Пер Вестберг

В ЧЕРНОМ СПИСКЕ

*

Per Wästberg

PÅ SVARTA LISTAN

Stockholm, 1961

Сокращенный перевод co шведского

Б. Злобина, С. Кевдина и В. Смирнова

Послесловие А. А. Полищука

М., «Мысль», 1964

ПЕРЕД «МАИСОВЫМ ЗАНАВЕСОМ»

Из Солсбери в Иоганнесбург мы летели самолетом южноафриканской авиакомпании. «В путь, в путь», — казалось, пели пропеллеры. Мы смотрели вниз на плоскогорье: там были Энкельдорн, Форт-Виктория и руины Зимбабве. Маленькие города похожи друг на друга: со всех сторон к ним жались кучи пчелиных ульев поселения африканцев. Там тоже было воскресное утро.

Первые белые пришельцы, за поколение до нас захватившие Родезию, двигались в противоположном направлении. Они пробирались на север навстречу неизвестному. Мы же летели к побережью, чтобы взглянуть па край, откуда они пришли, и в этом смысле мы двигались также навстречу неизвестному.

Мы покинули Центральную Африку[1] — буферное государство между черным и белым национализмом, как это утверждает пропаганда. Месяцы, которые мы пропели там, показались нам годами. Мы уже настолько прижились там, что властям следовало бы предоставить нам гражданство этой страны. Но в странах расового угнетения единственное гражданство, которое не скоро теряет свою законную силу, — это обычно намек на то, что твое пребывание в стране нежелательно.

Стюардесса дала моей жене книгу, которая называлась «Ответы на вопросы о Южной Африке». У иностранца, приехавшего в страну, возникала сотня вопросов, и государство отвечало на них. Вопрос двадцать третий: «Каково отношение белых к небелым?» Ответ: «В общем и целом, белые рассматривают небелых как людей, которые нуждаются в руководстве и помощи, если эти люди способны развиваться вообще, и отношение белого человека к своему менее развитому небелому соотечественнику можно лучше всего охарактеризовать как доброжелательное. Законы страны стараются отразить такие отношения между белыми и небелыми».

Далеко в хвосте самолета сидел африканец и читал такую же книгу. Когда пилот сообщил, что мы перелетели границу Южно-Африканского Союза[2], он оторвал взгляд от книги. Под нами виднелась Лимпопо, пограничная река, которая сейчас, в сухое время года, представляла собой серо-синюю полоску, зажатую двумя высокими плато. Коричневая выгоревшая страна баобабов со стороны Родезии, а к югу от реки — рудники и плантации цитрусовых, ворвавшиеся в промежутки между холмами.

Мы напряженно ожидали встречи с Южной Африкой, нам хотелось избежать прямолинейных суждений…

Книга «Ответы на вопросы о Южной Африке» по-своему была честна: она отсылала читателя к законам страны. Когда она нам надоела, мы взяли номер «Претория ньюс» и прочитали, что 93 775 человек в прошлом году получили 188 542 удара кнутом. Цифры не комментировались. Страна, которая с мудрым видом публиковала такие статистические данные, не могла быть похожа на другие.

Нам вспомнился один католический священник в Солсбери. Он рассказывал о «дьявольском параде» в Блумфонтейне. По субботам белые хозяйки покупают на рынке массу товаров, и голодные африканские ребятишки легко поддаются соблазну стащить что-нибудь из зелени и таким образом вызывают переполох на рынке. Их хватают и выстраивают в полицейском участке. Мальчик, который разбил стекло и не может доказать, что это произошло случайно, получает четыре удара кожаной плеткой. Ребенок, стащивший банку варенья или велосипедный насос, — до двенадцати ударов. Полицейские наносят провинившемуся один удар, а потом ставят его в конец очереди. И все начинается сначала. Каждый должен увидеть, как бьют других, и услышать их крики — это тоже входит в наказание.

По другую сторону прохода сидел молодой человек из Солсбери. Мы обменялись газетами. Он руководил крикетной командой, которая в тот день должна была играть в Претории. Я знал, что некоторые крикетные команды в Родезии не прочь принять к себе игроков другой расы, по крайней мере индийцев, поэтому я поинтересовался, как относятся к спортсменам другой расы в Южной Африке.

— Знаете, южноафриканцы — народ немного странный, они смотрят на это не так, как мы.

— А как же? — спросил я.

— Здесь даже зрители должны быть белые. Но это, конечно, только на играх в крикет. Между прочим, если мы выиграем этот матч и еще два, нас, вероятно, на следующий год пригласят в Англию.

Бездорожные пустыни северо-западного Трансвааля остались позади, мы пролетали над маленькими городами. Перед домами опрятные зеленые лужайки. В воскресные дни, подобные дню нашего полета, их заполняют игроки; крикетные поля — рай для апартеида: черных здесь просто не бывает.

— Меня ждет такси, — сказал родезиец. — Я поеду сразу к своим ребятам. Отвозил жену в больницу и задержался.

Перед посадкой нам раздали, как всегда в подобных случаях, анкеты. Мы уже давно перестали быть обычными людьми и превратились в «представителей расы», в пешки в системе пигмента и генов. Кем бы мы ни были, чтобы мы ни делали, ничто не могло лишить нас главного признака — белого цвета нашей кожи. Каприз судьбы наделил нас этим вечным превосходством.

На вопрос о цели нашего приезда в Южную Африку мы ответили: на каникулы.

Самолет приземлился на аэродроме Ян Смэтс, северо-восточнее Иоганнесбурга. Африканец в хвосте самолета продолжал сидеть, словно повинуясь безмолвному приказу. Стюардесса взяла у него подушку и плед. Мы знали, что она обязана на подушки, которыми пользовались «цветные» пассажиры, вешать красный ярлык. Это белье не отдается в стирку, а согласно инструкции, проходит «санитарную обработку и химическую чистку».

Куда делся африканец, я так и не узнал. Для черных в аэровокзале специальный вход и отдельный паспортный контроль. Возможно, Союз не был его родиной. Он летел с севера, а авиалинии в Африке — настоящие лабиринты. Ближайший путь из Танганьики и Родезии в Западную Африку лежит через Иоганнесбург.

В помещении аэровокзала пассажиров выкликали по фамилии и провожали в зал, где зажегся красный фонарь. Полчаса светил он над дверьми, наполняя нас недобрыми предчувствиями. Мы уже были готовы к тому, что министерство внутренних дел Центральной Африки связалось с эмиграционной полицией, нас отведут на другой самолет и снова вышлют из страны. Но допрос оказался коротким, и «маисовый занавес» поднялся.

— Не кажется ли вам, что домой возвращаться приятнее? — воскликнула дама, сидевшая рядом со мной в автобусе. — Я только что из Америки. Моя сестра вышла там замуж. Она мне сказала: «Переезжай сюда, когда с вашими туземцами жить станет слишком трудно». Я ей прямо ответила: «Спасибо! Сначала из своего дома выметите сор!»

Дама положила руку мне на локоть и с победным видом доверительно наклонилась ко мне:

— Я думаю, скорее она сама переедет сюда. Поживем — увидим!

Да, хорошо оказаться в Южной Африке, где белые составляют единую семью. Не нужно ничего скрывать от других. Правда, эта откровенность имеет под собой сомнительную почву, и все-таки она в тысячу раз лучше, чем подозрительность. Но горе тому, кто не пожелает быть членом этой семьи. Горе Иуде, продавшему свою расу за иноземные идеи!

Мы проезжали мимо вилл различных стилей. Тут и готика пивоваров, и каменные дома с деревянными балками, и испанская колониальная архитектура. Было воскресенье. Около киоска стояла группа парней и девушек с мотоциклами.

Приветливая дама вновь обратилась ко мне:

— Вы не представляете себе, какие трудные проблемы стоят перед ними в Америке. Негры, пуэрториканцы, мексиканцы. Не понимаю, как они разделаются со всем этим.

Дама была озабочена. Ей хотелось, чтобы и в других странах все шло по рази навсегда заведенному порядку.

Живые изгороди, окружавшие дома, здесь были ниже, чем в Родезии, возможно, потому, что почва беднее. Колонисты, служившие в голландской Ост-Индской компании, для того чтобы отделить черных от белых, возвели живые изгороди из миндального дерева. Но апартеид — не миндальная изгородь. Говорят, что якобы укоренившаяся в народах воля к раздельному существованию— достаточно сильная и невидимая изгородь, которая никогда не нуждается в том, чтобы ее подрезали.

Посмотреть, насколько плотна эта изгородь, мы и поехали в Южную Африку.

ЗАКОНЫ СТРАНЫ

«…Отношение белого человека к своему менее развитому небелому соотечественнику лучше всего можно охарактеризовать как доброжелательное. Законы страны стараются отразить такие отношения между белыми и небелыми».

«Менее развитый небелый соотечественник» — это 10 миллионов черных, официально именуемых банту, а в повседневном языке — туземцами. Я называю их в моей книге африканцами, как они предпочитают называть себя сами и как предпочитают называть их белые либералы. Затем — это 1,4 миллиона метисов[3] и 450 тысяч индийцев, официально именуемых азиатами.

«Белый человек» — это три миллиона европейцев. Из них примерно три пятых составляют буры, потомки голландцев, немцев и французских гугенотов. Они говорят на языке африкаанс и называют себя обычно африканеры — термин, который вводит в заблуждение, поэтому я его здесь не использую. Остальные белые главным образом англичане. Буры по большей части принадлежат к голландской реформатской церкви, большинство англичан — последователи англиканской церкви. Африканцы — методисты.

Принцип, который лежит в основе законодательства в Южной Африке, — расовый раздел: апартеид. Поэтому все люди, согласно закону о регистрации населения, классифицируются прежде всего по их расовой принадлежности. 80 процентов белых живут в городах. Свыше шести миллионов африканцев работают на белых, из них четыре миллиона в городах. (Помимо этого два миллиона африканцев из Мозамбика, Центральной Африки и ближайших британских протекторатов работают на рудниках, заключая обычно контракт на один год.) Африканец может находиться в городах Южно-Африканского Союза, но для него это привилегия, а не право.

Закон о городских территориях (Urban Areas) предоставляет африканцу право жить в городе только в том случае, если он уже прожил в нем не менее пятнадцати лет или в течение десяти лет подряд работал у одного предпринимателя. Если же он женится и жена не отвечает таким требованиям — допустим, она из другого города или сельской местности, — она не имеет права жить вместе с мужем в городе. Этого права лишены и их дети.

По этому же закону любой полицейский может в «любое время суток», без всякого на то разрешения, войти в дом, где, как он подозревает, проживает без разрешения у своих родителей молодой африканец в возрасте восемнадцати лет и старше. Наказание — высылка из города.

Согласно закону, представители всех рас должны всегда иметь при себе удостоверение личности. Отсутствие этого документа у белого не считается преступлением. Удостоверение личности каждого африканца или африканки старше шестнадцати лет — это «паспорт», referencebook, насчитывающий до ста страниц. В нем имеются десять-восемнадцать различных разрешений, свидетельств, квитанций об оплате квартиры, налогов. Большинство их через месяц подлежит обновлению. Африканец, которого встретили без паспорта или даже с паспортом, где отдельные страницы оказались не в порядке, осуждается на два месяца тюрьмы и платит штраф в размере 150 крон[4].

Положения закона о городских территориях не распространяются на африканцев, которые были приговорены к тюремному заключению сроком более одной недели. Таких возвращают в резервации или направляют на принудительные работы на фермы белых.

Ежегодно за нарушение закона о паспортах и закона об алкогольных напитках осуждаются 600 тысяч африканцев. Нужно учесть, что несколько сотен тысяч этих случаев не находит отражения в статистике, поскольку многие в момент задержания тут же признают свою «вину», платят штраф, и их отпускают на свободу. Африканца, прожившего пятьдесят лет в своем городе, может навестить какой-нибудь друг, но встреча их может состояться только в определенном районе (локации). Если гость задержан в доме, где он провел не более часа, в суде считают, что его пребывание там превысило разрешенные законом трое суток (исключая случай, когда он сумел доказать обратное).

Закон о расселении по группам (Group Areas): представители разных рас не имеют права жить в одном и том же районе города, посещать один и тот же кинотеатр, театр, отель и т. п., пить чай в одной и той же кондитерской. Если на железнодорожной станции всего лишь один зал ожидания, то станционный инспектор может временно зарезервировать его для белых. Любой африканец, войдя в него, рискует быть осужденным на три месяца тюремного заключения и к штрафу в размере 750 крон. Специальный инспектор, для того чтобы убедиться в том, что никто из африканцев не проживает в районе для белых или наоборот, в любое время суток может потребовать, чтобы его впустили в дом.

Африканец не имеет права владеть землей (Native Land Act). В стране пригодно для обработки лишь 15 процентов земли. 700 тысяч белых владеют более 250 миллионами акров. Свыше четырех миллионов африканцев, которым отказано в праве проживать в городах, согнаны на территориях так называемых сельскохозяйственных резерваций, общей площадью 35 млн. акров. 87 процентов всей территории Южной Африки записано за белыми.

Небелые не имеют права голоса. После 1960 года у них нет даже косвенного белого представительства в парламенте. Националистическая партия, стоящая у власти с 1948 года, из 163 мест в парламенте имеет 103. Остальные мандаты принадлежат Объединенной партии. В конце 1959 года либеральное крыло Объединенной партии создало Прогрессивную партию. Либеральная партия, руководимая писателем Аланом Патоном, включила в свою программу требование равенства рас, и эта партия открыта для всех. Ее поддерживают около 10 тысяч белых и вдвое большее число небелых. В парламенте у этой партии нет ни одного места.

После 1954 года образование африканцев регламентируется законом об образовании для банту (Bantu Education). Обучение идет на языках коса, зулу или сото, ученикам внушается мысль об их «врожденных расовых особенностях». Считается, что около одной трети африканцев неграмотно. На обучение белого ребенка государство расходует средств в десять раз больше, чем на обучение ребенка африканца. Вот данные за 1959 год по Капской провинции: 1020 крон в год на белого ребенка и 90 крон на черного. С 1960 года черным закрыт доступ в университет. Тысячи африканцев оказались за бортом перед самой сдачей академического экзамена. В настоящее время для африканцев созданы так называемые родовые высшие школы.

Африканец не имеет права принимать участие в забастовке (за нарушение — три года тюрьмы и 4500 крон штрафа). Он может вступить в африканский профсоюз, но такие профсоюзы не признаются и лишены права вести переговоры о заключении коллективных договоров. Белым предоставляется преимущество при поступлении на любую работу. Закон о резервации работы (Job Reservation) дает право министру труда не допускать африканцев к работе, независимо от специальности, которой они учились и владеют. Средняя заработная плата африканца в 1957 году составляла 190 крон в месяц, а зарплата белого— 1020 крон. Разрыв в уровнях зарплат после второй мировой войны увеличился на одну треть.

76 процентов национального дохода, который, например, в 1958 году составил 26,4 миллиарда крон, принадлежат белым. Жизненный уровень белых южноафриканцев считается самым высоким в мире. 87 процентов африканцев, проживающих в Иоганнесбурге, согласно исследованиям, проведенным в 1958 году Южноафриканским институтом расовых отношений, находятся в условиях, позволяющих им лишь не умереть с голоду. По данным этого института, для семьи в пять человек, живущей в Иоганнесбурге, 330 крон в месяц составляют «абсолютный жизненный минимум», а 500 крон — «эффективный жизненный минимум» (медицинское обслуживание, школа, транспорт). Месячная зарплата африканского рабочего, занятого в коммунальном хозяйстве, в 1958 году колебалась в размерах 98—150 крон. Согласно тем же исследованиям, около 90 процентов зарплаты семья вынуждена тратить на питание.

Даже если в семье работают жена и дети, доход продолжает оставаться недостаточным. Это наблюдается и в отраслях промышленности с более высокой оплатой труда. Жизненный уровень африканцев сейчас ниже, чем в сороковых годах, и, по всей вероятности, ниже уровня тридцатых годов.

Средняя продолжительность жизни, согласно исследованиям, проведенным в Кейптауне в 1960 году, для черных 35 лет, для цветных 40 лет, а для белых мужчин и женщин соответственно 65 и 70 лет.

«Лицо, которое высказывается или действует с намерением способствовать росту вражды между туземцами и европейцами», подвергается тюремному заключению сроком на один год и штрафу в 1500 крон (Native Administration Act). Чтобы быть осужденным по этому закону, достаточно выступить в защиту какой-нибудь социальной или экономической реформы, описать трущобы или опубликовать цифры, которые раскрывают различие между расами в большей степени, чем это принято официально. Основа хороших отношений, как устанавливает закон, — апартеид.

АПАРТЕИД. НЕСКОЛЬКО ВЫСКАЗЫВАНИЙ

Использовать европейских рабочих, видимо, менее выгодно, чем рабов.

Политический совет Капштадта. 1716 год.

Никакого равенства между черными и белыми в церкви или государстве быть не должно.

Первая конституция Южно-Африканской Республики. 1856 год.

Мы не хотим, чтобы европейцы настолько привыкли к туземцам, что перестали бы чувствовать разницу.

Премьер-министр X. Ф. Фервурд.

Я рассматриваю банту не как иноземцев и не как угрозу белым, а как ресурсы страны и как наших детей, за благополучие которых мы ответственны. Мое правительство не намерено отнимать у вас ваши права или угнетать вас. Ничего не будет у вас отнято без того, чтобы вы не получили взамен чего-либо лучшего.

Премьер-министр Д. Ф. Малан. 1948 год.

Каждый, кто преднамеренно попытается помешать плану правительства по проведению в жизнь его политики апартеида или кто уклонится от выполнения своего долга в осуществлении этого стремления, будет рассматриваться как предатель.

Иоганнес Стрейдом, следующий премьер-министр. 1948 год.

Будущее всей государственности буров зависит от победы немцев.

Нынешний министр транспорта Бен Схуман. 5.XI.1940 год.

Апартеид означает, что неевропейцы никогда не получат одинаковых прав с европейцами, что никогда не будет социального равенства, что европейцы всегда будут хозяевами в Южной Африке.

Бен Схуман. 1949 год.

Апартеид любой ценой!

Н. И. Дидерихс, министр экономики.

Требование равенства между туземцами, цветными и европейцами означает непонимание того факта, что бог в своем провидении разделил людей на расы и нации.

Комиссия по текущим делам голландской реформатской церкви. 1955 год.

Миссионер, говорящий на английском языке, и в особенности родившийся за границей, хочет видеть как можно меньше разницы между белым и туземцем. Он не колеблясь приглашает цивилизованного туземца за свой обеденный стол. Во многих случаях туземец как уважаемый гость находит у таких белых ночлег.

Мысль о том, что мы стали бы пользоваться одной и той же ванной и остальными удобствами с наиболее культурным туземцем, вызывает у нас тошноту. Эти принципы пронизывают все наше поведение…

Виллиам Николь, председатель Федерального миссионерского совета голландской реформатской церкви.

Мы кальвинисты и верим, что бог всемогущ и передал свою власть в руки законных правителей страны. Поэтому нам принадлежит право определять, что следует делать, и никакой суд в стране, даже верховный, не может отнять суверенную власть, которую бог даровал своему народу.

Министр труда Ян де Клерк.

Туземцы, цветные и индийцы с помощью либералов, капиталистов, иностранных миссионеров и коммунистов составили армию, которая продолжает бурскую войну против всех белых.

Министр почты и телеграфа Альберт Герцог. Январь 1959 года.

Политика перестала быть игрой. Это вопрос жизни и смерти… Мы стоим в одиночестве, так же как некогда стояли наши предки перед лицом огромных сил, стремившихся уничтожить их. Но так же, как выстояли они с помощью благословения всемогущего, выстоим и мы. Подобно маленькому Давиду, который, чтобы спасти Израиль, один выступил против великана Голиафа и победил его, мы будем спасать белую цивилизацию на этом континенте.

Альберт Герцог. 18.IX.1959 год.

Если апартеид не будет проводиться, то мы через какие-нибудь полвека превратимся в нацию кофейного цвета. Как нация мы перестанем существовать… Если мы предоставим туземцу возможность оставаться в своем первобытном состоянии, дадим ему право жить своим собственным родом, то у него будут свои собственные законы и он будет продолжать сам управлять собой. В этом случае не возникает никаких трудностей… Мы считаем, что он должен жить в хижине, а мы в домах.

Г. X. Ф. Стридом, депутат парламента.

Я утверждаю, что если за душевнобольным европейцем будет ухаживать медсестра неевропейского происхождения, то надежда на его выздоровление будет весьма незначительной.

Сестра А. И. Бота. Из выступления перед специальной комиссией парламента по вопросам апартеида в корпусе медсестер. 1956 год.

Вы не должны думать, что мы вооружаемся против внешнего врага. Нет. Мы вооружаемся для того, чтобы расстреливать черные массы.

Тогдашний министр обороны Франс Эразму с. Декабрь 1959 года.

Факт, что во время демонстрации в моем избирательном округе был убит всего один туземец, меня беспокоит.

Карел де Вет.

В парламенте. 1960 год.

Я не знаю, сколько мы убили. Все началось с момента, когда орды туземцев столпились вокруг полицейского участка. В мой автомобиль попал камень. Если они поступают так, то они должны получить самый жестокий урок.

Начальник полиции Пинаар.

После побоища в Шарпевилле в марте 1960 года.

Черный великан Африки ест хлеб, за который не проливает пота, он хочет носить одежды, которые ему не идут, и говорить о вещах, которых не понимает. Черные массы желают загасить белый огонь и оставить лишь черное пятно… Различие между черным и белым великанами — это различие между глупостью и зрелостью. Все белые, любящие свою землю и своих детей, должны быть в едином лагере. Настало время встретить врага на его же собственных условиях: тот, кто лезет в драку, должен получить сдачи.

Ц. И. И. Босхоф, пастор голландской реформатской церкви в Линдене. Из проповеди в апреле 1960 года.

У НОГ ПУТЕШЕСТВЕННИКА

Мы не осмелились заблаговременно заказать комнату, да это и не было нужно: недостатка в них не ощущалось.

По счастливой случайности мы попали в прекрасный отель. В вестибюле расположился магазин редкостей: с дротиками, барабанами и головами из черного дерева.

На Африку, втиснув ее в несколько витрин, налепили ярлыки с ценами.

В нашей комнате лежали брошюры для туристов. Из них мы узнали, что около рудников каждое воскресенье танцуют туземцы: свидетельство неизменяющейся туземной культуры. В национальный парк Крюгера направлялся сафари: два дня в джунглях; в лагере — гласила реклама — имеется бар, ванная и первоклассный ресторан. Вы услышите, как по ночам рычит лев, последний лев в Южной Африке.

На другой брошюре была изображена плетущая корзины девушка из племени зулу с обнаженным бюстом. Двое белых, мужчина и женщина, остановили свой автомобиль и вступили с ней в беседу. «Вам нужно выйти из автомобиля, и тут же вы встретите высоченных, воинственных зулу, которые беззаботно живут в соответствии со своими древними, непонятными, примитивными обычаями».

Официанты в отеле — итальянцы. Швейцар и лифтеры— тоже белые. После Родезии непривычно было видеть белого в подчиненном положении. В брошюре, изданной «SAS» (Скандинавской авиакомпанией), мы прочитали, что белым следует давать на чай в два раза больше, чем черным.

Иоганнесбург, где мы жили, находился — приблизительно на высоте 2000 метров над уровнем моря и в 60 милях от ближайшего морского побережья (Лоренсу-Маркиш). Подземная «улица минералов», ставшая в 1880-х годах причиной роста города, протянулась сейчас на 20 миль с востока на запад. Она окаймлена белыми терриконами пустой породы и вышками шахт.

Мы вышли на площадь перед ратушей. Около ратуши сидели пожилые мужчины в гимнастерках. Казалось, они только что пришли из деревни и отдыхают на краю канавы. Некоторые спали. Один был совершенно пьян и шарил руками по камням тротуара. На всех скамейках, кроме одной пустой, были надписи: «Только для европейцев». Рядом находилось прекрасное здание городской библиотеки — «Только для европейцев».

Немногочисленные африканцы, которых нам довелось встретить на улице, выглядели иначе, чем в Солсбери: беспечные улыбки, дерзкий свист, глаза, полные достоинства, ненависти или заботы. Черные жители городов Родезии вспоминались нам, в общем, как кроткие и мягкие люди, и редко мы видели в них угрозу белым. Поэтому бродить по Иоганнесбургу среди людей, вид которых не вызывал тотчас же сострадания, было не так удручающе.

Кинотеатры и кондитерские были закрыты «во имя бога» на целый день. Двухэтажные трамваи подходили без пассажиров. И некому было гадать, которые для белых, которые для банту, которые для цветных, азиатов. Группа школьниц спускалась по лестнице, ведущей в музей Африки. Черные чулки, коричневая кофточка и коричневая юбка, едва прикрывавшая бедра; в этой форме младшие девочки выглядели пажами эпохи гугенотов, а девочки постарше — танцовщицами непристойного балета 1800-х годов.

Мы купили «Санди тайме». Обычно страница объявлений рассказывает кое-что о жизни страны. На этой же странице мы увидели целый столбец сообщений о налетах и кражах со взломом, другой столбец был заполнен объявлениями детективных бюро, еще один — информацией о приемах джиу-джитсу, йогах и гипнозе.

«На золотых приисках дорога к успеху открыта для каждого, кто обладает необходимыми способностями…

Поступив на службу, вы можете получить разнообразную, интересную и хорошо оплачиваемую работу. Начальный заработок 750 крон в месяц».

Нигде в объявлениях не нужно было говорить о том, что такая работа только для европейцев. Сегрегационные плакаты в Южной Африке уже не нужны. На веки вечные здесь каждый знал свое место. Но приезжий мог легко поверить, что он находится в свободном обществе.

Мы прошли по Президент-стрит мимо высоких дворцов финансовых магнатов, где по поводу распорядка работ по выходным дням велась длительная борьба между уборщицами и директорами, и направились к Вест-стрит с ее низкими домами и балконами в кружевных узорах. Здесь мы обнаружили открытую булочную и купили у армянина теплый пирог с мясом и венскую булочку.

Напротив через улицу расположилось туристское бюро. Оно гарантирует вам быстрое получение паспорта и кредит для путешествия на самолете. Но окна в верхнем этаже выбиты, и объявление с едва различимыми буквами сообщает, что туристское бюро больше не может выполнять своих обязанностей.

Нам дышалось свободно. Город с миллионным населением, где нас никто не знал; сутолока лиц и судеб. Одних лишь белых в Иоганнесбурге в несколько раз больше, чем во всей Центральной Африке. Жизнь здесь не так проста, как в небольших городах Родезии. Между раем, нарисованным в брошюрах для туристов, и нищетой трущоб расстояние в целый световой год, а в промежутке тысячи других труднопонимаемых контрастов…

Магазин сёдел, а в нем продажа кандалов-наручников. Аукционный магазин с телефонными номерами, выведенными золотом на стеклах витрин, до отказа забит допотопными громоздкими радиоприемниками. Осенний воздух, словно табачный дым, щекочет нёбо.

Красота Иоганнесбурга сурова. Приезд в него подобен пощечине: редко страна бывает такой негостеприимной. Иоганнесбург один из самых больших «сухопутных» городов. Здесь нет ни моря, ни реки. Он лежит на золоте. Горизонты города окантованы усеченными пирамидами терриконов, холодными, как мышьяк, который они содержат. Над шахтными колодцами играют лучи прожекторов.

На каждом углу мигают сигналы уличного движения. Взбираясь вверх по гладким стенам бетонных дворцов, полыхают неоновые лампы. Лица белых в этом натриевом свете становятся зелеными, а черных — серыми. Своеобразная абстрактная красота нашего века.

На рассвете нас разбудили толчки. Нашу кровать словно бросил в стену могучей рукой какой-то великан. Но на самом деле кровать стояла на месте: двигался дом. Между толчками промежуток в две секунды, фот земля Южной Африки качнулась еще раз. Она точно задыхалась и хотела выплюнуть из себя всю накопленную тяжесть.

Природа превратилась в существо, равнодушно игравшее нами, как в мяч. В тишине, которая затем последовала, я на мгновение ощутил радость от сознания, что испытал на себе загадку, которую раньше называли посещением бога.

В ПОНЕДЕЛЬНИК УТРОМ

Меланхолический рассвет в большом городе. Небо светло-голубое, а солнце еще не успело осветить фасады домов. До половины десятого улицы погружены в тень. Какой-то черный продавец развязал ремни, стягивающие пачки газет, и разложил на тротуаре: «Ди Трансвалер», «Ренд дейли мейл», «Голден сити пост».

Перед светофором толпа белых и черных. Африканцы из Басутоленда в лохмотьях, элегантных костюмах или покрывалах, черные девочки, идущие парами. Маленькие дети производят впечатление очень голодных, и, видимо, это действительно так. И белые — с деловыми, решительными лицами, с портфелями, в пиджаках. Они торопливо проходят путь от автомобиля, оставленного за углом, до двери своей конторы. Все так же, как и в других городах.

Зажегся зеленый свет, и все переходят улицу. Апартеида здесь нет. Странно думать, что многие белые считают этих черных своими врагами, и те отвечают им тем же. И черные, и белые живут среди врагов, некоторые не задумываются об этом, большинство же сознают опасность. Друг перед другом они выступают в роли оккупантов. Белые благодаря своей силе, а черные — своему количеству, и в итоге никто не может считаться победителем.

Мы брели в тени колонн. В центре города расположились небоскребы из серого бетона, в стиле тридцатых годов, а вдалеке, там, где улица кончалась, виднелись объятые дымкой терриконы, низкие фабричные здания, перед названием которых часто стояли слова «Англо-америкен». Вскоре архитектура предстала перед нами в своем диком многообразии: павильоны из железа, оставшиеся от какой-то выставки, молочные фермы и склады сыра, народные школы, построенные на рубеже двух столетий, загоны для скота, превращенные в стоянки для автомашин…

На перекрестке перед красным светом остановился грузовик с заключенными. Я смотрю на тех, кто стоит в прицепе и держится за решетку. Два африканца разговаривают между собой, и мне кажется, что их лица выражают отрешенность и носят следы былых страданий. Они, может быть, и молоды, но выглядят старше города, который окружает их.

Другой заключенный также выглядит старым. Коротко постриженные волосы местами поседели, взгляд отсутствующий, точно жизнь случайно попала в его тело.

Мужчина с более темной кожей, чем обычно, прислонился головой к решетке и что-то бормочет. Можно было угадать, что он говорит: я знаю, что будет дальше. Такое случается со всеми, почти со всеми.

Двое двадцатилетних юношей выглядели бодрыми и злыми. На их лицах отражалась целая гамма чувств. Видимо, это случилось с ними впервые, но другие в прицепе не разделяли их наивности. Юноши были удивлены, возмущены, обескуражены всем случившимся, они словно еще преодолевали стену действительности, а не сразу впали в безразличие, царствующее по другую сторону этой стены.

Едва ли кто-либо из белых, проходивших по улице, замечал людей за решеткой. Мужчина в плаще, стоявший около меня, закурил сигарету, затем выпустил изо рта дым, и только когда отвернулся, чтобы дым не попал в глаза, увидел африканцев.

Будни — это привычка к тому, что происходит каждый день. На фабриках и в конторах, на кухне и на рудниках все время происходят события, которые должны бы служить предупреждением и оставлять следы в душе человека, но они повторяются слишком часто и становятся частью таких ослепляющих разум привычек.

В парке только что распустилась циния…

Шофер оперся локтями на баранку, глаза его устремлены на светофор. Рядом сидит полицейский. Это их ежедневное дело, работа, за которую платят. Грузовик тронулся, и черные лица исчезли — лишь часть двухтысячного «урожая», который собрала южноафриканская полиция во время субботних и воскресных облав в городах Южной Африки.

Последнее, что я видел: вспотевший полицейский заложил за воротник кителя носовой платок, а рукой беспрестанно поглаживал подбородок.

АДРЕС: ОРЛАНДО

Огромный город, где мы никого не знаем. Я достал несколько писем и клочков бумаги с именами, которые вручили нам знакомые в Родезии. Сначала они ни о чем не говорили нам. Однако вскоре мы обнаружили, что некоторые из этих лиц, должны быть нам хорошо знакомы.

Мы еще раньше решили разыскать писательницу Надин Гордимер. В нашем списке был всего лишь один африканец. Наш знакомый в Харари, когда-то работавший здесь, просил нас передать привет фотографу из газеты «Друм». С этого мы и решили начать.

Мы направились в редакцию «Друм». Она находилась на углу Маршалл-стрит и Тройе-стрнт, к западу от центра. Косые лучи солнца падали на город, и продолговатые тени труб разрисовывали крыши. Миновав магазин автомобилей, принадлежащий Сиойману, одному из известнейших спортсменов страны, мы прошли мимо небольшой лавчонки. На вывеске надпись: «Алмазная биржа. Золотые монеты по рыночным ценам или по договоренности».

Здание редакции «Друма» старое. Репортеры африканцы, сидя за пишущими машинками, громко переговаривались. Мы встретили здесь Тома Хопкинсона, английского писателя, сменившего Антони Сэмпсона на посту редактора этой газеты, поговорили с Хемфри Тайлером, вторым редактором, белым, единственным журналистом, который был свидетелем резни в Шарпевилле в I960 году. Однако, оказалось, что наш фотограф переехал в Дурбан.

На лестнице мы встретили африканца.

— Я слышал, вы кого-то ищете, — сказал он. — Народ ездит гораздо больше, чем люди думают. Я только что сдал рассказ, но его, наверно, не примут.

Мы сказали ему, что в городе мы люди новые, а до этого провели несколько месяцев в Южной Родезии и там один африканец просил нас передать привет.

— Кто же это? — спросил наш новый знакомый. Оказалось, он его знал. Мы шли вместе по Мейн-стрит. Рассказали, кто мы такие. Его звали Вилли Косанге. На Голд-стрит мы остановились около какой-то ремонтной мастерской.

— У меня здесь автомобиль. Могу вас немного покатать.

Вилли около сорока лет, но выглядит он моложе. Высокие скулы сдавили лицо, и поэтому зубы выдались вперед. Веснушки на коже цвета красного дерева делают его лицо лукавым, а лоб почти так же высок, как у доктора Нкрумы из Ганы. Счастливый случай столкнул нас.

Раньше он писал в «Голден сити пост» и «Уорлд» — оппозиционных газетах, которыми владели европейцы, а редактировали их африканцы. Сейчас же Вилли работает торговым агентом в нескольких крупных фирмах — свободная профессия и оплачивается довольно прилично. Он узнаёт, какую обувь носят обитатели локаций, какое мыло и маргарин они употребляют, и сообщает об этом фирмам, указывая пути правильной рекламы их товаров. Вилли глубоко пустил корни и в лагере белых, и в лагере черных. Казалось, он знаком со всеми.

Создалось впечатление, что на родине апартеида весьма легко приобрести друзей, минуя расовые границы. Стоящие у власти утверждали: черные желают, чтобы их оставили в покое. Мнением африканцев они не интересовались.

Но чем больше стараются отдалить от вас этот мир черных, тем лучше принимают вас в нем. Эту истину мы познали еще в Родезии. Даже попытка установления контакта воспринимается здесь как свидетельство того, что вы на их стороне.

У Вилли был маленький форд «Англия». Он откинул покрывало с заднего сиденья, и там среди пружин стояла бутылка коньяку. Вилли рассмеялся. Может случиться, что полиция его «застукает», но коньяк она найти не должна.

Мы отправились на запад. Через отверстие между акселератором и педалью тормоза мы видели мелькавшую землю. Тот факт, что африканец возит белых в собственном автомобиле, здесь более обычен, чем в Родезии.

— Я покажу вам Иоганнесбург, — торжественно пообещал Вилли. — Вы побываете в локациях. Они вовсе не такие, как вы себе представляете.

— Мы жили в Родезии, видели там локации вдали от городов.

— Родезия! — произнес он презрительно… — Это ерунда. Слава богу, что я живу не там. Их рудничные поезда хуже самого плохого поезда, идущего в Орландо. Радуйтесь, что приехали сюда!

И мы поняли, что он лояльный гражданин Южной Африки. Это его страна, хотя властвуют в ней другие.

Мы ехали в локацию. Вилли назвал адрес: Орландо, 1068 или что-то в этом духе. Я сидел на переднем сиденье, Анна-Лена, наполовину спрятавшись, — на заднем. Не было смысла бросать вызов полицейским из бригады по борьбе с аморальностью. Вилли опасался, что номер его автомашины достаточно часто записывают представители полицейских органов.

Автомобиль въехал на ухабистую улицу, посыпанную щебнем, и начал крутиться меж домов, весьма похожих друг на друга. Названий улицы не имели, были лишь многотысячные номера домов. Казалось, номера даны домам для того, чтобы заставить полицейских и сборщиков налогов забыть о том, что в них живут люди.

— Будет неплохо, если вы заглянете на минутку ко мне домой, — сказал Вилли.

Мы поставили машину, вытащили коньяк, пакет с продуктами и последний отрезок пути прошли пешком. Вилли шел впереди. Единственным звуком, который мы слышали по дороге, была песня. Пели дети. Звенящие, монотонные звуки, подобные тем, какие издает при покачивании стеклянный бокал, если в него положить стеклянные шарики.

Но, увидев нас, дети замолчали. Остался лишь шум пыльного пронизывающего ветра. Здесь все временно, все непостоянно. Локация — это временный дом, построенный на неплодородном песке плоскогорья. В один прекрасный день город перестанет испытывать потребность в работе этих семей. Какому-нибудь чиновнику придет в голову идея применить один из тысячи параграфов закона.

Но вот внезапно открылась маленькая зеленая дверь, и в ее проеме мы увидели жену Вилли. На ней была белая блузка и коричневая юбка.

— Здравствуйте, — обратилась она к нам по английски с мягким акцентом зулу.

Мужу она, словно застеснявшись, ничего не сказала, взяла лишь у него пакет и посмотрела на него, как бы ожидая разъяснения или приказа.

— Мы пообедаем все вместе, — сказал он.

Его большие зубы придавали ему очень миролюбивый вид. Мы изумленно посмотрели друг на друга. Все решилось так быстро.

— Я только что пришла домой, — сказала жена Вилли. — Петера пока нет.

В дверях мне пришлось наклониться, хотя я и ниже Вилли. Мы сразу вошли в тесную гостиную, вдоль двух стен которой стояли кровати, на полу лежал ковер. В комнате я увидел батарейный радиоприемник и патефон, светлые стулья, словно сделанные из карельской березы.

Когда мы шли по дороге, в окружении тысячи одинаковых домов, мной овладело мрачное чувство, но теперь, оглядев комнату, я понял, что жить здесь можно. Но этот уют не результат зажиточности, а прежде всего заслуга хозяйки.

Нам показалось, что Вилли представил нас недостаточно хорошо, и мы сообщили его жене, для чего сюда приехали. Ее это не удивило. Она лишь кивнула головой. Звали ее Лиза. Уши ее украшали кольцеобразные серьги, волосы были уложены на затылке в пучок.

— Я рада, что оказалась дома, — сказала она. — Меня задержали в нескольких семьях.

— Лиза работает в департаменте по делам неевропейцев, — вмешался Вилли. — Она редко бывает в городе, а все ходит по окраинам, навещает семьи безработных и узнает, как они живут.

— Это должно производить впечатление, что власти заботятся о них, — сказала она грустно. — Но я не получаю никаких средств, чтобы оказать им денежную помощь, и не могу пообещать им работы. Единственное, что я могу сделать, это предупредить о том, что их могут выселить или могут отказать им в новом разрешении.

— Стучится к кому-нибудь и предупреждает, чтобы те опасались полиции, — пояснил Вилли. — Предупредительное запугивание. Таково социальное обеспечение в Южной Африке.

— Подождем Петера? — спросила Лиза.

— Он может задержаться до полуночи. А где остальные?

В этот момент открылась дверь, и на пороге показалась старая женщина. Она удивилась, увидев нас. Двое детей вырвались из ее рук и вбежали в комнату.

— Вот и вы, — сказал Вилли. — Это наши Роберт и Ребекка. У них есть и африканские имена. Может, они больше понравятся детям, когда те станут взрослыми. Хорошо, когда есть что менять.

Он многозначительно улыбнулся. Ребята, смеясь, убежали на кухню. Мальчику было десять лет, а девочке — шесть.

Прошло порядочно времени, прежде чем бабушка повернулась к нам и протянула руку, сначала отряхнув ладони. Она следила за детьми в отсутствие родителей. Одна из тех матерей, которые есть в каждой локации и которые всегда готовы наскрести остатки еды, позвать детей и, увещевая их, вытереть им носы. Видно было, что на ее долю выпало много трудностей.

Воспитание детей в голодном африканском обществе, где почти все родители вынуждены работать на огромном расстоянии от своего дома, полностью ложится на плечи стариков, и отдыхать им некогда.

На плите стояли картофельный суп и рис. Прежде всего были накормлены на кухне дети. Вилли провел нас в сад: несколько квадратных метров земли, огороженные проволочной сеткой и пятью высокими стеблями кукурузы. Над дверьми на балке висела половина автомобильной шины. Она была выкрашена в серебряный цвет и наполнена землей. И в ней, словно в гондоле, росли бегонии.

Африканцы в брюках цвета хаки и расстегнутых белых рубашках приехали на поезде из города. Проходя мимо нас, они здоровались. У некоторых в руках были портфели, у других чемоданы, у третьих ничего.

— Что нового в космосе? — крикнул один из них, обращаясь к Вилли.

— Сегодня ничего.

Вилли пояснил, что один из его соседей ожидает многого от ракет, которые запускают в космос. Он мечтает, чтобы Марс стал новой Америкой для тех, кто не может жить спокойно в своей стране. Эмиграция из мира тесноты и надзора. Пусть белые остаются здесь с пустыми руками и со своими шахтами. Пусть они смотрят вверх на эту далекую звезду.

Лиза поджарила кусочки мяса, которое Вилли привез с собой. На столе появилось серебряное кольцо для салфетки.

— Мне его подарили, когда я работала в одной семье, — сказала Лиза.

— Перед тем, как мы поженились, — добавил Вилли. — Они относились к Лизе очень хорошо. Это кольцо для нашего сына Петера.

— Собственно говоря, нам бы следовало продать его.

Они заговорили о семьях, которые посетили в течение дня. Работа обоих состояла в том, что они ходили из дома в дом по территории локаций. Они знали, как живут люди в Южной Африке. Каждый из них владел четырьмя языками: английским, африкаанс, зулу и сото. Дома они разговаривали по-английски.

— Из-за детей, — пояснила Лиза. — На работе я разговариваю с белыми на африкаанс.

— А на каком языке преподают в школах? — поинтересовалась Анна-Лена.

— Роберт учится в третьем классе. В его школе преподают на сото. Как-то к нам зашел школьный инспектор и спросил, на каком языке мы говорим дома. На английском, ответили мы. Он был ужасно возмущен этим.

— Мы эмансипированные туземцы, — сказал Вилли. — Он был готов забрать у нас детей. А когда узнал, что я сото, а Лиза зулу, его почти хватил удар. Как могли мы пожениться, пренебрегая границами племени.

Мы ответили, что оба родились в Иоганнесбурге, и это нас меньше всего беспокоит.

— Задали вы ему задачу, — сказал я.

— Наоборот, — сказал Вилли. — Мы стали примером того, что бы произошло, если бы вовремя не стали проводить политику апартеида. Он долго размышлял, прежде чем решил поместить Роберта в школу сото. Но мы разговариваем с мальчиком по-английски, и я сказал ему, что масса вещей, которым его учат в школе, это хлам, не имеющий никакой ценности за пределами классной комнаты. Плохо, что мальчик теряет уважение к учебе вообще.

— Государство считает, что Роберт должен встречаться только с детьми сото, — сказала Лиза. — Он не должен понимать других.

— Вот увидите, скоро появится закон, запрещающий браки людей из разных племен, так же как браки между расами, — сказала Лиза. — На днях один чиновник в нашем департаменте спросил меня, не слишком ли много видела я несчастливых смешанных браков. Под этим он подразумевал, конечно, браки между африканцами различных племен.

— Где он сейчас? — спросила Анна-Лена, кладя вилку и нож.

— Кто?

— Мальчик, Роберт.

— В кухне, — ответила Лиза, — учит уроки.

— На языке сото?

— Нет, на английском. Каждый вечер я отмечаю ему в учебнике, что он должен выучить.

— Никто нам не запретит иметь учебники дома, — сказал Вилли. — Но мы не имеем права обучать его. Он знает, что важнее всего выучить как следует английский язык. А чтобы не нарушать дисциплину, мы посылаем его в школу.

Мы сидели и обедали за столом в Орландо. Это был наш второй день в Иоганнесбурге. Вокруг Орландо господствовало тупоумие, бесформенное и мрачное. Оно угрожало десятилетнему мальчику, сидевшему в кухне за уроками, оно хотело разделить нас; единственное, к чему оно стремилось, — разделять и разделять людей.

Удивительно, что Вилли и Лиза Косанге говорили об этом с легкой насмешкой и боролись с этим невыносимым злом очень простым и ясным способом. Лиза после обеда приходила домой и следила, чтобы мальчик выучивал несколько страниц учебника, предназначенного только для белых.

Это вошло в привычку. Через несколько лет ей, видимо, придется повторить то же самое с шестилетней Ребеккой. Сначала она убедила Роберта в том, что если он будет прилежно учиться, ему, когда он вырастет, не придется работать на рудниках или на фабрике. Затем она заметила, что он уже в том возрасте, когда такая работа привлекает. Лучшим средством оказалось обратиться к его любознательности, а она у мальчика была развита сильно.

Когда начало смеркаться, мы вышли и постояли немного перед домом. Зелено-голубое зимнее небо куполом нависло над плоскими крышами Орландо, отягощенными камнями, тыквами и вяленым мясом. Здесь жили сотни тысяч людей, а может быть, и больше.

Местные железные дороги, извиваясь между локациями, отделяли их друг от друга. В низине под Орландо расположился плавательный бассейн пастора Хаддлстона[5], а в другой стороне протянулись горы, усеянные точками домов.

Из полутьмы появился парень в белой рубашке в красную полоску. Он вошел через калитку, задев несколько кукурузных стеблей.

— Наконец-то, — сказал лукаво Вилли. — Эй, Петер! А у нас гости. Не делай вида, что ты голоден; они съели все, что у нас было.

ЗА СТОЛОМ

Петеру Косанге четырнадцать лет. Вернувшись в этот вечер из Иоганнесбурга домой, он привез четыре кроны, которые заработал, продавая на улице газеты. Два года назад Петер окончил школу. Работы для него, как и следовало ожидать, не нашлось. Сейчас он копит деньги на фотоаппарат, хочет стать профессиональным фотографом и спортивным обозревателем в газете «Голден сити пост».

Вилли рассказал нам, что Петер ловко продает газеты. Он охотно улыбается, а это на многих белых производит впечатление. Наши туземцы всего лишь взрослые дети, думают они. Четыре кроны в день — неплохой заработок. Лиза больше всего боится, что Петер выглядит слишком взрослым для своих четырнадцати лет. Она раздобыла для него удостоверение личности, в котором указано, когда Петер родился. Если полиции взбредет в голову, что ему шестнадцать, и она потребует паспорт, то, прежде чем он успеет сказать хоть слово в свое оправдание, его сошлют на работы на фермы.

В Орландо и других локациях многие родители считают годы, месяцы и дни, оставшиеся до шестнадцатилетия их детей. До этого они должны научить ребят правильному поведению в жизни, в которую дети вступают совершенно бесправными и беззащитными, в которой никто не в силах предсказать их дальнейшую судьбу.

Одни родители учат своих детей быть жестокими и угрюмыми, не гнушаться ничем, так как хорошие качества совершенно не ценятся. Другие — полагаться на свой разум, быть всегда настороже и трудиться во имя лучшего будущего. Некоторые говорят детям, что все мудрое и справедливое принадлежит небу, другие советуют полагаться на себя.

Но больше всего дети познают сами, пока безнадзорно растут в трущобах, и многие из них считают, что родители не имеют ни малейшего представления о том мире, в котором живут.

— Воспитание детей — самое трудное дело, — сказал нам Вилли, — ведь нужно и самому постоянно приспосабливаться ко всем новым законам. Учись всему, говорят детям. Все когда-нибудь может пригодиться. «Для чего?» — спрашивают они. И это значит, что ребята уже познали: почти каждая профессия для них закрыта, и нет смысла торопиться стать взрослыми. Поэтому нужно внушить им, что учиться полезно, несмотря ни на что. Ибо только тогда, когда они приобретут знания, может быть покончено с окружающим идиотизмом.

Сам Вилли окончил англиканскую миссионерскую школу в Софиатауне, а затем — в университете заочно курс национальной экономики. Официально это почти не имеет никакого значения, так как такое образование не для банту.

Вилли — один из тех нескольких тысяч африканцев, которые успели получить образование до того, как в конце пятидесятых годов свободные школы прекратили свое существование.

Пока Вилли рассказывал, Лиза зажгла керосиновую лампу под грушевидным абажуром. Комната осветилась.

На фоне неба у окраины Орландо выделялся силуэт электростанции, самой большой в той части африканского материка, которая находится к югу от Сахары. Провода проходили над нашими головами и исчезали вдали.

Петер, прежде чем усесться за свой суп и хлеб, завел патефон и поставил пластинку с Эллой Фитцджеральд. Во время. еды он был серьезен и молчалив.

— Петер, — сказала. Лиза, — почему ты так поздно стал приходить домой?

— Один парень из редакции «Пост» учит меня фотографировать.

— Хорошо, — одобрил Вилли. — Плохо только, что вы, молодежь, болтаетесь по улицам.

— Да знаю, — произнес Петер, пожав плечами. — Слышал уж: «Нечего разглядывать марки автомашин… кричать вслед девочкам».

— А помнишь, однажды ты пришел домой и рассказал, что подошел к белому и спросил, не хочет ли он быть твоим поваром, а потом убежал.

— Лучше бы ты читал хорошие книги, а не играл в кости, — сказала Лиза.

— Послушайте, — сказал Петер, — я встаю полпятого и еду на поезде в город.

— Но ведь газеты ты начинаешь продавать не раньше восьми — половины девятого.

— Если я пойду к семичасовому поезду, то не уеду. Он переполнен. Со следующим я опоздаю. Поэтому я выезжаю с пятичасовым, и у меня много свободного времени в городе.

Петер поднялся из-за стола, закрыл патефон и надел пиджак.

— Что ты собираешься делать? — спросила Лиза.

— Ничего особенного, — ответил мальчик, — Джеймс хотел пойти со мной в гараж Дадса посмотреть на бокс.

— Что за бокс?

— Тренировочный матч. Здешний спортклуб решил выставить сильного боксера, и когда сюда приедет какой-нибудь иностранный боксер, мы потребуем, чтобы они встретились. Тогда уж белому достанется.

— Ничего у вас из этого не выйдет, — сказал Вилли.

— Иностранцы имеют право выступать против африканцев, если они захотят.

— Но не африканец против белого иностранца. Ведь твой боксер — гражданин Южно-Африканского Союза.

— Гражданин? — произнес разочарованно Петер. — Этого я не знал.

Он взглянул на нас. Затем положил в боковой карман фонарик и шагнул в темноту.

Лиза рассказала нам о Джеймсе, товарище Петера, который жил здесь же в Орландо через несколько домов от них. Он работал на скотобойне в городе. Отец Джеймса умер несколько лет назад. Однажды вечером отца задержали в городе за то, что у него не было ночного паспорта, и отвели в полицейское отделение. Там его били ногами по спине. Отбили почки и отправили в больницу. После того как он скончался, послали за матерью Джеймса. Врач признал причину смерти обычной и вынужден был написать: сердце. Обвинять полицию в избиении и убийстве не имело смысла — другие на этом уже обожглись.

Джеймс на год старше Петера. Через два месяца ему исполнится шестнадцать, и он впервые получит паспорт. А когда ему стукнет восемнадцать лет, он, как и все другие африканцы, лишится законного права жить у своих родителей более трех суток подряд. Затем настанет очередь Петера, а потом Анжелы. С девушками еще хуже. Для женщин паспорта стали обязательны с 1956 года, но и сейчас вопрос окончательно не решен, потому что этому было оказано сильнейшее сопротивление, приведшее к восстанию, в результате которого было много убитых.

Мать семейства, которая пошла за покупками, не взяв с собой паспорта, может быть задержана и отправлена на работы на фермы или посажена в тюрьму. Семье ничего не сообщают. Ежедневно дети являются свидетелями того, как их матерей уводят в одном ночном белье, часто вместе с отцами. Каждый день остаются без присмотра маленькие дети, каждый день женщины и девушки подвергаются унизительным и дотошным личным обыскам со стороны полиции.

Лиза и Вилли не нуждались в утешениях и сострадании. Они не хотели нас разжалобить. В противном случае они не стали бы с нами знаться. Они казались нам людьми, которые намного сильнее нас и вооружены лучше, чем мы. А может быть, большинство людей становятся сильными, когда оказываются в трудном положении. Мы удивлялись, откуда берут они такую силу.

— Пригласи сюда ловкого прокурора, — сказал Вилли, — и в локации не найдется ни одной души, кого бы он не смог обвинить в каком-нибудь преступлении. Какой же вывод из этого? Закон существует для того, чтобы его обходить. — В приступе безудержного смеха он откинулся назад. Роберт стоял на пороге кухни и слушал. Затем он начал, размахивая руками, приплясывать.

— Мы нарушаем закон, мы нарушаем закон! — запел он.

Вскоре Роберта отвели в спальную комнату, где уже улеглась младшая сестренка. На стене дешевый ковер и пара бумажных цветов, на полу одежда Ребекки; сама она спала, сморщив во сне черное личико. Забавно было смотреть на ее волосы, росшие на голове редкими пучками. Роберт вышел и умылся из лохани, стоявшей у кухонной двери. Он вынужден спать вместе с сестрой, но кровать достаточно широка. Комната перегорожена занавеской. По другую ее сторону спала Лиза и старшая дочь Анжела, которую мы еще не видели. В гостиной укладывались на ночь Вилли и Петер.

После того как дети улеглись, мы выпили еще кофе. Говорило радио, и никто не отличил бы этого дома от миллионов других во всем мире. Лиза развязала ленту, стягивавшую волосы на затылке. По радио передавали какую-то викторину и слушателей просили посылать свои ответы.

— Письма от африканцев уничтожают, — сказал Вилли. — Считается, что мы должны слушать только программы для банту. Заявки африканцев с просьбой передать любимые записи не выполняются, если африканец в письме не выдает себя за белого. Один из наших друзей воспользовался именем миссионера из Софиатауна, с его разрешения, и выиграл десять фунтов.

Кто-то толкнул дверь. Это пришла тринадцатилетняя Анжела, старшая дочь хозяев. Она похожа на мать, та же прямая шея, те же косящие глаза. От Вилли дочь унаследовала лишь высокий лоб.

Анжела поздоровалась с нами за руку и поклонилась. Теперь мы познакомились со всеми членами семьи Косанге.

— Ты была на танцах? — спросила Лиза.

— В Коммунити-холле.

— И тебя приглашали танцевать?

— О, я танцевала все время!

На Анжеле было розовое платье, запястье украшал тяжелый медный браслет.

— Где ты взяла губную помаду? — удивленно спросил Вилли. Девочка промолчала.

— Ты пригласила приятелей к нам в гости?

— Двух девочек и четырех мальчиков.

В ее словах можно было уловить едва различимый триумф.

Анжела уселась на стул, вытянув свои тонкие, словно отполированные ноги. На ее сандалиях виднелась дыра. Слабый свет керосиновой лампы отражался в глазах Анжелы, лицо ее было спокойным и непроницаемым — чувствовалось, что никто не сможет заставить ее делать то, чего она не хочет.

Она посмотрела на нас и вздрогнула.

— Уже поздно, — сказала Лиза. — Тебе не холодно?

— Нет, я только вздрогнула, — ответила девочка. У нее был загадочный вид.

НАВСТРЕЧУ РАССВЕТУ

Мы слишком задержались и поспешили распрощаться. Вилли надел куртку.

— Кажется, сегодня ночь спокойная, — сказала Лиза, поглаживая свою руку. — По крайней мере нет облав.

Она взяла бидон с керосином и наполнила керосиновую печку. По комнате поплыло тепло. Мгновение мы стояли молча, прислушиваясь к слабому шуму пламени.

— Поспешите! — крикнул Вилли. — Это прежде всего в ваших интересах.

Нас не должны видеть в Орландо после одиннадцати часов, в противном случае нас могут упрятать в тюрьму и выслать из Южной Африки. Так случилось с корреспондентами «Нью-Йорк тайме», и этот случай был предупреждением для других.

Было уже темно, когда мы вышли на улицу. Однако скоро глаза привыкли к темноте, и мы стали различать ямы и спящих собак.

Над скопищем маленьких белых и серых хижин низко плыл месяц. Навстречу попалось несколько мужчин. Они громко смеялись. Эти люди возвращались из тайного кабака, как нам пояснил Вилли. Сейчас в Орландо, после того как в Софиатауне разгромили трактиры «Обратная сторона луны» и «Тридцать девять шагов», таких кабаков полным-полно.

Последний отрезок пути до автомобиля мы почти бежали, и, как только выбрались из ухабистых проулков локации, Вилли дал полный газ.

— Что будет, если тебя задержат? — спросил я.

— У меня ночной паспорт, — ответил Вилли, — но они найдут причину, чтобы придраться или ко мне, или к машине. Поэтому поостережемся.

Он резко повернул машину и направил ее по дороге, ведущей к какой-то фабрике. Затем поехал вниз узкими неосвещенными переулками. Мы сидели сзади, держась друг за друга.

— Ночной патруль. Форд староват и слишком шумит. Они легко догадываются, что за рулем туземец.

Он засмеялся, довольный собой. Когда мы снова выбрались на магистраль, Вилли выключил фары и включил подфарники. Мы не знали, где находимся. Заводы, складские помещения, покрытые копотью поля без конца и края, — зона, где «черный» город соприкасается с «белым». Вдали над шахтами рассекали темноту бледно-голубые лучи прожекторов. Там в это время заступала на работу новая смена. Иоганнесбург превратился в ночные кулисы: темные фасады безымянных зданий проносились мимо.

— Это та же дорога, по которой мы ехали в Орландо? — спросила Анна-Лена.

— Нет, другая, — ответил Вилли.

Он прибавил газу.

Мы еще не видели Вилли в таком приподнятом настроении, хотя провели с ним целый вечер. Какое-то опьянение охватило и нас. Все стало нипочем, мы готовы были поспорить с целым миром. Под колесами колыхалась, прерывисто дышала Южная Африка.

Это в лабиринтах штолен на глубине, не имеющей себе равной в целом свете, с бурами и бикфордовыми шнурами в руках ползали африканцы. Они подрывали свою собственную землю, и город над ними скоро зашатается, зашатается со всеми его ресторанами и кинотеатрами, куда черным вход воспрещен, с универмагами, где на малые деньги ничего не купишь, с небоскребами только для белых.

Мы неслись с катастрофической скоростью. Чтобы не завязнуть в южноафриканской действительности, надо двигаться быстро. В быстроте заключался определенный способ жизни, одновременно захватывающий и истощающий, в ней был путь к спасению. И большинство не замечало, как под их ногами менялась земля.

— Вы могли бы остановиться у нас, — сказал Вилли, — если бы все было по-другому.

Мы вынуждены были жить в отеле, и Вилли глубоко сочувствовал нам. От нашей комнаты в гостинице до маленького домика в Орландо — расстояние в целый световой год, и мы возвращались из локации, которую белые граждане Южно-Африканского Союза почти не посещают. Понять все, что связывает черный и белый миры, — задача для нас более трудная, чем для Вилли.

Вилли Косанге не считал, что живет среди врагов. Он чувствовал себя участником всего, к чему его стремились не допускать. Он был ребенком, для которого не существует запретных кинофильмов. Вилли умел искусно обходить запреты. Откуда взялось у него это в обществе, которое стремилось вдолбить ему в голову совершенно противоположное?

Не доезжая кварталов двух до нашего отеля, Вилли остановил машину.

— Не стоит разыгрывать из себя таксиста. Африканцам запрещено возить белых пассажиров. И я не хочу, чтобы о вас пошла дурная слава.

На минуту мы задержались в автомобиле, договариваясь о встречах в ближайшие дни. За Вилли мы не боялись. Подобно жителю пограничного района, он знал все неохраняемые проходы, и дома его не будет ждать приказ о высылке.

Был ли он типичным африканцем? Насколько большую группу африканцев он представлял, мы не знали, да и не интересовались этим. Он был сыном Южной Африки, выросшим в этот период гибели и возрождения, волшебником, выжимавшим капли свободы из окружавшей его неволи.

Слышно было, как Вилли завел мотор и уехал.

На стойке у портье все еще лежали сегодняшние газеты: мисс Трансвааль в купальном костюме позировала у бассейна.

ЧУДЕСНОЕ ДОЛГОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

Дом с окнами в узорчатых рамах, с высокими белыми печными трубами напоминает XVIII век. Замысловатый, в форме кленового листа, замок в дверях этого дома открывался только патентованным ключом.

Однажды, когда все были в отъезде, один из слуг припрятал ключ и отлил такой же. Он подружился со сторожевой собакой, намереваясь по ночам проникать в дом. Однако его вовремя схватили и передали в руки правосудия.

В дверь вделали новый замок, на окна установили более крепкие решетки. Теперь, уезжая из дома, хозяева приглашают друзей временно поселиться у них. Так все делают в Южной Африке.

Нам рассказали об этом сразу же, как только мы вошли в холл. Хозяйка, миссис Робинсон, оживленно разговаривая, вела нас по холлу. Пол покрыт половиками цвета шампанского, на них лежали настоящие ковры. Из анфилады комнат совершенно беззвучно выступил мистер Робинсон.

Нас пригласили сюда накануне. Наши знакомые в Южной Родезии, где мистер Робинсон имел дела, дали нам рекомендательное письмо к нему. Мы уселись в кресла на огромном балконе, где было человек пять или шесть. Некоторые из них любезно предложили нам чувствовать себя как дома. Мы поняли, что они тоже члены семьи.

Слуга в форме принес джин и лимоны. Мы — иностранные гости, и гостеприимство раскрыло нам свои широкие объятия.

Я смотрел на сад и на девочку в тюлевом платьице, игравшую в мяч. Она напевала про себя и изредка издавала драматические крики. Казалось, она привыкла веселиться одна. Позади меня, в холле, слуга расставлял по порядку клюшки для послеобеденной игры в гольф.

С одной стороны от меня сидела хозяйка, поворачивая цыпленка в портативной электрической печке. Она была стройна и моложава. Загар ее свидетельствовал, что она никогда не работала на солнце, а лишь прогуливалась пешком или верхом на лошади. Пока она рассказывала о каком-то концерте, другой слуга, тоже в форме, принес маленькие круглые столы и по одному расставил их у каждого кресла.

— Вот эти керамические тарелки, — воскликнула хозяйка, — кажется, из Швеции!

Я перевернул свою, она оказалась польской.

— Дорогая моя, — подхватила коротко подстриженная красивая дама, имени которой я так и не разобрал, — вся наша мебель шведская. Вы даже не представляете себе, какие глубокие корни пустили шведы в Южной Африке!

— Мы торгуем с вами, — ответил я неопределенно.

Все говорили необычно громко, точно на театральных подмостках. Здесь, на вилле, среди гостеприимных малознакомых людей мы чувствовали себя безымянными статистами, принимавшими участие в фильме, рекламирующем красивую одежду, мебель и практичные современные предметы.

Кто-то позвал девочку, игравшую в саду.

— Сузи, ты кем будешь, когда вырастешь?

— Аптекарем, — ответила она резким голосом.

— Но почему?!

— Я буду сама делать лекарства для мамы и папы.

— Что за фантазия, Сузи! — сказала дама, говорившая о шведской мебели. — Что ты имеешь в виду?

Молчание. Девочка ушла играть. Я увидел перед собой домашнюю аптечку, заполненную таблетками: успокаивающие, обезболивающие и профилактические средства. Многие поднялись со своих мест, чтобы наполнить стаканы. Появилась напряженность. Будто девочка раскрыла какой-то секрет: снотворное и пистолет под подушкой. Безопасность.

Один из гостей не принимал участия в этой небольшой сцене. Он мертвым сном спал в шезлонге. Лицо красное, белесые волосы заботливо уложены редкой расческой.

— Один из крупнейших владельцев рудников, — прошептала коротко подстриженная женщина, — Фалькон Майнз, Нигель, Бракпан — какой-то из этих рудников. Я не могу запомнить их названий.

Почему он не просыпался? Он не мог спать дома? Сейчас перед его рудником танцевали рабочие, украшенные перьями и шкурами, танцевали для туристов, доставленных иоганнесбургской Общественной ассоциацией. Его лицо укрыла своими большими руками-ветвями смоковница.

С другой стороны от меня сидел сын хозяина Эндрью Робинсон-младший. Этот человек не нуждался в успокоительных средствах. Он окончил школу и сейчас ничем, кроме игры в регби да ежедневных проводов отца на биржу, не занимается. У него пустые веселые глаза и слегка вьющиеся волосы.

— Джон, мой товарищ, прилетел за мной на вертолете, — сказал он. — Мы полетим с двумя девушками к нему на ферму.

Перед уходом он поцеловал маму в лоб. Анна-Лена разговаривала с каким-то господином в противоположном конце огромного балкона. Я откинулся на спинку кресла и почувствовал на лице мягкое прикосновение дующего с плоскогорья ветра.

