мельницу, как и мы. Им хочется пройтись по парку вдоль Оронта и полюбоваться науром. Приятно посидеть здесь в чайной, возле самого наура, где ветер нет-нет да и подхватит и донесет до вас сверкающие брызги.

Ночь. Уснул древний город, но водяное колесо — реальное воплощение символа вечности — неустанно продолжает свое движение.

Хама насчитывает семьдесят пять тысяч жителей, для которых давно уже не хватает питьевой воды, доставляемой подземным каналом-кяризом Уммия. Он разветвляется и снабжает колодцы в некоторых дворах. После реконструкции плотины на Хомском озере к Хаме был проведен канал. Воды его после очистки поступают в недавно сооруженный водопровод. Вода, поднимаемая наурами, не годится для питья. В окрестностях Хамы проводятся буровые работы, отыскивают новые источники для улучшения водоснабжения города.

Из Хамы мы отправились на запад. Вдаль уходит волнистая равнина, поражающая красным цветом богарных почв. Пашни чередуются с каменистыми участками пастбищ, стравленными до крайнего предела. Здесь постоянно пасут скот городские жители.

В пяти километрах от города за колючей проволокой большой участок покрыт густой травой. Оказалось, что это территория строящегося аэродрома. Она огорожена четыре года тому назад, раньше на этом месте были богарные посевы. И вот даже за такой короткий срок успела развиться богатая и разнообразная растительность. Растения обильно цветут и плодоносят, не то что на пастбищах. Если строительство аэродрома затянется еще на несколько лет, то разрастутся не только травы, но появятся кустарники и древесные породы.

Предгорья хребта Джебель-Ансария. Начиная от городка Масьяф (где сохранился подземный бассейн римского времени и где у домов античные фундаменты) склоны террасированы, преобладают посадки инжира, черной и белой шелковицы, кукурузы. Изредка встречаются оливковые деревья и хлопчатник. Проторенных дорог нет, приходится, сверяясь с картой, расспрашивать встречных, чтобы не сбиться с пути. Минуем несколько деревушек, расположенных, как обычно, на наиболее скалистых местах. На крышах домов бурые шары размером с два кулака. Это провяливаются очищенные от косточек свалянные комом винные ягоды — плоды инжира. Их, а также вяленые ягоды шелковицы, в большом количестве употребляет в пищу местное население. В известной мере это заменяет им хлеб. Из шелковицы с добавкой кукурузной муки пекут лепешки.

Неожиданно обнаружилось общее в быте разных народов, разобщенных огромным расстоянием. Н. И. Вавилов, путешествуя по Афганистану, встретил в горных ущельях Гиндукуша деревни, жители которых не возделывали хлебных злаков, а питались исключительно лепешками из вяленой шелковицы. Он даже назвал их «тутовые деревни».

Урочище Ахраб. Единственный колодец и единственный домик, вокруг которого бродят гуси. Сухопутные гуси! Не залезут же они в двадцатиметровый колодец. А в колодце воды так мало, что никто больше не решается поселиться рядом. Две семьи уже будут испытывать постоянную нехватку воды.

Пересекаем лавовое плато с одиночными сопками. На их вершинах деревни. Дома построены из темносерого базальта, и для притока внутрь свежего воздуха на крышах сложены вентиляционные башни из побеленной глины. Они роднят Сирию с Бухарой, где сходные устройства в старинных жилищах в жаркую пору дают прохладу.

Почти в каждом доме над входными дверьми устроены голубятни. Голуби — большое подспорье в питании, а их помет тщательно собирается для удобрения полей. На полях, как и в Джебель-Друзе, кучи камней, а по межам выложены каменные стены. На убранных пашнях и залежах ни травинки, ни соломинки. Все съедено скотом. Зелени мало, и лишь в нескольких дворах посажены деревца лоха, белой акации, персика, стелется виноградная лоза. Повсюду великая нужда в воде.

Зной пронизывает воздух, скалы, землю. На краю деревни колодец. Народ уже с утра разобрал накопившуюся за ночь воду. Маленькая девочка, путаясь ножонками в длинном платьице, с трудом вытягивает по скрипучему блоку маленькое ведерцо мутной воды и сливает в кувшин почти такой же высоты, как она сама. Потом придет мама и заберет кувшин. И мутная вода пригодится в доме… Это безводное плато лежит между горами Джебель-Ансария и Хомским оазисом.

* * *

Второй наш маршрут — от Хамы на восток. Дорога идет краем древней террасы Оронта. Далеко к югу раскинулся Хамийский оазис. Там не только поля, но и сады, много посадок пирамидального тополя. Воду для орошения поднимают науры.

В селении Саламия старейшая в Сирии сельскохозяйственная школа, основанная в 1908 году. К зданию ведет полувековая кипарисовая аллея. Вся прилегающая территория хорошо озеленена, много рощ и аллеи субтропических деревьев. Группа пиний напоминает пейзаж Италии.

В школе бесплатно обучается сто пятьдесят мальчиков, получивших четырехлетнее образование, то есть достигших возраста двенадцати — четырнадцати лет. Срок обучения — три года. Преподавание теоретических предметов сочетается с практическими работами на полях и в садах. Все лекторы арабы, окончившие сельскохозяйственный колледж Каирского университета. Школа располагает ста гектарами богары и тремястами пятьюдесятью гектарами поливных земель. Вода для орошения подается из двух глубоких скважин, оборудованных мощными насосами. За последние годы, однако, дебит сильно упал, воды не хватает для полей, что сильно тормозит нормальное проведение занятий.

Один из двухэтажных корпусов — учебный, второй — общежитие. В обоих помещениях образцовая чистота. На птицеводческой ферме разводят кур разных пород, индеек, цесарок, есть отара племенных овец, небольшой парк современных сельскохозяйственных машин и орудий.

В школе учатся юноши из всех районов Сирии. Часть окончивших идет техниками на фермы, в имения, часть возвращается в свои деревни, где работает инструкторами. Однако большинство стремится учиться дальше, хотя бы в Латакийской школе, которая представляет следующую ступень в сельскохозяйственном образовании.

Саламия — большое село, разросшееся на месте античного поселения, от которого сохранилось лишь несколько колонн возле здания мухафазата, отесанные глыбы бывших циклопических построек в стенах нынешних домов да выложенная каменными плитами площадь. Посреди нее был источник, по-видимому, соответственно тому времени украшенный, а теперь здесь торчит ржавая железная труба с медным краном. Вода появляется только на час-другой по утрам.

Вблизи Саламии земля распахана. Почвы теряют красную окраску, яснее становится коричневый цвет. Без орошения они дают сносные урожаи. На обойденных сохой скалистых участках мы нашли несколько растений, свойственных ксерофитным кустарниковым зарослям, а на полях обнаружили асфоделюс и ульдрук. Таким образом, тут встретились выходец из лесов и абориген пустыни. Влияние распашки и выпаса животных создало для этих видов, которые теперь стали сорняками, приемлемые условия существования.

Саламия лежит на краю «плодородного полумесяца». Еще восточнее среди сильно холмистой равнины на фоне красноватых богарных пашен белеют пирамидальные кучи известняка. Возле некоторых из этих миниатюрных островерхих терриконов выделяются зеленые пятна. Там выкопаны колодцы, установлены насосы, и с их помощью орошаются небольшие земельные участки. Льготы, поощряющие расширение посевов хлопчатника, содействовали устройству насосных установок, благо здесь были обнаружены грунтовые воды всего на глубине двадцати пяти — тридцати пяти метров от поверхности. Но очень скоро количество насосов так возросло, что один владелец насосной установки «подсасывал» воду у другого. Из-за этого многие поля были заброшены еще до сбора урожая, и их владельцы, потратившиеся на сооружение колодцев, приобретение двигателей, насосов, горючего, потерпели большие убытки. Учитывая, что хлопчатник требует большого количества воды для орошения, а запасы грунтовых вод в этом районе ограничены, местные власти запретили возделывание хлопчатника, и на немногих уцелевших орошаемых участках теперь сеют только пшеницу, кукурузу и бахчевые. А белые «терриконы» остались свидетельством хищнического расходования природных ресурсов.

Дорога поднялась выше и устремилась на нескончаемую холмистую равнину. На красном, порой коричнево-красном фоне сплошных пашен желтеют редкие, еще не сжатые полосы, а кое-где показались зеленя. Тени от веселых кучевых облачков сгущают краски на распаханной равнине, до горизонта прорезанной черной асфальтированной лентой. На дороге нет крутых поворотов, трудных подъемов и далеко впереди видны встречные машины, которые нет-нет да и сверкнут отраженным от стекол лучом солнца. На каменистых склонах увалов, на отдельных холмах приткнулись деревни. Дома в них, как хорезмские мавзолеи: куб, а на нем высокий конус. Иногда это похоже на гигантскую сахарную голову. Вокруг ни одного деревца. Когда я впервые увидел такую деревню, то задумался, не кладбище ли это с мавзолеями, пока дорога не привела нас в поселок.

Колодцы расположены в низинах, поодаль от деревень, и жители часто ходят за водой за четыре и пять километров.

Вот колодец Урум-эс-Сагра. Его глубина семьдесят пять метров. Достают воду пропущенной через блок веревкой, которую тянет лошадь. За один прием она вытаскивает далу емкостью в три-четыре ведра. Воду сливают в чан из плит известняка, подправленных цементной обмазкой. За день поднимают примерно тысячу литров воды. В засушливое время года колодцем пользуются жители четырех деревень. Самая близкая из них в четырех километрах отсюда. Зимой и ранней весной дождевую воду собирают в особые наливные колодцы, именуемые бирка или сихридж.

Возле некоторых поселков, обычно ниже их по склону увала, плантации инжира. Он растет без орошения. Встречаются и виноградники. Противоположная от деревни сторона увала, как правило, отдана под пастбища. Вид этих селений унылый. Жилища все одинаковые, из красноватой глины, чуть светлее, чем окружающие поля. В некоторых поселках основание домика — кубовидная часть его — сложено из камней, но верх всегда из необожженного сырцового кирпича. В таком доме только одна комната, в которую ведет единственная дверь. Окон нет. В вершине конуса — отверстие для циркуляции воздуха. Многосемейные, или те, кто побогаче, ставят в ряд, два, три и даже четыре таких дома. Возле жилых строений стоят еще точно такие же, но меньших размеров, так сказать, подростки. Это помещения для скота. И наконец совсем маленькие — для кур.

Кладбищенское однообразие этих деревушек оживляется голубятнями. Иногда это особый домик, чаще же над входом, по верхнему обрезу куба, слеплены глинобитные клетушки. В отличие от домов и сараев голубятни всегда побелены.

Чем дальше к северу, тем деревушки встречаются чаще, все больше возле них посадок инжира и виноградников, и наконец появляются оливковые деревья. Еще дальше плантации инжира. Оливки растут не только вблизи деревень, но и почти на всех увалах, где более каменистая почва.

Приближаемся к Халебу. Здесь, в этой полосе, выпадает больше осадков. На пути все чаще встречаются виноградники, сады из абрикосовых и персиковых деревьев. Ведь жители города предъявляют большой спрос на фрукты.

Откуда бы ни ехать, Халеб виден издалека. Над равниной возвышается холм с хорошо сохранившейся цитаделью. А. В. Елисееву она напомнила Казань. Вскоре с дальнего увала можно различить и самый город в виде нечетких рябых контуров, слившихся в дрожащем знойном воздухе. Затем, будто из земли, начинают расти высокие дома. Пашня или инжирная плантация вдруг оканчивается, и вы уже на асфальтированных широких улицах среди новых европейских домов. Халеб расположен не в оазисе, и у него нет пригородов. Кончается городская улица, и сразу начинается красноватая почва пшеничного поля.

Халеб — второй по значению город Сирии. Именно по значению, а по числу жителей он все время превосходил Дамаск, и только в самые последние годы столичному городу удалось обогнать его. Теперь Халеб несколько уступает Дамаску.

Рост промышленности Халеба и связанный с этим быстрый рост населения вызвал большое городское строительство. Старый город с его базарами, кустарными мастерскими, темными узкими улицами затерялся где-то в глубине, за кварталами новых трех-, четырех-, пятиэтажных зданий, и если не знать о существовании старого города, то вы будете уверены, что Халеб город целиком европейский. Здесь издается несколько газет, в кинотеатрах более разнообразная программа фильмов, чем в Дамаске, много парков. В городе хорошо налажено трамвайное и автобусное сообщение, недавно сооружен водопровод от Евфрата длиной девяносто километров. Выстроены новые муниципальные здания: школы, почта и телеграф, радиоцентр, различные ведомства. В целом же город производит впечатление отлично слаженного, делового организма.

Халеб — город многонациональный. Кроме основного арабского населения здесь очень много армян. Они составляют значительный процент городской интеллигенции. Много среди армян и торговцев. На их магазинах, как правило, вывески на двух языках — арабском и армянском. Кроме того, в городе живут курды, турки, черкесы, греки. Население пестрое и по религиозному составу. Наряду с мечетями обычны православные и католические храмы, некоторые из них построены сотни лет назад. По утрам колокольный звон перекрывает все уличные шумы. В Дамаске христиане живут преимущественно в своем христианском квартале, вдали от центра. В Халебе же старый христианский квартал находится в центре, а теперь христиане расселены по всему городу. Это заметно оживляет уличную толпу. Вы видите женщин с открытыми лицами, в ярких платьях.

Халеб — город бойкой торговли. По вечерам тут ярко освещены витрины, сверкают разноцветные огни реклам, улицы наполняются светом.

Наш переводчик Шукри — уроженец Халеба, поэтому я попросил его показать город. Шукри задумался. Потом воскликнул:

— О! Я знаю, что показать! Пойдем в самую старую церковь. Вы в бога верите?

— Нет. А вы?

Шукри вытащил из-за воротничка цепочку с крестиком.

От гостиницы мы повернули в боковую улицу, миновали табачную лавочку, автомобильную мастерскую, кабаре. Дальше пошли проулком и остановились у закрытых дверей маленькой церкви. Шукри куда-то скрылся, а через несколько минут священник открыл засов и впустил нас внутрь. В церкви могло бы уместиться не более пятидесяти — шестидесяти человек. На южной стене, вправо от алтаря, большая икона, точнее не икона, а живописное полотно на тему Страшного суда. Мы увидели замечательный образец старой православной иконописной живописи.

Утром осматривали исторический музей, в котором особенно запомнились два экспоната. Прежде всего изваянные из базальта львы, охраняющие вход. У каждого пять ног, но откуда ни посмотрит на них зритель — сбоку, спереди, — он всегда видит четырехногого зверя. Эти львы были найдены в городе Хаме и датируются девятым веком до нашей эры. Через несколько месяцев я был проездом в Копенгагене, где посетил Национальный музей Дании. Там я увидел знакомого льва. Надпись подтвердила, что он из Хамы. Родные базальтовые братья были разлучены, как звери зоосада, которых развозят по свету торговые фирмы.

В витрине с находками из Телль-Харири (на границе с Ираком) выставлены глиняные формы для теста. На одних геометрические узоры, на других изображения рыб, обнаженных женщин, но мое внимание привлекла форма с глубоко символичным рисунком: две козы, приподнявшиеся на задние ноги, объедают листья дуба. Художник пять тысяч лет назад изобразил уже и тогда, вероятно, широко распространенное явление — истребление козами древесной растительности.

Руины Тадмора

К Пальмире мы приближались ночью. Из мрака возникает белая глыба с четкой надписью «Palmyra». Широкое шоссе уходит прямо, а мы, повинуясь стрелке, едем по разбитому неровному проселку. Пучок света то бросается из стороны в сторону, то на крутом подъеме упирается в черноту звездного неба. Где же Пальмира? Почему не видно огней? Ночь непроглядно темна.

Вдруг перед нами возникла прямоугольная башня из огромных тесаных глыб, потом вторая, с разрушенной верхушкой. Промелькнула гигантская арка. Не спеша просеменил тонкими ножками черный ослик, нагруженный жестяными баками, и позади него мужчина в черном халате-аббе, с белым платком-куфие.

Из-за сбившихся в кучу ослов нам пришлось замедлить ход возле странного сооружения: на низких толстых устоях покоятся горизонтально несколько тонких изящных колонн. Женщина с блестящим сосудом на плече отворачивает лицо от света. Очевидно, здесь источник. Потянулся низкий забор. Будто клавиши на рояле, блеснули белые колонны с черными промежутками между ними. Машина остановилась возле желтого одноэтажного здания. Над дверью выведена надпись «Hotel Zenobia». Мы прибыли в былую столицу древнего могучего государства Тадмор, которым тысячу семьсот лет назад управляла царица Зиновия.

За стеклянной дверью, качаясь, приближался огонек, щелкнул запор. Директор — пожилой араб в бедуинском головном уборе, с самой обыкновенной «летучей мышью» в руке — не рассчитывал сегодня на гостей. В холле при тусклом свете мы разглядывали поврежденные античные статуи, камни с надписями, бюсты на подставках. Вскоре затарахтел моторчик и замигал электрический свет. Мы разбрелись по коридору, выбирая комнаты, благо все они были свободны. В номере еще держалась дневная духота. Я открыл окно, загороженное густой противомоскитной сеткой. Ветер с металлическим свистом вливал в комнату прохладу ночи. За окном качался одинокий кипарис, шуршали листья молодой пальмы. Светом из окна резко очерчен рисунок коринфской капители. Ныне она заменяет стол на террасе гостиницы.

Вскоре бензиновый моторчик умолк, покраснели нити угасавшей лампочки.

Как только стало светать, я вышел из гостиницы. Мягкий свет солнца скользил над землей. Будто впитавшая краски зари, длинной чередой протянулась колоннада из розово-желтого камня. Одним концом она упиралась в руины гигантского храма Солнца, другим уходила к горам. Там, за прямоугольными башнями и грудами отесанных камней, виднелись занесенные песком склоны Пальмирской гряды.

Идем к колоннаде. Это неповторимое сооружение. Нескончаемая вереница колонн. В старину их было полторы тысячи.

«Колонная улица» — записал я в своем дневнике. И удивительно (а может быть, как раз и не удивительно), что именно так названа она в одной из книг, позднее мной прочитанных. Там же написано, что над улицей была крыша и над ней возвышался второй этаж колонн, образуя аллею для прогулок. Древние историки отмечали, что эта улица была гораздо роскошнее, хотя и несколько короче главной улицы города Апамеи (в Апамее в ту пору проживало четыреста — пятьсот тысяч человек).

У нас нет проводника, нет даже путеводителя. Бродим и сами осматриваем одно здание за другим. На Колонной улице ведутся раскопки и реставрационные работы. Проложены рельсы узкоколейки. По ним вручную откатывают вагонетки с провеянным на грохоте песком, которым занесен город. Вскрыты каменные трубы водопровода. Подперты грозившие упасть колонны, заменены некоторые их части, источенные временем. Но сколько повсюду рухнувших стен, поверженных колонн, зарывшихся в землю капителей, карнизов.

Длинная стена из отесанных камней, каждый из которых весит несколько тонн, занесена песком. Подняться на нее нетрудно, но спуститься на противоположную сторону нельзя. Высота ее восемь метров над устланным огромными плитами двором, очищенном от песка и пыли. Одна из стен рухнула. Вероятно, от землетрясения. Внутри двора базы десятков колонн. Что это было? Храм? Или торжище?

Амфитеатр. Двенадцать рядов скамей. Здесь могло уместиться не менее семи тысяч зрителей. Гигантская (пятьдесят на десять метров) сцена. Пять дверей ведут в глубь еще не расчищенных кулис. Помещение для оркестра имеет в поперечнике двадцать метров. Раскопки в основном производились в 1952 году при участии воинских частей. Солдаты вынули более десяти тысяч кубических метров песка, засыпавшего театр.

Храм Рабасиры, или Серай (дворец), как его называют теперь местные обитатели, можно узнать только по груде несчетных глыб. От базилики Диоклетиана сохранились две пары колонн, связанных архитравом. На склон горы взбираются развалины стены Юстиниана. На вершине — величественные руины замка, построенного уже совсем недавно, четыреста лет назад.

За пределами города, вдоль Пальмирской гряды, высокие, прямоугольные башни — семейные склепы знатных пальмирцев. Их около шестидесяти. Особенно часто такие склепы встречаются в долине гробниц Вади-аль-Кубур. Отовсюду видны эти прямоугольные башни-гробницы, красноречивые свидетели бренности всего мирского. Рухнули храмы, прахом занесен театр, не осталось даже следов людского жилья, а башни мертвых стоят и, вероятно, уйдут в грядущее еще на тысячи лет.

Пополнив запас пленок, мы отправились на гору, увенчанную замком. Это уникальное сооружение доступно, видимо, лишь скалолазам. Конической формы гора опоясана глубоким рвом, стены рва почти вертикальны. На вершине монументальный замок, изрядно уже разрушенный, с элементами готики и арабской архитектуры. Обойдя кругом, мы не нашли ни одного места, откуда можно было бы взобраться на его отвесное подножие и проникнуть внутрь. По одним сведениям, замок построен в 1585 году, по другим, значительно раньше.

С горы перед нами открывалась великолепная панорама древнего и современного Тадмора. На равнине заметны линии Юстиниановой стены, когда-то опоясывавшей столицу. Несколько наискось от нас, у подножия горы начиналась и шла по направлению к храму Солнца главная улица. В двух местах эта аллея колонн пересекалась поперечными улицами, вдоль которых тоже возвышались колонны. Находясь внизу, мы осмотрели один из таких перекрестков, где в этот момент производилась выборка песка, засыпавшего основание центрального сооружения. По-видимому, там когда-то был купол, его поддерживали массивные гранитные колонны, привезенные, должно быть, из Египта. Нигде ближе нет гранита точно такого же красного цвета и рисунка, из которого изваяны статуи фараонов. Сколько усилий было затрачено на перевозку этих колонн? Ведь до Каира отсюда по меньшей мере тридцать дневных караванных переходов. Но гранит добывали еще дальше — в каменоломнях возле Асуана, и оттуда спускали по Нилу до Каира. Быть может, эти монолиты перевозили морем до Бейрута и затем через хребты Ливана и Антиливана в Тадмор.

В центре перекрестка, по-видимому, были источники с непрерывно струящейся водой, так как к этому месту подходила сложная система каменных труб.

По обе стороны от Колонной улицы разбросаны части различных по назначению зданий. Только немногие из них разгаданы археологами: амфитеатр, базилика Диоклетиана, Серай, Малый храм. Все же остальные ждут своего открывателя. Вероятно, в пределах крепостных стен были сосредоточены все жилые дома. Правда, восточнее стены заметны также остатки каких-то строений, угадывается примерная планировка. Внутри окруженного стеной пространства сохранились следы старых кяризов: по прямой линии тянутся конические провальные воронки — каукабы.

На восток от древней Пальмиры уходят обширные ровные пространства. По цвету почвы, по едва приметным валикам, по неясным прямоугольным контурам можно предположить, что это были массивы возделываемых и орошаемых полей.

На юго-востоке лежит современный поселок Тадмор, построенный в тридцатых годах текущего столетия. Сюда переселили всех жителей с территории древнего города, который было решено сохранить как исторический памятник. В новом поселке прямые улицы и простенькие одноэтажные, редко с небольшой надстройкой домики, скромная мечеть, пожарная каланча и водонапорная башня.

На юге, за храмом Солнца и всей территорией развалин, раскинулся обширный зеленый остров с насаждениями финиковых пальм. Этот оазис орошается водами теплого сернистого источника Ефке, берущего начало в хребте Джебель-Кайед, ограждающего город с запада. Вдоль этого небольшого хребта тоже стоят башни мертвых. За темно-зеленой полосой пальмового оазиса — серая низина, над которой поднимается белая пыль, скрывающая горизонт. Видно только несколько маленьких пальмовых островков, как бы форпостов наступления на пустыню.

Звенья каменных водопроводных труб, обломки орнамента с изображением виноградной лозы, листьев дуба и инжира, цветков хлопчатника, гроздьев винограда, плодов лимона и апельсинов. К колоннам приделаны подставки. Вероятно, их украшали бюсты знаменитых людей, а возможно, они служили иным целям. По предположению французского археолога, на эти подставки помещали рабынь, предназначенных для продажи. Может быть… Ведь это была торговая улица Пальмиры, и здесь размещались лавчонки, кустарные мастерские, харчевни, меняльные конторы и прочие торговые и административные учреждения столицы.

В сооружении колоннады принимали участие и отдельные граждане. Обнаружена надпись, что «такой-то гражданин вместе со своим братом построил шесть колонн с их архитравом и раскраской».

Когда-то у выхода теплого источника, дающего жизнь всему пальмовому оазису, были выстроены великолепные термы[7]. Но было это в далекие времена. Сейчас от терм сохранился лишь небольшой бассейн да несколько разрушенных временем мраморных ступеней. Вероятно, над бассейном были когда-то своды. Теперь их нет и в помине, разве что на дне остались обломки. Сюда забредают только козы, а у самой воды жмется к камню сорная трава.

Нынешние купальни рядом, но они почти не заметны. Всего лишь кусок плоской крыши, сложенной из обломков известняка. Если посетителей много, то вся крыша покрывается полотенцами, которые быстро просушиваются и отбеливаются южным солнцем. Заслышав шум машины, предприимчивый старик в белой тюбетейке показывается у входа и любезно приглашает следовать за ним.

Узенькие, кое-как сложенные ступеньки ведут в кубическую комнатку. Цементный пол, вдоль стен каменные сиденья, застеленные грязноватой дорожкой. В маленькой комнатке жарко и пахнет керосином. Тут же на примусе готовят чай. Вы раздеваетесь и по скользким мокрым цементным ступеням идете вниз, где видно галечное дно в струе прозрачной воды. Свет проникает сбоку, через небольшое окно, и сквозь воду. Вы чувствуете сернистый запах, повышенную влажность воздуха и с удовольствием прыгаете с последней ступени в глубокий ручей. Теплая (24 °C) вода приятно ласкает. После темноты хибарки и лестницы свет из окна и от воды кажется сперва очень ярким, но вот глаза привыкли, и можно оглядеться.

Высокий грот уходит в темноту, откуда льется широкий поток. На стенах грота, у воды, зеленая полоска водорослей. Можно проплыть в глубь грота метров пятнадцать — двадцать, потом поток становится мельче, и руки задевают галечное дно. Приходится стать на ноги и брести по колено в воде, которая весело бежит навстречу, слегка журчит, омывая шершавые стены грота. Свод и стены сложены из грубых глыб известняка, кажущихся черноватыми от темноты и покрывающей их плесени.

Здесь приятно лечь на дно, положить голову на выступ глыбы, ощутить незримое движение теплых струй и слушать ток этого чудесного ручья.

Черная даль грота увлекает вперед. Вы проходите шагов сто, а может быть, и двести. Глохнут голоса купальщиков, все более явственно слышен говор воды. Стены скользкие, запах серы становится сильнее. Хочется пойти еще дальше, до того места, откуда выбивается этот теплый ручей, но у вас нет фонаря и не хватает смелости.

Вы поворачиваете обратно к маленькому теперь световому пятну, так и не узнав, на сколько же метров уходит в глубь горы этот грот, где начинается источник. Старик говорит, что длина грота два километра, что где-то там есть плотина (иначе бы вода шла куда более мощным потоком), что один человек прошел еще дальше и вышел через отверстие на «ту сторону» горы, но что потом он много раз искал его «с той стороны» и не мог найти, и никто не знает, где же этот ход…

Геологи, работавшие в районе Пальмиры, тоже не дошли до конца грота и не знают, где начало источника. А древние каменотесы дошли.

После купанья, подкрепившись стаканчиком крепчайшего чая, мы поднялись наверх, где нас встретило слепящее солнце и нестерпимый зной, источаемый белыми глыбами известняка. Пришлось пересекать усеянную обломками пыльную равнину, и, пока мы дошли до гостиницы, успело забыться недавнее купанье. А в номере кран только шипел. В источнике масса прекрасной воды, но нет элементарных удобств, а в гостинице удобные ванные комнаты, но нет воды.

Откуда же черпал воду этот большой город? Из каких источников брали ее для орошения? Среди развалин сохранился только один источник. Он может обеспечить водой лишь несколько сот человек. Современный поселок Тадмор получает воду из глубокой скважины, оборудованной механическими насосами. Но и этой воды мало. Вокруг лежит пустыня, безводная, бесплодная.

Дальше наш путь проходил широкой долиной среди гор Джебель-Билас. Террасы и склоны долины, несомненно, были когда-то возделаны. Теперь русло высохло, и только во время дождей по нему быстро прокатывается вода и по подгорной равнине разливаются грязевые потоки.

Поднимаемся выше. В глубоких ущельях и на недоступных скалах отдельные деревца фисташки, объеденные снизу, как под гребенку, овцами. Редкие кустики жостера и боярышника тоже обгрызены. Все это последние жалкие остатки фисташковых лесов, одевавших склоны гор во времена расцвета Пальмиры. Под их пологом почвы впитывали влагу дождей и постепенно отдавали ее в виде ручьев и источников. На месте прежних древесных пород и кустарников появилась полынь, саксаульник и другие пустынные растения.

Еще дальше, в стороне от дороги, остатки древнего кяриза и следы каменного водопровода. Куда он шел? Возможно, на те поля, что мы видели ниже по долине, а возможно, даже в Пальмиру.

Хотя теперь кяриз заброшен, водопровод разрушен, грунтовые воды не иссякли. Неподалеку мы встречаем колодец. Он вровень с землей, и издали его можно заметить только по сбившейся кучке овец и группке людей. Бедуин, подоткнув халат-галабие, выливает воду овцам из резинового далу, который другой бедуин вытягивает веревкой, подвязанной к седлу лошади.

Заполнить как следует опросный колодезный бланк не удалось, так как бедуины не знают названия колодца. Их обычные кочевья лежат далеко, и забрели они сюда в поисках корма для овец. Колодец был занесен в наши записные книжки под условным названием. Аналитики дамасской химической лаборатории, куда были переданы пробы воды, удивились, прочтя на этикетке бутылки: «№ 54, И октября 1958 года, «Колодец с лошадью», глубина 45 метров, температура воды +22°».

По пути в ущелье мы наткнулись на поваленные колонны и остатки бассейна. Совершенно ясно, что здесь, судя по богатому архитектурному убранству, был обильный источник, теперь же нет ни малейших признаков влаги, и бедуины не помнят, когда тут была вода.

Сирийские власти, заботясь о восстановлении лесов, запрещают пасти скот в горах Джебель-Билас. Но природные условия настолько изменились, что едва ли процесс опустынивания может приостановиться и пойти вспять. Сколько ни высматриваешь, не видно ни одного молодого деревца, ни одного сеянца фисташки. Для прорастания ее семян необходим определенный режим влажности, которого теперь нет на оголенных, открытых склонах. Ну, а бедуины продолжают пасти скот на горах. Сдерживает их лишь отсутствие водопоев. Только после дождей в некоторых вади скапливается вода да кое-где недавно устроили наливные колодцы. На обширном склоне выкапывают наискосок неглубокие канавки, перехватывающие стекающую дождевую влагу. Для защиты от размыва их выкладывают камнем. Канавки сходятся в одно место, где оборудована цементированная цистерна. Сверху узкий люк закрыт железной крышкой, которую запирают на замок. Воды хватает лишь на то, чтобы четыре-пять раз напоить отару овец.

На обратном пути нам встретился пеший бедуин из племени торки. Узнав, что мы «ищем воду», он рассказал, что у них в одном месте явственно слышен под землей шум воды. Очень просил проехать туда и посмотреть.

Мы согласились. В двух километрах от его деревни Эль-Хуэссис на плоской вершине увала есть небольшая яма в известняках, на дне ее узкое отверстие. Становясь на колени, бедуин прикладывает ухо.

— Ана саммад (я слышу).

А за ним Масри утверждает:

— Действительно что-то слышно.

Я тоже опустился на колени. Слышу отдаленный переливчатый шум, но идет он явно из пещеры, а там гуляет ветер, он-то и создает гул. Никакая это не вода! Да и как она может оказаться на вершине холма?

А вода так нужна в этой безводной стране! Люди живут надеждой, что вот-вот да откроется где-нибудь чудесный источник. И чего только не почудится жаждущему!

В Вади-эль-Ротге мы встретили шатры племени са-либи. Светлолицые и светловолосые бедуины с европейскими чертами лица. Есть предположение, что это потомки крестоносцев, осевших в Сирии. Слово «салиби» и значит по-арабски крестоносцы.

Вдали, на темном фоне гор, вьются пылевые смерчи. Когда-то в прошлом эта злая, пыльная, местами солончаковая пустыня, вероятно, орошалась, и тут было значительное население. Тогдашние феллахи кормили не только себя, но и жителей Пальмиры. До сих пор среди солончаков и такыров стоят остатки римских колонн и лежат громадных размеров характерные камни. В одном из таких мест мы заложили почвенный разрез и на глубине сорока сантиметров, под слоем наилка, обнаружили горизонты древней орошаемой почвы. Тут не только типичные признаки пахотной земли со следами перегноя, но и обломки гончарных изделий, обугленные кусочки костей животных. Все это — надежное свидетельство существования здесь земледельческой культуры.

Километрах в двенадцати от Пальмиры нам попались остатки древнего кяриза. Неожиданно появился узкий арычок, выложенный камнем. Через два километра он влился в маленький пруд, обсаженный пирамидальными тополями. Неподалеку несколько десятков оливковых деревьев, небольшие поля хлопчатника, глинобитная хижина, кучи камней на невысоких холмиках. Когда-то, вероятно, здесь было гораздо больше жилых строений, кяризов, распаханных земель, выведенных на поверхность водных источников. Умело использовались поверхностные и глубинные воды. А нынешний землевладелец, хозяин хижины, не знает, где именно начинается источник, питающий его поле.

На перевале через Пальмирскую гряду следы крупного водовода, проложенного в направлении к городу. Вероятно, вода подавалась в него по акведуку, от которого не осталось видимых следов.

В один из дней мы отправились в пальмовую рощу, орошаемую водой источника. Издалека, с вершины «замковой горы», роща кажется сплошной, кроны пальм смыкаются. Но оказывается, все разделено на принадлежащие разным владельцам небольшие участки, огороженные глиняными или каменными стенами. В них видны камни с развалин, обломки колонн, куски оконных или дверных наличников. В заборах проделаны окованные жестью низкие дверцы. В них можно пройти только согнувшись. Дверцы запираются большими деревянными засовами. В принципе в них предвосхищена идея «американского» или «французского» замка. Один такой замок с базара в современном Тадморе попал теперь в музей Ботанического института Академии наук СССР как образец народного изделия из древесины шелковицы.

Между каменными стенками оставлены узкие проходы, в них едва разминутся не очень нагруженные ишаки. Жилья нет, только деревья. Пальмы, оливы, гранаты и абрикосы, изредка яблони. В одном саду работал феллах. Он рассказал нам, что финиковая пальма начинает плодоносить с пяти лет и сразу дает пятнадцать — двадцать кистей весом в два-три килограмма каждая. Взрослые пальмы ежегодно приносят пятьдесят — шестьдесят килограммов фиников. Роща питается водой серного источника. Запах сероводорода от воды и пропитанной ею почвы не дает возможности людям жить здесь постоянно.

Как-то мы проехали посмотреть подземную гробницу недалеко от источника Ефке. Углубление в сером, смешанном со щебенкой песке. Вниз ведет лестница в двадцать ступеней. Большие железные двери обрамлены резными мраморными наличниками. Раньше двери были каменные. Каждая половина таких базальтовых дверей весила три тонны. Еще три ступени. Большой квадратный зал с полукруглым сводом. По густому синему фону разбросаны золотые звезды. Вдоль каменных стен глубокие узкие ниши, в каждой шесть полок, одна над другой. На них помещались мумифицированные трупы. С внешней стороны каждая ячейка закрыта мраморной или гипсовой доской с барельефным изображением покойного. Сухой воздух и постоянная температура обеспечивали идеальные условия для сохранности мумий. Эта гробница сооружена тысячу восемьсот лет назад. В ней похоронено сорок четыре человека, и четырнадцать мест еще остались свободными.

Пока что археологи провели раскопки только одного подземного кладбища. Другие засыпаны песком, и лишь провалы указывают на их существование.

По соседству с подземными усыпальницами — башни мертвых, высотой до двадцати метров. Они построены из красноватого песчаника, на фоне которого выделяются своей белизной сделанные из известняка немногочисленные скульптурные украшения. Башня имеет четыре-пять этажей. На каждом этаже — большой зал. В нижнем обычно богатый лепной потолок и стены. Вдоль стен полки для мумий, а снаружи плиты с изображением покойного и надписью с его именем. Украшения верхних залов скромнее. Многие из башен на четверть, а то даже на треть погребены под песком. Нижние этажи целиком скрыты под песчаной толщей. Ее еще не касался заступ археолога.

Сколько тайн хранит пальмирская земля!

* * *

Мы направляемся к югу от Пальмиры. Проезжаем земли древнего орошения. На стенках большой ямы, из которой берут глину для изготовления саманного кирпича, выделяются слои почвы, возделанной в давнем прошлом. Дальше пошла плоская равнина, постепенно переходящая в громадный солончак Сабхет-Мух.

Еще недавно, может быть, всего несколько сот лет назад, здесь было озеро, поросшее тростником. В почвенном разрезе, на глубине около полуметра, сохранились следы толстых корневищ. Теперь озеро высохло, на дне его разросся сарсазан — одно из наиболее солеустойчивых растений в мире. Его приземистые, сильно ветвящиеся кустики похожи на плоские лепешки, вокруг которых наметен песок. Такой же серый песок погребает древнюю Пальмиру.

Оставив в стороне малопроторенную дорогу, мы едем целиной, вдоль широкой вади, впадающей в солончаковую низину. Тут в изобилии разросся непоедаемый скотом саксаульник, низкий полукустарник, безлистный, с голубовато-зелеными веточками, выполняющими роль листьев. Может быть, здесь тоже есть земли древнего орошения? Да, действительно, пересекая линию полузасыпанных смотровых колодцев давно заброшенного кяриза, находим следы канала и кучи строительного камня на низких холмиках. Должно быть, это бывшие жилища земледельцев. А еще дальше большой обнесенный стеной особняк, принадлежавший, по-видимому, крупному феодалу. А может быть, это караван-сарай? Ведь мы находимся к югу от Пальмиры, и в прошлом тут мог проходить караванный путь в далекую Аравию. Вскоре мы окончательно убедились, что древняя столица с южной стороны тоже была окаймлена полосой селений и возделываемых полей.

Чтобы получить полное представление о состоянии нынешних пастбищ и колодцев, а также выяснить условия водоснабжения в прошлом, мы совершили не один переход по близким и дальним окрестностям Пальмиры. Все последние дни около полудня разыгрывался сильный ветер, поэтому нам приходилось вставать в пять часов утра.

К западу от Пальмиры на большой площади однообразные заросла саксаульника, типичного для давно заброшенных пашен. Тут не было характерных для окрестных сообществ мятлика, полыни. Кроме того, местность казалась искусственно выровненной. Так сгладить все неровности почвы мог только земледелец. К половине девятого мы закончили описание растительности и подсчеты на пробной площадке, но шурф еще не был готов, потому что почва оказалась очень тяжелой для лопаты. А с запада уже шла пыльная пелена. Когда я спустился в яму, чтобы сделать описание разреза, в глаза, в уши, за ворот посыпался песок и пыль. Ветер сдувал с лопаты образцы почвы, выхватывал этикетки, рвал страницы тетради. Пришлось заворачивать образцы в машине, просовывая их в окошко. Дверцу нельзя было открыть, так как ветер внутри кузова тотчас все переворачивал. Особенности растительности и рельефа местности, а также почвенный разрез подтвердили, что земли эти в давнем прошлом возделывались и орошались.

В полдень мы уже дома, то есть на базе в поселке. Мешочки с образцами и гербарные сетки ветром сбросило с крыши, хотя она ограждена полуметровым парапетом. На столе и постелях, не говоря уже о плитках пола, налет пыли. И это при закрытых окнах и дверях! Можно себе представить, как заносит песком города. Во рту землистый привкус. Солнца по-прежнему не видно, воздух стал желтым, словно наступила предвечерняя пора.

Ветер усиливается, все время стучат двери, будто кто-то хочет войти. Пальма во дворике совсем растерялась и не знает, куда девать свои огромные листья и как защитить от ветра нежные соцветия, спрятанные в основании кроны. Во дворе по углам ветер сделал фантастические песчаные аппликации.

После двух часов дня над Тадмором повисла желтая, переходящая в серую пелена. Улицы пусты. Все лавки закрыты. Еще можно заметить мечеть за четыре дома от нас, но дальше все исчезает в пыльной мгле. И пальмовый оазис (он всего в трехстах — четырехстах метрах отсюда), и храм Солнца, и горы.

В доме духота. Все лежат в изнеможении, не то в дремоте, не то в каком-то небытии. Казалось, что на крыше, на ветру будет легче, но нет, от нее, как от огромной сковороды, веет горячим воздухом. Свернулись листья виноградной лозы под стеной соседнего дома.

По обычаю, в четыре часа дня муэдзин сзывает мусульман к молитве. Одной рукой он ухватился за перила, другой придерживает чалму. На этот раз его призыв короток, и он быстро спускается по ступенькам. По улице идет солдат, наклоняется против ветра и держится рукой за козырек. Женщина, закутанная в черное, перешла улицу и скрылась за углом. Только двое мальчуганов пытаются играть в этом пыльном вихре. Однако к пяти часам становится светлее. На улице теперь явно стало чище. Солому, всякий бумажный мусор и ветошь уже унесло ветром или попрятало по уголкам. Еще через час проглядывает серо-голубое небо. Уже виден храм Солнца и пальмовый оазис. Но храм различим лишь как задник на сцене, без тени, без рельефа. А позади все тот же серебристо-серый туман, скрывающий горы. На улице появились прохожие, почти как в обычное время.

Через несколько дней мы наконец собрались посетить храм Солнца. Входим в крохотную пристройку, прилепившуюся к западной стене храма. Платим пятьдесят пиастров человеку в униформе. Он выписывает билет размером в половину тетрадного листа. Эту хартию на право посещения языческого святилища отбирает стоящий рядом директор храма-музея и собственно музея, находящегося в домике неподалеку. После этого сбрасывается крючок с дощатой дверцы, какие бывают в хуторских курятниках, и директор, на которого мы рассчитываем как на лучшего гида по храму, предоставляет нам полную свободу. Сам он возвращается через ту же дверцу под прохладную сень своей конторы. Может быть, это даже лучше. Никто не торопит, не отвлекает. Первый раз мы пробыли в храме три часа. Через несколько месяцев я снова пришел туда. Будет возможность, я еще не раз приду в этот храм, о котором арабы говорят, что такое чудо создал мудрый царь Сулейман-ибн-Дауд с помощью духов.

Храм Солнца стоит на холме, занимая площадь почти в четверть квадратного километра. Он окружен стеной из огромных притесанных глыб. Высота стены более семнадцати метров. Она покоится на четырехметровом циклопическом фундаменте. Длина каждой стороны этого огромного квадрата двести тридцать три метра. Храм виден издалека, он возникает еще в двадцати, а то даже и тридцати километрах от Пальмиры. Могучее сооружение из мраморовидного известняка нежно-желтой, золотистой окраски.