Грог на веранде, спекуляция акциями, теннисный корт — и еще один долгий ленивый день миновал — такова картинка английской Южной Африки. А за удобствами прячется беспомощность. Женщины, казалось, проводят свою жизнь в целофановых мешках, спасаясь от страхов окружающего мира и от своих собственных. Пироги с фруктами, журналы мод и разговоры о том, какая семья у подруги их сына.

Конечно, это обобщение сделано на впечатлениях короткого времени, но пассивности англичан удивляться не приходится.

Фамильные инициалы, украшающие каждую вещь, уже не имеют магической силы. Садовник, постоянно занятый тем, как сделать траву на газоне еще более густой, символизирует ничем не оправданное благополучие.

Англичане не симпатизируют жестокости националистов— буров, но, за редкими исключениями, не выражают симпатий и либералам, поскольку предоставить права африканцам — значит, позволить черной массе проглотить себя. Они согласны с бурами в вопросе о принципах, но не о средствах. Объединенная партия после смерти генерала Смэтса сидела меж двух стульев, была предметом молчаливого презрения и, подобно премьер-министру, напоминала слегка согнувшийся бесхребетный банан.

— Бывает ли здесь по-настоящему холодно? — спросил я миссис Робинсон, когда она подала мне кусочек поджаренного цыпленка.

— Как-то много лет назад выпал снег. Но мои розы часто страдают от града.

— Маису от него тоже достается.

— И табаку! Мой муж основной компаньон в одной табачной фирме. Мы чувствуем себя точно фермеры, когда начинается гроза с градом. Вы не представляете себе, что он может натворить! Мой муж говорит тогда: «Сейчас мы должны подумать о прекращении кредита». Конечно, он говорит это в шутку.

Перед нами темной прямой стеной стояла живая изгородь из лагусты. Дорожки были расчищены. Какая-то тень промелькнула вдали по земле: змея или полевая мышь.

— Я помню прошлогоднюю грозу с градом, — продолжала разговор хозяйка. — Целая груда кирпича свалилась сверху и упала как раз вот здесь, у ваших ног! Не знаешь, где смерть настигнет! Не так ли? Но нынче гроз пока не было.

Она оживилась, заговорив о граде. Он был неожиданной угрозой лично для нее и для огромного сада — единственной реально существующей опасностью.

— Чем вас развлечь? — спросила миссис Робинсон спустя мгновение. — Гольф, теннис, крикет?..

— Спасибо. Мне здесь хорошо. Я с удовольствием сижу и беседую.

— Превосходно. Разрешите, я познакомлю вас с Клиффом Хаукинсом. Он придерживается ваших взглядов.

— Взглядов?

— Что спорт — это кумир, которому мы поклоняемся больше всего на свете. Клифф!

К нам подошел высокий молодой человек в очках, очевидно, привыкший к тому, чтобы его окликали. Улыбался он иронически.

— Как ты обычно говоришь, Клифф: «Наше колониальное воскресенье прошло».

— Спорт — это уход от действительности и бессилия, я имею в виду спорт, которым занимаются в Южной Африке. Поражение в регби воспринимается здесь как национальное несчастье.

— Превосходно, — воскликнула миссис Робинсон. — Когда мы проигрываем международную встречу, мой муж не может работать целую неделю. Он становится совершенно апатичным. Пусть лучше война. Она не воспринимается так близко.

— Самое большое наше заблуждение, — продолжал Клифф Хаукинс, — в том, что мы воспринимаем спорт как духовную ценность, как патриотический долг, школу воспитания вождей, как основу, на которой стоит наша нация. Никакое образование не сравнится с престижем, которым пользуются игроки южноафриканской сборной в регби, теннис или крикет.

Чувствовалось, что Клифф говорил это уже много раз. Ему аплодировали. Ведь неожиданная точка зрения вносит разнообразие в воскресный отдых.

Я прошел вместе с ним в гостиную, чтобы наполнить свой стакан. Над дверью в столовую, точно драгоценные камни, сверкали разноцветные стекла.

Затрагивать расовую проблему в этом кругу, пожалуй, столь же неподходяще, как обсуждать чье-либо отношение к богу. Я осторожно поинтересовался у Клиффа, думал ли он, помимо спорта, над другими проблемами.

— Зовите меня либералом-реалистом! — произнес он благосклонно. — Давайте взглянем практически… Вовсе нет необходимости, чтобы белая раса доминировала над другими, но я хочу, чтобы она сберегла свою индивидуальность. Я не боюсь за моих детей. Они не вступят в брак с индийцами или туземцами…

— Я не знал, что у вас есть дети, — заметил я.

— Я не женат, — нетерпеливо ответил он. — Но во имя защиты своих правнуков я готов сохранить расовые границы в отелях и в местах увеселения, именно из-за потомков я боюсь дать те же возможности представителям других рас. Ибо люди с капиталом смешиваются с другими богатыми людьми.

— Вы хотите, чтобы расовые границы продолжали оставаться классовыми границами. В этом ваш реализм?

— Я питаю отвращение к Фервурду, так же как и вы, — произнес он торжественно. — Но именно в этом вопросе я не хочу заходить слишком далеко. Если бы вы сами жили здесь…

Казалось, что жестокая внутренняя политическая игра в Южной Африке идет вокруг сексуальной проблемы. Можно с уверенностью сказать, что в английских кругах, подобных этому, могли бы далеко зайти в теоретическом терпении. Но тот, кто не признает сексуальной угрозы, — пропащий человек.

Здесь, как и в Родезии, скорей готовы видеть африканца на посту министра, чем за столом отеля «Карлтон».

Многие белые южноафриканцы думают, что между расами существует роковое взаимное притяжение. Заявляя: «Не давай кафру подняться, и никто не выйдет за него замуж», они тем самым признают, что в противном случае он будет равен им. Это один из многих логических кульбитов в доктрине о неполноценности черной расы. Каждый говорит о своих детях и никогда о себе.

Особенно беспокоятся о дочерях и сестрах, о сыновьях заботятся меньше; некоторые южноафриканские белые юноши впервые вступают в половую связь с черной или цветной женщиной. Но белой женщине угрожают образованные африканцы, которым трудно найти равноценную жену в рамках своей расы. В противовес этой угрозе действует закон: за каждую попытку добровольного сожительства с черными — до семи лет принудительных работ.

Пуританская Южная Африка с ее воскресной тишиной— страна мечты психоаналитиков. Политические дискуссии несут в себе тон сексуального ужаса и похотливости, какое-то порнографическое настроение, как будто участники их рассматривают тайно под столом французские порнографические открытки.

Клифф помешал кубики льда в своем стакане, и мы снова вышли на балкон. Каштаны падали на траву, вызывая слабое эхо, доносившееся точно из сводов подвала.

Запрет. Запрет. У тебя черная кожа, а у меня белая — между нами может проскочить искра и вызвать взрыв. Но запретный плод всегда сладок. Возводятся стены. Нам становится грустно. Мы забираемся на них и смотрим в бинокль на другую сторону. Это превратилось в Южной Африке в спорт.

Я присел рядом с миссис Робинсон. Некоторые из гостей отправились играть в теннис. Корт находился в саду.

На балкон вошел слуга с лаковой шкатулкой, наполненной шоколадом с орехами. Я проводил его глазами.

— Я знаю, что существуют упрямцы, придерживающиеся всех расовых предрассудков, — сказала миссис Робинсон, точно прочитав мою мысль. — Но мы всегда были либералами и всегда хорошо обращались со своими черными слугами. Однако в общей брани, которая льется в адрес нашей страны, достается и нам, англичанам.

Она вздыхала, не сознавая того, что брань едва ли касается ее отношения к слугам. Мне пришла в голову мысль, что либералы здесь не патриоты. Они лишь лояльно относятся к своей стране, не принимая участия в ее строительстве.

Она говорила, что люди отличаются друг от друга и стоят на различных уровнях культурного развития. Какое-то оцепенение охватило меня. Так бывает всегда, когда видишь бесконечно повторяемый узор. Я уже знал, что отсюда не уйдешь, не выслушав несколько историй о слугах. Вот три такие истории:

Слугу Брэнди застали однажды утром, когда он процеживал чай для своего господина через грязный чулок.

Слуга Элиа держал в одной руке полотенце, а в другой серебряные ложки и мыл их водой, набранной в рот.

Помощник повара приехал в дом из резервации на границе с Родезией. Однажды он на серебряном блюде принес что-то неописуемое. За ним, помахивая хвостом, следовала собака. По ошибке он поджарил, красиво оформил гарниром и приправил грязное мясо, предназначенное псу. Гости раскрыли рот от удивления, глядя на эту грязь. Собака почувствовала свою еду и завыла от голода.

Черный шофер оделся в форму с медными пуговицами и стоял, ожидая, когда нужно будет отвезти своего господина и кое-кого из гостей в гольф-клуб. Черный слуга открывал перед гостями двери и разносил сигары и фрукты. В честь воскресенья его фигуру обтягивал белый пиджак с красным поясом, голову украшала красная феска. Вечером он переоденется в комбинезон цвета хаки или в один из старых спортивных костюмов хозяина и вместе с черным шофером отправится на автобусе домой в локацию.

Немного позднее выйдет из кухни «девушка», готовившая обед. От электрической плиты, водопровода и различных домашних машин она пойдет домой, в сарай, где живут родители или дети, к лохани с помоями, к керосиновой лампе, к темноте и усталости. Народная сказка о бедной девушке в королевской кухне не смогла бы лучше описать тот огромный контраст, который ежедневно ощущают африканцы, передвигаясь между «белым» и «черным» Иоганнесбургом.

Миссис Робинсон даже не представляла, где живут работавшие у нее «девушка», которой, возможно, за сорок и которая имеет пятерых детей, и «парень», возрастом за пятьдесят, и, возможно, дедушка.

— У них свой мир. Мы не интересуемся тем, как они проводят свободное время. Разве это не лучше для каждой стороны?

А у нас свой мир: кусочек старого мира, перенесенный в южное полушарие.

Здесь расположились локации для богатых белых, которые не представляли, что могли бы жить где-то в другом месте. Казалось, эти виллы и парки принадлежали более старой и тонкой культуре, чем золотые рудники, создавшие их.

— Проявляя заботу о черных, мы тем самым помогаем им. Где бы они иначе получили работу? — спросила миссис Робинсон. В ее вопросе звучал упрек.

Садовые ограды были необходимы для англичан, которые считали себя терпеливыми и либеральными в границах приличия. Они лелеяли свою неосведомленность, точно нежное растение, питали к черным равнодушную неприязнь, но не желали глубже испытывать свои чувства и склоняться на чью-либо сторону. Они прекрасно знали, что, если неприязнь исчезнет, за ней последует боль, а нести ее в себе еще хлопотнее.

— Вы должны побывать в настоящем бурском доме в провинции, — заявила миссис Робинсон. — Посетить такой дом всегда интересно.

— Мы намереваемся совершить поездку на автомобиле, — сказал я.

— В таком случае я черкну одному фермеру и дам вам его адрес. Это в районе Рюстенбурга.

Мужчина в шезлонге наконец проснулся. Он внезапно встал, затянул потуже брючный ремень и пожелал присутствующим приятного аппетита. У него было два часа свободного времени, сейчас же он прощается и исчезает. Его розовое полное детское лицо похоже на бумажный фонарь, который вот-вот погаснет.

Я заметил, что миссис Робинсон ни разу не спросила нас, как нам нравится в Южной Африке, В Родезии этот полный ожидания вопрос задавался почти сразу, как только вы переступали порог чьего-либо дома. И если на него следовал критический ответ, хотя бы в легкой форме, вокруг вас немедленно возникала атмосфера оскорбленного молчания. Так происходило даже в не очень патриотично настроенных кругах. В Южной Африке многие привыкли к иностранцам и остерегались задавать такие вопросы.

В конце этой недели, как сообщали позавчерашние газеты, в Иоганнесбурге было убито пять европейцев и десять африканцев. Более ста африканцев арестованы за кражи со взломом, нападения или попытки нападения на белых. Белый ювелир избит до потери сознания. Четверо европейцев задержаны за то, что в состоянии сильного опьянения размахивали револьверами и стреляли в воздух. Столько же белых арестовано за участие в азартных играх. Три белые женщины арестованы за содержание публичных домов: переодетые полицейские сначала склонили их к связи, а затем разоблачили. Три африканца были убиты, когда пытались убежать на украденных автомобилях. Одна индианка убита из-за ревности, и двое цветных были зарезаны ножами, когда возвращались домой с железнодорожной станции.

— Мы рады, что вы посетили нас, — заявила миссис Робинсон, когда мы прощались. — По воскресеньям в Иоганнесбурге никогда ничего не случается. Большинство выезжают на охоту или катаются на автомобилях. Но нам всегда удается заполучить гостей.

СЫН СВОЕЙ СТРАНЫ

Один из членов Клуба Ротари в Солсбери дал нам адрес шофера автобуса. Он хотел, чтобы мы познакомились с различными слоями общества. Когда-то шофер заведовал складом у нашего знакомого из Родезии. Во время войны оба были в одном звании и участвовали в сражении под Тобруком. Между белыми пионерами не существовало классового различия.

У меня было несколько адресов, полученных от членов Клуба Ротари, ранее живших в Южной Африке, но потом эмигрировавших на север. Район, который принимал меня как стипендиата Ротари, включал Центральную Африку и северные области Южно-Африканского Союза. Было запланировано турне; я должен был прочитать в городах Трансвааля доклады о том, как международное сознание строит мосты между инакомыслящими людьми, а также о нейтралитете и экономическом процветании Швеции. Но когда стали известны мои статьи, Клуб отменил эти любезные приглашения, и в Южной Африке членство в Клубе Ротари уже не служило мне ключом, открывавшим двери домов белых.

Поэтому многими из рекомендательных писем мы побаивались воспользоваться. Но шоферу мы позвонили, и он пригласил нас в гости. Звали его дю Плесси — одна из самых обычных гугенотских фамилий. Автобус вез нас через части города, названий которых я не знал. С крыши автобуса, где мы сидели, я видел забор вдоль железной дороги, темные окна контор, швей, склонившихся над своими машинками. Остановка у кафе с открытой дверью, ветчина и яйца, чай, горчивший в то утро. На одной из стен афиша методистской церкви: «Не испытывай страха, не бойся! Сегодня утром с проповедью выступает…»

Белая деревянная вилла дю Плесси находилась под горой, недалеко от обсерватории. Она скрыта от взоров посторонних. Когда мы пришли, нас угостили кофе с горячей сдобой. Мы пробыли в этом доме недолго. Виллем дю Плесси начал говорить о своем товарище, с которым они вместе участвовали в египетской кампании.

— Не могу понять, почему он переехал в Южную Родезию? Страну еще более скверных кафров, чем Союз. Должно быть, напал на золотую жилу.

На щеке след от пореза бритвой, лоб изрезан морщинами, волосы разбросаны по огромному черепу, глаза холодные, голубые. Жена хозяина беспрерывно удивлялась, как нам удалось найти их дом.

— Редко, кто не заблудится в Иоганнесбурге. А отыскать нас…

Ее волосы, выкрашенные в каштановый цвет, уложены пучком на затылке — как они, должно быть, были уложены у жен первых колонистов.

Вилла супругов дю Плесси обставлена с непогрешимым изяществом. На стульях ткань с яркими цветами, каких в жизни не встретишь, огромная лампа с изогнутыми стеклянными лепестками, две картины: на одной изображен морской пейзаж, на другой — наивная уличная сценка конца прошлого столетия. Мейч-стрит в Иоганнесбурге. На улице солдаты в красных мундирах и толстые, с седыми бакенбардами мужчины в черных пальто, с акциями в руках. Картина дышала самодовольством тревожной жизни первых пришельцев.

Госпожа дю Плесси проследила за моим взглядом:

— Сейчас это выглядит по-другому.

— Да так никогда и не было, — сказал ее муж. — Фантазия художников.

— Акции и солдаты, — заметил я, — этого и сейчас хватает.

— Все не так, как должно быть, — пожаловался Виллем дю Плесси. — Мы пришли сюда в XVII веке. Раньше кафров. Мы были первыми.

На столе лежали «Ди Фадерланд» и «Дагбрек».

В этих газетах можно прочитать самую отборную ложь о том, что народ банту пришел в Южную Африку позднее белых. Кто первым к мельнице прищел, говорят буры, тому и муку молоть первому.

Что же господин дю Плессн получил от своего раннего прихода в Африку?

Его отец, рассказал дю Плесси, владел большой фермой в Трансваале; там росли цитрусовые и маис. Землю поделили между девятью сыновьями. Всем нельзя было прокормиться на ней в тяжелые предвоенные годы.

Дю Плесси один из тех, кого называют «белыми бедняками». Сейчас ему сорок пять, он водитель муниципального автобуса, и следовательно, в дальнейшем ему обеспечена пенсия. Зарабатывает он 900 крон в месяц. Со сверхурочными и надбавками получается до 14 тысяч крон в год. Эта сумма не облагается налогом: у него двое детей. Черная горничная получает 95 крон в месяц и питание два раза в день; она работает десять часов, а три часа тратит на дорогу из локации и обратно. Но это еще сносно: в Южной Родезии можно нанять слугу за 50 крон в месяц.

Дю Плесси разошелся и начал рассказывать о работе профсоюзов. Раньше работодатель имел право нанимать за ничтожную плату африканцев, а белый оставался за бортом.

— Затем в это дело вмешался министр труда. Теперь он может любую профессию или специальность подвести под закон о расовой границе. Гуманный человек де Клерк. Мы обычно ходим слушать его выступления.

Виллем дю Плесси знает, как трудно приходится бедняку в Южной Африке. Он обеспокоен тягой африканцев к знаниям, энергией, с которой они стремятся приобрести самостоятельность. Он радуется, что африканцам, а не белым запрещено бастовать. Если белый рабочий почувствует угрозу со стороны своего черного коллеги, он практически может уволить его. Раньше в Южной Африке таких гарантий не существовало.

Белый никогда больше не должен испытывать бедности.

Во время разговора он гладил по голове своего шестилетнего сына. Мальчик пришел домой из детского сада. Он был бледным и хрупким. На лице выделялись лишь большие глаза. Тихий, почти до апатии, он производил впечатление ребенка не от мира сего.

Приходилось только удивляться, как могут трудовые законы некоего де Клерка защитить его на жизненном пути. Дочь играла на улице. Через дверь в ее комнату мы видели лишь богатую коллекцию миниатюрных пакетов из-под корнфлекса, слоеных сахарных пирожков, воздушной пшеницы.

Госпожа дю Плесси с беспокойством направилась к радиоприемнику, как будто она не смела больше слушать речи своего мужа. На нас полилась органная музыка из какой-то бурской церкви. Монотонная и грубая, она увела нас прочь от ярко расцвеченных тканей к пустынному бескрайнему морю: пояс западных ветров, Тристан-да-Кунья. Гугеноты бежали от притеснений в Европе, чтобы создать новый мир — строгий и прекрасный.

— Бывали ли вы на мысе Кап? — спросил я. — Там, где вы когда-то высадились на этом материке?

— Нет, — произнес дю Плесси, — мы не очень любим ездить. Правда, у нас есть автомобиль, но, знаете, когда работаешь шофером… кажется, что двигаешься достаточно.

— Никто из нас никогда не видел моря, — заметила жена. — Я не считаю случая, когда ты был на войне.

В ее взгляде мы заметили упрек, и какая-то часть ее таинственности исчезла. «Почему мы ни разу не путешествовали? — казалось, спрашивала она. — Почему мы все время живем здесь на плоскогорье? Почему мы видим в черном списке все только на картинках? Ведь для этого много фантазии не требуется. Почему дю Плесси, потомок пионеров Африки, сдался?»

Многочисленные рядовые дю плесси поднимали «южноафриканскую целину», они вложили свою лепту в экономику и политику Южной Африки. А сейчас словно этого ничего и не было. Его дети ходят в школу. У сына кашель. Он стал кашлять сразу же после рождения. Ничего опасного. Но всегда что-то не ладится. Иного и нечего ждать. Или можно ждать?

— Дети не просятся к морю? — спросила Анна-Лена.

— Об этом никогда не заходило речи, — ответил муж, и протяжный акцент языка африкаанс еще сильнее почувствовался в его английском.

Остальные члены семьи молчали. Им о многом приходилось молчать. Раскинувшееся вокруг плоскогорье — для них своеобразное море. Но здесь, у подножия обсерваторской горы, они даже не могут представить себе спокойной морской зыби, уходящей за горизонт.

— Конечно, мы ездим на празднества первых пионеров, — заметила осторожно жена. — Побывали даже в Претории.

— Там чувствуешь себя так, словно ты слился со всем, что происходит в Южной Африке, — улыбнувшись, сказал муж.

Я понял, что мы непреднамеренно заставили их насторожиться. Для единственного важного — Южной Африки — мы посторонние. Они буры, а мы иностранцы.

Здесь друзья собираются поиграть в кегли или бильярд, выезжают в парк на воскресные пикники — и так день за днем, год за годом. Они носят имена дю Плесси, Бота, Янзен и Лоу и являются рядовыми людьми без положения в обществе, но они охраняют нечто ценное — миф о Южной Африке.

Они орудие бога в пригороде Иоганнесбурга. А посему они не жеманятся ни перед кем. Все, кто приходят извне, — для них чужие, и учиться у них нечему. Соблазны внешнего мира их не привлекают. Покинувший проторенную дорогу становится предателем.

Их праотцы шли на север и вспахивали новые земли. Их судьбы стали историей Южной Африки. А внуки их внуков превратились в патриотов, которые ничего не испытали. Они принимают на веру все, что рассказывают им близкие. Законы о труде Яна де Клерка навсегда усмирили кощунственные притязания кафров и предоставили регламентированный покой тем белым, у которых исчез дух пионеров.

— Нам нужны эмигранты, — миролюбиво заявил Виллем дю Плесси. — Мы сильны, но нас не так уж много. Однако эмигрантов следует подвергать испытаниям: либералы не должны проникать к нам. И никаких славян. Как-то приехали сюда поляки. Они оказались грязными и ненадежными. Итальянцы неряшливы и доверять им нельзя. Французы нечистоплотны и ленивы.

— А вы разве в некотором роде не француз?

— Французы выгнали нас, и мы были вынуждены обосноваться здесь, — ответил он. — Они преследовали кальвинистов.

— А что вы скажете о шведах? — поинтересовался я.

— Для Южной Африки они подойдут, — заверил он. — Еще немцы и голландцы — народы, которые трудятся не покладая рук и никогда не теряют своих качеств.

Супруга хозяина вытащила из печки жаркое. Бэкон, яйца, поджаренный картофель, помидоры. Не хотели бы мы пообедать с ними? Нет, мы должны идти.

— Мужу вечером на работу. Поэтому обед у нас сегодня рано.

Дю Плесси вновь вернулся к вопросу об эмигранттах.

— Самое плохое — это то, что европейцы, когда подумаешь, тоже чужие для нас, хотя они и белые.

Это открытие удивляло его: ни черные, ни белые не были настоящими южноафриканцами. Нельзя прийти откуда-то из другого мира и нельзя уйти в никуда. Черные представляют собой не людей, не творение бога, а лишь угрозу. За ними идут иностранцы, либералы и англичане. Им тоже отводится место в мифе о Южной Африке, который он охраняет у бильярдного стола в субботний вечер и во время церковной службы в воскресное утро. В центре — избранники божьи, окруженные государством язычников.

До сих пор мне не приходилось встречать человека, столь просто разделявшего людей на группы и нации. Это был апартеид в его исконном значении: раздел. То, что разделил господь, не должны объединять люди. Это касается не только подлых кафров — они давно уже отброшены в сторону. Дю Плесси ставили под сомнение всех, кто не были бурами.

Именно поэтому столь удобен апартеид духовно. Он позволяет взваливать вину за все печали и несчастья на другую расу или группу. Он уничтожает чувство индивидуального различия. Все, кто не с нами, — наши враги.

— Останьтесь, пообедайте с нами! — вновь обратилась к нам госпожа дю Плесси. — Обед сейчас будет готов. Должны же вы что-нибудь поесть!

Нет, к сожалению, у нас не осталось времени. Они были любезны потому, что мы белые и друзья его прежнего шефа, с которым он вместе сражался под Тобруком. В разговоре мы не упомянули обстоятельств нашего отъезда из Родезии.

Мы попрощались с молчаливым удивленным мальчуганом. Было приятно побывать у них, и мы, вполне естественно, высказали на прощание комплимент в адрес Южной Африки. Здесь встречаются разные люди, заметили мы. Виллем дю Плесси был польщен, поскольку мы произнесли это как похвалу.

«Он тоже жаждет всего, чего ему не удалось добиться», — подумал я. Какой он представлял себе жизнь до того, как было разделено имение отца — этого мы не знаем. Но думаю, что буду прав, если предположу, что он никогда не увидит моря. За ним не приедет автобус и не отвезет его на берег. Море со всех сторон, за исключением одной, граничит с неизвестным, к которому дю Плесси совершенно равнодушны.

Он рад комплиментам, которые мы высказываем в адрес Южной Африки. Надеемся, что он еще долго будет жить и встречаться со многими «настоящими людьми», с теми, кто первыми пересекли море и обосновались здесь. Это он рассматривает как родовую наследственность, несмотря на то, что миллионы людей не похожи на него и не говорят на его языке. Его мечты вознеслись над Южной Африкой. Южная Африка — это он сам.

ЗНАЧОК НА ОТВОРОТЕ ПИДЖАКА

Правление партии Африканский национальный конгресс находится на улице Вест-стрит. Так значилось в телефонном каталоге. В Родезии мы привыкли к тому, что деятельность африканских партий запрещена государством. Набрав телефонный номер, мы не услышали ответа.

Мы сели в автобус, следовавший на Вест-стрит. Вдоль улицы расположились мелкие пошивочные мастерские, магазины оружия и аукционные магазины. Помещение правления оказалось закрытым, стекла выбиты, двери сорваны с петель — дом был пуст. На стене еще можно было увидеть лозунги: «Паспорт означает рабство!», «Мы требуем платить минимум один фунт в день!» Но текст был наполовину исчеркан нецензурными словами, которые кто-то написал красным мелом.

— Куда переехал Конгресс? — спросили мы у проходившего мимо африканца.

Тот в ужасе тряхнул головой и бросился бежать.

Мы вошли в магазин красок. Рыжеволосая девушка вывела нас на тротуар и указала дорогу.

— Эти бузотеры, — сказала она спокойно, — месяца два назад убрались отсюда. Сейчас они где-то вон там за углом.

Ей были безразличны все африканские объединения. В магазин вошел сикх. Его никогда не подстригавшиеся волосы были покрыты белым тюрбаном. Девушка исчезла, чтобы обслужить клиента.

Новое помещение Конгресса находилось на маленькой улице, в нескольких кварталах от Вест-стрит. При входе нас остановили две белые дамы, но когда мы сообщили им, кто мы такие, нас проводили в просторный подвал из бетона. Там в центре стоял стол для пинг-понга, заваленный трафаретами и листовками, и черная женщина складывала их в пачки.

Вдоль стен сидя спали несколько мужчин. У них с собой были чемоданы и одеяла. Мы поняли, что они прибыли сюда издалека. Несколько женщин в зеленых блузах— форме Конгресса — спустились по лестнице и молча уселись в ожидании распоряжений.

Никто не заговаривал с нами, на нас просто не обращали внимания. Мы открыли дверь в комнату со стеклянными стенками. Там сидела белая женщина и разговаривала по телефону. Кончив, она представилась:

— Меня зовут Марселль. Мы поджидаем автобус с африканцами из Блумфонтейна. Но полиция задержала его. К началу собрания он не успеет. Полиция охраняет все въездные дороги в Иоганнесбург.

Я поинтересовался телефоном. Ведь мы пытались позвонить.

— У нас новый номер. Его нет в каталоге, но полиции безопасности он известен. Иногда в трубке слышится слабый щелчок, и тогда мы знаем, что детективы раздобывают материал для нового донесения.

Она говорила это равнодушным голосом и, казалось, была занята своими мыслями. Если мы хотим встретить кого-нибудь из руководителей, нам следует пройти в другие ворота за углом.

Мы вышли на улицу. Трое белых мужчин на тротуаре проводили нас взглядами. Затем мы оказались в коридоре с различными табличками на дверях: ревизор, портной, адвокат. В дальней комнате вокруг письменного стола стояла группа африканцев. Они о чем-то беседовали.

— Это помещение не пригодно для Конгресса, — сказал молодой человек по имени Нкоби. Но некоторых руководителей Африканского национального конгресса преследуют, и они не могут лишний раз выйти на улицу, чтобы принять участие в собрании, которое состоится в другом доме. Поэтому свои частные конторы они разместили в этом же доме, но с другого входа.

Люди у стола заулыбались. Их вид говорил, что они прекрасно сознают нелепость такого положения. Удивительно, что никто не поинтересовался нн нашими именами, ни нашим занятием. Наученные опытом «чрезвычайного положения» в Родезии, мы, может быть, слишком увлеклись таинственностью и отдельные слова произносили шепотом. Нам напомнили, что Национальный конгресс в Южной Африке пока еще не запрещен.

Из своей комнаты вышел Уолтер Сисулу. Я знал, кем он был в партии. Одним из неустанных и многолетних вождей Конгресса, одним из самых упорных борцов за Софиатауп. Сейчас он обвинялся как «государственный преступник». Процесс временно отложили, а его и остальных обвиняемых выпустили на поруки[6].

Сисулу рассказал, что двое из обвиняемых бежали из страны. Элфред Хатчинсон уехал под видом жителя Ньясаленда. Он сел на товарный поезд, возвращавшийся через Родезию в эту страну. Христианская миссия в Лондоне помогла ему переправиться в Гану. На панафриканской конференции в Аккре он был неофициальным делегатом Южной Африки.

Вторым был молодой журналист Теннисон Макиване. Он переоделся шахтером, который якобы возвращался к себе на родину в Бечуаналенд. Его задержал белый полицейский, обыскал и нашел записную книжку: туземец, умеющий читать и писать! Там были выписки из заявления ООН о правах человека. Когда мы позднее встретились с Теннисоном в Лондоне, он рассказал, что полицейский только покачал головой, увидев эти удивительные слова. Глупость белого оказалась счастьем для Теннисона: он отделался лишь пинком.

— Теннисон сел на местный автобус и пересек границу, — сказал Сисулу. — Судан выдал ему паспорт. Сейчас он представитель Африканского национального конгресса в Лондоне. Бежал он по нашему заданию.

Мы познакомились с Теннисоном Макиване. Его жизненный путь типичен для африканской интеллигенции. Дед Макиване был членом делегации, которая в начале века посетила Англию и выразила протест против предоставления независимости Южной Африке. Сам Теннисон кандидат философских наук и в Лондоне изучал юриспруденцию, собираясь стать адвокатом. В Иоганне-сбурге он работал репортером «Нью Эйдж». Макиване считает себя писателем-романистом и джазовым композитором; обстоятельства вынудили его заняться политической деятельностью. Как и множеству африканцев, ему не нравится в Лондоне: его дом там, на развивающемся и обновляющемся континенте. Только в Африке может он добиться успеха, только там может быть оценен его труд.

Уолтер Сисулу уселся на подоконник. Около нас какой-то мужчина штемпелевал брошюры. Штемпельная подушечка высохла, он плевал на нее и спрашивал, нет ли у кого-нибудь черного сапожного крема.

— Где вы берете деньги? — поинтересовался я, показав на печатные издания.

— У нас их почти нет. Но есть бескорыстно преданные люди. Большинство членов партии не получает и 10 крон в день.

— Сколько же вас?

— Приблизительно 100 тысяч. В некоторых резервациях партия запрещена. Как только Конгресс где-нибудь приобретает силу, его тут же запрещают, а руководителей начинают преследовать.

100 тысяч — это один процент всего черного населения. Но, как и в Ньясаленде, большинство людей, не состоя членами Конгресса (быть ими означает преследование и разорение), сочувствуют этой партии. Когда возмущение усиливается, все становятся членами Конгресса. Когда же события затихают, партия сжимается до небольших групп энтузиастов и упорно проводящих работу молодежных клубов. Здесь не стремятся к тому, чтобы кому-нибудь стало известно, как велика партия или сколь хорошо она организована; картотеки и членские билеты отсутствуют. А полиция есть. Писать стремятся по возможности меньше — мудрость, усвоенная во время «процесса о государственной измене», где написанная на листке бумаги фраза «прогресс истории» была достаточной, чтобы привесить человеку ярлык «марксиста», а цитата из Авраама Линкольна расценивалась как угроза хрупкой безопасности страны.

Уолтер Сисулу подвел нас к окну.

— Взгляните на сыщиков, — сказал он. — Эти бедняги— жертвы режима. Они ничего не знают, едва умеют писать. И если бы государство не предоставило им такой работы, они были бы «бедными белыми».

— Чем они занимаются целый день?

— Следят за тем, кто входит в дом. Записывают номера автомашин.

— Мы пришли пешком.

— В таком случае вас сфотографируют, когда вы выйдете отсюда, и фотографии окажутся в досье.

— В самых глубоких золотых рудниках, — произнес другой африканец и рассмеялся. — Но вырезок, фотографий и непонятных знаков им все еще недостаточно. Мы все занесены в их папки.

Он сделал широкий жест, как бы охватив им Иоганнесбург. Этого человека звали Мтхембу. Он был президентом национального комитета Конгресса.

Пока мы разговаривали, дверь то и дело хлопала, кто-то вбежал, произнес несколько слов, другой поднялся из-за письменного стола. Красивая женщина с коричневой кожей, одетая в красный костюм для прогулок, сидела на раздвижном стуле и читала «Либерасьон». На шкафу стояли пустые бутылки из-под молока, грязные кофейные чашки и эмалированный чайник.

— Мы работали всю ночь, — сказал Нкоби. — Поэтому здесь так захламлено.

— У вас есть разрешение на ночную работу? — спросил я.

— У меня специальный паспорт, дающий право находиться на улице после одиннадцати. У других его нет, но у нас есть потайное место. Мы закрываем окна гардинами.

— Разве полиция не заглядывает сюда с обыском?

— Сюда нет, — сказал Сисулу. — Мы — народ привилегированный. За нами следит полиция безопасности — полицейская аристократия. Они не любят грязной работы. Их дело конфисковать документы и попытаться разузнать, насколько сильно мы организованы.

— Смотрю я на ваше помещение, — сказал я, — и не понимаю, откуда такое влияние у Конгресса. Вы объявляете бойкот автобусов или пассивное сопротивление на один день, и вашему призыву следуют по всей стране.

— Может быть, это и непонятно. Но как только люди чувствуют, что угнетение приобретает более жесткий характер, негодование передается тут же, как по цепочке, от человека к человеку. Ведь гнет все переживают одинаково. И тогда стоит только шепнуть…

В те дни над Иоганнесбургом нависла угроза. Ожидали, что партия будет запрещена, но этого не случилось. Обстановка была напряженной. Никогда еще не было, чтобы Национальный конгресс ежедневно упоминался в газетах белых. В «мирное время» о нем можно было услышать только в День Африки, 26 июня. Но когда «мирное время» было в последний раз?

Еще на грани века миссионерские школы посылали африканцев на учебу в Лондон. И эти африканцы сопротивлялись созданию Союза, подобно тому, как их северные соседи в пятидесятых годах протестовали против Федерации Центральной Африки. Спустя два года после создания Союза, первый Национальный конгресс в 1910 году провел съезд в Блумфонтейне. На нем была осуждена политика, которую сами англичане считали либеральной: предоставление права самоуправления группе белых, которые немедленно усилили гнет.

Организованное сопротивление под руководством высокообразованных людей продолжалось в течение пятидесяти лет. Но руководители были христианами, они отказывались от насилия и проповедовали осторожность. Они не были революционерами, лояльно относились к британской короне, предавшей их. Во время мировой войны Конгресс выставил пять тысяч африканских солдат в распоряжение англичан, но им отказали: это была война белых.

В выступлениях и манифестах 10—20-х годов был такой же тон отчаяния, какой чувствовался в последние годы в речах и на собраниях в Ньясаленде. Африканцы, несмотря ни на что, не могли себе представить, что Англия, поборник свободы во всем мире, может отдать их на откуп горстке белых властолюбцев.

Подобно Ньясаленду сегодняшнего дня, они жаловались на этих белых, но, однако, надеялись на Европу. Ибо они заметили изменившееся отношение, когда колонизаторы получили власть: чиновники не принимали их, миссионеры отказывались пожать руку.

Сейчас в Союзе настроение стало другим. Господствует то же отчаяние, но в более сильной форме. Исчезла покорность. Даже дети в школе не станут умолять учителя вернуться к ним и не бросать их на произвол судьбы. Больше чувствуется единство, все больше проявляется равнодушие и ненависть, безразличие и скрытая издевка.

Панафриканисты во главе с доцентом Робертом Со-букве в 1959 году вышли из Национального конгресса. Цель у них та же: государство без расовых предрассудков, цивилизация, доступная для всех. Панафриканисты не верят, что кое-кто из европейцев захочет пожертвовать своей собственностью для оказания помощи черным. Если европеец желает стать членом партии, он должен именоваться африканцем. Национальный конгресс принимает помощь от индийцев и белых, но не разрешает им вступить в партию. Ни одна из этих группировок не надеется, видимо, больше на какой-либо конституционный путь; обе превозносят Ганди и гражданское непослушание.

— У меня много дел, — сказал Уолтер Сисулу перед уходом. — Мы готовы к тому, что партия будет завтра запрещена. Мы еще не находились на нелегальном положении, но если ее запретят, мы уйдем в подполье.

Я окинул взглядом помещение. Трудно было решить, легален Конгресс или он уже работает в подполье.

«Насколько важно все-таки, — подумал я, — что они ездят за границу. В Южной Африке они солдаты. Если бы они изредка не уезжали с фронта в отпуск, их бы засосала эта полная опасностей жизнь. Они не смогли бы думать о будущем, во имя которого ведут борьбу».

В дверях показалась полная женщина в зеленой блузе и берете. Широко улыбаясь, она приколола на платье Анне-Лене и на лацкан моего пиджака по бумажному значку. Она похлопала меня по плечу, точно посвящала в рыцари.

Она не питала никакого уважения к нашей белой коже. На значке был изображен поднятый кверху большой палец — символ Национального конгресса и написан девиз «Борись против тирании националистов!». Мы уже не чувствовали себя посторонними.

Выходя из ворот на улицу, мы посмотрели на шпика. Он стоял, прислонившись к столбу, и наполовину спал. Одна рука покоилась на ремне гимнастерки. Будто в кинофильме. Я воспользовался случаем и сфотографировал его. Он тут же проснулся, но прежде чем он успел вытащить свой фотоаппарат, мы показали ему спины.

АФРИКА, ВЕРНИСЬ К НАМ!

Альберт Лутули, президент Африканского националького конгресса, 30 мая выехал со своей фермы в Гротвилле (провинция Наталь) в Иоганнесбург, где в Софиатауне должен был состояться массовый митинг протеста. Уже когда он был в пути, правительство Запретило ему выступать на митинге и распорядилось отправить его в резервацию племени зулу, к которому он был приписан. Он только что закончил пропагандистскую поездку по стране: епископы и профессора оценили его умеренность, его выступления слушали многие буры. Правительство оценило его не как простого агитатора.

На Иоганнесбургском вокзале встретить его собралось пять тысяч человек. Как белый, я не смог войти в его купе. На Лутули была форма Конгресса цвета хаки, его волосы подернуты сединой, губы плотно сжаты. Он был серьезен. Ему более шестидесяти лет. Высунувшись из окна вагона, Лутули кивал головой, отвечая на приветствия собравшихся, и говорил, что не оставит свою страну на произвол судьбы:

— Никогда не прибегать к насилию и все-таки оказывать сопротивление — высшая форма мужества.

К нему тут же подскочили шпики. Разговаривать с людьми — так же запрещено, как и выступать на митинге. Его увели куда-то. На следующий день он должен был вернуться в свое поместье в провинции Наталь, где он и оставался вплоть до ареста в 1960 году. Но совсем изолировать его не смогли.

Я видел, как Лутули исчез среди собравшихся на платформе людей, которые громко приветствовали его, подымая вверх большой палец — символ свободы, и мне пришли на память некоторые из его прежних высказываний:

— Я не возлагаю ответственности на белых, как индивидов. Господствующее положение белого ставит его в морально слабую позицию. Мы должны выразить ему соболезнование: за что нам ненавидеть этого беднягу? Он вынужден сожалеть о себе.

— Что ждет меня в будущем, я не знаю, — заявил Лутули, когда стал президентом Конгресса и правительство перестало считать его вождем племени. — Может быть, насмешки, тюрьма, концентрационный лагерь, побои, высылка из страны и даже смерть. Я прошу всемогущего укрепить мою решимость, чтобы никакой горький удел не помешал мне превратить нашу любимую страну в государство подлинной демократии и настоящий, по форме и по духу, союз всех групп народа.

Массовый митинг в Софиатауне был запрещен, а несколько часов спустя запретили и всякие собрания африканцев. Оставался последний выход: Национальный конгресс арендовал зал и созвал частную конференцию.

Ганди-холл расположен между судом и главным полицейским управлением. Первыми на местах в то субботнее утро оказались все те же полицейские. Подкатили машины на случай арестов, прибыли офицеры. На углах улиц расположились полицейские.

Помимо обычного вооружения — двух пистолетов, резиновой дубинки, наручников, огромного пояса с патронами— у них были бомбы со слезоточивым газом, громкоговорители, пулеметы. Большинству полицейских было лет по двадцать с небольшим. Они стояли спокойно, но отворачивались, когда я их фотографировал; мне вспомнилось заявление министра юстиции Сварта:.

— С газетчиками и фотографами во время бунта следует обращаться как с любым мятежником.

Одна черная женщина, увидев наши бумажные значки, одобрительно похлопала нас по спине. В зале тесно разместились тысячи людей. Кто-то в спешке назвал нас представителями дружественно настроенного народа, и мы оказались на эстраде с колоннами, украшенной бумажными лентами и серпантином: красочно и наивно. Будто отрывок из детской пьесы. С задней стены на нас смотрели Будда и Ганди. Раньше ни один белый не принимал участия в таких собраниях. Сейчас же нас было десять человек, причем трое представляли Либеральную партию, и их встретили с величайшей приветливостью.

По стенам плакаты: «Законы о паспортах заполняют тюрьмы», «Дружба между расами», «Демократия неделима», «Верните наших вождей из изгнания». Первые часы собрание проходило под знаком своеобразной демонстрации. Люди ритмично раскачивались из стороны в сторону между рядами стульев, танцевали. Одежда, головные уборы и флаги — все в цветах Конгресса: черное — символ расы, желтое — солнца, зеленое — символ страны, отобранной у этих людей. Дети, убаюканные ритмом, спали за спинами матерей.

Мы смотрели сверху на демократическое собрание: промышленные и сельскохозяйственные рабочие, адвокаты, врачи, множество служителей религии, учителя, журналисты и домашние хозяйки. Молодые индийские женщины в национальных одеждах — сари, зеленоватого и лилового оттенка, несколько хорошо одетых индийских торговцев, африканские бабушки с седыми головами.

Ждали опаздывающих делегатов из других областей страны. Но ожидание было напрасным: полиция следила за всеми дорогами и задерживала делегатов. Только к ночи прибыло несколько грузовиков. Делегатов бросили в камеры, оставили на сутки без еды. Но поскольку они не совершили никакого преступления и обвинить их было не в чем, их отпустили. Полиция имеет право держать африканца в заключении без всякой мотивировки в течение двух суток. Среди прибывших было несколько белых.

Рядом со мной на эстраде сидел старый пастор из племени зулу с посохом в руках. Ему было около восьмидесяти лет, а он не отказывался верить в грядущие изменения.

— Буры — националисты знают, что и где им делать, — сказал он. — …а Смэтс… вы в Европе продолжаете смаковать его афоризмы, но забыли, что он виновен в массовом убийстве 163 африканцев в 1921 году во время церковной службы в Булхук и что сотня готтентотов была убита в 1924 году за неуплату налога за собак. Приятно видеть здесь молодежь. Они больше знают, и им больше верят, хотя многие из нас, стариков, имеют высшее образование.

Он поднялся, чтобы открыть собрание. Ведь без служителей религии нельзя обойтись. Все встали и пропели миссионерский псалом, а затем неофициальный национальный гимн:

Господь благослови Африку,

Господь благослови нас,

Детей твоих.

Потом последовала молитва за Лутули и песня против паспортных законов. Мы сидели, пока пастор читал короткую проповедь. Он ее закончил словами:

— Я стар и по земле мне ходить осталось недолго. Африка принадлежит вам.

Мы снова встали для общей молитвы.

«Боже, пусть свобода придет к нам в нашей земной жизни, до того, как ты возьмешь нас к себе».

Настроение, царившее в зале, описать невозможно. Здесь присутствовали добрая воля и спокойствие. Ребенок смотрел из-за плеча матери. Какой-то мужчина листал страницы паспорта. Несколько женщин запели мелодию какого-то псалма, и вскоре к ним присоединились все. Но слова говорили не о боге, а о потерянной для них Африке. Я чувствовал себя почти беспомощным, я слился с этими бедными, стойкими, милыми людьми, слушавшими проповедь пастора о милосердном самаритянине и певшими христианские песни. Выйдя отсюда, они вновь превратятся в людей, потерянных для христианства, ибо оно слишком трусливо, чтоб взять их под свою защиту, хотя ему давным-давно известно все происходящее.

Генеральный секретарь — адвокат Оливер Тамбо — зачитал обращение отсутствовавшего на собрании Лутули.

— Пусть ржавеют броневики и танки! Мы никогда не дадим нашим врагам повода вызвать нас на открытое выступление.

А затем он уже сам продолжал:

— Как нам избежать конфликтов, на которые общество толкает нас только для того, чтобы мы подорвали свои силы в бессмысленной неорганизованной борьбе? Мы честно и открыто говорим, что человек не может жить в условиях жестокого угнетения. Это вызывает раздражение и насилие, гибнут невинные. Наша политика, отвечает правительство, не уступать! Уступи мы, вы потребуете еще больше. Так продолжается давно. По-* чему это должно повторяться то в одной, то в другой стране на всем земном шаре?

В конце зала появилось несколько белых, и Тамбо прервал свою речь:

— Разрешите от имени собрания сказать добро пожаловать господам Патерсону и ван Рейну из политипе* ской полиции. Поскольку собрание имеет частный характер, я предлагаю считать их делегатами.

Затем выступил черный адвокат Дума Нокве. Недавно он успешно привлек к судебной ответственности двух полицейских за жестокое обращение с заключенными. После него говорили представители Конгрессов других рас и один из лидеров Либеральной партии — Патрик ван Ренсбург. Позднее, в Лондоне, мы часто встречались с ним. Он занимался там организацией бойкота южноафриканских товаров. Раньше он работал консулом в бельгийском Конго, но совесть побудила его отказаться от этой службы. Когда он вернулся в Иоганнесбург, в газете опубликовали статью с требованием повесить его, как предателя бурской крови. У него отобрали паспорт, но ван Ренсбург, повидавшись лишь со своей невестой, скрылся от полиции в Свазиленде. Успехи и мужество Патрика ван Ренсбурга подняли авторитет партии в глазах африканцев. Сейчас либералы борются вместе с черными, а не только за них.

На трибуну поднялась Лилиан Нгойи — лидер борьбы женщин против паспортного режима. Ей сорок пять лет, но выглядит она на тридцать. Лицо ее одновременно материнское и озорное. Она единственная женщина в правлении Конгресса и стыдит мужчин за то, что они не решаются сжечь паспорта и отправиться в тюрьму. Женщины — наиболее решительные борцы за будущее Южной Африки, хотя времени у них меньше: они являются той частью старого родового общества, которая обрабатывает землю, пока мужчины, покуривая, сидят в тени деревьев.

Лилиан Нгойи — организатор женских шествий, которых больше всего боится правительство: спокойные веселые женщины, покачивая бедрами, идут с поднятыми вверх большими пальцами рук и язвительно смеются.

На трибуне она чувствовала себя как дома. Ее ноги оставались на месте, но тело двигалось, руки жестикулировали, лицо выражало все, о чем она говорила. Нгойи выступала без подготовки, ни с кем не советовалась. Она только что пришла прямо из Орландо, от своей швейной машины, где шила блузы для членов Конгресса. Сейчас эта женщина вдыхала мужество и жизнь в своих слушателей.

— В Мидоулендзе вырубают деревья. Строят для нас настоящий концлагерь, в котором мы должны будем провести остаток своей жизни. Мы не можем обещать вам ничего, кроме слез и кровопролития. Вы никогда не прольете крови других людей, но сами будете ее терять. Многие женщины уже погибли в борьбе против паспортных законов. Дубинки полицейских сделали калеками их детей.

Слова летели над нами — простые и понятные. Всем существом своим она протестовала против несправедливости.

— Каждый из вас из-за паспорта становится золотым рудником. Каждый должен регистрировать переезды с места на место, чтобы получить разрешение на аренду комнаты. В своих квартирах мы уже не чувствуем себя дома. Мы идем за кастрюлей к соседям, и нас арестовывают. Мы не взяли с собой паспорта. Но правда подобна жалящей пчеле: мы безоружны, но наше оружие — это мы сами, наши голоса…

Было трогательно смотреть на людей, борющихся за элементарные права: жить там, где хочется, быть вместе со своей семьей… Картина напоминала первых христиан на арене римского цирка.

С места поднялся адвокат Дума Нокве:

— Дамы и господа, полиция снова сделала нам честь своим посещением.

Тысячи собравшихся недовольно закричали.

— Прошу соблюдать порядок! Полиция лишь выполняет свой долг. Давайте все вместе споем «Somnande la Sthuli» — «Мы пойдем за Лутули, куда бы ни повел он нас».

Люди размахивали флажками, танцевали. На эстраде появились пять полицейских и несколько шпиков в гражданской одежде, они поспешно собрали все документы и удалились.

Старый пастор оперся на посох и нагнулся ко мне:

— Они запретили в стране Маркса и Ленина. Но в Африке за национализмом стоит Библия. Им следовало бы запретить и ее.

Во время перерыва я вышел, чтобы встретиться и поговорить с Лилиан Нгойи. Человек из тайной полиции фотографировал белых, выходящих с собрания. Архив пополнялся во имя безопасности. Фотографирование менее нескромно, чем личный обыск.

Лилиан рассказала о своей жизни. Отец Лилиан был рудокопом и зарабатывал 30 крон в месяц. В семье было шестеро детей. Дедушка по линии матери был священником методистской церкви, мать — прачка. В круглой, крытой дерном хижине мать стирала белье для одной белой семьи. Раз в неделю она с корзиной белья на голове, ведя Лилиан за руку, отправлялась к черному ходу дома, где жила белая семья.

Лилиан училась, чтоб стать преподавателем, но не хватило денег, и она стала медсестрой, а потом горничной, но не в самом Иоганнесбурге.

После короткой супружеской жизни (ее муж был шофером) Лилиан перебралась в Орландо, где нет воды и света. Она жила в одной комнате со своими двумя детьми и родителями. Кухня была на улице. Утром одевались за ширмой из собственного одеяла, которое держали в зубах.

Потом она вместе с двумя женщинами помогала одной австрийке шить блузы и работала так четырнадцать лет вплоть до ареста за «государственную измену». Активно участвовала в работе профсоюза текстильщиков. Здесь обнаружились ее организаторские способности.

Несколько лет назад, когда проводилась кампания пассивного сопротивления, она полностью уяснила свою цель. Как говорит Лилиан, ее цель «поддерживать мерцающий в Орландо свет».

Вместе с несколькими женщинами Лилиан пошла на почту в Иоганнесбурге и написала за столом «только для белых» телеграмму премьер-министру Малану: «Южная Африка — мирная страна… Вспомните, какая участь постигла Гитлера в Германии и Муссолини в Италии». Ей оставалось только подписать телеграмму, когда полиция арестовала ее за нарушение законов апартеида.

Лилиан выросла, ненавидя белых. Пастор Хаддлстон помог ей понять, что некоторые белые могли бы считаться более африканцами, чем сами африканцы. Поездка по Европе и Китаю, участие в конгрессе в Лозанне (Лилиан выезжала и въезжала в Южную Африку без паспорта — она его так и не получила) открыли ей глаза на многие вещи, которые для африканцев всегда имеют глубокий смысл. В Европе ее приглашали на обеды, она жила в отеле, однажды какой-то белый господин уступил ей место в поезде. Видела она и таких белых, которые копались в земле или же чинили дороги. Могилы в концентрационных лагерях убедили ее в том, что белые угнетают белых и что цвет кожи только предлог. Она вернулась из поездки менее ожесточенной.

— Многие африканцы, так же как и белые, думают и верят, что судьба и бог создали существующий ныне в Южной Африке порядок и превратили белого в вечного господина. Мы должны искоренить этот предрассудок.

Европа научила Лилиан больше, чем Африка. Она стала могильщиком мифов. Женщина, шьющая блузы в Орландо, — одна из самых опасных в Южной Африке.

Во время перерыва наряд полиции был усилен: вместо пятидесяти появилось более сотни полицейских. Мы взобрались на эстраду Ганди-холла. Все были уже знакомы друг с другом. Как легко завести друзей! Небольшая изолированная группа белых и масса черных, встречающая тебя с доверием. Достаточно мне было только взглянуть на одну девушку, как та тут же рассмеялась и подняла кверху большой палец.

Снова речи. Все они кончались призывом не прибегать к насилию! Люди не хотели давать полиции повода к открытию огня. Кровопролитие сделало бы невозможным балансирование, на котором держался Конгресс.

Самая большая организация африканцев борется за создание такой страны, где бы никто не ссылался в резервации. Будущее принадлежит и Доктору Фервурду, как зло смеются панафриканисты. Сейчас Национальный конгресс запрещен, его лидеры брошены в тюрьмы, Тамбо бежал, а правительство на деле показало, как оно расценивает волю к сотрудничеству со стороны другой расы.

Выйдя в обеденный перерыв на Фокс-стрит, мы увидели на противоположной стороне улицы ряды полицейских. Детективы и несколько чернокожих осведомителей немедленно перешли к ним. Белые, оставшиеся на нашем тротуаре, симпатизировали черным, это всем было ясно. Нам шептали, нас забрасывали листовками и брошюрами. Член Конгресса, которого я видел в правлении, отвел меня в сторону и пожаловался:

— Политическая полиция умеет преследовать людей. Приходят ночью и стучат в дверь. Чаще всего присылают полицейских-африканцев, и ты знаешь, что это не проверка паспортов. Из-за двери кричат: «Открывай дверь, дьявол!» Зажигаешь свечу и спрашиваешь: «Кто там?» Хотя отлично знаешь, кто стоит за дверью. И, когда открываешь дверь, они врываются в комнату. «Какого черта не открывал раньше?» — кричат и толкают тебя. «Думал, бандиты», — отвечаешь. Они размахивают своими дубинками. «Можно мне надеть брюки?» Смотришь на часы: три. «Поторапливайся, черная скотина!» — кричат. «Сообщи на работу, — говоришь жене. — Попроси, не могут ли они внести выкуп. 20 фунтов. Поговори с Дума Нокве, с Тамбо и другими адвокатами».

Он закурил сигарету, сплюнул и ушел.

Позднее вечером с речью выступил Рональд Сегал — редактор газеты «Африка Саут». Он прилетел из Кейптауна.

Перед тем как уйти, старый пастор взял меня за руку:

— Я думал об одной вещи. Не спешить, быть осторожным, стоять на позиции: подождем, посмотрим — это в Южной Африке равноценно бездействию. Если же мы перестанем осторожничать, то, может быть, продвинемся вперед на миллиметр.

Когда в десять часов полиция закрыла собрание, дети спали за спинами своих матерей, просыпаясь лишь изредка от речей ораторов да от пения тысяч людей: «Африка, вернись к нам!»

Тщательно замаскировавшись, в толпе стоял человек в гражданской одежде — тайный агент политической полиции. В течение двенадцати часов он, чтобы заработать кусок хлеба, слушал речи и кричал вместе со всей толпой. Сейчас он тоже пел гимн Африки, раскачивался из стороны в сторону, как и другие, в такт песне, подняв кверху большой палец руки во имя уничтожения тирании.

Африканские лидеры внимательно следили за ним с эстрады. Но окружившие здание полицейские, у каждого из которых за поясом было по десятку наручников, не видели его.

УГРОЗА БЕЗОПАСНОСТИ

Коммунист — это самое распространенное ругательство в Южной Африке. Министр юстиции Франсуа Эразмус сказал: «Коммунистами я считаю всех, кто пытается вести борьбу против государства». Это определение охватывает даже некоторых самых ярых противников коммунизма. Но, несомненно, коммунисты в Южно-Африканском Союзе есть, а «Нью Эйдж»— газета, более всего походящая на их орган.

Спустя день после собрания Конгресса мы посетили редакцию этой газеты. Она расположилась в нескольких комнатах здания «Progress Buildings», Комиссионер-стрит, 154. Скромность служила ей защитой. Здесь работали люди различных рас: индийцы, цветные, белые и африканцы. За короткий период пребывания в Южной Африке мы повидали примеров естественного сотрудничества между расами гораздо больше, чем за целый месяц, проведенный в Родезии. «Нью Эйдж» никогда не замалчивает скандальных случаев. Официально она не принадлежит никакой партии, но рисуемая ею картина Южной Африки имеет мало общего с версиями белой прессы.

Мы поздоровались с присутствующими. Маленький человек посмотрел на нас с подозрением, а две дамы с еврейскими именами любезно посоветовали нам быть как дома. Мы иностранцы, следовательно, не шпионы. В комнату вбежал африканец. У него за ухом текла кровь. Видно было, что его кто-то отделал.

— Эй, Лу, где ты пропадал?

— Делал репортаж в Марока.

Он проскочил в туалет. В Южной Родезии я совершил бы преступление, позволив африканцу воспользоваться туалетом в моем доме. Так же это воспринимается здесь. Встреча с людьми, которые считают естественным нарушать законы апартеида, нас приободрила.

Уже само существование газеты «Нью Эйдж» нарушало эти законы. За достоверность сведений о нападениях на африканцев она пользовалась уважением даже среди журналистов, критически относящихся к ее взглядам. У этой газеты имелись корреспонденты во всех уголках страны. Но ее отличало и другое: на странице международных новостей преобладали новости, полученные от коммунистических агентств печати.

Редактором газеты была тридцатитрехлетняя Рут Фёрст. Клуб «Юниор Лефт Бук», который она посещала в детстве, превратил ее в социалиста. Здесь девочки и мальчики беседовали о разложении капитализма. Во время крупной забастовки шахтеров в 1946 году, когда африканцы впервые обратились за помощью к коммунистам, полиция разгромила газету «Гардиан», как называлась в то время «Нью Эйдж», и Рут стала бороться вместе с африканцами. В течение девяти лет своего редакторства в иоганнесбургской «Гардиан» Рут Фёрст освещала в печати такую Южную Африку, о какой не знали даже либералы: избиения, каторжные работы, департации, жестокое обращение с людьми, приводившее к смертным исходам, и тысячи других трагедий. После этого неведение перестало быть удобной ширмой.

«Гардиан» была запрещена, но газета стала выходить под названием «Нью Эйдж». В апреле 1960 года газета была окончательно закрыта, а сотрудники арестованы или сбежали.

Рут и ее муж, адвокат Джо Слово, едва ли замечают, что «белый мир» исключил их из своего круга и объявил им войну. Европейцы, подобные им, оказывают на африканцев влияние, совершенно непропорциональное их количеству. Знаменателен уже сам факт их существования. Топот шагов полиции безопасности часто нарушает их покой.

Многие африканцы считают, что, поскольку белые не живут в локациях и не работают в одинаковых с ними условиях, они могут лишь симпатизировать африканцам, не больше. Но «процесс о государственной измене» свел белых и черных в одной тюрьме. Рут Фёрст и Джо Слово были среди обвиняемых, а в 1960 году их снова бросили в тюрьму. Так люди с другим цветом кожи выступают вместе с африканцами в общей борьбе.

Коммунистическая партия (основана в 1921 г.) едва ли оказала какое-либо воздействие на Африканский национальный конгресс, но она научила отдельных африканцев дисциплине, преданности великой цели, духу единства. Долгое время она была единственной партией, открытой для всех рас, и многие африканцы чувствуют себя духовными близнецами коммунистов: в этой партии никогда не проявлялось бессознательно унизительное отношение, которое обычно встречаешь в среде белых доброжелателей. Коммунисты прекрасно понимают, что важнейшим является требование социального и экономического равенства. Они ввели понятие «африканцы» вместо «туземцы».

Пастор Хаддлстон, англиканский монах, много сделавший для трущоб, окружающих Иоганнесбург, говорил мне:

— Церковь с сожалением должна признать, что коммунисты взяли на себя инициативу по созданию вечерних школ, по политическому воспитанию, встречам в белых семьях и во многом другом. Церковь всегда отстает от них. Было бы замечательно, если бы интернациональные церкви в Южной Африке смогли сами выдвинуть какую-нибудь идею.

Многие из посетивших страну согласны со мной в том, что большинство замечательных людей, с которыми встречаешься здесь, оказываются либо приверженцами христианства, либо марксистами. Часто эти люди — единственные, кто осмеливается жить согласно своему учению. Однако такой большой вклад в жизнь современной Южной Африки внесла не сама христианская церковь, а отдельные миссионеры, популярность, мужество или независимость которых стали образцом для подражания. Много раз мне приходилось слышать от африканцев:

— Я христианин, потому что меня воспитал тот-то и тот. Поэтому я и не обращаю особого внимания на то, что бурская церковь продолжает проводить политику апартеида…

Когда Компартия была запрещена, большинство ее членов объединились в Конгрессе демократов. Это организация белых, подобная Национальным конгрессам других рас. И все Национальные конгрессы подписали Хартию свободы — документ, в котором излагаются директивы для будущего Южной Африки.

Программа Конгресса демократов неопределенна, но открывает двери для всех, кто хочет равенства между расами. В партию входят адвокаты, учителя, представители церкви и либерально настроенные люди, думающие, что Либеральная партия выступает слишком пассивно и примиренчески. Однако большинство членов партии называют себя социалистами. Белая Южная Африка считает Конгресс демократов пятой колонной в стране.

— Питер Бейлевельд, президент Конгресса демократов, прибудет с минуты на минуту, — сказал африканец-журналист, вытирая кровь с лица, и сел за старый «Ремингтон».

— О чем вы пишете? — поинтересовался я.

— О деньгах. Почему деньги всегда находятся для устройства глушителей передач зарубежных радиостанций, для строительства лифтов, туалетов и железнодорожных вокзалов, но их никогда нет на школы и повышение заработной платы?

— Вы не боитесь цензуры?

— Едва ли в этом есть нужда, — ответил единственный белый в редакции. — Министр юстиции может запретить газету, если увидит в ней угрозу расовой гармонии в стране. Жаловаться некому. Каждый, кто выступает против закона апартеида и тем самым подстрекает других нарушать его, может быть оштрафован на 500 фунтов, приговорен к пяти годам тюрьмы и к десяти ударам кнутом. Автор передовой статьи или пастор, выступающие против распоряжения министра по делам банту препятствовать богослужениям, на которых присутствуют представители обеих рас, также могут быть подвергнуты наказанию.

В Южной Африке мы повсюду встречались с такой осведомленностью о законах и наказаниях. Люди знали, на какой риск идут. Однако белые в большинстве своем не имеют ни малейшего представления о тысячах законов апартеида, и если они и придерживаются существующих правил, то делают это автоматически.

— Около года назад я работал в одной торговой фирме, — рассказывал африканец-журналист. — Однажды к моему хозяину пришел человек из полиции безопасности. «Мы хотели бы только сообщить вам, что ваш работник — член Национального конгресса».

Как будто ничего не случилось, но через некоторое время тот же самый человек пришел снова: «Нам хотелось бы узнать, работает ли у вас еще тот работник. Это обычная проверка…» Моему хозяину не понравились эти посещения, и он меня рассчитал. А в «Нью Эйдж» человек всегда под наблюдением полиции. Здесь даже посетители заносятся в черный список.

Питер Бейлевельд — лидер Конгресса демократов — оказался сильным, загоревшим человеком. Он пригласил нас в кафе поблизости. Он владел небольшим предприятием, с делами у него не клеилось: полиция то и дело производила обыски и крала его кассовые книги. По-английски он говорил с заметным акцентом африкаанс. Питер сразу же заявил, что никогда не был коммунистом.

— Белые лишили африканцев свободы, но сами они тоже зависят от тех запретов, которые ввели. Страх, вселенный ими в других, становится бумерангом.

— Не следует говорить «лишили», — сказал я, — ведь африканцы выросли в окружении запретов.

— Да, точнее сказать, мы, белые, постоянно лишаемся чего-то, — подтвердил Бейлевельд. — Большинство белых не замечают, как мы постепенно превращаемся в тоталитарное полицейское государство, потому что плети сыплются пока еще на спины других. Поверь, через каких-нибудь полгода дети белых задумаются над дорогой, которой пошли их родители. Некоторые члены правительства, например министр иностранных дел Лоу, не в силах понять, что многие буры-националисты уже сейчас придают значение определенной свободе взглядов.

Мы вышли из кафе. На тротуаре плясали черные дети под звуки самодельного рожка, на котором играл мальчик. Видимо, многие чувствовали, что единственные кто еще может смеяться в Южной Африке — это дети, поэтому монеты дождем сыпались на маленьких танцоров.

Предсказание Питера Бейлевельда исполнилось в марте 1960 года. Он вместе с другими политическими деятелями бежал ночью в Свазиленд. Позднее я видел его на экране в Стокгольме в фильме Лайонеля Рогозина «Африка, вернись!», который тайно был снят в Иоганнесбурге с участием анонимных исполнителей. Он играл там роль жестокого владельца гаража. Играл плохо.