Передняя стена испорчена позднейшими переделками. Одно время храм служил крепостью, в нем были замурованы входы, окна. Северная стена частично обрушилась, а проемы заделали кусками колонн, уложенных, как дрова в поленнице. Внутри вдоль трех стен идет двойной ряд коринфских колонн и только на западной стороне — один ряд. Из трехсот девяноста колонн, бывших здесь когда-то, теперь сохранилось около шестидесяти.

Двор вымощен большими гладко отполированными плитами белого известняка. Сквозь щели пробивается трава. От главных ворот западной стены к храму идет пологий подъем. По мере того как вы подвигаетесь вперед, дальние колонны как бы вздымаются, будто растут перед вашим взором.

Посреди этого величественного двора стоит храм. Его фронтон поддерживают два ряда колонн; позади и по сторонам они идут в один ряд. Из сорока одной колонны уцелели двадцать три. Колонны без капителей. Вероятно, они были бронзовые и их убрали или похитили какие-то завоеватели. На некоторых колоннах сохранились следы позолоты.

Перед входом в храм были громадные бассейны. Вода в них подавалась по тройному ряду каменных труб (они уложены вдоль бокового, «служебного», входа). Храм имеет шестьдесят метров в длину и тридцать один с половиной в ширину. Потолок центральной части обвалился, но уцелел в боковых частях — экзед-рах, служивших часовнями. В правой части изображены знаки зодиака, в левой — звездное небо и летящий орел. Храм одно время служил христианам, а потом был занят под мечеть. На стенах видны следы испорченных иконописных изображений, в нише левой части храма сохранились остатки христианского алтаря. Впоследствии эта ниша была превращена в миргаб (мусульманский алтарь). Храм служил мечетью шестьсот двадцать лет, до 1936 года. Потом французы вывезли отсюда все самое ценное, и место это перестало привлекать мусульман. Новая мечеть была построена в новом поселке Тадмор.

Неподалеку от храма Солнца в маленьком домике помещается музей. Часть его экспонатов сохраняется под крышей, изрядное же число выставлено во дворе, под открытым небом, где собрано то, что не смогли увезти многочисленные иностранные археологические экспедиции. Тут небольшие статуи и бюсты, когда-то украшавшие колонны главной улицы, барельефы с изображением людей, покоившихся в башнях мертвых и в подземных гробницах, фигуры богов и богинь, изображения льва и орла, куски замечательной мозаики, украшавшей пол в доме именитого пальмирца, осколки камней с надписями, обломки дверных и оконных наличников, капители колонн и детали других архитектурных украшений. Очень мало неповрежденных экспонатов. Все хорошо сохранившееся находится в музеях Парижа, Лондона, Стокгольма и лишь немногое попало в музей Дамаска. Теперь сирийцы стараются сберечь Последние реликвии седой старины, и директор музея не разрешил нам даже сфотографировать хотя бы одну-две статуи.

У входа в храм Солнца лежат обломки барельефных рисунков, которые украшали фронтон, венчавший колоннаду. Здесь изображен караван груженых верблюдов — символ процветания столицы. Мастерски вырезаны гроздья винограда, листья инжира, цветки лотоса и многие другие детали растительного орнамента. На крышу храма ведет скрытая внутри узкая лестница, сложенная огромными ступенями. Часть лестницы обвалилась, ее заменили деревянными перекладинами. С высоты храма еще более грандиозным кажется замысел строителя. От храма Солнца начинается главная улица города с полуторакилометровой колоннадой. У подножия храма лежит зеленый оазис. Вершины самых высоких пальм не дотягиваются до уровня колоннады и стен. По другую сторону храма начинается пустыня.

У ворот храма Солнца перекрещивались дороги в дальние города и страны. Отсюда шли караваны на запад — в Дамаск, Бейрут, Каир, на восток — в Багдад и Вавилон, на юг — в Аравию, Индию, на север — в Дейр-эз-Зор, Рессафе, Халеб и Антиохию, а потом через Малую Азию — в Армению и к берегам Черного и Каспийского морей.

Пальмира долгое время была конечной станцией колесных римских дорог, соединявших ее с Дамаском и Халебом. Здесь товары из далеких стран перегружались с верблюдов и ослов на повозки. И наоборот, прибывшие на колесах грузы навьючивали на спины «кораблей пустыни», и они мерно шествовали через страны Востока.

Снаряжение караванов было монополией Пальмиры. Это не простое дело. Караван надо организовать, снабдить всем необходимым для путешествия и обезопасить его путь, длившийся несколько недель. Тадмор, расположенный на краю пустыни, играл в начале новой эры ту же роль, что Венеция в средние века на берегу Средиземного моря. Так как богатство и значение Пальмиры основывались на торговле и снаряжении караванов, то особенно важное место занимали люди, именовавшиеся в сохранившихся надписях синобиарх (начальник караванов). Должность начальника была нелегкая, но она приносила славу и выгоду. Часто купцы, благополучно возвратившиеся из путешествия через пустыню, воздвигали статуи в честь синобиарха. Звание это было почетным. До нас дошли имена людей, которые исполняли важные должности в государстве и в то же время водили караваны без вознаграждения, иногда даже вкладывая в это собственные средства. Вероятно, среди бюстов, хранящихся в пальмирском музее, есть бюсты и начальников караванов, прославившихся в период расцвета города. Особые боги, Арсу и Азису, были покровителями караванов. Богатство Пальмиры возникло на основе торговли. Помимо всего прочего жители Пальмиры занимались доставкой индийских и аравийских товаров в римские владения.

История Пальмиры насчитывает многие тысячелетия. Еще в Библии сказано, что Соломон воздвиг в пустыне город Тадмор. Иосиф Флавий писал: «Соломон построил в пустыне город, обнес его стеной и назвал Тадаморою». По преданию, Соломон основал город на том месте, где произошел поединок его отца Давида с Голиафом. Греческое название города Пальмира позволяет думать, что он существовал и до Соломона. Возможно, Соломон укрепил этот важный стратегический пункт, так как через Пальмиру шла самая короткая дорога из Сирии в Месопотамию.

Далее известно, что, когда вавилонский царь Навуходоносор Второй шел на Иерусалим, он встретил сильное сопротивление пальмирского гарнизона. Навуходоносор взял город, разрушил его и сжег. Потом в течение восьми веков с Пальмирой не было связано никаких исторических событий. Есть сведения, относящиеся уже к 42 году до нашей эры, что римский полководец Марк Антоний послал свою конницу, чтобы разграбить город. Поход этот не удался, так как жители со своими сокровищами бежали за Евфрат под защитой метких стрелков.

С 18 года нашей эры Пальмира входила уже в состав Римской империи, но сохраняла известную долю самостоятельности, так как в надписях встречаются упоминания о сенате и народном собрании. До нас дошел даже полный протокол заседания сената Тадмора, состоявшегося 18 ксандика 448 года (по селевкидскому летосчислению, которое начинается с 312 года до нашей эры), то есть 18 апреля 137 года нашей эры. В надписях есть много названий должностных лиц римской администрации. Так, упоминаются агарономы, исполнявшие полицейские обязанности на рынке, телоны и димосины — финансовые чиновники, аргапет — начальник крепости, члены римской императорской администрации (префект претория, юридикус — посредник в спорах между лицами различных национальностей и прокуратор императора — уполномоченный императора в провинции, получавший огромное жалованье).

Во второй половине третьего века Пальмира достигла наивысшего могущества. Знатный пальмирец Оденат получил звание римского сенатора и именовался по-сирийски Рас Тадмор — глава Тадмора. Командуя бедуинами, он с большим успехом вел войны против персов, в пользу Римской империи и за свои заслуги получил в 264 году звание императора, титул Августа и право чеканить монету со своим изображением. Его стали называть Мелек малака — царь царей.

Во всех походах Одената сопровождала его жена Зиновия. Подлинное ее имя Батзебина, что значит дочь купца. Но даже у арабских историков осталось лишь несколько измененное ее греческое имя — Зайнаб. Зиновия принимала деятельное участие в управлении страной и в походах мужа. Слава его побед, бесспорно, принадлежит и ей. После смерти Одената, убитого на охоте в конце 266 или в начале 267 года, Зиновия стала управлять Пальмирой. Она имела все качества, необходимые для мудрого полководца. Осторожно, но с удивительной настойчивостью приводила в исполнение все свои планы. Строгая к своим солдатам, она не щадила и себя среди опасностей и лишений войны. Не раз она шла во главе войска. Никогда ее не видели в носилках, редко на колеснице и чаще всего верхом. Она умела приноравливаться ко всем обстоятельствам, обнаруживая то строгость тирана, то великодушие и щедрость. Чрезвычайно расчетливая в личных расходах, она из политических соображений старалась сделать роскошным свой дворец..

По преданиям, в народное собрание царица Зиновия входила в шлеме и пурпурной одежде, осыпанной драгоценными камнями. Все восхищались ее красотой. У нее были необыкновенно блестящие глаза, ослепительной белизны зубы, смуглый цвет лица и мужественный голос. Воздержанная во всем остальном, царица иногда неумеренно пила вино со своими полководцами. Она была высокообразованна, превосходно владела греческим и египетским языками и прилично знала латынь. Она сама составила краткую историю Востока, а римскую историю изучала по греческим авторам. Эта удивительная женщина продолжала расширять свои владения. В 269 году под власть Пальмиры подпал Египет. Та же участь постигла Малую Азию, всю Сирию и значительную часть Аравии. Такая сильная колония не могла не быть опасной для клонившейся к упадку Римской империи. Началась ожесточенная борьба Рима и Египта против Пальмиры.

Войска императора Аврелиана одержали ряд побед над армией Зиновии на дальних окраинах, ее владений, затем подошли к столице и осадили ее. Пальмирцы считали свой город неприступным, однако длительная осада вызвала голод. Они решились оставить столицу, принудив Зиновию бежать первой, и дали ей лучшего верблюда-дромадера. Она успела дойти до Евфрата, но во время переправы ее настигли всадники конницы Аврелиана и взяли в плен. Это было в 272 году. Город сдался.

В Пальмире Аврелиан оставил римский легион. Солдаты грабили жителей, разрушали храмы. Храм Солнца, сперва разграбленный солдатами, был восстановлен по приказу Аврелиана. Для этого император дал три тысячи фунтов золота, отнятых у царицы Зиновии, и тысячу восемьсот фунтов серебра, отобранных у жителей столицы. Однако вскоре пальмирцы восстали против завоевателей, умертвили шестьсот стрелков и их начальника. Аврелиан вернулся и учинил жестокую расправу. В живых остались очень немногие.

В Рим Аврелиан входил с триумфом. Царица Зиновия шла впереди роскошной колесницы. От тяжести драгоценных камней, украшавших ее одежду, она едва могла идти. Возложенные на нее золотые цепи поддерживали шедшие рядом люди.

Таков был исход короткого периода славы царицы Пальмиры.

Победа над Зиновией, покорение могучего государства Пальмиры, завоевание ряда других восточных государств принесли Аврелиану огромные почести. Он первый из римских императоров официально именовался «Dominus et deus» — господином и богом. Но и его слава была недолгой. Через два года после разрушения Пальмиры, при подготовке нового похода на восток (на этот раз против Персии), он был убит заговорщиками.

После жестоких погромов и разрушений Пальмира уже никогда не достигала прежнего расцвета. Кое-как восстановленная, она служила римским пограничным пунктом. Название Пальмиры долгое время вообще не встречается в исторических документах. Известно, что в 634 году, когда Абу-Бекр завоевывал Сирию, он разорил много городов, в том числе Кариатейн и Тадмор. В 744 году Мерван Второй взял Тадмор и снес стены города. После этого Пальмира не упоминается ни в одном историческом документе.

Город не раз страдал и от сильных землетрясений (359, 543, 650, 705, 738 и 741 годы). Знаменитый арабский историк и географ Исмаил-ибн-Али-Абу-л-Фида, родом из Дамаска, живший в 1273–1331 годах, в своей книге «География» писал о Тадморе как о месте, полном чудесных развалин.

В Европе мало знали о Пальмире. В сентябре 1691 года в Пальмиру проник английский купец Галифакс. Его сообщение, напечатанное в 1722 году, вызвало насмешки. Мало кто верил, что развалины целого города могли оставаться до тех пор неизвестными. Более полувека спустя, в 1751 году, Пальмиру посетил богатый турист Даукинс и талантливый художник Роберт Вуд. В 1753 году в Париже они опубликовали роскошно изданный фолиант под названием «Руины Пальмиры и Тадмора в пустыне». Вуд запечатлел панораму развалин, с большим мастерством изобразил все примечательные здания и тщательно вырисовал их архитектурные украшения. У нас эта книга хранится как большая редкость в Музее книги Библиотеки имени В. И. Ленина в Москве.

Сравнение развалин Пальмиры той поры с современными показывает, что общий облик города сохранился, но число строений сильно убавилось. Исчезли отдельно лежавшие колонны и части зданий. Их растаскивали жители для своих жилищ, а наиболее ценные музейные памятники увезены в другие страны. После Даукинса и Вуда, которые открыли Пальмиру для культурного мира, город привлек многих путешественников, составивших интересные описания.

В 1872 году Пальмиру посетила наша соотечественница Лидия Пашкова. Свои воспоминания она опубликовала во французском журнале «Вокруг света» в 1877 году. В 1882 году Пальмиру изучал видный русский востоковед и археолог Абемелек-Лазарев. Его обширное сочинение «Пальмира» было издано в 1884 году.

Абемелек-Лазарев открыл вблизи руин храма Раба-сиры замечательную надпись на камне. Огромный камень-стела длиной шесть метров тридцать шесть сантиметров и высотой метр шестьдесят сантиметров был почти весь погребен под песком и щебнем. Тридцать шесть часов шестеро рабочих вели раскопки и расчистку этой надписи. На камне был вырезан декрет сената от 18 апреля 137 года нашей эры. Декретом установлен «Таможенный закон для города Тадмора», определивший размеры пошлин и т. д.

В первых параграфах закона определена пошлина на рабов-мужчин. Купивший раба уплачивал пошлину в два динария. Стоимость рабов определялась их возрастом, они делились на «молодых» и «ветеранов». Затем следовало перечисление других пошлин. Единицей измерения служили груз ослиный, груз верблюжий и груз повозочный. Они соответствовали примерно 100, 200–250 и 1000 килограммам. Предусмотрены были все виды товаров и ремесел. Не пропущены даже гетеры, с которых откупщик должен был взимать пошлину, если они зарабатывали больше одного динария. Облагалось пошлиной и пользование водными источниками в городе, а также особая мзда взималась за выпас скота на пастбищах. В «Таможенном законе» были упомянуты следующие товары: рабы и рабыни из Малой Азии и Египта, шерсть, окрашенная в пурпур, ароматические масла из Аравии и Индии, орехи из шишек пинии, фисташки и пряности, оливковое масло с финикийского побережья, кожи и сало, доставляемые стадами пустыни, хлеб в зерне и солома, вино, мясо, соль и другие съестные припасы, лекарственные травы, одежда, обувь, бронзовые статуи. С мастерских удерживали налог помесячно. Уличные торговцы старьем тоже подлежали обложению. Взимались деньги за каждое зарезанное животное, и только испорченное мясо, которое выбрасывали, не оплачивалось пошлиной. Особо высокая пошлина взималась за ароматические масла — двадцать пять динариев за верблюжий груз ввезенного масла и тринадцать за вывозимый товар.

Закон написан на греческом и арамейском языке (на этом языке до сих пор говорят жители двух селений неподалеку от Дамаска). Камень в нескольких местах был поврежден, поэтому не весь текст удалось восстановить. Однако наличие двух одинаковых текстов на разных языках помогло, используя оба, проверять их и дополнять неясно сохранившиеся части документа, которому уже более тысячи восьмисот лет.

Стела, на которой высечены пятьдесят шесть параграфов «Таможенного закона», была установлена на всеобщее обозрение перед храмом Рабасиры.

Мертвый камень приоткрыл перед нами завесу, скрывавшую жизнь погребенного песком пустыни торгового города. Мы почти зримо присутствуем среди пестрой, деловой, разноязычной и многоликой толпы, теснящейся под колоннадой, слышим колокольчики караванов бедуинских верблюдов, скрип римских повозок, чувствуем аромат благовонных масел и вин, видим рабов и рабынь, бродим среди груды товаров и снеди, тысячи продавцов, сборщиков податей, старьевщиков, ходатаев, сутяг.

Вечереет. Нежные розовые и золотистые тона развалин рисуются на фиолетовом фоне гор и в сизой дымке пустыни. В голубом тумане чернеют силуэты колонн. Колоннада протянулась от храма Солнца к горам, как волшебный мост…

Библейская река

Евфрат… Эта река упоминается на глиняных табличках, на пергаментах и папирусах, в Библии, в сочинениях древних историков и географов.

Местные жители называют свою реку коротко — Фрат. В литературном арабском языке это слово звучит длиннее — Аль-Фурат, но если вы произнесете его так, как написано на карте, вас не сразу поймут.

Евфрат пересекает Сирию с северо-запада на юго-восток, от подножия хребта Тавра на границе с Турцией до границы с Ираком ниже города Абу-Кемаля. В пределах Сирии он течет в глубокой и широкой долине, врезаясь зеленой лентой в серые и желтые краски пустынь.

Оазис Евфрата самый большой в Сирии. Следующий за ним — Дамасская Гута.

Первый раз мы отправились на Евфрат поздней осенью. Тотчас за последними домами Халеба дорога прорезает поля. На пологих склонах стройными рядами растут молодые деревца. Корявые ветки инжира уже без листьев выделяются среди одетых густой листвой вечнозеленых олив. На невысоких кустах винограда еще трепещут побуревшие и сморщенные листочки. Это зона «плодородного полумесяца». Осадков здесь достаточно, чтобы получать устойчивые урожаи без орошения.

За полосой садов, примыкающих к городу (ее ширина пять-шесть километров), идут уже одни только поля. Изредка встречаются пастбищные участки — скалистые склоны, которые не берет соха.

За деревней Эль-Баб почвы становятся более светлыми, рельеф плоскоравнинным. Ощущается недостаток влаги. Вскоре встречаем старый, заброшенный кяриз. Смотровые колодцы обрушились, конусы выброшенной земли оплыли. В одном из колодцев выросло деревце инжира, в другом пышно разросся нежнолистный папоротник скребница. Обычно этот папоротник растет в лесах. А может быть, неподалеку и были леса?

На богарных полях розовеет интересное растение — шафран. Распространенный в Средиземноморье, он идет в рост с осени и быстро выбрасывает цветки. Местное население считает, что, как только он зацветет, пора начинать сеять пшеницу. Но земля еще очень сухая, хотя на пастбищных склонах уже появились коротенькие зеленые листочки мятлика. Можно предполагать, что эти растения улавливают конденсационную влагу.

Возле деревушки Дадат дорога пересекает самую настоящую речку с живой, журчащей по гальке струей. Она начинается в горах, за пределами Сирии, и доносит свои воды до Евфрата. Называется речка Суджур. Это тюркское слово и значит оно «текущая вода» (здесь живут главным образом курды, а их язык близок группе тюркских языков).

Надпойменная терраса Евфрата сплошь возделана, орошена и засевается почти исключительно хлопчатником на плодородных, богатых гумусом почвах.

В пойме тоже почти все распахано, но кое-где на песках и галечниках, на мало пригодных для возделывания участках встречаются жалкие остатки тугайных лесов из евфратского тополя и тамарисков. Тополь нещадно рубят, и все-таки он ухитряется вырастать снова, пуская поросль от пней. Но как только стволик достигает размеров жерди, едва пригодной для какой-нибудь хозяйственной постройки или на дрова, его сейчас же срубают. Высота деревцев в таком лесу всего три-четыре метра. Еще более безжалостно обрубают тамариск.

На севере — вершины гор, скрытые тучами. Это Тавр. Но арабы и курды называют его Торос.

В начале четвертичного периода Евфрат был мощной водной артерией. В ту пору он отложил большую толщу галечников, прочно затем сцементированных и превратившихся в конгломераты. Это верхняя терраса. На ее поверхности уже успели сформироваться почвы зонального типа, то есть такие же, как на водоразделах с коренными породами.

Ниже расположена терраса более позднего периода, когда река, потеряв былую силу, отлагала мелкоземистый материал. В этих отложениях встречаются прослои гальки, но она гораздо мельче, чем в конгломератах. Относительно молодые почвы еще не обрели всех зональных черт почв водоразделов, однако близки к ним. Очень характерны на поверхности или на незначительной глубине толстые гипсовые прослои. Если они оказываются наверху, то образуют своеобразные панцири — гипсовые коры.

Обе террасы в местностях, получающих более двухсот миллиметров осадков, сплошь распахиваются под пшеницу и ячмень. В районах с количеством осадков в сто — сто пятьдесят миллиметров пашни расположены только в пониженных местах, получающих дополнительное увлажнение от стока дождевых вод с водоразделов. Сами водоразделы используются лишь как пастбища. Наконец там, где осадков выпадает еще меньше, все земли служат пастбищами. Это пустыни с растительностью из засухоустойчивых полукустарников: полыни, солянок, саксаульника, ахиллеи, а также низкорослого мятлика и пустынной осочки.

Ниже расположена надпойменная терраса, сложенная молодыми аллювиальными почвами. Она на четыре — шесть метров возвышается над поймой и во время разлива реки затопляется. С давних времен эти земли распахиваются и орошаются. Здесь особые, окультуренные почвы, отличающиеся высоким плодородием. На протяжении тысячелетий они беспрерывно распахивались и орошались, получали удобрения, их поверхность разравнивалась.

Еще ниже лежит пойма. Она регулярно заливается паводковыми водами. А у Евфрата, кстати, два паводка в году: один, незначительный, в период с декабря по февраль, когда идут дожди, и второй, большой паводок, в апреле — мае, когда тают снега на Тавре. В пойме освоены только быстро обсыхающие гривы и другие повышенные места, которые если и заливаются, то не надолго. На остальной площади — тополевые и тамарисковые тугаи, участки заболоченных тростниковых зарослей и кое-где солончаков. Такова грубая схема долины Евфрата.

В плодородной долине Евфрата поражает отсутствие садов и древесных насаждений. А между тем самая доходная в этих краях культура — тополь, который широко используется в строительстве. Пятилетний ствол тополя стоит пять фунтов, десятилетний — пятнадцать. Из-за отсутствия лесов цены на древесину здесь очень высоки.

Нынешние поля сильно заросли сорняками. А по старинному обычаю, феллах обязан был выпалывать сорняки. В одном дошедшем до нас юридическом документе говорилось: «Некто арендовал поле у ближнего и не хочет полоть и говорил ему (владельцу): какое тебе дело до этого, раз я даю тебе арендную плату? Его не слушают, ибо тот может возразить: «Завтра ты уйдешь, и поле будет давать мне сорные травы».

В древности в долине Евфрата возделывались главным образом пшеница и ячмень. Избыток хлеба отправляли вниз по реке в Селевкию, а также вверх, в Малую Азию, вьюками грузили в Антиохию и далее на морское побережье, откуда вывозили в Европу для римской армии.

Как не похож евфратский оазис на среднеазиатские оазисы на Аму-Дарье, Зеравшане и Сыр-Дарье! У нас все поля вдоль арыков и по межам обсажены тутовыми деревьями, повсюду множество садов, древонасаждений. В гуще платанов, тополей, карагачей прячутся селения и города. Долина Евфрата кажется оголенной. Ведь здешние земледельцы лишь кратковременные арендаторы, и им невыгодно тратить усилия на выращивание дерева, доход с которого достанется другому. Кроме того, срок аренды небольшой, пять — семь лет. За это время не успеет вырасти хорошее дерево. Между тем природные условия на Евфрате с его субтропическим климатом при безморозной зиме куда благоприятнее, чем в Средней Азии.

Покинув Евфрат у древнего Кархемиша, мы повернули на запад. Дорога все дальше отклоняется от реки и идет среди полей, подготовленных к посеву. На редких скалистых участках сохранилось несколько видов растений, не уничтоженных скотом. Это трагаканты (очень колючие) и некоторые виды из семейства губоцветных: шалфей, чабрец, зизифора (все они с сильным запахом). И те и другие используются человеком. Трагаканты дают камеди, находящие применение в текстильной промышленности, а губоцветные содержат ароматические вещества.

В античное время всякого рода благовония были в большом ходу, и Сирия вывозила на Запад ароматические масла. Даже сейчас еще на базарах Дамаска, Халеба, Дейр-эз-Зора можно встретить стариков, торгующих разноцветными маслами. Такие продавцы всегда окружены кучкой женщин, и только этим можно оправдать мой промах. Ведь я не привез из классической страны бальзамов и ароматических елеев ни одного пузырька этих экзотических веществ. Не мог я нарушить неписаное правило: не годится мужчине, тем более иноверцу, толкаться среди женщин.

Впрочем, может быть, не стоит печалиться. Говорят, что эти торгаши подмешивают лишь чуть-чуть натуральных масел к тем химическим средствам, которые выпускает современная парфюмерная промышленность, и, кроме того, вкусы сирийских дам могли бы не разделить мои соотечественницы. В этом я убедился, когда привез с собой кусок ароматического мыла. Дома мне его отдали в полное распоряжение, однако я не рискнул им воспользоваться.

Километрах в тридцати от Евфрата мы натолкнулись на ручеек кристально чистой воды. Оказалось, что он вытекает из античного фоггара. Конические, сильно размытые кучки земли цепочкой уходили вдаль. Все кау-кабы обрушились, но вода нашла себе путь под землей. По-видимому, раньше здесь было селение, и воды хватало не только для питья, но и для орошения. Потом люди ушли, нечищенный фоггар стал иссякать и превратился в ручеек.

Чем ближе к Дейр-эз-Зору, тем оживленнее движение на тракте, больше собранного хлопка на полях, чаще встречаются бедуинские шатры. Бедуины подтягивают свои стада к городу, чтобы по мосту перегнать их на низкий левый берег и пасти скот на жнивах и в тростниковых зарослях. Правда, тростник огрубел к осени, но при бескормице и этот корм — благо. Здесь же стада, которые паслись в пустыне весной и летом. Они принадлежат владельцам, обитающим в северной части Сирии, в Джезире. Пастухи отгоняют скот туда на осень и начало зимы.

Дейр-эз-Зор — нетитулованная столица бедуинов — расположен на правом берегу Евфрата, на бойком месте. С левым берегом, откуда начинаются дороги во все концы Джезиры, город соединен мостом, единственным на протяжении многих сотен километров. Через мост день и ночь идут караваны, грузовики, стада овец. И вся эта лавина на какое-то время останавливается в городе.

Европейские костюмы здесь редки, однако у многих женщин открыты лица, и часто они без татуировки. Женщины с севера, из Джезиры, в пестрых, преимущественно красных аббе. Под аббе в узлах на спине путешествуют на базар младенцы. Женщины с юга, из хамада, в черных одеяниях. Они высоки ростом, держатся прямо, корзины или сосуды носят на голове. Торговцы мясом на базаре одеты в алые тобы[8]. Это традиция. Но можно встретить молодого торговца, презревшего обычай отцов, в узких брючках и клетчатой ковбойке. Оживленно беседуя, идут не торопясь в безукоризненно белых головных уборах статные бедуины. Встречаются горожанки в черных балахонах. Лица скрыты черной кисеей. Если она не густая, вы убеждаетесь, что женщины молоды, красивы и любопытны.

Летом сотни двуколок, автомобилей, верблюдов везут в город помидоры, и тогда красный цвет тобов мясников и аббе джезирейских женщин теряется в помидорном разливе.

Огромный короб перца мерно покачивается на спине ишака. Ишак плетется понуро и не хочет прибавить шагу, хотя уже давно неистово гудит шевроле, а хозяин с криком стучит палкой по облезлой репице. Достается ишакам и от женщин, привозящих в Дейр-эз-Зор курак (высохшие стебли хлопчатника) на топливо. Ишаки — универсальный транспорт. И управление ими несложное, ни узды, ни стремян. Удар палкой, укол шила, а иной раз достаточно только прикрикнуть.

Дорога с базара ведет на мост через рукав Евфрата. На каменных быках сохранились выступы, на которые раньше опирались деревянные стропила. Быки сделаны добротно, поэтому при реконструкции ограничились лишь тем, что положили поверх бетонные балки. Мост стал шире. Восемь устоев при ширине протока всего в семьдесят — восемьдесят метров. Запрудив воду, создали перепад, и тихий Евфрат бурлит здесь стремниной. Внизу, на камнях, без устали прыгает трясогузка. Она выбрала удачное место, куда сбрасывают мусор, работы у нее много, ведь мухи тут не переводятся.

По мосту движутся грузовики с хлопком, выращенным по ту сторону Евфрата. «Белому золоту» предстоит совершить немалый путь до Халеба, а может быть, оно пойдет и дальше — в Латакию и за рубеж.

Шумит вода под мостом, а чуть ниже течение такое медленное, что не может вращать науры. Воду здесь поднимают на поля дулабами, которые приводятся в движение лошадьми.

На набережной шумят пальмы. В чайной посетители важно и медлительно играют в домино и очень оживленно в карты. Мальчуган лет восьми истошно кричит: «Мое!», обнося желающих ледяной водой. Газетчики носят газеты не в сумке, а в открытой папке и держат на согнутой руке перед собой. Мальчик лет пятнадцати раздает всем какие-то бумажки. Оказывается, это выборные прокламации.

Над городом висит пыль. Раньше времени зажигаются фары, освещая витрины лавчонок.

На набережной малого рукава Евфрата гостиница в стиле модерн на месте снесенных домов, от которых сохранились лишь стены, примыкающие к старинным постройкам. С балкона отличный вид на реку, аллеи пальм и набережную. Вдоль набережной двухэтажные старинные торговые дома. В нижнем этаже лавки, мастерские, жилые комнаты наверху. Туда ведет каменная лестница прямо с тротуара. Над плоскими крышами виден минарет, к верхушке которого протянута антенна. Над решеткой верхней площадки блестит алюминиевый рупор мощного репродуктора. И сюда уже проник радиомуэдзин.

На следующее утро пыльная мгла одела все небо. К полудню уже невозможно разглядеть Евфрат. Не только небо, а весь воздух стал оранжево-красным. На улице, как в театре теней, возникают неясные силуэты. В чайной зажжены все лампы, а за окном — будто зарево далекого пожара. Старики, которых мы расспрашивали через переводчика, говорят, что такое случается часто и чаще всего в это время года. Пройдет полоса мглы, сразу станет холодно и выпадет дождь. Три года назад подобная погода стояла три дня, да и в этом году уже был такой день в самую знойную пору лета.

На улице все спокойно. Не колыхнется трепетная крона пальм, не шевельнутся листья евфратского тополя, дрожащего всегда, как наша осина (кстати, Иуда повесился, вероятно, именно на евфратском тополе. Откуда здесь быть осине?). На все вокруг садится серо-желтая пыль. Мальчишки рисуют и пишут на лимузинах. Наши костюмы тоже покрыты этой тончайшей пудрой пустыни. Машины идут с зажженными фарами и непрерывными гудками издалека оповещают о своем приближении. Часам к трем воздух становится желтым и таким остается до захода. Тускло горят уличные фонари.

А утром ярко сияло солнце и небо было, как всегда, голубое. Прогноз стариков оправдался наполовину: дождя не было, но лужицы на политых водою мостовых покрылись тонким слоем льда.

Асфальтированное шоссе Халеб — Абу-Кемаль заканчивается вскоре за Дейр-эз-Зором. Дальше едем десятки километров по гипсовой плите — обнаженным ветром древним озерным отложениям гипса. Дорога разбита. Белая гипсовая пыль из-под колес стелется туманом, и ветер отгоняет ее в сторону.

Абу-Кемаль уже близко. Виднеется левый высокий берег Евфрата, темная зелень садов и рощ оазиса, но сам город скрыт тучами пыли. Вот наконец и главная улица, асфальт, сети проводов на столбах, смесь старинных и современных домов. Мечеть. Голос муэдзина слабо доносится с минарета. Его перебивают бойкие мелодии иракских песен из чьего-то приемника.

Чудесный мраморный дворик в гостинице. Два фонтана. Несколько пальм. Еще молодые, не дотянулись до крыши. Много иракских ковров, один краше другого. В номере темно и холодно. Переводчик долго объясняется с хозяином и наконец заставляет его принести другую лампочку. Она вдвое ярче прежней, и мы приступаем к работе.

Вблизи Абу-Кемаля за урочищем Телль-Харири находится замечательный археологический памятник пятитысячелетней культуры — раскопки города Мари, столицы государства, носившего это же имя. Оно существовало в третьем и начале второго тысячелетия до нашей эры. Территория государства Мари простиралась до берегов Персидского залива. Столицу населяли шумеры. Не один раз Мари захватывали и разрушали завоеватели. В начале второго тысячелетия до нашей эры вавилонский царь Хаммураби дважды разрушал город. После этого Мари потерял свое значение. Некоторое время он служил местом остановки караванов, но постепенно город стали забывать, и ветер пустыни занес его песком.

В 1933–1936 годах холм Телль-Харири впервые раскопал французский археолог Андре Парро, и мир узнал об одной из древнейших цивилизаций. Основным источником сведений был богатейший архив документов, написанных на глиняных табличках. В 1954 году вместе с А. Парро раскопки продолжили Ж. Брюссон и П. Жомен. Были найдены новые каменные книги девятнадцатого века до нашей эры — мраморные доски, исписанные с обеих сторон религиозными текстами. В дворцах Нини-Заза, Шамаш и в особенно богатом Зимрилиме раскопали множество статуй, стенных росписей, керамических сосудов, статуэток, печатей и т. п. Часть этих находок можно видеть в музеях Дамаска и Халеба, но большинство их вывезено во Францию. Замечательно скульптурное изображение богини плодородия в человеческий рост, изваянное из белого известняка. Это роскошно одетая женщина, обнаженные руки ее украшены браслетами, шея — перламутровым ожерельем, на голове сложный убор. Богиня держит сосуд, из которого струится вода, ниспадая на ее богато убранное платье. На губах спокойная улыбка.

Обращает на себя внимание бронзовый лев с неправдоподобным для хищного зверя добрым выражением. В то же время он будто готовится прыгнуть. Высокой выразительности достиг безымянный скульптор середины третьего тысячелетия до нашей эры в изображении Иди-Нарума (это имя было написано на правом плече фигуры). Мужчина сложил руки, символизируя почтение и в то же время силу, голова чуть наклонена, губы сжаты, но на них заметна саркастическая усмешка. Особенно запоминаются необычные мраморные статуи с огромными нефритовыми черными глазами, бровями, бородами у мужских и сложными прическами у женских фигур.

…На улицах Абу-Кемаля высокие, стройные женщины несут на головах- воду в танаках — жестяных бидонах из-под бензина. У мужчин, у мальчиков высокий и широкий, несколько прямоугольный лоб, крупные прямые носы. У них совсем иной облик, чем у бедуинов Сирийской пустыни. И у всех огромные глаза. Так и прошел этот человеческий тип через пять тысячелетий — от статуй Телль-Харири до наших дней.

* * *

Держим путь на север, чтобы осмотреть пастбища и колодцы обширной области между Евфратом и Тигром. Эта область издавна носит имя Джезира, что по-арабски значит «междуречье».

Бедные потравленные мятликовые пастбища на пылеватых почвах средней террасы Евфрата, который в прошлом сливался здесь с Хабуром в один мощный поток. На поверхности много мелкой речной гальки, большую площадь занимают гипсовые коры. Рельеф исключительно равнинный, и редкие неглубоко врезанные вади не нарушают однообразия этого плоского плато.

В первом колодце Бир-аз-Зерраб (глубина тридцать восемь метров) вода соленая и годится только для скота. Нет питьевой воды и в деревушке Кариад-Саба-Арбаин. В переводе это название значит «деревня сорока семи». Однако здесь всего четыре дома. Воду сюда возят на ишаках из Хабура за восемь километров. Недавно поблизости, на глубине ста восьмидесяти метров нашли воду, но она оказалась горькой, и буровую скважину закрыли.

Пыль закрывает горизонт. Вдали гуляют смерчи, однако они не поднимаются так высоко, как в пустынях Средней Азии. Пыль клубится на тех участках, где на поверхность выходят гипсовые коры.

У мельницы, спасаясь от ветра, сбились в кучу верблюды. Их хозяева ждут свежей муки. Пришли они, вероятно, издалека. Мельницы здесь встречаются очень редко. Колодец принадлежит владельцу мельницы. Вода в нем затхлая, так как, кроме мельника, ее никто не берет. А ведь если колодцем мало пользуются, вода в нем всегда загнивает.

Широкая плоская лощина. На дне ее стоят лужи мутной воды. Окружающая равнина в нежной зелени молодой осочки и мятлика, успевших отрасти после недавних дождей. Однако господствует здесь полынь, к ней примешивается колючая ноэа и кеурек. Все это типичные пустынные полукустарники. Их объедают овцы, а кочевники употребляют на топливо. На равнине расставлены полуметровые стожки из выдернутых кустов. Задерживаемся, чтобы взять пробы воды, собрать растения и выяснить, насколько промокла почва. Невдалеке шатер. Вскоре оттуда нам навстречу выходит бедуин. Это он ведет заготовку топлива. У него есть особый инструмент, не то удлиненная мотыга, не то укороченная кирка. Одним ударом корень подрубают на глубине пятнадцати — двадцати сантиметров, затем кустик выворачивают из земли и отбрасывают в кучку. Бедуин собирает полынь для продажи. С наступлением зимы в поселках возрастает спрос на топливо. От него же мы узнаем, что это место называется «Добрый вечер» — Меса-эль-Хайр, а в двух километрах отсюда расположена деревушка «Доброе утро» — Сабах-эль-Хайр.

Дорогу нам перебежала газель. Повадка у нее такая же, как у джейранов. Но газелей здесь мало. Это первая за все время нашего путешествия.

Мы направляемся в поселок Рас-эль-Айн, что значит «начало источника». Недалеко от поселка находится холм Телль-Халаф. В древности на этом месте была Гузана, столица Арамейского царства. В нижних слоях Телль-Халафа найдена многокрасочная керамика, датируемая четвертым тысячелетием до нашей эры. Она относится к одной из самых древних, а может, и древнейшей культуре, открытой в Сирии. В двенадцатом столетии до нашей эры арамейский правитель Капара построил в Гузане грандиозный дворец-храм, украшенный массивными базальтовыми статуями и барельефами. Большие месторождения этого великолепного и стойкого строительного материала находятся поблизости. Основание стен дворца было облицовано каменными плитами, на которых изображены сцены семейного быта и дикие животные.

Первые раскопки Телль-Халафа вел немецкий археолог Оппенгейм в 1911–1913 и 1927–1929 годах. Найденные памятники положили начало коллекциям музеев в Халебе. Три громадные статуи (Божественная троица Гузаны) украшают парадный зал музея.

Одна из статуй — богиня Иштар. Ола стоит босая, с браслетами на ногах, в левой руке у нее сосуд священной воды для ритуального омовения. Мастерски сделаны глаза из белого камня с обсидиановыми зрачками. Культ вавилонской богини Иштар, богини плодородия, материнства и любви, распространился далеко за пределы ее родины. Греческие и римские завоеватели шли на восток, а культ богини наперекор им двигался на запад. На этом пути в период рабовладельческой деспотии она превратилась в богиню войны, покровительницу царей. У финикиян она получила имя Ашторет, у греков — Астарта.

Здесь же рядом к стене прислонен камень с барельефом льва, сделанным с большим искусством. Замечательно крылатое солнце из белого известняка. В центре огромных крыльев покоится солнечный диск на основании, украшенном цветками маргариток. Его поддерживают мифические фигуры получеловека-полубыка, характерные для шумеро-вавилонской мифологии.

В залах халебского музея множество других божеств, сфинксов и статуй царей из дворца Гузаны. На каменных плитах, украшавших фундамент, видим зверей и птиц, на которых охотились в двенадцатом столетии до нашей эры: льва, антилопу, медведя, страуса. Их изображения свидетельствуют об изменении фауны за истекшие три тысячелетия. Теперь этих животных здесь нет.

Джезира, издревле земледельческая страна, покрыта множеством плоско-выпуклых, как хлебные караваи, холмов-теллей, фундаментов былых сторожевых постов. Планшет французской двухкилометровки испещрен кружочками с подписями Телль-Тамер, Телль-Абд-ас-Салем, Телль-Дик и т. д. Земля и приносимый ею урожай были основным богатством, которое следовало надежно защищать от воинственных кочевников-скотоводов. Засушливые годы в пустыне, вызывавшие массовую гибель скота, приводили бедуинов в области, населенные земледельческими племенами.

Основой богатств земледельческой Джезиры была река Хабур. В архивах Зимрилима, царя Мари, найдены постановления, регулирующие распределение вод Хабу-ра, приказы царя о своевременной очистке каналов и поддержании в порядке плотин. Уже в те времена существовала своего рода гидрометрическая служба. Проводились тщательные наблюдения за режимом дождей и уровнем вод в реке. Земли долины Хабур отличаются высоким плодородием и в наши дни. Средний урожай хлопчатника, например, здесь выше, чем в долине Евфрата.

Археологические исследования с использованием аэрофотоснимков позволили с большой точностью восстановить сложную систему оборонительных сооружений. Крупные телли, порой до одного километра в поперечнике, представляют большие укрепленные города, вероятно центры княжеств. Здесь обнаружены крепостные сооружения, а иногда и двойной ряд рвов и стен. Внутри — городские поселения, нередко с мощеными улицами. Менее крупные телли соответствуют мелким поселениям. Они были связаны дорогами между собой и с центральным теллем-городом. Центральные телли, кроме того, имели особую систему дорог, соединявших их друг с другом.

Расположение холмов, их разреженность в одних районах и сгущение в других необычайно четко согласуются с плодородием почв. Где больше земель, пригодных для возделывания, там чаще встречаются телли. Это еще раз подтверждает, что они принадлежали земледельческому населению.

Раскопки теллей показали, что первые поселения на этих местах относятся к эпохе средней бронзы, то есть к периоду за две-три тысячи лет до нашей эры. Более многочисленные находки приурочены к эпохе римского владычества и начальному периоду арабского завоевания.

По аэрофотоснимкам можно судить о более древних дорогах. Позднейшие транспортные пути наложились на прежние, к тому времени заброшенные. Особенно хорошо прослеживаются дороги в районах гипсовых кор. Возникавшая при движении транспорта гипсовая пыль выносилась ветром, и такие дороги оказывались более глубоко врезанными в поверхность равнины. Удалось проследить дорогу античного времени, которая шла от Рас-эль-Айна через всю Джезиру на Ракку и далее через Евфрат на Эль-Карьятейн.