Бейлевельд — восставший бур, и для него даже в мыслях нет пути назад.

АВТОМОБИЛИ НАПРОКАТ

Мы направились в крупнейшую фирму по прокату автомашин. Она находилась у одного из виадуков через железнодорожные, пути. Осмотрели машину марки «Остин», поговорили о ценах, которые были под силу разве что кинозвездам. Наш план: проехать на автомобиле через Оранжевую Республику и провинцию Наталь, вдоль побережья до Кейптауна, затем вернуться в Иоганнесбург.

На эту поездку требовалось по меньшей мере три недели. Мы не оценили расстояний в Южной Африке, которая в пять раз больше Великобритании. Развернув карту, мы увидели бескрайние просторы, города Якобс-даль и Клиппан, горы Доорн-Берген, реки Сандис-ривер и Лусикисики, все манило к себе.

Где-то бежали воды Умгабы. Я запомнил это название потому, что на языке зулу оно означает «река моей воды». Но найти ее на карте мы не смогли. Территория Южной Африки, раскинувшаяся между 22 и 35 градусами южной широты, напоминает топографический каталог. Здесь встречаются все типы земного ландшафта и климата.

Тем не менее мы беспокоились: не фантазия ли манила нас? Автомобильные дороги шли в обход локаций и лишь в районе Дурбана проходили по территории двух-трех резерваций, превращенных в достопримечательность для туристов. Однако, самое главное, мы не располагали ни временем, ни деньгами.

Продолжая оставаться в Иоганнесбурге, мы подвергали себя риску обвинения и со стороны государственного информационного бюро, и со стороны туристов, пользовавшихся услугами фирмы проката машин «Саг Hire Ltd»: «Вы не можете составить полного впечатления, если не любовались снегами на Драконовых горах, не видели крааль Динзулу в Долине тысячи холмов — «самую уникальную репродукцию жизни туземцев в Южной Африке. Плата один шиллинг».

Нет, Союз — это прежде всего те места, где вам не удалось побывать, это все то, что вам не разрешили посмотреть. Может случиться, что вам предложат полюбоваться «настоящей» Южной Африкой с самолета, летящего на высоте 4000 метров, да и то в бинокль, которым вас услужливо снабдит информационное бюро.

Картам в Южной Африке верить нельзя. Резервации африканцев на них почти не нанесены. Районы Иоганнесбурга, где вынуждено ютиться большинство населения этого города, выкрашены на плане города в желто-серый цвет, каким принято обозначать пустыни, и там вы не найдете ни каких-либо названий, ни улиц, ибо кто захочет заглянуть туда?

Неофициальная Южная Африка закрыта для общественности. Зато так называемая парковая дорога вдоль побережья Индийского океана широко известна своими природными красотами и гостиницами.

Паровоз, прошедший под мостом ван Рибек, окутал нас клубами черного дыма. Он направлялся в Кимберли и Бофорт-Вест, а затем на северо-восток в Виндхук (Юго-Западная Африка). Шум поезда долго доносился до нас и наконец слился с остальными звуками города. Владелец фирмы «Саг Hire Ltd» проявлял признаки нетерпения. Мы окончательно отказались от его услуг и вышли на улицу к мосту. Владелец был недоволен. Мы не только обманули его надежды заработать, но и отвергли приглашение белой Южной Африки на трехнедельное праздничное представление.

Африка похожа на огромнейший корабль, который лишь раз в столетие поднимается на океанской волне и переваливается через нее. Мы присутствовали при ее подъеме.

Континент медленно менял курс..

Южная Африка — часть этого континента. Западный мир за последние годы все более осознает свой долг по отношению к Африке, и Южная Африка более всего беспокоит совесть мира.

Южная Африка манила нас борьбой идей, которую не в силах была задушить никакая тайная полиция, борьбой, в которой могли принимать участие люди, живущие за пределами страны и уверенные в том, что их голоса достигнут цели.

В своей речи на «процессе о государственной измене», проходившем в Иоганнесбурге в здании Дрилл-холл, лидер защиты Вернон Беранже говорил:

«Мы стремимся показать, что здесь судят не только 156 человек, здесь перед судом предстали идеи, которые обвиняемые вместе с тысячами других людей нашей страны открыто признают и пропагандируют.

То, что судебный процесс необычен, ясно уже по составу обвиняемых. Это не обыкновенная группа людей. Она напоминает вертикальный разрез нашего общества. Среди обвиняемых представители различных рас, но, несмотря на различие и полную противоположность своих политических взглядов, их объединяет вера в братство людей, желание бороться во имя человека, за его окончательное освобождение.

В стране развернулась борьба идей. В ней на одной чаше весов находятся идеи, требующие равных возможностей, свободы мышления и свободы слова для людей всех рас и мировоззрений, на другой — идеи, провозглашающие материальные и духовные богатства жизни привилегией меньшинства. А, по мнению обвиняемых, они должны принадлежать всем».

Да, это был не обычный процесс, а Южная Африка не была обычной страной. Те, кого в суде называли «предателями», были преданными представителями всех рас. У них была надежда. Время открытий не миновало, только цель стала иной. Джойс Кэри писал об Африке: «Все должно быть открыто снова, открыто заново, сформулировано по-новому тысячи раз».

Мы стояли на мосту у перил. Тени людей на тротуаре были одинаково черны, кому бы они ни принадлежали. Белая девочка везла небольшую коляску, в ней бок о бок лежали куклы: новая и старая, тряпичная.

Мы захлопнули путеводитель с описанием путешествий по бескрайним просторам, измеренным в милях и поворотах дорог, и начали планировать иную поездку по Южной Африке. Мы решили не прокладывать наш путь по карте, пока он не будет окончен.

ЛИЦО В ТЕНИ

Приняв решение остаться в Иоганнесбурге, мы почувствовали облегчение. Напряжение здешней жизни захватило нас. Может быть, это напряжение вызывалось высокогорным воздухом и природной дешевизной золота.

Мы попросили Вилли Косанге взять нас с собой в одну из его поездок и однажды ранним утром отправились в Шантитаун. Вилли должен был узнать, какое мыло предпочитает местное население, какие оно носит ботинки, какие пьет прохладительные напитки. Его блокнот был испещрен крестиками и цифрами, будто шифровальный бланк. Раз в месяц он обрабатывал эти сведения и составлял доклад.

Мы обратили внимание, что Вилли не хотел быть пленником мира, пленившего других. Иногда он работал на Национальный конгресс, и эта работа была для него одним из способов оставаться свободным, но вдруг он усматривал в этом признание плена и оставлял политику. Он был капризен, и определить, где у него центр тяжести, было трудно.

В его семье мы познали то, чем владеют африканцы, а не только то, что у них отняли. С внезапной серьезностью он мог заявить:

— Мы принадлежим Африке. В этом наша сила. Понимаешь? Но белые говорят: «Африка принадлежит нам».

Его огромные зубы едва умещались за губами. На лбу не было ни единой морщинки.

Зимними ночами люди собирают дрова и сучья, мешки, траву и жестяные банки и из всего этого сооружают себе лачуги на склоне, спускающемся от Орландо к железной дороге. Всего лишь две мили отделяют Шантитаун от богатейшего города мира. Здесь нашли себе приют несколько тысяч перемещенных лиц, которым запрещается строить свои дома и даже жить в Шантитауне.

— Свалка африканского материка, — сказал Вилли. — Здесь живут бечуаналендцы, мозамбикцы, ньясалендцы. Они думают, что в Иоганнесбурге можно заработать больше, чем дома, а многие просто не могут уехать отсюда: нет средств.

Пни лачугу ногой — она тут же развалится. Мешковина часто столь ветхая, что ее можно легко разорвать голыми руками. Выпрямленные жестяные банки служат для заплат на поржавевших листах железа. И лишь некоторым удается насобирать кирпичей для одной из стен лачуги.

Большая часть территории Шантитауна совершенно пуста: власти насильно выселили несколько тысяч людей в Мидоулендз или в резервации.

Правительство никогда не отрицает факта существования трущоб. Наоборот, оно подчеркивает их ужасы и тем самым оправдывает переселение людей в другие, более отдаленные районы.

Но обитатели трущоб крепко держатся за свои лачуги. У них нет средств для переезда в лучшие жилища. За лачугу в Шантитауне они платят в месяц три с половиной кроны, а железнодорожный билет до города стоит 10 крон. В Мидоулендзе они обязаны платить 40 крон в месяц и 16 крон за билет.

Большинству не на что жить и в Шантитауне.

Умирая, эти люди получают большее помещение. Если бы в могиле площадью в четыре квадратных метра и глубиной в три метра похоронили двенадцать человек, полиция нагрянула бы на следующее же утро. В то же время я не видел ни одной комнаты, где бы жило менее десяти человек.

Возле лужи, весь в глине, сидел маленький мальчик и ловил в воде головастиков.

— Мама дома? — спросил его Вилли.

Мальчик показал на занавеску, служившую дверью дома. Мы вошли. На матраце, брошенном на пол, лежал второй мальчик. Увидев нас, он сделал резкое движение и отвернулся к стене. Вместо стола в комнате был сундук, накрытый скатертью. На нем стояла бутылка с дезинфицирующей жидкостью. Дневной свет, проникавший через крашеную мешковину, освещал ее.

— Он болен?

Мать мальчика ответила на языке сото, а Вилли перевел. Мальчик стащил кусок мяса в магазине, и его поймали. Четыре удара кожаной плетью. Следы побоев. Доктор смазал спину чем-то дезинфицирующим. Когда Вилли говорил это, в его глазах была ненависть. Вилли откинул одеяло. Длинные полосы ран, затянувшихся корочкой, по краям побелели.

— Сколько ему лет?

— Двенадцать.

Анна-Лена отвернулась, я не знал, что сказать. Вилли выглядел так, точно хотел утешить нас.

— Скоро… — сказал только он.

— После порки его заставили просить у полицейского прощения, — сказала мать. — Дважды он должен был сказать «простите баас». До этого мальчик не ел два дня. «Не забывай, что ты живешь в Южной Африке», — сказал ему полицейский.

Даже полиция знает, что такого не встретишь нигде, кроме Южной Африки.

В Шантитауне господствует нищета. Но жизнь берет свое. Народ вокруг нас смеялся. Мы слышали звуки флейт, гитар, самодельных музыкальных инструментов, кто-то танцевал. Скорбь по умершему ребенку и радость от рождения другого. Около одной из дверей стоял небольшой деревянный гроб для ребенка, который не смог выжить. До 45 из 100 детей умирают, не дожив до шестнадцати лет, когда они вынуждены всегда носить при себе паспорт.

Здесь, как и всюду на земле, дети взбирались на телефонные столбы, чтобы «послушать разговоры». По проводам, проходившим над локацией, переговаривались белые. В одной из лачуг, куда мы заглянули, на земляном полу сидела восьмилетняя девочка и по складам читала учебник воскресной школы. Каждый второй абзац начинался словами: «Опыт учит нас…», а следующий абзац: «Иисус учит нас…»

Над одной из женщин Вилли подшутил. Он показал на свежевзрыхленную землю и сказал, что там она спрятала спирт. Женщина посерела от испуга, а Вилли был доволен: городской житель, он знает здешние проделки.

— Взгляните на его шапку, — обратился к нам Вилли, показав на человека, пробегавшего мимо, — в ней по меньшей мере полкило ваты. Это единственная защита ночного прохожего, когда на улицах нет ни одного фонаря.

Мы направились к окраине Шантитауна и пошли между хибарами, прилипившимися друг к другу. Вилли подвел нас к человеку, сидевшему у слабого костра. Тот сидел к нам спиной.

— Добрый день, отец. Пусть господь ниспошлет тебе покой, — сказал Вилли, пытаясь завязать с ним разговор.

Человек повернулся к нам. Это был слепой, дряхлый и сгорбленный старик. Мы пожали ему руку. Старик обратил к нам свое лицо. Оно напоминало маску. Морщины, словно трещины на известке.

— Однажды он выручил меня, — сказал Вилли. — Полицейский потребовал у меня паспорт, а я его оставил здесь, совсем рядом, но прежде чем я успел что-нибудь сказать, Эсайя— так зовут старика — все понял. Он сбегал за паспортом, разыграл перед полицейским нищего и за его спиной передал мне паспорт.

— Он тогда еще не был слепым?

— Нет. Но потом его зрение ухудшилось, и никто не смог ему помочь. Денег у него не было. Туберкулез согнул его. Никто не ведает, что пришлось ему пережить.

Весь день, пока большинство обитателей Шантитауна на работе, Эсайя сидит и помешивает раскаленные угли. У него очень черная кожа, подернутые туманом глаза. Он оказался гораздо моложе, чем выглядел на самом деле. Эсайя производил впечатление вечного старца, которому нечего больше ждать на этом свете. Его скрюченные ревматизмом руки уже не слушались его. Он почти все время жил под открытым небом — сгнивший кряж, остаток человека, которого покинули все надежды.

По вечерам одна женщина кормит его кашей, рассказывал Вилли, но места в лачуге для него нет. У Эсайи есть пальто и одеяло. Он спит на улице вместе с собаками. Никто никогда не слышал, чтобы он жаловался. Он вообще редко говорит.

Разрешение на жительство в Иоганнесбурге у него давно кончилось (здесь должны проживать только трудоспособные люди), но никто не обращал на него внимания. Его свобода была несладкой. Время для него остановилось, редко кто разговаривал с ним.

Мы безмолвно стояли перед стариком и наблюдали за тем, как он грел над огнем руки: май на плоскогорье холодный. Ничто из того, о чем мы говорили, не доходило до его сознания. Слишком многое довелось ему повидать на своем веку, и сейчас мир умер для него. Я подумал, что если бог существует, то пусть существует на благо таких людей.

Неподалеку в лачуге лежал двенадцатилетний мальчик, высеченный плетью, и прятал лицо, отворачиваясь к стене. Повсюду следы режима, который лишал людей всего человеческого.

Вилли был спокоен. Может быть, гнев приходил к нему волнами, чередуясь с другими чувствами. Гневаться и возмущаться он предоставлял нам. Этот аристократизм духа мы могли увезти с собой в наше унаследованное от отцов спокойствие. Ибо гнев и возмущение да наше общество — единственное, что мы могли дать ему. С пустыми руками мы прибыли из счастливой страны и находились в Южной Африке, где пассивность легко может показаться столь же страшной, как и действие, и где недостаток знаний может сделать даже самых порядочных людей неумышленно жестокими.

Вилли, конечно, приблизительно угадывал, что мы чувствуем и переживаем, так как, словно желая освободить вас от ответственности, вдруг утешающе сказал:

— Мы позаботимся за вас об этом дряхлом мире. Что вы скажете на это?

Африканцы, которых мы встречали, охотно говорили о будущем, обо всем, что они должны сделать. Они не были мечтателями. Но будущее было единственным, чем они владели.

РАЗРЕШЕНИЕ НА ЖИЗНЬ

— Ветер еще не стих, — сказал мясник из «Конгресс Батчерн».

Он стоял перед своей низенькой лавкой. Ветер гнал красную пыль.

Вилли поздоровался с ним. У меня создалось впечатление, что африканцы легко знакомятся друг с другом. Я не знаю, сколько у Вилли знакомых, но думаю, что очень много. С ним было интересно. По своей природе он человек самоуверенный. Мне никогда не удавалось представить его одним из порабощенных, хотя ничтожные привилегии, которыми он располагал, были лишь призраком прав человека в мире расовой дискриминации.

Из Шантитауна мы направились в Орландо. У нас не было разрешения находиться в локациях. Несколько раз мы сворачивали с дороги и прятались между домами, когда замечали автомобиль белых. Такой автомобиль легко узнать на расстоянии. Некоторые африканцы, видевшие наш маневр, смеялись, другие же находили его вполне естественным.

Вилли вытащил свою записную книжку.

— Сейчас мы разузнаем, как здесь обстоят дела с мылом и обувью.

«Жизнь для него должна иногда походить на театральный спектакль», — подумал я. Он ходит из дома в дом и наблюдает вещи, которые либо глубоко волнуют его, либо не затрагивают совсем.

Вилли стучал в дверь и вступал в разговоры с ребенком или женщиной у входа в дом, а мы ходили за ним и не знали, принимают нас за друзей или за полицейских агентов.

Нам редко удавалось разобрать имена тех, к кому мы заходили. Обычно мы задерживались на несколько минут. Вилли чаще всего разговаривал на зулу и сото, меньше по-английски, переводя нам отрывки по своему выбору. Все это напоминало кинофильм: быстрая смена эпизодов, скрытая связь между ними, и после не понимаешь, почему запомнился именно тот или иной эпизод.

Мы вошли в комнату. У стены штабелем сложены кровати. Женщина сказала:

— Муж спит. Он работает посменно. Нашему присутствию она не удивилась. Белые появляются всюду. На полу две маленькие девочки мелом и древесным углем выводили каракули на оберточной бумаге. Мать налила каждой по блюдцу снятого молока, положила в него по куску затвердевшей маисовой каши и сахару. Они, не обращая на нас внимания, жадно набросились на еду.

— Можно еще? — спросила старшая спустя мгновение.

— Ложись лучше спать, — ответила мать, хотя был полдень.

— Я пойду работать, — сказала девочка.

— Нет.

— Я буду носить белье в Парктаун.

— Сара будет стирать, — восхитилась младшая.

— Саре одиннадцать, а тебе семь. Рано вам еще, подождите.

— Сара будет зарабатывать деньги, — настаивала младшая. — Мы не хотим пить снятое молоко.

На плите грелся утюг и горшок с пищей. Поодаль сушилось белье белых.

В следующем доме, одном из самых плохих в Орландо-Вест, на полу храпел пьяный мужчина. У него прямые волосы: полуиндиец-полуафриканец. Вилли сказал, что этот человек один из немногих, которые добровольно носят паспорт и живут среди африканцев. Fro жена кормила ребенка. От плиты тянуло дымом и пахло мусором.

— Я хотел спросить кое о чем, но, видимо, сейчас нет смысла, — сказал Вилли.

Все имущество их составляла лишь ручная тележка. Ребенка кормили разбавленным маисовым отваром, какой едят только в самых бедных семьях.

— Объект для Лизы, — заметил Вилли. — Если в комиссии социального обеспечения ей разрешат самой предпринять что-либо.

На ухабистых, покрытых гравием дорогах играли босые дети. Они были в коротких платьицах и штанишках цвета хаки. В кармане у меня лежали кисловатые леденцы, какие выдают в самолете пассажирам при взлете и посадке. Я роздал их детям, но потом спохватился, заметив их вздувшиеся животы, красноватый пух на месте волос…

Людей на улице было мало. Мы зашли в дом. Нам долго никто не отвечал. Наконец показалась женщина. Я не знаю, кем она доводилась хозяевам, но она узнала Вилли.

— Его забрали полицейские, — сказала она и направилась на кухню.

Мы молча стояли посреди комнаты. Я не понял, кого забрали. В дверях показалась старая женщина. Увидев нас, она остановилась.

— Бедняга! — лишь прошептала она. Больше никто не сказал ни слова, может быть, из-за нашей белой кожи или чтобы не втягивать нас в будничные проблемы. Вилли пожал плечами. Мы вышли.

Лучи солнца в эти дневные часы бросали на дом пятна: медные монеты, растекавшиеся по плоским стенам. Собаки неподвижно стояли, опустив головы, и сонными взглядами провожали куриц, которые перебегали через дорогу, оставляя за собой пыльное облачко.

В следующем доме, куда мы зашли по делу, одна стена была оклеена листами красочного воскресного приложения газеты. На картинках были изображены последние модели американских автомашин. Здесь же указывались их цены и сообщались сведения о кузове и силе мотора. Мы подумали, что было бы гораздо приятнее, если бы автомобили не напоминали о мире, который мы уже почти забыли. На кровати, стоявшей у стены, дети могли лежать и читать по слогам: «Лошадиные силы… расход бензина… лаковое покрытие: малиновый цвет, цвета резеды, бронзовый, алмазно-серый…» Они спали под всеми цветами радуги.

Но в этом доме, как мы узнали, недели две назад умерла девочка. У нее поднялась температура, и через два дня ее не стало. Она харкала кровью, и молоко не вылечило ее. Пока Вилли разговаривал с матерью, маленький серьезный мальчуган играл катушками от ниток, которые он соединил вместе, соорудив поезд. Он без устали катал круглые кусочки дерева взад и вперед, казалось, игра для него имела определенный смысл, скрытый от нас.

В комнату вошел англиканский пастор с круглым черным лицом. Он поздоровался с нами за руку, затем повернулся к женщине и спросил, как она себя чувствует и достаточна ли зарплата ее мужа. Женщина всплеснула руками и сказала, что семье часто приходится туго.

— Иисус страдал во имя нас, — сказал пастор.

— Да.

— Мы страдаем во имя других и должны учиться этому.

— Во имя чего? — спросила женщина.

— Во имя тех, кто придет после нас. И, может быть, скоро.

— Мы питаем надежду стать свободными еще при жизни, — заметил Вилли.

— Многим прежде всего следует быть смелее, — кротко заявил в ответ пастор, укоризненно посмотрев на нас.

Люди, к которым привел нас Вилли Косанге, жили в путах жестоких законов. Им некуда бежать от несправедливости. В глазах белых обитатели трущоб — лишь номера.

Белые южноафриканцы в понятие трущоб включают и людей, живущих в них. По их мнению, это грязные, опустившиеся люди, и на них, как и на трущобы, не стоит обращать внимания. Африканцы знают, что белые рассматривают их как совокупность отвратительных качеств. Черные не прочь даже превратить это в некую привилегию, торжественно заявил Вилли, когда мы прятались от очередного белого надсмотрщика, проезжавшего на автомобиле.

— Мы всегда можем где-нибудь спрятаться. Никто не замечает нас. Ведь мы не настоящие люди. Африканец… что это такое? Частичка статистики о зарплате, трущобный червь, насильник, объект для несправедливостей, существо, которое только и думает о революции.

На камне рядом с нами, опершись локтями о колени, сидела девочка и грызла корку хлеба. У нее был очень круглый лоб, волосы зачесаны назад и уложены в пучок, перехваченный металлической никелированной дужкой. Уголки ее рта от холода то поднимались, то опускались. Казалось, она вот-вот заплачет или рассмеется.

ХРИСТИАНСКОЕ ГОСУДАРСТВО

Бог — верховный школьный инспектор в бурской Южной Африке. Профессор Кутзее, один из националистических теоретиков Института по христианскому национальному воспитанию, пишет: «Для кальвиниста любая учеба — часть его жизненного призвания. В воспитании кальвиниста даже уроки математики, грамматики или истории имеют иную цель, нежели для человека отличных воззрений».

С победой националистов в 1948 году начался период многочисленных доктрин. Бурским детям вдалбливают веру в их божественную миссию, а черных детей учат, что они рождены слугами избранных слуг господа бога.

Программа христианского национального воспитания стала руководством для государственных школ, где преподавание ведется на языке африкаанс.

Цель любой формы обучения — подготовить ребенка к подчинению воле бога, научить его «чтить бога, выполняя свои задачи по культурному воспитанию человечества, иными словами, подчинять себе землю и господствовать над ней… Это стремление осуществимо, но цель может быть достигнута только в христианских и национальных школах» (параграф 5).

«История — это осуществление планов, предначертанных для человечества богом… Молодые люди могут плодотворно выполнить свою национальную задачу лишь тогда, когда они имеют правильное представление о происхождении нации и о направлении, в котором развивается национальная преемственность поколений. Наряду с родным языком (африкаанс) история отечества — наилучшая основа воспитания любви к национализму» (параграф 6).

Параграф 8 запрещает существование школ, где бы вместе учились дети, говорящие на африкаанс и на английском языке. Эта форма апартеида между белыми проводится с 1956 года. Более 80 процентов преподавателей английского языка — буры. 65 процентов белых детей в Южной Африке учится в школах на языке африкаанс, причем желание родителей не учитывается. Язык для ребенка определяет школьный инспектор. Больше всего страдают бурские семьи с либеральными взглядами. Они не хотят отдавать детей в доктринерские школы, но у них редко есть средства для обучения ребенка в частном учебном заведении, где преподавание ведется на языке африкаанс.

Параграф 9. Учитель, не исповедующий христианство, представляет собой «смертельную опасность».

Параграф 11. «В целях обеспечения позиций христианско-национального мировоззрения высшее образование должно находиться под жестким контролем». Профессорами должны быть ученые — убежденные христиане и националисты. В западном мире придерживаются юридической клаузулы совести: религия и мировоззрение учителя — его частное дело. Здесь же эта клаузула была впервые отброшена в 1950 году в уставе университета Потшефструм. Вместо нее ректорат при назначении преподавателей ставил на первый план «охрану христианско-исторического характера» университета. Тогда же из Стелленбошского университета был уволен профессор английского языка Литтлвуд. Его метод преподавания «расходился с истинными интересами университета». Чтобы подавить свободу, потребовалось лишь десятилетие.

Параграф 14. «Цветной тоже должен быть националистом. Благополучие и счастье цветного основываются на его взглядах и гордости от сознания, что он принадлежит совершенно отдельной расовой группе. Поэтому в области образования необходим апартеид».

Параграф 15. «Воспитание туземцев должно основываться на принципах опеки, неравенства и отличия. Цель воспитания внушить взгляд на жизнь, желательный белому опекуну, в особенности бурам».

Этот взгляд пропагандируется в школьных учебниках. Я познакомился с несколькими учебниками для детей белых. В учебнике Л. Ц. Беккера для восьмого класса говорится: «Традиционная точка зрения такова, что, хотя белые и небелые живут в одном отечестве, смешение рас не должно происходить. Представители различных рас не имеют права встречаться друг с другом, вместе есть или пить. Эта точка зрения нашла отражение в законах. Совместная жизнь и браки между представителями различных рас не только позорны, но и запрещены законом.

Белый и цветной различны не только по цвету кожи. Белый стоит на высшей ступени цивилизации. Он более развит. Мы, белые, должны жить, учиться и работать так, чтобы не позволить себе опуститься до культурного уровня небелого. Только в этом случае руководство страной останется в руках белых.» (стр. 30–31).

В учебнике для девятого класса говорится о профсоюзах: «В профсоюзах, объединявших белых и небелых, встречи между ними были обычным явлением на общих собраниях. Они вместе ели и пили. Иногда они проводили совместно праздники. Закон о примирении в промышленности (Industrial Conciliation Act) от 1956 года положил конец этой порочной практике. С тех пор смешанные профсоюзы не создаются» (стр. 23).

В «лекциях о расах для гимназий», изданных трансваальским департаментом образования, задача белого определяется его призванием рассеять мрак и воцарить покой среди черных, которые продолжают уничтожать сами себя. Книга дает картину родовой культуры, которая в наш промышленный век давно стала архаичностью. В ней говорится лишь о различиях, а не об общей основе человеческого рода, описываются примитивные люди, чтобы аргументировать расовую дискриминацию. Африканец «ленив, как правило, скудоумен и относится с подозрением к планам улучшения жизни, которые намерены провести европейцы». «Необходимо всегда бдительно следить за тем, чтобы не распространялась иностранная идеология, о которой они (банту) не имеют ясного представления».

Националисты — сторонники идеи об избранных гражданах. Права же «избранных» принадлежат тем, кто проводит «национальную и конструктивную» политику (Профессор Л. й. дю Плесси. «Современное государство» — «Die Moderne staat»). Эта точка зрения уходит своими корнями в кальвинизм. Кальвин считал «народом» не массы, а лишь «избранных». В Женеве власть принадлежала Совету двадцати пяти, руководящую роль в котором играл Кальвин.

Бурское правительство в своей ненависти к парламентской системе правления ссылается на этот Совет. Уже там можно встретить пример кастовой философии апартеида.

Бог Кальвина желает, чтобы его не любили, а боялись. Стефан Цвейг описал Женеву времен Кальвина, где простейшие человеческие радости отвергались. Эхо запрета висело в воздухе: запрещается, запрещается, запрещается! Там господствовала цензура. А в парламенте Южной Африки министр почты Герцог жалуется, что свобода печати «поработила душу нашего народа». Ибо дух может быть свободен, лишь изнывая под запретом.

Доктрина Кальвина об «избранных» является идеальной религией в Южной Африке. Мы избраны для того, чтобы выступить из английского Египта и покорить язычников в Ханаане, отнять у них копья и превратить их в носильщиков воды и работников, собирающих урожай во имя господа бога.

Буры преднамеренно отводят себе роль народа, который отвергнут всеми, кроме бога. «Если бог с нами, то кто может быть против нас?» — спрашивает директор южноафриканского радио П. й. Мейер в своей книге «Trek Verder», вышедшей в 1960 году. Силы, противостоящие буру в его стремлении распространить свой язык и свое мировоззрение на всю Африку, согласно этой книге, — русский и китайский коммунизм, индийский империализм, восточное и североафриканское магометанство, западноевропейский либерализм, католицизм и атеизм, американский капитализм и сентиментализм, а также национализм банту.

— Единственное спасение от либерализма и интернационализма в настоящем изучении нашей национальной истории. Детей следует воспитывать на рассказах о наших национальных героях, а не на сказках, — заявил торжественно министр труда Ян де Клерк, закрывая африканцам доступ к большинству профессий в строительной и электромонтажной промышленности.

Только предки и Библия вправе указывать путь. Прошлое— союзник буров, будущее — союзник африканцев. В 1652 году слуга господень Ян ван Риббек вместе со своими праведниками, какие еще до сих пор встречаются в Европе, прибыл под парусами в Африку для спасения европейской цивилизации, которая в последующие поколения должна была погибнуть от плутократии и большевизма.

Но дьявол не дремлет. Он шлет своих ландскнехтов в Страну больших надежд. Он шлет католических миссионеров, капиталистов, которые слепы к цвету кожи, русских шпионов, комиссии ООН… Однако глухие к лживым сказкам окружающего мира буры будут до конца бороться за свое национальное государство, а здесь (согласно П. Й. Мейеру) единственным советчиком будет воля господа, а не мимолетные пожелания большинства народа.

Вплоть до дня, когда такое государство станет действительностью на земле, как существует оно уже на небе, буры будут упорно отстаивать свои взгляды и откармливать золотом дракона войны для решающей битвы против всего мира, не отмеченного печатью избранных.

УРОКИ ДЛЯ ЧЕРНЫХ ДЕТЕЙ

Элиас Монаре — один из организаторов бойкота школ для банту, предпринятого Африканским национальным конгрессом. В мае 1955 года его выслали в пустынные районы северо-запада Капской провинции и поселили на ферме Глен Ред близ Врибурга. Конгресс только что перед этим сделал заявление: «Образование для банту — это образование для рабов. Его цель— создать дешевую и послушную рабочую силу для рудников и ферм».

Поскольку Монаре не совершил никакого преступления, его не могли привлечь к суду. Ему предоставили лишь одни сутки, чтобы привести в порядок дела, навсегда распрощаться с родным домом в Бенони близ Иоганнесбурга, проститься с женой, отцом и пятью малолетними детьми. Полиция вручила ему билет третьего класса до Врибурга и два фунта стерлингов, которые он тут же швырнул на землю.

С фермы Глен Ред, одного из многочисленных южноафриканских концлагерей для политических заключенных, Монаре прислал письмо, которое опубликовал Рональд Сегал.

«Я живу в хижине из листового железа без единого окна, с одной огромной дверью. Зимой очень холодно, а летом невыносимо жарко. Никакой помощи от государства я не получаю, вот так и живу. Нахожусь в краю терновника и песков». В начале 1959 года было объявлено, что Монаре бежал, после этого о нем ничего уже не было слышно.

Элиас Монаре вел борьбу против концентрационных лагерей духа и в наказание был вынужден испытать обычный концлагерь. Один из многих. Заявление Конгресса иронически подтвердил в южноафриканском сенате сам доктор Фервурд:

— В европейском обществе кроме определенных форм физического труда для туземца нет применения… Если нынешнему южноафриканскому туземцу вдолбят в какой-нибудь школе, что он в свои зрелые годы будет жить в стране равноправия, то это большая ошибка.

Для белых нет ничего более важного, как не допустить возможных послаблений в будущем. Поэтому любое выступление против существующего образования для банту жестоко подавляется.

Никогда пропаганда не выступает столь явно лживо, как по вопросу о новых школах. Обратимся к заявлениям премьер-министров.

Премьер-министр Стрейдом. Из выступления в парламенте (газета «Стар». 20.V.1955 год): «Удержать руководство можно лишь одним путем — путем своего превосходства».

Доктор Фервурд: «Между расами не может существовать хороших отношений, если за образованием будут следить люди, верящие в равенство… Поэтому необходимо, чтобы туземное образование находилось под контролем, действующим в согласии с Политикой государственной власти».

Закон об образовании для банту (Bantu Education) — самый коварный из всех жестоких законов последних лет. Этим законом существующее правительство пытается увековечить миф о превосходстве белых. Он распространяется на будущие поколения: своего рода духовная радиация. Африканские школьники готовятся для жизни в обществе, существующем лишь в мечтах, в мифическом Бантустане. В современной Южной Африке школьник не чувствует себя дома. Как подчеркивает премьер-министр, его не следует соблазнять прогулками по «зеленым лугам белого общества, пастись на которых ему не разрешат».

В середине 50-х годов руководство школами было передано политическому департаменту в Претории.

Местное школьное управление находится обычно в руках безграмотных вождей племен, состоящих на службе у департамента по делам туземцев. Государство утверждает, что здесь действует принцип: банту сами должны управлять своими делами в своих районах. Когда доктор Фервурд говорит, что за его политикой стоят ответственные туземные вожди, он имеет в виду именно этих необразованных, проживающих в резервациях африканцев, которые находятся на содержании государства. Образованных африканцев он передал в руки наиболее отсталой части населения.

Оппозиционно настроенные преподаватели увольнялись сотнями, старые учебники изымались из пользования. Дома ведущих африканских преподавателей в Капской провинции подвергались обыскам, письма цензуре, а их самих обыскивали на глазах учеников. Если преподаватель достиг пенсионного возраста, его лишали пенсии. Большинству учителей запретили занимать должности в городах и промышленных районах.

В 1946 году из 4567 школ для банту 4335 принадлежали миссиям. В середине 50-х годов школам было отказано в государственных субсидиях. В ходе решения проблемы — школа для банту или вообще никакой школы — большинство миссий, в том числе шведская, оказались под контролем государства и надеялись лишь избежать слишком дотошного контроля. Англиканский епископ Иоганнесбурга Амброз Ривз закрыл все подчинявшиеся ему учебные заведения и народные школы и отказался подчиняться «новому Виши». Католические школы некоторое время продолжали занятия, часто под открытым небом. Тогда правительство заявило, что при поступлении на работу будет признаваться лишь свидетельство об окончании школы для банту и что любая миссия, открывшая школу без разрешения и инспекции, будет привлекаться к судебной ответственности.

Пастор Тревор Хаддлстон говорил: «Система образования для банту и ее проведение в жизнь вызовет сопротивление африканцев. Она слишком запоздала. Ведь больше века существует христианское образование. Уже открыты двери в мир более свободных и широких взглядов. Чтобы закрыть их, необходима сила покрепче, чем доктор Фервурд».

По закону об образовании для банту учитель не имеет права принадлежать к какой-либо политической группе и официально критиковать чиновников департамента по управлению делами банту. Он подчинен всем служащим департамента, будь то инспектор по сельскому хозяйству, дорожный мастер или чиновник по проверке мостов. Если поступок учителя, «по мнению секретаря, унижает его положение преподавателя, то, независимо от того, предусмотрено или нет в правилах наказание за такой поступок или небрежность», считается, что учитель совершил дисциплинарный проступок, и он лишается права на юридическую защиту или совет (параграф 19).

Естественно, что официальная критика властей — преступление, и учитель может быть уволен под любым предлогом без возможности обжаловать дело в суде.

Учитель в африканском обществе — высоко уважаемая личность, часто политический лидер и общественный деятель. Поэтому, согласно Фервурду, зарплату учителя следует приравнивать к средней зарплате того общества, которому он служит. Если она будет больше, учитель будет стоять как бы выше своих учеников. Таким образом исключается соблазн стремиться к большому образованию: оплата не будет пропорциональна труду. Помимо этого, доктор Фервурд считает «ошибкой использовать дорогостоящий корпус учителей для того, чтобы следить за огромными классами недовольных учеников».

Это сочетается с принципом, согласно которому оплачивать апартеид должны те, кто подвержен этой политике против своей воли. «Туземное образование не должно финансироваться за счет белых», — говорится в законе об образовании банту. Беднейшие могут сами оплатить свои социальные привилегии. В 1959 году налог с африканцев, получающих самую низкую зарплату, был увеличен на 75 процентов. Помимо налогов, общих для белых и черных, африканцы платят еще семь налогов, которые не распространяются на представителей других рас.

«Туземная семья обычно выплачивает в виде налога гораздо большую долю своего дохода, чем европейская семья, зарабатывающая в два раза больше», — констатировал в 1945 году Совет социального и экономического планирования. С тех пор разрыв в уровнях дохода между расами сильно увеличился.

Что дает образование для банту африканским детям?

«Школа должна научить детей выполнять естественно и добровольно все, что общество считает правильным, хорошим и желательным».

Курс обучения официальным языкам срезан наполовину. Ребенок должен пользоваться языком банту, но также в достаточной степени владеть африкаанс или английским, чтобы «быть в состоянии вести простую беседу с европейцами о своей работе или на другие темы, затрагивающие общие интересы» (Правительственная комиссия по образованию для банту, 1945 год).

В будущем африканцы будут жить в рамках своей родовой группы; без знания английского языка им будет трудно разговаривать с остальными шестью или семью языковыми семьями банту. Правительство намерено расколоть лагерь африканцев.

Учебный день в начальной стадии обучения сокращен до трех уроков, с таким расчетом, чтобы учитель успевал за день провести уроки в двух классах. Уборщиц и других технических работников уволили, ответственность за чистоту в школе возложили на самих детей. Бывали случаи, когда дети прекращали занятия на неделю для прокладки дороги через деревню или изготовления кирпича для школьного здания. Да и в старших классах четверть учебного времени отводится на уборку помещения, работу в саду и «сбор растений» в поле.

На бумаге программа школы для банту во многом напоминает программу школы для белых. Различие, однако, в том, что биология на языке сото ни на что не похожа, а история для африканца не та, что для белого.

«Программа должна составляться с учетом потребности групп, для которых она предназначена… Наша цель заставить ребенка банту продолжать оставаться ребенком банту»[7]. Ученик с годами может состариться, стать почтенным человеком, но в глазах белых он всегда остается невежественным ребенком. Вступительный экзамен в высшее учебное заведение, который удается сдать привилегированным африканцам, в других странах не признается.

В программу включены общественные предметы — четыре часа в неделю. К ним относят географию, историю, гражданство и хорошее поведение. По истории — я следую программе — ребенок должен изучить все те «доброжелательные вклады», которые внесли государство и церковь в развитие народов банту, а также проследить «за влиянием, которое оказали на жизнь банту горное дело, торговля, промышленность — появление новых возможностей для работы, новых профессий и ремесел, переселение в города, необходимость контроля за иммиграцией». О мире, который существует за Лимпопо и океаном, не говорится ни слова. Африканец изображается безжизненным комком земли, созданным мистическими силами.

Гражданство. Ребенок банту — гражданин своего племени, но не страны, и в качестве такового имеет «обязанности, привилегии и несет ответственность». Слово «привилегия» используется в программе вместо слова «право», которое вообще не упоминается.

Предмет «Хорошее поведение». Ребенок учится помогать вождю племени, полиции и надсмотрщику за локацией. Помощь полиции, как можно полагать, включает шпионаж за родителями, донесения об антиправительственных взглядах.

Предмет «Учение об окружающей среде» существует только для банту. Детям с другой кожей, видимо, не нужно знать своего окружения. В инструкции по курсу этого предмета (Bantu Education Journal, dec. 1954 год) читаем:

«Люди, которых мы встречаем у себя дома:

1. Наши гости. Как мы принимаем и развлекаем их. Как я могу помочь родителям сделать так, чтобы гостям понравилось у нас. Простейшие правила этикета.

2. Наши соседи. Как мы должны помогать друг другу и считаться друг с другом.

3. Наши родственники. Что они значат для нас и чему мы от них научились».

Нам не дано знать, относятся ли эти «простейшие правила этикета» к западным правилам хорошего тона или приучение детей к жизни за колючей проволокой входит в этикет племен педи, венда, цвана?

Обучение обязательно только для белых. Белые и цветные учатся бесплатно, школы для них строятся на обычные средства от налогов. Африканские дети должны заблаговременно оплатить стоимость учебников и бумаги. Люди, обитающие в локациях, должны вносить дополнительную сумму на строительство народных школ, которая включается в плату за квартиру. Школы, в которых обучение ведется свыше пяти лет, строятся и содержатся в порядке за счет местного африканского населения.

В школе дети белых и цветных один раз в день получают бесплатное питание. Африканских детей в марте 1959 года лишили бесплатного школьного завтрака.

Африканцы должны гордиться тем, что твердо стоят на своих ногах. Им следует избегать принимать подачки. Имелось в виду, что апартеид якобы возвращает им чувство собственного достоинства. Цена — необычная бедность африканцев.

Беспристрастное обследование показало, что 85 процентов детей в резервациях едят всего один раз в день и лишь 14 процентов видят мясо, обязательно смешанное с каким-нибудь другим продуктом.

Один врач сообщил комиссии, проводившей обследование, что африканские дети, чтобы меньше есть, стараются больше спать.

Две трети африканских детей школьного возраста столь недостаточно питались со дня своего рождения, что это повлияло на их способность к учебе, а также на их физическое развитие[8].

Националистическое правительство ввело специальную систему образования для банту. Детям достаточно лишь уметь читать и писать, для того чтобы служить эффективным оружием в руках белых работодателей, хотя официально провозглашено, что детей хотят сделать гражданами будущего Бантустана.

…Буры с недоверием относятся к знаниям. Газета «Уайт Африка.» писала: «Умение писать легко оказывается проклятием, так как его часто используют для подделки паспортов, фальшивость которых потом бывает очень трудно доказать».

ИГРА В СВОБОДУ

Церковь с пустыми оконными рамами в одной из локаций Иоганнесбурга закрыта, но несколько раз в неделю после обеда ее заполняют африканские дети. Одетые в лохмотья, они осторожно идут, держась за руки, и поют песню, которая звучит как древнее заклинание:

Остерегайся воды.

Остерегайся улицы.

Остерегайся поезда.

Остерегайся полиции.

Остерегайся белых.

Дети усаживаются рядами на деревянном полу. Молодая женщина, голова которой повязана красной косынкой, опускается перед ними на корточки и пытается угомонить их. Вскоре они уже увлечены игрой в алфавит и вполголоса старательно выговаривают английские буквы.

— Как тебя зовут?

— Меня зовут Д-а-в-и-д М-а-т-л-а-л-а.

— А твоего отца?

Так, по складам, с трудом читает он по-английски имя своего отца Иеремия Матлала. Этот же вопрос задается по очереди и другим. Их возраст — от семи до девяти лет, и это своего рода клуб, где они проводят досуг.

Отец Тревор Хаддлстон, перед отъездом из Южно-Африканского Союза в 1956 году, вместе с Миртл Берман положил начало движению за просвещение африканцев (АЕМ). Это движение не политическое, его основной задачей является братство людей, а практической целью — обучение детей английскому языку. Было создано несколько клубов для проведения досуга в африканских городских трущобах.

Многие родители отказываются посылать своих детей в школы для банту. Они теряют надежду на лучшее будущее своих детей и охотнее предоставляют их улице. Это вызывает боль в сердце. Клубы досуга предназначены для того, чтобы оградить детей от дурного влияния улицы и дать им возможность бесплатно учиться.

Государство запретило частные школы, но не запретило объединения по организации досуга детей. Клубы досуга разрешены законом, но то, что происходит в них, скрывается от блюстителей закона. Жители многих городов пытались получить разрешение на строительство школ, но из этого ничего не получилось. Тогда, для того чтобы не вызывать опасного интереса со стороны властей, они стали организовывать клубы досуга, которые затем фактически превращались в школы.

— Важно занять их чем-нибудь, — говорит молодая африканская учительница, — Их родители работают целый день. Мы шьем, занимаемся другим трудом и в то же время разговариваем по-английски.

— Где вы собираетесь?

— В разных местах, — смеется она и больше ничего не говорит. — В церкви находиться опасно. Мы не осмеливаемся поставить здесь скамейки, так как полиция сочтет тогда, что это уже школа.

— Понимают ли дети, зачем они здесь?

— Нет, младшие иногда недоумевают, почему их папы не разрешают им ходить в школу для банту, где такой чудесный гимнастический зал. Но это понятно одиннадцати-двенадцатилетним, которые занимаются сейчас на улице.

Мы выходим на посыпанную гравием площадку возле церкви; там сидят старшие члены этого клуба. Постороннему трудно догадаться, чем они заняты. Некоторые, расставив в виде кеглей консервные банки, бросают в них камни и поют:

Сначала было пять,

Две мы сбили,

Теперь осталось только три!

Через некоторое время песня становится монотонной, а счет более сложным. У одной девочки целый мешок круглых камешков, и, задумчиво притоптывая на одном месте, она сочиняет песенку для нескольких десятилетних ребят, самых младших на площадке:

У меня тринадцать шаров.

Хотите, я вам дам их?

Ребекка может получить четыре,

А Джимми я даю пять.

И тот, кто назовет остаток,

Получит его весь.

Играми руководит высокий учитель-африканец в очках. Ему помогают два смышленых пятнадцатилетних мальчугана, следящих за тем, чтобы все были заняты. Он рассказывает о подсолнухе, который хотел куда-то перебраться, приводит сведения о тычинке, пестике и об опылении. Кто-то из ребят берет увядший цветок и разламывает его пополам. Сказанное повторяется одной из девочек, при этом заучивается правильное английское произношение каждого слова и термина.

Несколько человек уселись в кружок для игры, которая называется «от Кейптауна до Каира». Они переставляют фишки и медленно продвигаются вверх по воображаемой Африке. Тот, который сейчас впереди других, перешел границу Бечуаналенда. Бушмены, говорит учитель, пустыня Калахари. Есть ли там у людей паспорта? Нет, там не нужны паспорта. Дальше Родезия — Сесиль Родс и Лобенгула, матабеле и англичане, медь, водопад Виктория. Можно рассказывать о тысяче разных вещей. Есть ли там у людей паспорта? Учитель медлит с ответом. Да, там африканцы должны иметь при себе паспорт.

Быстрей дальше! Ньясаленд, Конго… Ливингстон, кто это такой? Путешественник-первооткрыватель. Что он хотел открыть? Мы ведь уже жили здесь. Он был миссионером. Один из тех, кто проповедовал христианство. Для чего нужно быть христианином? Для того, чтобы любить своего ближнего. Любят ли белые своего ближнего? Не все белые христиане. Путешествие продолжается извилистой дорогой вопросов дальше вверх по Африке. Нил течет на север. Пирамиды фараонов Моисей в тростниках. Дети Израиля… Павел в Греции. По морям, омывающим Африку, корабли плывут в другие страны света. Куда улетают птицы, где бывает солнце ночью?

Все в какой-то степени связаны между собой — и белые, и черные, а земля не так уж велика, хотя о ней можно рассказывать много. Учитель мог бы сказать детям, что за то время, которое нужно, чтобы ответить на тысячу их детских вопросов, можно слетать в Европу, Америку или Азию; а чтобы ответить на вопрос, почему люди равны перед творцом, но не равны между собой, потребовалось бы столько времени, что можно было бы объехать вокруг света. И если бы они его спросили, почему одни остаются бедными, хотя они много работают, а другие..

Учитель глубоко вздыхает и смеется. Он здесь для того, чтобы все знать. Он хочет знать то, что остается без ответа в Южной Африке.

Две одиннадцатилетние девочки сидели в стороне и играли на песке в игру на вычитание и сложение, не требовавшую от них большого внимания. У девочек было задание следить за появлением полиции. Когда полиция совершает налет, дети начинают петь безобидные песни, а их игры становятся непонятными.

Ведь достаточно одного кусочка мела, одного блокнота, циркуля или линейки для того, чтобы клуб сочли за частную школу.

Если подобных улик не найдено, полиции трудно доказать, что руководители клубов «занимаются обучением» детей. С этой целью полиция неделями шпионит за каждым клубом. Однажды четырнадцатилетний мальчик в поле напевал что-то собравшимся вокруг него детям. Вдруг из-за кустов появились полицейские, они разогнали детей ударами резиновых дубинок, обвинили мальчика в том, что он учительствовал, и учинили ему в участке допрос.

Обычно клубный взнос составляет две кроны, и от учителя, получающего самое большее 40 крон в месяц, требуется самопожертвование и мужество. За последнее время двадцать пять руководителей клубов по приговорам суда были оторваны от своих семей и высланы в отдаленные деревни.

— У нас нет никакой возможности противостоять государству, — заявил мне высокий учитель африканец. — Детям запрещено сдавать выпускной экзамен за восьмой класс, если они не посещали школу банту. Если они не окончили школу банту, их не принимают на работу. Но и по окончании этой школы они все равно не получают приличной работы, поскольку плохо владеют английским языком.

— На что вы живете?

— Я работаю на бензоколонке. По образованию я учитель, но я не хочу иметь дело с новой системой образования.

— Трудно подыскать руководителя клуба?

— Многие клубы закрыты. Никто не отваживается идти на риск. У меня у самого семья.

Детские игры, которые устраиваются ради лучшей жизни, произвели на нас самое большое впечатление из всего, что мы видели в Южной Африке. Это более всего свидетельствует о том, что смирительные рубашки неизбежно окажутся на тех, кто их готовит.

Самые младшие, которые были в церкви, выходят на улицу, осторожно осматриваясь. Проходя по песку, они стирают ногами изображение пальмы и носорога, вещей, незнакомых для этой местности, расположенной высоко над уровнем моря. Они поднимают большой палец руки — знак приветствия Конгрессу — и исчезают.

Внешне кажется, что урок идет беспланово. Учитель задает вопросы, вероятно, с учетом нашего присутствия.

— Что такое свобода?

В конце концов один тринадцатилетний мальчик отвечает:

— Избегать нарушения законов.

— Как мы можем устанавливать контакты с другими?

— А не могут ли люди различных рас посылать свои адреса и фотографии в клуб по переписке при газете «Друм»? — предлагает кто-то.

— Уедут ли европейцы куда-нибудь в другое место? А про себя: «Когда наступит то время, которое должно наступить».

— Нет, — отвечает одна девочка очень серьезно, — здесь самое лучшее место, и им не следует терять его.

Площадка из гравия, заброшенная церковь, сточная канава. Дети из локации в лохмотьях. Африка, майе-буйе — вернись к нам!

РАЙ ДЛЯ РОЖДЕННЫХ НЕСЧАСТНЫМИ

Мы зашли в департамент по делам неевропейцев и попросили, чтобы нам официально показали локации — мы охотно бы посмотрели их фасад, как всякие иностранные посетители или журналисты. Мы не могли сознаться, что уже побывали там, поскольку у нас не было на это разрешения. Один любезный служащий-бур повез нас в своем фольксвагене и по пути буквально засыпал нас цифрами.

— Мы ежегодно расходуем три с половиной миллиона фунтов на жилища для туземцев. Все это из карманов белых, и ни пенни не поступает назад. Здешние белые очень великодушны.

Мы медленно проехали мимо лачуг, перед которыми дети гоняли мяч и суматошно бегали куры.

— Лучше всего ехать там, — сказал господин ван С. — В этих лачугах дурно пахнет. У их владельцев, конечно, есть деньги, но они не умеют хозяйничать. У некоторых есть машины, а дома гниют. При всей их бедности всякой вони у них предостаточно.

Он захохотал, склонившись над рулем. Мы молчали. Я подумал, что он сказал это, чтобы проверить, насколько мы на его стороне, так как внезапно он умолк.

— Мы никогда не скрываем трущоб от посетителей. Пожалуйста, фотографируйте! Это наследие предыдущего правительства. Разве они живут не как животные?

— А разве они — не животные?

Он не дал себя спровоцировать.

Мы были в Ньюклере, поблизости от Софиатауна.

— Эта часть города входит в наши планы переселения. Цветные будут жить здесь, а банту будут выселены в другие места. Мы опасаемся, что в противном случае цветные будут эксплуатировать своих черных братьев.

Многие дома стояли пустыми, с выломанными дверьми. Чиновник указал на них, как на свидетельство плохого ухода. Мы не стали говорить о том, что произошло здесь в последние недели: об этом сообщалось во многих газетах. Полиция оцепила улицы и прочесала дом за домом. Африканцы, имевшие разрешение на проживание, были лишены его в полицейском участке. Часть из них была вывезена в Мидоулендз, другая — в резервации. Семьи не осмеливались ночевать дома и в страхе бродили вокруг по железнодорожным насыпям и по равнине.

— Поедемте навестим одного школьного учителя из цветных. Он может рассказать о многом. Лучше, если вы услышите об этом сами.

Мы постучались к учителю.

— Странно, — сказал господин ван С. — Я ведь предупредил его, чтобы он был дома.

Он обежал вокруг дома и заглянул в окно. Затем обратился к нам, улыбаясь:

— Н-да, конечно, нет смысла ломиться в дом.

Утро было прохладным. Мне вспомнилась одна черная женщина, на которой было надето три ситцевых платья, одно поверх другого. Самое изношенное было желтого цвета, в кармане которого, возможно, были деньги. Затем было зеленое платье, а сверху голубое.

Мы остановились перед низким кирпичным зданием, у которого стояла очередь. Единственная асфальтированная дорога в локации вела к конторе надсмотрщика.

— За чем они стоят?

— Пытаются получить разрешение на работу и на проживание в стране.

— Значит, сейчас, когда они стоят в очереди, у них еще нет разрешения. Значит, их могут арестовать. Если им встретится полицейский по пути от станции до конторы, они не успеют ничего сделать.

— Бывает и так. Но как мы уследим за всеми, кто направляется сюда? Собственно говоря, они должны иметь при себе документы от комиссии по делам туземцев с места прежнего жительства. В противном случае их отсылают обратно за получением таких документов.

— За сотни миль?

— А что же делать?

Он пожал плечами, и мы поехали дальше, чтобы посмотреть большой гараж, владельцем которого был один африканец-делец. Мы узнали, сколько он зарабатывает, а также, что у него в услужении есть люди, которыми он распоряжается совсем как белый. Затем мы осмотрели шикарную виллу, построенную врачом африканцем в Дьюбе — «локации для среднего класса».

— Черные рабочие построили дом для одного из своих. Они служат своему пароду. И врачу нечего бояться конкуренции и завидовать белым. Вот вам пример положительной стороны апартеида, а за границей видят только отрицательные стороны.

Мы проехали в Орландо. Город был безлик, как военный лагерь. Мы с трудом отличали один дом от другого. Кроме номеров у них были названия. Один назывался Иерусалимом, другой — Голиафом. Мы приняли школу за большую общественную уборную. Веранда с голубым полом, остов автомобиля… Были ли мы здесь раньше? Мы все время пытались вспомнить: кажется, там жила одна молодая семья, где любили Моцарта, там жила девочка-подросток, одна со своими братьями и сестрами, потому что родители сидели в тюрьме за нарушение паспортного режима. И где-то на той стороне за ближайшими железными крышами жила семья Ко-санге. Лиза, Вилли, Петер, Анжела…

Поездка становилась почти невыносимой. Наш гид знал наизусть одни цифры, но совсем не был знаком с другими — например, цифрами, говорящими о том, что некоторые локации с населением 100 тысяч человек имели только одного врача, что миссионерам сплошь и рядом не разрешали посещать больных и что в некоторых локациях умирает до 65 процентов детей.

— Если бы туземцы не были такими добродушными, у нас произошла бы революция, — откровенно признался господин ван С. — С ними легко иметь дело. Но в обязанности государства входит расправляться с гангстерами и агитаторами. Многие школы и университеты, церкви и профсоюзы неправильно поняли свои задачи. Вы, наверное, не знаете, что в процессе о государственной измене упоминалось пятьдесят различных организаций?

Слово измена предназначалось для того, чтобы вселить в нас ужас. Кто захотел бы находиться в обществе государственных изменников?

В это время мы проехали мимо дома, который по вечерам превращался в шибин[9]. Поблизости проводил занятия клуб досуга. Здесь жил Роберт Собукве, доцент из Витватерсранда и руководитель панафриканского движения. Повсюду люди рискуют своей жизнью, потому что им больше нечем рисковать. Об этом господин ван С., вероятно, ничего не знал. Но ни его цифры, ни его рассказы о строительстве и планах переселения не могли дать представление о той Африке, которая менялась на глазах.

Из Орландо мы направились к недавно выстроенному пивному бару.

Из кранов, идущих от потолка, «пиво для кафров» разливалось в пластмассовые кувшины размером в один галлон. Кувшин пива стоил два шиллинга. Пиво представляло собой светло-коричневую кукурузную жижу крепостью два градуса. Оно сытное, как хороший ленч, заявил господин ван С. Однако мы, когда его попробовали, поняли, что это сильное преувеличение, особенно если учесть, что пиво делало кукурузную диету африканцев еще более однообразной.

Пивные залы, только для мужчин, дают городскому муниципалитету годовой доход в несколько миллионов крон. Деньги идут на улучшение «благосостояния туземцев». Никакая другая группа населения не оплачивает расходы на свои школы, больницы и детские ясли за счет пьянства мужчин.

Мы залезли на башню, которая была построена из камня домов, снесенных в Шантитауне. Оттуда мы смотрели на сотни тысяч низких домиков, казавшихся серыми камнями, разбросанными в мутной воде. Джабаву, Дьюбе, Морока… Наш гид показывал их с нескрываемой гордостью. Это был новый район, где, как он утверждал, он сам поселился бы не колеблясь (чем подтвердил бы свою неприхотливость и присущее только бурам-националистам стремление жить в хорошо регламентированном обществе).

Наступил кульминационный пункт поездки: перед нами Мидоулендз — показательный район доктора Фервурда.

— Здесь живут самые счастливые семьи Иоганнесбурга, — наивно радуясь, заявил господин ван С. — Поистине образцовый город.

Это был новый город Ханаан на 70 тысяч жителей, для которых Жизнь в Софиатауне была одним мучением. Их переселяли сюда в ранние утренние часы при содействии специально созданного правительственного управления. 12 тысяч домов построены после 1954 года, но они уже начинали походить на трущобы. Но это не такие беспорядочные трущобы, как в Софиатауне. Здесь стояли дома-коробки, вытянувшиеся по прямой и похожие друг на друга, как близнецы. Колышущаяся ровная степь без единого дерева; дорогостоящие поездки на работу в город; широкие, ухабистые дороги, многочисленные афиши и плакаты: «Хочешь быть здоровым и сильным — ешь рыбу!», «Никогда не выходи без карманного фонаря!»

Мы посетили одну так называемую счастливую семью. Наш гид спрашивал сначала на языке африкаанс, затем на языке банту. Женщина отвечала односложно. Господин ван С. пространно переводил. Через несколько лет вырастут деревца-саженцы. Томаты перед домом она высаживала сама, теперь у нее на две комнаты больше, чем раньше. Солнце заглянуло в окно, поиграло и скрылось опять. Женщина тупо уставилась на нас.

— Предприимчивые семьи могут провести водопровод, если захотят, — заявил господин ван С. — Они могут также сами навесить двери, если захотят. Вы знаете, каковы туземцы: любят жить в тесноте.

Доктор Фервурд все хорошо устроил для них, но они не понимают своего счастья. Локация разделена на этнические группы: сото, свази, коса, зулу — каждый народ сам по себе с собственными школами, что должно исключить общение между ними. Налицо также физическая изоляция. Телефонная линия не подключена к городской телефонной сети. «Враг» (как называет африканцев министр почты и телеграфа Герцог) не сможет устроить саботаж; большой трудовой лагерь можно эффективно блокировать, не нанося ущерба белым. Дома расположены рядами, и их легко бомбить с воздуха. Буферные полосы вокруг локаций позволяют быстро окружать их войсками. Полиция может освещать прожекторами километровые улицы для того, чтобы облегчить поимку смутьянов.

Господин ван С. был очень доволен тем, что показал нам Мидоулендз. Он процитировал высказывание одного дельца о том, что рабочие в Глазго живут в худших условиях. И мы охотно признали, что Мидоулендз хорошо устроен: его планового однообразия хватит на 25 лет — до 1984 года. Мы словно посетили выставку кубического абстракционизма, где дом № 1071, на призрачном фундаменте, и жившая в нем семья были экспонатами в бесконечном ряду подобных. Государство заявило: у вас нет способностей развиваться социально и индивидуально. Мы лишаем вас всего человеческого и превращаем вас в роботов. Такова цена за полкомнаты на человека в Мидоулендзе.

Нас утомила как поездка, так и вся эта заученная или непреднамеренная ложь. Мы чувствовали себя словно в каком-то лабиринте, где на каждом шагу фальшь, извращения и слепота. Вину за все сваливают на что угодно, но только не на апартеид. Просто изумляешься, насколько нагло официальные лица пытаются внушить вам те или иные вещи, не подозревая, что вы уже успели поговорить с гораздо более осведомленным человеком или ознакомиться с литературой, газетными материалами и исследованиями по данному вопросу.

В Южной Африке пока еще имеется возможность проверять факты, выслушивать стороны, придерживающиеся противоположных мнений.

— Напишите теперь что-нибудь и о хороших условиях! — вдруг неожиданно заявил господин ван С. — Зачем выделять только отрицательные стороны?

— Ни одна страна в мире не произвела на меня более сильного впечатления, — сказал я. — У меня всегда будет желание приехать сюда снова.

Он кивает в знак согласия — это ему понятно. Он был за границей только один день, в Родезии. Но у меня не было времени объяснять, что я имел в виду, да он не стал бы и слушать. Отсутствие демократии не становится менее заметным даже тогда, когда хвалят хорошие больницы, которые тоже подчинены политике; нельзя оправдать полицейское государство, превознося что-то ему совсем несвойственное. Оправдать такое государство можно, только упразднив его.

В департаменте по делам неевропейцев сказали:

— Дайте господину Вестбергу список школ, которые мы построили в прошлом году, и сведения о том, сколько мы израсходовали на пивные бары и спортивные площадки.

Почти каждый белый южноафриканец считает само собой разумеющимся, что страну критикуют за материальное положение африканцев, то есть за то, как они живут и питаются. В конце концов появляется желание крикнуть белым: я знаю, что здесь тысячи домов из прочного бетона и автобусы, которые ходят ежеминутно, дешевые витаминные таблетки, чего нет в Сомали и Верхней Вольте. Но я же говорю о свободе передвижения, о свободе слова, о праве голоса, о свободе профсоюзов.

Ведь важно не только то, чтобы население было сытым и жило в чистоте, чего именно хотят добиться так называемые реалисты, важно защитить человеческое достоинство африканцев. Степень унижения человека здесь так велика, что всякая любовь к жизни в нем увядает.

И вот наступает момент, когда взаимопонимание исчезает совершенно. Никогда не позавидуешь триумфу того, кто стучит кулаком по столу и восклицает: «Разве факты, которые я привел, не являются неоспоримыми, вы должны признать их!»

Жутко наблюдать, как один человек смотрит на другого человека и все же отказывается признать в нем такового.

Вилли, Лиза, Петер, Анжела и Роберт… люди… те, кто вечером убавляет свет в керосиновой лампе, утром умывается, приносит дрова, оставляя в пальцах занозы, спорит о том, какой автомобиль будет лучшей моделью года, — этих людей для буров не существует. «Недостаточная гигиена местных жителей увеличивает, особенно в жаркие месяцы, риск эпидемий среди европейцев».

То, что я говорил, уже не доходило до него, будто я говорил по-китайски. Чиновник ван С. подождал, пока я кончу, пожал мне руку и сказал, что, кажется, все это утомительно и не будь у него столько дел, мы могли бы пойти и выпить чего-нибудь прохладительного.

ИМЕНЕМ ЗАКОНА

На следующий день мы сидели у Вилли Косанге.

Речь зашла о преступности. Вилли считал, что многие одаренные и предприимчивые африканцы становятся королями гангстеров или политиками, в зависимости от склада характера.

Главари банд редко попадаются. У них есть подставные лица из числа белых и индийцев, так что они могут действовать во всех частях города. Сами они держатся в стороне. Белые посредники скупают для них даже акции на биржах. Тсотсис[10] не боятся полиции. Вечером в пятницу они заполняют вокзалы Орландо или Нансефилда и отбирают у людей зарплату. Они одеваются под шоферов такси и везут намеченную для грабежа жертву в отдаленное место. В некоторых локациях добропорядочные жители не отваживаются ночью перейти улицу из страха перед бандами, носящими различные громкие названия.

Апартеид способствует их деятельности. Полиция арестовывает ежедневно тысячи людей за нарушение паспортного режима и оставляет гулять на свободе гангстеров. Идея о превосходстве белых поддерживается террором против африканцев, а не защитой от преступников. Закон в Южной Африке порождает преступность, вместо того чтобы уменьшать ее. Налицо порочный круг: чем больше законов, тем больше актов насилия.

Издаваемые ежегодно новые предписания становятся в локациях еще одним шагом на пути к хаосу и анархии. Для тех, кому не разрешается честно зарабатывать свой хлеб, выбирать себе работу и обеспечивать свою семью, остается только преступление. Преступники не признают никакой солидарности со своей расой, не питают уважение к другим расам.

Поэтому каждый тридцатый африканец Иоганнесбурга может ожидать, что его убьют. За последние годы здесь убивали приблизительно десять африканцев в неделю. Каждый второй африканец за свою жизнь подвергался столь зверским избиениям, что приходилось вмешиваться полиции.