Аэрофотосъемка позволила обнаружить древнейшие и более молодые каналы, распределительную сеть и даже конфигурацию отдельных орошаемых участков. Каналы, выводившие воду из Хабура, имели ширину от двух до пяти метров, и некоторые уходили от реки на расстояние до тридцати пяти километров. Орошением была охвачена площадь около тридцати тысяч гектаров. В этих районах высевался хлопчатник, но после монгольского нашествия земли были заброшены, и к возделыванию хлопчатника население Джезиры вернулось только в наше время.

В 1922 году, когда Верхняя Джезира перешла под управление сирийской администрации (до этого ею управляло турецкое правительство), она представляла собой пастбищный массив, которым владели кочевники-верблюдоводы. Здесь выпадают обильные осадки (свыше четырехсот миллиметров) и, кроме того, почвы орошаются большим числом непересыхающих речек, берущих начало в Тавре. Значительные массивы земель принадлежали знатным бедуинам — шейхам, которые начали обрабатывать землю или распродавать ее. В это время много земли было продано государством. Всего в Дже-зире с 1922 по 1941 год распахано пятьсот тысяч гектаров, основано более тысячи деревень, в которых проживало свыше двадцати тысяч семей феллахов. В этот край вновь осваиваемых земель переселилось много жителей Дамаска и Халеба. Среди них коммерсанты, предприниматели, владельцы парков сельскохозяйственных машин и грузовых автомобилей, инженеры и техники.

С притоком населения росли города. В одном из таких бурно растущих городов — Камышлы — очень мало старых и много современных зданий, построенных за последние два-три десятилетия. Город хорошо освещен, асфальтирован, имеет большие гостиницы, рестораны. Он благоустроен даже лучше, чем Хасеке — административный центр Джезиры. Оба города связаны новым шоссе. Если вы не найдете места в гостинице в Хасеке, поезжайте в Камышлы! Это всего восемьдесят километров, меньше полутора часов езды на автомобиле.

В основном Джезиру заселили спустившиеся с гор курды, ассирийцы из Ирака и решившие сменить посох пастуха на плуг пахаря бедуины.

В течение двух засушливых и холодных лет (1932 и 1933) в Джезире погибло до девяноста процентов скота. Некоторые племена полностью потеряли свои стада. И это, вероятно, еще усилило стремление обрабатывать землю, которая дает все же более устойчивый доход, особенно при орошении.

Дальнейшее развитие сельского хозяйства Джезиры связано с сооружением на реке Хабур плотины и орошением большого массива ныне пустующих земель. Над ирригационным проектом в бассейне Хабура работают советские специалисты. Обнадеживающие результаты дала разведка на нефть. Весьма вероятно, что скоро здесь возникнет своя нефтяная промышленность.

В крайней точке Джезиры, долине Тигра, плодородные серо-коричневые почвы. Дожди здесь начались недели две назад, и свежая зелень покрывает пастбищные склоны. Часто пересекаем бурные речки, сбегающие с гор турецкой стороны и текущие на юг. На одних полях уже пробились всходы, на других посев только начинается. Сеют не так, как у нас. Впереди идет сеятель с лукошком и бросает зерна на утоптанную овцами землю (жнивье и тут используется для выпаса), а за ним пахарь сохой заделывает семена.

Оказывается, если сначала распахать, а потом посеять, то либо птицы склюют зерна, либо солнце обожжет молодые нежные корешки, и поэтому нужно заделать зерно поглубже. А бороны или катка для заделки семян здешний земледелец не знает.

Мы остановились у моста через речку близ деревни Демир-Капу. Пологие склоны уже зеленеют. Лошадь пасется на свежей траве, так порадовавшей нас после тысяч километров пустыни. Вдали морщинистые отроги хребта Джебель-Торос. На речке стоит тахунат-эльма — водяная мельница. Стены ее сложены из грубо отесанных «современных» камней, но своды подпирают гладко обточенные древние колонны. Плотина, вероятно, сохранила тот же облик, какой она имела одну-две тысячи лет назад.

К Тигру нас сопровождает солдат-пограничник. Спускаемся с крутого берега. Небольшой проток порос густыми зарослями олеандра. Он уже отцвел, из его блестящей вечнозеленой листвы выглядывают бурые плоды. Скоро они раскроются, и из них полетят семена с длинными пушинками. Пересекаем луговую пойму и упираемся в песчаную отмель. Песок серый, как на Аму-Дарье. Дальше идем пешком через остаточные, сильно разреженные тугайные заросли ивняков, тополя и тамариска. И вот мы на берегу библейской реки!

Бечевник покрыт цветистой галькой. Быстро мчится мутная, как и в Евфрате, вода. Ширина реки метров триста — четыреста. На турецком берегу виднеется поле и пахарь с такой же сохой, что и на сирийском. Выше по течению стоит домик пограничной стражи с обвисшим от дождя турецким флагом.

От моста, построенного в далеком прошлом, сохранилась лишь одна арка, сложенная из гладко отесанных и точно пригнанных друг к другу базальтовых камней. На устоях арки барельеф с изображениями коня, льва, тигра, слона и других животных.

В половодье Тигр бушует, и воды его затопляют почти всю арку, подмывают берега и сокрушают преграды. Именно в этих местах проходила восточная граница Римской империи в период ее наивысшего расцвета. Земли же, лежащие за Тигром, захватывались римлянами только временно. Хотя Траян дошел до Персидского залива, его преемник вынужден был отказаться от этих завоеваний и даже отдать Месопотамию Парфянскому царству и отойти за Евфрат.

Полная величия арка на пустынном берегу свидетельствует о былом могуществе государств и высоком мастерстве зодчих. Скоро ли новый мост вновь соединит берега реки, воды которой кормили миллионы людей на протяжении тысячелетий, быть может, с самой ранней зари человечества? Ведь именно между Тигром и Евфратом жили шумеры, древнейший народ, населявший южную часть Месопотамии. Они создали клинопись, лишь много спустя заимствованную у них аккадцами и ассирийцами. Именно от шумеров дошли до нас самые ранние мифы о сотворении мира, о первозданном рае, о всемирном потопе.

Первые поселения шумеров относятся к началу четвертого тысячелетия до нашей эры. Вся жизнь людей была связана тогда с рекой. Жители занимались рыболовством, а позднее стали возделывать каирные, затопляемые паводковыми водами земли и разводить скот. К концу четвертого тысячелетия они начали создавать оросительные и дренажные каналы. Постепенно шумеры разработали совершенную систему орошаемого земледелия. К концу второго тысячелетия они настолько ассимилировались с вавилонянами, что библейские и античные предания не сохранили никаких воспоминаний о шумерах. Только в 1850–1857 годах ирландский ученый-ассириолог Хинкс, изучив ассиро-вавилонскую клинопись и учебные пособия для ассирийских писцов, доказал факт существования этого забытого народа.

Мы недолго побыли у библейских, а правильнее сказать, у шумерийских вод. Испортилась погода, сквозь сетку дождя едва стал виден левый берег реки. Мы продолжаем путь на юг и вскоре поднимаемся на небольшой хребет Карачок-Дар. На нем еще не все земли ушли под соху, сохранились участки степной растительности. С гребня открывается вид на полого волнистую подгорную равнину. Пересекаем увалы среди богарных пашен, на которых уже поднялась озимь. Вскоре рельеф стал более спокойным и потом пошла идеальная равнина. Низкие тучи теснятся ближе к Торосу, а над нами бегут мелкие кучевые облака, часто проглядывает голубое небо и теплое, хоть и ноябрьское, солнце.

Серо-коричневые почвы этой части Джезиры лишены гипсовых кор и дают хорошие урожаи пшеницы без орошения. Грунтовые воды залегают неглубоко, они обильны, но солоноваты. Несколько речек, постоянные и пересыхающие, пересекают равнину с севера на юг и текут к обширной низине, открывающейся на запад, в долину Хабура.

На полях тракторы и быки. Поселки редки и все имеют неуютный, необжитой вид. В них нет постоянных обитателей, а лишь сезонные рабочие.

…Зашло солнце. Справа сирийские целинные земли, слева в синей дымке горы Ирака Джебель-Синжар. Зубчатая цепь отрезает небо от земли. Там, где село солнце, рдеет одинокое облачко. Но вот и оно погасло. Продолжаем путь в поздних сумерках. Дорога сильно разбита. В безветренном прохладном воздухе долго висит за нами длинная серая полоса. Ее освещает луна.

Молчаливые холмы-телли, свидетели минувшей жизни, стерегут раскинувшиеся снова вокруг них непрерывные возделанные пашни.

Щебнистая пустыня

Много тысяч километров проехали мы по сирийской земле. Повсюду в той или иной степени чувствуется нужда в воде. В Джебель-Друзе и Хауране много источников и колодцев, но их нужно углубить, очистить. В пределах «плодородного полумесяца», наиболее густо населенной части страны, есть отдельные участки, где проблема водоснабжения может быть решена усилиями местных властей. Многое можно ожидать и от изучения древних источников, которые были разрушены и позабыты. Вероятно, их восстановление поможет возродить земледелие и дать воду стадам.

Нам уже стали ясны природные условия страны. Мы провели на картах границы зон (сухой степи, полупустыни и пустыни), наметили внутри них контуры пастбищных районов, отличающихся местными особенностями растительности, почв, водных источников.

Наибольшие трудности с водоснабжением испытывает кочевое население на юге Сирии. Здесь колодцы встречаются очень редко, их разделяют огромные пространства бедных пастбищ. Осадки очень скудны, всего пятьдесят — сто миллиметров в год, они обеспечивают жизнь только самым засухоустойчивым низкорослым полукустарникам из семейства маревых.

Большая часть отведенной для наших работ территории лежала в пределах Сирийской пустыни, которую бедуины называют хамад.

В арабском языке немало терминов, позволяющих тонко различать географические, ландшафтные особенности природы. Слово «хамад», означающее повышенную равнину или плоское плато, покрытое обильным крупным щебнем, вошло в международную географическую терминологию несколько видоизмененным: гамада или хаммада. На таких плато крайне бедная растительность.

Щебнистые равнины с лучше развитым растительным покровом называют сехель или сахель. В сахелях могут встретиться и маломощные песчаные наносы с незначительной примесью мелкого щебня.

В Сирии бедуины словом «хамад» обозначают пустыни, лежащие примерно к югу от линии Пальмира — Абу-Кемаль, исключая солончаковые низины сабха и возвышенности джебель.

Впервые мы попали в хамад в конце ноября. На десятки километров тянется плоское плато. Его поверхность устлана кремневым щебнем, покрытым черным пустынным загаром. Ходишь по обломкам, и они звенят, как металл, будто осколки каких-то снарядов, упавших неведомо откуда. Кое-где между щебнем ютятся запыленные дернинки мятлика и низенькие обгрызенные кустики саксаульника, солянок, полыни.

Яркое солнце и безоблачное небо отсвечивают лаковым блеском от звенящих обломков. День был жаркий, но к ночи стало прохладно. У нас не было палатки, и мы остановились на ночлег в бедуинском стойбище, недалеко от колодца Бир-Седжри. Вдоль небольшой вади десятка полтора шатров и один глинобитный домик. Греемся у ароматного полынного костра. Наш хозяин Джаллауд-эль-Салим провел всю жизнь в пустыне. Конечно, он ходил и в Дамаск, и в Халеб, и в Пальмиру. Но его племенные пастбища здесь. Он кочует в радиусе сто — сто пятьдесят километров, отыскивая места, где есть корм и вода. Сейчас трудно, но весной иногда бывает много травы и воды.

«В этих местах даже барашков не видно в траве», — показал хозяин на щебнистую, с прижатыми к земле дернинками мятлика поверхность хамада.

Вблизи Бир-Седжри есть широкая вади, где бедуины сеют ячмень и пшеницу. Но земля родит там только в дождливые годы. Сеют чаще всего по целине года два подряд, а потом бросают. Нынче урожая нет, бездождная весна и лето погубили всходы.

В хорошие годы, когда разрастаются травы и приносит урожай пшеница, бедуины живут в достатке. Тогда у них в изобилии молоко, масло, сыр. Быстро растут овцы, умножается приплод, увеличивается поголовье скота. Но как только приходит засуха, благополучие тотчас сменяется нищетой, овцы гибнут, и бедуины бросают хамад и бегут в мамуру — влажные районы северо-западной части страны. Но не всегда такое бегство спасает от катастрофы. По пути множество овец, иногда целые отары погибают от голода и жажды.

Та половина шатра, где мы сидим, предназначена для мужчин и приема гостей. В другой половине за циновками и мешками муки и риса размещаются женщины с детьми.

Джаллауд щипцами подгребает жар к кофейнику. Как заведено исстари, в маленькие чашечки наливают чуточку кофе. Если захочешь еще, передай чашку хозяину, если нет (вежливость не допускает пить больше двух чашек!), надо покачать чашечку и только после этого возвратить. Хозяин нальет в нее кофе и передаст уже другому. Кофе варится в далли — большом кофейнике с длинным носиком, а потом наливается в малый — ракуэ. Чашечки хранятся в особом цилиндрическом сосуде.

На специальной решетке, маркаба, греется на огне чайник. Чай наливают в разукрашенные стаканчики — кэс. Чаю можно пить много, сколько хочешь.

Входит отец хозяина на костылях. Ему больше семидесяти пяти лет. Четыре года назад он упал с верблюда и сломал ногу. Нога стала пухнуть, краснеть. И вот его брат взял бритву и сам ампутировал ногу. Жизнь была спасена.

Молодые бедуины помогают старцу сесть у огня. Он еще ни разу не видел русских. Рассматривает нас, спрашивает, есть ли в нашей стране такие шатры. Мы рассказываем, как устроены кибитки казахов и туркмен, живущих, как и они, со своими стадами в пустыне. Всем нравится, что мы интересуемся названиями и назначением разных предметов, и каждый старается показать что-нибудь новое. Хозяин обращает внимание на то, что в костер они кладут корни полыни и биюргуна, а также помет верблюдов.

Жена хозяина накинула на специальные крючки широкую шерстяную занавеску. Сразу стало теплее, хотя ветер по-прежнему шевелил стенки и крышу шатра. В обычное время, когда нет холодов, одна его сторона, как правило, обращенная на восток, открыта.

Издалека доносится гул автомобиля. Вскоре показался яркий свет фар, и машина подъехала к самому шатру. Входят шесть солдат. Они здороваются со всеми и греют озябшие руки у костра, куда только что подбросили охапку полыни. Это пограничники, возвращающиеся в Тадмор. Ужинаем вместе. В котле рассыпчатый рис, сваренный на воде. На столе его поливают жиром и томатным соусом, а поверх кладут куски баранины. По всей скатерти разбрасывают свежеиспеченные тончайшие лепешки — хубз саджа. Еще подается не то сыр, не то творог — жибни. Как гостеприимен бедуин! Он бескорыстно отдает все, что у него есть и при этом просит извинения. Если бы он знал раньше о прибытии гостей, приготовил бы всего больше и лучше.

Когда мы вышли из шатра, высоко в небе мерцали Плеяды и раскинул свои звезды Орион. На полированных ветром обломках кремня поблескивают лунные лучи. Глухо рычат сторожевые псы, не покидая согретой их телом щебнистой земли. Солдаты ночуют в шатре, а мы в глинобитном домике. К камышовому, на свилеватых стропилах, потолку подвешена на длинной проволоке «летучая мышь». В углу свалены мешки с финиками, больше полутонны — годовой запас для всей семьи.

На следующий день мы отправились дальше, придерживаясь телеграфной линии. В полдень нам встретился жалкий бедуинский шатер. Возле него на привязи несколько барашков. Пожилая женщина с татуировкой на лице отгоняет псов. Если мы ей дадим воды, она сделает нам шнине (густое и кислое овечье молоко всегда разбавляют водой). Вода у нас есть, и через несколько минут мы с наслаждением пьем холодный, чуточку похожий на кумыс дар пустыни. Пьем из погнутой алюминиевой миски, вероятно, единственной в хозяйском обиходе. Собакам шнине наливают прямо в ямку на земле. Псы лакают так быстро, что шнине не успевает впитаться в хрящеватую почву пустыни.

На карте показано несколько троп, сходящихся к колодцу Бир-Элейяние. Вскоре показалась широкая вади, множество бедуинских шатров и колодец, у которого сгрудилась большая отара овец. Собрались бедуины. Оказывается, здесь в радиусе менее одного километра не один, а сорок колодцев, и воды много, «будто море под землей».

Бир-Элейяние — последняя группа колодцев перед безводной пустыней. Они расположены как раз на границе, отделяющей сахель от хамада. Этими колодцами пользуются несколько бедуинских племен. У каждого племени свои колодцы, закрепленные традицией. В районе сравнительно хорошие зимние и летние пастбища.

Нам предстояло совершить большое путешествие по южной части страны, пограничной с Ираком и Иорданией. Границы не везде обозначены четко, а имеющиеся у нас карты недостаточно точны, поэтому мы опасаемся, как бы случайно не оказаться за пределами Сирии. Памятуя о древних водителях караванов Пальмиры, мы отправились к начальнику тадморской пограничной стражи просить проводника. Назначенный нам гид был вызван из казармы и явился с винтовкой, охотничьим ружьем, спальным мешком и сандалиями.

Абу-Мухаммед — бедуин, уроженец хамада, отлично знает дороги, тропы и редкие колодцы и, что очень важно, хорошо ориентируется по карте. Как только ему были показаны намеченные нами пункты, он оставил разбитое пыльное шоссе, идущее вдоль нефтепровода, и повел нас без всякой дороги, благо равнинный хамад позволял идти машинам в любом направлении.

Надвигалась пыльная буря, все застелила мгла. А когда выглядывало солнце, один мираж сменялся другим. Ориентиры плыли над горизонтом по голубой воде. Нам встретилось несколько бедуинов, но никто из них не мог сказать, сколько километров отсюда до Джебель-Теннфа, до границы, и сколько часов надо туда идти на верблюдах.

Бедуины порой не знают наших мер времени и расстояний. В Афганистане, где мне тоже пришлось изучать пастбища кочевых племен, я столкнулся с таким же явлением. На вопрос, какое расстояние до ближайшего караван-сарая, афганец ответил: «Если ходко пойдешь — близко, медленно пойдешь — далеко».

У шатра костер из полыни, на нем чайник. Воду бедуины собрали на такыре после дождя. И запаслись ею на несколько дней. По цвету эта вода напоминает жидкий кофе. Бедуины пьют верблюжье молоко, чай с сахаром, пекут хубз. Вот и все их питание. Баранов не держат и не покупают. Мясо едят очень редко, разве когда зарежут больного верблюда. Кочуют они от Саудовской Аравии до Пальмиры и даже не представляют себе, что такое границы государства. Знают одну лишь пустыню — источник их жизни.

К шатру подошел юноша лет двадцати. Он гонит небольшое стадо верблюдов и уже три дня питается только финиками. Сегодня еще ничего не пил. У него есть немного воды, но он ее бережет, так как впереди еще шестьдесят километров — целых два дня пути! Нашему проводнику знакомо место, куда идет парень, и он говорит, что там воды уже нет.

Продажей верблюдов и шерсти бедуин обеспечивает себе самое необходимое. Он покупает чай, сахар, муку, финики и раз в несколько лет шатер. Добротный шерстяной шатер для средней семьи со всеми веревками и кольями стоит семьсот сирийских фунтов. За хорошего верблюда можно выручить четыреста — пятьсот фунтов. Считается, что десяти верблюдов достаточно, чтобы кормить и одевать одного человека в течение года. Если аллаху бывает угодно послать дождь, бедуины сеют ячмень и пшеницу, но кочевую жизнь не бросают. Сохранилось предание, будто пророк Магомет, указывая на плуг, сказал: «Появится он в хозяйстве — и с ним обязательно придет унижение».

Удивительно ли, что устный фольклор и письменная литература сирийского народа по традиции воспевают исключительно пустыню и кочевое скотоводство: тучные пастбища, беговую верблюдицу, газзу (боевые подвиги). В стихах и песнях нет ни слова о тишине и спокойствии плодородных полей, о медленном шаге коня, тянущего за собой плуг. Не только дети кочевников, но даже ребенок феллаха мечтает о полной случайностей свободной жизни бедуина-кочевника.

Вечером мы разбиваем лагерь на высоком обрыве над солончаком Сабха-эль-Хассиан. В палатке душно. Солнце зашло, но земля еще не остыла и отдает свой зной. Отдохнув, принялись за гербарий. Ветер утих, и мы впервые за много дней разбираем растения на воздухе. Мошки летят на свет лампы и мешают писать.

На трети неба звезд нет, там полностью властвует молодой месяц. На белом щебне лежат легкие тени кустов. Где-то глубоко в лощине у озера явственно слышно: «Ауа… ауа…» Это шакал. Любопытно, что шакал по-арабски — ауа. За соленым озером, за Сабхой, мигают тусклые огоньки в шатрах бедуинов.

Неподалеку колодцы Бир-ас-Суаб. По хорошо различимым коническим каукабам можно судить, что в прошлом здесь был фоггар. Но он давно уже заброшен, и только две каукабы расчищены. Сейчас там поят верблюдов. Три отары овец дожидаются очереди.

К нам подошел слепой старик. Зрение он потерял в одиннадцать лет, болел оспой. В руках у него длинный посох. Он пастух. Овцами этот удивительный слепец управляет по слуху.

Отсюда мы едем на запад по старой, давно забытой караванной дороге. Ветер пустыни может засыпать песком города, но он бессилен перед верблюжьими тропами. Тропа обычно не зарастает на протяжении многих лет и даже десятилетий, ветер уносит с ее поверхности мелкие частицы песка и пыли, тогда как рядом растущие растения защищают почву от развеивания. Очень часто однажды протоптанная караванными животными тропа со временем углубляется еще больше.

* * *

Едем прямо на юг. Даль плывет голубым озером. Неподалеку от окраины громадного такыра увидели остатки водосборных сооружений.

В разных странах пустынной зоны люди уже с давних времен научились использовать дождевые воды, скопляющиеся на такырах. Арабское название такыров — хабра. Протяженность их в Сирии нередко достигает десятков километров. Хабры занимают обширные плоские депрессии, куда с окружающих склонов во время дождя скатываются воды. Они приносят с собой тонкий илистый материал, постепенно оседающий на дне. Вода на такыре стоит тонким слоем, всего в несколько сантиметров. На дне этого своеобразного мелководного озера развиваются почвенные водоросли, образующие тонкую, но сплошную пленку. Эта водорослевая пленка сильно препятствует проникновению влаги в почву. Вода долго стоит на поверхности этих такырных депрессий, пика не испарится под лучами солнца. Несложный расчет показывает, что после хорошего дождя с одного гектара можно получить пятьдесят кубических метров воды.

Народы Средней Азии, в особенности туркмены, населяющие южную часть среднеазиатских пустынь, где такыры занимают большие площади, издавна и с большим умением собирают дождевые воды. Самое простое устройство — это дождевая яма, в которой вода держится два-три, а иногда и четыре месяца. Более сложное сооружение — огромная, сделанная из камня или кирпича подземная цистерна, часто закрытая куполом, предохраняющим воду от загрязнения и испарения. Чаще же всего устраивают наливные колодцы. В этом случае вода с такыра по специальным канавкам идет в колодцы и заполняет не только самую шахту, но пропитывает весь грунт. Обычно ее направляют в такие места, где грунт песчаный, обладающий высокой влагоемкостью.

Древние народы, населявшие Сирию, тоже знали все эти способы. На севере, в полупустыне, мы видели бирки или сихриджи — наливные колодцы, в крепости Рессафе подземные цистерны, в хамаде неоднократно встречали следы мхафиров — водосборных ям, вырытых на такырах, видели плотины и высокие валы, которыми задерживали и накапливали дождевые воды.

Возле самой границы с Иорданией мы обнаружили крупное сооружение, в прошлом окруженное высокими валами, где и сейчас еще собирается небольшое количество воды. Ее прибегают пить газели, а иной раз забредают и верблюды.

При изучении аэрофотоснимков области хамада обращают на себя внимание следы каких-то сооружений. То ли это места для загонов скота, то ли стойбища бедуинов, то ли участки, очищенные от камней для посевов. Очевидно, когда-то здесь было больше кочевого населения, которое полагалось не столько на милость богов, сколько на свои силы и умение сберегать драгоценную влагу. Нынешние кочевники не восприняли опыта своих далеких предков. Важнейшая задача сирийских властей и работников сельского хозяйства — научить бедуинов собирать и хранить дождевые воды в щебнистой пустыне.

Пересекаем широкую вади. По ней сбегают воды с такыра, протянувшегося на двенадцать километров. Дорожная насыпь неожиданно выполнила роль плотины и задержала много воды. Как только мы приблизились к озерцу, с него слетели несколько уток и куликов. Утки перелетели к дальнему берегу, а кулики сели поблизости и продолжали суетиться. Не очень-то уж безводна эта пустыня, если в ней водятся утки! Вспомнились наблюдения ботаника Н. И. Рубцова, который провел год в пустыне Бет-Пак-Дала в Казахстане. На тамошних такырах после таяния снега утки успевали даже вывести птенцов.

Дорога вдоль границы идет по прямой. Там, в Иордании, такая же точно кремневая пустыня — хамад, как и здесь. Часто попадаются верблюжьи тропы, которые в разных направлениях секут границу и теряются где-то вдали.

* * *

Уже декабрь. У нас кончились запасы продовольствия. Надежды Абу-Мухаммеда на газелей не оправдались. Сегодня весь день существуем чем бог послал. Утром завтракали у бедуинов в Бир-Седжри, в Джебель-Теннфе попили чаю, прикончили черствые лепешки и банку мясных консервов. К ночи приехали в Саба-Бяр. Единственное место, где можно было остановиться, — пограничный пост. Солдаты до отказа зарядили железную печку полынью, и мы могли заняться разборкой растений. Ужинали вместе с пограничниками. Им удача сопутствовала больше, чем нам. Они угостили нас мясом газели. Впервые за весь день мы поели досыта.

Утром — в путь, дальше на юг, в Зелаф — единственный населенный пункт на последнем планшете карты, густо покрытой условными значками щебня. Значки идут на юг до самой границы, на запад до Джебель-Друза, а на востоке сложным узором проникают на плато.

Карта пестрит названиями урочищ, каждое из которых начинается словом «реджем». Язык арабов-бедуинов очень точен. Это слово означает: камни, каменистая местность. На карте нанесены пунктирные линии — тропы третьего класса, то есть самые плохие. Шоссейные дороги не указаны.

В Саба-Бяр миновали котловину с колодцами. Все они находятся на расстоянии не более трехсот метров один от другого, но во всех различная по степени засоленности вода. Бедуины поят из них овец, а для питья предпочитают брать воду, которую привозят в цистерне на погранзаставу из Дамаска. Вслед за колодцами промелькнули маленькие участки богарных полей. Их засевают в годы, когда бывают значительные осадки и пашни на короткое время затапливаются водами, стекающими по вади.

Равнина еще не известного нам типа. Оголенные щебнистые участки едва приподымаются над глинистыми понижениями с хорошо разросшейся полынью. Под кустиками полыни много пустотелых раковинок некрупных пресноводных моллюсков. По-видимому, эти низинки в период дождей затапливаются водой на такой большой срок, что в них успевают развиться моллюски. Они выступают здесь в роли своеобразных сухопутных животных, в то время как пустынный полукустарник полынь временно существует на правах водного растения.

Прошли еще двадцать пять километров по слабо накатанной дороге-тропе (а то и вовсе без дороги), и перед нами открылся надолго запомнившийся ландшафт: равнина, холмы и склоны вади, покрытые обломками базальта. Это область древних лавовых излияний. Если убрать обломки, обнажится хорошая, без щебня, плодородная почва. Среди черных россыпей желтые такыры.

Последние тридцать пять километров едем по прямой, как стрела, «французской» дороге. Черные базальтовые покровы, желтые такыры, и снова те же базальты и такыры. Иногда встречаются невысокие изгороди. Это защита от ветра для скота в холодное время. Наконец показались черные сопки и на вершине одной из них прямоугольные очертания стен и высокая башня с флагом. Это и есть пограничный пост Зелаф.

При французах здесь была выстроена маленькая крепость, но в отличие от римских завоевателей их последователи, чувствуя себя, по-видимому, временными хозяевами, строили кое-как, из мелкого камня. В плане это прямоугольное сооружение. Наружу обращены глухие стены, внутри — жилые помещения и службы. В середине квадратная башня высотой метров десять — двенадцать. По углам стен пулеметные гнезда и амбразуры.

Из Саба-Бяр о нашем приезде сообщили по радио, и перед воротами заставы выстроился весь гарнизон. В столовой горел огонь в камине и вовсю гремел радиоприемник.

Нам отвели отдельную комнату. На стенах яркие верблюжьи седла и украшения. Труднодоступные для машин участки границы солдаты объезжают на дромадерах, пробегающих в час двадцать пять километров.

Пограничники проявили большой интерес к нашим ботаническим коллекциям и обнаружили поразительные знания. Они назвали по-арабски все растения, точно различая отдельные виды. А повар принес свои сборы — листья и соцветия какого-то пахучего зонтичного. Добавка щепотки этого растения в сигарету хорошо помогает от головной боли и от желудочных заболеваний. У нас не было больных, но все курящие попробовали это снадобье. Кстати, мы уже истощили все свои запасы табака. Как только об этом узнали солдаты, тотчас каждому из нас дали по пачке. Перед завтраком повар попросил сфотографировать его, но не в поварской спецовке, а в военном мундире с традиционной красной куфие и кокардой на черных обручиках агаля, облегающих голову.

Черный базальт повсюду скрывает плодородную землю. Где глыбы покрупнее, где помельче, но они везде. Трудно представить себе более мрачную картину. Если существует ад, то он, несомненно, вымощен базальтом. В горах друзы убирают обломки, складывают из них стенки и внутри оград устраивают виноградники и сады. На расстоянии одного — полутора километров отсюда начинается своеобразная равнина — пестрое сочетание каменных россыпей, такыров и водороин, по которым дождевые воды с Джебель-Друза стекают в огромную депрессию. Бедуины называют это место Рахабат. Здесь в зимнее время накапливается большое количество воды, которая в иные годы держится несколько месяцев, постепенно испаряясь. В переводе с арабского рахабат — свободное пространство. Пересечь эту равнину и кратчайшим путем проехать в Дамаск нельзя, потому что для машины местность эта недоступна. Ехать надо в обход.

Впереди потухший вулкан, своей формой удивительно напоминающий миноносец: нос, боевые башни, капитанский мостик и низкие трубы. Нет только мачт. Пересекаем участок вспученной лавы. Кажется, что она кипела и потом в одно мгновенье застыла, да так и сохранилась с конца третичного периода.

Над линией горизонта возвышаются конические горы — потухшие вулканы. Небо закрыто низкими тучами, пришедшими с запада. Там, над Джебель-Друзом, идет дождь. После полудня нехотя начало проглядывать солнце. Среди базальтов появились огромные плоские хабры-такыры. Издали они казались полосками воды, но только приблизишься, миражная вода убегает.

На расчищенной площадке несколько шатров. Бедуины пришли сюда после дождей, когда в низинах скопилась вода. Кормов много. По краю такыров пасутся отары овец. Среди скальных россыпей верблюды кажутся белыми на черном фоне. Это место называется Шарк-Сейсс. Вот сюда и нужно нашему пастуху. Зло лают собаки, но, узнав своего, умолкают, хотя мы им явно не нравимся.

Пастух приглашает в шатер, и первым делом, конечно, кофе, а затем сыр шанклыш, вкусом похожий на рокфор, а по виду напоминающий творог, похлебка из пшеничной муки, данен-эль-джиды (в переводе — «козье ухо») — вареники с начинкой из мяса с картофелем, потом маслины, виноградное варенье и финики. Бедуины любят сладкое и даже в лепешку заворачивают острый сыр вместе с виноградным вареньем. В заключение пьем чай. А на дорогу снова кофе.

Местность беспорядочно исчерчена следами автомобильных колес. Пересекаем огромный такыр — восемь километров идеально гладкой равнины. Зимой и весной тут будет озеро, и тогда уж не проехать. А сейчас несемся со скоростью сто километров в час!

В центре такырной равнины груда развалин, носящих название Каср-Сайкал, то есть дворец или замок Сайкал. Значит, здесь обитали не только кочевники, но и оседлые люди. Действительно, неподалеку на карте обозначен колодец Бир-Сайкал. В далеком прошлом к нему подходила канава с такыра, и он был окружен водоудерживающими валиками.

До вулканических гор спидометр отметил шестьдесят пять километров, и мы намного отклонились в сторону от намеченного ранее направления, но попали в очень интересный район. Земля тут была обильно усеяна лишайником манной, по-арабски грекче. Это кочующий, не прикрепленный к почве лишайник, мелкие комочки его легко перекатываются ветром. По Библии, евреи, скитавшиеся в пустыне, питались манной небесной. Видимо, это и был лишайник манна. Сейчас здесь нет ни трав, ни полукустарников, и овцы питаются почти исключительно этой библейской пищей. Верблюды едят грекче неохотно, но лошади и ишаки хорошо. Пастухи сметают лишайник и запасают впрок, на период бескормицы. В неурожайные годы бедуины отваривают грекче и употребляют в пищу. У них есть даже особое наименование для такой еды — «мясо, растущее на земле».

У одного шатра стояли длинные кормушки. Насыпанная в них манна выглядела очень аппетитно, но овцы никак не давали сфотографировать ее, обступив корыта и заслоняя их своими головами.

Нас усадили в тени шатра, на ветерке. В первую очередь угощали гостей, потом уже своих. Насытившись, мы произносили традиционное слово «дайме», что означает примерно «сыт, спасибо», а хозяин отвечал: «сахтен» — вроде нашего «пожалуйста, кушайте на здоровье». После этого совершали омовение рук с мылом. Нам подали новое, прибереженное для гостей полотенце. Далее предлагалось выпить холодной воды. И наконец, нас опять обносили звонкими чашечками бедуинского кофе.

Распрощавшись с хозяевами, мы отправились на юго-запад и очень скоро выехали на дорогу. К посту Джебель-Теннф. Как и на северном отрезке тракта, по самой дороге почти никто не ездит, но сотни следов исчертили равнину справа и слева. Поверхность ее сложена рыхлым песчаным материалом, который, можно сказать, только и ждет, чтоб нарушилась тонкая связующая пленка почвы, и песок смог бы нестись по ветру, образуя миниатюрные барханчики, кучевые пески, бугры, или тонким слоем заносить щебнистую равнину. И вот на эти-то места набрасывается «собака пустыни», как называют бедуины неприхотливую пустынную осочку, которая своими корневищами скрепляет движущийся песок. Теперь начнется новый этап в жизни растительного покрова. Ранее песчаная почва была скреплена мятликом. Потом мятлик отмер и песок засыпал его дернинки. Поверх них, на еще подвижном песке, стала селиться пустынная осочка, закрепляя и защищая песок от дальнейшего перевевания.

На заставе начальник показал нам на карте место, до которого сможет дать проводников. Это пограничный столб на стыке Сирии, Ирака и Иордании. Там солдаты укажут нам дорогу в Зелаф, а сами поедут выполнять свои прямые обязанности — осматривать границу и попутно добывать газелей.

Покатив вслед за военным джипом, держась «на расстоянии пыли», мы пересекали вади, плоские участки кремневой пустыни и песчаные участки, поросшие не только осочкой, но и полынью. По-видимому, скот здесь не пасут, и полынь разрослась крупными кустами.

Граница трех государств. На большой куче камней сидят два грифа. Они взлетели при нашем приближении, и когда мы остановились у пограничного монумента, птицы поднялись уже высоко и парили, описывая круги.

Отсюда наш путь лежал вдоль границы с Иорданией. Дорога проходит будто по линейке, ездят по ней редко и она не разбита. Через каждые два километра пограничные знаки. Нередко автомобильную колею пересекают поперек и под углом свежие верблюжьи тропы. Бедуины не соблюдают государственных границ. Условность границ всегда была наглядна на нашем пути. Еще более четко это выявилось в урочище Ргабра-Марфиаа. Некогда здесь были сооружены огромные валы для сбора дождевых вод, которые скапливались перед валами, образуя гигантский бассейн. Трудно без археологов определить время его возникновения. Ясно лишь, что заброшен он давно. Без сомнения, этот водоем служил источником влаги для многих тысяч кочевников. Еще не стертые временем старинные тропы подходят сюда со стороны Сирии и Иордании. И по сей день набирается вода в этом древнем резервуаре. Но ее мало, она уходит через промоину, успевая, однако, увлажнить почву настолько, что до конца лета тут зеленеют травы.

Около двух часов дня въехали в ворота крепости Зелаф. Пока чинили машину, я в сопровождении одного из солдат отправился на экскурсию. По петляющей среди крупных глыб тропинке мы спустились к колодцу на склоне вади. В этом году он сильно оскудел, так как воды по руслу шло очень мало, и она не пополнила запасы водоносных горизонтов. Возле колодца огород, где повар выращивал лук, редиску, репу, огурцы, чтобы хоть немного скрасить однообразный казенный рацион. Солдат рассказал, что в некоторые годы воды бывает очень много и она стоит по нескольку месяцев. Если бы здесь были постоянные жители, они бы обязательно развели сады. В этой вади мы нашли перовскию — кустарник, который обычно встречается на местах с близкими пресными грунтовыми водами. Мы видели его только в Хауране и Джебель-Друзе. Пройдя еще немного, заметили несколько участков, вытянутых вдоль склонов, на которых были убраны камни. Возможно, это остатки террас, когда-то возделанных.

Ночевали мы на крутом склоне вади, близ озерца, где на гребне высокого берега стояли шатры бедуинов, едва отличимые от черных скал. Было еще по-ночному темно, когда замелькали отсветы огня на блестящих базальтовых глыбах. Рано-рано поднялись женщины в бедуинском стойбище, и на заре потянулись дымки над шатрами навстречу восходящему солнцу. Поднялись и мы.

На увлажненных илистых берегах возле воды нашли зеленеющие лужайки и собрали несколько видов растений, раньше не встречавшихся: ситник, медвежье ухо, аистник, злаки, цветущие крестоцветные, зонтичные, губоцветные и крохотный ромашник. Это то самое растеньице, из которого готовится целебный напиток бу-нич. Им угощал меня в Дамаске доктор Тая.

…Второй день едем по спекшейся на солнце почти безжизненной стране. И вдруг озерцо в долине, несколько деревцев инжира и граната, участок пашни с реденькой и низкорослой пшеницей. Обломки базальта убраны, под ними хорошая почва. Проведен даже арычок. Это Вади-Рсери.

Владелец крохотного оазиса — бедуин Аид-Альхлейф-Шериф. Он сеет немного пшеницы, и если выпадают дожди, то урожая хватает на всю семью: жену, трех дочерей и двух сыновей. У него три верблюда, десять овец, три осла. Вокруг хорошие пастбища. Даже в засушливый год можно найти корм — грекче. Если пшеница не уродилась, бедуин продает сыр, шерсть и покупает зерно.

Я спросил, почему он не возьмет участок где-нибудь в Джезире. Ведь теперь правительство дает землю в кредит, и если он будет возделывать ее в течение пяти лет, то земля станет его собственностью. На это бедуин ответил:

— Здесь я свободен. Я не плачу налогов, и меня не возьмут в солдаты. А там я потеряю свободу.

По пути нам попадаются остатки строений, следы полей, окруженных оградами из базальта. Лишь некоторые из развалин нанесены на карту и имеют названия. Ясно, здесь когда-то обитал человек, может быть, так же, как этот бедуин из Вади-Рсери. Вдали небольшие группы верблюдов. Значит, и там, где-то в стороне, не видные нам, ютятся свободные от налога и обязанностей бедуины.

Дорога входит в ущелье. Мы часто останавливаемся, чтобы освободить колею от свалившихся со склонов крупных камней. Крутой подъем приводит в Ршейди — самое крайнее селение друзов на восточном склоне Джебель-Друза. Здесь сомкнулось разветвленное кольцо, а вернее, сеть наших маршрутов, охвативших всю страну.

Первый же встреченный житель приглашает нас в свой дом. Поднимаемся по ступенькам в большой квадратный зал. Пол сложен из больших, гладких от времени плит. В красном углу — старинная ступка и жаровня для кофейных зерен. Каменные скамьи вдоль стен застланы коврами. Полумрак…

По обе стороны дороги тянутся посевы или залежи, вся земля распахана. Пустыня отступила перед человеком. С вершин хребта я оглядываюсь назад, на черную равнину каменной страны реджем. Не так давно, минувшей осенью, с этой самой точки я смотрел вдаль, стараясь представить, что за мир расстилается внизу и исчезает в сизой мгле на горизонте.

Появился первый прозрачный ручеек, бегущий с гор, а ниже его — зеленеющие поля. Промелькнул белый чистенький поселок, весь в юных тополях.

* * *

Мы прошли по суровой земле, одетой лавовым панцирем. Пройдет немного лет, дадут люди воду и этому краю, и базальты вулканической страны откроют свое плодородие растениям. Там, где была бесплодная пустыня, новый путешественник увидит зеленеющие нивы, розовые абрикосы в гуще садов и тяжелые гроздья на виноградных лозах.

Как только мы выехали на асфальт, прямой линией убегающий вдаль, в сердце закралась обычная грусть: как жаль, что окончилось и это путешествие. Надолго запомнится нам жизнь бедуинов в их шерстяных шатрах, всегда открытых на восток, их горький кофе и сладкий чай, шершавые от пустынных ветров руки и улыбчивые лица, строгая одежда и ласковые черные глаза.

Вдали от пирамид

Сплющенный диск солнца приближался к неясной линии горизонта, когда самолет пересек береговую линию и пошел над долиной Нила. Широкая полоса зеленых полей и рощ финиковых пальм прошла под нами, пока мы достигли серой бетонной дорожки каирского аэродрома, лежащего в оранжевой пустыне за пределами орошенных полей.

Несколько дней в самом большом городе Африки — Каире — «Париже Востока», и затем мы отправляемся в оазис Харгу.

В начале пути минуем группу пирамид в Гизе и знаменитого Сфинкса. Всем известно, что высота пирамиды Хеопса 146 метров, что она сложена 4500 лет назад из двух миллионов трехсот тысяч гигантских каменных блоков, что вес каждого из них от трех до тридцати тони. О пирамидах и Сфинксе напечатаны тысячи книг. Что можно к этому добавить?

…Тридцать лет не было дождя на среднем течении Нила и вдруг за сутки выпало тридцать миллиметров. Мы прибыли в Асьют на второй день после этого ливня. В городе и примыкающей к нему части долины Нила такой редкостный дождь вызвал местами наводнение. Затоплены многие улицы, площади и скверы, обширные территории полей, пригородов и деревень. Немало деревенских домов на нашем пути к Асьюту стоят в воде. Скарб их обитателей был сложен на крышах или наскоро устроенных подмостках.

Повышенная часть Асьюта уже обсохла, остались только следы недавних потоков в виде отложений глины и мусора. Но в низменных кварталах еще стояли озера мутной коричневой воды.