Быть черным среди белых — это значит, что тебя постоянно унижают, отвергают. Фильмы о преступлениях, азартные игры, пьянство доступны для всех. Жилые дома, спортивные площадки, парки, театры, библиотеки, университеты, путешествие за границу — только для европейцев. Так возникает поколение преступников из молодежи, создается мощный корпус полиции, увеличиваются расходы на то, чтобы сохранить равновесие между преступлением и наказанием. Каждый африканец-подросток, которого сажают в тюрьму или высылают на принудительные работы на фермы за то, что у него не оказалось при себе паспорта, теряет какую-то часть своего желания жить честно и приближается на шаг к преступному миру.

Страдание не облагораживает, а ожесточает — это же горькая истина, и вряд ли у какого-либо другого народа была такая способность переносить страдания, как у африканского. Я вспомнил одну женщину в том доме, который посещал Вилли. Она сказала:

— Когда я вознесусь на небо, я разбужу бога и выгоню его. Я скажу ему, что ему нет места на небе.

И после этого Вилли добавил:

— Она, разумеется, не видела ни одного ангела. И я тоже.

Каждой африканской семье в любой момент может быть отдан приказ: переселяйтесь! Оставляйте все, что имеете! Вы находитесь не на том месте, которое предназначено для вашей этнической группы. И тогда каждый теряет все, что он вложил в свой сад и свой дом, а его планы о будущем детей рушатся. Он беженец, не имеющий морального кодекса, которого он должен придерживаться; ту цивилизацию, в которой живет, он не может считать своей. Но если и на будущем и на настоящем лежит печать непостоянства, зачем тогда заботиться о собственном доме и об имуществе других.

Государство проводит неправильную и нереальную политику в отношении борьбы с преступностью среди молодежи. Бессмысленно предупреждать африканскую молодежь, что «преступление не имеет смысла». Если что и имеет смысл в Южно-Африканском Союзе, так это преступление. Но, с точки зрения кальвинистов, все дети, особенно черные, рождены в грехе, ибо человек есть существо падшее. Порок заложен в его природе, и преступность среди африканцев подтверждает теорию о том, что эти люди — исчадие сатаны и мрака, которые ниспосланы бурам за их грехи и ради их же очищения.

В глазах белых и убийца и жертва — одинаковые дикари. Идеология апартеида является самой надежной защитой гангстеров.

В ответ на заявления о том, что города испытывают большую нужду в школах для детей банту, окончивших начальные классы, министр образования банту в своем выступлении в сенате (15.V.1959 год) сказал: «Вы говорите, что в городах имеется большое желание открыть реальные училища для того, чтобы удержать детей от влияния улицы и отдавать их в школы вместо того, чтобы позволить им стать тсотсис… Удерживать детей подальше от улиц наших городов и от участия в бандах не входит в задачу образования… Поэтому наша политика направлена на то, чтобы обучение в реальных училищах ограничивалось локациями, а не распространялось на резервации для местных уроженцев».

Государство мало беспокоят отношения между самими африканцами. Единственно, что делается для них, — расширяются тюрьмы, изготовляются новые кожаные плети, усиливаются меры наказания. Сколько так может продолжаться? Сколько средств еще потребуется на эти атрибуты насилия, и до какого предела можно увеличивать число тюрем?

Статистика показывает, что каждый новый год количество преступлений, совершаемых в Южной Африке, как белыми, так и черными, достигает такой большой цифры, как ни в одной другой стране мира. И немногие осмеливаются указать, насколько у обеих рас отсутствуют моральные устои, или решительно выступить против самой явной причины преступности черных: против нищеты, в которой вынуждена жить значительная часть населения.

Но в Южной Африке все еще думают, что нищету, невежество, болезни и преступность можно оставить пролетариату в качестве занятий в свободное время и запереть все это зло в пределах ограды вокруг локаций и резерваций.

Мы говорили об этом у Косанге, и, казалось, выводы напрашивались сами собой. Но многие видят только явления, но не причину. Мы говорили о бунтах, которые вспыхивают подобно фейерверкам: летят камни, голосят женщины, кто-то поджигает здание муниципалитета или церковь, защищающую апартеид, и полиция убивает нескольких человек.

На следующий день все уже в прошлом. Как всегда восстанавливается спокойствие. Африканцы часами стоят в очередях у автобусных стоянок и перед конторами, где им выдаются разрешения, снова сидят с бутылками кока-колы около фабрик. Но спокойствие не приходит в те дома, которые ночью посетила полиция.

С нами никогда ничего не случалось, но однажды мы встретили нескольких человек, автомобиль которых был забросан камнями. Я не удивился этому. Люди слепо наносят ответные удары тому, кто постоянно давит на них. Они должны как-то заявить о себе, но каким образом? Внешне это проявляется в бунтах и демонстрациях — своего рода свидетельстве бесприютности и неопределенности положения человека.

Повсюду в Африке мы слышали, как белые перечисляли акты насилия черных в качестве доказательства их незрелости и примитивности, их неспособности нести ответственность. Но избиение камнями, поджоги и убийства будут оставаться в Южной Африке, Родезии, Кении, Анголе и Мозамбике как средства борьбы до тех пор, пока у населения не будет возможности отстаивать свои права законным путем.

На каждого настоящего преступника приходятся тысячи тех, кто предстает перед судом за поступки, считающиеся преступлениями только в Южной Африке. Судами по нарушению паспортного режима при уполномоченных по делам местных жителей, а также судами по расовым вопросам люди осуждаются за поступки, в которых, на наш взгляд, нет состава преступления. Нам рассказали случай, когда Кафкас К. выступил перед судом, представлявшим никому не известные власти. У многих южноафриканцев остались в памяти его слова:

«Нет никакого сомнения в том, что все меры этого суда, а в моем деле арест и следствие, инспирированы крупной организацией. Организацией, имеющей в своем распоряжении не только продажных охранников, наивных инспекторов и судебных следователей, которые в лучшем случае вас оштрафуют, но и целый корпус судей высокого и высшего ранга с неизбежной бесчисленной свитой привратников, секретарей, жандармов и других лиц, возможно даже палачей — я не боюсь назвать их этим именем. Но для чего нужна эта крупная организация? Она служит для того, чтобы арестовывать невинных людей и возбуждать против них бессмысленный и чаще всего, как в моем деле, ненужный судебный процесс. Как можно при всей этой бессмыслице воспрепятствовать тому, чтобы должностные лица не стали участниками самой отвратительной коррупции? При таких условиях порвать с коррупцией никогда не сможет даже сам верховный судья. Поэтому охранники пытаются воровать одежду заключенных, поэтому инспекторы врываются в чужие квартиры, поэтому вместо того, чтобы законным путем установить истину, невинных людей порочат перед всем обществом».

ДОМ ЧУЖЕСТРАНЦЕВ

Мир неимущих, где отбытое в тюрьме наказание означает почет, ссылка заменяет домашний очаг, а семья — комитет протеста, — этот мир с детства был для меня, находившейся в отдалении от него, чужой страной.

Надин Гордимер. Мир чужестранцев

Большой белый дом в колониальном стиле, пустынный зал, жилые комнаты с турецкими коврами, горящий камин, книги в застекленных шкафах, египетские статуэтки и освещенные рассеянным светом картины. Две машины и несколько слуг.

Сначала мы пили кофе на галерее под небольшими вьющимися растениями. Трехлетний сынишка писательницы Надин Гордимер катался на велосипеде по террасе, упал и ушиб голову.

— Ты ушибся?

— Нет, не ушибся, не ушибся, — упрямо кричал он со слезами на глазах.

На газоны падала тень от акаций и розового дерева. Взор невольно скользил по холмам и деревьям, подернутым послеполуденной дымкой. Парктаун — богатый пригород Иоганнесбурга.

— Никакой шведский писатель так не живет, — сказал я.

— Это же Южная Африка, — спокойно ответила Надин Гордимер.

С нами были три собаки: такса, вывалявшийся в мусоре сеттер и бульдог Эвелина, которая кусала гостей и имела слабое здоровье: от разреженного воздуха на высоте 1800 метров глаза ее наливались кровью, а после прогулки вокруг дома она страдала тяжелой одышкой.

Сама Надин — очень маленькая, тонкая, темноволосая тридцатишестилетняя женщина с птичьим личиком, характерным для чувствительных писательниц всех времен и которое встречается в иллюстрированных изданиях по истории литературы.

Надин чувствовала слабость после противотифозной прививки: в городской тюрьме разразилась свирепая эпидемия тифа, и власти рекомендовали сделать прививки.

Она играла крупным аметистовым браслетом и тихо говорила:

— В детстве я обычно увлекалась английскими книгами. Няни, гувернантки, игра в снежки, пони, — даже сказки не казались такими экзотичными. Я читала о европейских детях, и ничто из их жизни не походило на мою жизнь. Там никогда не встречался мальчик-прачка, мальчик-слуга или девочка, которая готовила бы пищу и называла своих хозяев миссус и баас (госпожа и господин). Дети там не ходили в кино, их оставляли одних по вечерам, и мамы не боялись местных мальчишек.

Надин никогда не жила за пределами Южной Африки более трех месяцев. Ее ближайшие белые друзья эмигрировали: некоторые в Гану и Израиль, большинство же в Англию. Передовые африканские писатели также не могли здесь жить: Питер Абрахамс уехал на Ямайку, Эзекьель Мфалеле — в Нигерию, Элфред Хатчинсон — в Гану.

— Все время мы должны искать новых друзей. Мы тоже уехали бы, ведь ни одна из моих книг не была издана в Южной Африке. Но мой муж — горный инженер…

Их беспокоило, что африканские друзья из Конгресса впервые за все время посоветовали им уехать. Уже знакомый нам Уолтер Сисулу утверждал, что буры-националисты своей жестокостью преднамеренно разжигают черный шовинизм. А если бы он разгорелся, террор не знал бы расовых границ.

Главная героиня книги «Дни лжи» покидает Южную Африку с ее рутиной. У героини не хватает сил остаться, она желает освободиться от неизбежной личной ответственности:

«Это то же самое, что участвовать в пикнике на живописном кладбище, где под вашими ногами находились бы заживо погребенные».

Но для самой Надин уехать не так просто:

— Дом не там, где человек находится в силу наследственных и расовых условий, дом — это место, где человек родился, где его окружают лица, которые он впервые увидел рядом с собой, где царит та обстановка, с которой он впервые столкнулся и в которой всю жизнь вел борьбу — политическую, личную или посредством искусства.

Проблема белых состоит в том, чтобы выработать в себе новое чувство родины: будущая Африка принадлежит и им, если только они захотят этого.

На галерее в мирной зелени дачного поселка, окружающей нас, Надин снова и снова возвращается к этому вопросу.

— Многие из нас живут в постоянном искусственном напряжении. Люди не заботятся о том, чтобы прочно обосноваться — а вдруг им придется сняться с места и уехать! От шумной суеты, когда свободный день ценится на вес золота, человек переходит вдруг к безделью, и ему начинает казаться, что здесь он только для того, чтобы купить материал на новый осенний костюм, при смотреть шляпу или отдать в стирку гардины.

Надин говорит о состоянии отупения у себя и своих друзей. Сейчас положение такое ненадежное… никогда не знаешь, что может произойти. Призрак политической катастрофы влияет на личную жизнь. Постоянно ждешь каких-то изменений. Все кажется временным. Все радости, все настоящие чувства и большие решения приходится приберегать на будущее.

Они робко пытаются разрешить проблемы, стоя на краю пропасти, а тем временем проходит их личная жизнь. Под влиянием спешки и в ожидании приближающегося несчастья они теряют контакты с самими собой и друг с другом.

— А как в Швеции? — с надеждой спрашивает Надин. — Не бывает ли так, что тебе все надоедает и ты начинаешь безразлично относиться ко всему, что непосредственно не затрагивает тебя.

…Если и есть в новой Африке какое-нибудь место для нас, белых, то мы еще не нашли его. Для тех из нас, кто хочет принадлежать новой Африке, наступят тяжелые времена, потому что цвет нашей кожи заклеймил нас как угнетателей черных, а наши взгляды превратили нас в предателей интересов белых. Мы хотим освободиться как от привилегий наших предков, так и от ответственности за их грехи.

Вилла в Парктауне расположена на возвышенности, но даже со стены, окружающей парк, нельзя увидеть локации. Одни ни на минуту не забывают об этих локациях, другие вряд ли знают о них.

Мы вошли в дом. Надин разожгла камин и отдала распоряжения слуге.

— Африканцы горят желанием обзавестись собственным хозяйством. Но если ты приветствуешь новую Африку так же горячо, как они, это воспринимается как новый вид посягательства. Они так много получили от нас, начиная от слезоточивых газов и кончая братскими советами, что единственное, чего они желают, — не иметь с нами дела.

Надин не сомневается, что белым оставят их дома. Белый южноафриканец должен смириться с тем, что черный южноафриканец находит с каждым чернокожим из любой части Африки больше родственного, чем со своим белым соотечественником. Никакие узы дружбы или даже любовь не могут изменить такого положения. Это национализм сердца, порожденный страданиями.

— Мы не надеемся, что нам удастся как-то изменить это положение, — заявила Надин. — Я вижу это по выражению лиц и по рукопожатиям моих африканских друзей, в которых сквозит красноречивое сожаление.

Она не касалась вопроса о тирании буров. Расовая проблема более широка. В последнем романе Надин Гордимер один из героев задает себе вопрос: почему так случилось, что «я, чужой среди людей, также чужих друг другу, стал чувствовать себя необъяснимым образом освоившимся в этой африканской стране».

Белому, который захочет обосноваться в новой Африке, лучше всего считать себя иммигрантом. Африка переживает период, когда она предпочитает свои собственные ошибки ошибкам и удачам других. Белые не должны вмешиваться, они могут лишь давать советы, но и это становится для них все более трудным. Они превращаются в наставников, даже если принимают участие в либеральной кампании и выступают за право африканцев голосовать и говорить от своего имени.

Прежде всего необходимо, чтобы сама Африка распоряжалась в своем собственном доме. Нам же следует помалкивать и отвечать с охотой и радостью только тогда, когда нас спрашивают.

Слушаешь Надин Гордимер и многое узнаешь. Она предчувствует землетрясение там, где другие ничего не замечают. Но много ли белых готовы перестроиться, многие ли добровольно сложат оружие?

— Писатели других наций занимаются переживаниями человека, смыслом его жизни на земле. Здесь же мы пишем о расе и ни о чем другом. Конфликты способствуют этому, но может ли значительная литература родиться из искр, летающих вокруг?

Прежде чем мы успели ответить на этот вопрос, вошел муж. Надин — изящный сутуловатый мужчина лет пятидесяти. Рейнгольд Кассирер — один из многих, которые иммигрировали в Южную Африку во времена Гитлера. Когда мы узнали его поближе, то нашли его одним из самых искренних, остроумнейших людей, каких только можно встретить. Он приехал на грузовике, с ним был пойнтер. Они собирались встать на рассвете и отправиться охотиться на цесарок и фазанов в северный Трансвааль. Там они ночуют под открытым небом — москиты в низинах исчезли.

— Вы понимаете, здесь невозможно общаться в зависимости от склонностей. Люди, поддерживающие расовую дискриминацию, составляют одну группу, а те, кто безразличен к вопросу о расовой принадлежности, — другую.

У Надин и Рейнгольда мы должны были встретить нескольких человек, относящихся к последней группе. Вечера с их участием очень популярны. Представители интеллигенции и коммерсанты, художники и рабочие всех рас заполняли этот вместительный дом, и никого не интересовало, был ли другой желтым, коричневым или черным. Надин обозревала свои вечера, как опытная хозяйка и в то же время как поэт свои творения — на некотором расстоянии. Когда она смеялась, то выглядела менее аристократически, чем обычно: становились заметными веснушки на ее бледном лице. Здесь мы получили представление о другой Южной Африке, где гармония между людьми различного происхождения и социального положения не ослабляла их интереса к жизни. Именно такая Африка привлекала меня более, чем какая-либо другая.

На одном из вечеров у Надин Тодд Машикиза сочинил песенку о будущей единой расе всего человечества. Тодд написал «Короля Конга» — двухгрошовую оперу о локациях Иоганнесбурга, и ее успех как среди белых, так и среди черных был в этом году ударом по апартеиду. В настоящее время она должна была идти в Европе и Америке, но африканские артисты не получили виз. Очень низким голосом Тодд пел куплеты из своей джазовой оперы.

Тучи проплывают.

Образ… имя… место…

Изменяются.

Постепенно исчезает старый мир.

Землетрясение продолжается, но старый мир еще не разрушен. Восемь месяцев спустя самая близкая подруга Надин — Бетти дю Туа без суда была заключена в тюрьму вместе с двумя тысячами других представителей различных рас, которые, как утверждалось, угрожали одряхлевшему националистическому государству. Кроме того, на основе чрезвычайных постановлений были арестованы еще 18 тысяч человек. Другие близкие друзья Надин совершили побег за. границу. Альберт Лутули, человек, которого она наиболее высоко ценила в Южной Африке, был схвачен и подвергся избиению. Надин Гордимер и Алана Патона, вероятно, более известных за рубежом, чем здесь, белый террор затрагивал только косвенно: секретная полиция иногда посещала их гостей и спрашивала, почему те общаются с ними.

— Единственные счастливые белые, которых я знаю в Африке, — сказала Надин, — живут в Гане, где занимаются просвещением. Они живут среди африканцев как равные. Они делятся научными познаниями, которые белая цивилизация получила задолго до африканской и на основе которых африканцы строят свой мир. Но здесь им запрещено работать во имя развития Африки.

— Напишите как-нибудь несколько строк из Европы. Мы очень ценим это. Чувствуешь себя не так отдаленным от вас.

Надин Гордимер стоит в дверях, стройная, в бежевых брюках. На ее лице просящая улыбка, которая быстро сменяется выражением замкнутой, почти надменной серьезности. Но именно я хотел просить о письме, ведь я знал, что наше пребывание в Южной Африке кратковременно. Я чувствовал себя так, будто попал в водоворот в центре мира, а затем должен плыть в более спокойные воды.

ПЕРЕБЕЖЧИЦА

В воскресенье Бетти дю Туа присматривала за детьми в доме Надин Гордимер, в то время как Надин и ее муж были на охоте. Мы встретили ее там случайно, как и многих других, которые позже стали нашими друзьями.

Надин сказала однажды:

— Южная Африка — поле битвы, а человек не может связать свою судьбу с полем битвы.

Однако это поле битвы было то единственное, с чем Бетти дю Туа, менее сентиментальная по сравнению с Надин, самым серьезным образом связала свою судьбу. Для нее Южная Африка находилась в состоянии войны, и она приучила себя жить по суровым законам военного времени.

У нее было широкое лицо крестьянской девушки, и тени вокруг глаз говорили о пережитых трудностях. Она много говорила. Иногда воспоминания о собственных переживаниях так захватывали ее, что она была не в состоянии слушать других.

— Националисты, тупые, невежественные, обычно винят во всем свою французскую кровь гугенотов. Но в моем роду был, вероятно, один белокурый гугенот, который обратил внимание на черную девушку.

Бетти предала свою расу. Она сожгла мосты за собой. Для нее не было никакого возврата в безопасную крестьянскую среду, и для нее были закрыты все двери в высшее общество.

Она рассказывала:

— Моя семья отвернулась от меня. Когда они узнали, что я организовала профсоюз среди черных и цветных работниц кондитерских фабрик, они решили, что я сошла с ума. Мой отец предполагал, что это следствие неудачных родов. Мама иногда навещает меня, но отца с тех пор я не видела. Он живет в небольшом городке, в Карроо, где я родилась. Некоторые автомобили останавливаются там по пути в Кейптаун. Мой отец ослеплен национализмом. «Держи ублюдков в повиновении, иначе они перегрызут тебе горло», — говорит он, и вместе с тем ненавидит англичан так же, как и черных.

Когда я пишу эти строки, Бетти третий или четвертый раз сидит в тюрьме. Она бур по происхождению, и поэтому в списках властей числится среди наиболее опасных. Многие руководители профсоюзов бежали в соседние протектораты. Бетти была подготовлена к на-лету полиции, когда та нагрянула к ней однажды ночью.

Первый раз Бетти попала в тюрьму за организацию профсоюза белых женщин. В следующий раз ей дали шесть недель за участие в кампании пассивного сопротивления. Это было второе пребывание в тюрьме, поэтому она не получила Библию и лишилась права на посещения и передачи. По праздникам ее помещали в одиночную камеру, в будни же она мыла пол и чистила отхожие места. Остальные заключенные были африканские женщины; они спали на холодном цементном полу, у Бетти же были нары, а свою поэму она писала на стене.

Бетти говорила по-английски как иностранка, со слегка заметным акцентом африкаанс, без лишних фраз и вводных слов. Ей не нравились недомолвки, все то, чего не осмеливались высказывать прямо.

— Большинство людей в мире живут весьма скромно. Лишь немногие, и мы в том числе, живут хотя бы некоторое время в достатке. Южная Африка, в противоположность Ньясаленду, принадлежит к привилегированным странам мира. Она индустриализована, здесь для всех достаточно богатств. Поэтому в Южной Африке имеется много предпосылок, хотя и не все, для классической революции.

Будто укоряя несмышленого ребенка, она говорила:

— Южная Африка гак богата предприимчивостью и так бедна чувствами, ведь проявление чувств приносит плохой доход.

Бетти принадлежала к числу «подозрительных лиц». Она не имела права покидать Йоганнесбург. В сущности, она не могла пойти в кино или принять приглашение на обед, чтобы встретиться с нами. За ее автомобилем обычно следовал полицейский фольксваген бежевого цвета.

Многие из тех, с кем мы познакомились за время нашего пребывания в Южной Африке, попали в немилость: африканские лидеры Лутули, Оливер Тамбо, Дума Нокве, Уолтер Сисулу, а также Питер Бейлевельд, Лайонел Формэн, Рут Фёрст, Леон Леви, Рональд Сегал.

Для всех них запрет походил в какой-то степени на тюрьму: им запрещалось заниматься тем, что было для них смыслом жизни. Но не только опальному могут отказать в паспорте для выезда за границу. Авиационные компании или туристские бюро совершили бы преступление, продав билет лицу, имеющему паспорт, но не имеющему разрешения на выезд. Многие из зажиточной интеллигенции не прочь ежегодно ездить в Европу — подышать другим воздухом. Против них правительство применяет средства шантажа, которые вынуждают их молчать.

— Я рада, что я южноафриканская гражданка, — сказала Бетти дю Туа. — Единственное, что они не могут сделать, это изгнать меня из страны.

Подобно большинству буров, которых мы встречали, она была тесно связана со страной. Она не мечтала ни о Гане, ни о Нигерии. У нее не было и мысли о побеге. Она хотела видеть Южную Африку свободной. Именно поэтому она оставалась дома даже тогда, когда знала, что придет полиция.

Когда мы встретили ее, она создавала кооперативное объединение в локации Орландо-Вест. Собрали деньги, приготовили помещение. Продукты пока еще поставлялись индийцами, так как поставки белыми были прекращены, но вскоре африканцы сами должны были производить и продавать свои бакалейные товары и овощи по значительно более низким ценам.

Бетти не могла жить без работы среди африканцев. Среди них она провела всю свою сознательную жизнь…

У нее два самых высших в Южной Африке почетных отличия: правительство заклеймило ее как «коммунистку» и обвинило в государственной измене (хотя затем она была оправдана). 600 профсоюзных деятелей, из них 235 белых, были причислены к коммунистам и 76 руководителей были отстранены от своих должностей.

Нельзя было заставить Бетти отказаться от своего дела: она походила на женщину, которая ждет ребенка и которую ничто другое не интересует.

В тот день, когда мы были на собрании Национального конгресса в зале Ганди, Бетти сидела в своей комнате и разговаривала с одним африканским политическим деятелем. Соседи вызвали полицию. Фокстерьер залаял, как обычно при виде детективов. Разговаривать с африканцем в своей собственной вилле не запрещалось законом. Поэтому полицейские вошли в дом под предлогом домашнего обыска. У них не было никакого разрешения на это, но они сослались на параграф 44 (2) уголовного кодекса, который давал им право в любое время заходить в частный дом в интересах охраны безопасности в Союзе.

Африканец — друг Бетти — открыл им дверь.

— Что нужно здесь этому парню?

— Он не парень, а взрослый человек.

— Надеюсь, вам знакомо содержание закона об аморальных действиях.

— Разве чашка чаю в обществе африканца обязательно должна привести к интимной связи? — спросила Бетти.

— Как показывает наш опыт, так обычно и случается. В следующий раз этим займется суд.

Бетти продолжала:

— Каким бы бедным и униженным ни был человек, никто не может лишить его права на любовь. Но даже этого права нет в Южной Африке. Полицейские каждую ночь рыщут по домам со своими карманными фонариками, освещают спящих людей и тащат сон и любовь в суд.

Я не знаю, в какой тюрьме сейчас Бетти и какова судьба кооператива в Орландо-Вест. Я вспоминаю ее в тот вечер у Надин: небольшая, коренастая, Бетти всегда была начеку и всегда была выше расовых предрассудков. В романе Надин «Мир чужестранцев» она выведена под именем Анны Лоу: более сильная и более закаленная, чем другие герои, и, вероятно, поэтому единственная, кто чувствовал себя как дома в Южной Африке.

Когда Бетти закончила свой рассказ, на ее спокойном лице, обрамленном черными волосами, появилась усталость. Она откинулась назад и положила руку на голову Тодду Машикизе, сидевшему у ее ног. Тодд, африканец и лучший композитор в стране, подшучивал над ней:

— Ты живешь конфликтами. Что же ты будешь делать, когда африканцы и белые будут равны. Ты стала искрой, летающей между поселком особняков и локациями, но когда стена будет разрушена, погаснет-таки бедная Бетти.

— Нет, — сказала она, — тогда я буду сидеть с черными старухами в доме для престарелых и рассказывать истории из жизни времен апартеида.

ДОМ ПРЕУСПЕВАЮЩЕГО ХОЗЯИНА

Юсуф Хассим — сорокалетний мужчина с широкой улыбкой и коротким раскатистым смехом. Любитель пожить в свое удовольствие, не перестающий удивляться, как хорошо у него все сложилось.

Мы встретили его вечером у Надин Гордимер, а на следующий день он отвез нас в Фордсбург, в старую ветхую часть города, где жили люди различных рас, в том числе некоторое количество неимущих белых. Пять лет назад здесь было запрещено строительство новых зданий, ибо должна была решиться судьба этой части города как африканского, индийского или цветного района. А поскольку будущее было неясно, никто не хотел возводить новую крышу на своем доме или ремонтировать окна и водопровод.

В то время уже имелся план превращения Фордсбурга в район для белых, поскольку он находится рядом с центром. Небелые получили предупреждение о том, что им предстоит покинуть этот район. За неделю до запрещения строительства Юсуф Хассим и три его брата заложили новый дом, а затем получили разрешение на продолжение строительства. Их дом стал самым современным в этой части города. С третьего этажа лестница вела на крышу: в любое время они могли бы надстроить дом, если бы не были индийцами.

Двое из братьев были врачами и находились за границей. Юсуф и его брат владели кинотеатром «Лирик», который приносил хороший доход. Каждый третий год один из них проводил в путешествиях, в то время как другой занимался делами кинотеатра. Осенью 1960 года наступила очередь Юсуфа. Он отправился в кругосветное путешествие через Индию. Как утверждал Юсуф, все четыре брата похожи, все они холостяки и более всего ценят общество друг друга. Они никогда не ссорятся. Время, когда они собираются вместе, превращается в сплошной праздник. Юсуф Хассим не был обычным южноафриканским индийцем. Его жизненный уровень соответствовал европейскому. В глазах большинства белых южноафриканцев индийцы — хитрые торговцы и беззастенчивые эксплуататоры. Однако исследование, проведенное в 1958 году, показало, что три четверти индийского населения зарабатывало менее 1500 крон в год на семью при среднем количестве детей пять человек.

Это не мешало тому, что предрассудки против индийцев были сильными: они не христиане, они слишком плодовиты, их слишком много развелось и они бесчестны. Они держатся изолированно, а значит, не любят Южную Африку, хотя их малейшая попытка к общению и смешению с другими расами квалифицировалась как преступление против апартеида. Согласно газетному сообщению сенатор С. М. Петтерсен сказал в своей предвыборной речи в 1948 году: «Лично я хотел бы решить проблему, расстреляв их, но нельзя же пойти на то, чтобы тебя обвинили в убийстве».

Юсуф Хассим нажал кнопку. Огромные раздвижные двери из кожи беззвучно собрались и исчезли в проемах стен.

— Я думаю вам все показать, — сказал он. — А потом мы выпьем шведского пива «Три таунс», которое, надеюсь, вам нравится.

Его глаза искрились. Он был в восхищении от своей роскошной жизни в Фордсбурге.

— Дом построен с таким расчетом, чтобы можно было устраивать многолюдные приемы, — пояснил он.

В зависимости от желания гостиная могла быть уменьшена или расширена вдвое. Столы складывались вдоль стен, и освобождалось место для танцев. Танцевали около застекленного шкафа, где были собраны сувениры со всего света: миниатюрные бутылки с ликером, причудливые городские силуэты, отлитые из чугуна. Во всех углах стояли стереофонические динамики. У проигрывателя и радиоприемника кроме обычных было еще десяток кнопок, при помощи которых можно было регулировать стереофонический звук.

— Поднимемся теперь на второй этаж, — предложил Юсуф.

Нам никогда не доводилось видеть столько бессмысленных и ненужных усовершенствований. На подставках не выше дециметра от пола стояли узкие вазы, похожие на трубы, с травой из пампасов. Кактусы различных форм раскачивались в подвешенных белых конусах. Под стеклом разбросаны монеты, которые братья привозили из-за границы. Телефоны розового цвета, а мебель из металла или из покрытого черным лаком дерева, и это называлось у них итальянский и шведский стиль.

Спальни братьев, расположенные вдоль коридора на втором этаже, ни на миллиметр не отличались по размеру друг от друга.

— Но они не совсем одинаковы, — сказал Юсуф о комнатах. — У меня зеленые гардины, а мой брат предпочитает голубые.

— Здесь нет раздвижных дверей! — заметил я.

— Здесь у нас не бывает никаких праздников, — засмеялся он, будто каждое напоминание об этих грандиозных празднествах наполняло его счастьем.

Рядом находился кабинет «кинобратьев», также со стереофонической установкой. Из динамика в углу лились звуки. Мы прослушали восемь вариаций из оперетты «Май фер леди», всякий раз пытаясь продолжить разговор. Нас оглушали, как на Таймс-сквер, льющиеся со всех сторон звуки. Я смотрел на репродукцию картины Ван-Гога, на которой было изображено раскаленное солнце. Неожиданно что-то ослепило меня. Я заметил, как Юсуф на цыпочках прокрался к своему стулу и повернул один из вмонтированных в него выключателей. За изображением солнца находилась сильная лампа, которая светила через холст картины.

Юсуф наполнил пивом высокие стаканы с золотым ободком, которые он получил в придачу, когда покупал ящик шведского пива. Мы выпили. Ему было исключительно приятно принимать нас здесь, а нам, в свою очередь, было приятно побывать у него. Он хотел продемонстрировать, что человек другой расы также может хо* рошо жить в Южной Африке, ибо в отношении его это действительно было так. Ему удалось достичь этого. Я бы сам боготворил этот дом, если бы мне было девять лет.

Охарактеризовать Юсуфа Хассима можно лучше всего, рассказав о его доме с рождественскими открытками на панно, оловянными розами вокруг выключателей и раздвижными столами. Он был самый убежденный приверженец материальных благ жизни и упивался ими. Вещи существовали для него постольку, поскольку они помогали ему оставаться холостяком: он никогда не чувствовал себя одиноким.

Подобно другим индийцам он мог воспользоваться предложением государства бесплатно и навсегда вернуться в Индию. Но уже четыре поколения его рода не имели связи с родиной. Он вырос так далеко от Бенареса и священных коров, как это только возможно. Он был повесой большого города в эпоху чудес.

Мы сидели на диване с боковинками, высота которых слева была метр, а справа — сантиметр. На проигрывателе крутилась пластинка, воспроизводившая звуки роликовых коньков. Я обнаружил длинный ряд книг в кожаном переплете — гарвардское издание классиков.

— Я не попал в Гарвардский университет, — сказал Юсуф Хассим. — Этому помешала вспыхнувшая война. После того как умер мой отец, я несколько лет проработал здесь, в Иоганнесбурге.

Вместо Гарварда Юсуф сдал экзамен по коммерции в Лос-Анжелесе. Он говорил на персидском и на двух индийских языках, хотя его родным языком был английский. Благодаря этому ему удалось выйти за те расовые рамки, в которых официально находятся индийцы.

— Ну, а теперь мы поднимемся на третий этаж, — сказал он и опустошил стакан шведского пива. — Приготовьтесь к сюрпризу.

Наверху был ночной клуб. Темно-красные стены, небольшой бар и кухня. Здесь также был проигрыватель со сложными приспособлениями. Новые репродукции с картин Ван-Гога светились в полумраке.

— Сначала мы обедаем на первом этаже. Затем раздвигаем стены и танцуем. Часть гостей может подняться на второй этаж, выпить и послушать музыку или, вообще, побыть наедине. Позднее вечером мы собираемся в клубе. Это уже разгар вечера, всем приятно, и нам больше не требуется много места.

Из клуба нас провели на террасу на крыше: здесь танцуют летом. Фонари и гирлянды предвещали праздник в Фордсбурге.

— Приходите к нам на этот праздник, — сказал Юсуф. — Через две недели я устраиваю вечер по случаю возвращения домой моего брата.

С террасы мы видели соседние лачуги: местную харчевню, прачечную в подвале, выложенную изразцами комнату, которая была приемной врача. У сточных канав индийские дети играли с китайскими и другими цветными детьми. Красивая кованая железная решетка, на которую мы облокотились, и стол на террасе не могли отгородить нас от другого мира.

Почему пиры были такие роскошные? Зачем Юсуфу ночной клуб на третьем этаже? Он не скрывал причину: для небелых в Южной Африке нет ни ночных клубов, ни хороших ресторанов, ни театров. Не помогало даже то, что у него была масса денег. Перед ним были закрыты двери в тот мир, к которому он привык в Лос-Анжелесе, он сам должен был создать его.

Юсуф Хассим жил настоящим. Он так незаметно коснулся вопроса о своем предстоящем разорении, что мы едва поняли, насколько это серьезно.

Собственно говоря, нужно бы надстроить четвертый этаж. Но нам, вероятно, не разрешат сделать это.

Довольно скоро мы поняли, что единственное, что разрешают ему и его братьям, — переехать в Леназию, особый округ в тридцати километрах от города, получив ничтожное возмещение за свой дом. Другие индийцы Иоганнесбурга составят им компанию, в то время как лица других рас не смогут вступать в контакт с ними. Кинотеатр перейдет в собственность к белым, и они будут жить в лучшем дворце Фордсбурга, содрогаясь при мысли, что когда-то этот дворец был построен какими-то индийскими братьями.

Таков был закон о расселении по группам, который был направлен против индийцев и цветных, тех групп, на которые первоначально не распространялись положения о сегрегации в городе, действовавшие в отношении большинства африканских племен. Поскольку переселяемым выплачивалась только символическая компенсация, это означало, что тот, кто занимался коммерцией, будет не в состоянии даже обеспечить себя.

Мы не говорили о будущей угрозе, потому что Юсуф не хотел затрагивать эту тему. Это превращало окружающую среду в нереальность, в мечту, которая находила в данный момент материальное воплощение в вещах, окружавших нас, но которая вскоре должна будет раствориться в тумане.

В то же время дом существовал настолько зримо, что, казалось, почти устранял угрозу. «Дом победит, — думали мы, а градостроителям-расистам придется самим уехать куда-нибудь, прежде чем они достигнут Фордсбурга».

Юсуф не хотел говорить об этом. Он жил в своем творении. Еще одно лето он мог быть щедрым хозяином, прежде чем с ним что-то случится. Не будет ошибкой сказать, что он мечтал о том, чтобы мир и счастье царили на земле, чтобы каждый человек мог свободно устраивать пиршества и щелкать выключателями.

Вначале мы думали, что он ищет мира, бытующего на страницах еженедельников. Но он бежал только от роли, которая меньше всего подходила ему: быть индийцем в Южно-Африканском Союзе.

Он не закрывал глаза на жизнь других. Надин Гордимер рассказывала, что он оказывал экономическую поддержку Национальному конгрессу, хотя и не посещал его собраний. У него была возможность эмигрировать, которой не было у бедных, но он не желал воспользоваться ею.

Апартеид давал ему деньги, ибо его кинотеатр был единственным в округе, куда могли ходить небелые. Но, с другой стороны, апартеид в конечном счете лишит его большего. Поэтому он жертвовал часть своих прибылей на то, чтобы оказать влияние на будущее, пока не поздно.

Все это мы услышали от Надин. Нам, своим гостям, Юсуф Хассим рассказывал о других вещах. Из всех, кого мы встречали, он был единственным, кто исходил из того, что мы уже знаем о притеснениях, поэтому он описывал свои грандиозные приемы не для того, чтобы приукрасить Южную Африку, а для того, чтобы показать, как ему повезло. И мне показалось, что, добившись успехов, он не стал хуже осознавать тот факт, что другие изнемогают под бременем трудностей. Для многих находилось место на его террасе, пока он еще пользовался свободой.

— Хотите посмотреть кинотеатр? — спросил он, опасаясь, как бы мы не сослались на то, что уже видели его.

Кинотеатр «Лирик», расположенный в двух кварталах от дома, был сверхсовременным кинотеатром на 650 мест с примыкающим к нему застекленным баром. Юсуф с братом построили его после войны на деньги, взятые взаймы. Кинотеатр был его мальчишеской мечтой. Юсуф уселся в своем кабинете и позвонил механику: «Не слишком ли громок звук?» Он зашел в аппаратную для кондиционирования воздуха и повернул выключатели: замигали лампы, и в зале усилилась циркуляция воздуха.

— Сейчас у посетителей шевелятся волосы, — пояснил он. — Насосы подают в зал тонны воздуха. Сейчас я выключаю насосы, и температура падает до 17 градусов.

В сопровождении директора мы прошли бесплатно на дневной сеанс; в темноте не было заметно, что мы белые. В «Лирике» демонстрировались старые фильмы, новые получают кинотеатры для белых, причем многие из этих фильмов сильно урезаны цензурой. Мы посмотрели «Испанское море» — фильм о пиратах с участием Морин О’Хара.

— Ну, как вам понравилось? — с нетерпением спросил Юсуф.

Да, все замечательно, мы не ожидали этого. Он был рад.

— На следующей неделе у нас пойдет фильм «Пленник из Зенды». Вы можете бесплатно посмотреть и его. А через неделю… казалось, что программа кинотеатра составлена на много недель вперед.

Он повез нас в центр. Мы проехали мимо его белого, сплюснутого с боков дома в стиле модерн.

Всю дорогу до деловых кварталов мы ехали мимо труб электростанций. Низкое солнце мерцало сквозь дым и туман. Юсуф Хассим высадил нас из машины у здания «His Majesty’s Building».

Сам он должен был заехать к распределителю фильмов и забрать фильм «Смерть ожидает на рассвете», а затем — в специальный магазин за бумажными фонариками.

ПРЕТОРИЯ — МИР ИНОЙ

В Претории — столице, славящейся своим 400-километровым парком розового дерева, живет 330 тысяч человек. Некоторые из них постоянно живут под страхом казни через повешение. В конце 1959 — начале 1960 годов число казненных, по сведениям тюремных властей, достигло 75.

Добрых полчаса ехали мы туда на машине из Йоганнесбурга, чтобы посетить департамент по управлению и развитию банту.

В огромном, недавно выстроенном здании министерства на Шейдин-стрит мы бегали по этажам до тех пор, пока кто-то не разыскал статс-секретаря ван Дейка. Сам министр Даан де Вет Нель был в Кейптауне, где проходила сессия парламента. На всех дверях стояли имена буров. Националисты, несмотря на крайне незначительное большинство среди избирателей, полностью господствуют во всех государственных учреждениях.

Интересно изучать политическую тактику запугивания, которая в пятидесятые годы дала Брудербонду, составляющему ядро Националистической партии, диктаторскую власть в стране. Самые видные националистические лидеры были учеными и журналистами. Сегодня до большинства читателей доходит мало книг или даже статей на языке африкаанс без одобрения партийного руководства, которое контролирует печатное слово и публично — через радио, прессу и церковь — предостерегает инакомыслящую бурскую интеллигенцию.

В длинных коридорах мы забыли о том, что миллионы африканцев живут в городах, так как на стенах висели только фотографии вождей племен и украшенных перьями танцоров. Для туристов и друзей апартеида Африка представляла собой единую идиллическую картину.

Господин ван Дейк, пожилой мужчина с приветливой улыбкой, принял нас, сидя за пустым письменным столом в плохо обставленном кабинете. В комнате рядом работал маляр.

— Сегрегация была путеводной звездой для всех правительств в Южной Африке, — поучал нас ван Дейк. — Но апартеид справедливости, который создает гармоническую Южную Африку, только начинается.

Он оглядел свой кабинет. Здесь на стенах не было даже улыбающихся вождей племен.

— В отдаленном будущем… белые и черные…

Статс-секретарь предался мечтаниям. Белые хотят защищать банту от эксплуатации коварных белых — отсюда апартеид. Но черных нужно защищать также друг от друга: сото и зулу не более сходны, чем голландцы и англичане. Если их не размежевать между собой, они уничтожат друг друга. Этого не произошло потому, что до сих пор они были под контролем белых. Но если они будут предоставлены самим себе…

От натертого пола пахло мастикой.

— Но если африканцам все это не понравится? — спросила Анна-Лена.

Господин ван Дейк опечалился.

— Если бы мы не заботились о них, дорогие мои, подумайте, что бы произошло с нами и со всей Южной Африкой? Мы сказали банту: вы получите то образование, которое может дать вам цивилизованный мир, при условии, что это будет происходить в рамках вашей собственной системы и вашего общества и на вашем собственном языке. Возьмите, например, этническую группу венда в северном Трансваале, насчитывающую 150 тысяч. У них собственные школы, все обучение ведется на их языке.

— Но они никогда не поймут других за пределами своего маленького края, — сказал я.

— Им не разрешается поселяться в других местах. У них есть все для того, чтобы сделать свое собственное общество производительным и стабильным. В отдельных случаях они могут получить временную работу в городах, но тогда они рассматриваются как приезжие, не имеющие привилегий.

— Но ведь есть много людей, которые всю свою жизнь живут в городах.

— Мы ничего не можем поделать, и, конечно, часть их европеизируется. Им трудно найти свое место в краалях. Но именно там они и нужны. Если они обучились профессии, для которой здесь нет применения, тем хуже для них. Но отныне не будет банту, которые захотели бы подражать нашему образу жизни.

— Не слишком ли мало 13 процентов земель страны для 10 миллионов человек? Учитывая при этом, что вы не хотите оставлять большинство их на службе у белых, как это наблюдается сейчас. Разве это справедливо?

— Это более, чем достаточно. Резервации станут очень производительными, если банту захотят обучиться у специалистов по сельскому хозяйству в нашем министерстве.

Господин ван Дейк открыл ящик и подал карту, изображавшую резервации Союза, их почву и годовые атмосферные осадки.

— Как вы видите, у банту лучшие земли. Если бы мы не взяли их под свою защиту, белые ее тоже скупили бы. Тогда у них не осталось бы ничего.

— Но они ведь не владеют землей в своих резервациях, — сказал я. — Если хотите, чтобы народ чувствовал себя хорошо, следует, вероятно, позаботиться о том, чтобы он мог назвать хоть что-нибудь своей собственностью.

— Раздел земли между подданными — это дело предводителя племени. По обычаю племени, он может также отобрать у них землю.

— Перед кем несет ответственность предводитель племени?

— Перед нашим министерством.

— Ваши критики считают, что племя — это консервативная общественная форма, которая является врагом всех изменений.

— Предводитель, разумеется, неохотно смотрит на то, как мужская часть племени уходит в европейские районы, поскольку это ведет к распаду племени, — ответил ван Дейк.

— Ваши критики утверждают, что вы поощряете сохранение племен, поскольку это делает африканцев послушными и кроткими, удерживает их от влияния западных идей и оставляет в плену допотопных привычек и суеверий.

— Не забывайте о том, что бегство в города подрывает моральные устои! Бездомность, банды… Мы хотим сделать так, чтобы они понимали хорошие стороны своей национальной культуры. Имеем ли мы право навязывать им свой образ жизни в качестве путеводной нити? Вы хотите сделать зулусов черными англичанами. А почему не сделать англичан белыми зулусами? Это вы презираете банту и выказываете расовое высокомерие. Вы хотите уничтожить национальное наследие зулусов и коса. Правда, у них нет церквей, высших школ и фабрик, но мы, буры, хотим позаботиться о том маленьком зародыше, который, кажется, есть.

— Но станут ли когда-нибудь эти зародыши Манхэттеном или Акрополем?

— Почему бы нет? Если только у них будет возможность.

— Но разве все культуры не развиваются из того, что уже есть? Мы пользуемся школами, которые построили другие, поэтому и сами успеваем создать новое. Если каждый человек был бы вынужден начинать с фундамента, то мы никогда не ушли бы дальше каменного века.

— Мы, разумеется, будем помогать банту и вести их в правильном направлении.

— Но ведь и тогда они будут испытывать влияние западной культуры.

— Наше влияние носит христианский и местный национальный характер и принимает во внимание их своеобразие. Каждый, наверное, хочет сохранить то, что имеет, и создавать что-то новое. Это и есть «Separate development» (раздельное развитие). Таким образом мы вносим свой вклад в освобождение Африки. Мы с удовлетворением приветствуем рождение Нигерии и Ганы. Мировое общественное мнение не поняло, что у нас те же цели: предоставить банту самостоятельность. Ни один белый не будет вмешиваться в то, как они живут на своей собственной территории.

— Но ведь земля не принадлежит им, — повторил я.

— У них есть своя культура. Как это почетно — создавать образ жизни, который сможет соперничать с нашим собственным! На это потребуется время. «Дерево, которое растет слишком быстро, быстро и умирает. Но дерево, которое растет медленно, становится постепенно очень большим», — это слова доктора Фервурда, которыми он благословил открытие территориального управления Транскея[11]. Вы можете услышать их в записи на пленке, этажом ниже.

Трудно было себе представить, что только пять миль действительности отделяли новое учреждение в Претории от полицейской штаб-квартиры на Маршалл-сквер в Иоганнесбурге.

— Но если африканцы сейчас не интересуются своей национальной культурой, а довольствуются нашей? — спросила Анна-Лена.

— Многие находятся в плену лживой пропаганды и соблазна, хотя сами едва ли замечают это. Если вы видите больного, вы хотите помочь ему. «Бог помогает тому, кто помогает сам себе» — говорит старая пословица банту, и поэтому банту хотят справиться сами, без денежной помощи белых. Но правительство существует для того, чтобы помогать слабым.

— Болезнь, от которой вы хотите их исцелить, называется соблазны Запада? — спросил я.

— Можете назвать это и так. Несмотря ни на что, они живут в Африке, а не в Европе.

— У африканца мало возможностей послушать концерт Бетховена, лирику Данте или посмотреть драму Шекспира. Чем объяснить такую дискриминацию? Стремлением освободить белых от присутствия представителей других рас или это делается для того, чтобы оберегать африканскую культуру?

— Дискриминация существует для того, чтобы уберечь наивных банту от разновидностей нашей культуры. Мы понимаем, что Южная Африка еще не является государством, строящимся на христианской национальной основе.

— Не означает ли это, что вы хотите удерживать и белых в стороне от определенных явлений в культурной жизни?

— Можно было бы подумать о расширении разъяснительной работы против плохих фильмов, бульварной прессы и культа наслаждений. Но это не входит в ведение моего министерства. Мы считаем, что мы не лишаем банту чего-либо, а, наоборот, даем им более содержательную жизнь как в социальной, так и в экономической областях. Они не соблазнятся плодами чужого дерева, когда их собственное дерево будет давать плоды.

Статс-секретарь говорил очень спокойно, играя цепочкой на жилетке. У него наверняка была куча добродетельных внуков. Он казался мне недостаточно проницательным, но я верил в его честность настолько, насколько я не верил в честность доктора Фервурда.

Он создал себе картину прочного родового общества былых времен, которое напоминало автократическую ортодоксальную Европу XVII века. Там он чувствовал себя больше на месте, чем в том мире, который возник после французской революции. Его мечта — избегать презренного импорта чужой культуры и пожинать плоды того своеобразного дерева, которое произрастает только в Южной Африке. Он думал, что эта мечта и есть мечта банту. Его огромное министерство существовало для того, чтобы превратить эту мечту в действительность. Оно было оболочкой, заключавшей в себе утопию.

Из этого здания исходили предписания, которые ежегодно разбивали десятки тысяч семей в Южной Африке и одновременно являлись выражением внутренней бесприютности буров на земле в наш век. Учтивые чиновники в этом недавно выстроенном дворце, ведавшие делами управления и развития банту, все подчинили, казалось, своему контролю, все, кроме чаяний 12 миллионов человек и своего собственного будущего.

Когда мы прощались с господином ван Дейком, из коридора сильно запахло свежей краской. Какой-то служащий ожидал нас, чтобы пригласить прослушать запись национальных гимнов и народных песен банту.

— Надеюсь, вы поняли, что мы подразумеваем под справедливым апартеидом, — сказал статс-секретарь на прощание. — В Южной Африке много ошибочного, но вы должны убедиться в том, что мы стараемся сделать все возможное. Мы имеем перед собой проект, подобного которому нет в мировой истории. Дайте только срок!

КАМЕНЬ НА КАМНЕ

На одном из холмов близ Претории находится монумент первых переселенцев-вортреккеров. Если на него смотреть издали, со стороны правительственных зданий, он похож на внушительных размеров английскую уборную. Когда в 1948 году националисты пришли к власти, они тотчас начали строить в честь предков этот храм из серого камня. Строительство обошлось в пять миллионов крон. Архитектор рассчитывал, что монумент, подобно египетским пирамидам, будет стоять шесть тысячелетий.

У входа стояла бронзовая статуя женщины, защищающей своих детей от нападения варваров. Старый ветеран с длинной бородой продал нам каталог, из которого следовало, что монумент должен укреплять в народе такие качества, которые были присущи первым бесстрашным переселенцам, потому что слишком многие закрывают глаза на то, что и сейчас, как и тогда, варвары готовятся к борьбе.

Святыню окружают гранитные барельефы, на них высечены колесницы с воловьими упряжками. Они изображают укрепленный лагерь, защищающий буров от вражеского нападения. Несколько писателей и профессоров из буров указывали, что и в эти дни есть враг в их лагере и что впечатление о мрачной примитивной Африке создают не столько черные, сколько некоторые националисты. Этих инакомыслящих заставляли молчать, но эхо их голосов вызывало новое эхо.

На фризе из итальянского мрамора в Зале героев изображались подвиги первых переселенцев. Восемь волов, запряженных в шаткие повозки, увозили их из английского дома рабства на новую землю, к невольникам и одиночеству. Это было великое переселение тридцатых годов XIX века. Людей из племени матабеле топчут лошадьми, белые побеждают зло. Племя зулу предает Ретуефа, а белые женщины и дети падают на колени перед неумолимыми дикарями — черной опасностью.

На последнем барельефе происходит окончательное становление цивилизации: зулусы гибнут в битве с людьми Андриеса Преториуса у реки Блад-Ривер 16 декабря 1838 года, в день Дингаана. Этот день стал великим праздником Южной Африки[12]. После этого англичане и африканцы ушли, чтобы не оказаться снова жертвой буров, желающих испробовать свои силы.

Каждый год 16 декабря солнечный луч падает в храм через отверстие в крыше и освещает огромный символический саркофаг под каменным сводом в склепе монумента. Храм построен таким образом, что в двенадцать часов солнечный луч освещает надгробную надпись Ons vir Suid Afrika (во имя тебя, Южная Африка). Буры опускаются на колени вокруг алтаря и молятся строгим фигурам, которые сделали их самих и их страну такими, какие они есть.

Внутри, в нише из красного мрамора, горит вечный огонь цивилизации. Мы не видели его, потому что не знали о его существовании, и прочитали о нем после в каталоге.

Африканцам разрешается посещать храм во вторник вечером, но немногие идут туда добровольно. Иногда сюда на холм приводят учеников из школ банту во время урока истории. Они разглядывают своих кровожадных предков и белых благодетелей и изучают эти исторические события. Они понимают, что это происходило только сто лет назад и что им предстоит тысячу лет блуждать, подобно ребенку, который держится за руку отца, пока они получат право зажечь огонь своей цивилизации в каком-нибудь склепе.

В этой неприветливой ассирийской святыне царила атмосфера ужаса и уничтожения. Здесь, в храме, понимаешь, что государственное информационное бюро расходует миллионы фунтов на пропаганду впустую. Ибо какой смысл остается в таких фразах, как «позитивный апартеид» и «развитие по собственным направлениям», если их сопоставить с этим реально существующим монументом, где каждый камень и каждая картина приданы свидетельствовать о том, что вражда между расами должна существовать всегда.

Библия, раскрытая перед патриархом, на этих барельефах также становится оружием уничтожения. Ибо буры почти целиком истребили готтентотов и бушменов, и меньше, чем кто-либо пытались обращать африканцев и другую веру.

Избранные не должны смешиваться с обреченными — так учит Кальвин, и это предрешено; поэтому вера в прогресс гуманизма есть враг. Изоляция в мире, изоляция на ферме, изоляция между расами, между городскими районами, а также между группами белых — повсюду боязнь общения, брезгливость, одиночество.

Великое переселение, второй уход из Египта, начался, но не на север, как прежде, а в страну лунатиков, где каждый подсознательно идет своим путем, не общаясь друг с другом.

Но в мире больше ничто не существует изолированно. Слишком поздно. Для них не остается даже Антарктиды,

ФАКЕЛ ЦИВИЛИЗАЦИИ

На сосуд, в котором хранится кровь европейца, наклеивается белая этикетка».

(Из инструкции медицинского управления по переливанию крови)

С огромными бородами, в кожаных фартуках и шляпах первооткрывателей они собрались, чтобы превозносить свой язык и свою культуру: Die Wonder van Afrikaans (Чудо африкаанс). Тысячи людей из разных частей страны собрались в амфитеатре у подножия монумента первых переселенцев. Мы прибыли туда поздно вечером, когда уже горели факелы и масса народу пела Die Stem van Suid Afrika (Голос Южной Африки).

Премьер-министр Фервурд приехал сюда из парламента в Кейптауне и самый последний участок пути вместе со своей супругой ехал в автомобиле, принадлежавшем ранее президенту Паулю Крюгеру. Он напомнил о тех храбрецах, которые предотвратили опасность английского либерализма на юге, и воздал честь присутствующим храбрецам, как знаменосцам цивилизации. Праздничное представление было на тему из прошлых величественных времен.

Вместе с одним английским журналистом мы сидели высоко на верху амфитеатра. Подобно идолу, высеченному из тяжелого гранита, за нами сверху следил монумент, а внизу на сцене маршировали девочки и мальчики из молодежной организации вортреккеров. Горящие факелы, таинственные люди и их малопонятный язык, весь этот дух мрачного веселья в ночной тьме напомнил нам древненордические зимние кровавые жертвоприношения и германские парады в более позднее время.

По меньшей мере половина нынешних членов правительства выражала во время войны симпатии Гитлеру. Буры-священники отказывались крестить детей солдат, и часть их была интернирована за нацистскую деятельность, потому что Южная Африка сражалась на стороне союзников. Священник Д. В. Ворстер говорил в 1940 году на студенческом собрании в Кейптауне: «Моя борьба» Гитлера указывает путь к величию, путь Южной Африки… Мы должны следовать примеру фюрера, ибо только путем такого священного фанатизма нация буров сможет выполнить свое призвание».

После войны фразеология изменилась больше, чем содержание. В 1948 году с приходом к власти националистов министр финансов Н. Д. Дидерихс сказал следующее о либерализме: «Причиной этого политического стремления является личность, индивид, с его так называемыми правами и свободами. Мы считаем, что идеалы либерализма противоестественны и невозможны, и если бы они однажды были осуществлены, что, к счастью, невозможно, весь мир стал бы более убогим».

В начале пятидесятых годов руководителем государственной службы информации стал доктор Отто дю Плесси, автор книги «Новая Южная Африка». В этом сочинении раскрылось родство национализма. буров е диктатурой…

Рядом с нами на каменной скамье сидели два старика с эспаньолками и в широкополых шляпах. В отплесках факелов они выглядели сошедшими с гранитных барельефов монумента. История Южной Африки коротка. Эти ветераны — современники Пауля Крюгера, когда он был президентом Республики Трансвааль. Золотоносные районы открыли тогда, когда эти люди были еще детьми. Возможно, они участвовали в бурской войне п могли бы рассказать своим внукам истории о том, как англичане подсыпали битое стекло в кашу пленным.

Я не осмелился заговорить с ними; газета, выходящая на английском языке, предостерегала своих читателей от разговоров с африканерами в полночь. Но я хотел знать, что означал для них этот праздник. Провинциальный спектакль с многочисленными воспоминаниями о прошлом или подтверждение того, что их сыновья осуществили величественные мечты отцов о Южной Африке, управляемой африканерами. Их руки, жилистые и темные, как лист табака, лежали на коленях, а рядом стояли посохи.

Никакие речи внизу на сцене о народе господ и о народной воле, никакие тайные общества и патриотическая мистика не могли заставить воскреснуть республику Крюгера. Колесницы с впряженными быками остановились, и к прошлому нет возврата.

Будущее не может принадлежать ни искусственным городам банту, ни патриархальным фермам буров. Торговля и промышленность раскололи как мелкие, ведущие натуральное хозяйство местные племена, так и уединенные поселения буров. Механизация требует новой общности и других орудий, нежели охотничье копье и плуг. Центрами воспитания в Южной Африке являются города.

Буры, сидевшие в амфитеатре, не хотели признавать этого. Оба старика взяли свои посохи и покинули зал. Они не могли видеть далеко из-под своих шляп. Девушки вортреккеры погасили факелы. Отсюда, с холма, был виден свет в вилле, находившейся далеко в долине: это премьер-министр возвратился в свою резиденцию «Либертас», чтобы переночевать там.

Когда праздник окончился, настроение присутствующих вновь стало будничным. Люди находили в толпе знакомых и приглашали друг друга на кофе. Мы отыскали свой автомобиль среди нескольких сотен других и поехали обратно в Иоганнесбург мимо освещенных шахтных построек и дорожных знаков, указывавших путь в Родезию. В итальянском кафе мы подкрепились мороженым «гуайява».

Проезжая через предместье, на одном перекрестке мы увидели группу из двадцати закованных в наручники мужчин, тесно стоявших друг к другу. Они стояли неподвижно под охраной полицейского. Наш друг остановил машину, чтобы узнать, в чем дело.

Мы остались в машине с опущенными стеклами и думали о том, что «потерянное племя» (так называл буров Пауль Крюгер) продолжает борьбу на других фронтах.

— Что случилось, сержант?

— Ничего, — ответил полицейский.

Из всего, что мы слышали и видели в Южной Африке, это слово было наиболее волнующим. Когда зло стало столь обыденным, нам, не живущим в Южно-Африканском Союзе, следует попытаться дать ответ на то, что там происходит.

БЛЮСТИТЕЛИ ЗАКОНА

Мы находимся здесь (на этом континенте), чтобы служить оплотом христианства и западной культуры.

Доктор Хендрик Фервурд

— Посмотри на эти две санитарные машины, — сказал мой друг индиец, когда мы стояли на одной из улиц Иоганнесбурга. — Они направляются не в больницу, а к площади Маршалла. Открытые тюремные машины слишком обращают на себя внимание, поэтому время от времени для этой цели используются санитарные. Африканцы часто не подозревают опасности, пока не окажутся за решеткой. Сходи на площадь Маршалла и посмотри, как эти машины каждый час подъезжают туда.

Полиция в Южной Африке — это переодетая армия. Три четверти населения живет в условиях оккупации. Африканцы рассматривают блюстителей порядка как своих врагов. Они знают, что даже соблюдение законов не гарантирует от облав на рассвете, избиений и непомерных штрафов.

В первый день нашего пребывания в Южной Африке газеты сообщили о том, как полицейские привязали африканца за ноги к двум автомашинам и, направив их и разные стороны, разорвали его. На следующий день мы прочли о том, что двое африканцев, мужчина и женщина, были увезены в тюрьму. Мужчина умер от зверских побоев, а женщину пытали. Эти случаи вскрылись в ходе судебного разбирательства. Сведущие люди отказывались назвать какую-либо цифру несчастных, о судьбе которых ничего не сообщалось и которые были преданы забвению.

Как сообщала газета «Ренд дейли мейл» от 21 марта 1959 года, полицейский Гарнет Паркин рассказал, что полицейские часто отбирают одежду у заключенных. Недавно он арестовал нескольких африканцев в Спрингсе, надел на них наручники и оставил сидеть на полу гаража полицейского участка. Под колени им продели одну палку, повыше голеностопного сустава — другую, и если люди не отвечали на вопросы, их поворачивали и били по спине. В этом избиении принимали участие по меньшей мере десять полицейских. Двери гаража оставили открытыми, чтобы эту сцену могли видеть все. «Служащие в полицейских участках охотнее наблюдают избиение задержанных, чем занимаются какой-либо работой», — сказал Паркин.

Африканские женщины собрались в одном из залов в Претории, чтобы выразить протест против введения паспортного режима для женщин. Они получили разрешение на проведение этого собрания, и все проходило вполне законно. Во время выступления ораторов в зал вошли полицейские, вооруженные резиновыми дубинками. Они заперли двери и бросились на женщин. Часть участниц собрания бежала через окна, а многие остались па месте, потеряв сознание от побоев. У некоторых за спиной были привязаны дети, и полицейские старались попасть именно по ним, в результате некоторые дети остались на всю жизнь калеками. Министр юстиции, а ныне генерал-губернатор Южной Африки, Чарльз Сварт объяснял дело так: «Женщины специально взяли с собой чужих детей, чтобы вызвать сострадание. Мы не можем принимать во внимание подобные вещи. Это провокация против полиции».

Начальник полиции в Претории полковник ван Вейк сказал позже: «Когда мне приходится сталкиваться с женщинами банту, я забываю о том, что это женщины».

Одна из ведущих газет Иоганнесбурга обвиняла полицейского офицера в том, что он отдал приказ открыть огонь из пулемета по десятилетнему африканскому мальчику во время демонстрации в Зеерусте. В любой другой стране подобное обвинение, безусловно, привлекло бы к себе всеобщее внимание. В государстве же христиан-националистов этот факт не был замечен, и обвинение газеты так и осталось безо всяких последствий.

Белые адвокаты, с которыми мне приходилось беседовать, так же как и большинство африканцев, говорили, что пытки, выбитые зубы, сломанные кости и синяки — обычный результат пребывания в застенках полицейского участка.

Все африканцы, которые рано или поздно оказываются в полиции или за нарушение паспортного режима, или за употребление пива, избиваются просто за то, что они «кафры», что они дерзки или невежливы. Они подвергаются телесному наказанию, более строгому, чем то, которое предписывается белым за самые тяжкие преступления.

Многие из обвиняемых утверждают, что пытки применяются для того, чтобы добиться признания. Установить истину в ходе судебного разбирательства крайне трудно. Показания полицейских противоречат словам обвиняемых, к которым суд относится скептически. Когда же суду представляются слишком очевидные следы зверского отношения, это квалифицируется как прискорбная ошибка отдельного полицейского, являющегося членом в целом безупречного полицейского корпуса. В некоторых случаях таких полицейских приговаривают к штрафу. Двое полицейских были присуждены один к восьми, а другой к пяти годам тюрьмы за особо зверское избиение африканца, которого они затем убили, а тело спрятали. Однако через некоторое время министр юстиции снизил наказание до восемнадцати месяцев тюрьмы.

Но чаще такие преступники остаются на свободе, это бывает даже в тех случаях, когда об их деяниях рассказывается в газетах. По сведениям адвоката Гарри Блума, за последние годы было вскрыто много случаев и Иоганнесбурге и Лихтенбурге, когда к рукам обвиняемых присоединялись электрические провода под током, когда арестованных связывали проволокой под напряжением или на голову обвиняемого надевали колпак, через который пропускали электрический ток. В 1957 году за «недостаточностью юридических доказательств» с нескольких белых полицейских было снято обвинение в том, что они вынудили африканца сделать признание, подвергнув его пытке электрическим током, избивая его, держа его голову над раскаленной плитой.

Полицейский может укрыться за массой различных инструкций, по его мнению, подтверждающих, что его действия «вызывались обстоятельствами». В большинстве случаев африканцы не решаются подать жалобу на полицейского и оставляют дело без последствий. Недавно один африканец из Орландо заявил, что во время обыска, который в его отсутствие производили полицейские у него дома, пропало 89 фунтов стерлингов. Он подал жалобу, и она была зарегистрирована. Неделю спустя африканца под каким-то предлогом попросили прийти в участок и арестовали за якобы незаконное хранение оружия. Обвинение было чистым вымыслом, никакого расследования не производилось, не требовали никаких доказательств. Это была лишь месть.

Несколько лет назад у каждого полицейского на мундире был свой номер. Человек, подвергшийся избиению или бывший свидетелем при избиении, мог записать номер и сообщить в полицию. Такие сообщения приходили настолько часто, что министр юстиции приказал снять номера с формы. Сварт признался, что сделал это для того, чтобы помешать жалобщикам протестовать против насилия. Конечно, и сейчас можно спросить имя полицейского и его номер, но, как правило, заявителя привлекают к ответственности за то, что он мешал полиции выполнять ее обязанности.

В Иоганнесбурге учрежден особый суд, который четыре дня в неделю занимается исключительно рассмотрением преступлений, совершенных полицейскими. Таких преступлений ошеломляюще много. Только в Иоганнесбурге в неделю насчитывается до десяти случаев, выходящих за рамки обычных дисциплинарных взысканий, предусмотренных полицейскими распорядками. Обычно полицейские обвиняются в жестоком обращении с арестованными и в нарушениях закона об аморальных действиях, запрещающего интимную связь между белыми и небелыми.

В восьмидесяти случаях из ста после отбывания небольшого наказания бывших полицейских берут обратно на работу. Белый фотограф из газеты «Санди таймс», Пат Смит, был избит до потери сознания полицейским, которому не понравилось, что его сфотографировали при исполнении служебных обязанностей. Суды оправдывают полицейских под тем предлогом, что им легко «переусердствовать в их искреннем стремлении защитить общественность». Полиция набирается в основном из числа необразованных, живущих в деревнях молодых буров, которые, так же как и африканцы, уходят в крупные города в поисках лучше оплачиваемой работы. Существующий строй ожесточает их. Им внушают, что они присоединились к крестовому походу против смешения рас и что в этой борьбе они находятся на передовой линии.

Я помню, как один белый журналист рассказывал мне: «Позвони в полицию и сообщи, что убит африканец, и ты будешь ждать приезда полицейских в течение нескольких часов. Но стоит только заявить, что ты встретил кафра без паспорта, и через несколько минут прибудет машина, набитая полицейскими».

— Кажется, — продолжал он, — что крупные районы в городах Южно-Африканского Союза вроде бы не патрулируются. Но в то же время полицейские осматривают при свете карманных фонарей автомашины и заглядывают в окна частных домов, чтобы обнаружить случаи нарушения законов об аморальных действиях. Газеты получают письма, в которых читатели пишут, что количество преступлений в городах Александра и Орландо не было бы так велико, если бы полиция не уделяла вопросам об аморальных действиях столько внимания.

В течение первых дней, проведенных нами в Иоганнесбурге, в судах слушались дела о полицейских из бригады по борьбе с нарушениями закона об аморальных действиях, которые устраивали западни для белых женщин, подозреваемых в содержании домов терпимости или в проституции.

Один полицейский, получив сто фунтов от своего полковника, знакомился с женщинами и заявлял им, что он готов уплатить какую угодно сумму за ночь, проведенную с ним. Он проводил с ними ночь и после этого доносил на них. Защитник женщин спросил полицейского, знал ли он, что этим нарушал супружескую верность и заповедь бога? Да, знал. Рассказывал ли он об этом своей жене? Нет. Рассказывал ли он об этом полковнику? Конечно. Состоял ли он на службе в бригаде по борьбе с нарушениями закона об аморальных действиях? Только временно. Обычно он следил за соблюдением морали лишь во время матчей по борьбе и регби, но для выполнения данного задания трудно было найти подходящих людей. Он готов сделать все, что угодно для государства. То, что думают он сам и его жена, менее важно по сравнению с тем, что считает необходимым государство, и оно платит ему за то, чтобы он толкал женщин на нарушение закона. Только путем интимной связи с ними он мог получить явные доказательства их аморального поведения.

К тому времени, когда мы покидали Южно-Африканский Союз, полицейские западни утратили свою популярность. Против использования подобных методов выступила оппозиционная пресса, и даже министр юстиции утратил интерес к связям полицейских с проститутками. Вместо этого для заманивания порока в ловушку стали прибегать к услугам лиц, одетых в гражданское платье.

Так действия полицейских и множество правил апартеида подрывают веру в справедливость у всех рас.

В африканских газетах мы прочли о ньясалендце, который был остановлен на одной из улиц Иоганнесбурга и не имел при себе паспорта. Он был арестован и послан на принудительные работы на одну из ферм. Наказания кнутом и побои, отчаяние в связи с потерей работы, разлука с семьей, которая ничего не знала о нем, сделали его психически больным. Полиция выполнила свой долг…

Только когда сам видишь колонны закованных в наручники африканцев или плачущую девочку в железных лапах полицейских, понимаешь, как сильно попирается здесь личность. И пока принципы общества остаются такими омерзительными, никакие экономические успехи не могут заслонить более ценных утрат.

НОЧНОЙ СВИДЕТЕЛЬ

Из автомашины Вилли марки форд «Англия» при свете фар я видел, как двое полицейских вывели из дома мужчину средних лет, как он взмахнул рукой, и тут же, словно по команде, поднялись руки полицейских, и человек упал мешком на землю.

Затем я видел, как полицейские потащили его к тюремной машине типа «пикап» и услышал обычное обращение: черная сволочь. Потом они втащили его в машину и умчались по ухабистой щебенчатой дороге.

Вилли медленно поехал вперед:

— Почему не могут послать сюда представителей ООН… Генерального секретаря… чтобы они сами могли видеть все, что здесь делается.

— Правительство изобретательно в организации коктейлей и приемов, а также интересных экскурсий с гидами, — сказал я. — Удивительно, сколько умных людей им удавалось обманывать.

— В сотнях различных мест страны в этот момент происходят подобные сцены, — горько заметил Вилли, — для нашего собственного блага! Государство — наша няня, тюрьма-детские ясли, белые фермы — детский сад, а фабрики — подготовительные классы. Мы, умеющие читать и писать, далеко не продвинемся. Этого могут добиться только те, кто научится понимать весь механизм этого общества.

Свет большого города не достигает локаций в предместьях Иоганнесбурга. Ощущение такое, будто ты находишься на плоскогорье: сиротливые огоньки в окнах и свет от керосинок перед домами кажутся в темноте светлячками. Но никогда здесь не бывает тишины Слышатся смех, крики и неумолчный гул голосов. Когда мы проходили мимо дома 506 или 508, до нас донеслись звуки губной гармоники.

— Скоро мы будем у цели, — сообщил Вилли, — у ши-бина. Я только сбегаю и посмотрю, здесь ли Анжела.

Дом в Орландо. В большой комнате сидела девушка и красила свое смуглое лицо. На ней нейлоновые чулки, красная юбка и блузка с кружевами. Она ответила односложным «нет» — она не пойдет сегодня вечером с Анжелой Косанге. Потом наклонилась и поправила туфли на высоких каблуках.

— Немного погодя она снимет их и понесет в руках, — прошептал Вилли. — Ведь это ее первые туфли.

Над низкими гребнями гор поднялась луна, и глаза постепенно привыкли к темноте. В доме, который показал мне Вилли, знахари-шарлатаны принимали пациентов. Большинство пациентов — буры — приехали из деревень; они придерживались испытанных дедовских методов лечения. Из убогого каменного сарая слышался жалобный призыв женщины: Джерико, Джерико, Джерико, и пение хора, который вел чистый мужской голос. Псалом поднимался, как на крыльях жаворонка, к небесам. Женщины упали на колени на бугристый цементный пол и простирали руки к алтарю, состоявшему из известкового цоколя с крестом. Это была церковь Двенадцати апостолов в Сионе.

Мы остановили машину.

Шибин — это большая холодная комната. Полная женщина, указавшая на столик, стоявший рядом с несколькими другими, дым от курения, приглушенный разговор. Патефон, пианино, диваны со спинкой, оканчивавшейся подобием полки для пивных бутылок, слабое освещение и женщины, хлопочущие на кухне. Вилли был знаком с хозяйкой, и наше появление не вызвало удивления. Вскоре мы уже вели беседу.

Здесь, как и в Южной Родезии, в белых семьях мы часто слышали слово шибин. Оно упоминалось в связи с ритуальными убийствами, отрядами мао-мао, а также в связи с коренными жителями, заболевшими бешенством. Африканцы, напротив, говорили о шибинах с теплотой и нежностью в голосе, как о доме, где царила свобода, где общая опасность и общность судеб объединяли людей в прочное содружество. Африканцам запрещено покупать алкогольные напитки, и поэтому в каждой локации имеются свои шибины. Это — обычные дома, которые по вечерам превращаются в кафе. Детей выдворяют из помещения и выставляют на посты вокруг дома. Обслуживание обеспечивается силами женщин. Хотя таинственность и делает запретный плод более сладким, в Южной Африке она излишня, ибо африканцам недозволена большая часть естественных стремлений.

Шибины — это местные клубы африканцев: здесь можно выпить, поболтать и потанцевать. Хозяйки внимательно следят, чтобы в случае налета полиции все могли вести себя так, словно ничего не пили.

В лучшем случае шибин — это парламент, дискуссионный клуб и место развлечений. Поскольку мест, где африканец может чувствовать себя свободным в Южной Африке мало, приходится довольствоваться тем, что есть.

Мы съели по бутерброду из белого хлеба и двух жестких кусочков бекона, которые нам сделала хозяйка, затем расплатились и вышли. Вслед за нами на пустынную, покрытую щебнем улицу вышло несколько человек.

Это напоминало окончание вечера танцев, когда гаснут огни и люди расходятся с чувством, что завтра они снова будут одиноко стоять кто на кафедре, кто за прилавком, одни будут трудиться на строительстве небоскреба, другие станут носильщиками в большом фабричном цехе. А к вечеру они опять превратятся в политиков, писателей, оркестрантов джаза и боксеров.

Мы отправились искать машину Вилли. Вдруг позади себя услышали шум полицейской машины и скрежет тормозов. Анна-Лена и я, так же быстро как и Вилли, перепрыгнули через низкую изгородь, пробежали мимо цветочных грядок и каких-то ящиков и присели за баками с мусором. Никто не подсказал нам сделать это, ведь страх инстинктивен.

— Ты заплатишь за меня штраф, если нас схватят? — спросил Вилли. — Это обойдется в добрую сотню крон.

— Возьми лучше ее сейчас, — ответил я, — ибо если они окажутся порядочными людьми, то завтра же ранним утром нас посадят на самолет Скандинавской авиакомпании.

Полицейские рыскали где-то поблизости, они искали наверняка не нас. Мы возбужденно хихикали за мусорными баками над происходящим, как над удавшейся шалостью. Я присел на куст репейника. Нам и в голову не пришло остаться на дороге, как подобает взрослым толям с чистой совестью. В Южной Африке прячутся Совсем так же, как прячутся в детстве от злых дворников…

Мы подтолкнули друг друга и приложили палец к губам. Охватившее нас чувство страха и напряжения не связывалось с жестокими правилами, на которых зижделось это общество. Странности политики апартеида казались столь же искусственными, как аттракционы Грёна Лунда[13], а столпы системы — такими слабыми, будто они сделаны из папье-маше.

— Они ушли, — сказал Вилли, — эти идиоты и негодяи.

— Чего мы так боялись? — спросила Анна-Лена.

— Мы их обманули, — торжественно провозгласил я.

Я был доволен, что вечер окончился благополучно, У нас было общее дело и общие переживания. Мы все, хотя и в разной степени, были подвержены опасности, иначе и быть не могло в Южной Африке.

Вилли, очевидно, был занят такими же мыслями и сказал задумчиво:

— Буры более всего хотели бы воспрепятствовать кому, чтобы мы и часть белых начали действовать во имя одной и той же цели.

Мы встали из-за мусорных баков, как только до нас донесся звук тронувшейся полицейской машины. Мы шли по песчаным огородам, и большинство встречавшихся собак были так тощи и вялы, что у них даже не хватало сил лаять. Мы все еще немного пригибались, словно хотели быть преследуемыми.

Чтобы нас не заметили полицейские, мы сделали большой крюк на пути к машине.

У одного из домов дверь соскочила с петель и приткнулась к стене. Из дома слышался кашель детей, живущих в острой нужде. Здесь, на высоте 1800 метров над уровнем моря, наступила ранняя зима, и холодный ветер врывался в дома. Подсолнухи и черные мальвы уже завяли.

Мы подошли к машине. Вдоль длинной улицы локации не было видно ни одного огонька, но откуда-то доносилось что-то вроде музыки. Мы больше не говорили о прошедшем вечере, боясь сделать его более будничным, чем он был на самом деле.

Ночью трубы, окружающие Иоганнесбург, напоминают гигантских спящих жирафов: далеко внизу на земле покоятся их тела, предупредительные огни на верхушках труб похожи на глаза, находящиеся по соседству со звездами, а вокруг их ног виднеются жилища людей, неясные, как рисунки на скалах.

ЛЮДИ В ГОРОДЕ

Защебетали первые птицы. Стали доноситься звуки наливаемой в ведра воды, запах каши из окон, шум накачиваемого примуса. Дуговые лампы вдоль дороги при въезде в Иоганнесбург пламенеют в предрассветных сумерках, и свет их становится красным перед тем, как погаснуть. Поток велосипедистов направляется к кирпичным и лесопильным заводам, гаражам и складам.

— Скажи-ка мне, что можно купить теперь на один фунт?

— Если бы мне удалось обзавестись приличным костюмом, она приняла бы меня обратно…

— Послушай, Ронни, какой сон я видела сегодня ночью…

Такой же будничный разговор, как и в других частях земли.

У людей типа Вилли Косанге, взращенных современной индустриализацией, мы обнаружили большую гибкость и ловкость, необходимые для жизни в сутолоке большого города. Он являл собой парадокс, для ликвидации которого правительство делало все, что могло; это продукт сопротивления апартеиду и в одинаковой степени продукт самого апартеида. Он хорошо приспособился к жизни в опасном мире, не избавившись от своего озлобления и беспечности, своего язвительного тона и своей жизнерадостности. Приходится лишь удивляться, как свободно он действует, постоянно избегая тюремной решетки.

Он и многие другие были свидетельством того, что эта система временна, случайна. Своими попытками быть самими собой они врастали в будущее и ломали границы между различными расами с навязанными им различными образами жизни. Вилли не стремился на Север, в свободный Сион или Мекку. Он считал, что борьба против постоянно проживающего белого меньшинства благословенна, несмотря на то, что это выглядит негуманным, если подумать о жертвах, которых она требует, Эта борьба больше, чем что-либо другое, приобщает африканцев к нашему веку, и чем старательнее буры пытаются научить их пренебрегать дарами этого пека, тем тверже африканцы стоят на стороне прогресса.

Крупнейшей ошибкой буров является их стремление рассматривать африканцев как самих себя: гордиться всем, что изолированно, уникально и регламентирований.

Доктор В. В. Эйзелен пишет: «В нашей политике совершенно нет места для целей той группы, которая наравне с местными уроженцами во многих других частях Африки называет себя африканцами». Он называет эту группу, насчитывающую миллион человек только в районе Иоганнесбурга, как «рассредоточенную массу отдельных индивидов народности банту».

Но даже если бы городских африканцев было значительно меньше, то и в этом случае правительству следовало бы признать их существование.

Для государства городские жители — только случайные бесправные гости, совершающие экскурсию из резерваций, ведомые честолюбивыми агитаторами и грабителями, а молчание этой массы является для него признаком их удовлетворенности.

Несмотря на насильственное переселение в резервации и массовые аресты, несмотря на контроль за передвижением и трудности получения разрешений, приток населения в города в течение первой половины пятидесятых годов возрос на 42 процента. Если бы в словах доктора Фервурда о стремлении банту «развиваться своими путями в своем национальном доме» была какая-то доля правды, движение происходило бы в обратном направлении.

Золото и алмазы и три миллиона белых сделали африканцев Южной Африки другими, отличными от народов, живущих севернее. Наиболее индустриализованная область Африки создала политически наиболее зрелый пролетариат Африки. Феодальный общественный уклад, который стремятся сохранить буры, менее всего подходит для Южной Африки.

Африканец смотрит на мир, полный таинственности, и знает, что унаследует его. Время учебы полно несправедливости, но он закаляется, растет и изменяется вместе со своим городом. Унижения и неудачи заставляют его быть подвижным и изворотливым; печаль изгоняется шуткой: шутка скрашивает существование.

Политическая и социальная система против африканца, но время и история на его стороне.

Даже в этих тяжких условиях, когда человек, кажется, гниет заживо, люди не теряют надежды, и настоящий оптимизм в Южной Африке встречается, может быть, только в локациях.

— Наследство мы получили одно и то же, только вы получили его немного раньше, — сказал Вилли Косанге. — Есть буры, которые ни разу не выезжали за пределы своей деревни. И все-таки они ведут себя так, будто цвет их кожи дает им право считать себя наследниками культуры Данте, Рубенса и Линкольна. И только из-за цвета кожи я никогда не смогу быть им равным, как бы много и долго ни учился.

В течение трехсотлетнего контакта с белыми африканцы усвоили блага современной культуры.

До того как Гана и Гвинея стали свободными, в этих странах могли кричать: долой белых, поскольку лишь небольшая горстка белых, имеющая несоразмерно большую власть, господствовала над ними. Но ни одно самое экстремистское движение до сих пор не призывало к этому в Южно-Африканском Союзе. Ибо никто не хочет возврата старой Африки. В Южно-Африканском Союзе и Южной Родезии европейская цивилизация распространилась глубже, чем в каком-либо другом месте континента и традиционный уклад жизни африканцев был почти полностью искоренен.

Правительство организовало департамент, который пытается изучить их утерянное прошлое. В резервациях учреждались новые королевские династии, гремели барабаны банту. Но там, где буры за пошлым фасадом современной жизни видят девственную Африку, Африку благородных дикарей и спокойную национальную культуру, горожане-африканцы видят лишь не имеющий ценности стеклянный жемчуг, глиняные хижины, бедность и надзор предводителя племени, имеющего диктаторскую власть.

Назад к прошлому пути нет. Ни в одном из посещенных нами африканских жилищ, мы не видели ничего, унаследованного от предков. Все, что они носят, чем владеют и что видят вокруг себя, создано только теперь.

Но важнее всего то, что города создают у их жителей повое самоуважение и гордость: чувство того, что они и и скорби и в радости стоят на одном уровне с остальным человечеством. Поэтому города являются единственной надеждой на будущее забвение расовых различий в Южной Африке. Вопреки апартеиду черные и белые имеют здесь больше общего, чем в других частях Африки. лишком долго жили они бок о бок, чтобы не подражать л руг другу. Они привыкли к взглядам друг друга и к совместному труду. Правительство не хочет, чтобы так было, но многие мечтают об обществе, зависимость различных частей которого друг от друга будет не вынуж «ленным злом, а основой благополучия.

Возможно, что городские африканцы живут в Содоме, но в их руках единственный компас, которому стоит следовать.

УТРО В ТРАНСВААЛЕ

На рассвете африканец, сторож гаража, открыл нам дверь, мы сели в машину и выехали из Иоганнесбурга. Накануне Вилли Косанге дал нам адрес фирмы на Майн-стрит, где продавались подержанные автомобили, и мы за небольшую плату взяли напрокат зеленый форд «Префект». За машину платили посуточно, поэтому мы хотели наиболее целесообразно использовать время, ибо в нашем распоряжении было только два осенних дня.

Два ночных сторожа, сидя на краю тротуара, играли в кости. На углу Ловедей-стрит на нас чуть было не налетел подметальщик улиц, ехавший на велосипеде. В западной части неба прямо перед нами были еще видны последние звезды, а в здании «His Majesty’s Building» уборщицы уже зажгли свет. Проехав по знакомым улицам, мы покинули пустынный центр города.

Мы разбудили собак в Вредедорпе, но индийский ребенок, спавший у двери дома, не проснулся. Из Коронейшенвила, нового поселения для цветных, в сумерках у подножия терриконов было видно кладбище для людей смешанной расы, густо уставленное крестами.

На лугу стояли забытые карусели и несколько ларьков. Многие семьи держали на своих участках кур, которые тихо копошились в загончиках, обнесенных сеткой.

Через Софиатаун и Ньюклэр мы проехали при свете фар. Там уже многие встали до рассвета, обеспокоенные тем, не окажется ли какая-либо из шестидесяти четырех страниц паспорта не в порядке, не опоздать бы на работу на фабрику, где изготовлялись консервы и упаковывались в целофан чулки, не оказаться бы без работы к вечеру, не остались бы голодными дети.

Некоторые встали рано, чтобы разогреть кашу и кофе. Их еще не держат ноги, а глаза слипаются от сна; женщины, снимавшие с веревок белье, вряд ли заметили нас. Со стопками чистого белья на голове или под мышкой им нужно идти в город, в дома белых. Около местного магазина несколько собак рылись в пустых ящиках из-под овощей.

В разрушенной части Софиатауна люди спали на голых фундаментах домов. Некоторые разбили палатки среди разбросанных кусков штукатурки, но большинство закутались в одеяла и лежали скорчившись, тесно прижавшись друг к другу или вытянувшись прямо, как гороховые стручки. Мы увидели старика с повязкой слепого на рукаве. Он спал на голой земле. Рядом с ним спала женщина, а среди камней спали дети. Какой-то человек сидел, уперев подбородок в колени, и смотрел прямо перед собой, то ли задумавшись о чем-то, то ли в состоянии прострации. Было только восемь градусов тепла, и ветер нес песок в глаза проснувшимся.

В это время бульдозеры уже кончают работу и уезжают. Как-то раз они прибыли в десять часов вечера и работали до часу ночи. Спавшие жители поднялись, собрали пожитки, и меньше чем за час их дом был превращен в руины. Восемь семей остались бездомными. В Софиатауне дома сносятся, как правило, зимой.

Уолтер Сисулу рассказал нам, как он, вернувшись со скамьи подсудимых с процесса, на котором его обвиняли в государственной измене, не нашел своего дома. Он был снесен. Муниципалитет и Организация банту по реконструкции заявили, что их задача состоит в том, чтобы сносить дома, а не доставать жилье для нуждающихся. Но африканцы, которые ограничены в свободе передвижения и вынуждены зарабатывать на пропитание, не имеют ни времени, ни возможности искать жилье в перенаселенном Иоганнесбурге.

Мы были всего в восьми километрах от здания муниципалитета, но добропорядочные белые обычно ничего не знают о людях, спящих на земле в Софиатауне. Они там никогда не бывают, а газеты преуменьшают значение подобных событий: двадцать разоренных индийцев, которым пришлось искать приют в храме хинди, должны были бы быть более предусмотрительными.

Власти знают, что для африканцев Софнатаун — сим «вол свободы. Но эта свобода кажется большей, чем есть в действительности. Ибо это не локация, а открытый район, где население может иметь землю, арендовать и покупать ее свободно другу друга, и его улицы не безымянны.

Мы покидали Софиатаун, когда солнце только показалось из-за горизонта. Позади нас, на фоне светлеющего неба, виднелись силуэты черных телефонных столбов, словно виселицы, возвышающиеся над домами.

Мы ехали на север от крупных локаций мимо чуть видневшегося вдали Мидоулендза, а навстречу мчались рейсовые грузовики и африканцы на велосипедах. Дорога шла вдоль железнодорожной насыпи, на которой раскачивались белые цветы. Но вокруг них не вились насекомые — была поздняя осень.

Мимо прогрохотал паровоз с большими цистернами, наполненными водой. Это был тихоходный поезд, мотавшийся туда-сюда по пустыне. Б окнах четвертого класса сплошь черные лица — это на работу в шахты направлялись жители Ньясаленда. Они проехали через Родезию и Бечуаналенд и делали пересадку в Мафкинге. С первыми лучами солнца они должны прибыть в город золота и в зале ожиданий стоять, пока не явятся агенты по найму рабочей силы и представители комиссии «Нейтив лейбор» для Родезии и Ньясаленда. Грамотные успеют за это время перечитать объявления для неевропейцев, а затем их всех на грузовиках доставят в бараки, где они будут жить в одиночестве, оторванные от остального города.

Через несколько лет они возратятся домой, после того, как смогут собрать деньги на дорогу в Ньясаленд и еще немного на все остальное, но их взгляды изменятся от соприкосновения с миром белых. Многие оставили на родине жен и невест, некоторые — детей, а остальные были слишком молоды, когда направились в путь. Но самые старшие пробыли на шахтах уже двенадцать лет, и их дети, оставленные у озера Ньяса, успели забыть отцов.

Проехав шахтерские города Родепорт и Крюгерсдорп, мы остановились около только что открывшейся сельской лавочки. Торговец варил на газовой плите кофе в эмалированном кофейнике. Было свежо, и он включил нагреватель, работавший тоже на газе. Затем он убрал несколько больших буханок и кусков хлеба с прилавка, толкнул ногой молочный бидон, осмотрелся и помедлил секунду, раздумывая, как к нам обратиться.

— Сэр? Мадам?

Мы купили бутылку сидра и одну из спрятанных им буханок хлеба. Он сунул деньги в ящик, записал сумму на большом листе бумаги. Затем с внезапным удивлением посмотрел на нас:

— Иностранцы?

— Да.

— Здесь давно не крашено, — пробормотал он извиняющимся тоном. — Кроме того, я не вставил стекла в рамы. Откуда?

— Из Швеции.

Он повернулся и начал что-то искать на полке.

— Анчоусы в соусе из омаров из Греббестада, — выговорил он с трудом. — Поставщик двора.

Он протянул нам банку, крышка которой была готова лопнуть от брожения.

— Здесь у нас никто не ест такое. Хотите взять? Бесплатно.

Он хмуро улыбнулся и повесил несколько колбас на крюк.

— Как идет торговля? — спросил я после того, как мы поблагодарили его.

— Не настолько хорошо, чтобы кто-нибудь захотел купить эту лавочку. Сюда мало кто заходит. Вы сегодня первые покупатели у меня. Знаете, сколько я держу лавочку открытой? С семи утра до восьми вечера.

Тринадцать часов в день! Можно подумать, что я индиец…

— Но вы же сводите как-то концы с концами?

— Сводить концы с концами, в каком смысле? — Спросил он и внезапно прекратил разговор.

Мы свернули на небольшую дорогу, которая, видимо, вела к ферме, но нигде не было видно человеческого жилья. Мы уселись в пышной траве, среди бурых растений, похожих на хмель. Вокруг нас простирались пастбища, кукурузные поля и аллеи, которые вели неизвестно куда. Здесь, в глубине Трансвааля, банка с анчоусами, когда мы ее проткнули, зашипела как змея. Мы поели хлеба, запили его сидром. Над нами на голой ветке эвкалипта сидела сизоворонка, и ее оперение поблескивало как неяркий ночник. Было восемь часов утра. Так прошел наш завтрак.

Мы исследовали русло речки, сухое и потрескавшееся; корявые ивы и заросли купыря словно сторожили течение воды. Осы и скорпионы спрятались на зимнюю спячку между камнями и в трухлявых деревьях. Не было видно никакой живности, кроме кролика, величиной с футбольный мяч, который замер при нашем появлении, а затем бросился бежать в сторону горы Витватер и исчез из виду.

По мере нашего продвижения на северо-восток почва становилась все менее плодородной, поселки встречались все реже. Здесь, на африканском высокогорном плато, простиравшемся до самого Судана, нам изредка встречались огромные камни. Одни из них походили на глыбы, свалившиеся из космоса, другие — на детские головки, на которых скульпторы забыли высечь лица. В этой местности людям легко будет вступить в контакт с пассажирами «летающих тарелок», и нам очень хотелось, чтобы в Южной Африке приземлилась неизвестная армия из космоса и вызвала такой ужас, который заставил бы объединиться белых с черными.

Но за этими скалами, когда-то, до разделения на белых и черных, жили бушмены, которые высекали свои силуэты на камнях, и тем самым положили начало искусству.

Снова появилась железнодорожная линия на Бечуаналенд, и дикие голуби, которые, говорят, появляются здесь только тогда, когда желтеет кукуруза, собрались в стаи вдоль путей и отгоняли мелких птиц. На крыльце зеленого дома, перекрашивавшегося множество раз, стояла цветная девочка и вытрясала коврики, настолько изношенные, что была видна основа. На коньке крыши над ее головой безостановочно вращался флюгер.

Девочка вскоре вышла на солнечный свет и положила коврики на перила. Мы не видели рядом других домов и не знали, живет ли она в этом доме со своей семьей или только прислуживает у белой семьи. Она наклонилась вперед и посмотрела из-под грейпфрутового дерева на железнодорожный путь и дорогу, по которой мы ехали. Казалось, она задумалась над тем, не ждут ли ее другие занятия где-нибудь вдали от этого высохшего сада, скрипа ветряного насоса и ожидаемого сезона дождей,

ЗА МНОГО МИЛЬ ОТ САЛОНИК

Мы стояли, склонившись над прилавком, и писали открытки. «Африканская осень» — эти слова казались неподходящими, и мы изменили их на «конец сухого сезона». О небольшом местечке в Трансваале много не расскажешь: филиал банка, индиец в своей мануфактурной лавочке, синие фонари полицейского участка на перекрестке, свежеоштукатуренная голландская реформистская церковь со сверкающим петухом на шпиле, в которой африканцам и азиатам не разрешается оскорблять господа своим видом во время воскресного богослужения.

Владельцем лавочки был грек, о чем мы прочли на вывеске. Мы купили сыр, ржаной хлеб и фрукты, которые созревают в это время года: груши авокадо, бананы. Грек заметил, что на открытках мы написали европейские адреса. Его лицо с многочисленными родимыми пятнами было изрезано глубокими морщинками; у него был унылый вид.

— Много ли греков в Южно-Африканском Союзе?

— Да, но не в этом районе, — ответил он, продолжая точить о ремень нож для сыра.

— Есть ли у вас друзья другой национальности?

— Буры не общаются с греками, по крайней мере здесь. В других местах с этим дело обстоит лучше.

— Но ведь здесь гак мало белых. Не чувствуете ли им одиночества?

— Я привык. Я слушаю радио и читаю газеты, но то, <> чем рассказывается там, меня не интересует.

В углу лавочки лежал иоганнесбургский «Стар» и несколько номеров «Кимберли даймонд филдс эдвертайлер». Я взял один из них и прочел о сильном снегопаде в Басутоленде, о завалах на дорогах и заблудившихся туристах. Но на плоскогорье, где мы сейчас находились, днем пригревало солнце, хотя воздух уже не был так прозрачен, как раньше. В другом углу лавочки стояла фигура девушки, вырезанная из картона и одетая в купальный костюм. Она держала в руке катушку с фотопленкой.

— Можете ли вы закрыть лавочку и взять себе отпуск, если захотите?

— Я не стремлюсь в Басутоленд или Иоганнесбург, где работает мой сын, — ответил грек. — Единственное, что я смог для него сделать, это оплатить его заочное обучение. Вы сегодня оттуда? Невероятно!

Часы над полкой гулко тикали, словно билась муха, попавшая в жестяную банку. Казалось, время существует лишь для того, чтобы его отстукивали часы.

— Отпуск? — переспросил он. — В таких небольших пунктах, как этот, лавочка должна быть открыта все время. Жители не считаются со временем открытия и закрытия магазина.

Самое главное — держать лавочку открытой по вечерам, когда жители посещают небольшой бар, расположенный рядом. Перед тем как ехать домой, им требуется купить сигареты, газеты, какие-нибудь консервы, которые они кладут на заднее сиденье машины. Иногда они покупают колбасу и ветчину, которую грек держал заботливо обернутой в станиоль.

— Не желаете ли кофе? — вдруг спросил он и снял с газовой плитки помятый кофейник.

Казалось, он не рассчитывая, что к нему заглянут покупатели.

— Сигарету? — предложил я.

— У меня свои.

Мимо лавочки по дороге прошли два африканца. На них были легкие шляпы цвета хаки, а у одного темные очки от солнца. Наискосок от лавочки на площадке стоял каркас «парижского колеса». Грек пояснил, что владельцы увеселительных аттракционов оставили его здесь после пожара.

От гондол, у которых не было днищ, остались одни крепления. Колесо напоминало остановившуюся планету.

Он посмотрел на газету, оставленную мной на прилавке.

— Вы торопитесь в Басутоленд. Для вас, доехавших сюда от Иоганнесбурга за полдня, это не составляет проблемы.

Анна-Лена и я рассказали о наших поездках по Африке и о людях, с которыми мы встречались. И когда мы спросили, давно ли он сам проделал этот путь, он, в свою очередь, рассказал, что родился в Салониках и разъезжал по Балканам, когда разразилась первая мировая война. Ему было пятнадцать лет, и он помогал отцу — разъездному торговцу тканями.

Однажды вечером несколько пьяных сербов ворвались в трактир, где они жили. «Мы перебьем здесь всех иностранцев!»— кричали они. Отец заговорил по-сербски, сын открыл Библию и стал молча читать.

— На Балканах тогда творилось такое, что и сравнить не с чем, — сказал грек. — Я там многому научился.

Собственный рассказ всколыхнул в нем далекие воспоминания, на минуту он прикрыл глаза рукой, чтобы удержать их в своей памяти. Затем он достал из пачки сигарету «Рембрандт», закурил и тут же сильно закашлялся. У него снова стал унылый вид.

Так как же он попал сюда?

Одни знакомые получили письмо от греков, которые занимались торговлей в немецкой Танганьике, в португальском Мозамбике и в Трансваале.

Он взглянул на потолок и прервал себя:

— Оборвался шнур от выключателя. Если мне нужно зажечь свет, я должен каждый раз вставать на стул и ввертывать лампочку. Ближайший электромонтер живет в десяти километрах отсюда, и его вызов обошелся бы дорого. Но здесь поблизости есть местный житель, который может поставить новый шнур. Я могу пригласить его сюда, но только чтобы никто этого не видел.

Некоторое время его мысли занимали лампочка и запрет прибегать к помощи африканских монтеров, даже в тех случаях, когда не было никаких других.

— В какой-то мере это похоже на Балканы, — сказал ин немного спустя. — Меня тут тоже считают иностранцем, хотя я уже давно живу здесь и выучил африкаанс.

Анна-Лена копалась в игрушках на полке, они выглядели сиротливо на фоне других, более крупных предметов.

— Не трогайте их, они пыльные! — воскликнул грек. — Они больше не в моде. Дети или получают игрушки прямо из Иоганнесбурга, или вообще обходятся без них.

— Вы хотели приехать именно сюда или у вас были другие планы? — спросил я.

— Я думал переехать в город и открыть небольшой ресторан с итальянскими блюдами, голубцами и горячими супами. Сначала Это могло бы быть лишь местом, где люди стояли бы у прилавка, пили бы что-нибудь горячее и закусывали салатом из картофеля и сосисками…

Он смотрел на нас укоризненно, будто хотел сказать: уходите, вы, которые могут делать все, что хочется, и оставьте меня в покое.

ЖИВУЩИЙ ПОСТОЯННО В ОДИНОЧЕСТВЕ

Мы остановились перед небольшой железнодорожной станцией и попросили разрешения воспользоваться телефоном. Мы обнаружили, что находимся неподалеку от того дома для приезжих, о котором говорила миссис Робинсон. Небритый белый мужчина заказал для нас телефонный разговор, а я тем временем рассматривал его высокие старомодные ботинки. Когда я взял трубку, мне ответил голос на языке африкаанс. Говорите ли вы по-английски? Нет. Начальник станции снова взял трубку и перевел то, что я сообщил: мы хорошие друзья миссис Робинсон и совершаем сейчас поездку по Южной Африке. Она, наверное, уже писала и говорила о…

— Больше ничего не говорите! — сказал шепотом начальник станции. — Это лишь один из слуг. Во всяком случае, он предупредит фермера. Вы будете там через полчаса, если поедете быстро.

Усадьба Оуде Пост ван дер Мерве находится в округе Рюстенбург, славящимся табаком, хлопком и цитрусовыми. В городе Рюстенбурге, где стоит статуя президента Крюгера, есть мармеладные и табачные фабрики. Мы проехали по аллее голубых эвкалиптов. Пыль на дороге улеглась, кругом царил покой. Было ранее послеобеденное время. Цветной человек с короткой бородой и респектабельной внешностью орудовал граблями перед домом.

— Хозяин дома?

— Я схожу за ним, баас.

И если бы не его кожа, которая была чуточку темнее обычного загара, мы могли бы его принять за самого фермера. Может быть, они были родственниками. В книгах иногда можно прочесть о внебрачных детях, которые находятся на положении полурабов в усадьбах своих отцов.

Из пристройки спокойно вышел хозяин. Одновременно вышла и спустилась по ступенькам его жена.

— Я получил известие. Добро пожаловать! — сказал он.

— Миссис Робинсон писала о вас. Но мы не знали, когда вы прибудете, — сказала его жена.

Ее большие голубые глаза замигали, словно они еще не привыкли к яркому африканскому свету. Она смотрела на наш автомобиль, как на корабль, всплывший на поверхность моря. За нами лежали необозримые просторы: до магистрали было несколько десятков километров.

— Мы сами не знали как следует, — сказал я. — У нас не было определенных планов.

— Ваше счастье, что вы не прибыли в период дождей, — сказал хозяин. — Тогда для поездки понадобился бы джип.

— А жара! — перебила его жена. — Мы находимся на пятьсот метров ниже Иоганнесбурга. На рождество у нас жара до сорока градусов и пыльные бури!

Мы вошли в длинную узкую прихожую. Дверь была открыта в кухню с побеленными стенами.

Повар африканец поднял крышку деревянного ящика и вытаскивал оттуда дрова. Я не думал о Швеции, но запах сухих дров — колючих кустарников, растущих на равнинах, — живо напомнил мне зимы, проведенные на острове в шхерах: пароходик, привозивший молоко и почту, который мы встречали в узком фарватере среди льда, долгие вечера за кофе у камина, когда мы подбрасывали монету — кому идти в дровяной сарай. Человек внезапно оказывается беспомощным перед запахами, которые переносят его к хорошо знакомому и привычному. Вдруг оказываешься на родной земле, хотя даже до ближайшего соседа на южноафриканском плато несколько десятков километров.

Мы пили кофе и ели большие твердые сухари с пряностями, лежавшие на блюде с вишневыми листьями. В то время как мы намачивали сухари, нам казалось, что мы слышим во дворе скрип колес запряженных волами повозок. В столовой был каменный пол, а наверху темные балки потолка. Небольшая марлевая салфетка прикрывала сухари от мух.

— Мы перестали сдавать комнаты приезжим, — сказал фермер, — но будем рады, если вы переночуете.

— Будьте как дома, — попросила нас госпожа ван дер Мерве. — Если вам вдруг что-нибудь понадобится, позовите слуг.

— Меня зовут Корнелиусом, а мою жену Марти, Не хотите ли сейчас поехать вместе с нами посмотреть поля?

Он вывел из гаража свой лэндровер. Рядом стоял сверкающий лаком «Ягуар», купленный им по государственному кредиту. Мы оставили машину внизу в аллее и пошли по тропинкам между полями. Плуг выворачивал глыбы земли, угловатые, как скалы. Внезапно налетевший вихрь заставил соколов и черно-белых воронов подняться выше. Пыль от мякины и кукурузных стеблей вызвала у нас кашель, как после многих выкуренных сигарет. Мимо нас с металлическим свистом, словно нож точили на камне, проносился ветер.

В обществе Корнелиуса мы чувствовали себя бледными и неловкими городскими жителями. Его лицо и руки были кирпично-красными от загара, глаза воспалены, и если бы не белая выгоревшая щетина на руках, можно было бы подумать, что он намазался красной африканской глиной — как это делали когда-то готтентоты, чтобы защитить себя от жары и холода.

— Добрый день, баас! — выкрикнули хором рабочие. Они почтительно выпрямились, а затем снова навалились на лопаты. Они копали глину на кирпич. У одного из них голова была покрыта мешковиной.

Он показал на деревья гуайявы и папайи и сказал, что по ночам они подвергаются налету летучих мышей. Можно проснуться от их писка, похожего на свист велосипедного насоса. Корнелиус занимается в основном выращиванием табака сорта «Виргиния», который, по его мнению, крепче турецкого, а также кукурузы и пшеницы.

Мы подобрали плод гуайявы. Мякоть его была белой и волокнистой, как хлопок, на вкус плод горьковато-сладкий и вызвал оскомину.

— Этой землей владели отец и дед, — сказал Корнелиус. — Тогда у нас ее было больше. Уж эти бесконечные разделы наследства! Я выкупил землю у моего брата, он получил сполна все деньги. Ведь я вырос здесь, и это для меня все.

У него была покачивающаяся, неутомимая походка человека, привыкшего к длительной ходьбе. Шорты цвета хаки до колен. Его мускулы казались твердыми, словно провяленными на солнце. Долгие годы работы в поле накопили в нем большую силу.

— Оуде Пост — мы сохранили за усадьбой имя деда. Он взял себе столько земли, сколько мог обойти за сутки. У нас один из самых богатых в Трансваале участков.

Он отмеривал шагами землю, как бы для того, чтобы заставить каждый камешек гравия и каждую кочку, покрытую травой, осознать, что он их господин. Или для того, чтобы напомнить им, что он их слуга и не может их покинуть. Мы шли за ним и отшвыривали ногами косточки манго. Он показал на телефонные провода, звеневшие над нами как стеклянные бусы.

— Чувствуешь себя словно в осаде, — сказал он. — Я не думаю продавать свою землю. Но меня мучают кошмарные сны, будто в моих землях ищут залежи урана. Они могут, конечно, делать это теперь с геликоптера, а ты об этом даже не узнаешь. А что можно поделать с воздушными нарушителями?

Усадьба была крепостью, но крепостью без стен; вместо стен ее ограждали большие расстояния. Корнелиус защищал священную землю своего детства. На его глазах саженцы каштанов превращались в ухоженные деревья. Изо дня в день он видел, как черные батраки угрюмым строем направлялись на работы. Так же, как солнце и дождь, они были здесь с бесконечно далеких времен и принадлежали земле. В такой обстановке он вырос, и так должно остаться.

На своем мягком, непривычном для него английском языке Корнелиус пытался разъяснить нам, чем все это было для него. В детстве он бегал наперегонки с дождевой тучей, вскарабкивался на перечные деревья, чтобы увидеть отблеск моря. Какой-то черный мальчуган подбил его на эту затею. Он говорил о каплях росы на листьях клевера, об испарениях, исходящих от волов, когда но вечерам становилось прохладнее, о бродяге в рубашке в голубую полоску, получившем работу в усадьбе, о моряке, который бежал с грузового судна и мог рассказать о целом свете.

Странно было слышать все это от грубого и рослого мужчины. Но он хотел, чтобы мы с самого начала поняли, что именно это привязало его к родным местам. Ничто здесь не отклонилось от неписаных законов крестьянского быта. Грозы, пьяные батраки и понесшие лошади — единственное, что представляло опасность для существования.

Мы поняли, что он хотел защитить, но не узнали точно — от кого.

— Значит, захватчики — белые? — попробовал я узнать. — Те, кто ищет урановую руду и геологи!

— Боже мой, но вы ведь совершенно забыли о коренных жителях, — рассмеялся он. — Я играл с черными ребятами, потому что в поместье не было белых. Один из них, которого звали Даниэлем, научил меня откусывать головы у живых кузнечиков. Но взрослеешь значительно быстрее этих ребят. Я знаю их, как свои пять пальцев!

Брат Альберт ван дер Мерве получил деньгами свою часть наследства и стал коммерсантом в Иоганнесбурге. Но Корнелиус оставался на прежнем месте и не понимал, как это у других могут быть иные стремления. Ибо его Южной Африкой могла стать любая страна на свете, где есть мокрый от росы клевер и жнивье, темнеющее от сырости, самец косули, заблудившийся в кукурузе, бесконечный ряд телефонных столбов, ведущий в большой город, и камень, который можно бросить в столб, так чтобы зазвенели тысячи колокольчиков.

ТАК БЫЛО ВСЕГДА

Управляющего фермы — белого — мы встретили около скотного двора. Поздоровались с ним.

— Симон Джоджо сбежал три часа назад.

Корнелиус выругался и быстро взглянул на нас.

— Вот как? Погони не высылайте. Сообщите обычным порядком полиции, пусть она займется им.

— И часто это случается? — спросил я.

— Большинство приживается здесь. Вы, надеюсь, понимаете, что они не так привязаны к земле, как мы. У них больше свободы.

— И поэтому у вас не возникает желания убежать отсюда? — спросил я в шутку.

— Нет. Я не могу, — серьезно ответил он, будто давно уже перестал распоряжаться собой.

Мы оказались на территории, где жили работники фермы. В разных концах ее ютилось около пятидесяти семей. Жилища собраны из кусков железа, соломы, глины, мешковины. Ни одного окна и часто никакой мебели. На груде гравия — несколько детей, остальные, видимо, в поле.

— Кочевники, — сказал Корнелиус, — не хотят здесь жить постоянно, не желают строить настоящих домов.

— Может быть, они боятся, что их выгонят? — заметил я.

— Я не увольняю никого, кто работает и ведет себя хорошо. Но если замечаю, что кто-то отлынивает от работы, такого я немедленно заменяю.

Перед одной из хижин цвел куст мексиканских ноготков. Едкий запах цветов привлекал мух, которые откладывали яйца на земле, вымазанной бычьей кровью. С поля вернулся африканец и, проходя мимо нас, поздоровался.

— Взгляните на него! — сказал Корнелиус. — Один из моих лучших работников. Уже три года здесь. Если бы все были такими, как он, мне бы и трактор никогда не понадобился.

Как мы узнали, этот африканец зарабатывал приблизительно 500 крон в год. Его жена работала по хозяйству на ферме, а ребенок трудился на кухне, на скотном дворе или в курятнике. Рабочий день продолжался с семи утра до шести часов вечера, а в свободное время он имел право обрабатывать для себя четыре акра земли — награда за дневной труд его жены. Воду он брал, как и остальные, из колодца, расположенного в двухстах метрах от жилья, отапливался сухой травой и коровьим навозом. Когда цена на масло снижалась, они покупали на ферме молоко, всегда снятое.

Мы заглянули в его хижину. Земляной пол утоптан до блеска, корявые стены, крыша крыта травой. Хижина досталась ему в наследство от своего предшественника и продолжала стоять, как косматое животное. Постельное белье, столовые приборы, блюдце и банка вазелина— вот все, что мы увидели в ней. Вряд ли он не смог бы сделать для себя стул, стол, кровать, вряд ли он столь примитивен, как думал Корнелиус. Просто он не хочет быть привязанным к тому, чем не может владеть. Сельскохозяйственные рабочие-самый необеспеченный слой африканского населения Южной Африки. Может быть, большего, чем жена может унести в узле на голове да он сам под мышкой, он и не хочет иметь. Эти люди, бродя с фермы на ферму, осмеливаются иметь лишь несколько одеял, немного одежды, жестяную кружку, жестяную тарелку и будильник, чтобы уже в первый день быть готовым выполнить приказания нового хозяина.

— Интересно было бы поговорить с ним, — сказал я.

— Он не поймет ни слова, даже если вы будете говорить на его языке, — рассмеялся Корнелиус. — Вы, верно, нахватались новых идей о черных! Но черные не изменятся от того, как о них думают белые, и я их за это уважаю. Верьте мне, я вырос вместе с ними.

Я понял, сколь проста для него жизнь: никаких угрызений совести, мир поделен на господ и слуг. Равенство богопротивно. Промышленная революция, свершенная на всей территории Европы, осталась для него тайной, непонятна ему и кооперация. Профсоюзы, манипуляции финансового мира… все это для него такие же загадки, как и для любого школьника.

— Нужно жить, — сказал он и хлопнул меня по спине, — дышать и работать, а не трепать языком с каждым встречным. Предоставьте это англичанам.

— Почему именно им?

— Они городские жители, миллионеры, педанты, — ответил Корнелиус ван дер Мерве. — Поймите меня. Государственный флаг Соединенного Королевства в день рождения королевы, эмблема гольф-клуба на голубой куртке, проклятая игра в леди, лордов и сэров, болтовня о том, как приживается куст рододендрона, и корь у принцессы Анны.

Он разволновался. Английская Южная Африка в его представлении была романом времен короля Эдуарда, в ней он чувствовал себя как бык на званом обеде — более чужим, чем среди африканцев.

— Однако власть-то принадлежит вам, — заметил я. — Ведь здесь, в провинции, по новому избирательному праву у вас голосов вдвое больше.

— И однако нас обходят. Что мы можем сделать с теми, кто ищет уран?

В моих глазах он превратился в Робинзона Крузо, не желающего покидать свой остров. Любой корабль, появляющийся на горизонте, был для него вражеским. Ферма должна оставаться фермой Оуде Пост: лучше быть первым в деревне, чем последним в городе. Поэтому он жил в Африке и следил за своим хозяйством.

Фермы на плоскогорье встречаются редко. От Сезерс Кэмп до Миддел Пост, от Энслин до Оуде Пост многие мили пути. Разве могут здесь привлечь внимание людей новые идеи, напряжение между Востоком и Западом, ветер африканского национализма? Невежество кроется в людях и расстояниях. Наука — это блеф, разговоры о свободе — предательство, ибо белый свободен с рождения и ему не нужны эти дискуссии. Но пустоту надо, однако, чем-то заполнить. Заполнить, как огромный чердак, где полощутся лохмотья одежды, где раздолье суеверию, мифам и галлюцинациям.

Неподалеку послышалась песня.

— Это школа фермы, — сказал Корнелиус. — Давайте заглянем в нее!

— Долго же дети занимаются в школе, — заметила Анна-Лена, — уже четыре часа.

— Они только что начали. Час назад они пришли с полей.

В кирпичном помещении с плоской крышей на скамейках сидели дети, человек сорок в возрасте от восьми до двенадцати лет. Грифильная доска и никаких столов, у большинства в руках блокноты. Когда мы, наклонившись, вошли, дети вскочили и прокричали приветствие. Учитель — молодой человек в рваной рубашке цвета хаки — подошел к нам, но руки не подал.

— Какой это язык? — поинтересовался я.

— Сечуана, — ответил владелец фермы. — Учить африкаанс они пока не начали. Школа двухгодичная.

Раньше они обходились и без умения читать и писать.

— Сколько часов они занимаются в школе?

— Два часа в день, — ответил учитель на хорошем английском языке.

— Я выполняю директивы министерства по образованию для банту, — сказал Корнелиус. — Школьная программа составлена с учетом сельскохозяйственной работы. Они не должны забывать, как работать руками.

— Нетрудная задача, — сказал я учителю.

— Я тоже работаю на полях, — ответил тот укоризненно.

— Я выполняю инструкции, разосланные во времена, когда доктор Фервурд был шефом департамента по делам туземцев, — сказал Корнелиус. — Владелец фермы в праве использовать учителя на сельскохозяйственных работах без оплаты его труда. Он же получает свою обычную зарплату.

— И велика она?

Учитель не ответил.

— Приблизительно такая же, как у всех сельскохозяйственных рабочих, — сказал Корнелиус. — Я не хочу, чтобы ему завидовали соплеменники.

— Какое у вас образование? — спросил я.

— Реальное училище, — ответил учитель.

Странное чувство охватило нас. Словно исчезли все расстояния. Учитель и дети были бесплатной рабочей силой. Всем их временем располагал хозяин, а единственной оплатой труда было право давать и получать крупицу элементарных знаний. Правительство хотело процветания фермеров, и Корнелиус выполнял его приказ.

Пока мы стояли согнувшись в школьных дверях и дышали запахом пота и земли, несколько детей заснули. На ребятах были такие рваные штаны и рубахи, что они с одинаковым успехом могли бы быть и голыми. Когда видишь их, хочется, чтобы в июле было как можно меньше морозных ночей. У девочки подле меня на шее была цепочка с образом мадонны. Весь день они рвали маисовые стебли, связывали в пачки табачные листья. Чему они могли научиться после такой работы?

— Хорошая школа при ферме приманивает рабочих, — сказал Корнелиус, — Сейчас ведь многие рвутся в города. Ее построили женщины, а департамент предоставил двери и грифельную доску.

— Что они будут делать со своим образованием? — спросил я.

Откуда я знаю. Большинство хотят остаться здесь.

Образование для банту — это затея, не затрагивающая извечных обычаев. Смогут ли дети когда-нибудь покинуть свободные просторы, где они живут пленниками? И все-таки на этой ферме им лучше, чем на многих других. Я протянул руку учителю. После долгого колебания он пожал ее. Корнелиус отнесся к этому неодобрительно. Может быть, он истолковал этот жест как попытку перекинуть мост между расами, которая лишь оскорбляет черных.

— Неприятный человек, — сказал Корнелиус, когда мы вышли. — Не знаю, подойдет ли он нам. Обычно я говорю ему: «Веселей гляди. Нечего тебе ломать голову над какими-то гражданскими правами!»

Он жонглировал иностранными словами и смеялся. Нелепая картина: двухлетний ребенок, изучающий отчет инспекционной комиссии. Для него апартеид — это не порождающая никаких забот незыблемая действительность фермы Оуде Пост, феодального общества в миниатюре.

На обратном пути мы встретили старого африканца. Он нес мотыгу с короткой рукояткой, шел согнувшись, точно у него переломлен хребет. Однако, увидев нас, он остановился и поклонился, просяще и торжественно.

— Единственный, кто остался со времен отца, — грустно произнес Корнелиус.

Мы подошли к низкому белому дому фермы. Через площадку, покрытую гравием, прошла негритянка с ведром воды и с пестрой индийской тканью на плечах. Ферма была выстроена на холме и окружена акациями, персиковыми деревьями и каштанами, посаженными прапрадедами. Овощи завяли от засухи, красные лилии, перемешанные со стебельками корицы, отцвели. Передками раскинулось широкое плоскогорье,

* * *

Корнелиус любовно перелистывал богато иллюстрированную книгу «Природа Южной Африки» и говорил о плодах тутового дерева, о голубых зимородках и диких утках. Марти, жена хозяина, в платье с короткими рука-«ими и красной кофте, шила фартук. В ожидании обеда мы пили пиво и в окно наблюдали, как ветер крутит флюгер на крыше флигеля наискосок от нас.

Марти рассказывала о своих взрослых детях. У нее их двое: Гертруда недавно вышла замуж за владельца лесопилки в Паарле, Гёндрик изучает метеорологию и сейчас проходит практику в бюро погоды в Претории. Дочь с зятем через несколько недель должны навестить их по пути к водопаду Виктория.

В дверях показался слуга, и мы поставили свои стаканы на пианино. Когда мы уселись за стол, в комнату вошли повар, его жена — горничная и два мальчика — поваренок и мойщик посуды. Они встали у стены, склонив головы и молитвенно сложив руки. Домашний священник прочел молитву на африкаанс; когда прозвучало «аминь», они тут же отправились по своим делам. В этой поучительной картине мы чувствовали себя чужими.

Обед по-южноафрикански обилен: жаркое из косули о картофелем, запеканка из тыквы и дыни, а на третье пирог с конфитюром.

— На обратном пути мы встретили старого Иоганнеса, — рассказывал Корнелиус.

— Один из лучших людей, — заметила Марти, обращаясь к нам. — Каждое рождество я дарю ему пирог. Однажды я спросила его, не нужно ли ему еще что-нибудь. «Нет, благодарю, — ответил он, — я получил все, что мне необходимо».

— Достоинство у него врожденное, — с теплотой в голосе произнес Корнелиус. — Впрочем, таких людей, думаю, можно встретить только в условиях натурального хозяйства. Нельзя поощрять людей деньгами, ни белых, ни черных. Деньги их только портят.

Он говорил деловито, поучающе, так, что возражать ему было невозможно. Мне нравилось его спокойное загорелое лицо, но его разглагольствования напоминали книгу с громкими фразами. Он останавливался, и возникала пауза, а затем следовал другой абзац. Как может случайная атака поколебать крепость, которая стоит так твердо на протяжении жизни поколений?

После обеда мы уселись в большой комнате. Сзади меня висел метровый портрет мужчины с бакенбардами, похожими на овечью шерсть, суровыми голубыми глазами и с такой большой трубкой во рту, что я ощущал ее тепло у себя на затылке.

— Отец, — просто сказал Корнелиус, — был полковником во времена освободительной войны.

Около меня стоял шкаф с книгами. Романов здесь не было. Шкаф был заполнен мемуарами на английском и африкаанс: «На волах к северу», «У лагерных костров в Трансваале», «Легенды о путешествиях на волах», «Мои пять походов на зулу», «Мое детство на колесах», «Приключения в стране кафров»… В автобусах и трамваях Иоганнесбурга мы встречали людей, читавших эти, по-видимому, старые книги. Для многих Южная Африка все еще остается страной, где жизнь нелегкая; постоянные рассказы о военных походах пионеров просто необходимы.

Корнелиус подошел к шкафу в стене, открыл замок, вынул несколько бутылок и снова закрыл замок. Затем отпер ящик буфета, вытащил штопор, а из другого ящика соленый миндаль. Ключи гремели в его карманах. Неужели все было таким же в те неизменные времена?

— Мы достаем это, когда у нас гости. «Ван дер Хюм» — отечественный ликер Южной Африки, настоен на нарциссе.

Напитки были изысканные: один с привкусом мандарина, другой — имбирное бренди.

— Часто у вас бывают гости? — спросила Анна-Лена.

— Иногда собираются все, кто живет в радиусе двадцати миль; поджариваем барана, рассказываем разные истории, по воскресеньям охотимся на косуль.

— Иногда ездим на политические собрания, — добавила Марти. — Больше для того, чтобы встретиться с людьми. А на следующей неделе приедет Гертруда.

— Правительство и без нас в крепких руках, — сказал Корнелиус. — Пусть оно только держится.

Я посмотрел в окно. По нежному, волнующемуся плоскогорью, словно скалка по тесту, катились сумерки, сравнивая кусты и скалы, гася отблески солнца на изгороди и на чешуйках слюды на земле.

Большинство южноафриканцев, общаясь с людьми своего круга, любят оказывать гостеприимство; они радушно встречают и людей, не принадлежащих к их Обществу. Гость издалека — это не то что сосед. А Корнелиусу даже дым, выходящий из трубы соседней фермы, был неприятен, но откровенный разговор с друзьями он, казалось, ценил. Эта откровенность составляла неотъемлемую черту жизни на сторожевом посту, на границе невежества и культуры…

Белый управляющий фермой, который жил во флигеле, должен был бы сидеть с нами, но вечером ему пришлось поехать в Рюстенбург. Поэтому мы сидели вчетвером и беседовали в течение нескольких часов.

— Кто-то мне сказал, что в наших местах хорошо разводить кур и делать сидр. Как вы считаете?

Мы считали, что лучше продолжать по-старому. Корнелиус кивнул головой и начал рассказывать о своем детстве.

Он производил впечатление сильного человека. Он не видел на своем горизонте никаких туч и не замечал, что причиняет страдания другим.

Мы пожелали хозяевам спокойной ночи и получили ключ от нашей комнаты.

— Закрывайтесь как следует! — напутствовала нас Марти.

— У нас происшествий не бывает, — сказал Корнелиус. — Гранат в шкафах не держим, тренированных собак и сирен на крышах, как у соседей, у нас нет.

— Все же пистолеты у тебя есть, — заметила Марти, чтобы придать нам уверенность в нашей безопасности.

Окна комнаты выходили во двор. Кровать была со столбами, на которых укреплялась противомоскитная сетка. Белая плоская крыша дома потрескивала и похрустывала: ночной холод гнал из нее дневную жару.

ЧТО-НИБУДЬ КРАСИВОЕ О ЮЖНОЙ АФРИКЕ…

Мы проснулись утром. На окне паутина, два зяблика — один серый, другой голубой — на кусте таволги.

Утро, похожее на тысячи других. Южная Африка на пороге нового десятилетия. Как она будет выглядеть через десять лет?

Каштаны с желтеющими листьями недвижны, дождей давно нет. Какая-то птичка с красным клювом и зеле-ними крыльями то и дело бросается на наше окно. Мы подумали было, что она хочет покончить с собой, но потом поняли: она клюет клей, которым приклеено к раме стекло. Мы прозвали ее «клеевой птичкой».

Ранний завтрак: овсяная каша, поджаренные куски хлеба, варенье из гуайявы, терпкий жирный сыр, ветчина и манго. Слуги на молитве отсутствовали.

— Вот эта коробка из-под печенья досталась моему отцу еще во время освободительной войны. Мы храним ее как память, — рассказывал Корнелиус. На нем были шорты цвета хаки и белая рубашка. На улице солнечные лучи просачивались сквозь листву деревьев. На коробке картинка: из дремучего леса выходит охотник с котомкой за плечами.

Мы поблагодарили Корнелиуса за гостеприимство.

— Не стоит благодарности. Заглядывайте-ка лучше к нам еще, когда будете в наших краях.

Он уселся в свой лэндровер и поехал по аллее, чтобы посмотреть на работу подчиненных. Когда мы остались одни, Марти ван дер Мерве сказала:

— Напишите что-нибудь красивое о Южной Африке!

Скоро наш форд «Префект» исчезнет, подобно кораблю в море, но для нее все останется прежним. Я смотрел на ее открытое спокойное лицо, ее глаза словно умоляли о чем-то. Она не была злым человеком.

Когда мы уезжали, солнечные ящерицы выползли из своих норок в фундаменте дома. Далеко внизу в аллее мальчишки из племени бечуана кричали на быков и гнали их на равнину: «Хой, хой!» Между кустами крыжовника, будто по рельсам, ходили цесарки.

Где-то трудились учитель и дети, получая за это право учиться два часа в день. На маисовых полях работали женщины, одетые в юбки цвета хаки или в светло-серые платья. У многих грудь прикрыта куском материи. Ступни ног, покрытые толстым слоем пыли, израненные камнями, огрубели. Малыши сидели за спинами своих матерей.

Мы направлялись на юг, к району севернее Претории. Прямые дороги обсажены эвкалиптами с голубоватой блестящей корой. На обширной равнине несколько низких домов — точно старинная голландская картина. Внезапно появился небольшой городишко с автомобилями фермеров и торговцев перед баром в гостинице, бензоколонкой и реформатской церковью. Когда же мы увидели индийца перед дверью его лавки, нам вспомнилось, как буры в сороковых годах бойкотировали индийских торговцев, чтобы заставить их эмигрировать.

Дело дошло до того, что около индийских магазинов стояли автомашины с громкоговорителями и выкликали имена тех белых, которые покупали товары у индийцев. Сейчас закон о расселении по группам сделал то, чего не могли добиться бойкотом.

Вскоре мы въехали в пологую долину, долину бедняков. Земля — песок и мел; женщина идет за плугом, пятеро детей с опухшими от голода животами. Взъерошенные стебли маиса столь же недвижны, как и груды камней вокруг их. Несколько коров с прямыми разведенными в стороны рогами пьют воду из зеленого пруда.

Слишком мало для того, чтобы жить, и слишком много для того, чтобы умирать, — одна из тех немногих поговорок банту, которую еще не цитировал в парламенте Вет Нел.

Находились ли мы на территории резервации или нет — мы не знали, вывески нигде не было. Через резервации можно проезжать по большим дорогам, но нельзя останавливаться и фотографировать. Впрочем, маленькие резервации бедны зрелищами. Недавно один миссионер получил разрешение посетить резервацию, но лишь после того, как дал обещание не садиться за один стол с африканской семьей. Известному ботанику отказали в просьбе посетить резервацию с целью сбора коллекций цветов, так как думали, что у него другие намерения. Труднее всего получить разрешение на пребывание в резервации антропологам.

Подле хижины у дороги сидели несколько пожилых женщин и вырезали статуэтки из черного дерева. Когда мы медленно проезжали мимо них, одна из женщин поднесла ладонь к глазам — может быть, для того, чтобы посмотреть на номер машины — из какого города мы приехали. Работа у них спорилась. Потом все эти согбенные старики и острогрудые женщины будут продаваться в магазинах редкостей в Иоганнесбурге и разъедутся с туристами по всему свету.

Мы снова оказались в районе белых ферм. Около одной из них протянулась асфальтированная полоса и стоял самолет. Ведь должен же фермер, у которого более 15 тысяч гектаров земли, наблюдать за своим скотом. Мы находились в стране, которая, казалось, была создана для стад буйволов и серых глиняных храмов термитов. Средством сообщения в ней служит самолет или бычья повозка, которая тряско пробирается через пересыхающие летом русла рек.

Перед возвращением в город мы устроили привал и поели. Вокруг нас бугристая земля, кактусы без колючек, трава под ногами похожа на стальную проволоку. Около ветряных двигателей в зарослях мимозы паслись козы. Над далеким маисовым полем, словно столб дыма, поднялась пыль. Мы попытались высосать сок из едких светло-желтых диких помидор. Мимо прошмыгнул заяц. Южная Африка — идиллия девственной природы.

К вечеру мы вернулись в Иоганнесбург и почувствовали некоторое облегчение. Может быть, мы получили недостаточно впечатлений от широких просторов. «Вы не видели Южной Африки!» — эта фраза с различными интонациями повторяется людьми, которые ездят по провинциям. Мы видели пока мало, но гораздо больше, чем ничего. И когда жизнь вернется в свое обычное русло, я не смогу забыть всего, что видел.

Огромный город встретил нас руганью у бара, высокими голосами женщин, кто-то выкрикивал номера лотерейных билетов, дребезжали двухэтажные трамваи. Нас ожидала встреча с Джеком Халперном из Института расовых отношений и обед с Лесли Купером, архитектором и вице-председателем Либеральной партии в Трансваале.

ГОСПОДИН И РАБ

Наше обращение с небелым населением и то, что мы для него до сих пор делали, является неоспоримым доказательством того, что наша христианская вера есть прямая противоположность гнета.

Министр обороны Фуш. Июнь 1960 года.

На следующее утро после нашей поездки по стране газеты были полны новостей о принудительных работах на фермах. Молодой адвокат Иоел Карлсон доказал, что принудительные работы не имеют под собой законного основания, и ему удалось привлечь к суду нескольких фермеров. Мы узнавали названия районов, расположенных на запад от Иоганнесбурга, встретили название места, где недавно ели на лоне природы и наблюдали плотный столб пыли над маисовыми полями.

Позвонил наш друг, английский журналист, и посоветовал нам посетить бюро труда на Маркет-стрит. Мы пришли Туда в начале дня. Поток сотен африканцев взбирался по лестнице. Мы увидели, как безграмотные люди дотрагивались до карандаша чиновника в знак того, что уполномочивают его подписать контракт, которого они не понимают. Люди отдавали себя в рабство сроком до шести месяцев, о чем они чаще всего даже не догадывались. Считается, что они «согласились добровольно» отправиться на фермы.

— Что вам здесь нужно? — грубо оборвал нас белый чиновник, видимо, раздраженный сегодняшними газетами. — Иностранцам нечего здесь делать, убирайтесь! У этих кафров нет денег, чтобы заплатить штраф. Мы даем им шанс реабилитировать себя честным трудом.

Вот факты:

1 миллион 250 тысяч африканцев ежегодно осуждаются за так называемые мелкие проступки, в большинстве случаев за нарушение паспортных законов. Причем в статистике не учитываются те тысячи африканцев, которые не предстают перед судом, а направляются прямо на фермы. Каждый африканец-мужчина, из тех, кто живет в городах, может рассчитывать по меньшей мере на один арест в течение года. Кто-то перешел через улицу, чтоб купить сигарет, и оставил паспорт дома, кто-то опоздал на автобус, и его задержали на улице после одиннадцати часов вечера. Всех задержанных на улицах Иоганнесбурга направляют в бюро — если они безработные, если у них нет разрешения на пребывание в городе или имеются неоплаченные налоги.

Паспортные законы необходимы для того, чтобы обеспечивать африканской рабочей силой фермы, пользующиеся дурной славой. Фермеры — самая крепкая опора правительства. Правительственная программа работ на фермах — результат совместного труда полиции, администрации по делам банту и отдельных фермеров.

Паспортные законы сейчас распространяются и на женщин старше шестнадцати лет. Официально сообщалось, что женщины ссылаются на принудительные работы, особенно в страдную пору. В это время количество арестованных в городах значительно возрастает. Белые благотворители иногда заботятся о детях, остающихся без присмотра.

Согласно статистике департамента тюрем, в 1957 году на принудительные работы было сослано 58 199 312 африканцев (мужчин). В феврале 1958 года в Риверсдале В. Р. Верстер, генеральный директор тюрем, говорил: «Департамент тюрем превратился в пересыльный пункт для крестьян от Лимпопо до мыса Кап».

В последнее время принудительные работы рационализированы. Сейчас создан Кооперативный союз фермерских тюрем (Farmer’s Prison Cooperative Societies). Вместо того чтобы держать рабов на фермах под замком, их владельцы строят общую тюрьму. Заключенные прибывают из бюро труда в какой-нибудь близко расположенный город, их размещают и кормят в такой тюрьме, а по утрам выводят на работы на близлежащие фермы. Сейчас в Союзе насчитывается 26 таких тюрем и строятся новые.

Адвокат Иоел Карлсон говорил:

— Африканец часто не в состоянии заплатить штраф даже в один или два фунта стерлингов. Контора Туземного комиссариата в Фордсбурге — настоящий рынок работорговли, куда фермеры обращаются с просьбой прислать рабочих. Автомобиль с живым грузом немедленно выезжает на место. Семьям об этом ничего не сообщают.

Ссылаясь на закон о неприкосновенности личности (Habeas corpus Act), Карлсон вынудил некоторых фермеров согласиться, чтобы на суде свидетелями выступили сами рабочие. В июне 1959 года, когда мы находились в ЮАС, несколько таких дел разбиралось в верховном суде. Вот дело Нельсона Ланги, работавшего дворником иоганнесбургского городского управления. Его брат разузнал, что он находится на одной из ферм в провинции Беталь. Из судебного протокола:

«Судья Румпф. Что с вами произошло?

Нельсон. Около трех часов, когда я должен был кончать работу, ко мне подошли несколько переодетых в гражданское платье полицейских. Они сказали мне: Паспорт».

— Где вы находились, когда они подошли к вам?

— Я был на улице и шел в барак, где жил.

— Они потребовали ваш паспорт?

— Да. И я ответил: «У меня нет с собой паспорта. На работу мы паспорта не носим». Они сказали: «Ты арестован! Я сказал: «Вот бляха с моим рабочим номером, а вот метла, которой я пользуюсь на работе». Они ответили: «Какое нам до этого дело. Марш в машину!» Я влез в грузовик.

— Что произошло дальше?

— Грузовик поехал по улицам. Полицейские арестовывали людей, как они арестовали меня, и грузили их в машину. Ночь мы провели в Регентс-парке. На следующее утро нас повезли в Иоганнесбург. Свою метлу я оставил в Регентс-парке. Нас доставили в старую паспортную контору Иоганнесбурга, сделали перекличку и сообщили, что нам дадут работу. Тогда я сказал: «Я не хочу работы, у меня она уже есть». Они сказали: «Это нас не касается. Ты получишь работу…» В четверг нас погрузили на машины и отправили в Бсталь».

Пауль Антони. Цветной. Из заявления суду:

«Вместе со многими другими меня привели к белому чиновнику, контора которого находится около полицейского участка Винберг. Он разделил нас на две группы: одна должна была отправиться в тюрьму, другая — на фермы. Я попал в группу на фермы, видимо, потому, что у меня не было паспорта. Я протестовал и сказал чиновнику, что я цветной и не имею паспорта. Он мне ответил, чтобы я закрыл рот, и добавил, что, поскольку я не умею молчать, меня задержат на более долгий срок, чем всех остальных, и пошлют на фермы не на шесть, а на двенадцать месяцев. Чиновник стал что-то писать и сказал мне: «Вот тебе двенадцать месяцев». Полицейский, африканец, схватил мою руку и силой заставил сделать отпечаток большого пальца на бумаге».

Случай из тысячи таких же: Джеймс Садик исчез из дома в Иоганнесбурге, оставив жену и двоих детей. У него была хорошая работа. Через полгода жена узнала от одного бежавшего африканца, что Садик находится на одной из ферм в Трансваале. Из его рассказа:

«Ночью нас, человек шестьдесят, запирали в каком-то зале. С субботнего вечера до утра в понедельник мы все время были под замком. Пол цементный, никакого света, целые армии вшей. Нас мучила жажда. По воскресеньям кормили червивым мясом, в остальные дни — кашей. Ее варили по понедельникам в железных бочках, она остывала, становилась твердой, как камень, так что ее можно было нарезать брусками. Мы питались ею всю неделю».

Его товарищ Джордж Дубе продолжает рассказ Садика:

«Днем над нами стояли надсмотрщики с плетьми в руках. Их было девять, и охраняли они шестьдесят рабочих. Особенно они нападали на новичков, и те вынуждены были отдавать им одежду и ценные вещи. Они брали у рабочих мотыги и ими били новичков по ногам, чтобы они не смогли убежать. У меня на голове, да и на всем теле, сохранились шрамы от ран, так же как у других рабочих.

Однажды на ферму прибыл парень по имени Джон. Он из того же района Иоганнесбурга, что и я. На третий день пребывания на ферме Джона дубинкой забил насмерть один из надсмотрщиков. Они положили тело на грузовую тележку и отвезли в тюрьму, в которой нас запирали на ночь. Утром в воскресенье мне вручили молоток и гвозди и приказали собрать доски, чтоб сколотить для него гроб. Я сделал гроб, мы положили тело, и я присутствовал на его похоронах. Закопали его в поле, там много могил таких же «умерших».

Свидетельство Дубе заставило полицию вскрыть могилу и извлечь гроб. Оказалось, что этот человек был одним из многих, умерших от побоев. «Форма воспаления легких, от которой умирают рабочие на фермах, имеет весьма странные симптомы, — сказал один старик, которому удалось бежать, — она оставляет шрамы на спине».

Под влиянием судебных процессов даже видные газеты стали высылать на фермы своих корреспондентов. Стало известно, что девочек и мальчиков, которым исполнилось десять-двенадцать лет, продают фермерам. Некоторые фермеры сжигают их документы, чтобы воспрепятствовать побегу, другие совсем не кормят их, чтобы заставить расходовать заработанные деньги (50 эре в день) в магазине фермы. Многие договариваются с полицией, чтобы та направляла мнимых преступников прямо к ним, а не в суд.

Ежедневно в городах Южной Африки по полицейским участкам бродят матери и спрашивают:

— Где мой сын? Где моя дочь?

Полицейские качают головами или бормочут: «Далеко», некоторые говорят что-то о трудовых лагерях для безработных. Один из таких лагерей, которым гордится департамент тюрем, находится на ферме Лейкоп. Но и оттуда вырываются свидетели. Лот Мотсоениане попал туда еще в школьные годы и рассказал, как белые стражи били заключенных по головам, когда те завтракали, отбирали у них пищу и бросали ее поросятам, как его мучила такая жажда, что он вынужден был пить поду из луж, в которых стояли и работали заключенные.

Южноафриканский союз женщин выступил с протестом против Лейкопа, и на ферму для проверки была выслана комиссия. Генри Колисанг писал, что заключенные были тут же переведены в более просторные камеры, тюрьма заново покрашена, вооруженные стражи исчезли, а заключенных предупредили, что тот, кто скажет что-либо порочащее доброе имя фермы, получит еще пять лет. Комиссия приехала и нашла, что все обстоит хорошо.

Однажды, когда Колисанг еще находился в лагере, застрелили беглеца. Заключенных выстроили, чтобы показать им убитого; его окровавленная рубашка долго висела на виду, а охранники говорили: «Так будет со всяким кафром, который попытается бежать».

Один журналист из газеты «Санди диспетч», выходящей на английском языке, наблюдал работу африканцев, от зари до зари копающих голыми руками картофель. Над ними стояла стража с винтовками и кнутами. «Я предпочел бы умереть, чем жить в Южной Африке в качестве чернокожего. Это жизнь без надежд, без права, без оплаты труда, без будущего. Это апартеид. Хижина дяди Тома по сравнению с этим — волшебная сказка, о которой можно только мечтать».

Фермеры в Южной Африке, а значит, и экономика, и благосостояние страны зависят от дешевой рабочей силы. 40 процентов всей пахотной земли в Союзе занято посевами маиса, а урожай маиса убирают только руками. Африканца влечет к себе город с его высокими заработками. Белые фермеры, вместо того чтобы поднять механизацию работ, потребовали от государства обеспечить их на сезон уборки принудительной рабочей силой и одновременно принять такие законы, которые запретили бы уход постоянных рабочих с ферм. Так и произошло.

Обычный сельскохозяйственный рабочий, лишенный права голоса и профсоюзов, до недавнего времени имел лишь одно оружие: угрозу уйти к другому фермеру. Сейчас националисты работают над постановлением, которое отбирает у двух с половиной миллионов сельскохозяйственных рабочих возможность когда-нибудь сменить профессию. Когда африканец нанимается на работу к фермеру, он обязан предъявить паспорт, в котором должна быть пометка, что его отпустил прежний хозяин. Принимать на работу дезертира — преступление. Новым работодателем может быть лишь фермер в той же провинции. Города для сельскохозяйственных рабочих африканцев закрыты.

Сельскохозяйственный рабочий полностью во власти фермера: тот может заставить его работать шестнадцать часов в день, запретить ему встречаться с людьми, запретить его детям учиться в школе, ходить в церковь. Согласно закону о регулировании труда туземцев (Native Labour Regulation Act), африканец совершает преступление, «если пренебрегает работой, отказывается подчиниться какому-либо законному требованию, или, говоря о своем работодателе использует выражения, унижающие последнего». Таким образом, африканец не имеет права протестовать против нечеловеческого обращения с ним.

Если сельскохозяйственный рабочий умирает или теряет работу, его жена и дети лишаются законного права жить где-либо в Южной Африке. Им запрещается находиться в городах, а также в районах с белым населением (85 процентов территории страны), если глава семьи там не работает. Они не имеют права находиться даже в резервациях, если не родились там. Где бы они ни находились — они нарушители закона.

Многие оказываются в замкнутом дьявольском кругу. Они не в состоянии заработать на жизнь в резервации и лишены права находиться в районах с белым населением. Они не нарушают закона, только когда сидят в тюрьме или находятся на принудительных работах.

Правительство смотрит на африканца, как на эмигранта, вынужденного искать работу в мире белых, как на существо, которому разрешается находиться в этом мире, пока требуется его труд.

Едва ли найдется другая страна с таким высоким уровнем промышленного развития, где сельскохозяйственные рабочие жили бы на положении полурабов, а государство само бы являлось поставщиком рабочей силы для фермеров. Принудительные работы — это лишь одна сторона режима, который без дешевого труда не смог бы существовать. Три миллиона белых, охраняемые ужасными законами насилия, наслаждаются плодами расового гнета.

ГОЛУБОЙ ЭКСПРЕСС

Самую длинную поездку по Южной Африке — 1000 миль за одни сутки — мы совершили на экспрессе, окна вагонов которого не открывались. Мы ехали в мягком купе голубого экспресса, который курсирует между Иоганнесбургом и Кейптауном.

Все было голубым в этом комфортабельном поезде: подушки, стены и пол. Несколько красивых фотоснимков мест, по которым поезд не проходит. При помощи различных кнопок пассажир может вызвать цветного слугу, который принесет вам газеты, писчую бумагу, подушку и карты. Металлическое тело поезда обтекаемой формы; мы неслись с легким шумом, будто подводная лодка.

Кондиционированный воздух делал нас независимыми от окружавшего климата. В такой упаковке мы проехали мимо станции Орландо, где черные женщины стояли в очереди перед окошком билетной кассы. В нескольких местах около железной дороги мы видели кладбища африканцев. В песке и гравии стояли маленькие кресты и камни с надписями, сделанными от руки. Проходящие паровозы покрывали их сажей и копотью. На могилах были разбросаны осколки стекол, чтобы ловить лучи солнца.

Из вагон-салона с коктейль-баром мы любовались проносящимся мимо ландшафтом — маисовые стебли в парадном строю вдоль дороги кирпичного цвета. Ветер играл в желтой траве, разнося ее семена во все стороны. Столы в вагоне-ресторане накрыты словно для праздника; вина и пять блюд самого высокого, даже для белых, качества. За нашим столом сидел мужчина, мы перекинулись с ним несколькими словами. Около одной из станций, где на перроне рабочие укладывали в штабеля шкуры животных, поезд замедлил ход. Темная женщина с накидкой в полоску, скорчившись, сидела в углу. На руках у нее был грудной ребенок. Я подумал, сколько же манящих огней и фруктовых ваз пронеслось мимо нее.

Мы уже покончили с тремя блюдами, а наш сосед все еще не затрагивал туземную проблему. Это заставило меня насторожиться: в Центральной Африке мы не встречали ничего подобного. В Родезии нам редко встречались белые, которые не были бы согласны с методами управления страной. «Приказывай, сэр Рой, мы твои агнцы, ты наш пастырь», — так написал тогда в газету «Родезиа геральд» какой-то читатель. Так они показывали свою лояльность к новому отечеству: никакой пропасти между властью и белым населением. Поэтому от Родезии остались мрачные впечатления — это страна однообразных энтузиастов, Южной Африкой легче заинтересоваться. Здесь встречаются разные люди.

Мужчина напротив нас миролюбиво положил руки на грушу.

— Забот у нас хватает. В конце концов, единственное, чем мы мотивируем наше пребывание здесь: мы пришли сюда первыми.

— И даже не это, — заметила Анна-Лена.

— Есть лучшие мотивы, — сказал я. — Если бы первый пришелец получил право на территорию, вы бы до сих пор довольствовались лишь западной частью Капской провинции.

— Ну, ну, — произнес мужчина добродушно. — Откуда вы это взяли?

Ведь каждый белый ребенок постоянно читает об лом в школьных учебниках. Популярная брошюра, которая дается пассажирам прибывающего парохода или самолета, тоже рассказывает об этом. Мы, белые, пришли первыми! Министр иностранных дел Доу постоянно повторяет это в ООН, словно это истина.

— Когда люди в начале нашего столетия писали исторические произведения, престиж еще не играл такой роли, — заметил я. — Они не скрывали португальских документов.

Профессор Моника Уилсон из Кейптауна, самый известный антрополог страны, в «Reaction to Conquest» и в других книгах пыталась довести эти факты до публики, но они слишком неприятны для Южной Африки.

Еще до XVI века предки племени сото жили в Трансваале и на территории Оранжевого Свободного Государства. Зулу и коса остановились здесь, направляясь на юг. Коса, тембу и другие племена, прежде чем перебраться на побережье, жили в восточном Григуаленде и Натале. Португальцы встретили банту в 1554 году к югу от реки Умтата. В 1686 году поселения коса и тембу встречались даже на юге Капской провинции, в районе нынешнего Ист-Лондона.

— Как бы там ни было, но мы сейчас здесь, и нам это по душе, — любезно и невозмутимо заявил мужчина.

Мы проехали Потшефструм. Красная земля, отражаясь в предвечернем небе, делала его также красным. Ветер переносил клубы красной пыли. Повсюду следы эрозии. Пустыня наступает на юг. Во время дождей реки наполняются первозданным перегноем, он стекает в болота и мелкие озера на низменностях и осаждается там на дно. Побережье воссоздает землю Африки, которую смывают волны океана.

Мы вернулись в купе и занялись непрочитанными газетами.

Число читателей английских ежедневных газет примерно раз в пять больше, чем газет буров, в которых новостей бывает меньше. Мы углубились в сенсации апартеида, убийства, преступления против морали. Я записал несколько высказываний в прессе, сделанных людьми, которых мы надеялись увидеть в Кейптауне. Нынешний министр юстиции, Франсуа Эразмус, занимавшийся тогда вопросами почты и телеграфа, предупреждал в парламенте:

— Я хочу сказать людям, посылающим статьи за границу и чернящим Южную Африку, пусть они не ждут, что их писанина будет всегда доходить до места назначения.

Кэс Грейлинг. Также из выступления в парламенте:

— В Южной Африке есть два злых духа: принцы церкви, так называемые пасторы, — не что иное, как политические агитаторы, открыто проповедующие мятеж… и презренная английская пресса, не останавливающаяся ни перед убийством, ни перед саботажем… Если бы мы смогли заставить южноафриканскую английскую прессу помолчать хотя бы четыре месяца, мы сделали бы Южную Африку совершенно другой.

Я получил урок в Южной Родезии и ничего не писал, пока мы находились в стране.

Проводник приготовил нам постели, но заснуть мы не смогли. Стало вдруг необыкновенно жарко. Мы позвонили проводнику вагона. Может быть, нарушена система кондиционирования воздуха? Нет, просто женщину в соседнем купе трясет лихорадка. Разве ей не помогут одеяла? Мы можем предложить свои. На ней и так уже целый десяток. Мне пришлось встать и порыться в карманах брюк.

— Постарайтесь предпринять что-нибудь, — сказал я, кладя нечто твердое и холодное в его ладонь.

Спустя мгновение стало прохладнее. Взволнованные голоса, сигнал, а затем снова жара. Мы уставились на проклятый вентилятор на потолке. Мы готовы были повернуть кран экстренного торможения поезда, разбить окно и выскочить в кусты. На улице царил живительный холод. Наша самая жаркая ночь в Африке.

В коридоре температура такая же. Пассажиров не видно. Может быть, они хотели остаться герметически упакованными, чтобы не видеть ни слабых отблесков костров на плато, ни рощ, ни перелесков, которые обозначались на горизонте. Их не интересовало, куда их везли, за них смотрели вперед шарообразные глаза паровоза.

Ночь тянулась невыносимо долго. Мы не могли сомкнуть глаз. Поезд остановился на узловой станции Фортин-стримз; здесь ответвляется дорога на Врибург, столицу древней республики Стеллаленд, которую Георг V в 1934 году возвратил Союзу. До Врибурга несколько десятков миль. В районе этого города, где среди немногочисленных населенных пунктов на карте выделяется название Парадайс (Рай) находятся некоторые из наиболее нашумевших концентрационных лагерей для политических заключенных.

Затем мы остановились в Кимберли. Самые богатые в мире россыпи алмазов окружают город. Перед глазами запрыгали цифры, говорящие о прибылях крупных рудничных компаний за последние десятилетия, с которыми мне удалось ознакомиться раньше. «В Южно-Африканском Союзе ежегодно выплачивают на акцию: «Ferriera Estat» — 278 % в течение 15 лет, «Premies Diamond» — 367 % в течение 23 лет. Фирма «De Beers» никогда не выплачивала менее 80 % на обычную акцию, а и 1951 году она выплачивала 200 %. Четыре крупнейших медных рудника в Северной Родезии выплачивали в пятидесятых годах от 37 до 200 %» (данные взяты из книги «Skinner Mining Yearbook», Лондон). Большая часть доходов, которые получают ЮАС и Северная Родезия от своего экспорта, вывозится в виде товаров.

Спустя несколько часов после того, как поезд пересек реку Оранжевую, мы наблюдали восход солнца над Карроо, областью, которая граничит с пустыней. Необъятное пространство, почти однообразное по своей расцветке: вереск, травы с толстыми листьями, высасывающими из земли влагу, — зеленое, желтое, коричневое. Дюны да низкие острые горные кряжи сопровождали нас миля за милей, стада баранов бродили от одной вересковой заросли к другой, легко можно было вообразить, что где-то лежит Мертвое море.

Далеко между песчаными холмами иногда мелькали воинственные фигуры с растопыренными руками-крыльями: ветряные мельницы, говорившие о том, что здесь живут люди. Но единственными жилищами, которые мы видели, были низкие желтые дома из гофрированного железа. Здесь ютились семьи пастухов, которые пасли овец, принадлежащих крупным концернам. Вдоль железной дороги изредка встречались дома путевых обходчиков. Из них выходили женщины с детьми на руках и смотрели, как проносятся мимо и исчезают вдали голубые экспрессы.

Поле гороха, бак с водой, белье на веревке и зажимы для белья, напоминающие торчащие кверху хвосты ласточек, протоптанная тропинка, которая кончается через несколько метров… Больше никаких следов человека.

Как только открылся ресторан, мы направились туда. Там было прохладно. На завтрак ананас, каша, баранья котлета, хлеб и мармелад. После Бофорт-Веста мы проезжали мелкие пустынные станции с огромными белыми плакатами вперемежку с туристической рекламой на дощатых заборах: «Коммунизм несет рабство». Официант наклонился ко мне и прошептал:

— Сегодня в голубем экспрессе едет министр транспорта Схуман.

Имя этого самого крайнего из экстремистов Националистической партии он произнес с почтением. Мы не искали случая поговорить с Беном Схуманом, хотя нас подмывало пожаловаться на систему кондиционирования воздуха.

Плато Карроо закончилось за рекой Toy. Над низменностью собирались тучи. Между выщербленными пологими горами тянулись плантации винограда. Листья виноградника по-осеннему красные; на станциях появился новый плакат: «Алкоголь сначала ударяет в голову, потом в ноги».

Ближе к морю пошел дождь. В белый дом фермы одним концом упиралась радуга. Другой конец ее терялся в небе: может быть, фермер умер и его душа брела сейчас по этому мосту. Так говорится в старых голландских сказках.

Когда мы прибыли в Кейптаун, нас выпустили из голубого экспресса, и мы вдохнули воздух, более влажный и более пахучий, чем в Иоганнесбурге. Министра транспорта увезли в черном автомобиле с вооруженной охраной. Мы взяли такси и отправились в гостиницу.

СКАЗКИ НА ЭКСПОРТ

В Кейптауне я первым делом позвонил в государственное информационное управление и представился Питу Мейрингу, шефу службы информации этой страны.

— Ага, из Швейцарии? — сказал он. — Что бы вы хотели предпринять?

— Из Швеции, — поправил я.

— Швеция! Черт возьми! Я должен немедленно видеть вас! Говорите, вы из Швеции? Немедленно приезжайте сюда! Через час у меня встреча с министром иностранных дел, и прекрасно, что с вами я встречусь раньше.

Я поспешил в его контору в Фолькскас-банк. Могучий пожилой человек с порывистыми манерами.

— Так, значит, вы из Швеции! Но нам ничего не было известно о вашем прибытии! Как вы приехали в страну? Наш посол в Стокгольме Брус ничего не сообщал о вас. Какая газета послала вас?

— Я здесь не по чьему-либо заданию, но иногда я пишу для «Дагенс Нюхетер», для «Берлингске…»

Могучий человек поперхнулся и крикнул в другую комнату:

— Миссис Ларсен, пригласите сюда господина Гроблера.

Вошел человек с усами.

— Гроблер, этот человек из «Дагенс Нюхетер»!

Господин Гроблер безрадостно засмеялся.

— Я отлично понимаю, чему ты смеешься. — Обращаясь ко мне: — Проклятье, но знаете ли вы, что в этом году у нас побывало более сотни журналистов из Европы и Америки? Мы получаем газетные вырезки из Мельбурна и Сантьяго, из Ванкувера. Недавно был репортер из «Таймса», мы возили его всюду, организовывали интервью. Он написал критически, но справедливо. Он понял нас. Но скандинавская пресса для нас сущий ад. Правительство, конечно, знает, что Тингстен душевнобольной ненавистник, но разве это поможет? Мы дали в его честь обед, когда он был в Союзе. Но мы полностью разочаровались… Мы больны от иностранных гостей… И мы знаем, и министр торговли знает, что деловые люди Швеции очень серьезно смотрят на беспримерное поведение шведской прессы. Нам нет необходимости ставить их об этом в известность, ваши соотечественники так же обеспокоены, как и мы.

Пит Мейринг стоял за своим письменным столом. У него было свежее лицо. Я подумал, что обстановка здесь приятнее и откровеннее, чем в федеральном министерстве внутренних дел в Солсбери.

— Я никак не могу понять, как вы здесь объявились столь внезапно. Нам следовало бы знать о вашем приезде заранее, — сказал он после паузы.

— Я отлично справляюсь сам, уже провел некоторое время в стране и не желал бы вас беспокоить. Но мне хотелось бы встретиться с Фервурдом, Свартом или Вет Нелом.

— Они устали от журналистов. Все эти корреспонденты несправедливы к ним. Не думаю, что они согласятся принять вас.

— А министр иностранных дел Лоу?

— Он мой непосредственный начальник. Его я спрошу.

Министр отказался, и это меня не удивило. Однажды он, возвратясь с сессии ООН, был встречен репортером иоганнесбургской газеты «Стар» и заявил: «Я рад вернуться домой после трех месяцев общения с сиамцами, индийцами, русскими и бог знает с кем еще». Это было опубликовано. Лоу, не отрицая самого факта заявления, нашел, однако, невежливым что газета опубликовала его дословно, и дал газете понять что впредь для журналистов ни его, ни его сотрудников нет дома.

— Вы можете послушать выступление членов правительства в парламенте, — заметил господин Гроблер, — это гораздо спокойнее. А мы побеспокоимся, чтобы вы встретились с некоторыми чиновниками и просвещенными людьми. Вы очень будете заняты на этих днях?

— Я должен повидать нескольких человек, — ответил я, и назвал имена некоторых либералов: одного главного редактора, адвокатов, писателей, деловых людей.

— Обыкновенные смертные, — воскликнул шеф информации. — Чем мы можем помочь?

О каждом из названных людей я получил одинаковые сведения: принадлежит к левым группировкам, ищет славы за границей, занесен в списки полиции. Под этим имелось в виду, что человек, например, состоит в Либеральной партии, или является членом Международной лиги прав человека, или принимает участие в работе комиссии ЮНЕСКО. А в полицейские списки политический отдел заносит имена всех, кто когда-либо выступал с критикой Союза.

— Не можем ли мы чем-нибудь еще быть вам полезны? — спросил господин Гроблер. — Прокатить вас по полуострову Кап, показать Столовую гору?

— С удовольствием. Я люблю пейзажи.

На лице господина Мейринга появилось более радушное выражение:

— Вы, видимо, пишете не только о политике? Я не думаю, что кто-нибудь из министров пожелает встретиться с вами в нынешнее горячее время.

— В таком случае, я удовлетворяюсь поездкой на лоно природы, — сказал я.

— Отлично! — откровенно обрадовался Пит Мейринг. — Мы к вашим услугам.

Я прошел через комнаты информационного бюро. Отсюда ежегодно на миллионы фунтов стерлингов лились потоки брошюр, фильмов, радиопрограмм, здесь верные слуги получали аргументы для защиты апартеида, здесь разоблачались «лживые заявления» иностранной прессы и «эгоизм» бойкотов. Я нажал кнопку лифта для белых.

Пришлось подождать. Пытался в окно увидеть Анну-Лену. Сегодня день ее рождения, и мы назначили встречу внизу в парке.

А наверху в Фолькскасхаузе сидят чиновники — все, от господина Мейринга до госпожи Ларсен. Без устали рассказывают они лживые прекрасные сказки о Южной Африке, лишь бы только оттянуть день катастрофы.

ИДИЛЛИЯ С ИЗЪЯНАМИ

Путешественник, безразлично относящийся к расовому вопросу, прибывая в Кейптаун на пароходе компании «Юнион-Кастл» или «Трансатлантик», обычно признает, что это один из самых красивых городов на земном шаре.

Едва ли найдется другое место, где можно было бы более приятно провести время. Здесь переплетаются современный комфорт и старая изящная культура. Смена времен года заметна, но погода всегда стоит чудеснейшая. Никто из южноафриканских поэтов не смог по-настоящему воспеть красоту окрестностей этого города. Утром по земле стелются туманы. Днем они поднимаются, проплывают над малайскими кварталами и исчезают в ущельях между Столовой горой и пиком Дьявола. Из окна гостиницы видны низкие виллы с шиферными крышами, разместившиеся между теннисными кортами и газонами.

В Кейптауне преобладают кирпичный и белый пасторальные цвета. Напряженность, балансирование на краю пропасти, атмосфера обреченности, столь характерные для Иоганнесбурга, в Кейптауне отсутствуют. И внешне этот город мало похож на Иоганнесбург. Скученность на склоне Столовой горы, спускающемся к Атлантическому океану, придает центру Кейптауна сходство с маленьким городом, удобным для предобеденных прогулок. Однако в городе 650 тысяч жителей, из которых более одной трети — белые. Дачные предместья и локации разбросаны по всему мысу Кап.

Улица Говернемент-авеню представляет собой на самом деле посыпанную гравием аллею парка, которой пользуются только пешеходы да белки. Она проходит мимо парламента, кафедрального собора, английской школы, резиденции генерал-губернатора, синагоги, музея искусств, городской библиотеки, Южноафриканского музея и научных учреждений.

У цветных, занятых очисткой улиц от падающих листьев, работы сейчас хоть отбавляй. Западный ветер шелестит листвой в ботаническом саду. Японские гинкго уже голые, дубы еще сохраняют свой золотисто-красный наряд, а капские ясени круглый год стоят в зеленом убранстве.

Мало где в Европе столь сильно ощущаешь дыхание изысканной культуры, спокойное и легкое. Может быть, в этом виноват контраст: цивилизация здесь расцвела благодаря прилежным рабам па столетие раньше, чем белые основались в Трансваале и Южной Родезии. Три корабля Яна вал Рибека бросили якорь в Столовой бухте 6 апреля 1652 года, и с тех пор аристократия Кейптауна смотрит на остальную Африку как на свои задворки, страдающие бедностью традиций и хороших обычаев.

Дома вокруг парка или из старого голландского кирпича, или побеленные, с ракушечными украшениями в стиле XVIII века. Пахнет увядшими пеларгониями и лиловыми осенними астрами. Морской воздух напоен солями. Няни следят за бледными разодетыми детьми, медленно прогуливаются мужчины в черных шляпах и коричневых жилетах а-ля король Эдуард.

Там, где аллея вливается в Эдерли-стрит, известнейшую торговую улицу города, стоит англиканский кафедральный собор. На его ступенях огромный плакат: «В мыслях о нашей стране, о гармонии и справедливости между расами каждую пятницу служим молебствие». Эти слова поднимаются выше миндальных изгородей первых колонистов. Внезапно Кейптаун превращается в город, ничем не отличающийся от остальных городов Союза. Газета в мусорном ящике комментирует широко обсуждаемую ныне тему: «Имеет ли право цветная няня помогать белому ребенку купаться на сегрегированном пляже?»

Плакат на лестнице собора неоднократно срывали, но он появлялся снова. Когда проповедь читает архиепископ Пост де Бланк, двери собора широко распахиваются. Некоторые и хотели бы попросить милостей у бога для своей страны, да не осмеливаются войти в церковь, где они увидели бы лысого человека с низким голосом и мрачным лицом, одного из самых бесстрашных людей в Южно-Африканском Союзе. Он не боится сказать: «У тех, кто стоит у власти, на плечах не голова, а пустая бочка. Они предпочитают погибнуть, подобно Гитлеру, под обломками своего собственного творения, но не перемениться… Мы хотели было осветить церковь в честь Христа-плотника, но вспомнили, что профессия плотника существует только для белых».

В первый день нашего пребывания в Кейптауне мы заглянули в несколько ювелирных магазинов, которые расположились в узких переулочках, отходящих от Эдерлй-стрит, и предлагали на выбор алмазы. Здесь же находились антикварные и букинистические магазины, а также мелкие лавки древностей, где можно купить капско-голландскую мебель, пленяющую своей простотой: секретер из специальных сортов миндального дерева и стол из камфорного дерева.

Мы успели посетить и Южноафриканский музей. Здесь хранятся реликвии каменного века и Зимбабве, рисунки бушменов, кусок мраморного креста, который в 1486 году установил Бартоломео Диас. А на стендах под стеклом в этнографическом отделе можно увидеть образцы родовой культуры, которую правительство стремится восстановить для племен народов банту.

В этот же день мы случайно натолкнулись на старого исследователя Китая Орвара Карлбека. Он только что прибыл одним из грузовых пароходов кампании «Трансатлантик». Карлбек пригласил нас распить бутылку вина в отеле «Маунт Нельсон». Он едет сейчас в Южную Родезию, откуда в Ньясаленд и Конго отправляется охотничий караван туристского бюро Кука.

Вечером мы снова прогуливались по длинной аллее парка среди дубов, камфорных деревьев и мирт. На западе была видна Столовая гора; сумерки почти такие же, как на севере: они медленно выползают из укрытий между серыми скалами.

На одной из скамеек сидела цветная женщина. Волосы взъерошены, одежда — лохмотья. На руках плачущий ребенок. Увидев нас, она встала:

— Мастер, у меня нет денег на поезд. В городе оставаться мне не разрешают. Ребенок мерзнет.

Ее глаза наполнились слезами.

— Вас вынуждают уехать? — спросил я. — Вы приехали в город незаконно?

Я забыл, что она цветная. Но женщина едва ли поняла меня.

— Мастер! — молила она.

Я дал ей несколько шиллингов.

— Да вознаградит вас бог, мастер и миссус. Бог не забудет вас.

— Смотрите, уезжайте со следующим поездом!

На следующий день мы увидели ее на той же скамейке. Она приподнялась, узнала нас и улыбнулась:

— Да благословит вас бог! Господь добр. Скоро приедет моя кузина и заберет нас с собой.

Спустя день она снова сидела на своем месте. На этот раз она лишь сказала:

— Господь добр, мастер и миссус!

Ребенок спал, кузина не приехала, и поезд не увез ее. Мы больше не имели права вмешиваться в ее судьбу.

ГОСПОДИН ЦИММЕРМАН

Молодой блондин, служащий информационного бюро, проводил меня в кабинет господина Циммермана, старшего чиновника службы информации города Кейптауна. Этот сорокалетний мужчина выглядел как хорошо натренированный преподаватель гимнастики. В важнейшем министерстве апартеида он выступал в роли информатора иностранцев и других посетителей. Во время интервью я записал некоторые из его реплик.

— Доктор Фервурд считает, что превратить Южную Африку в белую более важно, чем сделать ее богатой.

— Времена изменились. Нам следует привыкнуть обходиться без черной рабочей силы. У многих, кто верит в апартеид, уже сейчас совсем нет черных слуг. Я поместил свою старую маму в дом для престарелых.

— Европейцы смотрят на одежду банту и думают, что они принадлежат Западу. Нет, они настоящие дикари, понаблюдайте, как они читают газету в очереди на автобус: или притворяются, или держат ее вверх ногами.

— Если я ударю банту по черепу, я лишь поврежу себе руку. Если же ударю вас, вы свалитесь без сознания. Расы различны, этого вы никогда не станете отрицать. Если ты не уверен, в какой регистрационный список занести человека, разрешить эту проблему нетрудно. Стоит лишь ударить палкой по голове черного, а затем такую же операцию проделать с метисом. Белая кровь скажется сразу. Конечно, все это только шутка.

— Если кто-нибудь из племени коса женится или выходит замуж за зулу, оба племени начинают ревновать. Мы обязаны следить, чтобы такой ревности не возникало.

— Мой отец был немецким миссионером. Я много раз наблюдал, как образование, даваемое миссиями и университетами, превращает черных в разочарованных людей. Сейчас мы не можем разрешить большинству банту стать инженерами, на них не будет спроса до тех пор, пока их собственные районы остаются отсталыми.

— Туземные адвокаты и врачи умоляют нас разрешить им открывать свои заведения в локациях. В противном случае туземцы идут к белым врачам.

(Я проверил это на примере адвоката К. М. Кобуса, которого Циммерман упоминал в нашей беседе. Конечно, все оказалось ложью. Кобус, наоборот, был разорен тем, что ему запретили проживать в черте города.)

— Банту начинают работать в раннем возрасте. Поэтому они и облагаются налогом с 18 лет, европейцы же — с 21 года.

— Как мы поступаем с Африканским национальным конгрессом? Группа лояльных людей в локации через свой советнический орган выражает протест против Конгресса. Мы принимаем протест и депортируем деятелей Конгресса. Иногда бывает тяжело. Я приведу пример, который вам, может быть, публиковать в газете не следует. Моти, лидер отделения Конгресса в Претории, работал в одной фирме. Я пошел туда и сообщил хозяевам, кто он такой. Он агитатор. Его немедленно уволили. Я выполнил свой долг. Так повторялось пятнадцать раз. Наконец он устроился в одно из министерств, и я уже не мог донести на него. Нельзя же говорить государству, что оно совершило ошибку. Но не пишите об этом. Моти не должен знать, что за всем этим стою я.

— Демократию нужно держать в руках, а агитаторов под контролем. Правительство слишком либеральничает. Не рассказывали ли вам о школе, где туземцев обучали поджигать общественные здания?

— Что будет со страной, если право голоса предоставить всем, независимо от отношения человека к Южной Африке? Государство должно следить за тем, чтобы власть не оказалась в руках антинациональных элементов.

— Мы не обращаем внимания на длинноволосых идеалистов из-за границы. Мы доверяем экспортным объединениям и торговой палате.

На стене висела фотография Киприана Динизулу, главного вождя племени зулу. Этот квислинг был важнейшим козырем государственной пропаганды и недавно заявил, что народ зулу предоставляет белым самим заниматься своей политикой, ведь она не касается черных.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказал господин Циммерман. — Думаю, что наша беседа принесет вам пользу. Прочитайте речь доктора Фервурда в Транскее и доклад Эйзелена! Никто лучше не выразил наших мыслей.

На стене в коридоре висел герб Южной Африки. Молодой человек из информационного бюро повез меня па государственном «Понтиаке» на Столовую гору. Он был журналистом в Блумфонтейне и с ранних лет привык видеть доктора Фервурда на близком расстоянии.

— Мы счастливы, что в Южной Африке есть такой великий государственный деятель. Он выше Малана, Стрэйдома и Смэтса. Может быть, один из величайших людей мира.

Этот журналист, пожалуй, был самым наивным человеком из всех, встреченных мной в Южной Африке.

— Если бы кинофильм, — спросил я его, — который вы мечтали посмотреть всю свою жизнь, демонстрировался в кинотеатре для цветных, пошли бы вы смотреть его?

— Нет.

Вид на море и на Кейптаун прекрасен.

— Вам следовало бы еще взглянуть на Драконовы горы. Самые красивые горы в мире.

— Вы когда-нибудь были за границей?

— Нет.

— Я слышал, за заграничным паспортом многие обращаются, да не все получают его, африканцы, например.

— Тот, кто ездит за границу, не всегда с любовью относится к Южной Африке.

— Однако ведь и среди африканцев есть патриоты?

— Обыкновенно мы даем паспорта только тем туземцам, которые едут в организацию «Моральное перевооружение»[14] в Ко. Политический отдел нашел, что эти люди возвращаются обратно, убежденные в том, что африканский национализм ведет к коммунизму.

— Вы считаете «Моральное перевооружение» своим союзником?

— Это антикоммунистическое движение и по-своему христианское. Они советуют туземцам прекратить агитацию и заняться своими внутренними делами. Прямая противоположность здешним англиканцам и католикам.

Я подумал об африканцах, чьи портреты украшали обложки брошюр «Морального перевооружения». Они научились пассивно принимать удары, брать грехи на себя и молиться за правительство. «Раньше я состоял в Национальном конгрессе. Теперь я смотрю на вещи и события более широко. Душевное спокойствие и чистая совесть— самая высокая форма свободы». Казалось, доктор Фервурд внушил «Моральному перевооружению», что, когда придет время, он станет другим, а пока его следует оставить в покое.

— Извлекаете ли вы пользу из этих разумных африканцев? — спросил я.

— Взгляните на Маролена! Он был первым банту, выступившим перед студентами университета в Претории.

— И что же он им говорил?

— Он сказал, что апартеид предписан богом.

— А где сейчас находится Маролен?

— Его назначили ректором одной из школ для банту.

ПАРЛАМЕНТ-СТРИТ, 47

Невзрачная улица, дом 47, подобно башне, вытянулся вверх. Он уже постарел и запылился. Лифт того типа, какие устанавливались самыми первыми на континенте. В доме антикварный магазин с африканскими изделиями. На третьем этаже развевается флаг Либеральной партии, слегка задевая деревья в парламентском парке, будто в предвидении своего будущего.

Во время нашего пребывания в Кейптауне мы обращались сюда по многим вопросам. Большинство людей, с которыми нам хотелось встретиться, работали в этом доме: сенатор Лесли Рубин, писатель и адвокат Гарри Блум, Патрик Дункан — редактор газеты «Контакт», которую финансировал он сам.

Приезжая в город из родной деревни Клуф, в Натале, в штаб-квартиру партии приходил ее президент Алан Патон, чтобы провозгласить, что Южная Африка может быть спасена только путем вмешательства ООН. Здесь можно было встретить Иордана Нгубане, вице-председателя партии, одного из опытнейших южноафриканских политиков, и Маргарет Балинджер — легендарного члена парламента, представителя лишенных права голоса.

Сюда приходил Антони Делиус — самый видный поэт, пишущий на английском, заглядывал писатель Джеральд Гордон. Здесь мы встретили Петера Хьюля, который сказал, что партия готова скрыться в подполье, и Мирну Блумберг, которая, несмотря на то, что являлась английской гражданкой, в 1960 году была арестована за свои статьи, Кеннета Маккензи, писавшего статьи для лондонского «Спектейтора».

Здесь разрабатывались планы политических кампаний. На коммунальных выборах 1959 года Патрик Дункан безрезультатно боролся против пропаганды Объединенной партии: «Хотите вы видеть ваши плавательные бассейны полными черных тел? Если хотите, голосуйте за либералов!»

Политика в Южной Африке — это прежде всего моральные и этические проблемы, а не баланс бюджета. Во время первого посещения этого дома мы сидели в комнате, ждали и пили по африканскому обычаю чай. Я перелистывал книгу, которая лежала открытой на письменном столе. Это был не доклад какой-нибудь комиссии, а сочинения Авраама Линкольна. Одна страница отмечена карандашом, она актуальна для групп сопротивления в современной Южной Африке, как актуальна была в США сто лет назад.

«Мы живем смутой окруженные, страх омрачает будущее, с каждой газетой, которую мы читаем, мы ждем нового несчастья… Мы не имеем права преуменьшать или не замечать наше действительное положение, то, что мы еще молоды и сравнительно слабы, противник же наш достаточно силен и укрепился на своих позициях. В его руках административная и политическая власть, и прав он или нет— сил у него больше… День за днем мы будем переделывать сознание людей; спокойствие и рост сознания людей сделают нас сильными, сила наша возрастет благодаря насилию и несправедливости, к которому широко прибегают наши противники. И если правду не превратят в насмешку, а справедливость в пустую лживую фразу, через некоторое время мы станем большинством, и революция, которую мы хотим совершить, не покажется тогда менее значительной оттого, что она явилась следствием мирного развития».

На стене — карты Африки XVII века и полей сражения бурской войны. Вошел Гарри Блум. Он приехал прямо с судебного процесса. Еврей средних лет, полный и живой. Он автор романа «Эпизод в Трансваале» и сборника статей об африканской джазовой опере «Кинг-Конг». Он уже закончил новый роман и обдумывал способы, как его вывезти из страны.

— Правительство закрыло зрительные залы, театры, потому что артисты, занятые в «Кинг-Конге», были черными. Часть исполнителей арестовали из-за отсутствия у них различных разрешений, и они не смогли прийти на праздник в поместье архиепископа. Паспортов им не дали даже для того, чтобы выехать в Родезию.

У самого же Гарри Блума паспорт был отобран. Он пленник своей страны. Совсем недавно ему запретили выступать представителем небелых футбольных организаций в Стокгольме.

— Южная Африка, как обычно, обманула олимпийский комитет, заявив, что правительство разрешит черным принять участие в играх, если они покажут высокие результаты. Но деньгами и возможностью тренировок располагают только белые. Всемирный бойкот южноафриканского спорта вынудил бы правительство подать в отставку. У Англии есть Шекспир, у вас — Стриндберг и Хаммаршельд, а у Южной Африки — ее спортсмены. Южная Африка превращает спорт в политику, распространяя на него апартеид и позволяя полиции производить обыски в клубах для небелых.

В начале пятидесятых годов политическая полиция была менее опытна, чем сейчас, рассказывал Харри Блум, но уже тогда, куда бы Блум ни шел или ни ехал, за ним по пятам следовал человек по фамилии Потгитер. Однажды вечером Гарри поймал его на улице и затащил в кабачок. Потгитер напился и начал жаловаться на свою службу: департамент все время требует от него донесений. После этого вечера Блум его не видел.

Однажды Блум узнал, что его секретарша — агент полиции. Он стал давать ей ложные сведения и все время выставлял полицию работать. К нему в контору неоднократно приходили полицейские агенты и жаловались на свою грязную работу, но в массе своей они, видимо, относятся к ней с любовью. Им нет дела до преступности в стране, это их не интересует. Они заставляли чужих слуг шпионить за прислугой Блума. Когда Тревор Хадлгон улетел в Лондон, они записали номера всех автомобилей, которые находились вблизи аэродрома, и потом целый месяц разыскивали людей, чтобы показать своему министру, как много они работают.

— За себя я не боюсь, но люди, которые встречаются со мной, могут насмерть перепугаться, если однажды утром к ним нагрянет полиция. Мы извлекаем пользу из полиции, только когда переезжаем с квартиры на квартиру. Для того чтобы установить телефон, многим приходится ждать полгода, а мы не ждем и двух часов.

Когда несколько позже Эрик Этуэлл, член правления Либеральной партии, и его жена были посажены в тюрьму, в их телефоне был обнаружен вмонтированный микрофон. Даже в момент, когда телефоном не пользовались, разговор, происходивший в комнате, записывался.

— Мы, белые, еще можем смеяться над простодушными детективами, — сказал Гарри Блум. — Одна из областей моей адвокатской деятельности — критика полиции. Поймаешь на чем-нибудь одного из тысячи полицейских — уже удача. Чаще всего они попадаются за физические издевательства над людьми, в результате которых их жертва умирает. Электрический шок и газовая маска— изощренные пытки. Они не оставляют следов, и доказать их невозможно.

Я задал писателю Гарри Блуму вопрос о состоянии южноафриканской литературы.

— Даже книга Алана Патона «На шаткой основе» не отражает существующего положения вещей. Это всего лишь рассказанная странником легенда о путешествии из крааля в злой город. Абсолом слишком наивен. В наши дни такого человека затоптали бы в какой-нибудь драке в пивном баре, а его обращение к людям утонуло бы в проклятиях, несущихся из переполненных тюрем. Раньше он мог бы спастись в миссии, в каком-нибудь обетованном пристанище или спрятаться у сочувствующих белых. Ныне эти спасательные пояса тонут вместе с ним. И даже если бы он спасся, его спасение не имело бы никакого значения, потому что сейчас десятки тысяч людей не находят своего спасителя.

— Белые писатели романисты бессознательно делятся своим пессимизмом с африканцами. Но африканец не считает себя побежденным. Что-то говорит ему, что будущее близко, а белым писателям, ослепленным сегодняшними страданиями, не достает здорового свежего упрямого юмора. Их следует встряхнуть, как трясут африканцев, чтобы они смогли увидеть развитие, которое совершается вокруг них. Жестокость Южной Африки давно уже была для них благодарной темой, но сейчас гораздо важнее обратить внимание на тот грандиозный созидательный процесс, который происходит на африканском материке.

Гарри Блум оказался одним из первых, кого арестовали с вводом в 1960 году чрезвычайного положения. Все случилось именно так, как и должно было случиться. Ведь среди различных догматиков и оппортунистов, близоруких и эгоистов, которые одинаковы в любой стране, встречаются люди, замечательные своим гуманизмом, своим упрямством, своей настойчивой борьбой против всего, что в их время кажется непреоборимым, бесчеловечным, гипнотизирующим и жестоким. Их жизнь полна беспокойства, и только благодаря им правда не превращается в насмешку, а справедливость в откровенный обман.

Некоторых из таких людей мы встречали в доме 47 по улице Парламент-стрит в Кейптауне.

СРЕДИ БЕЗУМНЫХ

Почему мир не понимает нас? Потому, что он ослеплен своим эгоизмом.

Фервурд, 1959 год

Лесли Рубин — человек с необыкновенно короткими ногами и хитрыми морщинками вокруг огромнейших голубых глаз, каких мне никогда не приходилось видеть на еврейском лице. Как сенатор он представляет какой-нибудь миллион африканцев Капской провинции — избирательного округа, который в три раза превосходит Англию и Шотландию. Он уже отстранен, но должен заседать в сенате до истечения своего мандата. Националисты в это время ликвидировали всякое косвенное представительство африканцев и лишили их права голоса в парламенте.

Из конторы Рубина, в доме по улице Парламент-стрит, 47, мы перешли в парламент и пили пиво с Маргарет Балинджер, по-матерински суровой женщиной, которая представляла африканцев с 1936 года, когда они были лишены последних остатков права голоса в Капской провинции. Лесли пригласил нас на завтрак в закрытый ресторан парламента, который считается лучшим в городе. Вместе с нами были его жена Пирл и старший сын юрист Невиль.

За столом рядом с нами расположились некоторые из южноафриканских министров. Они пили и ели то же, что и мы: шерри к авокадо, капскую рыбу снук с нидербургским рислингом, цыпленка со шпинатом, тыкву с корицей, сыр, мороженое, ликер «ван дер Хюм» к кофе. Мы видели на близком расстоянии тех, с кем я, по мнению начальника информационного бюро, не мог встретиться. Впрочем, сам начальник тоже был здесь.

Доктор Хендрик Фервурд — апатичный человек с розовыми круглыми щеками, ростом около двух метров, фанатик, который, проливая слезы, подвергнет пыткам своего лучшего друга, чтобы сохранить его душу для апартеида. Согласно сообщениям политических хроникеров, этот человек закрыл школьных дверей и открыл тюремных ворот более чем кто-либо за всю историю Южной Африки.

— Интеллектуальная гиена, пожирающая свободу, в умерщвлении которой участвовала его партия, — пылко воскликнул Невиль.

— Да, вот несколько апостолов из братства двенадцати, — заметил Лесли. — Южноафриканские диктаторы.

Даан де Вет Нел, министр по делам банту, оказался огненно-рыжим, лысоватым, чрезвычайно толстым человеком. Черные, как он сам заявлял, прозвали его «человеком, который ставит вещи на место», поскольку он говорил, что «если я и мой парод должны выжить за счет банту, то я лучше умру».

— Если бы Вет Нел выступил с речью в Англии или Швеции, — сказал Лесли Рубин, — его, без сомнения, тут же отправили бы в сумасшедший дом. Вот вам типичный представитель умалишенных в составе правительства. Существует ли в мире что-нибудь подобное — это еще вопрос.

Здесь же присутствовал Чарльз Сварт, мужчина ростом более двух метров. Бывший министр юстиции, а сейчас генерал-губернатор. Раньше он подвизался в роли репортера в Нью-Йорке, был киноактером в Голливуде (играл суперменов), преподавателем по сельскому хозяйству, нацистом во время войны. Сварт возродил тайную полицию, по его инициативе было более широко введено телесное наказание, причем Сварт, выступая с трибуны парламента, потрясал девятихвостой плетью и говорил: «Что значит меж братьев пять лишних ударов вот этой штукой?». Это он, в своей маниакальной ненависти к коммунизму, стоял за «процессом о государственной измене», на котором обвинял африканцев в попытках отравить колодцы и где в качестве главного лжесвидетеля выставил некоего Мгубасе, который с одиннадцати лет занимался профессиональным бандитизмом.

Здесь был и министр иностранных дел Эрик Лоу. Самый маленький по духу и по телу среди диктаторов. Антисемит, как-то заявивший, что евреи украли весь цемент, чтобы не дать бурам строить дома. Выступая еще в 1926 году, он называл работников прессы «бессовестными людьми» и угрожал своим обидчикам тюрьмой и плетьми. Его карманы набиты вырезками враждебных ему выступлений, его прекрасный архив хранит газетную ложь за тридцать лет, в его взгляде появляется красноречивая ненависть, когда он встречает журналиста: «Посмейте только истолковать меня неправильно!» Ведь когда южноафриканский Геббельс говорит об опасностях, которые угрожают со стороны «либерально-демократического еврейства», эти три бранных слова предназначаются лишь для внутреннего пользования, а для экспорта на Запад они должны переводиться как «широко разветвленный международный коммунизм», чтобы не возникало недоразумений.

— Лоу закрыл в 1956 году русское генеральное консульство, — сказал Лесли. — Он хотел показать все еще критически настроенному миру, что его жестокие методы являются следствием угрозы коммунизма. Русские устраивали приемы для африканцев и белых, приглашали к себе и тех и других, и это нарушение закона послужило поводом для их изгнания. Они ушли, чтобы показать, что лучше уйти, чем сдаться перед апартеидом. Консульства западных держав не проводят таких приемов, но посольства в принципе могут это делать, а американское посольство устраивает их и сейчас.

Таковы четыре крупных деятеля Южной Африки. В их обществе мы видели также министра финансов Донгеса и министра труда Яна де Клерка, жизнерадостного кальвиниста, только что закрывшего для нескольких тысяч людей доступ к профессиям, которым они обучались, и хваставшего тем, что он дал белым новые возможности найти работу.

— Смотрите на них! — воскликнул Лесли Рубин. — Польше вы их нигде не увидите. Улавливайте их суть, пока они расправляются с цыпленком… Пока у власти сидят вот эти, никто не может чувствовать себя в безопасности.

Да, мы смотрели на них, смотрели до тех пор, пока их образы не превратились в нашем воображении в восковые фигуры.

Пирл Рубин училась в университете Стелленбош в одно время с доктором Фервурдом и вышла из его стен националистом в вопросах культуры. Она и ее товарищи, например, бойкотировали магазины, в которых продавцы отказывались говорить на африкаанс. Когда она встретила Лесли Рубина, родившегося в двух кварталах от парламента, она была преподавательницей языка африкаанс в Дурбане.

— Националисты не простят нам того, что мы родились в Южной Африке и разговариваем на их языке, — сказала она.

— «Убирайтесь в свой Израиль!» — кричат они мне обычно в сенате, — рассказывал Лесли. — «Вам бы пасти овец на Синае!» — кричал Ханс Абрахам другому еврею— депутату парламента. А ведь Фервурду никто не скажет, чтобы он убирался в свою Голландию, хотя он там родился и многие были бы рады избавиться от него.

— Сенат — это фарс, — сказал Невиль. — Когда отец начинает говорить о художествах полиции, националисты встают и уходят. Тогда отец звонит в колокольчик, чтобы восстановить кворум, и они появляются снова, красные и взбешенные. Так бывает, когда удаляется даже сам доктор Фервурд.

— Мы чужие в своей стране, — сказал Лесли, — и, борясь за интересы африканцев, мы боремся за самих себя Благодарностей мы не ждем.

Когда мы перешли к десерту, у нашего стола появился Джепи Бассон. Его только что выбросили из Националистической партии, но он продолжал оставаться депутатом парламента. Он стал виновником политического скандала, потребовав оставить африканцам их белое представительство в парламенте. Доктор Фервурд не терпит отклонений, и спустя полгода Бассон совместно с группой бурских интеллигентов был вынужден создать новую Националистическую партию: апартеид в ее про грамме остался на первом месте, но новая партия требовала большей интеллектуальной свободы, чтобы, как говорит Бассон, избежать «фашистской диктатуры» в стране. Джепи Бассон худой коричневый от загара человек с голубыми глазами и хитрыми морщинками у рта. Он производит впечатление честного, но пронырливого политика: ему представился блестящий случай продемонстрировать раскол в среде буров.

Когда половина третьего прозвучал звонок, приглашавший в зал заседания, мы направились сначала в нижнюю палату, или ассамблею. Всех нас разморили вина, и спустя некоторое мгновение после начала выступления Вет Нела трое из его коллег по партии уже спали, уронив на стол головы. Остальные прилагали большие усилия, чтобы не задремать. Националисты сидели слева и выступали на африкаанс, оппозиция расположилась справа, и ее представители говорили на английском. Объединенная партия пыталась выставить буров как слишком либеральных людей: план создания Бантустана увеличивал черную опасность и выбивал почву из-под ног белых.

Вет Нела перебивали насмешливыми выкриками, и он все время повышал голос, отчего становился темно-красным. Председатель кричал: «К порядку, к порядку!» — и стучал молотком. Из того, что мы увидели в Южной Африке, это больше всего походило на мятеж. И все же мы находились в мире мечты, обнесенном прочным забором: бессильная оппозиция, умеющая лишь острить, присутствовала здесь только для того, чтобы выслушивать сообщения правительства об уже проведенных им мероприятиях.

Но для трех четвертей населения с этим парламентом и его демократическим фасадом связана угроза в любое время быть выселенным из родного города по приказу честного чиновника, угроза остаться без работы и дома; с ним связана высокая смертность (50 %) африканских нетей, не достигнувших шестнадцатилетнего возраста, и также вынужденный уход мужчин от семей на фермы и рудники, где им приходится работать, чтобы не умерли оставшиеся в живых дети.

Мы поднялись в ложи сенатского зала. Лесли Рубин выступал перед закрытием прений по вопросу о ликвидации «свободных университетов». Сенаторы сидели разнизавшись на стульях; закон фактически уже был принят. Речь Рубина была обращена в прошлое и повествовала о потерях, которые несет Южная Африка, о моральной коррупции и ликвидации свободы. Воспроизводить ее не стоит, но в ложах для публики неподалеку от нас кто-то плакал, и было знаменательно именно здесь слышать бесподобную защиту права человека самому избирать свой жизненный путь и приобретать знания на благо всего человечества.

Лишь один раз прервали его речь. Кто-то насмешливо крикнул: «Эй ты, демократ!». После выступления он увел нас в кафе. Но по дороге его задержали, и мы воспользовались случаем, чтобы побеседовать с одним из националистов. Его звали не то Коетзее, не то Бота, не то Грейлинг — словом, фамилия его была одной из самых распространенных среди членов парламента. В течение нескольких минут мы успели прокатиться на хорошо знакомой словесной карусели: «Смешение рас… самое лучшее для туземцев… укреплять нашу самостоятельность… национальное самоубийство… не можете ли вы пожить здесь несколько лет… мы не бессердечные садисты, мы следуем заветам Библии… не для порабощения туземцев, а для их освобождения…»

Лесли по-своему был доволен, наблюдая мрачное сумасшествие вокруг.

— Ты думаешь, что африканцы сидят под деревьями и покуривают, — бросил он вслед уходящему буру. — Смерть апартеида дарует физическую свободу черным и духовную белым.

Неподалеку сидел министр по делам образования для банту Вилли Марее. Над его верхней губой красовались тонкие черные усики.

Лесли Рубин сказал:

— Ясно только одно: ни одно решение проблемы, в защиту которого мне довелось выступать, не имело шансов быть одобренным или принятым. Демократия мертва. Я говорю для протокола. Другой раз кажется, что в этом и есть смысл всего, что я делаю. Однако я представитель большинства населения нашей страны. Без меняй некоторых других у него не было бы никакого голоса вообще, И в то же время мы больше не чувствуем себя одинокими. Ведь мы обращаемся ко всем людям наземном шаре. Изо всех южноафриканцев мы больше всех имеем друзей.

Выглядел он несоразмерно своим словам. Пятидесятипятилетний маленький мужчина с огромной сигарой во рту. Глаза хитро прищурены и полны юмора. Мы подружились семьями. Несколько позднее он выехал в Англию, затем в Данию и Швецию и стал инициатором кампании по сбору средств в пользу угнетенных рас.

Мы встречались с ним и в Гане, где он сейчас работает начальником Института по вопросам законодательства. Когда его мандат истек, иммунитет парламентария перестал служить ему защитой. Вне стен сената он за свои выступления рисковал получить год тюрьмы.

Он пожертвовал своей адвокатской карьерой, своим положением, деньгами, все отдал делу защиты африканцев. После этого немногие белые осмеливались прибегать к его услугам.

Министр юстиции предписал проверять политические воззрения новых адвокатов, прежде чем допускать их до работы. Министерство юстиции должно назначать судей по признаку расового и национального происхождения. До сих пор суды были единственным в стране институтом, не охваченным коррупцией.

Лесли Рубин сравнивал это с Германией. «Внутренняя эмиграция» думала, что она может приносить пользу, оставаясь в стране, но это было лишь удобной ложью. Режим не стал мягче оттого, что множество антинацистов из чувства долга продолжали оставаться на своих постах. Несмотря на признаки недовольства среди бурской интеллигенции, официальная Южная Африка достигла такой стадии жестокости, что многие люди с чувствительной совестью усмотрели в эмиграции альтернативу уходу в подполье.

С тех пор многие лидеры либералов бежали из страны, чтобы извне усилить нажим на Союз. По принуждению или по доброй воле они признали своей родиной всю Африку.

БЕЛОЕ ДРЕВО ЗНАНИЙ

Стелленбош — это южноафриканский Кэмбридж: университетский город из дубов и низких белых коттеджей, населенный бурскими студентами и небелыми. По обеим сторонам его на склонах разбросаны виноградники. Городок одиноко лежит среди гор, хотя находится всего в одном часе езды на автомобиле от прелестей Кейптауна.

Шеф информации считал, что нам следует встретиться с некоторыми людьми в правлении Южноафриканского бюро по расовым проблемам (SABRA).

Мы встретили их на университетской кафедре по изучению народов банту и социальной антропологии. Кафедра расположилась в бывшем помещении библиотеки, напоминавшем летнюю дачу. Здесь мы пили кофе, рассматривали витрины с изъеденными молью шкурами обезьян, древними тамтамами и щитами воинов.

SABRA — это мозговой трест идеологии апартеида. Сборище профессоров Стелленбоша, где воспитывалось большинство лидеров — националистов, стремится, с одной стороны, разумно аргументировать деятельность правительства, а с другой — разработать новые законы, чтобы воспретить общение рас. Профессор национальной экономики Й. Сади, пользующийся вместе с Ником Оливье широкой известностью, сообщил, что SABRA критикует правительство за то, что оно не устанавливает контакта с африканскими лидерами. SABRA — это совесть правящих кругов.

Профессор Сади, в опрятном жилете, с пестрой бабочкой, был любезен и учтив, как никто, — тип деликатного служителя науки, полная противоположность господину Циммерману. Остальные представляли собой хор поддакивателей и были похожи друг на друга. Я не мог не удивляться, глядя на этих людей. Не помешались ли они немного от своих мудрствований? Они, казалось, не желали страданий другим людям. Поэтому охватывало сомнение, видели ли они, хотя бы мельком, сидя в дубовых рощах Стелленбоша, как применяется их система в жизни. Ведь тысячи людей в стране даже не догадываются, что их передвигают как оловянных солдатиков лишь во имя фантазии, родившейся в головах нескольких странных философов.

Мы говорили об известных вещах, но беседа текла по необычному для Южной Африки руслу. Эти любезные профессора стояли выше подлостей политики и чувственных предрассудков. Разбавляя кофе молоком, мы рассматривали схему этнических группировок. Но мы не обсуждали, как осуществляется таинственный контакт между порами кожи и кровяными шариками, если здороваться с черным за руку, не касались взгляда всевышнего на апартеид. Мы находились среди преобразователей мира; но мира, о котором они мечтали, мы здесь не нашли. Я поэтому даже несколько усомнился: не сумасшедшие ли они в самом деле и не воображает ли себя один из них телефоном, другой — разбитой вазой, а третий — Галилеем.

— Банту, — говорили эти ученые мужи из SABRA и проводили непреодолимую границу между черными и белыми. — Банту, банту, банту.

Я понял, что пропасть между либералами и националистами-бурами имеет прямое отношение к самому понятию «свобода». Не объясняется ли неприязнь буров ко всеобщему образованию их страхом перед черными? Профессор Мориц Поп из Кейптауна заявляет: «Свободные школы призывают к дискуссиям, аплодируют оригинальности и новым идеям. Факты для фактов считаются бесполезными. Для нас университет — центр исследований и открытий, для буров — место, из которого человек лишь высасывает знания и безоговорочно признает, например, историю как серию неопровержимых истин».

Кому такое обучение приносит пользу? Правящему классу, людям, приспособившимся к временам новой предприимчивости и быстрого социального прогресса. Но у правящей партии нет такого опыта. Их предки оставили Европу, когда там еще не было промышленности, и жили в необыкновенно статичном обществе. Поэтому первой необходимостью был не пытливый интеллект, а традиция и, следовательно, глубокое уважение к учености. Порицание авторитета считалось святотатством в крестьянском обществе. «Он очень компетентный человек, но он заблуждается, когда склоняет голову перед принципом дьявола — правом критиковать», — так говорил Пауль Крюгер о Котце, когда того вывели из состава верховного суда в Трансваале.

Тоталитарная система образования для банту не просто мошенничество. Представители SABRA не отрицают, что она лишь в какой-то степени пригодна для банту. Л многие националисты считают ее примером воспитания, какое им хотелось бы иметь.

Профессор З. К. Мэттьюс, африканец, ректор университета Форт-Хейр, который до 1960 года был открыт для всех рас, с введением преподавания на языках банту оставил свой пост. Он считал английский язык более полезным. Его точка зрения вызвала суматоху. Буры все годы боролись за свой язык. На международную изоляцию они не обращали внимания: своеобразие и самостоятельность для них были важнее свободы и связей. Народом банту были возвращены их язык и их институты. Буры еще со времен английского господства знают, что значит культурный гнет. Следовательно, сейчас банту должны быть безгранично благодарны им.

Это превратное поспешное умозаключение, казалось, запало в душу и представителям SABRA. Однако перед нашим уходом самый старший из них, доктор Губерт, полностью разрушил логическое здание профессора Сади:

— Называйте, пожалуйста, все это предрассудками! Мы так воспитаны. Я вырос в поместье, где были черные слуги. Моя мать запрещала мне с ними разговаривать. Когда они входили в дом, я отворачивался.

Профессор Сади бросил на него снисходительный взгляд. Мы прошли между витринами с этнографическими экспонатами, рассказывающими о жизни и быте банту. Но на прощание доктор Губерт неожиданно разразился новой тирадой.

— Неужели люди не могут понять, что мы не желаем превратиться в черных? Попытайтесь убедить европейцев, что мы не угнетаем черных, мы хотим только сохранить чистоту нашей расы.

Вскоре после этого мне довелось прочитать сочинение доктора Г. Элоффа из SABRA, которое подтверждало самые серьезные опасения, высказываемые газетой «Ди Фольк»: смешанные браки в связи с разрушением дыхательных органов ведут к вырождению потомства.

Профессор национальной экономики Сади, учтиво покашливая, просил полюбоваться зябликом, который проглатывал жука.

— Жаль, что вы не можете остаться на весь день, — сказал он, — мы посидели бы на траве, поболтали, выпили бы шерри, послушали скрипку и погуляли по дубовым аллеям.

Но прогуляться под огненно-красными цветами фламбойянтов со стручками весом в добрый килограмм, под листвой, тень которой рисовала на извивающейся улице кружевные узоры, мы предпочли одни. День был мягок и прекрасен.

* * *

Иное рассказывал нам о Стелленбоше и университете Невиль Рубин. Он много ездил по свету, принимая участие в различных студенческих конгрессах, на которых рассказывал об угрожающем положении образования в стране. Сейчас он был председателем национальной студенческой корпорации Южной Африки, и в парламентских протоколах его называли «молодым Лесли Рубином, сыном предателя», чернившим Союз в Оксфорде и Стокгольме, в Лиме и Коломбо. Движения его были быстры и нервозны.

Он рассказал, как студенты, сменяя друг друга, все время, пока обсуждался вопрос о свободных университетах, стояли перед парламентом с горящим факелом в руках. Женщины из организации «Черные шарфы», в черных перчатках, с опущенными головами, окружали здание. Когда же закон был принят, один из студентов взял экземпляр его проекта, погасил им огонь свободы и положил потухший факел на землю.

— Мы, видимо, не столь уверены в своей культуре, чтобы смогли рискнуть предложить ее другим народам, — сказал Невиль. — Мы можем оказаться в таком положении, что африканцы в один прекрасный день сами обретут ее, причем самым неожиданным для нас образом.

Ведь что происходит сейчас? Что представляет собой «родовая школа»? Углубившиеся в магию студенты вокруг лагерных костров, профессора в длинных мантиях. Вожди банту должны учиться умению не нарушать расовых границ; эти «свободные университеты» создают обманчивое впечатление, что дискриминация в Южной Африке исчезла на определенной стадии образования, как заявил министр по делам образования для банту (22. IV. 1959 год).

Родовые высшие школы возродили культуру народов банту, составные части которой перечислены в одном из важнейших документов апартеида, докладе Томлинсона: покупка невесты, многобрачие, поклонение предкам, ритуальные обычаи, варка пива, сбор диких фруктов…

Недавно в северном Трансваале, в трех милях от Нитерсбурга, состоялось открытие Турфлопа — одного из таких новых университетов, предназначенного для сото, венда, тсонга. Без разрешения ректора ни один посторонний не имеет права находиться на территории университета или разговаривать со студентами. Студентам запрещено сообщать прессе сведения об университете.

Некоторые из учащихся раньше зарабатывали себе па жизнь, выписывая паспорта. Вожди племен в том районе в виде пожертвований отдавали свой скот, чтобы подчеркнуть уважение к этой школе в пустыне. В одной из школ голландской реформатской церкви, также на севере Трансвааля, скотоводство является обязательным предметом программы, которая призывает к «развитию по своим собственным направлениям».

Как и в остальных недавно созданных родовых школах — Нгойя в Зулуленде, Белльвиль Саут на западе Капской провинции, 95 процентов руководящего и преподавательского состава в Турфлопе — белые. Ссылаются на недостаток образованных банту. На самом деле насчитывается несколько тысяч африканцев с высшим образованием — гораздо больше, чем в любой африканской стране, — но их не допускают до этой работы. Ведь над преподавателями таких школ постоянно висит угроза. Их изгоняют, если они «выражают взгляды… могущие воспрепятствовать… деятельности какого-либо министерства», или «действуют во вред администрации»: например, отказываются стать полицейскими агентами.

Правительство обещало, что черным студентам будет предоставлена возможность изучать в университетах для белых предметы, которых нет в программах родовых высших школ. Сейчас власти отказали всем подавшим заявления в Витватерсранд (около ста человек). Обычная мотивировка: «В настоящее время инженер банту не сможет найти для себя подходящей работы в Южной Африке».

Высшие школы — такой же грубый обман, как и затея с Бантустаном. Эти государственные академии за колючей проволокой созданы частично для отвода глаз заграницы: лишение большинства населения страны права на высшее образование — нехорошо выглядит со стороны. Однако начальник службы информации Мей-ринг не без причины жаловался на откровенность министра сельского хозяйства И. Н. Леру, сказавшего:

— Нам не следует давать туземцам академического образования. Если мы это допустим, мы обременим себя европейцами и неевропейцами с высшим образованием. Кто же тогда будет трудиться физически?

Невиль рассказывал нам обо всем этом, ведя на высокой скорости машину вдоль побережья на юг. Дорога к мысу Доброй Надежды петляет между виноградниками, среди которых расположились голландские дома XVIII века, пустующие часть года. Владельцы держатся за них лишь по налоговым причинам. Эта дорога одновременно напоминает и узкое шоссе вдоль побережья полуострова Сорренто, всегда заполненное туристскими автобусами, и известную дорогу вдоль Тихого океана от Сан-Франциско на юг.

Капский полуостров — красивейшее место, какое удалось нам повидать. На берегах закрытых, почти круглых, бухт расположились деревни. В воздухе сильно пахнет рыбой и сетями. В старом автобусе, переделанном под лавку, продается копченая рыба снук с лимоном и листьями салата, завернутая в бумагу. Ветер покрыл песком кроны деревьев в лиственном лесу.

Мы забрались на вершину скалы, поднимающуюся на 100 метров над уровнем моря; крохали и морянки бросались в воду за рыбой. Невиль привел нас к гроту на берегу залива Хаут-Бей, где он обычно готовился к зачетам. Здесь было светло и тихо.

Мы поели арбуза и кислых винных ягод. Невиль намекнул на секретный проект по вопросу образования, направленный против правительственных мероприятий: три самых больших университета страны объединились в борьбе за свободу образования. Мы говорили о тех средствах, которые собрали студенты Швеции и Норвегии, о том, как ими следует воспользоваться.

Затем мы переехали на берег залива Фальс-Бей с другой стороны полуострова. Здесь расположились курортные города, море теплее и уже носит название Индийского океана. Опасность встречи с акулами здесь больше. Сейчас в июне, когда с деревьев опадает лист и дует пронизывающий западный ветер, Корк-Бей и Симонстаун совершенно вымерли. Они похожи на наши Ваксхольм и Марстранд в октябре, когда перестают курсировать пароходы, а с парусных яхт снята оснастка.

Мы вошли в прибрежное кафе с зеленой крышей. Пахло цветной капустой и пансионатом. На прилавке разбросаны старые газеты и грязные леденцы. Невиль купил несколько «boerwors» — тонких, соленых, высушенных на солнце колбасок и «biltong» — вяленых на солнце продолговатых кусочков баранины или иногда мяса страуса, который распространен в этом районе страны.

Далеко в бухте на низкой скале мы увидели множество морских львов. А перед Симонстауном стоял на якоре весь боевой флот Союза: три сторожевых катера и несколько минных тральщиков. Остальные корабли, предназначенные для обороны страны от предполагаемого индийского вторжения, находились в руках Великобритании.

Вдоль дороги, идущей через виноградники Констанции, росли дикие белокрыльники, и мы забыли, что большинство красивейших прибрежных городов подпадают под действие закона о расселении по группам. На лежащей вокруг земле, по-зимнему пустой, разыгрывались безмолвные безысходные трагедии.

КАК В СТАРОЕ НЕДОБРОЕ ВРЕМЯ

В Парле, в часе езды на северо-восток от Кейптауна, находятся самые крупные в мире винные погреба. Виноградники взбираются по склонам горы Парл и кончаются у невероятно крутого гранитного обрыва. За горной рекой виднеется высокогорное плато Драконов Камень, в июле покрытое снегом. К югу от города, среди садов и виноградников, разбросаны виллы. Ни в одной части Южно-Африканского Союза не производится столько вина и фруктов, как здесь.

Через несколько месяцев после нашей поездки местность Парл стала известна всему миру, но не благодаря своим винам. Политическая полиция, посетив африканку Элизабет Мафекинг, передала ей приказ министра по делам банту, приказ, который невозможно было обжаловать. В нем говорилось, что в течение пяти дней она должна распрощаться со своим мужем и одиннадцатью детьми, перед тем как ее, может быть на всю жизнь, отправят в Саутей — женский концентрационный лагерь недалеко от границы с Бечуаналендом.

В чем же состояло ее преступление? Чтобы свести концы с концами, она работала на одной из крупнейших в стране фабрик по консервированию фруктов. Она объединила работниц в профсоюз, который потребовал повышения платы с 90 до 140 эре в час. Она посещала вечерние курсы, была приглашена Международной конференцией свободных профсоюзов в Европу и, в частности, побывала на конференции в Швеции. Этого было больше чем достаточно.

Когда полиция пришла за нею, возникли волнения. Цветные рабочие выступили вместе с африканцами, и против них были брошены танки. Однако ее дом оказался пустым. Со своим самым маленьким ребенком за спиной Элизабет Мафекинг покинула Парл (основанный в 90-х годах XVII века гугенотами, бежавшими из Европы). Тайными тропами она пробралась в Басутоленд через пограничную станцию, на здании которой за неимением памятника богине свободы были начертаны слова: «Вступай с миром».

— Виноделие Южно-Африканского Союза потерпело бы крах без принудительного труда, — признался нам один чиновник в Парле.

На пути в Парл, возле Куленхофа, находится одна из многочисленных тюрем, которая была построена в прошлом году самими крестьянами; это вереница приземистых белых зданий с зарешеченными окнами. На фасаде большой плакат: «Тюремный сторожевой пост» и указано имя архитектора, построившего тюрьму.

У калитки, открывающей вход в идиллические виноградники и сады, стоят вооруженные люди в красных куртках. Сортировка винограда, уборка апельсинов и груш происходит под надзором вооруженной охраны. Заключенные почти ничего не стоят, и их можно заполучить сколько угодно — ведь белые большие мастера по части приписывания черным преступлений, какие «свойственны только черным». Дешевый труд создает дешевые продукты. Южноафриканские фрукты, мармелад и вина могут успешно конкурировать на мировом рынке.

Владельцы виноградников, не использующие принудительного труда африканских рабочих, имеют цветных рабочих. Рабочие живут своей особой жизнью, чураясь общения. Из окон голубого экспресса мы видели плакат: «Алкоголь сначала ударяет в голову, потом в ноги». Закон разрешает выдавать часть зарплаты отходами самого худшего вина. За счет такой экономии содержат охранников с винтовками. Пять раз в день — в 9, 11, 14, 16 и 18 часов — рабочие выстраиваются в очередь. Надсмотрщик выдает по четверти литра густого сладкого вина, люди проглатывают его, отставляют жестянки и разбредаются, сонные и апатичные. После нескольких лет такой жизни многие становятся слабоумными. Они превращаются в автоматы и остаются на ферме, не требуя повышения платы. Детей успокаивают тоже вином.

Я припоминаю одного рабочего с виноградника, который сидел на обочине дороги. На голове седые клочковатые волосы, глаза — две маленькие красные лампочки, глубоко запрятанные в морщинах, отвислая нижняя губа открывает наполовину съеденные зубы. Он был неизлечимым алкоголиком. В его жизни, прошедшей здесь, на юге Капского полуострова, пожалуй, не было такой осени, когда он не трудился бы на сборе винограда. Каждую осень он собирал виноград. Вокруг простирались живописные сады с такими известными всему миру названиями, как Ла Гратитюд, Либертас.

На обратном пути в Кейптаун в маленьком городке Пэроу мы ненадолго остановились у одной виллы. Там был обычный праздник в саду, какие мы уже много видели в Африке. Собрались загорелые люди, называвшие себя «неисправимыми индивидуалистами»; они вели тот образ жизни, который, по их мнению, стоило охранять во имя цивилизации.

Газоны коротко подстрижены, хорошо пригревало солнце, вдали синели горы, по лестнице спускались слуги в белом, разнося в стаканах шерри, может быть, собственного производства.

В Африке я по-настоящему понял, как подобная сцена в глазах многих людей может превратиться в ненавистный символ жизни тех, чья роскошь и удовлетворенность еще больше подчеркивают общественную нужду и несправедливость.

СЦЕНА ИЗ ЖИЗНИ ХУДОЖНИКА

Многие считают Ирму Стерн крупнейшим художником Южной Африки. Я позвонил ей и едва успел сказать, кто мы такие, как она спросила:

— Вы католики? Нет? Тогда приходите завтра в пятницу на обед.

Дом под названием «Принц» в дачной местности Розебанк расположен высоко в горах, близ дороги к пику Дьявола; отсюда далеко внизу видно море. В густом тропическом саду зеленые беседки и тенистые аллеи, вдоль которых стоят изваянные Ирмой Стерн фавны и нимфы.

Слуга провел нас в салон. Вскоре появилась и сама хозяйка.

— Добрый день, — сдержанно поздоровалась она. — Выпейте виски! Налила себе и нам по полному стакану. Спросила: — Кто вам обо мне рассказал?

Мы ответили, что встречали многих, кто бывал у нее, ведь она стала легендарной личностью.

— Нет, я их не знаю и никогда о них не слышала.

Неожиданно рядом с нами оказался Дадли Велч — импресарио Ирмы.

— Конечно же ты встречалась с ними, — сказал он.

Но она ничего не помнила.

Она была такой женщиной, которую Рубенс писал бы с удовольствием. Это был своего рода монументальный херувим, в ней было что-то сверхмогучее. Словно она была создана не для жизни, а для музейных фресок. Никогда раньше я не чувствовал так остро свое физическое ничтожество, как при встрече с ней. Дадли Велч не отличался таким могучим сложением, хотя у него был грузный живот и тяжелая походка.

Он поднял свой стакан и сказал:

— В Африке для Ирмы Стерн не нашлось достойного мужа.

Она задумчиво кивнула.

— Я не уверена, хорошо ли вы меня знаете, — сказала она.

Однако мы кое-что узнали о ней заранее. Она родилась в еврейской семье в небольшом городке в Трансваале в 1894 году, училась в Германии; ее работы впервые были выставлены в Берлине в 1919 году в галерее Цезаря Клейна.

Позже устраивались 124 выставки ее работ в самых различных странах, а в то время, когда мы были у нее в гостях, ее картины экспонировались в Лондоне и в Иоганнесбурге. В одной из немецких серий о мастерах искусства монография об Ирме Стерн следует сразу за Пикассо и Кандинским. Она единственная из южноафриканских художников, кто пользуется мировой известностью, а южноафриканский павильон на венецианской выставке «Биеналле» из года в год заполняется ее работами.

— Мои выставки открывала Сара Гертруда Миллин и сэр Эвелин Баринг из Кении, — рассказывает она. — После обеда я покажу вам вырезки из газет.

— Они весят больше тонны, — серьезным тоном заметил Дадли Велч.

Комната, где мы сидели, была похожа на музей. Посреди нее на полу стояла купель. Мне предложили сесть на пол на турецкую подушку. Анна-Лена вскарабкалась на трон с двухметровой спинкой и висела в воздухе, не доставая ногами до ковра. Сама Ирма Стерн сидела в старинном паланкине, украшенном змеиной головой, и когда она поднималась, змеиная голова тянулась за ней. Вокруг нас были этрусские головы, маски белые и цвета охры, мадонны, фигурки зверей из Конго и Мексики. Ирма Стерн объездила весь мир в поисках живых и мертвых культур. Ее дом был одним из самых дорогих в Южной Африке и наверняка самым причудливым.

— А вот и Фредди с гонгом. Фредди, бери розы и следуй за мной! — воскликнула она.

Фредди был слугой из капских малайцев; своим горбатым носом и пристальным взглядом он напоминал персонаж из романа Джозефа Конрада. Мы с Дадли Велчем задержались возле нескольких кельтских фигур, вырытых из басконских глин. Когда мы пришли в столовую, то увидели, что Анна-Лена и Ирма Стерн сидят за узкими концами восьмиметрового стола. Я рассмеялся, и художница посмотрела на меня своими голубыми водянистыми глазами. Меня усадили возле нее, а Дадли — возле Анны-Лены.

Из-за большого расстояния нам приходилось или кричать или угадывать слова по движению губ. Фредди ходил большими шагами и подавал томатный суп и рыбу, причем Дадли съел две порции.

Он был похож на гуся, который изо всех сил борется с течением.

Затем подали жареное телячье филе.

— Я сама готовила сырный соус, — сказала Ирма.

— Мои пальцы пахнут рыбой, — сказал Дадли и положил себе три жареных яйца.

На десерт был подан яблочный пирог с густыми сливками.

— Я нарочно говорю слугам, что это хлам, — сказала Ирма, показав на изображение Будды. — А средневековые шкафы из Аахена и Штрассбурга они утащить не смогут.

— А разве они настолько ненадежны? — спросил я.

— Ужасно. Я часто вызываю полицию. На ночь я их запираю, им разрешается есть только из жестяных тарелок. А вообще, только и жди, что тебе воткнут нож в спину.

— Значит, вы придерживаетесь расовых разграничений?

— Трудно сказать. Я знаю, насколько они грязны, поэтому не смогла бы сидеть рядом с ними на концерте. Со своим поваром, например.

— Но он ведь готовит вашу пищу.

— Пища тоже грязная.

— Но ведь он не ходит на симфонические концерты?

— Да, но может пойти еще чей-нибудь повар.

— Значит, вы предпочли бы сидеть рядом с «белым бедняком»?

— Ни за что! Недавно так получилось в театре «Лабиа». Он сплюнул в темноте мне на ногу табачной жвачкой. Я была без чулок, и нога страшно зудела.

Время от времени она окликала Дадли Велча, однако после жареных яиц он вскоре сник. Он становился все менее разговорчивым, потом вообще перестал говорить, а лишь молол челюстями, опустив веки. Ирма недовольно поглядывала на него. Когда ели яблочный пирог, от сна его удерживал лишь процесс жевания; сразу же после обеда он исчез.

Мы бродили по большому дому и смотрели. Даже телефонный каталог был в обложке из змеиной кожи. Самым дорогим предметом была парадная дверь — резные ворота из Занзибара. Арабы стройны и делают все узким. Ирма обычно предлагала гостям входить в эту дверь, а сама шла через кухню.

Всюду висели ее картины.

Ее искусство казалось нам очень неровным. Мотивы из туземной жизни были шаблонными, но нам понравилось несколько картин, изображавших жилища малайцев, детей с большими глазами и тонкими руками. Они несколько напоминали картины Веры Нильсон.

Ирма писала неслыханно много, иногда по пять картин в день, однако, казалось, не осмысливала изображаемый материал. Прекрасные произведения висели вперемежку с никуда не годными.

Пока мы бродили, Ирма Стерн время от времени слабо выкрикивала имя Дадли и недоумевала, куда он мог деваться. Наконец мы добрались до салона, где был приготовлен кофе. Дадли лежал на диване и спал.

— Дадли! Ты здесь! — воскликнула Ирма. — Проснись, сонная тетеря. Ты, верно, не выспался с самого рождения.

Великан поднялся и начал протирать очки. Анна-Лена разливала кофе, так как остальные были слишком утомлены. Я не видел, чтобы Ирма хоть раз улыбнулась, даже когда разговор касался ее искусства.

— Ну, мы теперь пойдем, — сказал я.

— Ирма — величайший художник, каких не видела Африка, — бубнил Дадли.

— Какая унылая эта страна, она катится вниз, — сказала Ирма Стерн. — Если бы мы не уезжали в Европу на три месяца в году, мы бы не выдержали. Все знают друг друга. Стоит что-либо доверительно рассказать в Иоганнесбурге, как через неделю об этом будут говорить на всех приемах в Кейптауне.

— А затем и в Стокгольме, — добавил Дадли Велч. — Против этого ты не сможешь возразить.

— Я думаю, что ко мне вас привел интерес к моему искусству, — сказала нам Ирма.

— Моя жена — искусствовед, — ответил я уклончиво.

В самом деле, ее трудно было заставить заговорить о творчестве. Дадли Велч говорил только об ее успехах за границей, если он вообще что-либо говорил. Мы озирались, а она так и не произнесла ни слова, которое подходило бы для интервью.

За окнами этого необычного салона, где мы сидели на разных уровнях, был густой сад с кустами мимозы и спящими луноцветами; его окружала высокая каменная стена.

— Дадли! Господи, да неужели ты не можешь не дремать! — воскликнула Ирма.

— Право, нам уже пора идти, — заверил я.

— Нет, вы должны увидеть газетные вырезки и мою мастерскую. Дадли всегда такой усталый по пятницам.

Прихватив печенье, Ирма пошла на кухню. Я тоже отправился с нею, но по дороге свернул в туалет. Там висела огромная оскалившаяся маска; изображенная на фоне зеленых далей обнаженная женщина бросалась в бездну с дверного косяка. Туалет был построен по особому заказу. Мы находились в стране великанов. Вода спускалась с ужасным грохотом и лилась в течение нескольких минут.

Ирма вернулась обратно, отфыркиваясь, как ныряльщица, показавшаяся на поверхности воды, и мы, наконец, вошли в ателье, где ее произведения самого последнего, почти абстрактного периода лежали стопками друг на друге. Альбомы с вырезками были действительно тяжелыми, об ее искусстве писали газеты всего мира и многие из них, к нашему удивлению, ставили ее в один ряд с Пикассо, Модильяни и Энсером.

— Пресса издевается надо мной, конечно, — взорвалась она. — Сегодня позвонил один журналист и задал вопрос: что я знаю о художниках, насилующих своих натурщиц?

Она обернулась к своему импресарио и развела руками:

— Дадли, в мастерской адский холод. Потри мне затылок!

Сонный Дадли начал совершать такие движения, будто он обтирает статую.

— Правее! Ниже! Выше!

Он стоял позади нее, а она сидела на низенькой скамеечке, вращая своими большими голубыми глазами. Мы смотрели на картины, и когда что-нибудь хвалили, Ирма издавала довольный возглас, подобный крику птицы. Иногда она терлась головой о руку Дадли, как избалованный деспот. Наконец и он опустился на стул.

— Дорогой! Не спи в присутствии гостей, я сама тоже устала.

Мы умоляли Дадли вызвать такси, но прошло полчаса, прежде чем оно появилось. Было уже половина одиннадцатого, и хозяева то и дело засыпали. Они спали независимо от темы разговора.

Мы чувствовали себя такими же чужими, как и в начале визита. Говорят, что отличительными качествами художника является эгоцентризм и эксцентризм, но здесь, кроме этого, царила какая-то отрешенность от жизни, бессвязность существования. Великая художница сидела в своем паланкине со змеиной головой. Она была слишком велика, чтобы пройти в парадную дверь собственного дома, и, наверно, чувствовала себя беззащитной, подобно слонихе в саваннах. Однако о страхе и о необходимости бежать она почти не говорила.

Мы шли к выходу между статуями в саду. Луна висела над Столовой горой, как серповидная лампа над накрытым столом.

ОПАСНЫЙ ДЭНДИ

— Люди, никогда не знавшие, что такое свобода, могут сами взять то, в чем им так долго и жестоко отказывали. Однако самое худшее в этом случае будет состоять в том, что белые будут возмущены и поражены. Даже погибая, они не смогут понять, что стремление к свободе, обеспеченности и праву свободного выбора места жительства вместе со своей семьей следует считать справедливым и в отношении лиц другого цвета кожи.

Это заявил нам элегантно одетый, светловолосый молодой человек лет тридцати, с длинными тонкими руками. Его голос срывался на фальцет. Мы еще не видели такой ненависти к Южной Африке. Звали его Рональд Сегал.

Мы встретились с ним на собрании Африканского национального конгресса в Иоганнесбурге и потом сидели в кафетерии в Кейптауне, недалеко от театра Хофмейера и голландской реформистской церкви. Сегал сказал, что этот кафетерий излюбленное место буров, и здесь его окружают одни враги.

— Появляются предвестники революции, — громко сказал он, — закон и порядок нарушаются не только черными, но и белыми. Взгляните на нарушение закона об аморальных действиях. Африканские женщины, арестованные за утерю паспортов, могут рассказать, как их насилуют белые полицейские перед тем, как вести в суд.

Окружающие нас люди с опаской смотрели на него. Сегал задумчиво грыз поджаренный хлеб. Он выглядел так, будто ему было лет двадцать и он только что закончил интернат для богатых.

— Ну, и что ты теперь будешь делать? — спросил я.

Такой вопрос «что теперь?» встает перед каждым в Южной Африке, кто переступил рубикон. Рональд Сегал видел три возможности: пассивное сопротивление, тюрьма, мученичество. Ограниченная подпольная деятельность. Бегство в Лондон.

— Если правительство арестует меня за государственную измену, я буду пытаться скрыться в американском посольстве. В США меня примут и тем самым совершат действие, направленное против Южной Африки.

Мужчина, сидевший за соседним столиком, бросил на стул газету и вышел.

— Белые избиратели, которые обеспечили националистам надежное большинство на выборах 1958 года, голосовали за апартеид, но, в конечном счете, они голосовали за революцию.

Что означает апартеид в повседневной жизни 11 миллионов человек, разъяснил всему миру журнал «Africa South» с такой резкостью, на какую еще не решалось ни одно издание как Южно-Африканского Союза, так и других стран. Этот журнал, выходящий один раз в три месяца, объемом в 132 страницы, — наилучший источник сведений обо всем, что произошло в Южной Африке с 1956 года. В 1956 году Рональд Сегал унаследовал состояние и начал издавать журнал. С 1960 года он называется «Africa South in Exile» (что означает «Южная Африка в изгнании») и издается в Лондоне. В журнале сотрудничают лучшие публицисты страны и большинство лидеров стран африканского континента.

Тираж журнала — 8000, половина расходится за границей. Журнал был подведен под «закон о подавлении коммунизма», что было смехотворно, если иметь в виду, что у него были такие американские покровители, как Элеонора Рузвельт, Рейнгольд Нибур и Джон Гюнтер. Министр юстиции никогда не называл Сегала коммунистом, а лишь ограничивался утверждением, что его деятельность помогает коммунистическим целям.

Рональд Сегал выступал в Англии и США, развивал активную деятельность в кулуарах ООН и умел будоражить наиболее влиятельных лиц мира сего. Без визы он выехал из Южной Африки и вернулся обратно — в таких делах он мастер. Доктор Фервурд называл его «самым опасным человеком в стране», так как в противовес другим, утверждавшим, что хуже не будет и что буры не могут пойти дальше, Сегал говорил, что будет хуже и объяснял, как именно хуже. Он мог тягаться с бурами в изобретательности. Его политическая публицистика опирается не на новые идеи, а на красноречие и силу убеждения.

Ку-клукс-клановцы сожгли его автомобиль и написали на стекле: «Бедный старик Ронни, тебе придется покинуть страну». Его сестре и племянникам часто звонят по телефону с угрозами, присылают анонимные письма со сведениями, которые могут быть взяты только из полицейского архива. Правительство отрицало свою причастность к этим «невинным шуткам».

Он просил полицию разрешить ему иметь при себе оружие ввиду того, что его жизнь под угрозой. Кто угрожает, спрашивали его, черные или белые? Белые, отвечал он. И он оказался в числе тех немногих белых, которым отказано в праве носить оружие. Прежде чем он вылетел в Иоганнесбург, где мы с ним встретились, он позвонил в полицию с просьбой обеспечить охрану его конторы от погромщиков. Полиция отказалась. И только страховая компания заставила ее выставить круглосуточный пост у конторы.

Играя ложкой для мармелада, Рональд говорил:

— Для подавления социальной борьбы выдумываются все новые и новые законы о расовых различиях. Однако насилие рождает насилие и уничтожает самое себя. Белые используют всю вооруженную силу, которую им может предоставить современное государство. Но они не смогут изменить ход истории.

В доводах Сегала звучало какое-то превосходство, которое раздражало не только пуритан-буров, но и некоторых его единомышленников.

Последние, как мы сами убедились, считали, что он строит воздушные замки; он с жаром говорил о необходимости организовать через международные профсоюзы блокаду портов и прекращение арабскими странами поставок нефти в Южную Африку. Однако прошло не так много времени, и другие страны Африки поддержали эти планы.

Рональд Сегал не был лоялен в отношении своей родины, белой Южной Африки и ее культуры. Он рассматривал Африку в единстве и больше других понимал необходимость своей борьбы. Нет большего счастья, чем заступаться за угнетенных и ради их освобождения освобождать самого себя, переступая границы, установленные законами общества. Как чудесно отвергать компромиссы, твердо придерживаясь своих убеждений! Все проблемы, не связанные с борьбой за свободу, единство и равенство, отходят на задний план.

— В другой стране я просто засох бы от скуки и безделья, — сказал он.

Казалось, он нашел для себя роль в увлекательной пьесе и хорошо в нее вжился. Он все драматизировал, но вряд ли кто-нибудь стал отрицать, что жизнь здесь действительно опасна. Ему удалось вызвать раздражение посетителей кафе, хотя все это и выглядело несколько легкомысленно и по-мальчишески. Однако на него трудно было сердиться.

Сегал отпечатал тысячи листовок с призывами бойкотировать торговые фирмы националистов. Несколько африканцев, одетых в картофельные мешки, провели демонстрацию против принудительного труда. Они шли по улицам Кейптауна на расстоянии двух метров друг от друга, чтобы не подвергнуться аресту за недозволенную процессию. И потребление картофеля в июне месяце, когда мы были там, резко упало.

Бойкот распространился в другие страны, вплоть до Европы и Америки. У Рональда повсюду были связи. Недоброй славы Южной Африки правительство боялось больше всего. Распространение такой славы во всем мире грозило потерей доверия и крушением экономических основ рабского государства.

Ибо, если государство одной ногой опирается на апартеид, то другой ногой, чтобы не потерять равновесие, оно должно опираться на торговлю с заграницей. И нужно нарушить это равновесие…

Только ликвидацией всех внешних связей можно заставить Южную Африку почувствовать свою зависимость от остальной Африки и всего мира.

Сегал придавал большое значение бойкоту, который начался в стране.

— В жизни угнетенных должен наступить такой момент, когда они заявят в отчаянии: мы больше не можем терпеть. Вы отняли всякую возможность изменить условия с помощью уговоров, с заранее уготованным презрением вы отвергаете наши просьбы. Вы не оставили нам никакого иного средства к спасению, кроме насилия, которое нам самим причиняет страдания.

Когда некоторое время назад начался картофельный бойкот, стали распространяться также листовки с требованием бойкотировать кукурузную муку и другие жизненно важные для африканцев продукты питания. Они были подписаны Африканским национальным комитетом, но напечатаны на лучшей, чем обычно, бумаге. Вскоре стало известно, что эти листовки распространяли чиновники одного из министерств из своих личных автомобилей. На эти призывы к бойкоту полиция совершенно не реагировала.

26 июня в тысячах экземплярах был распространен памфлет, подписанный Панафриканским конгрессом и осуждающий бойкот. И снова за этим стояло правительство. В тот же день в одном из залов в Кейптауне, где собираются африканцы, взорвалась бомба со слезоточивым газом. Собравшиеся Начали ломиться наружу, а в это время один из полицейских агентов забрался под сцену и разрушил ее. Люди пожаловались в политическую полицию, но она отказалась производить какое-либо расследование.

Когда мы выходили из кафе, Рональд сунул руку в карман плаща и что-то показал оттуда.

— Что это?

— Мой пистолет. Я ношу его без разрешения. Я очень опасаюсь ку-клукс-клана и буду стрелять первым.

Мы пересекли улицу наискосок и поднялись в редакцию газеты «Африка Саут». Это была комната, в которой стоял один письменный стол. Рональд все делал сам. Он остановился в дверях.

— Чувствуете запах? Денатурат! Они подожгли!

Принюхиваясь, мы пошли по коридору, спустились по лестнице и очутились наконец на складе книжного магазина. Там сидела женщина и выводила денатуратом пятна с какой-то материи.

Я хотел подписаться на журнал на два года, но Сегал меня остановил.

— Подождите до тех пор, пока в следующем году не будет рассмотрен закон о нежелательных изданиях. Специальный комитет уже сформулировал обоснование к этому закону. Вот послушайте.

Издание является нежелательным, если «оно одобрительно обрисовывает, изображает или описывает расосмешение, половые связи, брак и прочие интимные связи между европейцами и неевропейцами в Южно-Африканском Союзе, способствует возникновению между ними или между разными неевропейскими расовыми группами напряженных отношений и враждебности, пропагандирует… коммунистические принципы…или одобряет осуществление коммунистических целей».

Распространитель или книготорговец, у которого изъяты подобные издания, рискует получить пять лет тюрьмы или заплатить штраф в 1500 крон за их распространение. Все это нужно было учитывать, говоря о перспективах журнала «Африка Саут».

В тот день, когда мы были вынуждены покинуть Кейптаун, мы намеревались поехать в локацию Ньянга, чтобы поговорить с организаторами бойкота. Днем позже мы прочли в газетах, что Рональд арестован полицией за недозволенное пребывание в локации и за ношение без разрешения пистолета. Полиция произвела обыск в его квартире и в редакции журнала «Африка Саут». Министр юстиции не смог найти доказательств его участия в антигосударственной деятельности, которая каралась бы законом, но объявил его на пять лет лицом нежелательным. В марте 1960 года он перешел на нелегальное положение, бежал в Бечуаналенд, а затем в Европу.

Он давно предвидел это. Многие думали, что богатый скучающий дэнди устроил спектакль для собственного развлечения, но все оказалось суровой действительностью.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ,

КОТОРОЕ НЕВОЗМОЖНО ИСКУПИТЬ

Фредерик Иоганнес Митчел, человек с цветной кожей, повесился на дереве в одном из пригородов Кейптауна. Ему было 58 лет, 35 лет он состоял в браке, имел пятерых детей и одиннадцать внуков. У него в кармане была найдена следующая записка: «Закон Group Areas является причиной моей смерти. У меня отбирают мою собственность. Я бился, стремясь оплатить ее, и я знаю, что никогда не получу своих денег обратно». Спустя неделю по той же причине повесился Иозеф Богардт. За этим последовали новые случаи самоубийств.

Пригороды Кейптауна, где они проживали, были в 1958 году объявлены районом для белых. Африканцы уже были выдворены в локации, однако в пригородах еще оставалось два миллиона цветных и индийцев. Допиваясь их полного повиновения, парламент издал закон Group Areas, то есть о расселении по этническим группам, и закон Job Reservation, то есть об этнических профессиональных категориях. Африканцы, начиная от каменщика и кончая электромонтером, имеют право работать только в «собственных районах». Для цветных рабочих ограничения менее строги. Они отражают стремление министра труда лишить цветных рабочих работы по профессии.

Предприниматели жалуются на то, что им приходится нанимать только белых рабочих, выплачивая им в несколько раз большую зарплату. Так в Южной Африке приходится расплачиваться за свои предрассудки. Министр коммуникаций Бен Схуман говорил: «Если мы обнаружим, что туземец случайно получил работу, которую может выполнять белый, мы отдадим эту работу белому». Депутат парламента от округа Васко сообщал, что в прошлом году на железной дороге в соответствии с политикой Националистической партии об охране белых рабочих было уволено 13 тысяч небелых.

Однако для последовательного осуществления законов Group Areas и Job Reservation было необходимо иметь списки населения, чтобы определить, кто должен переселяться и терять работу. С этой целью в 1960 году был принят закон о регистрации населения, который, по выражению доктора Малана, стал краеугольным камнем апартеида. На основе этого закона была проведена перепись большой части населения. Началось гигантское разделение людей на этнические группы.

Закон о регистрации населения опирается на следующую псевдонаучную формулу: «Белым является лицо, которое выглядит или обычно считается белым, однако не такое лицо, которое, выглядя белым, обычно считается цветным. Туземцем является лицо, которое принадлежит или считается принадлежащим по происхождению к африканской расе или племени. Цветным является лицо, не считающееся ни белым, ни туземцем». Таким образом, цветные — это представители смешанной расы, индийцы и любое лицо, родиной которого является «одна из стран или областей Азии».

В Кейптауне управление по регистрации населения, или, как его обычно называют, суд по расовым делам, возглавляется неким М. Н. С. Рикертом. В его обязанности входит вызов людей с целью их проверки. Он определяет цвет кожи, глаз, телосложение. Он смотрит на профиль, щупает кончик носа и измеряет длину волос. Он спрашивает о цвете кожи и волос жены, он может вызвать всех родственников, он может спросить о социальных и интимных особенностях.

Господин Рикерт может спрашивать о чем ему заблагорассудится. Его мнение является единственно определяющим, а его решения не подкрепляются никакими известными научными доводами. Если кого-либо переводят из разряда белых в цветные, то это можно обжаловать у начальника бюро переписи населения в Претории. Независимо от исхода рассмотрения жалобы все связанные с этим расходы несет затронутое лицо, а доказательства по делу спрашивают у того, на кого жалуются. Бедняки выкладывают тысячи крон, чтобы доказать свою «невиновность». При этом они рискуют потерять не только свое положение в южноафриканской расовой иерархии, а также и все свои деньги.

Ни господин Рикерт, ни начальник бюро переписи населения не обязаны обосновывать причины перевода какого-либо лица из одной расовой группы в другую. Нередко этой причиной являются доносы или поклепы завистников. В газете «Кейп таймс» от 1 марта 1958 года один чиновник признавал, что часто расследование о расовой принадлежности начинается с получения анонимного письма.

Люди, обжалующие действия властей, иногда вынуждены ждать решения годами. В течение этого времени они не имеют права вступать в брак (на основе положений закона против смешанных браков) или же покупать и продавать собственность (на основе закона Group Areas).

Господин Б. полюбил европейскую девушку, однако не мог жениться, так как его свидетельство о рождении «было не в порядке» («Кейп тайме», 19.II.1958 год).

Он пошел в управление по регистрации населения в Кейптауне и попросил свидетельство о том, что он белый. Результат обследования был послан в Преторию. Прошло некоторое время, и Б. поехал туда. «Я и моя невеста были подвергнуты таким унижениям и издевательствам, которые трудно описать, — рассказывал он позднее. — В конце концов я получил свидетельство о том, что я белый. Теперь мы можем вступать в брак, но я боюсь предпринимать что-либо, чтобы не вызвать разговоров. Гам мне сказали, что если на меня поступит какая-либо жалоба, мое дело будет снова рассмотрено и решение будет изменено».

Такая жалоба может быть подана в течение 25 лет после определения расовой принадлежности. Если Б. будет общаться с цветными, он рискует быть отнесен к цветным. Таким образом, с помощью искусственно созданного барьера власти рассчитывают воспрепятствовать общению людей с разным цветом кожи.

Белый шофер автобуса в Кейптауне Норман Браун был обвинен в нарушении закона об аморальных действиях («Контакт», 17.IX.1959 год). Полицейский сыщик видел, как однажды вечером он играл в карты с цветной семьей. Один из членов семьи сказал: «У мистера Брауна плохое настроение, и мы поддерживали его. Одно время у него не было работы. Мы его кормили, стирали ему белье. Он очень приятный человек. Веемы люди и должны помогать друг другу». Судья оправдал Брауна за отсутствием доказательств, однако добавил: «Белый, подобным образом общающийся с цветными, очень многим рискует. Я советую вам подумать, стоит ли вам продолжать дружить с этой семьей».

Цветной шофер такси в Кейптауне женился на белой женщине задолго до принятия закона о смешанных браках («Санди таймс», 2.VIII.1959 год). Согласно закону об апартеиде, он совершает преступление каждый раз, когда возит жену в собственном автомобиле. Его жена должна ездить в автобусе или трамвае для белых. Она, в отличие от него, получает зарплату, какую получают белые. Однако по закону о расселении по группам она теперь рассматривается как цветная, то есть не имеет права ходить в рестораны или кинотеатры для белых и не имеет права претендовать на многие виды работы.

Если священник обвенчает двух белых, не подозревая, что у одного из них смешанная кровь, брак теряет силу, даже если об этом станет известно много лет спустя, а дети супругов объявляются незаконнорожденными.

Выдавая каждому карточку о расовой принадлежности, государство хочет поставить под свой контроль дружбу и любовь. Однако иногда трудно бывает определить, где нарушаются установленные границы. «Не Стремись узнать, кто были твои предки, иначе ты сразу станешь потомком готтентотов» — так гласит поговорка в Южной Африке.

Дети родителей, принадлежащих к различным ратным группам, причисляются к той группе, которая имеет меньшие привилегии. Ребенок отца-индийца и матери-африканки может жить с родителями до шестнадцати лет. После того, как он получит свою расовую карточку африканца, он должен покинуть своих родителей, проживающих в районе, предназначенном для индийцев, поселиться в локации для африканцев и жить в совершенно чуждой для него среде.

Сейчас во всех более или менее крупных городах учреждены суды по расовым делам. Они заседают тайно. Однако результаты их работы явны — самоубийства, ссылки, разводы. Нет никаких статистических данных о разрушенных семьях, о случаях потери работы и жилища.

Когда был принят закон о регистрации населения, над Южной Африкой зажглась желтая шестиконечная звезда, которой нацисты метили евреев.

Один из немногих случаев, ставший известным всему миру, касается двухлетнего Томаса Бичера. Фрэнк и Джойс Бичер нашли его спрятанным в бумажном мешке в одной из церквей Кейптауна, когда ему было всего несколько дней от роду. У него была, как казалось, розовая кожа, и они его усыновили. Вскоре соседи начали поговаривать: у Томаса не такая белая кожа, как у остальных детей Бичеров. Семья переселялась из одного места в другое, а сплетни преследовали ее, и через несколько лет пришел чиновник и сказал, что государство сомневается в чистоте расы ребенка и что его нужно отправить в детский дом для цветных. Вскоре после этого госпожа Бичер получила письмо: «Управление общественного процветания решило, что Томас должен получить других родителей. Можно ли его взять в десять часов завтра утром?» Это решение означало, что Томас навсегда должен потерять тех, кто его любил. Это также означало, что он должен расти в ужасных условиях для цветных, не имея права на многие виды работы, на более высокую зарплату, на образование, для него будет закрыто большинство отелей, театров, пляжей, у него не будет политических прав, он теряет право на пенсионные и другие привилегии.

Госпожа Бичер несколько недель скрывалась вместе с мальчиком. Между тем адвокаты посоветовали ей обратиться в суд.

В связи с тем, что родители Томаса были неизвестны! и кожа у него светлее, чем у представителей многих, уважаемых семейств в Южной Африке, можно полагать, что решение суда основывалось на одном лишь предположении. Один чиновник мог считать его белым, другой— цветным, такой же метод можно было бы применить к массе других людей, пользующихся расовыми привилегиями;

Угроза возымела действие. Министр внутренних дел заявил, что Томас может остаться у Бичеров при условии, что они немедленно покинут страну. Какой-то профсоюз в Англии уплатил за переезд семьи и избавил ее от общества сумасшедших. Глава информационной службы Пит Мейринг запросил дополнительно несколько сотен тысяч фунтов для противодействия тем кривотолкам, которые этот эпизод породил за рубежом.

Между тем трибуналы по расовым вопросам продолжали вторгаться в тайники личной жизни, порождая коррупцию и обман. Ибо тот, кто опасается наличия в его роду смешанной крови, прибегает ко всем уловкам и взяткам, чтобы избежать катастрофы.

Около Кейптауна живут многие тысячи цветных, которые с успехом сходят за белых. Вся система делает эту форму лжи необходимой. Цветная семья испытывает большую радость, когда в ней появляется дочь с преобладающими признаками белой расы. Когда члены семьи встречают ее на улице, они отворачиваются, чтобы никто не видел, как она здоровается с ними. Рождение же ребенка с более темной кожей становится трагедией.

Сейчас инспекторы из управления Group Areas ходят по домам и по внешнему виду жителей определяют, должны ли они переселяться.

Один из крупнейших представителей цветной интеллигенции доктор Рихард ван дер Росо, который сам был переселен, поведал нам на своей вилле в Винберге следующую историю. Один человек жил в том месте Кейптауна, который вошел в район для белых. Его братья, намного более светлые, чем он, сошли за белых. Они, вероятно, останутся жить в этом районе, но ему придется переехать в пригород, расположенный далеко от места его работы. У него ведущее положение в обществе, он участвует в работе коммунальных органов, занимается благотворительностью. У каждого из его братьев также свое дело. Этого озлобленного и отчаявшегося человека теперь точит соблазн «предать» своих братьев.

Возможности для шантажа стали большими. Один человек, которому удалось получить хорошее образование и жениться на белой женщине, вынужден тайно помогать своим более темным сестрам, которые презираются белыми и которые никогда не смогут посещать школу. Он живет в постоянном страхе, что появится кто-нибудь из его родственников и выдаст его. Имеется несколько случаев, когда торговцы принимались за изучение генеалогии своих конкурентов, чтобы выдать их расовому трибуналу и изгнать из того или иного района.

Многодетная женщина снова вышла замуж после смерти своего мужа. В один прекрасный день она узнала, что регистраторы населения в Кейптауне имеют основание сомневаться в расовой чистоте ее покойного мужа. Было начато расследование, и хотя оно не дало еще никаких результатов, одно лишь подозрение привело к тому, что отчим возненавидел детей. Один из них бежал из дому, и о нем ничего не слышно, а мать серьезно заболела.

Трудно сказать, какой из приведенных примеров наиболее ярок. Я не затрагивал столь же обычную трагедию, когда цветного регистрируют как африканца. Подобных случаев «расового разграничения», пожалуй, еще больше, а страдания людей еще сильнее, так как только африканец должен иметь паспорт, который означает контроль, отсутствие свободы и принудительные работы. Цветной каменщик получает 900 крон в месяц, а африканец за ту же самую работу — 225 крон.

Согласно сведениям министра внутренних дел, в марте 1959 года рассматривалось около 100 тысяч дел «о расовом разграничении». Господин Рикерт с легкостью обнаруживает темный оттенок кожи, и семью отправляют за колючую проволоку в локацию, где она проводит оста ток своей жизни. Господин Рикерт редко обнаруживает светлый оттенок. В его канцелярии слишком темно.

ПОКА НЕ ЗАХЛОПНЕТСЯ ДВЕРЬ

Однажды в понедельник, незадолго перед отъездом из Кейптауна, мы сидели в кафе. Напротив нас сидел молодой человек лет двадцати. Завязался разговор, пожалуй, самый примечательный за время моего пребывания в Южной Африке.

— Я здесь, наверное, в последний раз, — сказал Ян ван С.

— У тебя нет возможности остаться? — спросил я.

— А я и не хочу, чтобы она у меня была. Сначала я думал пойти по избранному пути, но это было бы безумством.

— Что же ты думаешь делать?

— Школы для цветных нуждаются в учителях. А я когда-то думал стать учителем.

— Что тебя удручает больше всего?

— Даже и не знаю. Театры, концерты… Жалованье такое низкое, что никогда ничего не сможешь приобрести. Никогда не сможешь получить паспорт для выезда за границу. Несколько недель назад официально заявили, что цветные учителя не имеют права выезжать за границу на учебу или по какому-либо другому делу.

Ян ван С. был белым студентом, который несколько дней назад узнал, что должен зарегистрироваться как цветной.

— Как относится к этому твой младший брат?

— Он совсем растерялся. Он только что окончил школу и теперь должен стоять в очереди, по крайней мере год, для того, чтобы поступить в новую школу, а время дорого. В своей школе он был капитаном второй сборной футбольной команды. Теперь он неевропеец. Ему хотелось стать инженером. Не знаю, есть ли у него теперь какая-нибудь возможность. Где мы сможем достать денег?

— Ты еще не голосовал?

— Нет. Папа голосовал с националистами. Мы все же происходим от буров. А теперь этот голос потерян. Однако я не чувствую себя изолированным. Я начал интересоваться остальной Африкой. Не думаю, что мне будет недоставать контактов. Я все же учил историю и литературу, и для меня, вероятно, легче найти свое место среди африканцев. Теперь же, когда мне вручили расовую карточку, бесполезно тягаться с белыми. Если бы только Европа и ООН могли что-нибудь сделать…

— Это не может долго продолжаться, — сказал я. — Это слишком уж абсурдно.

— Думаю, что да. В противном случае получается, что мы находимся здесь только ради грядущих поколений. Мы мучаемся, вероятно, во имя того, чтобы когда-нибудь белые и цветные могли любить друг друга, не боясь осуждения.

— А что говорят девушки, с которыми ты знаком?

— Многие мои товарищи из студентов возмущались за меня. Но белой девушке очень трудно полюбить того, кого она знает как цветного. Они так же далеки друг от друга, как принцесса от нищего. Дело не в том, как выглядишь, а в том значении, какое имеет слово «цветной». Каждый год многие люди выезжают за границу для того, чтобы вступить в брак.

— Знаком ли ты с какими-нибудь цветными девушками?

— С одной или с двумя. Когда я попал в студенческие круги, я стал безразличен к вопросу о расовой принадлежности. Но самое нелепое состоит сейчас в том, что, если я пойду вместе с цветной девушкой, меня наверняка остановит полицейский. Он подумает, что я белый и нарушаю закон об аморальных действиях.

С улицы доносился обычный городской шум. Появилась официантка со счетом. Действие развертывалось как в пьесе: я задавал вопросы, он давал ответы — пояснения чужестранцу, которому довелось услышать о его судьбе. Я не знал, как объяснить его спокойствие. Если человека подвергают таким гонениям, у него, вероятно, начинает работать защитный механизм. Человек рассматривает себя как звено в общей цепи. Он перестает действовать в своих собственных интересах, ибо у него их уже нет. Он становится представителем какой-то группы, ее живой иллюстрацией. Вскоре Ян должен будет получить свою карточку о расовой принадлежности, и мы не сможем встречаться здесь или в другом месте официально. Если бы я уговорил его сходить со мной, в кафе, то максимальное наказание, которое бы грозило мне, было пять лет тюрьмы, десять ударов кнутом и 7500 крон штрафа, а ему — три года тюрьмы, десять ударов кнутом и штраф в 4500 крон.

Причиной злоключений Яна был его отец, которого несколько месяцев назад вызвали в суд по расовым вопросам'. Изучение родословных и свидетельств о рождении было вызвано, вероятно, каким-нибудь анонимным письмом… После всяких перипетий этого дела оракул суда по расовым вопросам решил считать отца цветным Весьма многое свидетельствовало о том, что дедушка Яна со стороны отца был женат на цветной женщине. По мнению адвоката, было бесполезно обжаловать решение суда, помимо всего прочего это стоило бы нескольких тысяч крон и потери работы на месяц.

Отец Яна был заражен обычными расистскими взглядами, и «либерализм» сына вызывал у него беспокойство: кафры такие нахалы. Теперь же он с апатией смотрел на все происходящее. Он потерял свою работу для белых на железной дороге и получил более низкую должность среди тех, кого он раньше презирал. Его зарплата и пенсия были сокращены более чем в два раза. Его выгнали из своего же дома, где он прожил тридцать лет. Он получил заказное письмо, начинавшееся словами: «Сэр, мне поручено заявить Вам…» Далее он прочитал, что у него больше нет права голоса и гражданского права в Южно Африканском Союзе. После этого от него ушла жена.

— А твоя мать? — спросил я. — Вернется она когда-нибудь обратно?

— Едва ли. Она очень больна. Если кто-либо из нас разыщет ее, она умрет от горя. Тебе это кажется нелепой выдумкой, а я едва могу говорить об этом. Она словно помешалась. Она так переживала, ведь мой дедушка с ее стороны был националист. Она не могла глядеть на нас: она белая, а мы цветные, она родила нас, вырастила нас.

— Но ничего же не изменилось из-за выдумки какого-то чиновника, — сказал я. — Она должна образумиться. Вы же ее дети. Это же единственное, что было и осталось.

— Она не оправится от удара, — сказал Ян ван С. — Никто из нас не виноват.

— Весь ужас состоит в том, что каждый рассматривается прежде всего как банту, цветной или белый, но не как человек. Приходится работать всю жизнь, чтобы стать человеком, но большинство в итоге так и не выбиваются в люди. Человек сломлен бесплодностью борьбы. В нем остается лишь пустота, желание убивать или что-нибудь в этом роде.

— Ты мог бы получить работу за границей, — сказал я. — Или в протекторате. Я бы не остался здесь и дня.

— Это моя страна. Чья же она будет, если я уеду? По крайней мере, я получил образование. Большая часть населения имеет больше основания уехать, чем я.

В открытое окно доносилась своеобразная мелодия Кейптауна — рожок рыботорговца. По улицам тащилась повозка, нагруженная черным снуком. Рожок звучал как веселый почтовый сигнал, привлекая внимание кошек и домашних хозяек. О, если бы можно было отвлечься от действительности и, как мечталось в детстве, уехать в почтовой карете навстречу чему-то прекрасному. Неужели справедливость и чувство прекрасного так зависят друг от друга? Ведь я же поехал в Южную Африку не только для того, чтобы видеть плохое.

«Апартеид, — заявляют власть имущие, — существует для того, чтобы показать разницу в культурном уровне между расами».

Но когда кожа людей, выросших среди белых, оказывается чересчур темной или кто-то обнаруживает отклонение их родословного дерева, их изгоняют. В таком случае уже не говорят об уровнях культуры.

Есть еще много людей, в том числе и в нашей стране, которые готовы защищать апартеид, как честную попытку решения расовой проблемы. Но ничто нельзя оправдать из деяний доктора Фервурда и его правительства, ибо они доводят людей до могилы из-за их предков и разлучают детей с любящими родителями. Тот, кто не живет в Южно-Африканском Союзе, должен знать о том, что там происходит и должен что-то сделать для этой страны. В кейптаунской канцелярии с помощью ничего не говорящего названия «список населения» так оскорбляется человеческое достоинство, как, вероятно, нигде в мире.

ЦЕНА ЧЕЛОВЕКА

— Мы с радостью приветствуем посещение нашей страны иностранцами, — сказала полная пожилая женщина. — Мы были в городе и смотрели на принца Бернарда. Он помахал нам рукой, совсем как белым людям. Подумайте только, если бы Елизавета и Филипп захотели приехать к нам сюда!

Она показала на свою семнадцатилетнюю дочь и неожиданно добавила:

— Она ждет ребенка. Я уже давно говорила ей, если ты проводишь время с мальчиками, то чтобы ты ни делала, все равно будет ребенок. А если ты принесешь домой ребенка, то, истинный бог, я убью и тебя, и его. Но в один прекрасный день мне пришлось забрать мою дочь от ее тетки в Ланге. Она не осмеливалась прийти домой. Она, конечно, получала от своих ухажеров губную помаду, пудру и тому подобное, чего я не могу ей дать. И вот, я вяжу одежду для малыша.

— Мама такая добрая, — прошептала девушка.

Мать и дочь были первыми людьми, с которыми мы завязали разговор в Виндермере — наиболее известных трущобах Южной Африки. Принц Бернард, конечно, не видел этих трущоб, хотя проезжал мимо них по дороге из Кейптауна в Иоганнесбург. Он не смотрел в ту сторону, так как его внимание удавалось отвлечь прекрасным ландшафтом на противоположной стороне дороги.

Что такое Виндермере? Пустынная, болотистая местность. Сараи, сделанные из обрезков жести. Дождевая вода в огромных лужах, покрытых тиной. Летом дети обжигаются о листы железа, которыми обиваются стены. Зимой дождь и морской ветер опрокидывают крошечные домики. По обе стороны от Вортреккерроад, границы южного района города, протянулось крупнейшее в Кейптауне кладбище.

Виндермере — это единственный мелкий колодец для 15 тысяч жителей и самая большая по сравнению < другими городами смертность от дизентерии и туберкулеза.

Виндермере — это старая женщина, которую я видел но утрам. Ноги ее опухли от ревматизма. С тяжелым узлом выстиранного белья она проделывала долгий путь до автобусной остановки.

Виндермере — это горькое кофе, подслащенное порошковым молоком. Старая женщина в кровати, оставшаяся без работы. Дочь, которая начинает свой рабочий день в половине пятого утра и в двадцать лет выглядит как тридцатилетняя женщина.

Виндермере — это А. Д. Мэтьюз, стойкий начальник социального управления, грохающий в бессилии кулаками по столу; «Иисус Христос один накормил мир пятью ячменными хлебами и двумя рыбами. Здесь 95 процентов населения живет ниже уровня «обеспеченности хлебом». Пол-литра молока в день спасли бы этих детей с раздувшимися животами, недоразвитыми конечностями и экземой».

Виндермере — это курица, бегающая на коротких ножках вокруг чугунов, кружась около своей смерти, и вечерняя молитва женщины: «Боже милосердный, я ведь знаю, что ты есть! Почему твоей милости не может быть немножко больше?»

Виндермере — это стены, сделанные из ящиков из-под сахара и оклеенные газетами. В холодные ночи, когда дуют западные ветры, дети решают кроссворды на «обоях» и читают сообщения о событиях в мире, ощущая боль в шее.

Виндермере — это два малыша, кроватью для которых служит старый чемодан без крышки. И есть люди, которые вдруг застывают при виде вас, потому что в городе, полонившим их, все дышит скрытой угрозой. И нужно заговорить с ними, расшевелить их, похлопать их по плечу, чтобы они внезапно засмеялись и что-нибудь сказали.

— Ни в Персии, ни даже в Индии нет ничего подобного, — сказал один турист мистеру Мэтьюзу.

Виндермере будет снесен, половина его уже снесена. Никто уже больше не пойдет за водой к луже, ни один гость не будет больше содрогаться при виде нищеты. Союз не позволяет своим гражданам жить подобно животным.

Но тот, кто потревожит эти лачуги, совершит преступление, поскольку для многих эти ветхие стены служат домом в широком смысле слова. Хижины будут разрушены, и вместе с ними будут разрушены населяющие их семьи.

Виндермере сносится не потому, что он является позором для людей, а потому, что людям там удается выживать. Этот город, который представляется посетителю как скопление доведенной до крайности нищеты, — одно из немногих мест в стране, где африканец «незаконно» может иметь свою семью, и поэтому жить в радости. Виндермере был спасением от голода, ветхие стены его домов давали возможность женам быть вместе со своими мужьями, молодым — встречаться, а детям воспитываться под присмотром своих отцов.

Уничтожение Виндермере произойдет на основе 10 параграфа свода законов о городах — Urban Area. Наряду с законом о паспортном режиме эти законы являются самым бесчеловечным орудием белых против африканцев. Согласно им, ни один африканец, проживающий на законном основании в каком-либо городе, не имеет права самовольно поселять у себя свою жену и детей. Ни один африканец не может претендовать на право дальнейшего проживания в каком-либо городе, если он не проработал у одного и того же работодателя в течение десяти лет или если он не проживал на одном и том же месте в течение пятнадцати лет.

Почти никто в Виндермере не отвечает этим условиям, которые дали бы ему право оставаться в нем. В пятидесятых годах они прибыли из разрушенной резервации, построили свои лачуги и выплачивали высокую ренту за землю. Они жили в условиях удивительно высокой морали и чистоты, ибо те, кто вырвался со дна, не могут не желать жить по-человечески.

Это Гарри Люгбане, имеющий жену и восемь детей. У него две комнаты, оклеенные вместо обоев страницами из журналов, с потолками, залатанными линолеумом. В их жилье пахнет свежевыстиранным бельем, которым завешены все веревки. Единственная книга, которая у них имеется, — это Библия с переплетом, похожим на спрессованные листья табака.

Гарри работает в гараже в Кейптауне и получает 35 крон в неделю. 12 крон уходит на квартплату, а 3 — на поездки в город к месту работы. На питание, лекарства, школьные взносы и т. д. остается 20 крон. К этому следует добавить, что старший сын — инвалид и не встает с постели. У него есть свое одеяло; мать и одна из дочерей имеют общее одеяло, а шесть остальных детей также обходятся одним одеялом. Гарри спит в верхней одежде на доске, которая кладется на песчаный пол. В тот день, когда мы посетили их, утром было пять градусов тепла, а младшие дети были одеты только в нижние рубашки. Но они казались довольно крепкими. Лишь двое детей умерло в младенческом возрасте.

Гарри глубоко огорчен:

— Самое худшее уже позади. Сейчас мы даже перестали прислушиваться по ночам, прислонившись ухом к двери.

Гарри приказано покинуть Виндермере одному, без жены и детей. Ему 57 лет. Последние двадцать лет он работал в гараже, но несколько раз в связи с болезнью был вынужден оставлять работу и по выздоровлении наниматься к другому лицу. Ему приказано выехать в резервацию, находящуюся за тысячу километров отсюда. Он родился в тех местах, но не был там около тридцати лет. У него нет там ни одного знакомого человека, и он не смеет надеяться, что ему будет выделен клочок земли. Власти посадят его на грузовик и просто увезут туда.

Наника, жена Гарри, одетая в голубое платье, молча сидит на низкой скамейке и смотрит на нас, двух белых, взглядом, который я и не знаю как растолковать. На 3/4 она африканка, на 1/4 белая, и она, так же как и ее дети, отнесена к разряду цветных. Их не отнесли к тому низшему разряду, к которому причислен их отец, и поэтому они не могут последовать за ним, если бы даже он был в состоянии их обеспечить. Они до самой смерти будут «развиваться по своим собственным линиям» в отдаленной резервации.

А куда деться им? Где жена найдет работу? Что будет с трехлетним малышом и старшим сыном инвалидом? А дочка, которой сейчас пятнадцать лет, сумеет ли она выйти замуж, или должна будет стать проституткой? На эти вопросы ответа нет, поскольку единственное, чего требует государство от Гарри, — это забыть все: детей, жену, дом.

Из гаража он привез несколько ящиков, поставил их на песок, и они начали укладывать в них его немногочисленные личные вещи.

Через несколько лачуг от этого дома, на одной из песчаных улиц, которые в Виндермере называются авеню, Мозес Мтека начал ломать свой дом. Он делает это по рекомендации властей, чтобы придать всему большее подобие добровольности. Днем раньше его жена и двое детей были высланы в резервацию, находящуюся в восточной части Капской провинции. Сам он будет вывезен в коммунальные бараки для одиноких в Ланге, в нескольких километрах от Виндермере. Забота об африканцах приводит к разрушению домов, а параграф 10 — к разрушению семей.

— Знаете, что сказала мне жена вчера перед расставанием? — спросил Мозес. — Она сказала, что белые, должно быть, настолько богаты и красивы, что семейная жизнь им ни к чему.

Он обещал жене высылать половину своего заработка, чтобы дети могли продолжать ходить в школу и получить такое воспитание, которое, может быть, когда-нибудь освободит их от бедности и принуждения, если только дети, получающие в сутки лишь порцию холодной маисовой каши и бобов, вообще в состоянии приобрести какие-либо знания. Ибо в Южной Африке отсутствие свободы порождает бедность.

В то время как Мозес складывает в кучу листы железа, другие дети играют возле социального управления Мэтьюза. Те из них, которые не ходят в школу, а только копаются в поисках съестного в коммунальных помойках, могут приходить сюда, драться, играть и петь. Одно еврейское общество женщин организовало ясли, где примерно сотне детей, часть из которых находится на грани смерти, дают пищу и одежду, а матерям тем самым предоставляется возможность уйти из дома и работать. Престарелым выдают пять завтраков в неделю по 10 эре за завтрак. Они приносят с собой жестяные банки и тарелки и часами ждут, пока освободится место за длинным столом. Пищу готовят бесплатно женщины из Виндермере.

Там имеется также небольшая клиника, которая в значительной степени содержится за счет средств, получаемых от устройства карнавалов студентами Кейптаунского университета и от сбора пожертвований щедрых родителей. В этой клинике студенты проходят медицинскую практику. Другие либеральные зажиточные группы также занимаются благотворительностью в трущобах, но ни одна международная организация не принимает участия в этой работе. Красный Крест, КФУМ, Ротари и организация скаутов придерживаются расовых различий и не допускают цветных на свои конференции сотрудничества.

Из Виндермере, где нет домов выше двух метров, видны белые здания Кейптауна, в том числе отель на побережье, где отдыхающие греются в лучах собственного оптимизма, получают самые роскошные в мире завтраки и находятся под защитой полиции. Комната на одного человека с окном, выходящим во двор, в лучшем отеле Кейптауна стоит в день 37 крон, то есть столько же, сколько в этом городе обычно зарабатывает африканец за неделю. А в здании, расположенном еще выше, на Столовой горе, заседает парламент.

ПЛЕННИКИ В СВОЕЙ СТРАНЕ

Что происходите людьми в Виндермере и других «незаконных» частях города?

Большинство семей разрушается: женщины и дети отправляются обратно в резервации, мужчины — в мужские бараки и на работу на предприятия города. Уже в 1957 году только из Кейптауна было выслано 4000 женщин, сейчас эта цифра увеличилась более чем в два раза.

Но там имеется также большая группа «перемещенных лиц», которым не разрешается поселяться в городе, но у которых вместе с тем нет родственников, друзей или каких-либо связей в резервациях. Многие из них больные старики и старухи, неспособные заработать себе на жизнь. Около 15 тысяч таких лиц живут в сараях лагерей для переселенцев в Ньянга-Весте. Переселение— но никто не знает куда.

В Южной Америке в условиях мирного времени создается то, что в Европе возникло в результате двух мировых войн: перемещенные лица, лагеря для переселенцев, которые становятся постоянными, разрушенные семьи, дети, которые не находят своих родителей.

Те немногие семьи, которые отвечают условиям, предъявляемым параграфом 10 — пятнадцатилетнее проживание на одном месте или десятилетний стаж работы у одного работодателя, помещаются в локации Ньянга на Кап Флатсе, в двадцати километрах от центра. Проезд туда на автобусе обходится в 52 кроны в месяц, то есть более четвертой части зарплаты многих людей. Чтобы пройти из Ньянга в расположенный в нескольких километрах Ньянга-Вест требуется особое разрешение. Африканец должен получить это разрешение в конторе инспекции, но, чтобы попасть туда, нужно пересечь поле, отделяющее контору от жилищ. Он подвергается риску быть арестованным уже по пути в контору, т. к. не имеет того разрешения, за которым направляется.

Коммунальные дома имеют железные крыши и тонкие кирпичные стены без дверей между комнатами. Летом в них жарко, как в духовке, а зимой холодно, как в холодильнике. Некоторые выехали из этих домов и построили лачуги из железных бочек, закрыв щели линолеумом. Ветер, дующий с залива Фалье, проносится над песчаными дюнами и часто по утрам заметает двери домов песком, так что жителям приходится выбираться через черные ходы или через окна.

Многие жители перевесили двери за свой счет с тем, чтобы они открывались внутрь, а также настлали полы. Но в большинстве домов полы песчаные, хранящие вековую грязь. Известный медик направил пробу этого песка, который изобиловал инфекциями и паразитами, в правительство, к тем, кто занимается вопросами гигиены. Они ответили: «Докажите, что этот песок из Ньянга!» Сами они отказались посетить это образцовое поселение для африканцев в Кейптауне.

Мужчин, которые не отвечают условиям параграфа 10, но которые представляют собой хорошую рабочую силу, поселяют в огромные бараки для одиноких в Ланге. Они спят на цементных плитах, часто по 24 человека в одном помещении; матрацы они должны покупать сами. В Ланге насчитывается 26 тысяч жителей, из которых 18 тысяч мужчин — одиночки. Две трети из них женаты, но их жены высланы в резервации с тем, чтобы работоспособность мужчин могла использоваться наиболее эффективно, а в свободное время они были далеки от соблазнов.

Ланга — наиболее опрятная из локаций, которые мы видели. В один из вечеров мы посетили эту локацию вместе с Рандольфом Вигне из журнала «Контакт» и говорили с надзирателем, мистером Роджерсом. Африканцы стояли в очереди, чтобы уплатить квартплату и тем самым избавиться от полицейской облавы следующей ночью.

— Ланга — спокойная часть города, таких драк, как в Иоганнесбурге, здесь никогда не бывает, — сказал мистер Роджерс. — Как вы знаете, у нас есть свои трудности, связанные с приспособлением жителей к местным условиям, но мы стараемся решать эти проблемы наиболее гуманно.

Я вспомнил его слова, когда название Ланга в марте 1960 года стало известно всему миру. На газетных фотографиях были видны распростертые на земле тела убитых африканцев и военные самолеты, пикирующие на дома. Из Ланги в Кейптаун направилась 30-тысячная мирная демонстрация. Вокруг локации простирается «буферная территория», представляющая собой болотистую низменность, и полицейские смогли без труда окружить локацию, а затем ходили из дома в дом и согласно изданному правительством бесчеловечному параграфу 97 избивали всех, кого они встречали в этот «день бича» 4 апреля 1960 года.

Мы посетили добродушного африканца Кробси, работавшего в канцелярии локации. Он жил в небольшом стандартном домике, был примерным холостяком, имел патефон и горку с фарфоровыми фигурками кошек. Он казался довольным. Я запомнил его особенно потому, что он вдруг закрыл глаза и произнес следующую речь:

— Я хочу, чтобы ты, Рандольф, понял, как я рад, что ты привел сюда этих посетителей из отдаленной части нашего общего мира. Ты хотел показать им, как мы, африканцы, живем, и ты привез их в мой скромный дом холостяка. Я с радостью готов принять их и сохраню память об этом, как доказательство нашей дружбы.

После речи он вздохнул с облегчением. Мы были взволнованы и прослушали подряд несколько африканских джазовых пластинок.

Около одного из бараков мы встретили двух официальных «холостяков». Мы заговорили об их «проблеме приспособления». Один из них работал в доках, его жена и сын первенец жили в резервации. Он не мог посещать их, пока не кончится его контракт. Если бы он покинул Кейптаун, вместо того чтобы возобновить контракт, ему не разрешили бы вернуться назад. Кейптаун был закрыт для африканцев, которые приезжали из других мест. Но, живя в резервации или работая на белой ферме, африканец не мог содержать свою семью. Сейчас же он посылал домой часть своего заработка. Он находился в западне. Он считал, что лучше вообще не видеть свою семью, чем видеть, как она голодает.

Одиночество хуже, чем неурожай и град. Далеко от своих родных мест живут мужчины, не имея ни собственности, ни денег. А в резервациях находятся тысячи молодых женщин, которые становятся «вдовами» в двадцатилетием возрасте; они видят своих мужей лишь каждый второй год, рождают каждый второй год детей и каждый четвертый год хоронят их. Случается, что муж дает знать о себе письмом, в котором иногда вложена купюра, а чаще содержащим жалобы на то, что его последние деньги пошли на уплату штрафа за то или иное нарушение паспортного режима. Дети забывают отцов.

Женщины с детьми сотнями ходят по бурым холмам, собирая топливо. Они вспахивают поля на волах, в одиночестве собирают урожай на зиму, пасут овец, для того чтобы дети могли ходить в школу. Им приходится вести домашнее хозяйство и заниматься воспитанием. Они живут в резервациях, где на каждого трудоспособного мужчину приходится по восьми женщин, где плотность населения достигает 125 человек на квадратный километр, где некоторые дети никогда не видели настоящего молока. Правительство же жалуется на примитивные методы ведения сельского хозяйства.

Может ли женщина когда-нибудь приехать к своему мужу в Кейптаун? Только тогда, когда у ней в паспорте стоят печати, а их она обычно не может получить, даже если тяжело больна. Она может пробраться в город без разрешения. Но как она туда приедет? На всех железнодорожных станциях запрещено продавать билеты африканцам, направляющимся в крупные города Союза пли в пригородные районы, если не будет предъявлено разрешение государственного чиновника.

Единственной возможностью для большинства женщин остается прибегнуть к помощи людей, которые обычно толкутся около станций и рынков. Иногда ей удается устроиться на грузовик, но этот риск стоит денег. Иногда кто-нибудь продает ей фальшивый паспорт. Но сведениям газеты «Africa South», такой паспорт стоит около 300 крон. Не у многих женщин имеется такая большая сумма. А торговцы паспортами люди черствые. Если женщина привлекательна, то она, продав свое тело, может снизить цену до 100 крон. Женщина может пойти на это ради желания еще раз в своей жизни увидеть мужа. Но когда она попадает в город, каждая минута их встречи становится нарушением закона. Таков апартеид.

Правительство при помощи апартеида стремится очистить белую Южную Африку (85 процентов территории всей страны) от постоянно живущих африканских семей. Осуществление этого плана началось с Капской провинции под предлогом защиты цветных от конкуренции африканцев и белых — от конкуренции цветных.

Ланга — апартеид в истинном смысле слова, образец ближайшего будущего: рабочие, которые имеют право переезжать, но которые не могут жить нигде, кроме резервации, где они обречены на голодную смерть. Поэтому они вынуждены работать у белого человека, чувствуя себя чужими в своей стране. Пока они молоды и сильны, они нужны в бараках, этих постоянных военных лагерях. Одновременно им внушают, что они находятся там по милости любезного чиновника и это просто счастье, что им разрешают зарабатывать на жизнь. На вопрос, не лишают ли африканцев элементарного человеческого права жить вместе со своими женами, Б. Р. ван Вейк, член парламента от националистов, заявил: «Африканец в городе зарабатывает недостаточно для того, чтобы содержать семью. Мы должны прежде всего проследить за тем, чтобы он мог жить как человек».

В один прекрасный день приходит документ со штампом пункта регистрации женщин в Ланге или какой-нибудь другой конторы, и те, кто его получили, задают себе вопрос, увидят ли они еще когда-нибудь друг друга, или же их жизнь будет протекать в бесконечном монотонном одиночестве. Они ничего не могут сделать. Над ними господствует узаконенное зло бюрократии со своими казуистическими параграфами. Семейная жизнь африканцев угрожает жизненному уровню белых и их расовой чистоте.

Когда думаешь об этих людях, страдающих в резервациях, и о судьбах десятков тысяч людей, живущих в Кейптауне, невольно возникает вопрос, как можно мириться с этим? Когда мы были в Ланге, там жило 8000 человек. Сколько же осталось сейчас? Ланга хотели сделать сплошным бараком для «холостяков». Имеется много способов умертвить человека, и Южная Африка выбрала самый эффективный.

Приближается день, когда, как предсказывал член парламента, представляющий африканцев, Л. Б. Ли-Варден, нельзя будет увидеть ни одного черного ребенка, играющего на улицах Ланга. Но приближается также день, когда виновные за это преступление сядут на скамью подсудимых.

МЫС БУРЬ

Мыс Доброй Надежды лежал перед нами всего лишь в нескольких метрах и выдавался в море как форштевень корабля. Позади нас находилась Африка. Было такое впечатление, что стоишь на корме лодки и видишь, как за кормой сливаются два моря. С Индийского океана надвигались сумерки, а над Атлантикой было солнце, оно освещало отвесный склон Столовой горы.

Здесь мало что изменилось за прошедшие столетия. Каменные утесы и плиты, степной вереск и трава, от ветра прижавшиеся к земле, столетник с узловатыми корнями. Только на маяке время от времени устанавливались все более сильные лампы, и сейчас свет его в 19 миллионов свечей был виден судам, находящимся от берега значительно дальше, чем голубые траулеры Южно-Африканского Союза, выходившие на лов омаров.

Мысом Бурь назвали первооткрыватели эти уходившие в море скалы. Позже они получили название мыса Доброй Надежды по причине, которая была более очевидной тогда, чем теперь. Но в настоящее время употребляются оба названия; в Африке они не означают противопоставлений.

Мыс как бы удлиняется полоской света маяка и разделяет землю зримым меридианом: по одну из его сторон завтрашний день становится вчерашним. Мы были на пороге нового десятилетия, и, можно надеяться, великан за это время сумеет подняться, расправить плечи и сбросить на землю как ненужный хлам расовые предрассудки. За короткое время мы узнали, что представляет собой 1960 год в Южной Африке.

— У нас осталось немного времени, — сказал я. — Что мы возьмем с собой домой?

— Что-нибудь необычное, — ответила Анна-Лена.

Не было никаких сувениров. Африка скупа на подарки. Более того, мы думали оставить кое-какие свои вещи. Мы хотели уменьшить вес нашего багажа в самолете, чтобы легче было выбраться из ЮАС.

— Как ты думаешь, чем занимается сейчас семья Косанге? — спросила Анна-Лена.

Даже здесь, у небесно-голубого моря, среди необитаемых скал, нельзя было забыть о людях. Это было единственное, о чем мы говорили. Мы никогда не приобретали столько друзей за короткое время. Южная Африка открыла нам новую сторону путешествий. Любой город в других странах оставлял обычно только одно ощущение: обилие впечатлений от достопримечательностей. Здесь оставалось впечатление от множества людей.

Насекомые затихли, медузы отплыли от берегов. В зимнее полугодие сумерки наступают рано. В Южной Африке солнечных дней больше, чем в любой стране Европы, — сообщалось в рекламах. Но это мрачная страна. Солнечный диск исчез в воде, как поплавок, и лучи, расходящиеся от него по небу, напоминали рыболовную лесу. От самого южного мыса мы пошли вдоль обрыва, на склонах которого дождь прорыл ложбины. Над Атлантикой занималась заря. Что это — наступление нового утра или последний отблеск заката?

НОВЫЙ МИР

Мы вернулись в Иоганнесбург и намеревались через два дня вылететь в Конго. В Иоганнесбург мы приехали поздно вечером. Когда мы шли в гостиницу, на улицах было пустынно…

Ночью я проснулся оттого, что кто-то кричал в коридоре. Я выглянул в окно, шум утих. Высокий трамвай прогромыхал в легком тумане.

Утром у нас было какое-то взвинченное настроение. Надин Гордимер пишет: «Когда люди говорят о напряженности, в которой они живут здесь, или о гнетущей предгрозовой атмосфере, они имеют в виду не конкуренцию, не суету большого города, не нехватку денег. Они имеют в виду винтовки под подушками у белых и решетки на окнах их домов. Они имеют в виду те неожиданные интермедии на тротуарах, когда вдруг черный отказывается уступить дорогу белому».

Иоганнесбург — город новой Африки. Нигде, как здесь, не чувствуется так сильно зарождение будущего.

В Иоганнесбурге апартеид испытывается в действии, и его несостоятельность доказывается тем, что здесь самый сильный гнет, самые многочисленные аресты и самые усердные трудовые бюро по отправке на принудительные работы на фермы. Нельзя сказать, чтобы эта самая сложная во всей мировой истории освященная законом машина, призванная разобщать различные части общества, работала так, как этого хотели.

Здесь выходят небольшие листки радикального направления, здесь находится институт расовых отношений, который оказывает большое влияние на мировое общественное мнение, здесь можно встретить священников, которые осмеливаются утверждать, что и Иисус стал бы в Южной Африке прежде всего политическим деятелем и что на христианстве в эпоху несправедливости лежат большие обязанности, так как его вероучение зиждется на принесении себя в жертву.

Здесь полмиллиона африканцев живет в локациях, и никакой охране не удалось раскрыть всего, что там происходит: школы в гараже, вечера классической музыки в церквах, курсы в частных домах, на которых белые студенты преподают демократию. Здесь профессора из Витватерсранда и подпольные агитаторы встречаются с девушками — распространителями гектографических листовок. Здесь сталкиваешься со старомодными людьми, которые подготавливают себя к мученичеству и, кажется, уже возносятся на небо; с фанатиками, которые в своей чистосердечной борьбе отвергают все другие идеи, с идеалистами, которые судорожно комкают в кармане сотый черновик письма в ООН.

Кажется, что постоянно витает в воздухе одно слово: запрещено, запрещено, запрещено! Я подумал, вряд ли есть другая страна, где можно так радоваться каждому нарушению закона. Люди, так жестоко лишенные свободы, дали мне возможность ощутить ее так, как никто другой.

Нельзя привыкнуть к контрастам в Иоганнесбурге. Мисс Трансвааль коронует и целует бургомистр, но ни один черный не имеет права присутствовать на этом торжестве и глядеть на белокурую девушку в купальном костюме. В шибине «Геликоптер» в Орландо белый полицейский распивает с трактирщицей даровые виски и обещает не проводить облав до тех пор, пока его поят африканцы. Несколько певцов из Венского ансамбля мальчиков, совершающих поездку по стране, послушно стояли перед зданием центрального почтамта и читали сообщение о запрещении политических собраний.

Нельзя предугадать, куда приведут тебя события.

Плывешь в фарватере, где уже давно поставлены бакены. У белой женщины подвернулась нога, и она села на тротуар. Африканца, нагнувшегося помочь ей, арестовали по подозрению в попытке ограбить беззащитного человека. Тяжело раненный при автомобильной катастрофе европеец лежал на улице. Около него остановилась проходившая мимо скорая помощь городской службы здравоохранения для африканцев. Шофер африканец, у которого был диплом на право оказания первой помощи, попытался помочь пострадавшему, но стоявший поблизости белый ударил его и приказал убираться прочь. Кроме него, никто не умел оказать пострадавшему первую помощь, но когда шофер подал совет, ему велели заткнуться. Пострадавший умер в больнице от потери крови.

Правительство тщетно стремится остановить ход событий. Решить проблему отношений с африканцами можно лишь путем устранения расовой дискриминации.

Триста лет назад белый человек провозгласил себя «защитником» африканцев и обещал использовать все возможности для цивилизации и просвещения «примитивного» народа. Мир смог убедиться, что это за «защита».

Иоганнесбург со своим космополитическим населением напоминает иногда о начале более спокойного времени. Здесь лучше, чем где-либо, можно осознать, что все, о чем говорят власть имущие, ужасная ложь. Здесь есть люди совершенно нового и сложного мира, и никто не сможет изолировать их.

СВЕТ В ОРЛАНДО

На углу Велли-стрит мы встретились с Петером Косанге. Он разложил свои газеты в ряд вдоль стены дома. Мы поздоровались и купили газету. Он протянул ее с серьезным выражением лица, хотя обязан был обслуживать белых с улыбкой. Мы были рады, что он отличает нас от других.

— Мы хотели бы зайти к вам вечером. Ты будешь дома? — спросили мы.

— Нет, я приду попозже, — ответил он.

— Завтра утром мы уезжаем.

— Я знаю.

Пора было уезжать. Южноафриканские газеты уже начали писать о моих статьях и о том, как я злоупотребил гостеприимством в Родезии. И хотя министру иностранных дел Лоу понадобился целый месяц для того, чтобы решиться официально объявить меня персоной «нон грата», дни моего пребывания были сочтены. Рано или поздно критика получает по заслугам.

Мы шли от отеля по Коммишенер-стрит к станции такси. На улице у окна бара стояла миловидная африканская девушка. Из решетчатой двери неслись звуки музыкального автомата, и девушка барабанила пальцами по стеклу в такт музыке. Иногда она останавливалась и чертила на стекле нотные знаки. Но до нее никому не было дела. Немного погодя девушка взяла спою сумку и ушла, а отпечатки ее пальцев на стекле остались до первого дождя.

Мы взяли такси для белых и доехали до станции Орландо. Там пересели в такси для африканцев, предусмотрительно забившись в угол, чтобы не быть замеченными. Не стоило рисковать в последний вечер. Пока мы ехали, солнце начало садиться. Его лучи павлиньим хвостом раскинулись по небу. Но вот хвост стал медленно свертываться и свет померк.

Как обычно, мы вышли из такси, не доехав до места, дальше пошли пешком. Человеческие фигуры, закутанные в изодранные одеяла, сидели на корточках вокруг костров, похожие на колдунов и гадалок. Вдали, за голубоватыми дымками жертвенников, виднелись небоскребы Иоганнесбурга, подобные грозным великанам, сидящим на своих богатствах.

Возле небольшого кирпичного домика женщина развешивала свои юбки и простыни — обманчивая видимость довольства.

Кто-то играл на флейте, устроившись возле груды обломков старых автомобилей и пустых ведер. Вокруг него с упоением танцевали длинноногие девочки в юбках выше колен. Тут же стояли присмиревшие собаки.

Переступив порог зеленой двери и войдя в маленький домик в Орландо, мы почувствовали запах маисовых лепешек.

— Это не я пекла, — сказала Лиза и засмеялась своими лучистыми глазами. — А бабушка.

— Присаживайтесь и рассказывайте о Кейптауне, — попросил нас Вилли.

Мы стали рассказывать о наших встречах с крупными государственными деятелями страны. Вилли захлебывался от смеха.

— Я учредил бы премию мира и научных открытий в медицине и присудил ее тому, кто изобрел бы пищу, от которой белая кожа становилась черной.

— Или же наоборот, — сказала Лиза, отправляясь на кухню.

— Никаких альбиносов! Пусть цвет кожи будет национальным! Представьте себе, что скажет Чарльз Сварг: «Каким же ты стал ужасно черным, дорогой Хендрик! Ты никогда не был банту?» — «Дорогой Чарли, тебе нужно сменить парикмахера. Твои волосы растут такими странными пучками».

Вошла младшая дочь, Ребекка, улыбнулась нам, показав ямочки на щеках, и сразу умчалась. Десятилетний Роберт сидел, как обычно, в кухне, читал английские книги и дергал себя за короткие волосы. Наконец, он устал и присоединился к нам.

Вошла Анжела с мешочком ломаных вафель, которые она купила где-то по дешевке. Она умеет удивительно изящно одеваться: на ней была юбка колоколом и белая блузка, хорошо оттеняющая ее черные руки и ноги. Она была красивой девушкой и хорошо знала, что ею любуются.

— Это занимает так много времени, — сказала она матери. — Я имею в виду заочные курсы. Приходится заниматься только по ночам, ведь днем надо работать. Лучше уж мне стать ночной сиделкой. Или же выйти замуж за богатого. Или стать кинозвездой и уехать в Америку, как это сделала Мириам Махеба.

— Неважно, сколько это займет времени, лишь бы у тебя дело продвигалось. Тебе ведь нет еще и четырнадцати.

— Время очень много значит, — ответила Анжела.

«Свобода при жизни нашего поколения» — таково предвыборное требование Африканского национального конгресса, повторяемое уже в течение жизни ряда поколений. Однако каждый новый день не вносит никаких изменений в жизнь тех, у кого небелый цвет кожи.

Я смотрел на Вилли, на его выступающие вперед зубы, делающие его лицо таким добродушным. Но я так и не разгадал, как он относится к нам в душе. Пока он вынужден жить в мире «для европейцев», тесной дружбы между ним и белым человеком, даже иностранцем, быть не может. Но мы этого вопроса не обсуждали, и может быть, я ошибаюсь.

— Намерен ли ты продолжать свои экономические исследования? — спросил я.

— Это дает нам некоторые средства к существованию, но есть и кое что другое, чем можно было бы заняться, — ответил он уклончиво, как бы собираясь с мыслями о своих дальнейших намерениях.

То, что мы видели, когда Вилли водил нас по жилищам, совершенно отличалось от наших прежних представлений о жизни африканцев. Впечатления были настолько многообразными, что многое из увиденного мы сумели осмыслить лишь значительно позже. Я с нетерпением жду того дня, когда в локациях появится свой Горький, который рассказал бы, как здесь, на дне общества, зарождается новая культура, как молодая нация стремится занять свое место в истории.

Лиза Косанге поставила тарелки, и мы принялись за тяжелые маисовые лепешки, ноздреватые и пресные, сдобренные повидлом из гуайявы. Это было праздничное кушанье. В окно были видны бегонии, все еще цветущие в импровизированной вазе из половинки автопокрышки. Неподалеку виднелась большая электростанция, но провода от нее сюда не доходили. Освещать Орландо считалось излишним. Огонь керосиновой лампы отражался в глазах Анжелы. Услышав названия стран, в которых мы побывали, она стала совсем серьезной.

— Вы уже несколько раз приглашали нас к себе, — сказала Анна-Лена, — Мы же ни разу не могли пригласить вас к себе в гостиницу.

— Вы могли бы остаться жить здесь, — сказала Лиза, — хотя мы прекрасно понимаем, что это нереально. Говорят, в отелях так неуютно.

— В Родезии у нас был свой дом, — сказал я, — а в Южной Африке мы лучше всего чувствуем себя у вас.

— Да ведь это все не наше. Нас могут отсюда вышвырнуть в любое время, — сказал Вилли.

Я вспомнил одного врача африканца, который на вопрос о том, почему он купил дорогой автомобиль, а не дом, ответил: «Для африканца единственный надежный дом — это автомобиль».

Лиза побежала к соседке: мужа соседки посадили на месяц в тюрьму, а у нее в это время родился первый ребенок, которого она назвала Мосули, что на языке племени коса означает «осушающий слезы». Ее знакомые не раз помогали ей деньгами. И Лиза должна передать соседке немного собранных денег и рассказать, сколько дали Мария, Исаак, Макомба, Инокентий, Элизабет и другие.

Пока Лиза отсутствовала, пришел домой Петер.

— Ты слышал, — спросил его Вилли, — что Амосу Факела дали месяц тюрьмы?

— Вот как? — сказал Петер, пожимая плечами. Ему самому до совершеннолетия оставалось всего лишь восемнадцать месяцев, а Анжеле — неполные три года. Что с ними будет потом? Вилли и Лиза могли бы научить их, как достать квитанцию к паспорту и удостоверение. Однако никто не мог предугадать намерений властей, никто не мог гарантировать, что им удастся избежать резервации. Наилучшей защитой была хорошая работа — тогда их мог бы выручить хозяин, если бы их забрали в полицию.

Мы восхищались выдержкой Вилли. Но он сказал, что у других больше причин потерять выдержку. Неграмотные люди были опутаны невероятно сложной системой анкет и оттисков пальцев. Они беспомощно барахтались в сети, которая все больше опутывала их. Они зависели от всего на свете и никогда не знали, кто поможет, а кто пройдет мимо. И случалось, что они в отчаянии начинали бить посуду, неслись очертя голову по улице, грабили первого встречного. А чем еще можно было ответить на несправедливость?

Петеру надо было уходить куда-то, и Анжела шла с ним. Он подарил нам обточенный кусок пемзы в форме головы.

— Мы сможем оградить себя и без камней, — сказал Вилли иронически.

Вернулась Лиза и послала Роберта спать. Мы вслушивались в убаюкивающий мягкий говор с протяжным а-а-а, характерный для африканцев, говорящих по-английски. Мы старались запомнить все: сидящего у стола с учебником Роберта, желтоватые блики на потолке, падающие от света керосиновой лампы, печь на кухне, дверь в комнату, где спала Ребекка, циновку, которую всегда любезно пододвигали к ногам входящих, старинную репродукцию на стене, изображающую «птицу феникс, которая отрывает от солнца кусочки, чтобы сделать звезды».

Пора было расставаться со всем тем, что было частицей Южной Африки, в последний раз выйти на ветер, несущий золотистую пыль с желтых и белых терриконов. Мы не знали, увидим ли мы все это когда-нибудь снова. Было такое чувство, будто уходишь в изгнание, но ненадолго. В Южной Африке оставались люди, по которым мы всегда будем скучать. Но пока не было поздно, пока наши впечатления не превратились в противоречивые цифры и обобщения, нам хотелось еще и еще смотреть на это жилище, на женщину в кухне, ребенка на полу, мужчину со своей газетой — все это было совсем одинаковым и у белых, и у черных. Самым важным на свете нам казалось удержать в памяти выражение лиц, разговор и обстановку дома.

— Вы уверены, что ничего не забыли? — спрашивает Лиза. — Смотрите не опоздайте на самолет.

Через несколько часов мы будем над экватором, и Южная Африка останется позади. Но нам казалось, что мы едем всего лишь в соседнюю локацию.

— Мы еще увидимся, — сказал Вилли Косанге и сочувственно похлопал нас обоих по спине, будто мы отправлялись в ссылку.

— Однако не при нынешнем режиме, — сказал я, — пни не разрешат нам приехать снова.

— И все же мы скоро увидимся, — повторил Вилли.

Он засмеялся тем особенным гортанным смехом, каким могут смеяться только африканцы, и можно было подумать, что ему очень весело.

— Не выпьете ли чаю перед дорогой? — спросила Лиза.

Мы с благодарностью отказались. У нас не было времени. В следующий раз. И они отпустили нас, попросив не забывать о нашем обещании.

Да, мы будем помнить.

Этого забыть невозможно.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Работу над своей книгой Пер Вестберг завершил в 1960 г. Это было время, когда пришедший в движение континент на глазах всего человечества сбрасывал цепи колониального рабства: в Западной, Центральной и Восточной Африке один за другим взмывали к небу флаги независимости. 1960 год получил название «года Африки» — по насыщенности важными событиями он не имел равного во всей истории этого континента. 1 января 1960 г. обрела независимость Республика Камерун, а к концу года была провозглашена независимость 17 африканских стран с населением более 80 млн. человек. Весь мир убедился в том, что представление об Африке как о заповеднике колониализма обветшало и устарело.

За три года, минувшие со дня выхода в Швеции книги «В черном списке», в Африке произошло многое: был убит Патрис Лумумба, развалилась колониалистская Федерация Родезии и Ньясаленда, на конференции в Аддис-Абебе была провозглашена Организация Африканского Единства, появились новые независимые государства — всего не перечесть. Но на юге континента белые расисты по-прежнему пытаются остановить поступь истории.

Впрочем, неверно было бы утверждать, что с тех пор, как Вестберг написал свою книгу, в Южной Африке ничто не изменилось. Перемены произошли и там, и какой бы подчас реакционный характер эти перемены ни носили, они, как правило, являются в конечном счете отражением тех больших сдвигов, которые происходят на континенте. Изменилось даже само название страны. Южно-Африканский Союз (ЮАС) с 31 мая 1961 г. именуется Южно-Африканской Республикой (ЮАР). Конечно, провозглашение республики— лишь политический маневр, никоим образом не направленный на перемену курса внешней и внутренней политики. Но что заставило расистов сменить «вывеску»?

С тех пор как в последние десятилетия на международную арену вышли десятки новых независимых государств, особенно нетерпимым стал сам факт существования фашистского государства в Африке. Вряд ли за последние годы был хоть один международный форум с участием стран Африки и Азии, который бы не осудил дискриминацию на юге Африки. Поэтому никого не удивило, когда в марте 1961 г. на очередной лондонской конференции премьер-министров стран Содружества нации под давлением «небелых» членов организации ЮАС был вынужден выйти из Содружества. Именно в этот момент был предпринят отвлекающий маневр, и на спет вытащили вопрос о республике.

Хотя тогдашний премьер-министр Великобритании Макмиллан пытался помешать Гане, Нигерии, Индии, Пакистану, Малайе и другим выкинуть ЮАС из Содружества, не следует все же забывать, что дальнейшее пребывание этой страны в Содружестве могло нанести непоправимый ущерб престижу Великобритании. Ведь Южная Африка является своего рода уникумом — это единственное в мире государство, правительство которого возвело расовую дискриминацию в ранг официальной государственной политики. Такое имело место только в гитлеровской Германии. Ради того, чтобы спасти от развала Содружество наций, а заодно и развязать себе руки, англичане согласились в конечном счете на выход ЮАС из содружества. Тем более что это не привело ни к каким переменам в отношениях между Англией и новоиспеченной республикой. Англичане, столь любящие клеймить расизм на словах, на деле до сих пор извлекают из рабского труда в ЮАР кровавые прибыли. Их капиталовложения в этой стране достигают огромной суммы — около миллиарда фунтов стерлингов, т. е. 60 % всех иностранных вложений в ЮАР. Эта сумма больше того, что вложено англичанами в экономику трех таких членов Содружества наций, как Индия, Пакистан и Цейлон, вместе взятых. Половина всех английских капиталовложений в Африке приходится на ЮАР.

Другая причина провозглашения Южно-Африканской Республики имеет внутриполитический характер. За создание республики уже давно выступал «Брудербонд» (фашистский «Союз братьев»), о котором Вестберг, к сожалению, упоминает лишь вскользь. «Брудербонд» — могущественнейшая южноафриканская организация, деятельность которой строго засекречена. Все члены этой организации— поклонники Гитлера. В «Брудербонд» входят премьер-министр Фервурд, члены его кабинета и президент Чарльз Сварт, тот самый Сварт, который во время пребывания в стране П. Вестберга был генерал-губернатором ЮАС и «прославился» как автор «билля о порке». «Брудербонд» фактически заправляет в правящей Националистической партии, которая была связана тесными узами с Гитлером, Франко и Муссолини. «Союз братьев» всегда выступал за создание «республики белых господ». Еще в 1942 г. под руководством пастора Малана, будущего премьера, был создан проект конституции республики, опубликованный в газете «Ди Трансвалер», органе Националистической партии. В проекте говорилось о провозглашении республики во имя осуществления принципов «священного писания» и старого бурского лозунга о создании «республики буров». Ее гражданами, говорилось в проекте, будут только белые. Конституция подразумевала выход страны из Содружества наций. Напомним, что, когда спустя три года фашистские изуверы сели на скамью подсудимых в Нюрнберге, руководитель партии националистов Малан направил в Нюрнберг делегацию, протестовавшую против вынесения смертного приговора Герингу, которого националисты восхищенно именовали «германской Жанной д’Арк».

Редактором газеты «Дн Трансвалер», опубликовавшей с благословения «Брудербонда». проект конституции республики, был не Кто иной, как Фервурд, ставший первым премьер-министром ЮАР. На страницах этой газеты в годы второй мировой войны велась такая оголтелая пропаганда в пользу Гитлера, что даже правительственная газета «Стар» обвинила Фервурда в преднамеренной фальсификации событий, а южноафриканский суд определил, что доктор Фервурд «превратил свою газету в орудие политики нацистов».

Фервурд, нынешний глава «Брудербонда», примкнул к фашизму еще в конце 20-х годов, в годы своей учебы в Германии. Вернувшись на родину, он сразу же покорил апостолов «Брудербонда» своими протестами против допущения в ЮАС еврейских беженцев из гитлеровской Германии.

Вестберг достаточно характеризует первого президента фашистской республики Сварта, бывшего прежде министром и генерал-губернатором. Тем не менее хочется добавить еще один штрих к его довольно полной характеристике. В книге приведены страшные факты о так называемых кооперативных тюрьмах, которые фермеры строят на паях, чтобы использовать на плантациях труд рабов. Вестберг писал, что в 1959 г. таких частных тюрем было 26… Ныне их сотни. И немалая «заслуга» в этом принадлежит президенту, 1 который назвал частные тюрьмы «памятником предприимчивости фермеров». Еще будучи министром юстиции Сварт даже присутствовал на открытии такого памятника — крупной тюрьмы в Лесли, где выступил с прочувствованной речью.

Итак, «республика» понадобилась апостолам апартеида для еще более решительного проведения его в жизнь — этого никогда не скрывали главари Националистической партии.

Сама обстановка на юге Африки в период провозглашения ЮАР — «чрезвычайное положение» во всей стране, приведение в состояние боевой готовности армии и полиции, массовые облавы, аресты, «операции по прочесыванию» и расстрелы, обучение белых женщин и детей стрельбе — убедительное свидетельство того, что это республика насилия и фашизма.

За всю историю страны ни одно правительство еще не принимало таких всеобъемлющих военно-полицейских мер, какие были приняты по случаю провозглашения ультрабелой «республики». И тем не менее прогрессивные организации в эти дни, с 29 по 31 мая 1961 г., провели героическую забастовку. Правительство, воспользовавшись «чрезвычайным положением», не только не остановилось перед применением оружия против забастовщиков, но и попыталось оградить от всего мира «маисовым занавесом» дезинформации события тех дней. Однако даже те факты, которые стали известны, говорят о размахе забастовки. 29 мая в Иоганнесбурге — крупнейшем городе страны — бастовало полмиллиона рабочих. Тысячи детей — индийцы, африканцы, метисы — не явились в школы. Бастовали студенты, в том числе крупнейшего университетского колледжа для африканцев в Форт-Хейре.

Нельсон Мандела — руководитель забастовки, один из крупнейших деятелей Африканского национального конгресса — ушел в подполье и призвал народ полностью отказаться от сотрудничества с правителями новоиспеченной «республики».

«Забастовка превратилась в величайшую демонстрацию солидарности, какой еще никогда не знала Южная Африка», — писал в те дни Брайан Бантинг, известный журналист ЮАР.

И после провозглашения республики борьба не прекратилась. Хотя, на наш взгляд, Вестберг и недостаточно показал организованные формы борьбы против режима, существующего в стране, его несомненной удачей следует считать то, что он воспроизвел атмосферу постоянного сопротивления властям, царящую в ЮАР. Эта атмосфера сопротивления, невзирая на невиданные прежде репрессии, еще более накалилась в последние годы.

Народ поднимается на вооруженную борьбу. Еще в марте I960 г. вспыхнуло восстание в Пондоленде, который националистическая пропаганда пыталась изобразить как «идиллический Бантустан с восстановленными племенными традициями». К концу 1961 г. оно было подавлено. Но пламя борьбы не погасло. Оно перекинулось в соседние большие резервации Тембуленд и Зулуленд.

Жестокие репрессии «заставляют нас пересмотреть методы и средства нашей борьбы, — писал 3 марта 1963 г. в «Правде» генеральный секретарь АНК Д. Нокве, которому удалось ускользнуть от фервурдовских ищеек и бежать из-под домашнего ареста за границу. — Мы предпочитали мирные средства. Мы считали, что они лучше насилия. Но как мы можем выступать мирно против вооруженных до зубов расистов. Наш народ решил ответить на насилие насилием. Это решение было принято после всего, что нам пришлось претерпеть от нашего врага.

В декабре 1962 г. были созданы первые отряды сопротивления расистам. Мы только начинаем вооруженную борьбу. Наши первые отряды еще набирают силы. Едва только расисты узнали об их существовании, как в печати Южной Африки появились заявления, что это кубинские и алжирские отряды, а не африканские. Мне кажется, что это лучшая оценка действий наших отрядов. Сейчас мы расширяем и углубляем борьбу. Мы уверены, что на этом пути придем к победе».

Страх перед растущим сопротивлением заставляет националистов идти на все новые и новые репрессии, утверждать все новые и новые законы, каждый из которых может успешно служить символом беззакония.

В ноябре 1962 г. был принят новый фашистский «закон о саботаже», автором которого является нынешний министр юстиции Форстер, пришедший на смену Эразмусу, упоминавшемуся Вестбергом. По этому закону любой гражданин страны может без суда и следствия подвергнуться пятилетнему домашнему аресту.

Новая волна арестов прокатилась по стране: дома превратились в тюрьмы. Арестованными оказались многие деятели национально-освободительного движения, упоминаемые в этой книге, — Уолтер Сисулу, Рут Фёрст и другие.

Массовый характер репрессий узаконен: ведь еще 6 апреля 1960 г. фервурдовцы, объявив, в который уже раз, «чрезвычайное положение», запретили все прогрессивные организации, в том числе Африканский национальный конгресс — старейшую организацию коренного населения, Индийский конгресс. Конгресс демократов и другие организации, принявшие в 1955 г. Хартию свободы — документ, который и поныне остается программой освободительного движения.

Ноябрь 1962 г. был не только месяцем арестов, но и месяцем расстрелов. Полиция расстреляла демонстрацию в Парле, в том самом винодельческом Парле, трагедию которого ярко живописал Вестберг, в том самом Парле, где африканцы, как сказано в программе Южно-Африканской компартии, трудятся «за глоток вина».

В ноябре суд Претории приговорил Нельсона Мандела и Уолтера Сисулу к пяти годам тюремного заключения. В последний день ноября был окончательно запрещен прогрессивный еженедельник «Нью Эйдж» (Вестберг ошибочно пишет, что окончательно газета была закрыта в апреле 1960 г.). Однако уже через несколько дней рабочие иоганнесбургских заводов и шахтеры Витватерсранда читали новую газету «Спарк» («Искра»), В конце марта 1963 г. вышел в свет последний номер этой газеты, обведенный траурной рамкой — «Спарк» постигла участь «Нью Эйдж».

В начале мая 1963 г. мир узнал о новом жестоком «законе». «Вчера, в четверг 2 мая 1963 г., справедливость и человеческие права в Южной Африке — полицейском государстве доктора Фервурда — были окончательно похоронены, — писала английская газета «Дейли миррор». — Последние остатки политической свободы в этой измученной стране уничтожены…» Закон о тюремном заключении, разрешающий бросать людей в тюрьму без суда и без доказательств их виновности на срок до 90 дней, начал свое кровавое шествие по Южно-Африканской Республике. Министр юстиции Форстер получил право продлевать срок тюремного заключения любому политическому «преступнику». Не прошло и года, как он вынужден был официально признать, что от многих лиц, арестованных на основании этого закона, получены жалобы на жестокое обращение. «Откровенность» министра вполне понятна: в начале 1964 г. в мировую прессу проникли страшные факты о пытках электрическим током в застенках ЮАР, о смерти под пыткой…

Если бы сегодня Вестберг вновь ступил на землю Южной Африки, он бы уже не встретил почти никого из тех мужественных людей, которых описал в своей книге. Одним пришлось бежать от преследований за границу, другие попали в тюрьму, под домашний арест или в ссылку. В те самые февральские и мартовские дни 1963 г., когда парламент ЮАР утверждал закон о «национальном очаге банту» Транскей. в Тембуленде лилась кровь народа, поднявшегося на борьбу против бантустанов.

В январе этого года по всей стране распространялись листовки, где говорилось: «Сейчас в Южной Африке ведется воина… Судебные процессы [речь идет, в частности, о процессе над У. Сисулу, Н. Манделой и другими. — А. П.] только сделают борьбу более безжалостной. Мы никогда не сдадимся — мы не можем сдаться. Нас поддерживает вся Африка, весь мир… Господство белой расы обречено». Таков приговор народа господству форстеров и фервурдов.

Апартеид — это не теория, это расовое угнетение, доведенное до самых чудовищных форм. О каком полном разделении рас в ЮАР может идти речь, если, как это правильно подметил Пер Вестберг, ни в какой другой стране Африки белые так не нуждаются в африканцах, как здесь. Ведь современная экономика ЮАР немыслима без тех миллионов пролетариев-африканцев, которые своим трудом создали современную индустрию с ее шахтами, заводами и фабриками. Поэтому совершенно ясно, что рассуждения о бантустанах (под них отводятся все те же бесплодные резервации, составляющие 13 % территории страны), как о «мирной стране с восстановленными племенными традициями», — это фальшивка, предназначенная для заграничных обозревателей, Тем не менее 20 ноября 1963 г. состоялись «выборы» в «законодательный совет» бантустана Транскей. Бутафорское государство имеет даже свои бутафорские гимн и флаг. Однако грубый фарс нетрудно разоблачить одним-единственным фактом: 2/3 «законодательного совета» назначаются правительством из числа преданных ему вождей племен.

На случай «беспорядков» в Транскее будут постоянно находиться войска, состоящие только из белых. Что же касается тех двух миллионов африканцев, которые не проживают в Транскее, но говорят на языке коса, то они в любой момент могут быть согнаны с обжитых мест и отправлены на «родину», в липовый бантустан Транскей. Итак, бантустаны, создаваемые из резерваций, служат той же цели, что и последние, — быть постоянным резервуаром дешевой рабочей силы.

Вестберг — безусловно честный свидетель и талантливый журналист, от тонкой наблюдательности которого не ускользают даже мелочи. Тем не менее, говоря о деятельности коммунистов Южной Африки, он впал в грубую ошибку. «Коммунистическая партия (основана в 1921 г.) едва ли оказала какое-либо воздействие на Африканский национальный конгресс, но она научила отдельных африканцев дисциплине, преданности великой цели, духу единства». В этом коротком предложении отражены заблуждения автора. В 1950 г. Коммунистическая партия была запрещена. Но, уйдя в подполье, коммунисты не только не прекратили своей мужественной борьбы, а, наоборот, положили начало новому этапу героической деятельности партии.

«Закон о подавлении коммунизма» вошел в силу 17 июля 1950 г. Перед последним голосованием в парламенте депутат-коммунист Семуэль Кан произнес обличительную речь. «Вслед за принятием этого закона, — сказал Кан, — последуют концентрационные лагеря и все те зверства, которые практиковались гитлеровцами в Германии, начнется убийство людей… Однако идею нельзя упрятать в тюрьму… Помните о словах, которыми были испещрены стены тюрем в оккупированной гитлеровцами Франции: «Можете убивать коммунистов, но никогда не сумеете убить коммунизм!» Вскоре после запрета партии народ Южной Африки продемонстрировал свое отношение к коммунистам, не побоявшись избрать Семуэля Кана членом городского совета Кейптауна.

Южноафриканские коммунисты не только «научили отдельных африканцев духу единства». Вся деятельность партии направлена на то, чтобы все организации, выступающие против господствующего в стране режима, осознали необходимость единства всех патриотических сил независимо от цвета кожи. Не случайно правительство увидело величайшую угрозу своему существованию в росте солидарности трудящихся. Не случайно, прибегнув к массовым репрессиям, оно обрушило первый удар на коммунистов. Коммунисты немало способствовали ослаблению и искоренению расовых предрассудков. Созданные еще в 1928 г. под влиянием Компартии первые профсоюзы африканцев объединились в Африканскую федерацию профсоюзов, которая всегда выступала за единство действий рабочих: белых, африканцев, индийцев и метисов.

В приветствии Центрального Комитета Южно-Африканской коммунистической партии XXII съезду КПСС говорится: «Наша партия, посвятившая себя делу освобождения нашего народа, последовательно выступала и выступает за революционное единство всех людей труда, белых и черных, в их борьбе за свободу и равенство… Мы добились успеха в создании широкого союза всех слоев народа страны на основе общей борьбы против системы апартеида и колониализма. Мы сумели донести слово правды социализма и марксизма-ленинизма до трудящихся масс нашей страны… Партия завоевала широкую поддержку среди народных масс. Об этом красноречиво свидетельствуют зверские репрессии и расправы, которые обрушивает на нас фашистское правительство…»

21 января 1963 г. в Лондоне была опубликована программа Южно-Африканской коммунистической партии. Она названа «Путь Южной Африки к свободе». Этот замечательный документ был принят VI съездом Южно Африканской компартии, состоявшимся на исходе 1962 г., и опубликован в журнале «Эфрикен коммьюнист». Журнал издается в Лондоне и нелегально распространяется в ЮАР. Его хранение грозит смертью любому южноафриканцу. Но это не мешает журналу быть популярным в стране. «Путь Африки к свободе», — отмечает «Эфрикен коммьюнист», — безусловно окажет глубокое и все растущее воздействие на развитие политической мысли и политического движения не только в нашей стране, но и за ее пределами».

Программа анализирует силы, действующие в ЮАР, и указывает путь вперед. Подчеркивая особое положение страны, партия отмечает, что, с одной стороны, существует «белая Южная Африка», имеющая все характерные черты развитого капиталистического государства на этапе империализма, а с другой — «небелая Южная Африка», имеющая характерные особенности колонии, местное население которой подвергается жестокому угнетению и эксплуатации.

Националистическая партия, говорится в программе, закрыла или закрывает все законные каналы для выражения протеста и для нормальной политической деятельности и открыто готовится к гражданской войне.

Коммунистическая партия, работающая в «испытанных условиях нелегального положения», заявляет, что она «безоговорочно поддерживает борьбу за национальное освобождение, возглавляемую Африканским национальным конгрессом в союзе с Индийским конгрессом, Конгрессом профсоюзов, Конгрессом цветного населения и другими патриотическими группами, и участвует в этой борьбе». Вместе с ними она требует «немедленного созыва суверенного общенационального собрания, чтобы разработать и провозгласить в Южной Африке конституцию государства национальной демократии». Лозунг отказа от насильственных действий, говорится далее в программе, вреден для дела национально-демократической революции, потому что он разоружает народ. Неверны также и теории, утверждающие, что ненасильственные методы борьбы бесполезны. Партия призывает прибегать ко всем формам борьбы. Она утверждает, что развитие революционных и боевых сил народа улучшит перспективы на ненасильственный переход к демократической революции.

Южно-Африканская коммунистическая партия вносит свой вклад в национально-освободительное движение. В числе своих ближайших целей она предусматривает создание унитарной республики, в которой выборы и отзыв всех местных и общенациональных представителей в законодательных органах будут осуществляться посредством всеобщего, равного и прямого голосования.

Коммунистическая партия предусматривает плановое развитие экономики страны и укрепление государственного сектора экономики. Она будет добиваться передачи контроля над важными секторами экономики в руки национально-демократического государства, требовать национализации горнорудной промышленности, банков и промышленных монополий.

«Южная Африка созрела и приближается к началу национально-демократической революции, — провозглашает программа. — Правительство Фервурда изолировано и ненавистно народу страны и всему миру».

Действительно, весь мир осуждает расистскую политику этого правительства. Опираясь на демократические силы всего мира, пароды Африки решительно выступают против колониализма и расизма. Сразу же после кровавого расстрела мирной демонстрации в Шарпевиле летом 1960 г. африканские страны — Гана, Кения, Нигерия, Танганьика, Либерия, Эфиопия и другие — одна за другой объявили о бойкоте торговли с Южной Африкой.

Западные биржи охватила паника. Началась утечка капитала из страны, всегда славившейся высокими прибылями. В 1960 г. ЮАС потерял по меньшей мере сто миллионов фунтов стерлингов. Владелец золотых и алмазных россыпей и председатель огромной «Англо-америкен компания Оппенгеймер, никогда прежде не проявлявший никакого участия к судьбе африканцев, заявил, что следует разрешить миллионам африканцев и их семьям постоянное проживание в городах. «Люди видят, — признался он, — как весь африканский континент охвачен пламенем, и сомневаются в нашей способности сохранить наш образ жизни».

Созываемые из года в год конференции народов Африки каждый раз решительно осуждают расизм, властвующий на юге континента. Но этап, когда апартеид просто осуждался, уже остался позади. Еще третья конференция народов Африки в марте 1961 г. приняла резолюцию, в которой осудила вложение капиталов в промышленность и торговлю этой страны. Конференция обратилась ко всему миру с призывом порвать дипломатические и торговые связи с ЮАС. Сегодня ЮАР не признают десятки государств. Ученые, специалисты покидают страну. Большинство стран Африки и многие страны других континентов не допускают корабли ЮАР в свои гавани, а самолеты в аэропорты.

В мае 1963 г. в столице Эфиопии Аддис Абебе состоялась историческая конференция глав африканских государств, которая приняла Хартию африканского единства и создала Организацию Африканского Единства (ОАЕ). Такой представительной конференции Африка еще не знала; 32 страны вошли в ОАЕ. Из Аддис-Абебы на весь мир прозвучало требование покончить с расистским режимом в ЮАР. Голос Аддис-Абебы поверг поборников апартеида в страх. Они боятся, что очистительная волна национального освобождения, катящаяся по континенту, сбросит их в конце концов в море.

Попав в цепкие объятия страха, они часто и подолгу кричат:

— Нам не страшно! — и укладывают в карманы своих автомобилей заряженные пистолеты.

— Мы не боимся! — вопят они и устраивают в своих дворах тиры, где можно увидеть стариков и старух, сжимающих в нетвердых руках винтовки.

— Нам не страшно! — декламирует премьер-министр Фервурд и приказывает создавать вокруг новых африканских городков оголенные пространства в три километра шириной, чтобы легче было подавлять восстания.

Спокойная решимость покончить с фашистским режимом в ЮАР, продемонстрированная в Аддис-Абебе, вызвала буквально истерику в южноафриканском кабинете министров.

«Южную Африку не запугать, — в сто первый раз изрек Фервурд и, обращаясь к «лучшим чувствам» своих покровителей на Западе, добавил: — Южная Африка-больше часть Европы, чем Африки. Когда во всей Африке возникнут волнения… Южная Африка будет якорем спасения». «ЮАР должна быть готова дать отпор любой угрозе со стороны Африки», — подхватил министр иностранных дел Э. Лоу и, не сумев удержаться, лягнул своих высоких покровителей: вы, мол, в Англии и США сами порядочные расисты, а заступаться за нас открыто в ООН не решаетесь…

Министр обороны Фуш после окончания конференции в Аддис-Абебе пришел к выводу, что не мешало бы поставить под ружье всю страну, «не принимая во внимание плоскостопие». Должно быть, прекрасно понимая состояние бравого Фуша, министр транспорта Б. Схуман призвал три тысячи детишек, собравшихся на праздник, пожертвовать всем, «даже собственной жизнью», чтобы защитить Южную Африку.

Призывая южноафриканских расистов «защищаться до конца», Хендрик Фервурд заявил, что у стран, так же как и у людей, бравада и агрессивность «по большей части являются признаком комплекса неполноценности». Очевидно, в этом умозаключении не обошлось без самоанализа: страх и неуверенность всегда идут рука об руку с бравадой и агрессивностью.

Каждый год Генеральная Ассамблея ООН обсуждает три вопроса о Южной Африке: о расовой дискриминации, о положении индийского меньшинства и о статуте Юго-Западной Африки, захваченной южноафриканским полицейским государством. «ООН объявила нам холодную войну», — эти унылые слова, сказанные министром Лоу по поводу XVI сессии Генеральной Ассамблеи, еще более применимы сегодня. Накануне последней, XVIII сессии Генеральной Ассамблеи, министры иностранных дел Либерии, Мальгашской Республики, Сьерра-Леоне и Туниса по поручению Аддис-Абебской конференции представили Совету Безопасности аргументированное обвинение против Южно-Африканской Республики и Португалии в проведении ими политики апартеида и геноцида. Члены Организации Африканского Единства потребовали исключения республики из ООН.

XVIII сессия Генеральной Ассамблеи предложила членам ООН отказаться от поставок в Южную Африку оружия, бойкотировать ее товары и прекратить экспорт нефти, который до недавнего времени покрывал 90 % потребности республики в нефтепродуктах. И на этой Ассамблее африканские делегаты справедливо отмечали, что до тех пор, пока США и Англия будут оказывать помощь Южной Африке, решения ООН останутся на бумаге. Тот факт, что Фервурд смог игнорировать почти 30 решений Организации Объединенных Наций, говорит не о силе его правительства, а о силе западных покровителей. В феврале 1964 г. правительство ЮАР, невзирая на решение Совета Безопасности, наотрез отказалось пустить в страну экспертов ООН для изучения политики апартеида.

Упорство покровителей объясняется отнюдь не личными симпатиями к Фервурду, а личной заинтересованностью тех, кто в Лондоне, Нью-Йорке, Париже, Бонне и Брюсселе наживается на апартеиде. Весьма показательно, что в прошлом году не кто иной, как президент Национальной ассоциации британских промышленников Д. Набарро, опубликовал брошюру, в которой призывал не применять экономических санкций против режима Фервурда.

В книге Вестберга не сказано о том, что в последние годы на юге Африки у англичан появился опасный конкурент. С 1943 по 1959 г. инвестиции США в ЮАР увеличились в семь раз. Уже в 1962 г. в экономику страны американцами было вложено денег больше, чем в экономику Италии, Бельгии и Турции, вместе взятых.

Выколачивая кровавые барыши из Южно-Африканской Республики, Англия и США становятся соучастниками шайки Фервурда. Журнал южноафриканских коммунистов «Эфрикен коммьюнист» имел все основания утверждать: «Англо-американский капитал является костяком и опорой правящего класса страны».

Однако дело не только в доходах. Нельзя забывать и того факта, что у партии националистов есть недобитая в годы войны с фашизмом духовная родня в ФРГ, Англии, США и других странах. В начале февраля нынешнего года Освальд Мосли, скандально известный фюрер английских фашистов, изрек: я согласен с замечанием доктора Фервурда, сделанным в парламенте, о том, что весь мир «болен» и лишь ЮАР осталась единственным здоровым местом на земле. Слова эти он произнес, находясь на земле Южной Африки, куда Мосли прибыл, скрывая от газетчиков цель визита. Все три месяца, проведенные в стране, он уговаривал англичан, живущих в ЮАР, вступать в Националистическую партию.

В одно время с Мосли туда приезжали из Англии руководители ультраправого «Южноафриканского общества» и «Лиги сторонников империи» — реакционнейшей организации, название которой говорит само за себя. Цель у них была та же, что и у поклонника Гитлера Мосли: склонить англичан к активной поддержке существующего режима.

Немало откровенных единомышленников имеет Националистическая партия и в США, особенно в южных штатах. Писательница Надин Гордимер, в гостеприимном доме которой не раз бывал Вестберг, в прошлом году провела несколько месяцев на юге Соединенных Штатов. Здесь царит тот же апартеид, что и в ЮАР. И служит он, в конечном счете, той же цели: выколачиванию доходов — такие выводы сделала писательница в своих статьях, опубликованных в американских газетах.

Стремясь сохранить свои доходы, западные державы не упускают случая, чтобы на словах осудить режим на юге Африки, а по существу делают все для того, чтобы укрепить военно-полицейское государство, силой оружия обеспечивающее их доходы. Вот почему из Англии везут сюда броневики, из США — самолеты, которые характеризуются как «идеальные машины для разведки и быстрой переброски солдат на операции полицейского характера». Нельзя забывать и того, что колонизаторы, уходя из других стран! Африки, стремятся найти военную опору на самом континенте, и их взоры, естественно, обращаются к ЮАР. Англия и США, Франни; и ФРГ поставляют республике бомбардировщики и истребители, вертолеты и автоматическое оружие. Военный бюджет страны вспухает как на дрожжах. В 1963 г. по сравнению с 1961 г. он возрос более чем вдвое. Сегодня ЮАР имеет самую большую и лучше всех оснащенную армию на африканском континенте. Гражданское белое население вооружается до зубов. «Нас вынуждают, быть в постоянной и полной боевой готовности, — истерически восклицала правительственная газета «Ди бюргер». — Все годное к военной службе население примет участие в обороне страны… Мы будем жить с мечом в одной руке и лопатой в другой».

На исходе 1963 г., когда делегаты Англии, США и Франции на XVIII сессии Генеральной Ассамблеи «решительно» клеймили апартеид, правительство Южной Африки создало научно-исследовательский институт для разработки управляемой ракеты класса «земля — воздух». Председатель Совета научных и промышленных исследований ЮАР профессор-расист Ле Ру заявил по этому поводу, что Южно-Африканская Республика сейчас, разумеется, не в состоянии проводить ракетные исследования без помощи Соединенных Штатов Америки, Англии и Франции.

Националисты тянутся не только к ракетам. Они не прочь обзавестись и собственной атомной бомбой. В свое время распространялись газетные сплетни о том, что в ЮАР произведена своя атомная бомба. Тогда министр обороны Фуш поспешил выступить с рекламным заявлением, которое сводилось к следующему: армия ЮАР пока что не имеет атомного оружия, но… если понадобится, то она сможет наладить производство и этого оружия. И хотя это была чисто пропагандистская демонстрация «мощи», вполне понятно возмущение участников XVIII сессии Генеральной Ассамблеи ООН, узнавших о намерении американцев провести с помощью фервурдовцев подземные ядерные испытания в Трансваале — ведь привлекать поклонников Гитлера к ядерным испытаниям, все равно что вкладывать нож в руку профессионального убийцы.

Но как бы ни вооружались нынешние властители Южной Африки, как бы ни содействовали им их тайные и явные покровители, их ждет поражение. «Старый порядок будет разбит», — пишет Вестберг.

Вера в освобождение страны от ига расистов не покидает автора даже тогда, когда он описывает безысходную нищету и безысходное горе, бесконечные надругательства и бесконечные репрессии. Так продолжаться больше не может — утверждает каждая строка его книги.

А. Полищук

Февраль 1964 г.

INFO

Вестберг Пер.

В черном списке. М., «Мысль». 1 964.

272 с. (Географическая серия, путешествия и приключения).

Пер Вестберг

В ЧЕРНОМ СПИСКЕ

Редактор Е. В. Лаврентьева

Младший редактор В. А. Мартынова

Художник А. Е. Скородумов

Художественный редактор С. М. Полесицкая

Технический редактор Р. С. Васькина

Корректор З. А. Абдюшева

Сдано в производство 16/XI 1963 г. Подписано в печать 24/III 1964 г.

Формат 84Х108 1/32. Печатных листов 8,5. Условных листов 13,94. Издательских листов 14,52. Тираж 50.000 экз. Цена 73 коп.

Темплан Географгиза 1964 г. № 54 Издательство социально-экономической литературы «МЫСЛЬ». Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Первая Образцовая типография

имени А. А. Жданова Главполиграфпрома

Государственного комитета

Совета Министров СССР по печати

Москва, Ж-54, Валовая, 28.

Заказ № 1 053

Примечания

1

Имеется в виду распавшаяся 31 декабря 1963 г. Федерация Родезии и Ньясаленда, — Прим. ред.

2

С 31 мая 1961 года Южно-Африканская Республика. — Прим. ред.

3

Официально метисы в ЮАР именуются цветными. — Прим. ред.

4

Все денежные выражения автор дает в шведских кронах, — Прим. перев.

5

Тревор Хаддлстон — известный в стране борец против расизма, один из подсудимых на «процессе о государственной измене». — Прим. ред.

6

Речь идет о «процессе о государственной измене», начатом в 1956 г. и провалившемся в 1961 г. Южноафриканский вариант процесса о «поджоге рейхстага». — Прим. ред.

7

Министр по делам образования для банту. 17. VI. 1959 год.

8

Профессор Г. Гилльман. Chrеkie Malnutrition in Africa, 1957.

9

Shebeen (анг.) — заведение, где незаконно торгуют спиртными напитками. — Прим. перев.

10

Местные бандиты. — Прим. перев.

11

Крупнейшая резервация страны с населением свыше 2 млн. человек. — Прим. ред.

12

Дингаан — имя зулусского верховного вождя, армия которого нанесла ряд поражений бурам. День Дингаана отмечают и прогрессивные силы страны как день борьбы против режима угнетения. — Прим. ред.

13

Парк в Стокгольме. — Прим. ред.

14

«Моральное перевооружение» — антидемократическое религиозное движение, по своей сущности близкое к фашизму. — Прим. ред.

Content

Пер Вестберг
В ЧЕРНОМ СПИСКЕ

ПЕРЕД «МАИСОВЫМ ЗАНАВЕСОМ»

ЗАКОНЫ СТРАНЫ

АПАРТЕИД. НЕСКОЛЬКО ВЫСКАЗЫВАНИЙ

У НОГ ПУТЕШЕСТВЕННИКА

В ПОНЕДЕЛЬНИК УТРОМ

АДРЕС: ОРЛАНДО

ЗА СТОЛОМ

НАВСТРЕЧУ РАССВЕТУ

ЧУДЕСНОЕ ДОЛГОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

СЫН СВОЕЙ СТРАНЫ

ЗНАЧОК НА ОТВОРОТЕ ПИДЖАКА

АФРИКА, ВЕРНИСЬ К НАМ!

УГРОЗА БЕЗОПАСНОСТИ

АВТОМОБИЛИ НАПРОКАТ

ЛИЦО В ТЕНИ

РАЗРЕШЕНИЕ НА ЖИЗНЬ

ХРИСТИАНСКОЕ ГОСУДАРСТВО

УРОКИ ДЛЯ ЧЕРНЫХ ДЕТЕЙ

ИГРА В СВОБОДУ

РАЙ ДЛЯ РОЖДЕННЫХ НЕСЧАСТНЫМИ

ИМЕНЕМ ЗАКОНА

ДОМ ЧУЖЕСТРАНЦЕВ

ПЕРЕБЕЖЧИЦА

ДОМ ПРЕУСПЕВАЮЩЕГО ХОЗЯИНА

ПРЕТОРИЯ — МИР ИНОЙ

КАМЕНЬ НА КАМНЕ

ФАКЕЛ ЦИВИЛИЗАЦИИ

БЛЮСТИТЕЛИ ЗАКОНА

НОЧНОЙ СВИДЕТЕЛЬ

ЛЮДИ В ГОРОДЕ

УТРО В ТРАНСВААЛЕ

ЗА МНОГО МИЛЬ ОТ САЛОНИК

ЖИВУЩИЙ ПОСТОЯННО В ОДИНОЧЕСТВЕ

ТАК БЫЛО ВСЕГДА

ЧТО-НИБУДЬ КРАСИВОЕ О ЮЖНОЙ АФРИКЕ…

ГОСПОДИН И РАБ

ГОЛУБОЙ ЭКСПРЕСС

СКАЗКИ НА ЭКСПОРТ

ИДИЛЛИЯ С ИЗЪЯНАМИ

ГОСПОДИН ЦИММЕРМАН

ПАРЛАМЕНТ-СТРИТ, 47

СРЕДИ БЕЗУМНЫХ

БЕЛОЕ ДРЕВО ЗНАНИЙ

КАК В СТАРОЕ НЕДОБРОЕ ВРЕМЯ

СЦЕНА ИЗ ЖИЗНИ ХУДОЖНИКА

ОПАСНЫЙ ДЭНДИ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ, КОТОРОЕ НЕВОЗМОЖНО ИСКУПИТЬ

ПОКА НЕ ЗАХЛОПНЕТСЯ ДВЕРЬ

ЦЕНА ЧЕЛОВЕКА

ПЛЕННИКИ В СВОЕЙ СТРАНЕ

МЫС БУРЬ

НОВЫЙ МИР

СВЕТ В ОРЛАНДО

ПОСЛЕСЛОВИЕ

INFO

Примечания