В пустынях полосы среднего течения Нила дожди выпадают крайне редко, чаще всего в виде грозового ливня. А так как порой целое поколение не видело дождя и население к нему не подготовлено, то благодатная влага оборачивается бедствием. Но если разделить сумму выпавших осадков за большой период времени и поделить их на число лет, то получится в среднем четыре миллиметра в год. Это столько воды, сколько остается на дне торопливо выпитого стакана.

Кому может обеспечить жизнь такая малая толика воды? Все сельское хозяйство Египта держится на орошении из Нила. Возделываются, притом на протяжении многих тысячелетий, только земли, лежащие в долине этой великой реки. На всем пути от границы с Суданом и до Средиземного моря Нил пересекает пустыню. Справа по его течению лежит Восточная (или Аравийская), слева — Западная (или Ливийская) пустыня.

Мы направляемся в Западную пустыню. Минуем новенькие корпуса недавно открытого Асьютского университета. Они расположены на самой окраине города. Тотчас за последним полем без всяких переходов начинается пустыня. Каменистая, щебнистая равнина-плато, сглаженная ветрами и накаленная солнцем. Я бывал во многих пустынях, но такой безжизненности не встречал до сих пор. В любой пустыне всегда находишь, если не цветковые растения, то хотя бы лишайники. А здесь мы неоднократно останавливаем машину и, пригнувшись к земле, иной раз ползая на коленях, с великим тщанием всматриваемся в хрящеватую поверхность, в трещины камней, отворачиваем их в сторону и ничего не находим. На протяжении ста миль не обнаружили ни одного растения. Все же я беру в нескольких местах образцы почвы. Под серым щебнистым панцирем лежит тонкий слой хрящеватого мелкозема, то охристого, то красноватого. Кое-где ветер обнажает этот слой, тогда и поверхность равнины приобретает такой же цвет. Кстати, на языке древних египтян понятие «пустыня» передавалось словами «красная земля».

Четыре года тому назад я уже проезжал этой дорогой, только в обратном направлении и ночью. Тогда это была слабо накатанная, петляющая караванная тропа. Теперь же — свежее, прямое асфальтированное шоссе. Если не делать остановок, то весь путь от Асьюта до Харги — двести десять километров — можно проделать за два с половиной часа. Очень правильно поступили деятели Генеральной организации по освоению пустынь (General Desert Development Organisation, сокращенно GDDO). Они построили дорогу и тем самым преодолели пустыню, сняв время и расстояние. До проведения шоссе караванному транспорту требовалась почти неделя, чтобы пройти через эту полосу знойной, безводной и безжизненной земли.

Мы на краю оставшегося позади щебнистого плато. Оно обрывается крутым уступом во впадину Харги, которая идет полосой почти параллельно долине Нила.

Эту тектоническую впадину когда-то заполняло озеро. Оно оставило ясные следы — многослойные озерные отложения, темно-серые с красноватым оттенком. В этих отложениях находят остатки болотных растений, семена. За сотни тысяч лет озерная толща была размыта дождями и развеяна ветрами и теперь она сохранилась только в виде останцов. Останцы, то в форме затонувшего корабля, то недостроенного замка, то огромного хлебного каравая разбросаны по плоскому днищу впадины без особого порядка. А само днище покрыто песчаным наносом, потрескавшейся глиной, мелкой щебенкой. Иногда сюда надвигается огромный бархан двухсот — трехсот метров длины и тридцати — сорока метров высоты. Барханы бродят по днищу впадины, за год иной из них передвигается на двадцать метров, обычно же их скорость меньше.

Однако не только всем этим примечательна впадина Харга. Издревле известны ее источники, которые дали жизнь этому уголку земли, затерянному в безжизненной пустыне. С глубины шестисот — восьмисот, а иногда и более тысячи метров артезианские воды по трещинам в горных породах поднимаются вверх и изливаются на поверхность. В таких местах пустыня отступает, давая волю растениям и животным. Потом сюда приходит человек, и возле источников возникают оазисы. Оазис — древнеегипетское слово, которое означает место отдыха, а в более строгом смысле — плодородное пятно в пустыне.

Во впадине Харга несколько оазисов: Харга (самый большой, по его имени названа и вся впадина), Бэрис, Булак, Айн-Гармашин, Эль-Гага и другие. Вдоль всей впадины, от оазиса к оазису, проходил древнейший торговый путь из глубинных районов Африки, от Судана в Нижний Египет и к Средиземному морю. На половине пути персидским царем Дарием был построен храм Хи-биса. Но в Харге сохранились и более древние памятники, датируемые 1350 годом до нашей эры.

В поселке Харга есть очень древние уголки, где улицы представляют собой коридор, в стенах которого входы в жилища и лестницы, ведущие во вторые этажи домов, расположенные над этой улицей-туннелем. Высота улицы позволяет пройти взрослому человеку, а ширина — навьюченному ослу. Верблюд не может войти под этот свод. А так как верблюд пришел с востока (очевидно, из Аравии) за пятьсот лет до нашей эры (это точно установлено), значит селению Харга не менее двух с половиной тысяч лет!

Оазисы переживали периоды расцвета и упадка, а иногда разорения и запустения. Иссякали источники, гибли посевы, уходили люди. Не один раз видели мы «земли древнего орошения» там, где сейчас на десятки километров пролегла пустыня.

Нередко оазисы разрушали завоеватели. Разоряли источники, угоняли людей в рабство. Освоенные земли дичали, зарастали гребенщиком, тростником, солянками.

В римское время водное хозяйство достигло значительного благополучия не только в оазисах Харги, но и на пути от них к Нилу, где через некоторые промежутки были устроены водные станции (водопойные пункты).

С магометанским (арабским) завоеванием системы водоснабжения постепенно разрушались, жители покидали оазисы, переселялись в долину Нила. Те, кто остался, возделывали почти исключительно финиковую пальму. За столетия (а может быть, тысячелетия?) были созданы замечательные сорта фиников, которые принесли оазисам славу.

Ныне Харга, Бэрис и все другие оазисы впадины Харги вступили в новую эпоху подъема. Уже в первых годах нашего столетия, когда были изобретены механические буровые установки, здесь приступили к бурению новых скважин. Возник обратный приток населения, началось возрождение оазисов.

Мощные буровые скважины, пробуренные до восьмисот — тысячи метров и более, вскрыли, кажется, неисчерпаемые запасы вод. Это относится к совсем недавнему времени, последним десяти — пяти годам.

Население ОАР уже давно исчерпало земельные ресурсы долины Нила. Не воды — земли не хватает. И правительство нового Египта разработало план наступления на пустыню, план расширения возделываемых земель в районах Западной пустыни, где есть резервы подземных артезианских вод. Кроме уже названной группы оазисов Харга в орбиту внимания включены оазисы Дахла, Бахария, Фарафра, Вади-Натрун и Сива. Наибольшие усилия сосредоточены на оазисах Харги, куда вербуются безземельные жители из долины Нила. В районах источников выбираются подходящие для распашки земли. Выбор пригодных для пахоты земель производится на основе материалов аэрофотосъемки и наземных исследований, дополняемых механическим и химическим анализом почв.

В оазисах Харга и Дахла есть земли древнего орошения, заброшенные в прошлом (часто очень давнем) по разным причинам. О былом освоении этих земель свидетельствуют обломки керамических изделий, нередко следы оросительной сети, денудированные остатки селений, руины храмов. Во многих случаях эти земли включаются в массивы, намеченные к освоению. Бульдозерами и другими механизмами производится планировка поверхности и в соответствии с топографией местности сооружается оросительная сеть для самотечного орошения. По краям оросительных каналов, а также по границам полей высаживаются деревья, главным образом казуарина и эвкалипты.

К оазисам проведены асфальтированные или гудронированные дороги и сооружаются бензозаправочные станции. Коммуникации — важнейшие условия наступления на пустыню. В 1960 году было завершено строительство асфальтированного шоссе из Асьюта в селение Харга, в 1961 году расширено и асфальтировано шоссе от Харги на сто километров до Бэриса и еще на пятьдесят километров южнее Бэриса, в 1963 году закончена асфальтовая дорога между Харгой и селением Мут в оазисе Дахла. В 1964 году построили кольцевое шоссе в этом оазисе и приступили к строительству дороги отсюда в оазис Фарафру.

GDDO также строит деревни, состоящие из одноэтажных домиков на две семьи. Каждая семья получает две жилые комнаты, кухню, комнату для умывания. Во дворе есть навес для личного домашнего скота и достаточная площадь для устройства огорода и садика, которую можно использовать также и для дополнительных построек. Квартира, корова и некоторые необходимые предметы меблировки даются феллаху с рассрочкой платежа на сорок лет. Земельный надел на семью составляет пять акров, однако поля обрабатываются на кооперативных началах. В каждой деревне есть молочная ферма, птичник (куры, индейки, утки), водонапорная башня с водоразборными колонками, специальный домик для врача (в нем устроен водопровод и особая комната для приема больных), во все дома проведено электрическое освещение. Уже построено пять подобных деревень, каждая по сто семей.

Рядом с древним селением Харга создан современный поселок для управленческих работников, специалистов, техников и постоянных рабочих. Семейные специалисты получают отдельный домик или квартиру в многоэтажном доме (уже построено шесть четырехэтажных домов), холостые специалисты живут по три-четыре человека в трехкомнатных квартирах, имеющих газовую плиту и холодильник. Семейные рабочие получают двухкомнатную квартиру, а неженатые размещаются в общежитиях (по два человека в комнате). В этом городке есть электростанция, школа, больница (принимающая больных не только из городка, но и из деревень), широкоэкранный кинотеатр на открытом воздухе, два ресторана, мечеть. Все улицы асфальтированы, хорошо озеленены и ночью освещаются фонарями дневного света. Рядом с городком расположен большой гараж для автомобилей, тракторов, трайлеров, сельскохозяйственных машин и орудий, ремонтные мастерские, хранилища горючего и разные другие складские помещения. Есть также небольшая фабрика для сушки, переработки и фасовки фиников, выращивание которых по-прежнему составляет основную статью дохода оазиса. Продукция этой фабрики отличается высоким качеством, вывозится из оазиса и даже идет на экспорт.

В оазисе Дахла проводят такие же работы, однако они еще в начальной стадии и не будут иметь широкого размаха, потому что водные источники и земельные ресурсы здесь сравнительно ограничены.

Из-за недостаточно хорошо изученных почвенно-грунтовых условий и несоблюдения поливных норм перед агрономами уже возникли значительные трудности (работы по освоению опережали научную экспертизу). В отдельных местах образовались очаги вторичного засоления, тогда как в других местах быстро поднялись грунтовые воды (или был сформирован горизонт верховодки) и произошло заболачивание, что также сопровождается образованием солончаков. Необходима промывка почв, создание дренажной сети и изыскание подходящих мест для сброса дренажных вод.

Возникла и еще одна трудность — наступление песков, что, собственно, и было главным поводом для моей поездки в ОАР, в оазисы Западной пустыни.

Местные работники, впервые столкнувшиеся с песчаными заносами, полагали, что наступление окружающей пустыни — неотвратимое бедствие.

Вместе с местными агрономами и почвоведами мы совершили поездки по наиболее угрожающим песчаным массивам и барханам, и вскоре нам удалось выяснить истинные обстоятельства их возникновения. Виноваты были сами люди. Быстро возраставшее пришлое население вырубало и выкорчевывало на топливо заросли кустарников на песках. При господствующих там сильных ветрах потерявшие живую защиту пески пришли в движение, стали засыпать дороги, поля, финиковые рощи, селения, источники. Местами неосторожное применение современных мощных механизмов также привело к разрушению ранее скрепленной поверхности песков. Пески развевались ветром и образовали большие подвижные барханы, подступавшие к освоенным землям и строениям.

Такое бедствие, как песчаные заносы, легче предупредить, чем ликвидировать его последствия. И работники из GDDO согласились, что нужна строгая охрана кустарниковых зарослей, установка специальных задерживающих щитов, устройство ветрозащитных насаждений и правильное расположение построек, чтобы песок возле них не накапливался, а проносился ветром без задержки.

Из оазиса Харги в оазис Дахлу ведет теперь новое шоссе, протяженностью сто девяносто километров. При желании можно развить скорость до ста двадцати километров в час. С учетом отдельных трудных мест (подъемы, повороты, песчаные заносы) можно достичь Дахлы за два часа. Но мы затратили весь день. Выехали из Харги с рассветом, а прибыли в Мут только к закату солнца. Этот день мы провели в ином мире, окунулись в жизнь минувших тысячелетий…

Вдоль черной ленты асфальта, убегающей под колеса, справа и слева проносятся останцы, то островерхие, то с плоской столообразной поверхностью, то в виде обрывистых утесов. Они сложены древними породами третичного возраста, им миллионы лет. Когда-то они залегали сплошной толщей. Потом были пропилены водными потоками, которые размывали их, образуя ущелья и долины. Климат тогда был жаркий и влажный. Воды вначале текли бурными потоками, затем становились тихими речками, которые отлагали песок и глину. Постепенно климат изменился и на обширных пространствах Ливийского плато создалась пустынная обстановка. Наступил этот период примерно семьсот тысяч лет назад и длился многие сотни тысяч лет. Разрушительную работу водных потоков продолжил зной и ветер. Водораздельные гребни и увалы, разделявшие ущелья и долины, распались на отдельные куски. Породы продолжали разрушаться и постепенно были полностью денудированы, а более прочные удержались в форме причудливых останцов, которые были на равнине еще в ту пору, когда здесь появился и расселился человек древнего каменного века. Однако на протяжении многих десятков тысяч лет люди не заселяли эту пустынную страну, пока не настал новый влажный период, длившийся примерно сорок тысяч лет (50 000 —10 000 лет до нашей эры). Это совпадает со временем, когда человек каменного века уже усовершенствовал искусство изготовления кремневых орудий, — средним палеолитом. Однако влаги было недостаточно, чтобы на Ливийском плато текли постоянные реки и произрастали густые леса. Вероятно, тогда среди степных, а точнее саванных, злаков и трав были разбросаны одиночные деревья. Человек с копьем и стрелами охотился на мирных травоядных животных и, защищаясь, убивал хищников. В часы досуга, скрываясь в расщелинах на останцах Ливийского плато, человек кремневым долотом на оглаженных ветром плитах робко, неуверенно, грубыми штрихами изобразил окружавший его животный мир.

Потом климат снова стал сухим, однако этот период был кратким — от 10 000 до 8000 лет до нашей эры. В Ливийской пустыне стало меньше объектов для охоты и человек бродил здесь редко, хотя и оставил следы в виде кремневых и кварцевых изделий. От 8000 до 4000 лет до нашей эры снова наступил дождливый период, снова создались условия относительного благополучия для человека, уже вступившего в эпоху неолита — тесьма совершенных, полированных и многочисленных орудий.

И наконец пришло время, когда климат стал таким же, как и теперь, бездождным и знойным. Человек-охотник и человек-пастух (он уже приручил животных) небольшими группами продолжал жить в пустыне и, кочуя из конца в конец, соприкоснулся с человеком-земледельцем в долине Нила. С этого времени начинается исторический период в жизни человечества, запечатленный в памятниках архитектуры, иероглифической письменности, предметах быта.

Вот тогда и произошло событие, которое по своему воздействию на природу сказалось, может быть, даже сильнее, чем влияние влажных или сухих климатических периодов. С востока, из-за Красного моря, пришел верблюд. Он не был так притязателен к пище, как антилопы, жирафы, домашний скот, которым нужны мягкие травы, нежные листочки деревьев. Верблюд поедал все, даже колючие и соленые растения. Покровительствуемый человеком, для которого он стал «кораблем пустыни», верблюд лишал корма и домашних и диких животных. Они отступали все дальше на юг, где не было еще верблюда и где богаче были пастбища. За газелями и жирафами следовали леопарды и львы, которые питались этими травоядными. Мечтатель-пастух уже не видел вокруг страусов, газелей, антилоп, жирафов, львов и запечатлел на скалах коров, быков, ослов, оседланных лошадей и верблюдов.

Мирный, неуклюжий, неразборчивый в пище, всеядный верблюд оттеснял хитрого, но изысканного гурмана-льва, лишая его лакомой дичи. Человек приручил верблюда, верблюд отогнал льва.

Сотни наскальных «полотен», тысячи рисунков животных, сцен охоты, оружия, религиозных обрядов испещряют обрывы и склоны останцов Ливийского плато.

Впервые такие рисунки в Аравийской пустыне, между Нилом и Красным морем, открыл в 1884 году русский ученый В. С. Голенищев. Потом пришли новые исследователи, они множили находки памятников живописи первобытных людей. Опытный глаз специалиста научился различать стиль художника и, если не с безошибочностью, то с большой долей вероятности устанавливать эпоху.

Такие далекие от прикладных задач науки, как этнография, археология, в сочетании со знанием природных условий, которые дают ботаника, почвоведение, климатология, вооружают ныне практических деятелей в правильном выборе путей освоения даже таких трудных земель, как земли Западной пустыни.

В оазисе Дахла мы столкнулись с тем же, что и в Харге: засоляющиеся земли, надвигающиеся пески, гибнущие от засухи рощи. Но влияние GDDO уже проникает и сюда в виде отличной дороги, глубоких буровых скважин, электростанции, новых служебных и жилых зданий.

Мы уходим все дальше и дальше от пирамид. Позади остались уже шестьсот километров. На рассвете мы покинули берег Средиземного моря и направились почти строго на юг. На двадцать пятом километре поднялись на уступ Ливийского плато и оказались на узкой дороге, сооруженной итальянцами во время оккупации ими западной части Египта. Завладев Ливией, итальянцы намеревались прихватить земли и далее на восток и готовили дороги для своих войск. Однако их усилий хватило только на сто километров. А дальше путь расщепляется на десятки то сильно, то слабо наезженных дорог, и каждый здесь пробирается, как ему вздумается. Только нельзя забывать надпись на большом щите, где кончается асфальт: «Путник, ты можешь ехать любой дорогой, но никогда не теряй из виду телеграфную линию. Она приведет тебя к цели». Так мы и прибыли в оазис Сива…

Это глубокая впадина под обрывом. Она на двести метров ниже Ливийского плато и чуть повыше уровня моря. Прямо перед нами высокий пирамидальный холм, справа от него — желтая песчаная пустыня с редкими кустами по низинам, слева — нескончаемая пальмовая роща. Настоящий лес — двести тысяч деревьев финиковой пальмы.

На холме руины селения, которому больше четырех тысяч лет. Окруженные стенами, жилища лепились одно над другим. Иные имели четыре этажа. Вершину холма венчал храм. Каким богам он был посвящен все тысячелетия? Сейчас сюда приходят молиться мусульмане. Современный поселок лежит в стороне от этого городища. Но жизнь теплится еще и среди руин. Кое-где на сером фоне о черными проемами окон и дверей мелькают светлые пятна побеленных стен. Там живут люди. Облик их совсем иной, чем в других районах ОАР. Некоторые этнографы считали их особой народностью — сивинцами. У них в чертах лица много сходства с берберами, есть и негроидные признаки.

Оазис Сива долгое время развивался независимо от Египта. Только в 1700 году до нашей эры пришли сюда войска фараонов и завоевали Сиву. Тут, в окружении пальмовых рощ, из удивительного известняка — цвета чайной розы! — был сооружен храм Аммона. По этому святилищу одно время именовался и весь оазис.

Сюда во время своих великих походов доходил Александр Македонский. Девять суток продвигался он со своей конницей от побережья к оазису и, достигнув его, вошел в храм Аммона. Главный жрец признал в нем «сына неба», «царя царей» и благословил на новые подвиги. Но идти дальше было некуда — к югу простиралась безводная пустыня, непреодолимая для римских конников и пехотинцев.

Когда рухнула империя Александра Великого, оазис Сива продолжал жить своей жизнью вплоть до арабского завоевания. Арабы принесли новую религию — мусульманство, и новый язык. Однако под влиянием местных говоров тут выработался совсем особый диалект арабского языка. Даже теперь, когда упрочились связи со столицей ОАР, когда ежедневно приходят сюда каирские газеты, язык местного населения все же сохраняет свои особенности, так что мои спутники из Каира почти не понимали сивинских аборигенов.

Пальмы… пальмы… Молодые, еще бесплодные, приземисты, взрослые вознесли высоко к небу шатер своих гигантских листьев, под которыми покачиваются тяжелые грозди фиников. Вот источник — большой каменный цилиндр метров пятнадцати в поперечнике, сложенный из крупных, хорошо пригнанных блоков. Будто огромная башня опущена в землю и заполнена кристальной водой. С глубокого дна то здесь, то там поднимаются гирлянды пузырьков. Если эта вода и не живая, то животворная. Ею живут тысячелетия и этот лес пальм, и поля, и люди.

Непрерывно из-под земли вытекает струя воды и без устали наполняет мелкий, выложенный известняком бассейн. Сейчас здесь весело плещутся смуглые и курчавые мальчишки. В положенные по традиции ночные часы сюда приходят совершать обрядовое омовение девушки, готовящиеся выйти замуж. А вода, вытекая из бассейна, продолжает свой ток дальше по каналам, под корни нескончаемых рядов пальм.

От храма Аммона остались теперь лишь бесформенные нагромождения тесаных глыб, а пальмовая роща все так же юна. Пальма живет пятьдесят, семьдесят, ну, допустим, сто лет. Сколько же поколений пальм сменилось здесь, в древнем оазисе Сива?

Немало на территории Сивинской впадины и пустых мест. Как и в Харге, с орошением сюда пришло засоление. Прежде на этих местах росли пальмы. Еще не успели разложиться толстенные пни. Да и как они могут сгнить в сухом климате, просоленные к тому же насквозь? Кое-где встречаются угнетенные деревья, иные даже приносят плоды, но они пригодны в пищу только верблюдам и ослам.

Блестят на солнце кристаллы гипса и других солей в этой солончаковой почве. Борьба с засолением — первая забота агрономов и мелиораторов этого края. Кроме того, разрабатываются планы освоения новых земель, бурения глубоких скважин и внедрения новых культур, особенно хлебных злаков и кормовых трав. Новая жизнь войдет в этот древний оазис.

У Святослава Рериха в Бангалоре

Стремительно мчатся два всадника. За ними не под силу угнаться страшному огневому вихрю. А впереди сияет кусок ясного неба.

«Торопись!» — так была названа картина у входа на выставку Святослава Рериха. Увидел я ее весной 1960 года.

Святослав Рерих поразил меня яркостью своих красок, поэтичностью, любовью к людям и природе. Природа у Рериха сказочно прекрасна, и так же прекрасны образы людей: пастух, государственный деятель, мать, дети… Кажется, что ты попал совсем в другой мир. А есть ли он, такой мир? Долго ходил я из зала в зал, возвращался, смотрел и, наконец, поверил, что есть и эта заоблачная высь, и этот берег моря, и красная земля, и факелы в ночной тьме.

А через месяц я слушал Рериха в Ленинграде, в Географическом обществе. Он говорил о своем отце Николае Рерихе — художнике, ученом, путешественнике, совершившем беспримерную экспедицию. Николай Рерих пересек всю Центральную Азию от границ Советского Союза до Индии. В экспедиции принимала участие жена Рериха Елена Ивановна и их сын Юрий Николаевич, последние годы своей жизни работавший в Институте востоковедения Академии наук СССР в Москве.

Высокий, стройный и, несмотря на седую бороду, моложавый, в длинном сюртуке, какой носил и Неру, Святослав Николаевич был похож на индийца, особенно из-за смуглого лица. Но как только заговорил, полилась красивая русская речь. Почти сорок пять лет не был он на русской земле, но родной язык сохранил.

Экспедиция Николая Рериха привезла большие коллекции растений, животных и богатейшие этнографические материалы. Так как их обработка требовала много времени и сил многих специалистов, Николай Рерих основал Институт гималайских исследований, построил для него специальный дом в любимом им районе Гималаев — долине Кулу. Художник мечтал, чтобы к нему приезжали русские ученые и работали в институте. Рерих не дожил до этих дней, но Святослав Николаевич хочет осуществить замысел отца и намеревается передать институт и музей Академии наук СССР. А пока он настойчиво звал всех в Кулу ознакомиться с собранными в Институте научными ценностями. Прощаясь со мной, Рерих сказал:

— Если будете в Индии, приезжайте к нам в Кулу!

И вот не прошло и года, как я неожиданно очутился в Индии в составе маленькой группы (из трех человек) географов, прибывших по приглашению Индийского статистического института. У этого института широкая программа исследований, в нем сотрудничают не только экономисты, но и географы разных специальностей, энтомологи, ботаники.

Вскоре по прибытии в Индию, как только определился план работы и поездок по стране, я написал Святославу Николаевичу о своем желании встретиться с ним в Кулу. Через несколько дней пришла телеграмма из Бангалора, в которой Рерих сообщал, что он покинул Кулу и будет рад видеть меня в Бангалоре, куда переехал на лето. Возможность встречи с Рерихом отодвигалась на два месяца, так как в первую очередь я должен был посетить засушливые районы Индии — Раджастхан и полуостров Кач (поездка уже была расписана по дням), потом Бомбей, Калькутту и Дарджилинг, и затем снова возвратиться в Раджастхан.

В Бангалор я попал под конец путешествия по Индии, когда уже увидел страну и людей, знакомых мне по картинам Святослава Рериха. Я ступал по красной земле и глядел на желтое закатное небо. Узнавал растения, которым художник придавал сказочные формы. Видел и Канченджангу в ее «тайный час», когда вознесенная над клубящейся пучиной туч снежная ее вершина освещалась последними лучами вечернего солнца. И повсюду встречал людей, молодых и старых, веселых и грустных, резвящихся детей и ласковых матерей, какими их изображал Рерих.

Да, наконец, я в Бангалоре. После Раджастхана, где я был незадолго перед этим и изнывал от сорокаградусной жары, тут мне показалось даже прохладно. А вечером пришлось надеть пиджак — было всего восемнадцать градусов. Бангалор лежит на высоком плато, летом здесь никогда не бывает изнурительного зноя. Недаром индийцы в шутку называют Бангалор «эр-кондишн Индии».

Наутро, как только рассвело, я отправился побродить. На ближайшей улице мостовая будто нарочно устлана алыми цветками кассии. Какая жалость, что дворник сметает в кучи такой декоративный мусор!

Пейзаж Бангалора разнообразят высокие стройные араукарии — хвойные деревья, ввезенные сюда из южной части Южной Америки, и австралийские плакучие эвкалипты. Араукарии отлично растут, они здесь выше всех деревьев.

Можно сказать, что в Бангалоре сочетается лето Рижского взморья и растительность субтропиков, но немало тут и тропических деревьев.

По виду Бангалора не скажешь, что в городе больше миллиона жителей. Народу на улицах мало, движение транспорта незначительное, дома маленькие — один-два этажа, редко больше. Почти все дома, не только жилые, но и многие учреждения и гостиницы, скрыты за живой изгородью, за деревьями и опутаны вьющимися растениями. Особенно хороша бугенвиллея. Она густо оплетает заборы, взбирается на стены и на деревья. Ее цветки мелки и невзрачны, зато сидящие рядом листочки окрашены в яркие цвета — алый, пурпурный, розовый — и охапками раскинуты по густой зелени.

В Бангалоре есть замечательный ботанический сад, но и улицы города — это как бы его части. На каждом шагу встречаешь все новые и новые цветы и деревья.

Святослав Николаевич пожалел, что я не попал в Кулу. Долина Кулу, по его словам, — один из прекраснейших уголков Индии, особенно весной, в марте или начале апреля. Там множество фруктовых садов, и пора их цветения самое чудесное время. Хвойные леса на склонах гор напоминают о русской природе. Потому и выбрал Николай Рерих эту долину, поселившись тут со всей семьей. Здесь же он построил дом для музея-института. Похоронить себя Николай Рерих завещал в Кулу.

В 1942 году Рерих пригласил к себе Джавахарлала Неру, незадолго перед тем выпущенного из политической тюрьмы. Неру провел в семье Николая Константиновича две недели. Там и написал Святослав Рерих замечательный портрет Неру, который приковывал внимание всех, кто посетил выставку его картин в Москве и Ленинграде. С тех пор Неру стал ежегодно на несколько дней приезжать в Кулу, чтобы отдохнуть и насладиться красотой природы.

Святослав Рерих беседовал со мной больше часа и назавтра пригласил меня в свое загородное имение ко второму завтраку.

С раннего утра два бангалорских профессора-ботаника показывали мне в окрестностях города тот вторичный тип растительности, который называют здесь скраб-джангл. Он сменил повсюду былые дремучие леса, вырубленные за многие тысячелетия все возраставшим населением. Скраб-джангл — это густейшие заросли невысоких деревьев и колючих кустарников, часто опутанных лианами. Мы пробирались по узким тропинкам, проторенным козами, то и дело отцепляя рубашку или брюки от колючек.

На обратном пути мы зашли в древний индуистский циклопический храм Чампака Дхама, сооруженный из гигантских базальтовых глыб. Легко взбегая по высоким ступеням, жрец подвел нас к алтарю. В глубине его перед изображением божества, горел никогда не гасимый светильник.

Жрец подошел к изваянию, ударил в звонкий медный поднос и распростерся на земле в молитве. То же сделали и оба моих профессора, но они оставались в преддверии алтаря, не переступая порога. Жрец поднялся, налил на поднос масла, поджег его от светильника, плавным движением помахал перед божеством и вышел к нам с пылающим подносом. Профессора уже стояли вместе со мной. Жрец резким взмахом брызнул масла на пол перед нами. Масло продолжало гореть голубым пламенем на каменных плитах. Жрец снова удалился в глубь алтаря и вынес чашу с водой и плошку с лепестками роз. Все отпили немного и взяли в рот по щепотке лепестков. Мне шепнули, что и мне следует это сделать. Так я приобщился к религиозной церемонии. Когда мы вышли из храма, по стенам шустро шмыгали мартышки. Не получив подачки, они забрались на дерево.

Меж тем жрец уже успел сбегать куда-то и принес нам вполне мирской чай, слегка забеленный молоком, как это делают почти по всей стране. Профессора хотели заплатить за угощение, но жрец категорически отказался.

Приободренные священной водой, лепестками роз и чаем, мы направились к имению Рериха Тангунья Эстэйт. По обе стороны шоссе тянулись плантации бурсеры. Это дерево дает ароматичное масло, близкое по свойствам лавандовому. Плантации бурсеры принадлежат Рериху. От шоссе отходит дорожка в глубь посадок. Деревья расступаются, и мы проходим через легкие, ажурные ворота. За ними открытое пространство перед невысоким домом. Собственно дома-то и не заметно. Среди зелени виднеется только кусок черепичной крыши и небольшой мезонин. Из зеленой стены появляется Рерих. Теперь я вижу, что это веранда, затканная множеством разнообразных лиан и обставленная вплотную кадками с различными растениями. Внутрь приходится протискиваться через узкую щель (именно щель, а не дверь!). Зелень так густа, что на веранде днем включают электричество.

Рерих показывает нам свой «ботанический сад». Он размещен под сенью гигантской «священной смоковницы». Это сказочное дерево. Воздушные корни, спускающиеся с его могучих ветвей, уходят в землю и превращаются в стволы, образуя как бы целую рощу. Смоковнице Рериха более четырехсот лет. Ее старый, материнский ствол уже отмер. Собранные здесь художником тропические растения действительно напоминают ботанический сад.

На плантации у Рериха нет ни садовода, ни агронома. Он сам знает, как нужно выращивать бурсеру, и руководит рабочими, которым платит больше, чем они могут заработать на фабрике. Проработав у него два-три года, многие покупают клочок земли и обзаводятся семьей.

Рерих отлично знает не только агрономию, но и все растения, знает их как хороший ботаник. С утра он работает на плантации, считая физический труд непременным условием жизни каждого человека, в особенности же труд на земле, от которой человек никогда не должен отрываться. Вторая половина дня отдана искусству.

Нашу агрономо-ботаническую экскурсию прервали гудки машины. Приехала жена художника. Девика Рани вышла нам навстречу из той же зеленой стены веранды. В жизни Девика так же хороша, как и на портретах.

После завтрака мы втроем пошли в студию — большой зал с огромным окном. Перед окном стол с красками и занавешенный мольберт.

— Вот это книги, написанные отцом, а это — матерью, — говорил Святослав Николаевич, указывая на два невысоких стеллажа. — А здесь альбомы, монографии и книги, посвященные живописи отца.

Мне показалось удивительным, что художник Рерих любит фотографировать, и снимки его безукоризненны. Девика Рани показывает мне альбомы и множество еще не наклеенных фотографий.

— Вот наш дом в Кулу. А это студия. А это я, тоже в Кулу, — объясняет она и дарит несколько фотографий с памятной надписью. Девика Рани тоже умеет фотографировать, и я становлюсь обладателем прекрасного снимка ее мужа.

— Я очень счастлив, — говорит Святослав Николаевич, — что в жизни мне привелось встречаться со многими замечательными людьми.

С раннего детства к его родителям приходили художники, писатели, поэты, историки, философы. Сам Николай Константинович был не только художником, но и ученым, исследователем. Его увлекало изучение общих корней, славянских и индо-иранских, история русского Севера и Великого Новгорода, равно как и кочевой мир Внутренней Азии и древнеиндийская культура. Заслуженной известностью пользовалась и Елена Ивановна Рерих, изучавшая индийскую философию. В 1923 году семья Рерихов попала в Индию, страну ее давнишних стремлений.

Гималаи покорили Рериха. Вместе с женой и сыном Юрием он организует в 1925 году экспедицию, продолжавшуюся почти три года. Экспедиция дважды прошла от Кашмира до Алтая и обратно, через Центральную Азию. Рерих и его спутники побывали в таких местах, куда не удалось добраться даже Пржевальскому, и собрали богатейшие научные материалы. Но Рерих не останавливается на этом. Он основывает Институт гималайских исследований в Кулу, о котором и рассказывал Святослав Николаевич в Географическом обществе. Задача института — всестороннее научное исследование Гималайской горной страны и смежных областей Тибетского нагорья. В институте два отделения: ботаническое и этнолого-лингвистическое, где занимаются также разведкой и изучением археологических памятников.

Ежегодно в начале лета, когда открывались перевалы, в высокогорные пояса Гималаев направлялись экспедиционные отряды. В них принимал участие и Святослав Николаевич. Он тоже попал в плен к Гималаям и до сих пор не представляет жизни вне гор. Каждый год он уезжает в долину Кулу, к подножию сверкающих вершин…

Когда мы вышли на площадку перед домом, солнце уже клонилось к закату. Втроем мы снова отправились на прогулку. В отдалении, скрываясь за кустами и деревьями, за нами шел слуга с двумя большими зонтами — вдруг пойдет дождь! Слуга опережал нас, когда нужно было открыть проход в изгороди. Миновав уже осмотренные плантации, мы оказались на берегу большого озера, образованного плотиной на речке, протекающей через имение. На озере гнездится множество перелетных птиц. Рерих запрещает охоту, и птицы не боятся людей. За посадками бурсеры начинается холмистая, неосвоенная земля, где буйствуют труднопроходимые колючие заросли. Это такой же скраб-джангл, с которым меня утром знакомили индийские ботаники. Здесь тоже охота запрещена.

— В этом году у нас живет шесть семей оленей, — рассказывает Святослав Николаевич. — По утрам их часто можно видеть, они подпускают к себе совсем близко. Каждый год сюда с юга приходят дикие слоны, рождают тут слонят и, побыв некоторое время, снова уходят на юг. В этом году они что-то запоздали.

Когда мы возвращались назад, от берега озера с воплями кинулись наутек несколько обезьян.

— Эти мартышки очень досаждают нам. Вот, полюбуйтесь, что они сделали, — показывает Рерих на обломанные и изгрызанные толстые листья агав, высаженных по краю плантации. — Но я не разрешаю их трогать, даже пугать. Пусть все остается как есть.

Вернулись домой уже в сумерках. Святослав Николаевич ушел, чтобы написать письмо, и я остался с Де-викой Рани. Вспоминая о московских и ленинградских встречах, она пожалела, что Святослав не научил ее русскому языку. А ей так хочется побывать еще в России и поговорить там со всеми на родном языке ее мужа.

В гостиной специальный уголок отведен подаркам из России. Книги, фотографии, хохломские матрешки, палехские шкатулки. Девика Рани помнит, кто что подарил и все бережно хранит.

Когда возвратился Святослав Николаевич, мы сели ужинать. К столу были поданы не только индийские, но и русские блюда (это уж распорядилась Девика Рани), а на десерт тропические фрукты, которые выращивает, оказывается, сама хозяйка. После ужина меня уговаривали остаться до утра, но я не располагал больше временем.

В полной ночной темноте Рерих усадил меня в автомобиль, дал в спутники верного провожатого — мало что может случиться в дороге ночью! — и я уехал в Бангалор. В полдень самолет унес меня в Хайдарабад, через три дня — в индийскую столицу, а спустя две недели — домой.

ТУ-104 пролетал над долиной Ганга. Вся она разбита на мелкие квадратики желтеющих полей, изрезана блестящими нитками каналов, испещрена маленькими зелеными рощицами и белеющими селениями. Зеленые горы прорезаны ущельями, покрыты лесами. Где-то там долина Кулу. Но вот леса исчезли и все пространство заняли снежные вершины и огромные ледники. Темно-голубое небо, прозрачнейший воздух. Кое-где клубятся мелкие стайки облаков. Наконец снежные вершины остаются позади, внизу коричневые, красные, бурые скалистые склоны. Только по дну ущелий тянутся узкие полоски зелени. А на горизонте все темнее и темнее. И вот горы кончились, за ними открылись безбрежные пустыни Центральной Азии. Барханы, ленты рек, оазисы. Но все это виднеется как бы сквозь густую вуаль. Пыльный воздух пустыни даже небо сделал тусклым, голубовато-серым. Снова показались горы, уже знакомый мне Памиро-Алай. Узнаю сверху и Алайскую долину и Заалайский хребет. А затем вдруг все закрыли облака, и земля показалась снова лишь перед самым Ташкентом. Прошло всего два часа пятьдесят минут…

С той поры минуло уже семь лет, но, как сейчас, вижу я глаза Святослава Николаевича — светлые юношеские глаза. Вижу его лицо с поседевшей бородой, улыбку Девики Рани — индийской красавицы с алой капелькой на лбу, зелень, окутавшую веранду, озеро с испуганными птицами и колючий скраб-джангл, где, быть может, скрываются дикие слоны.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Через суземные леса

Самая древняя шатровая церковь на Русском Севере (с. Усть-Выйское)

Наш бывалый лесовик Петрович

От тысяч строений древнего Балха уцелела лишь арка одной мечети

В каменистом ущелье вспахивает афганец свое крохотное поле

На повороте дороги мы дружески побеседовали со встречным пастухом

На быках и на осликах подвозят мелкозем для новой дороги

Невелик выбор товаров на этом придорожном базарчике

Дорога на перевал Альтимур

В гуще тропического леса

Гора Сахарная голова в Рио-де-Жанейро

Всегда оживленно на утренних базарчиках в Рио-де-Жанейро

Эпифиты бромелии похожи на гнезда птиц

Пик Деде-де-Деус в Национальном парке

Низкие корявые деревца в бразильском кампос-серрадос

Стройные королевские пальмы украшают улицы, каналы, парки

Подполковник А. П. Ильинский в Далемском Ботаническом саду

Этот дом в старом Дамаске стоит уже 800 лет. В нем живут и по сей день

Улица в старом Дамаске

Новый Дамаск

На римской мостовой свободно расходятся современные грузовики

Такие могучие дубы сохранились только в «святых» местах. В прошлом дубовые леса росли на всем побережье Средиземного моря

Сосновые леса в северной Сирии

Колонная улица Пальмиры

Амфитеатр Тадмора вмещал семь тысяч зрителей

Глинобитные домики на краю «плодородного полумесяца»

Две тысячи лет движется это «вечное колесо» на реке Оронте

Не простое это дело — приготовить настоящий бедуинский кофе

Арка моста, по которому шел путь через Тигр в Вавилонию

Руины древнего города в оазисе Сива

Водопады и древние мельницы в Хауране

Труден путь по щебнистой пустыне

Пески безжалостно заносят пальмовые рощи

Сценка охоты. Наскальная живопись

Охота на страуса. Наскальная живопись

Артезианские воды дают жизнь полям и деревьям

Сад в оазисе Харга

Девика Рани и Святослав Рерих

С. Н. Рерих за рабочим столом

INFO

Родин Л. Е.

По южным странам. М., «Мысль», 1968.

286 с. 12 л. илл. (Путешествия. Приключения. Фантастика).

2-8-3/190-68 91 (И)

Родин, Леонид Ефимович

ПО ЮЖНЫМ СТРАНАМ

Редактор Л. А. Деревянкина

Оформление художника В. И. Олефиренко

Художественный редактор М. Н. Сергеева

Технический редактор В. Н. Корнилова

Корректор Г. М. Ефимова

Сдано в набор 6 ноября 1967 г. Подписано в печать 26 января 1968 г. Формат бумаги 84х108 1/32. № 2. Усл. печатных листов 16,38 с вкл. Учетно-издательских листов 16,42 с вкл. Тираж 43 000 экз. АО 1009.

Заказ № 2139. Цена 78 коп.

Издательство «Мысль». Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова

Главполиграфпрома Комитета по печати

при Совете Министров СССР.

Москва, Ж-54, Валовая, 28.

Примечания

1

США в то время тоже интересовались каучуконосами. Эдисон поставил себе задачу найти каучуконосные растения, которые давали бы урожай уже в год посева, то есть могли бы быть приравнены к культуре однолетних растений. Он применил метод сплошного обследования и массовых анализов. В короткий срок было проанализировано около 140 000 образцов, принадлежащих к 3000 видов. Наиболее перспективным оказался золотарник Ливенворса (Solidago Leawenworthii) с содержанием до 8 % гуттаперчи.

2

В то время еще сохранялись старые наименования должностей в Главном ботаническом саду: главный ботаник, старший и младший консерватор, препаратор и т. п.

3

Всемирно известная книга Н. И. Вавилова «Центры происхождения культурных растений».

4

Французское написание имени Родена — Rodin.

5

Основная административная единица Сирии.

6

Горы Друзов; друзы — особая группа арабов в Сирии и Ливане, отличающаяся от остального арабского населения своей религией и укладом жизни. Теперь этот мухафаз носит название Эс-Сувейда.

7

Термы — общественные бани в древнем Риме, являвшиеся также спортивными, увеселительными и культурными учреждениями.

8

Тоб, или галабие, — мужская одежда с длинными рукавами и с разрезом для надевания через голову.

Content

Л. Е. Родин
ПО ЮЖНЫМ СТРАНАМ

Первые шаги в мире растений

В поисках каучуконосов

На землях Бактрианы

У минаретов Герата

В истоках Инда

Во владениях Нептуна

Тропическая флора

Прекраснейший город

В царстве кофе, сахара и апельсинов

Мангрова

Заповедный лес

Серебряная река

Город попутного ветра

Далемский ботанический сад

Древнейший город мира

На земле друзов

Средиземное море

Плодородный полумесяц

Руины Тадмора

Библейская река

Щебнистая пустыня

Вдали от пирамид

У Святослава Рериха в Бангалоре

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания