Анна Литвинова, Сергей Литвинов

МИЛЛИОН НА ТРИ НЕ ДЕЛИТСЯ

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА

Тихий, прозрачный вечер примирял Настю с жизнью.

Галдели бестолковые грачи, облачка в низком небе играли в салки, и воздух был такой пушистый и сладкий, хоть продавай его вразвес, словно торт в хорошей кофейне…

Настя валялась на свежескошенной траве и чувствовала себя частью неспешной деревенской жизни. О городе напоминал только сотовый телефон – его она таскала с собой даже в деревне: сильна была дурацкая привычка. «Ты б еще компьютер в поле брала», – смеялась над ней тетя Нина. «А что, вот отдохну немного – и буду брать!» – грозилась Настя. Но пока ее ноутбук лежал в избе, в древнем советском сейфе, рядом с дядь-Петиными охотничьими ружьями.

Ни думать, ни читать, ни звонить в Москву не хотелось. Только вдыхать пахнущий сеном воздух, и лениво следить за шустрыми облачками, и наблюдать, как жирный грач вытягивает из земли очередного червя…

Насте нравилось валяться на сене за околицей. Ни людей, ни машин, ни даже тракторов – только поле, и лес, и заросшее березами кладбище.

«По кладбищу одна не ходи», – пугал ее дядя Петя. Настя согласно кивала и с интересом бродила между могилок, рассматривала портреты: старушки в платочках и деды с лихо закрученными усами. «Им тут спокойно, – думала Настя. – Не то что в Москве, где кладбища близ дорог или аэродромов».

Столичная суета отсюда, из села Колокольного, представлялась безумным и выматывающим хаосом. Вот сейчас – девять вечера. В это время Настя обычно уходит с работы и прикидывает, пока едет домой, планы на завтра. А потом, пробившись через час пик, быстро ужинает и сидит за компьютером – до ломоты в глазах и смятения мыслей, так что потом ворочаешься с боку на бок чуть не до рассвета, когда уже снова нужно вставать и нестись в офис…

А в Колокольном время шло тягуче, лениво, перетекало из утра в день, изо дня – в вечер, а потом в ночь… Время казалось чем-то малозначимым, несущественным, а вечными были только поле, и воздух, и ленивый шепот деревьев.

Настя сладко потянулась. Вот и еще один день прошел, пора домой – ужинать молодой картошечкой и малосольными огурчиками, пить смешную, с запахом мяты, самогонку и кормить сеном лошадь Минутку (единственная ее здесь обязанность).

Уже наступили сумерки. Лес подернулся серой дымкой, избы уютно засветились окошками. Кладбище, днем такое милое, теперь утопает во мраке – только памятники белеют. При свете дня погост приветливый, а сейчас, вечером… Сейчас – проскочить бы побыстрее мимо… Мало ли что… Тем более что нервы расшатаны.

Настя, стараясь смотреть в сторону, спешно шла мимо кладбища. Но все ж не удержалась, глянула.

И снова увидела ее. Фигуру в белом. Кажется, женщина. Горестно склоненная голова. Лица не видно. Кажется, и нет его, лица. Только руки с тонкими костлявыми пальцами молитвенно протянуты к ней, к Насте…

***

«У вас явная депрессия, – приговорил ее доктор. – Разве можно, голубушка, так себя нагружать?»

Сама к доктору Настя не пошла бы ни за что. Заплатить сто долларов за психоаналитика ее уговорил Олежек. А Настя бы и дальше примирялась с тем, что голова раскалывается все чаще, и настроение хуже некуда, и ночами ей не спится, все слышится, что по пустой квартире кто-то бродит. Но Олег властно сказал: «Здоровье у тебя, Настя, одно, его беречь надо. Смотри, время сейчас упустишь, а потом и до глюков дойдет, загремишь прямиком в психушку».

Настя не сказала Олежеку, что галлюцинации у нее уже были, но к врачу пойти согласилась.

Отчего расшатались нервы – долго гадать не пришлось. Слишком много она на себя взвалила. Вполне могла бы выбрать и поклонника попроще, и на работе – сидела б тихим менеджером до самой пенсии. Но нет: так стремилась к успеху, что сама себя загнала.

Настя работала в агентстве недвижимости. Начинала простым клерком, на рожон не лезла, присматривалась, анализировала, тихонечко проводила малозначительные сделки… Но невозможно было не замечать, что творится вокруг. Вроде агентство и сильное, и богатое, и опытное, а сколько сделок срывается! Настя не уставала поражаться хаосу, царившему в среде риелторов. Вроде база данных по жилью практически безразмерна, умещается лишь в самый многопамятный компьютер, и менеджеры опытные, с сертификатами, – а клиенты часто уходят ни с чем. И почему уходят – по одной лишь глупости да по безалаберности! Просит, скажем, заказчик «двушку» среднего класса, а его начинают водить то по убогим «хрущобам», то по пижонским новостройкам. Или заказывает клиент квартиру на Косинской улице, а его по ошибке везут на другой конец города, на Касимовскую!

«Наша проблема – от нашего богатства, – решила Настя. – Слишком большой выбор. В одной базе данных теснятся и апартаменты в сталинских высотках, и жалкие «гостиничные» с трехметровой кухней. Менеджеры не могут найти нужный вариант из многих тысяч предложений. А проблема-то – решаема!»

Именно она и предложила очевидное: систематизацию. В одну директорию поместить «сталинки», в другую – «хрущевки», в третью – «брежневки» и так далее… И не просто предложила, а написала соответствующую программу – даром, что ли, в МИФИ училась!

Ее инициатива пришлась начальству по вкусу. В поощрение Настю возвысили до ответственных сделок, а потом и до руководства отделом «брежневок».

«Брежневки» – жилье в девяти– и двенадцатиэтажных панельных домах – покупали небогатые, въедливые, занудливые клиенты. Насте доставалось за все – будто это она строила крошечные кухни, бестолково планировала комнаты «распашонкой» и потолки высотой два шестьдесят, от которых развивается клаустрофобия. Приходилось оправдываться и за комаров, что зимой и летом гнездятся в подвалах, и за вид из окон: вечно на автотрассы, железные дороги, заводы. Однако клиенты хоть и ворчали, но шли к Насте сплошным потоком: «Рекомендовали нам именно вас, девушка, очень рекомендовали. Говорят, вы чудеса творите».

Двадцать – двадцать пять сделок в месяц приносили Насте уверенность в своих силах и живые деньги американскими зелеными купюрами. С каждой проданной «брежневки» капал ей реальный немалый процент.

Настя отказалась от извечных сосисок и перешла на парное мясо и круглогодичные фрукты. Не уставала поражаться искусству дорогих модельеров, с удовольствием покупая одежки и мягкую, удобную обувь. Не экономя, отремонтировала квартиру, обставив ее дорогой уютной мебелью. С радостью выехала пару раз в Европу. И наконец-то отправила в отставку неудачника Макса.

Макс прилепился к ней еще на первом курсе: кареглазый, вечно тоскливый, с нервными пальцами. В общем, вылитый Грушницкий. Один в нем плюс и был – Настю он любил всякую: и нестриженую, и в джинсах, и в дурном настроении.

Вместо Макса появился Олежек – обаятельный, ироничный, успешный парень, работавший системным администратором в американской фирме.

Олежек, не чета Максу, всегда держал Настю в колком, волнующем тонусе. Рядом с ним нельзя было позволить себе чуть заметное пятнышко на кофте, подрастрепавшуюся прическу, дурное настроение… Олег предпочитал идеальных девушек – и Настя изо всех сил стремилась соответствовать идеалу. Тяжело, конечно, после работы пыхтеть в тренажерном зале, и задыхаться под маской из грязи Мертвого моря, и до рези в глазах листать модные журналы… Зато под цепким взглядом Олега Настя выбросила три пары нелепых, не по фигуре, джинсов, безжалостно отказалась от удобнейших мокасин без каблуков – в пользу острых шпилек… И оборотилась в наистильнейшую во всем риелторском сообществе девушку.

Даже генеральный директор – и тот заметил ее преображение, позвал на ленч в «Циркус», пообещал: «Готовься, Анастасия, я тебя скоро со «вторички» на элитную недвижимость переброшу. Слишком ты хороша для спальных районов, не там тебе место, а в Барвихах – Николиных Горах. Особняками у меня торговать будешь».

А особняки ценой под миллион (или за миллион) и маклеру процент дают ого-го, не то что «брежневки». Вот Настя вечерами и взялась изучать рынок дорогих коттеджей – готовилась.

И доготовилась.

Нервы расшатались незаметно.

Сначала ее перестала радовать работа. Настя до крови сжимала губы, чтоб не облаять норовистых покупателей, с ненавистью смотрела на заливающийся телефон, и даже приятнейший профессиональный момент – клиентское чистосердечное «спасибо» – вызывал лишь зевоту и скуку.

Потом Настю начали раздражать любимые некогда магазины с белозубыми продавщицами. Она честно шла за новым костюмом, смотрела, мерила – и ничего не покупала. Привыкшие к ее золотой кредитке продавщицы посматривали со снисходительным сочувствием – что, мол, богачка-скороспелка, разорилась?

Настя чуть не в слезах выбегала из магазина, шла поднять тонус в кофейню – и понимала, что даже не чувствует нежнейшего вкуса «Черного леса» и капуччино… И все трудней становилось держать вечную улыбку и широко распахнутые глаза, когда она встречалась с Олегом.

Олег первым почувствовал: с подругой что-то происходит. Он перестал традиционно над ней посмеиваться. Тревожно смотрел в Настины грустные глаза. И посоветовал обратиться к доктору:

– Настена, тебе не идет быть хмурой. Ты устала, перетрудилась. Сходи к врачу, он тебе витаминчиков выпишет – пропьешь курс и станешь как новенькая!

Но доктор сказал сурово:

– Вам, Анастасия Евгеньевна, не витамины пить надо, а невроз лечить. Но в клинику лечь вы же не согласитесь?

Она замотала головой:

– Ни за что.

– Тогда немедленно – немедленно, слышите! – уезжайте. Полный покой: спать, есть и гулять. Организм у вас молодой, безо всяких таблеток справится. Только на жару, на море вам не надо. Лучше в Швейцарию или в Германию. Что называется, к водам. В Висбадене вот есть замечательный санаторий…

Доктор своим диагнозом Настю не потряс. Она и сама понимала: с ней что-то происходит. Что-то непонятное, страшноватое… Хорошо, она о фигуре в белом, о человеке без лица врачу не рассказала – тот бы ей живо не в Висбаден, а в Кащенко путевку выписал! А теперь, ура, объяснение ее хандре появилось: виноваты проклятые нервы. Что ж, велят ехать на воды – поедем на воды. Пусть организм, как велел ему доктор, справляется сам. В отпуске она уже два года не была, имеет полное право.

Настя подошла к ближайшему банкомату, сунула кредитку, запросила выписку со счета… М-да, негусто – жалкая тысчонка. Как она могла забыть! Точно: у нее что-то с памятью. Может, болезнь Альцгеймера?

Как раз на днях ей вышла возможность перевести сбережения в швейцарский банк. Грех отказываться от счета в «Банке Люцерна», его не каждому открывают, а только по рекомендации. Настя и решила, раз рекомендацию дают – в России сбережения не оставлять, денег она еще заработает, а баксики пусть лежат на черный день или на пенсию.

Значит, с Висбаденами не получится – не кредит же брать. Впрочем, не очень-то и хотелось – что за радость сидеть в санатории, пусть зарубежном, в компании подагрических старичков. К тому же Настя, признаться, никогда толком за кордоном не отдыхала. Все время напрягалась, когда говорила на чужом языке – наследие советской школы, где иностранному учили до полного отвращения.

И тут Настя вспомнила про свой, доморощенный, санаторий. Село Колокольное, Саратовская губерния, родная тетка Нина, ее муж дядя Петя, хозяйство, речка, бесконечные леса, тишина… И верный, со времен школьных каникул, поклонник Андрюха. Рассказывали, он сейчас стал трактористом – наверное, много пьет, жена его поколачивает и рожает ему детей, интересно будет на него посмотреть…

Так Настя и оказалась в Колокольном.

Встретили ее шумно и радостно. Один дядя Петя, приехавший к поезду на телеге, чего стоил! А дорога со станции в Колокольное – чемоданы от «Вьютона» ерзали в сене, как поросята, когда кобыла Минутка переходила на галоп.

К Настиному приезду закололи молодую свинью, и на пороге дома ее встречали три ужасающе жирных кота – негодяи так облопались требухи, что на лапах не стояли, валились на бок. Спотыкаясь о нахальных животных, выскочила тетя Нина, обняла Настю, запричитала: «Как былиночка стала, одни косточки… Бледненька-ая!.. А что это за брючки у тебя такие, все в лохмотьях!..» (Это о новой модели от Лакруа.)

Настя ела фантастически вкусные свиные ребрышки, и тщетно просила заменить самогонку хотя бы на московскую водку, и сердилась на дядю с тетей за то, что они уступили ей лучшую комнату в доме, где стояла кровать с метровой периной и кучей подушек.

Наутро от ядреной самогонки у нее болела голова, и она отправилась вылеживать похмелье на сеновал. Дядя Петя, озабоченный здоровьем племянницы, трогательно принес литровую чашку с крепким кофе, и Настя благодарно подумала: «Ну какой Висбаден сравнится с моим Колокольным?»

…Время для Насти потекло легко и бездумно. К хозяйству тетя Нина ее не подпускала – «маникюры свои попортишь». Только и разрешала задать сена Настиной любимице кобыле Минутке. «Давай, теть-Нин, я хоть корову тебе подою!» – «Корову?! Да не надо. Она тебя хвостом исхлещет».

Настя возилась с дядькиными охотничьими собаками, расчесывала их, баловала привезенным из Москвы «Педигри». Играла с маленькими племянницами – катала вместе с ними на игрушечном грузовике теть-Нининых кроликов. Много гуляла. Встретилась с друзьями детства. Андрей, ее школьный воздыхатель, вырос в белокурого красавца, лихого тракториста, – форсил, гонял по полям с такой скоростью, что Настя чуть из кабины не вылетала.

Кундера с Мураками так и остались лежать в чемоданах – Настя набросилась на теть-Нинино чтиво, любовные романы, и дядь-Петины пособия по охоте. А вечерами она с дядькой выходила в овраг и лупила из мелкашки по консервным банкам, к восторгу детворы и собак. Ей снова полюбились драные джинсы и небрежный «хвост» вместо стильной прически. А банька на задах огорода расслабляла так, что куда там джакузи! «Видел бы меня сейчас чистюля Олежек!» – ухмылялась Настя, возвращаясь с огорода, вся перепачканная перезрелой клубникой.

Только одна беда: белый человек не исчезал.

Первый раз Настя увидела человека без лица еще в Москве, ночью, в окне своей квартиры. Жуткое лицо, без глаз, без носа, вглядывалось в нее из ночной темноты… Настя дико закричала – лицо отпрянуло прочь…

В тот вечер ночевать она пошла к соседке…

Больше чужое лицо в окне не появлялось, – но все равно с тех пор ей в собственной квартире было тревожно. Вечерами так просто жутко.

Правда, доктор сказал, что у нее расшатались нервы… А раз нервы раздрызганы – вот и чудится всякая муть. Но здесь-то, в Колокольном, с нервами у нее полный порядок! И голова не болит, и ничто не раздражает, не бесит – наоборот, все время классное настроение!

И вот снова – белая фигура на деревенском кладбище.

Настя никому тогда не сказала, почему вернулась с вечерней прогулки дрожащая, бледная. Коротко ответила на теть-Нинины вопросы: «Замерзла». Мужественно тяпнула самогонки, уснула и с тех пор больше одна в поля не ходила. Болталась во дворе, паслась в огороде, играла с племянницами.

…Телефон зазвонил, когда они с девчушками принялись за постройку домика из сена (дядя Петя ворчал, что почем зря растаскивают Минуткин корм).

Малышки с восторгом подпели электронной мелодии и принялись напряженно вслушиваться в разговор.

– Анастасия Евгеньевна! Это Дми…

– Дмитрий Васильевич, любимый банкир, как не узнать!

– Вы сегодня веселая…

– Да я ж в отпуске! На водах, в Висбадене.

– Ах как жаль!

– Почему же? Говорите свободно, у меня безлимитный тариф.

– Не хотел я вас расстраивать… Но сообщить обязан. Анастасия Евгеньевна, у нас в банке произошла небольшая проблема…

– Какая?

– Попытка компьютерного взлома. К счастью, служба безопасности вовремя среагировала, и хакера мы заблокировали.

– Так какая же это проблема? Поздравляю, оперативно работаете!

– Хакер успел ввести запрос на перевод денег. Первым он запрашивал именно ваш счет. И еще – он точно угадал сумму. Ту, которая лежала на вашем счету еще недавно. Что вы уже перевели от нас – в «Банк Люцерна». Собственно, именно это нас и спасло: система предупреждения немедленно высветила сигнал, что со счета в автоматическом режиме запрашивается та сумма, которой на нем нет.

– Та-ак…

– Вам, наверное, стоит вспомнить, кто столь точно был осведомлен о вашем финансовом положении.

– Я поняла, Дмитрий Васильевич. Спасибо, что позвонили.

Настя рассеянно нажала на кнопку отбоя. Да, дела… А осведомлены-то о ее финансовом положении оказались многие…

Какой только бес ее тогда под локоть толкнул!

Настя со стыдом и досадой вспомнила недавнюю встречу выпускников: пять лет со дня окончания инженерно-физического. Бывшие однокурсники тогда слегка перебрали, и Настина давняя врагиня, отличница Жанка, начала хвастать мужем-миллионером. Удержаться у Насти не получилось, пришлось зазнайку припечатать:

– Чем миллион, который надо отрабатывать, – лучше сто тысяч самой заработать!

И гордо вытащила из сумочки выписку со своего счета (как раз в тот день взяла). Эффектным жестом бросила на стол. Бумага пошла по рукам… Сколько ж народу ту выписку, столь опрометчиво продемонстрированную, видело? Да уж немало! Колян, Димон, и та же умытая Настей Жанка, и начкурса, и отставленный Настин поклонник Макс… И тот же Олежка… И кстати! Даже в ее агентстве кто-то мог бы, если захотел, эту злосчастную выписку изучить. Настя долго таскала ее (зачем, спрашивается?!) с собой в сумке – а сумочку беззаботно оставляла на рабочем столе…

«А кто из знающих мог по-хакерски попытаться меня ограбить?» – спросила себя Настя. И сама себе ответила: «Да каждый второй и мог!» Образование им всем позволяет… Все-таки МИФИ – это школа. Настя сама (пару лет назад, в пору полного безденежья) «троянские» вирусы благополучным разиням засылала, подворовывала с «виповских» счетов интернетное время. Это не банк, конечно, ограбить, но… Да у них весь курс хакерством баловался!

Словом, ищи теперь ветра в поле. Но боже, какое счастье, что денег на ее счету не оказалось! Ведь тогда б система предупреждения, о которой говорил Дмитрий Васильевич, не сработала, и весь ее капитал ушел бы неизвестно куда.

Настя устало потерла виски. Здесь, в Колокольном, она уж и забыла, как это неприятно, когда болит голова…

– Тетенька Настенька, ну иди же скорей, – защебетали обиженные племянницы. – Позвала нас домик строить, а сама… То по телефону болтаешь, то думу думаешь!

– Иду, девочки, – рассеянно улыбнулась Настя.

И тут телефон зазвонил снова. Девчушки дружно скорчили рожицы. Настя глянула на определитель номера. Батюшки, сам генеральный! Неужели собирается из отпуска отзывать?

– Да, Арсен Юрьевич, – деловито откликнулась она.

– Анастасия Евгеньевна? У меня для вас новости. Не самые лучшие новости.

– И у вас тоже? – не удержавшись, ляпнула она.

Повисла двухсекундная пауза. Генеральный молчал. Наконец сбавил тон на менее официальный и продолжил:

– Настя, у нас чрезвычайное происшествие. Несем прямые убытки, а в прессе уже пошел про нас черный пиар.

– Что? Что случилось? – тревожно спросила Настя.

– Нашу базу данных разослали по Интернету во все риелторские агентства. В графе «предмет сообщения» написали: «эксклюзивный подарок»…

– Кто… Кто это сделал? – с трудом выдавила Настя.

База данных на десятки тысяч квартир, принадлежавшая их агентству, охранялась почище сверхсекретного объекта. Настин принцип сортировки квартир плюс ежедневно обновлявшиеся данные стоили баснословные деньги. Ходили слухи, что генеральному вроде предлагали за базу двести штук «зеленых», но тот, естественно, отказался.

Арсен Юрьевич выдержал едкую паузу. И выдохнул:

– Похоже, сделала это ты.

– Я?!

– Извини, но обратный адрес во всех письмах указан твой, Настя. И рассылали базу с твоего рабочего компьютера…

– Но меня и на работе-то нет! – отчаянно вскрикнула Настя.

Генеральный, явно подготовившийся к разговору, парировал:

– А я думаю, твой ноутбук легко стыкуется с твоим компьютером в офисе – был бы телефон. Лэп-топ, насколько я знаю, ты взяла с собой. Как, впрочем, и сотовый.

– Но зачем, Арсен Юрьевич? Объясните: зачем мне это делать?! – Настя изо всех сил старалась, чтобы голос ее не дрожал.

– А это уж у тебя надо спрашивать, – холодно произнес он.

В трубке завыли короткие гудки. Настя в ярости отшвырнула телефон. Племянницы углядели по ее лицу, что надвигается буря, и поспешно ретировались.

– Дядь Петь! Дядь Петь! – заорала Настя. – Где ключ от сейфа?

– Что, Настенька, что? – всполохнулась на ее крик тетка.

А дядя Петя успокаивающе похлопал ее по плечу и молча протянул ключ. Настя дрожащей рукой отперла замок… Вот он, ее ноутбук, лежит на полке, крышка подернулась дымкой пыли.

– Мы его не трогали… – растерянно и виновато проговорила тетя Нина.

Настя дрожащей рукой включила компьютер. Нетерпеливо дождалась окончания загрузки. Открыла опцию «статистика включений»… Все верно: последний раз лэп-топ включали еще в Москве, две недели назад.

– Но как же так? – растерянно пробормотала она.

– Настя, что случилось? – потребовала тетка. – Что-то по работе?

Настя, закусив губу, кивнула.

– Тебя подставили? – прозорливо спросила тетя.

И снова Настя кивнула.

– Жизнь ваша московская такая, – утешающе сказала тетка. – Но ничего – ты сильная. Ты разберешься.

А дядя Петя ласково похлопал ее по плечу и, не мучая вопросами, посоветовал:

– Сначала выясни, кто. А когда выяснишь, – он широким жестом махнул на открытый сейф с ружьями, – мы его пристрелим.

***

«Дядька прав. Это – враг», – думала Настя, сосредоточенно шагая через поле. Она еле отбилась от теткиных хлопот. Отказалась от валерьянки, постельки и самогонки. Какая постелька, если весь ее мир рушится! «Оставь ее. Пусть погуляет. Подумает», – приказал жене дядя Петя. И вот Настя, снова бредя по любимому полю за околицей, впервые за время отпуска не баловала мозги деревенской безмятежностью, а сосредоточенно думала.

«Враг. Бьет по всем фронтам. Лишает и работы, и денег. Значит, непримиримый. И, собака, как тонко ударил! Явно готовился, всю жизнь мою изучил! И сумму на счету знал, и в офисный компьютер проник! Значит, надо подумать, кто из моих знакомых мог знать – одновременно! – и о моих деньгах, и о том, как войти в мой рабочий компьютер».

Настя вытащила блокнот и ручку. Написала: «сумма на счете». Немного напрягла память и составила список однокурсников, ставших свидетелями ее опрометчивого бахвальства. Список вышел изрядный – семеро. «Но такие новости – «однокурсница разбогатела!» – разлетаются со скоростью света! – сверкнула запоздалая мысль. – И о моем счете в банке, и о примерной сумме на нем знает уже полпотока плюс однокурсничьи родственники и друзья!»

Настя в отчаянии смяла список, швырнула на траву. Бог с ней, с экологией, когда вся ее жизнь в мусор летит!

«Ладно, пойдем другим путем. Кто мог проникнуть в мой офисный компьютер?»

А тут и думать нечего – весь отдел мог. В ее комнате сидело четверо, все, разумеется, имели допуск к агентской базе данных. Понятия «свой компьютер» в отделе, строго говоря, даже не существовало. Работали на той машине, что ближе. А за Настин, самый мощный в отделе комп вообще вечная война была. И пароль ее, словечко guerilla, вовсе не был вселенским секретом.

«Что ж я шефу-то этого не сказала!» – мелькнула запоздалая мысль. Рука потянулась к телефону, но Настя себя одернула. Рано звонить. И глупо.

«Ну и что мы имеем? Первое множество – со встречи выпускников – никак не пересекается с множеством вторым, с моими коллегами. Или… Или пересекается? Может, какой-то мой бывший однокурсник связан с кем-то из моих коллег? И они совместно решили меня закопать?

Но зачем? По какой причине? Неужели просто так? За удачную карьеру, чтоб не задавалась?»

Нет, что-то не складывается. Не может она поверить, что кто-то решил уничтожить ее просто так. Практически ни за что.

И тут в голове вспыхнуло: Олежек!

Только он знал о ней все. Знал о сумме на счете. (О переводе денег в Швейцарию Настя не сказала даже ему.) И пароль для ее компьютера – английское словцо guerilla – она тоже ему выдала: просто к слову пришлось. Олег еще хмыкнул: «Тоже мне, Настена-партизанка!» И… и… Это он посоветовал ей обратиться к врачу! И дал телефон доктора – сказал, что это лучший психоаналитик Москвы! А врач запугал ее тем, что нужно немедленно ехать в отпуск!

Да Олег просто расчищал себе пространство для маневра, выдавливал ее из Москвы! А она, дура, и правда поверила, что ей нервы нужно лечить!

Но зачем же он это делает?

Настя горько усмехнулась – теперь, когда она потеряла работу, причины не имели никакого значения.

Вокруг нее по-прежнему безмятежно зеленели поля и шептали о чем-то возвышенном деревья, но глупая деревенская красота больше не радовала. «Все. Больше никаких «санаториев», – решила Настя. – Нужно срочно убираться отсюда. И спасать то, что еще можно спасти».

Она поднялась, в последний раз окинула взглядом лесок, уходящее в перспективу небо, задумчивое, сонное кладбище… На Колокольное снова наплывали сумерки.

А на одной из могил снова маячила, мерцала в вечерней дымке изломанная, страшная, белая фигура без лица…

Настин крик всполохнул безмятежных грачей, птицы взвились с деревьев, галдя и роняя перья.

***

– Дядя Петя, завтра я уезжаю, – сообщила Настя, едва вошла в дом.

– И думать, Настена, не смей, ты и в себя прийти не успела! – возмутилась тетя Нина.

А дядя Петя деловито спросил:

– Ну что, решила, кого пристрелить?

– Решила, – улыбнулась Настя.

– Если докажешь, что действовала в состоянии аффекта, больше трех лет не дадут, – со знанием дела прокомментировал он.

– Немедленно замолчи, Петр! – прикрикнула на него жена. И побежала суетиться, собирать Насте бесчисленные соленья-варенья-компоты.

– Дядь Петь, пошли на крыльцо, перекурим, – позвала Настя. – У меня к тебе дело. Секретное.

***

Село Колокольное уснуло. Басисто храпел дядя Петя, ему нежно подсвистывала тетка. Что-то бормотали во сне племяшки – Настя на цыпочках прошла в их комнату, укрыла девчушек поплотнее. Одни коты вальяжно шастали по дому, подстерегая рассеянных мышей.

Не спала и Настя. Сидела у окна, не закрыв ставен и призывно распахнув форточку. Чтоб ее не было видно с улицы, спряталась за ширмой. На коленях лежало охотничье ружье. Она напряженно вслушивалась в темноту. Когда казалось, что по двору шелестят шаги, принималась сладко посапывать, будто спит… И изо всех сил старалась не заснуть по-настоящему. Но… Миновала полночь, полпервого, час – никого. И глаза слипались отчаянно…

Кажется, она задремала – потому что очнулась от противного скрипа стекла. Она вскинула к окну сонные, испуганные глаза – и снова увидала его. Белый человек. Человек без лица. Мертвая маска без глаз, безо рта, без носа!.. И по стеклу отстукивает тревожный ритм костлявая, с длинными ногтями, рука.

«Ну, здравствуй, зайчик!» – прошептала Настя. Вскинула ружье. Прицелилась пониже подбородка. И жахнула в окно дуплетом.

***

Крик был жалким, совсем не мужским. Будто бы голосила глупая баба.

– Убили! Помогите!

Настя и дядя Петя выскочили во двор. Дядька сдернул с плеч ночного гостя, корчившегося на земле, белый балахон. С лица его сорвал серый дамский чулок.

– Макс? – в ужасе прошептала Настя.

В глазах ее отставленного поклонника застыли жалкие слезы.

– Ты убила меня, сука! – причитал он, хватаясь руками за грудь.

– Никто тебя не убивал, – презрительно буркнул дядька. – Ружье заряжено солью!

А Настя, оправившись от шока, склонилась к Максу:

– Так это ты?! То самое привидение?! И в Москве, и здесь, на кладбище?

Она в ярости схватила его за плечи:

– Чуть до инфаркта не довел, сволочь! А ну говори! Зачем? Какого ляда ты это затеял?

– Помоги мне, Настя, – жалобно заныл Макс, – у меня вся грудь горит!

– Перебьешься. Сначала скажи: зачем?

Макс на мгновение перестал скулить и прошипел:

– Затем! Затем, что меня никто не смеет бросать, ясно? А ты, фря, решила, что теперь кру-та-а-я! Что я тебе больше не нужен!

– И что? Ты думал, если я без денег, без работы и с расшатанными нервами – я к тебе вернусь?

– Ну разумеется! А кому ты еще будешь нужна, – презрительно проговорил он.

– Ты так думаешь? – усмехнулась Настя. – Ладно, проехали. Еще вопросец. Как ты в мой офисный компьютер пролез?

– Делов-то! – фыркнул Макс. – Взломать банк было куда сложнее. Но ты, сука, денежки куда-то перепрятала…

– В Швейцарию, Максик, в Люцерн. А тамошний банк тебе не взломать – кишочка тонка…

– Врача, Настена… Помоги…

– Мы еще не закончили. Долго ты тут, в деревне, ошивался? Где жил? Кто тебе помогал?

– Да никто мне не помогал! В лесу я жил, за кладбищем, в палатке! Тушенку жрал!

– Во дурак-то… – печально вздохнула Настя.

– Сама ты дура! И сучка! – злобно прокричал, почти не владея собой, Макс.

– Но, но! – взял парня за плечо дядя Петя. – Иди давай в дом, Настена!.. А с этим крокодилом я сам разберусь.

– Хорошо, дядь Петь… – пролепетала Настя.

Теперь, когда напряжение последних дней спало, она почувствовала, что силы на нуле и ее всю колотит – то ли от усталости, то ли от пережитого страха.

Она прижалась к дядькиной груди и прошептала:

– За что мне это? За что?

– За то, что ты сильная, Настька, – усмехнулся охотник.

– И… И что же мне теперь делать?

– Да ничего. Иди отдыхай. А с чудиком твоим мы сейчас побеседуем. Он мне бумагу подпишет, какую я ему скажу. Про все свои художества… Покажешь ее в Москве своему шефу. И будешь работать себе дальше.

– А я… а я думала, что у меня… галлюцинации, – вздохнула Настя, с отвращением глядя на унылую фигуру Макса, на валяющийся у его ног белый балахон…

Презрительно пнула босой ногой серый чулок и с усмешкой добавила:

– Тоже мне – человек без лица!

ШТОРМ И ШТИЛЬ

За окном басисто поют теплоходы и шелестят волны. Бухта закована в гранит набережной. Море – соль пополам с соляркой. Море – оно совсем рядом, оно родное – и в штиль, и в шторм.

А дома пахнет свежим хлебом, и вялеными ставридками, и немного нафталином.

Дед, по старой морской привычке, вставал с рассветом – «посмотреть, какой дует ветер». Он кипятил полный чайник воды, подметал в коридоре и ходил в булочную. Потом просыпалась Таня. Прямо в пижамке выбиралась на кухню – к теплым булкам и горячему чаю. Слушала уютный перестук ходиков и привычное ворчание деда: «Опять вчера в полночь явилась… Не выспалась. Зеленушка…»

Зеленушками назывались рыбешки, что водились в бухте рядом со стоком канализации. Их не ели даже кошки.

Таня отставляла свой чай и бросалась к зеркалу: неужели она и вправду зеленая? Убеждалась, что привычный «морской» румянец на месте, гневно взглядывала на деда, а тот снисходительно хмыкал, спрашивал:

– Все мужа ищешь… юнга?

Дед назвал внучку юнгой, когда она только родилась. Сейчас Таня выросла, но он упорно не хотел повышать ее в морском звании. Говорил, что даже до матроса не доросла.

– На работе задержали, – неуверенно отвечала деду Таня.

– Свисти-свисти, – фыркал дед. – А то мне с балкона не видно, чем вы там на лавочке занимаетесь…

На лавочке во дворе ничего особенного не происходило. Ну, обнимались, целовались, конечно.

Бабушка Таню за кавалеров не ругала. А вот дед сердился, цитировал Лермонтова: «И жить торопится, и чувствовать спешит…»

Бабушка выходила к завтраку позже всех. Зато всегда в свежем халатике, причесанная, губы чуть тронуты помадой. Тане всякий раз становилось стыдно за свою пижаму и лохматые со сна волосы. Дед улыбался жене, говорил ей: «Доброе утро!» Таня была готова отдать все на свете, чтобы кто-то посмотрел на нее так же влюбленно и так же нежно поздоровался с ней когда-нибудь утром…

…Дед с Таниными кавалерами был строг. Когда они заявлялись к ним домой, демонстративно закрывался в комнате. Или вообще уходил на прогулку. Говорил: «Юнгам кавалеров не положено!» А бабушка с внучкиными ухажерами охотно общалась. Она открывала с неожиданной стороны даже самых безнадежных. Курсант военно-морского училища вдруг признавался бабуле, что любит сентиментального Ремарка, и свободно цитировал «Трех товарищей». А твердокаменный десантник галантно подливал бабушке чай и целовал ее худенькую ручку с изящным маникюром.

– Бабуль, ты колдунья! – восхищалась Таня. – Пиковая дама!

– Нет, я не пиковая. Я червовая, – возражала бабушка.

Она ласково смотрела на Таню и – сквозь нее. Бабушкин взгляд скользил по фотографиям, которыми были увешаны все стены. Бабушка – молодая: счастливая, с зонтиком, с пуделем… Старые черно-белые снимки из давно прошедшей жизни.

– О чем ты думаешь? – требовала Таня.

Бабушка молчала, не признавалась. Потом говорила со вздохом:

– Этот десантник… он неплохой парень. Но ты не спеши, Танечка.

– Вот вы с дедом заладили! – сердилась внучка. – Все не спеши да не спеши! Что же мне – в старых девах сидеть?

Бабушка обещала:

– Я тебе другого наколдую. Настоящего мужчину. Хорошего.

– Такого, как дед? – ревниво спрашивала Таня.

– Даже лучше! – заверяла бабушка.

А дед притворно сердился:

– Что? Что ты сказала? Лучше меня?

…В Южнороссийске, где они жили, росли пирамидальные тополя и серебрилось на ветру море. У Татьяны все удавалось с работой (она служила переводчицей в пароходстве). А вот с кавалерами дела обстояли неважно. Портовый, вечно спешащий город. Местные молодые люди тоже спешили, торопили Татьяну. Кто звал ее в постель, кто сразу замуж. А она все ждала чего-то. Чего-то такого, как у бабушки с дедом. Чтобы можно было прожить рядом полжизни и в старости сказать, как говорила бабуля: «Вот вижу в окно: идет с работы мой Саша. И на душе тепло-тепло сразу становится…»

– Откуда у вас такая любовь? – допрашивала Таня бабушку.

Старушка только плечами пожимала, трепала внучку по волосам.

Таня знала наизусть семейную историю о встрече бабушки с дедом.

Саня нашел свою любовь на пирсе.

Пирс выдавался далеко в море, на нем сладко пахло засохшими мидиями и йодными водорослями.

Бабушка, как сейчас Таня, все ждала чего-то… Она любила по вечерам стоять на пирсе и смотреть на бухту. Недоброжелатели хмыкали: «Прямо «Алые паруса»! Прынца высматривает!» А друзья предупреждали, что на пирсе опасно – слишком безлюдно, можно напороться на хулигана.

Саня, загорелый, с обожженными солнцем волосами, проходил мимо на моторке. Увидел одинокий стройный силуэт, белое платье на фоне заката, в руках – смешной кружевной зонтик. Решил рассмотреть поближе, лихо пришвартовался и… Бабушка рассказывала Тане: «Просто голову потерял. Завалил меня своей рыбой. Под окнами дежурил. Всех поклонников разогнал!»

Впрочем, сам дед говорил об истории их знакомства по-другому:

– Окрутила она меня. Опоила. Стреножила. Не смог от нее драпака дать…

Они поженились. Дед ходил в море – сначала простым матросом, потом выучился и дорос до старшего помощника капитана. Бабушка служила в детской больнице, брала по две ставки – врачей не хватало, да и деньги в семье нелишние. Они постоянно друг друга ждали – то дед в рейсе, то бабушка на дежурстве. Каждая встреча – праздник, он дарил ей цветы, а она клеила ему из фольги рыбок-«самодуров», приманки, на которые хорошо шла глупая ставрида…

Их сын – то есть Танин папа – воспитывал себя сам, болтался во дворе и иногда прогуливал школу. Как полагается нормальному южнороссийскому парню, ходил на моторке, искал сокровища и ржавые пистолеты, оставшиеся с войны. Но удивил всех – особенно соседку, у которой регулярно трусил жерделевое дерево: поступил в МИФИ, получил красный диплом и оказался талантливым программистом.

«Мы были так заняты, что не заметили, как он вырос», – вздыхала бабушка.

Похожая судьба, казалось, ждала и Таню – ее папа с мамой тоже были постоянно заняты своей московской жизнью: диссертации, выпуски, ответственные проекты – не до дочки…

Но тут бабушка с дедом одновременно вышли на пенсию и чуть не силой изъяли Татьяну у родителей. «Пусть хоть у нее нормальное детство будет! А то ходит ребенок с ключом на шее… Супчик ест из термоса…»

Таня не возражала. В Южнороссийске – лучше, чем в холодной, безликой Москве. Здесь тепло, есть море и подвалы в старых домах, где обязательно найдется какой-нибудь клад! Татьяна ходила с дедом на рыбалку и чинила с ним снасти. Вечерами секретничала с бабушкой и училась у нее печь изумительные пирожки. А родители – они ведь часто приезжают в гости!

Папа с мамой были действительно деловыми людьми, серьезными и занятыми. Но о дочке не забывали. Таня часто получала от них длинные, нежные письма. И подарки.

Последним подарком оказался компьютер.

Ноутбук серебристо-ракетного цвета нарушил патриархальный интерьер квартиры. Он выглядел инопланетным гостем, когда стоял на зеленой скатерти с кисточками, по соседству с вязаными салфетками и плетеными корзинками.

Компьютер – на удивление! – сразу же полюбился деду.

Его сын-программист по этому поводу гордо сказал: «Моя кровь!»

Дед начал с примитивных игрушек типа «Поля чудес» или гонок, потом освоил «стрелялки». Затем принялся изучать Интернет. Глубокой ночью дед, стараясь не шаркать, пробирался в Танину комнату, изымал лэп-топ и переносил его на кухню. Заваривал себе чай и выходил в Сеть. Таня с бабушкой засекали деда на сайтах, мало подходящих его возрасту: то на страничке роллеров, то за просмотром эротических картинок. Бабуля сердилась: седина в бороду… А Таня втайне от бабушки оплачивала внушительные счета, которые выставляли интернет-провайдеры.

Сама Таня использовала компьютер в основном как службу знакомств. Она завела обширную электронную переписку с педантичными немцами и деловыми американцами, получала послания из Италии, Греции и даже из Кот-д'Ивуара. Бабушка часто присаживалась рядом, когда Таня просматривала «электромэйлы». Приглядывалась к фотографиям «женихов», просила внучку переводить с английского письма. Давала советы: чье послание проигнорировать, кому – ответить. И всегда в итоге оказывалась права. Однажды Таня втайне от бабушки вступила в переписку с программистом из Сиэтла, которого бабуля сразу же почему-то назвала «парнем с гнильцой». Таня не чувствовала в далеком корреспонденте никакой гнильцы, пока однажды не получила от него пространного описания вечеринки с групповым сексом. Пришлось признать, что бабуля опять оказалась права, и заблокировать сиэтлский адрес.

…Теперь за вечерним чаем разговор обязательно касался компьютерных тем. Дед делился свежими новостями, почерпнутыми из «паутины». Таня с юмором рассказывала о своих брачных корреспондентах. Бабушка спрашивала, когда наконец кто-нибудь из них приедет в гости. Таня жаловалась: «Кандидатов полно. Но все какие-то старикашки. Или халявщики. Пишет мне тут один: готов посетить тебя и Россию, только денег на гостиницу нет. Можно, говорит, я поживу у вас?»

– Откуда он взялся, нахал? – сердился дед.

– Мексиканец. Луис-Альберто, – Таня подмигивала бабушке, любительнице мексиканских сериалов.

Однажды бабуля между делом спросила:

– А с французами ты переписываешься?

Таня пожала плечами:

– Нет. Ален Делон ведь уже старенький. И французского я не знаю…

– Попробуй, – посоветовала бабушка.

Дед нахмурился над своим подстаканником, сердито звякнул ложечкой.

– Чего ты? – удивилась внучка.

Дед не ответил, только плечом сердито дернул. Бабушка ловко перевела разговор на другую тему.

Таня в тот же день нашла французскую службу знакомств.

Французы оказались не такими уж ветреными и вполне образованными. Многие из них были готовы переписываться на английском. А некто Пьер Дюваль прислал письмо, написанное латинскими буквами, но на вполне приличном русском. «Изучаю язык в университете… Читаю на русском… Хотел переписываться, чтобы не забывать живой язык… В обмен могу научить французскому».

– Деловое письмо. Хорошее, – прокомментировала бабушка.

– Да на кой мне французский? Там времена еще сложней, чем в английском! – фыркнула Таня.

Но Пьеру она все-таки написала, рассказала о себе и о своей семье. Сдобрила письмо изрядной порцией русского сленга. Пусть французик помучается…

Пьер тут же ответил. Рассказал, что живет под Парижем, в собственном доме. Учится в университете, на факультете классической филологии. Родители работают в другом городе.

В постскриптуме Пьер просил объяснить, что означает слово «клевый» и имеет ли оно отношение к ловле рыбы.

За ужином Таня показала письмо бабушке с дедом.

– Веселый парень, хороший, – прокомментировала бабуля.

– Лягушатник, – пробурчал под нос дед. И твердо выдержал гневный бабушкин взгляд.

Таня с Пьером стали переписываться. Обменялись фотографиями. Пьер оказался блондином с карими глазами и веснушками.

– Симпатяга, – оценила бабушка.

– Свистун! Мало им Кутузов жару задал, – буркнул дед.

Таня не выдержала:

– Дедуль! Ты же был во Франции. Сам рассказывал – там вино хорошее. И люди не то, что у нас, – веселые, все время шутят… Разве плохо? Чего ты на Пьера взъелся?

– Да ладно тебе, Танечка! Дед тоже просто шу-тит, – раздельно и строго сказала бабушка.

Заочное знакомство продолжалось. Пьер уже не ограничивался электронными письмами. Дважды в неделю он звонил по телефону и каждый раз очаровательно спрашивал, есть ли у Тани время «немного совершенствовать его русский». Он рассказывал ей про выставку авангардистов в частной галерее на Монмартре, и про Елисейские Поля, где даже в два часа ночи автомобильные пробки, и про маленькое кафе, где за чашечкой кофе он читает Достоевского и Бунина…

Таня радовалась его звонкам и болтала с Пьером до тех пор, пока бабушка не делала ей страшные глаза и не шептала: «Хватит тебе француза разорять!»

Через несколько месяцев после знакомства Пьер прислал ценную бандероль. В ней содержались изящные кофейные чашки, заботливо спрятанные в гнездышки из пенопласта, и приглашение во Францию. В список приглашенных, заверенный двумя печатями, были включены трое: Таня, бабушка и дед.

Отчего-то Таня не стала рассказывать о бандероли за ужином. Они быстро попили чаю, дед хмурился, куксился, жаловался на давление, рано ушел спать. В окно рвался свежий весенний вечер, только что расцвели яблони. Пахло юной зеленью и морем. Таня с бабушкой пошли прогуляться на набережную. Чайки страдали бессонницей, галдели, пикировали, охотились за рассеянными рыбками. Тане отчего-то было тревожно. Сбиваясь и волнуясь, она рассказала бабушке о приглашении. Добавила робко: «Мне бы так хотелось поехать… Только страшно. Я чувствую, что он, Пьер, хороший… Но кто знает…»

Бабушка задумчиво смотрела на весеннее море. Произнесла с улыбкой:

– Молодец Пьер. Заботливый. Приглашение на троих прислал…

Таню осенило:

– Может, все вместе и поедем?

– Дед не захочет, – твердо сказала бабушка. – А вот я – могла бы.

– Ты? И на самолете полетишь?

– И полечу! – отважно отвечала бабуля.

Вопреки Таниным опасениям дед не рассердился из-за того, что они едут во Францию. Только как-то стих, приумолк, перестал шумно распекать Таню за то, что в ее комнате опять «речной бардак». (Дед всегда ратовал за «морской», то есть идеальный, порядок.) Кажется, ему не хотелось отпускать их, и бабушка даже собиралась сдать свой билет и остаться… Но дед решительно сказал:

– Глупости, езжай. Не отпускать же девочку одну!

И Таня с бабушкой улетели в Париж, к симпатичному веснушчатому Пьеру.

…Они сразу узнали его, только увидев в аэропорту. Потому что Пьер, единственный из встречающих, стоял с солидным букетом роз. Он робко клюнул Таню в щечку и с достоинством поцеловал руку бабушке.

– Поехали? Дед очень вас ждет, взялся сам готовить луковый суп…

– Дед?

– Да… Я живу вместе со своим – как это вы говорите? – дедулей…

Пьер раньше не говорил Тане, что живет с дедом. Наверно, к слову не пришлось. Что ж – тем лучше. И у бабушки кавалер будет!

Пьер усадил их в крошечный «Пежо-206» и, не заезжая в Париж, повез в городок со сложным названием Анган-ле-Бен. «Как у вас говорят – дыра. Только три ресторана. Зато тихо и не криминально».

Городок оказался таким намытым, словно улицы только что натерли морским песком. А дом – старым, ухоженным, многокомнатным.

Дед Пьера, сухопарый Жак, ждал их у ворот. Таня едва взглянула на старика, как сразу почувствовала: чертовски богат, может быть, даже богаче, чем директор пароходства, где она служит. Впрочем, богатей Жак едва взглянул на Таню и обратил все внимание на бабушку. Взял ее под руку:

– Пойдемте, я покажу вашу комнату…

Таня с удовольствием отметила, что французский дед – сутулый и хромает. А бабушка рядом с ним – как девочка, стройная и хрупкая.

Пьер и дед Жак оказались, на Танин взгляд, «совсем не иностранцами». Общаться с ними было проще, чем с иными парнями из Южнороссийска.

Оба прекрасно говорили по-русски, не по-западному много читали, были хорошо образованны и пытались рассказывать анекдоты про Чапаева и Анку-пулеметчицу. Обед пролетел даже, казалось, веселей, чем родные южнороссийские чаепития.

На закате Таня и Пьер вышли в сад, который бабушка сразу же по приезде нарекла «носовым платочком» – настолько он оказался крошечным.

Еще за обедом Таня рассказывала Пьеру о советских «шести сотках». И сейчас они отправились промерять участок шагами. Вышло, что бедняга Пьер живет вдвое хуже нашенского типового дачника: ютится на несчастных трех соточках.

– Скромное счастье респектабельного француза! – фыркнула Таня.

– Зато по утрам нам приносят молоко и багеты… ну, длинные батоны, – защищался Пьер.

– Нам тоже приносят, – вдохновенно фантазировала Таня. – Молоко, правда, пакетное, но хлеб зато вкусней вашего.

В конце концов, это почти правда. Какая разница, что продукты в дом доставляет не разносчик, а дед!

– Посидим в беседке? – предложил Пьер.

Тане не очень хотелось сидеть на жесткой беседочной лавке.

– Может, лучше на траве?

Пьер удивился:

– На траве? Мы же зазелю… зазюлюню… в общем, испачкаем одежду!

– Зато мягко. И романтично! – возразила Таня.

Пьер вздохнул и покорно уселся чистыми джинсами в густую траву. Они сидели рядом и наблюдали, как осторожно наползают сумерки, крадут день и солнце. Говорить не хотелось. Вдруг Пьер прошептал:

– Смотри!

На пороге дома показались Танина бабушка и дед Жак. Они тоже смотрели вверх, на побежденное солнце.

– Раньше дед никогда не выходил после обеда! – удивленно сказал Пьер. – Говорил, что становится сыро…

Таня только плечами пожала. Почему-то она не удивилась тому, что французский дед нарушил свои незыблемые традиции ради русской бабушки. Бабушка и сейчас хоть куда, сведет с ума хоть француза, хоть немца.

– Идут сюда! – сообщил Пьер. И горячо зашептал: – Слушай, давай останемся. Они нас все равно не заметят, трава высокая. А дед на ухо туговат…

– Подслушивать нехорошо, – осуждающе протянула Таня, хотя, впрочем, тоже не собиралась выходить из засады.

Пьеров дед осторожно придерживал Танину бабушку под локоток. «Ишь, рыцарь хренов… Куда только сутулость подевалась», – быстро подумала Таня.

Ей на мгновение стало остро жалко своего деда, оставшегося дома. Он сейчас один, стоит на балконе, смотрит на море, вдыхает запахи солярки и соли, ждет…

– Может, у наших ребят все сложится? – услышала Таня слова бабушки.

Пьер пунцово, заметно даже в сумерках, покраснел…

– Возможно, и у нас с тобой – также? – ответил французский дед. Его голос звучал взволнованно, он с трудом подбирал русские слова, хотя за обедом говорил почти свободно.

– Оставь это, Жак, – жестко сказала бабушка.

«Ой, они уже на «ты»!» – удивилась Таня. И обрадовалась бабулиной резкости. Обрадовалась за родного, новороссийского деда. Бабушка никогда его не бросит. Даже ради богатого подлизы Жака.

А Пьеров дед не отставал:

– Мы имеем право… Мы можем. Давай закончим жизнь так, как нравится. Пожалуйста, останься. Пожалуйста.

Пьер подался вперед – глаза выпучены, рот приоткрыт: настоящий лягушонок. Тане показалось, что сейчас он выскочит из их убежища, подбежит к деду и крикнет: «Ну, старина, ты даешь!»

– Жак, я не останусь, – твердо сказала бабушка. И мечтательно улыбнулась: – А помнишь, как мы с тобой ушли в горы?.. Каким свежим был воздух, как дрожали на ветру паутинки? И ты собирал одуванчики, а я плела из них венки…

«Горы? Одуванчики?» – Таня повертела головой, отгоняя наваждение.

– Они оба сошли с ума! У нас тут нет гор! – горячо прошептал Пьер.

Таня молчала. Она лихорадочно думала.

Когда? Когда ее бабушка могла встречаться с дедом Пьера? Во время войны? Исключено, ей тогда было лет десять. После? Но когда, где?

Так вот почему бабуля решила поехать вместе с Таней во Францию! Но постойте: она ведь не знала, что Пьер живет с дедом. Или – делала вид, что не знала?!

Пьер, кажется, начал догадываться. А Таня в ужасе подумала: «А вдруг мы с ним – родственники?»

Но она тут же вспомнила фотографию, сделанную на последней рыбалке. Таня с дедом стоят у руля катера с гордым именем «Альбатрос», и у обоих развеваются на ветру волосы, и они так похожи – глазами, овалами лиц, улыбками, что все называют ее «дедовой внучкой». Нет, никаких мексиканских страстей о потерянном дедуле-богаче, к счастью, не предвидится. Но почему все-таки бабушка ей ничего не сказала?!

…Сумерки стремительно наступали. Уже не разобрать лиц бабушки и деда, только смытые контуры и взволнованные слова.

– А помнишь, ты подарил мне платок? Батистовый, с кружевом? – Бабушка негромко смеется. – У меня раньше никогда не было таких красивых вещей… Вот он, смотри. Совсем старенький стал, рассыпается…

Звук поцелуя. Не страстного, не киношного. Просто губы нежно, слегка касаются губ.

– Останься, пожалуйста, – звучит в ночных сумерках старый мужской голос…

***

Таня с бабушкой возвращались домой рейсом «Эйр Франс». Летели первым классом. Бабушка достала из сумочки неиспользованные аэрофлотовские билеты, озабоченно спросила Таню:

– Как сделать, чтобы наш дед не узнал, что они нас послали первым классом?

Таня вырвала из российских билетов листки с надписью «Париж-Москва», разорвала их на мелкие кусочки.

– Выброси в окно, – посоветовала бабушка.

Таня засмеялась:

– Бабуль, мы же не в поезде… Здесь окно не откроешь.

Самолет поднимался все выше над Францией – аккуратной, стройной, выбритой, чистой… Черепичные крыши превращались в размытые красные пятна.

– Спасибо тебе, – вдруг улыбнулась бабушка.

– За что? – удивилась Таня.

– За Францию… За то, что взяла меня с собой… Подумать только, Жак объездил весь мир, а я… А я первый раз добралась до заграницы…

Бабушка вздохнула. Она выглядела усталой, но такой одухотворенно-красивой, что рядом с ней меркли даже расфуфыренные стюардессы, обслуживающие салон первого класса.

– Жак, какой он морщинистый… – вздохнула бабушка. – Неужели я такая же старая?..

Таня начала успокаивать бабулю, но та накрыла ее руку своей мягкой ладонью, призывая к молчанию. Бабушка сказала так тихо, что ее голос еле пробился через рев самолетных турбин:

– Танечка… Я очень давно знаю Жака Дюваля.

Таня мучительно покраснела и призналась:

– Я в курсе… Мы подслушивали. Прятались за беседкой.

Бабушка с достоинством кивнула:

– Я видела. Это только у Жака зрение слабовато… Так вот. Мы познакомились с ним в пятьдесят седьмом году. В Москве тогда был молодежный фестиваль, полно иностранцев… Одна делегация добралась и до нас, до Южнороссийска. Французы приехали в пароходство, перенимать опыт. Мы познакомились с Жаком…

– Знаю, на пирсе! – брякнула Таня.

– Правильно. На пирсе, как и с твоим дедом, – улыбнулась бабушка. – Саня тогда ушел в рейс, твоего папу отправили в станицу, на молоко… Я скучала и опять стала ходить на пирс, смотрела на море… Жак стоял в самом конце, удил рыбу. Представляешь – темнота, канализация рядом – а он ловит! Причем на «самодур». С пирса – и на «самодур», представляешь?

Таня не удержалась, фыркнула. Вот чайник! На «самодур» и с моторки не всегда поймаешь – не то что с пирса. Впрочем, что взять с этих французов! В их Анган-ле-Бене моря нет.

Бабушка продолжила:

– В общем, я испугалась, думаю – сумасшедший! Пошла обратно. А он свою снасть свернул – и за мной. Лопочет по-французски, за руку берет… Так и шел почти до самого дома… Я боялась, говорила ему: комсомол, КГБ, контакты с иностранцем… В общем, кое-как объяснила, что к чему. Отстал. Но назавтра подкараулил, когда я утром шла в больницу…

Таня нетерпеливо ждала продолжения. Но бабушка, помолчав, сказала коротко:

– Он провел в Южнороссийске всего неделю. Нам было хорошо вместе… Жак хотел бросить все и остаться, я еле уговорила его уехать вместе с делегацией. Он уехал. Но сказал… сказал, что так этого не оставит. Обещал писать…

– И не написал? – выдохнула Таня.

– Писал, – вздохнула бабушка. – Он сейчас дал прочитать мне копии – девяносто семь писем. Писал… Я не получила ни одного. Железный занавес… И во въездной визе ему отказывали… А меня тоже за границу не пускали… Так все и кончилось.

– Но ты любила его?! – воскликнула Таня.

Вопрос остался без ответа. Стюардесса молча принесла кофе и удалилась, бросив на них любопытный взгляд.

Наконец бабушка произнесла:

– Танечка… Я же обещала тебе настоящего мужчину. И, кажется, нашла его… Ведь это я дала Пьеру твой – как вы это называете? – электронный адрес… Сначала я написала по обычной почте Жаку. Написала без всякой надежды – по тому адресу, что он мне оставил сорок лет назад. Несколько строк – я жива, замужем, у меня сын и красавица внучка…

Ее взгляд потеплел:

– Как хорошо, что Пьер не согласился отдать деда в пансион… Жак тут же мне ответил. Писал, что все помнит, помнил все эти годы, что специально не менял адреса, все ждал, когда я появлюсь…

Бабушка махнула рукой и попросила стюардессу:

– Девушка, принесите белого вина.

– A glass of white wine, please, – машинально перевела Таня.

– Ах, да… Она же по-русски не понимает… – спохватилась бабушка. – В общем, Жак очень хотел, чтобы я осталась во Франции. «Я всью жизнь учил рюсский. Хотел говорить с тобой», – процитировала она. И добавила еле слышно: – Он очень хороший человек. Надежный. Добрый. Богатый.

– А как же… а как же наш дед? – выдохнула Таня.

И тут бабушка на нее рассердилась. Рассердилась едва ли не впервые в жизни.

– Татьяна! Мы, кажется, летим домой. И я очень надеюсь, что наш дед ни о чем не узнает.

Таня облегченно вздохнула и спросила сквозь слезы:

– А как ты думаешь… если мы с Пьером поженимся… дед прилетит во Францию на свадьбу?

– Не знаю, Танечка, не знаю… – после паузы сказала бабушка. – Дед, может, и прилетит… Но я с Жаком больше встречаться не хотела бы… Все давно прошло… Слишком давно…

МИЛЛИОН НА ТРИ НЕ ДЕЛИТСЯ

Пакеты для мусора жильцы покупали одинаковые. Однако мусор у каждой квартиры был свой.

Семидесятая квартира жила кучеряво: в пакетах находились бутылки из-под «Реми Мартэн», шкурки от копченой семги и пустые пачки дорогущего «Кэмела» без фильтра.

В семьдесят первой квартире проживал интеллигентный чахлый подросток. Он самозабвенно таскался с Кантом и Шопенгауэром, демонстративно игнорируя «квадратных» ровесников. Однако в его мусоре Витя регулярно находил шприцы, ампулы, папиросную бумагу и прочие наркотические причиндалы.

Витя этому не удивлялся. Он был опытным мусорщиком и знал: скромной оболочке никогда нельзя верить.

Бабулька из сорок второй все жаловалась: дочь ей совсем не помогает, а пенсия у нее грошовая. Витя сочувственно кивал, при этом вспоминал ее мусор: вчера, к примеру, там обнаружилась корзиночка из-под ранней клубники… И еще – обертка от недешевого мыла «Сэйфгард»… И использованная банка от «Вискаса» – для кота, якобы полумертвого с голодухи…

Лишь одна квартира – сорок седьмая – жила в полном соответствии с отходами своей жизнедеятельности. Картофельная шелуха, молочные пакеты, презервативы, тщательно завернутые в газетку. Жильцов сорок седьмой Витя называл про себя «ИС» – Идеальная Семья. Муж в свеженаглаженной рубашке и строгом галстуке каждый день ровно в восемь уходил на работу. Жена бегала по рынку в поисках дешевых продуктов. Никаких машин, никаких вечеринок, никаких скандалов.

Вскоре семидесятую – «кучерявую» – квартиру ограбили: вынесли аппаратуру, золото и четыре шубы из натурального меха.

Юношу-наркомана взяли прямо во дворе. Операцию по захвату провели быстро: уже через пару минут на асфальте остался только томик Шопенгауэра.

Назавтра у лицемерной бабульки из сорок второй украли сейф с антикварным золотишком, которое она еще во время войны выменивала на хлебные пайки.

С сорок седьмой квартирой, с Идеальной Семьей, ничего плохого, разумеется, не произошло.

Однажды свежим июльским вечером Витя вышел во двор. Ему нравилось курить в прохладной летней тишине. Двор спал. У помойки крутились вездесущие кошки.

Из подъезда вышел глава Идеальной Семьи. Он выглядел странно без своей обычной отутюженной рубашки. Витя затаился в тени от дерева и без труда разглядел, как в мусорный бак полетел полиэтиленовый пакет.

При досмотре оказалось, что в пакете находятся три пустые бутылки из-под коллекционного «Божоле», обертка от белого швейцарского шоколада, а также немалое количество презервативов с ребрами и усиками. А сверху лежала отпечатанная на принтере записка: «Витя, я давно заметил, что ты интересуешься мусором».

Витя заскочил домой вымыть руки и уже через пять минут звонил в сорок седьмую квартиру. Дверь открыла Идеальная Жена. Ее непривычно накрашенные глаза сияли. Короткая юбка не скрывала восхитительно стройных ног.

– Прошу к столу, Витя.

***

Десять миллионов долларов – это всего-навсего пять «дипломатов». Или один холщовый мешок. Босс, правда, ворчал: «На хрена столько скопили… Не могли хотя бы по лимону вывозить…»

Но Грек предпочитал одну опасную ездку десяти менее волнительным. Он любил получать адреналин в больших дозах.

«Рэйнджровер» мягко стелился по влажному утреннему асфальту. Четверо мужчин во главе с Греком слегка расслабились: до цели оставалось не больше десяти километров. Водитель уверенно держал сто сорок. Он ехал по скоростному шоссе и совсем не ожидал, что с проселочной дороги выскочит наперерез джипу побитая жизнью зеленая «копейка».

Удар пришелся точно в бок «Рэйнджровера». Джип отнесло к осевой. «Копейку» сила удара развернула и отчего-то поставила поперек «Рэйнджу».

Из раздолбанной «копейки» вылезла дрожащая длинноногая красотка. Она схватилась за голову и безнадежно спросила:

– Теперь вы меня убьете?

Охрана, вывалившаяся из джипа, пожирала глазами ее бесконечные ноги и стоячие грудки. Грек проглотил готовые сорваться матерные слова. Он подошел ближе. Глаза девчонки горели отчаянным страстным огнем. Грек успел представить, как он вонзается в нее… и умер счастливым человеком. С охраной было покончено двумя мгновениями позже.

Девушка встала с земли и принялась отряхивать одежду. Сердито сказала двум мужчинам, только что опустившим автоматы:

– Не могли аккуратней? Вы мне чуть голову не отстрелили, Робин Гуды!

***

Респектабельный Люксембург засыпал. Тихо шумела река.

В ночном воздухе пахло покоем и богатством: Люксембург по праву считался городом миллионеров.

Трое молодых людей, похожих на студентов, два парня и девушка, в джинсах и с рюкзачками «Рибок», устроились прямо на траве, на склоне с видом на сонную речку.

Они смеялись. Сумма нацело не делилась.

– По три миллиона триста тридцать три тысячи и триста тридцать три доллара на каждого. И один бакс – лишний.

Витя вытащил из портмоне монетку:

– Брошу в реку. Авось вернемся. Мне тут нравится…

Серебристый доллар описал высокую дугу и шмякнулся на асфальтовую дорожку, не долетев до воды.

Усталый мусорщик, который собирал оставшиеся от дневного нашествия туристов бумажки и бутылки, нагнулся и поднял монету.

Затем разогнулся, сунул доллар в карман и очень внимательно, словно запоминая на всю жизнь, посмотрел на беспечную троицу.

ВСЮ ЖИЗНЬ ВЕЗЕТ

Где-то далеко наступает утро.

А отсюда – утра не видно. О нем можно только догадываться. Наверное, небо уже посветлело, заморосило прозрачными снежинками, заколотилось в окна. Где-то там, в заповедном городе, сейчас запоют будильники, их станут ронять и накрывать подушками. Люди – сонные, им не хочется начинать новый день. Не ведают своего счастья… Ведь у них – обычное утро! С заурядной суматохой, с серым небом, с горячим кофе! «Вставай, уже поздно!» – «Нет!» – «Полвосьмого!» – «Сколько?!» И пуховые одеяла летят в сторону, ой, какие холодные тапки, надо было поставить на батарею… Скорей греться, отмокать, умываться! Или сначала кофе? Решено: пока фырчит кофеварка, нырну в ванну, и бухну в горячую воду побольше пены, и дождусь, пока от жары запотеет зеркало… и мне нервно застучат в закрытую дверь: «Вылезай! Хватит греться! Мне еще зубы чистить!» А ты нежишься в пенной воде и отвечаешь весело: «Не ворчи, лучше прыгай ко мне!»

Какая, собственно, разница, как эти люди живут… Та жизнь давно осталась в прошлом. А из этой жизни – вырваться невозможно.

– Кофе. Двойной. Без сахара.

А ехидна-крупье – почему его только тут держат, с отвратной ухмылкой, но сдает, гад, хорошо, даже три валета было с двумя десятками – завистливо вдохнет запах кофе и скажет:

– Думаешь, поможет?

Крупье – математик, да и математиком быть не нужно, чтобы посчитать, что он, сволочь, – в плюсе. А ты – в заднице. Оборвать гада: «Давай тасуй!» Крупье обиженно заткнется, зашуршит картами.

Крупье любят поболтать с игроками, им-то что, они играют не на свои. И не на последние. Шестерка, тройка, дама, туз… опять дерьмо. Еще одна шестерка. Почему я не могу отсюда уйти? А у крупье открыт король и морда наглая, и черт его поймет, что он сдал себе.

Косоглазый сосед слева – как не заглянуть в его карты? – сидит с тремя девятками и столбами фишек. Он-то пару королей легко побьет. И два туза. И даже три восьмерки. Еще и карту меняет, гад, хочет четвертую девятку прикупить. Ворюга желтолицый, ему штуку что проиграть, что выиграть – не убудет. Ему не понять, что такие деньги мне полгода копить. Копили-копили – и скопили… Безвольная тряпка. «Убью пару часов, выиграю по мелочи!» Кажется, так планировалось?! И сначала так и получалось. А потом… Вся ночь – и вагон проигранной мелочи.

Почему все пошло не так? Ведь и выигрыш был, и карты прикупались – в масть, к парам, как угодно… Плюнуть на все. Уйти домой. А если у крупье туз с королем?

– Пожалуйста, ваш кофе.

– Да-да… хорошо.

Прикупать еще одну карту? А смысл? Удачи нет, по роже дилера видно: у него там одни короли. Два короля. Или три.

Официантка не уходит:

– Принести вам салфетки?

Какого черта она отвлекает?! Неужели им моих проигранных денег мало? Еще чаевых хотят?! Пошли вы все. Ладно. Ставлю так. Пусть будет две шестерки. Менять смысла нет, а сбрасывать жалко. Эх, забиться б сейчас в одеяло, включить тихонько «Битлов»…

– Возьмите салфетку, – настаивает официантка.

Крупье кривит рожу. Сосед справа сочувственно шелестит:

– Это всего лишь игра…

Да что с ними со всеми такое?! Или что-то не так со мной?

Крупье обиделся. От него сочувствия не дождешься. Он резким махом открывает карты и саркастически объявляет:

– Два короля. Пара шестерок проиграла.

Я – сильный человек. Я не имею права плакать!

***

– Валентин, ты Невезунчик! – любила говорить Ритка.

Дурацкое слово – «невезунчик« – в ее исполнении звучало звонко и весело.

Она гладила его складку, врезавшуюся меж бровями, и добавляла:

– И еще ты Хмурюнчик!

Сама Ритка все время улыбалась. На лекциях и на семинарах, в кафе и на дискотеках, в поездах, самолетах, магазинах, поликлиниках…

Валя молился на Ритину улыбку. Но красиво говорить он не умел, стихов не писал, потому бормотал банальное: «С тобой мне светлей становится…» А она в ответ хохотала: «У меня налицо явная гибефрения, а тебе нравится!»

– Гибе… что?

– Гибефрения, форма психического расстройства. Для больного характерны дурашливость, детскость, манерность…

– Замолчи, дурочка, – фыркал он.

– Ага, ага, и ты засмеялся! – радовалась она. И советовала: – Чаще смейся, Валюнчик. Больше везухи будет.

Ритка твердо верила: улыбка приносит ей удачу.

Ей и правда всегда везло. Да не просто везло, а прям-таки перло. И в масть, и в цвет, и к парам… Вот, например, вступительное сочинение в институт. Его на пятерку сроду никто не писал. И все абитуры с тем смирились – что поделаешь, факультетские традиции. Надо же на чем-то школьничков валить. А не валить – так просто убедительно доказывать, что нет у российских абитуриентов литературных знаний. Сам Валька за сочинение схватил трояк и маялся потом целый год на «вечерке». А Ритка, когда полезла смотреть результаты, – оценки привесили чуть не под потолком, ей с ее ростом пришлось громоздиться на тумбу, – от радости потеряла равновесие и свалилась. Ногу бы точно сломала, если б Валька ее не поймал. Так и познакомились: на руках у него висит Ритка и заливается хохотом, так что слезы у нее текут и мешаются с черной тушью.

– Эй, не плачь… Тебе ж в армию не уйти, – попытался утешить Валька.

– А я… я… и не плачу, – с трудом выдавила она. – Они мне «пять» поставили.

Валя немедленно опустил ее на пол, и вокруг тут же столпился табунчик студентов, смотреть на чудо-юдо, вдрызг разбившее многолетнюю традицию приемной комиссии.

– «Пять»? Тебе?! Ты вундеркинд, что ли?

Но какой там она вундеркинд – изящная, яркая, ни очков, ни длинной косички. Спинка стройненькая, как у гимнастки, и глаза ясные, без книжной мути.

Ритка улыбалась – всем и особенно Валентину.

– Никакой я не вундеркинд. Просто повезло сказочно. Когда готовилась, я этот «Конфликт в „Горе от ума”» пятнадцать раз переписывала. Это меня преподша так натаскивала, когда учила сочинения писать. Я там каждую запятую помню! Кто ж знал, что эта тема и выпадет!

Валя скоро узнал: Ритка удачу свою холит, прихорашивает, лелеет. Заботится о ней, обрастает суевериями. Ее квартира ломилась от талисманов. Гардероб делился на «счастливую» и «несчастливую» одежду. Она щедро подавала нищим, но не всем, а только старушкам с грустными глазами. Ее обожал сосед-алкоголик: Ритка отчего-то решила, что он порой приносит ей удачу. И оттого регулярно снабжала его пустыми пивными бутылками, а если не хватало на поллитру, то добавляла деньгами.

И прикормленная удача ей благоволила. На экзаменах попадались счастливые билеты. Потерявший управление грузовик останавливался в сантиметре от ее машины. Если она опаздывала на самолет, то рейс задерживался. А когда однажды лайнер не дождался их и улетел, Ритка на полном серьезе сказала: «Ну, не судьба. Значит, он разобьется».

Валя тогда с трепетом ждал вечерних новостей. Но об авиакатастрофе не объявили. «Как же твоя удача? – скептически поинтересовался он. – Мы двести баксов на билетах потеряли». А на следующий день по телику объявили: «Рейс 2315 был захвачен террористом… Самолет вынужденно сел в Петербурге… Спецназу удалось захватить самолет… Террорист при задержании убит… Пассажиры не пострадали».

– Вот тебе и везуха!.. Разве не стоит двести долларов?!. – хохотала Ритка.

Рита и Валя не расставались все годы учебы. Солнечная Ритка и Валюнчик-Хмурюнчик.

Завистливые сокурсники не раз пытались у Валентина Ритку отбить. Но она вела себя грамотно: цветы брала, улыбалась, позволяла целовать в щеку, но и только. Но Валю все равно бесила ее популярность.

– Между прочим, Ритка, я тебя совсем не держу, – предупреждал ее он.

– Не уйду. Фигу, – решительно отвечала она. – Ты без меня совсем нахмуришься.

– Иди, иди – вон хотя бы к Мишке. У него папочка – замминистра. Бриллиантами тебя осыплет. Машинами, Парижами…

– А что мне Мишка? – возражала Ритка. – Не он же сам замминистра, а его папаша. Я лучше подожду, пока ты у меня министром станешь.

– Министром не хочу, – решительно говорил он. И чувствовал, что злость на Ритку уходит, растворяется в ее улыбке.

– Ну, тогда бизнесменом. Крутым, с джипом «Брабус»…

Непонятно с чего Ритка решила, что из него получится бизнесмен. Родители у Вали инженерили, заграничных дядюшек тоже не имелось. Сам он талантами не блистал, брал упорством и занудством. Да и влиятельных знакомых заводить не умел. «Они пугаются твоей хмурости, – авторитетно заявляла Ритка. – Нужно работать над собой: улыбка, легкость, анекдоты».

И главное – Вале всегда не везло. А даже на семинарах по психологии говорили, что для успешной карьеры нужна такая составляющая, как удача.

С хмуростью Валя ничего поделать не мог. С тем, что богатых родственников не предвидится, смирился. И признал, что на Нобелевскую премию у него мозгов тоже не хватит. Значит, остается только бизнес. Терпеливый, тягостный бизнес – а какой может быть еще у невезучего человека?

– Ритка, как ты смотришь на то, чтобы открыть издательство? – как-то спросил ее он.

Дело близилось к выпуску. Идти работать «на дядю» обоим решительно не хотелось.

– Издательство?! Сожрут. Тут же, – быстро отреагировала она. – Знаешь, какие там монстры?!

– Издательство нового типа, – терпеливо пояснил он. – Ориентированное на студентов. Помнишь, мы теорию перевода сдавали? Как нас препод замучил, заставлял по библиотекам лазить, всякие авторефераты смотреть, учебники какие-то левые разыскивать?

– Ну и что? – не поняла Рита.

А Валя продолжал:

– Собрать эту всю ахинею в сборничек да издать – с руками оторвут.

– Ага, знаешь, сколько ты за печать заплатишь?..

– Совсем немного, – уверенно ответил Валя. – Я уже выяснил. Себестоимость брошюрки – самой дешевой, на желтой бумаге и в мягкой обложке, – всего три рубля за штуку. А продавать можно – по тридцать.

– Ну, это ты загнул…

Он нахмурился.

Рита миролюбиво добавила:

– Ладно, пусть так. – И спросила: – Только кто у тебя их покупать будет, твои брошюрки? Пять штук продашь – это максимум…

Идея Валентина ей не понравилась. Скучное издательство, выпускающее учебную литературу – разве дело для веселой, шебутной Ритки? Потому она закрыла тему, засияла своей фирменной улыбкой:

– Пошли лучше в кино, а то мне впечатлений не хватает…

Они отправились в кино. Рита притулилась на кончике кресла, теребила кончик носа, упоенно вытянулась к экрану. Валя же едва понимал, про что фильм. Он напряженно думал, подсчитывал, сомневался, впадал в отчаяние и сам себя успокаивал…

Вскоре оба получили дипломы. Рита решительно отклонила все предложения о постоянной работе и стала вольным переводчиком. Благодаря везучести заказы сыпались на нее дождем – теплым, надежным дождиком из зеленых купюр. Она переводила экскурсии и переговоры, рассказы и статьи, делала дайджесты, сопровождала по стране иностранцев. Валя по-прежнему ее ревновал, но не так, как раньше. На настоящую ревность просто не оставалось времени. Он строил свое маленькое издательство.

Институтские преподаватели с радостью ухватились за его идею. С ума сойти, кто-то предлагает издавать их учебники или сборники статей! Профессора прекрасно знали, что в государственных издательствах все пороги обобьешь, пока напечатаешься. Того и гляди, книга выйдет посмертно. Пусть в издательстве у Валентина обложка тонкая и бумага плохая. Зато на титульном листе – твоя фамилия! И автореферат твоей диссертации теперь доступен не только случайным знатокам из Ленинки, а самым нерадивым студентам. А студенты куда ж денутся – купят и прочитают, экзамены-то сдавать всем надо.

Валя снял для своих издательских нужд двухкомнатный подвальчик. Нанял секретаршу, бухгалтера, верстальщика и девушку-архивариуса – той приходилось бегать по библиотекам и подбирать материалы. Он обошел не менее двадцати типографий и выбрал самую непритязательную, где алкаши были готовы работать за пару бутылок и «чуть-чуть на закусь». Все переговоры с преподавателями он вел самолично, и очень скоро к нему стали обращаться ученые мужи и дамы из других институтов. Валя никогда не бросался печатать книгу безоглядно. Всегда предварительно изучал, сколько студентов – потенциальных потребителей – будет сдавать данный предмет. Есть ли подобные предметы в других вузах? Окажется ли учебник интересным студентам из смежных институтов?

В чем-то Ритка оказалась права. Больших тиражей Вале добиться не удалось. Приходилось выезжать за счет оборота и «смежных» заказов. Он начал печатать книги начинающих авторов по рекламе, социологии, экономике, маркетингу, менеджменту, ценным бумагам… Ему удалось пристроить продукцию практически во все крупные книжные магазины. От налогов, правда, никуда было не деться, но бухгалтерша – хмурая и преданная – изо всех сил старалась заплатить казне поменьше, а в развитие бизнеса вложить побольше.

Одна проблема – отдыхать Вале теперь было некогда. Как он может пойти в ресторан, когда весь на нервах – готов ли срочный заказ?! Как он может уехать даже на неделю – ведь алкаши из типографии без его контроля тут же напьются…

Ритка, кажется, понимала. На развлечениях не настаивала. Ждала. Приходила пообщаться к нему в подвальчик и мужественно пила с Валентином горький кофе…

Памятуя о своей невезучести, Валя заработанных денег почти не тратил. Он по-прежнему ездил на ржавой «шестерке» и ничем себя не баловал. Одна радость – когда прибегает Ритка: румяная, пахнущая свежим морозцем, веселая, в стильных одежках.

– Как тут накурено, Хмурюнчик! – восклицала она.

И плюхалась прямо на стол, поверх гор научных рукописей.

В такие минуты Валина секретарша горестно кривилась и убегала в соседнее кафе лить слезы над чашечкой кофе. Бедная девушка уже давно неровно дышала к своему шефу: молодому, ответственному, готовому жизнь положить на то, чтобы издательство крепло и процветало. Валя ценил секретаршу. Хорошо платил ей. Всегда шел навстречу. И понимал, что бедная девушка никогда не научится улыбаться так, как Ритка…

– Валюнчик, неужели ты всю жизнь просидишь в этом подвале? – восклицала Рита. И улыбалась.

Валя таял в ответ и честно отвечал:

– На крутой офис я еще не заработал…

– А я тут с одним перцем в Питер ездила, – мечтательно говорила Рита.

Ловила Валин хмурый взгляд и мгновенно добавляла:

– Ну, по работе. У него переговоры были. Красота там, в Питере. Каждый дом – как живой, понимаешь? Кажется, что идешь по улице, а дома тебе что-то сказать хотят. И обижаются, что мы их не понимаем…

– Фантазерка ты, Ритка… – влюбленно вздыхал Валя.

– Поехали в Питер, а? Вместе? – просила она.

И он обещал, а потом оказывалось, что профессор Бахтияров хочет срочно отпечатать свой научный сборник и требует, чтобы именно Валя посоветовал ему, какие из опубликованных статей туда включить, и… в общем, они не ехали, потому что профессор грозился уйти к конкурентам, а конкуренты у Валентина уже появились…

Он постепенно пробивал каменную стену, которой отгородились от новичков прочие крупные и неприступные издательства. Его уже стали приглашать на корпоративные вечеринки, и присылать ему рекламки, и скрывать от него оптовых покупателей… В общем, все как у больших.

Но Ритка тяготилась его подвалом. И кропотливой и нудной работой – тоже. Она с улыбкой говорила:

– Эх, Валька-Валька, на «Брабусе» ты не ездишь. И меня совсем забыл…

– Подожди, милая. – хмурился он. – Ты же знаешь, я невезучий. Мне нужно сил подкопить, деньжат. А если хотя бы чуть-чуть расслаблюсь – сразу сожрут.

Он успокаивал Риту и порой сердился на нее: неужели она не понимает? Вон, секретарша, и бухгалтер, и даже глупышка-архивариус всегда идут навстречу. И после работы задерживаются, и не ноют, что у них билеты в театр пропали…

Однажды утром секретарша принесла ему кофе и письмо, отпечатанное на роскошной плотной бумаге.

– Валентин Евгеньевич, у меня небольшая проблема. Вам пишут из французского издательства, а языка я, увы, не знаю.

Валя жадно выхватил из ее рук солидный, пахнущий деньгами и властью листок. Все правильно, письмо адресовано в его издательство «Сайнс-Райт». Но, кроме «бонжура», он в нем ничего не понял. Ничего, Ритка поможет, у нее второй язык как раз французский.

– Десять долларов! – попросила Рита.

И расхохоталась, когда он машинально потянулся за бумажником:

– Ну, Хмурюнчик, ты совсем дурачок. Обалдел, что ли, шуток не понимаешь?

К огорчению секретарши, она опять бухнулась на стол, безжалостно смяв рукопись профессора Чонишвили, и принялась прямо с листа переводить:

– Шер месье Поленов… В смысле, привет, Валька. Наше издательство, «Ливр франсэ», о, это большое издательство, я о нем слышала, приглашает вас принять участие в тендере. Наш издательский дом заинтересован в авторе из России, который мог бы – чего? – а, написать для нас серию очерков о современной Москве. Если среди авторов, сотрудничающих с вашим издательством, имеются хорошо образованные, космополитично мыслящие и талантливо пишущие молодые таланты, одинаково хорошо владеющие и русским, и французским языками…

Валя разочарованно прервал ее:

– Ну, это письмо не ко мне. Ты же знаешь, я этим не занимаюсь…

Рита досадливо отмахнулась:

– Слушай дальше. В том случае, если в конкурсе победит именно ваш автор, комиссия издательства составит десять процентов от проданного тиража, или не менее десяти тысяч в долларовом эквиваленте…

Рита отбросила письмо и восхищенно произнесла:

– Десять штук! Неслабо. Что б тебе не развесить объявления в каком-нибудь литературном институте или на журфаке? Вдруг и правда толковый писака найдется? А на комиссионные мы с тобой на Сейшелы слетаем.

– Это мысль, Ритка, – согласился Валя. И быстро подумал: жаль, что Ритка не хочет работать в его издательстве. Все-таки соображает она быстрей, чем он. И мыслит нахально. А для успешного бизнеса нужны именно такие люди.

Валя немедленно вызвал поникшую секретаршу. Приказал той напечатать объявления и развесить их во всех институтах, где учили на писателей и журналистов.

Приказание было исполнено в тот же день. Через неделю на издательство «Сайнс-Райт» посыпались пробные очерки. Желающих поработать на французов оказалось много. Очень скоро Валя накопил полный ящик самых различных текстов – талантливых и тупых, отпечатанных на принтере и рукописных. Он хотел было отослать всю пачку французам, да Ритка, как раз заявившаяся в издательство, отговорила:

– Ты что, Невезунчик?! Знаешь, сколько там ахинеи?! Давай я отсортирую, явный брак выкину и сама отошлю.

– Спасибо, Ритунчик, – благодарно сказал Валя. Быстро прикинул в уме и добавил: – С меня сто баксов.

Рита вспыхнула, погрустнела. Валя поймал себя на том, что едва ли не впервые видит ее без «фирменной» улыбки.

– Извини, забыла. Ты же у нас теперь «новый русский»… Все деньгами меряешь, – горько усмехнулась она.

– Но я… я хотел как лучше, – растерялся он. И добавил: – Разве тебе сто баксов помешают?

– Сто баксов-то мне, конечно, не помешают… – протянула Рита.

Ее глаза погасли.

В комнатку всунулась секретарша:

– Валентин Евгеньевич, звонят из Книжной палаты…

– Потом, – отмахнулся он.

– Они настаивают, что срочно, – не сдалась секретарша.

Валя неохотно взял трубку. А Рита тем временем подхватила коробку с рукописями и, не прощаясь, исчезла.

Прошло два месяца. За это время приключалось и плохое, и хорошее. Нагрянул с проверкой Пенсионный фонд. Алкаши из типографии отпечатали полную партию книг, прилепив обложку вверх ногами. Но зато книжонка по социальной рекламе, написанная безвестным студентом, внезапно отхватила вторую премию на престижном конкурсе, и об издательстве Валентина проскочила парочка совершенно бесплатных, но приятных статеек. Клиентов прибавилось. Скоро можно будет выкинуть ржавчину-«шестерку» и свозить наконец Ритку в Париж. А то совсем он ее забросил. Скучно без Ритки, уныло. Но когда ж ему с ней встречаться? Однажды, скучая в пробке, Валя подсчитал, что его рабочая неделя занимает не менее ста часов. С таким графиком – не до театров и не до веселых посиделок. А на работу к нему Рита приходить практически перестала. Отговаривалась тем, что занята, и жаловалась, что от его секретарши у нее тошнота и мигрень.

– Скоро встану на ноги, буду посвободней, начнем с тобой везде ходить-ездить, – обещал Валя, когда они изредка созванивались.

Рита вяло, без энтузиазма, соглашалась. И он мог поспорить, что сейчас она совсем не улыбается. А когда Рита не улыбалась – это означало, что вскоре случатся неприятности. У него.

Неприятности не заставили себя ждать.

Хмурым утром в его комнату ворвалась секретарша. В руках она держала листок добротной, дорогой бумаги с текстом, отпечатанным на лазерном принтере. Лицо верной секретарши выглядело подавленно и грустно.

Валя немедленно узнал бланк.

– Французы благодарят нас за участие в конкурсе? – весело спросил он. – Но, к сожалению, никто из наших авторов им не подошел?

Подумаешь, большое дело – никто из его протеже не выиграл. Валя уже и думать забыл о том, что его издательство участвовало в поиске молодых талантов. Других, более важных, дел полно.

Секретарша опустила голову.

– Они… они пишут… может, я плохо поняла, я только начала учить французский язык, весь день со словарем сидела…

– Короче, – оборвал ее Валя. Отлуп от французиков его совершенно не расстроил. Честно говоря, не до них.

– Они пишут, – пролепетала секретарша и залилась краской, – что в конкурсе победил именно наш автор.

– Кто? – нетерпеливо и радостно спросил Валя.

– Маргарита Кислова…

В первую секунду он даже не понял, что речь идет о его Ритке.

– Кто-кто?

– Ваша подруга… Рита… – еле слышно пискнула секретарша.

– Вау! – не сдержался Валька. Ах ты, Ритка, чертова скромница! Ничего ему и не сказала, что сама собирается участвовать в конкурсе! Он приказал:

– Ну-ка, набери ее. Быстро!

Секретарша подняла голову:

– Маргарита… Рита только что звонила сама… Она просила передать, что никакого договора с вами она не подписывала. И потому ее интересы будет представлять другое издательство.

***

Как все могло пойти так плохо, так плохо… Кажется, на пару секунд он заснул и увидел во сне Ритку, и услышал, как она говорит:

– Эх, Валюнчик, Валюнчик… Проморгал ты меня. Закрутился.

Идиот, ненормальный придурок! Он все надеялся, что Ритка его подождет. Что она все понимает. И верит, что совсем скоро они сядут в новенький «Брабус» и поедут на нем прямо в Париж!

Ритка кинула его на десять штук баксов – ведь раз ее представляет другое издательство, значит, они и получат комиссию, верно? Но Валя совсем не жалел о деньгах. Он отчаянно, впиваясь ногтями в щеки, тосковал по Рите, звал ее, ловил в подсознании ее улыбку и голос. И понимал, что она не вернется. А за каким тогда чертом ему нужно выстраданное «Сайнс-Райт»? На фиг ему это издательство, если он – один, один как перст?!

Рита оказалась права. Он действительно Невезунчик.

Валя яростно отверг робкие утешения коллег. Отправил девушку-архивариуса за водкой. Сорвал две важные встречи и обозвал преданную бухгалтершу старой каргой.

Водку он не закусывал. Ночь и день мешались перед глазами. Риткины телефоны не отвечали. Все кончено.

***

Удача не может быть с тобой вечно.

Рита чувствовала: она пропала. Кажется, просто сошла с ума. Что она делает? Назло кому? И зачем?

Эх, Валька, Валька… Предатель и трус. Даже сам позвонить не мог. Выставил в авангард свою фифу: «Риточка? Мне нужно с вами поговорить… Дело в том, что мы… мы с Валей давно и плотно работаем… целый день вместе, в одном офисе… ну, вы понимаете…»

Рита ничего не понимала и молчала в ответ. А секретарша глубоко вздохнула и выпалила: «В общем, у нас с Валей совсем скоро будет ребенок!»

Вот все и стало понятно: дела, никуда ходить некогда, получи, Ритусик, за свою работу сто баксов…

И негодяй-крупье никак не хочет оставить ее в покое:

– Девушка, вы играете?

– А что мне еще остается… – вздохнула она.

Деньги, сдуру, вот уж точно – сдуру, скопленные на свадьбу, больше ей не понадобятся.

Она открывает карты и видит опять – все то же самое: десятка, двойка, четверка, туз и – еще одна четверка. Играть не с чем. Две четверки, какая дрянь, подумать только…

Рита задумчиво смотрела в серенькие, непобедные карты. Была б с ней прежняя, любимая удача – она и с парой двоек только выигрывала бы. Но удачи нет. Удача от нее ушла. Ушла к Невезунчику.

Рита в сердцах отодвинула карты. Пас. Лучше подождать следующей сдачи. И услышала за спиной пьяненький, но такой родной голос:

– Проигрываешь большой гонорар?

Она вздрогнула, обернулась.

Валька. Глаза налились кровью, волосы растрепаны, губы кривятся в жесткой ухмылке.

Пару секунд Рита не могла вымолвить ни слова. Потом выпалила:

– А, это ты… Я думала, ты уже в роддоме.

Крупье скептически прослушал их диалог и вопросил:

– Девушка, вы сбрасываете?

Рита решительно отвернулась от Валентина. Отделила две карты, швырнула поверх них деньги:

– Поменяйте.

– Крутая оч-чч… очеркистка… Крутая игра… – ядовито произнес Валя.

– Что это ты без своей секретутки? – зло спросила Рита.

– Какой секретутки? – холодно спросил Валя.

– А какой гонорар? – ледяным голосом парировала Рита.

Крупье выдал ей карты. Она даже смотреть не стала, накрыла их фишками. Сыграет не глядя. В последний раз и на последние деньги.

Валя тяжело опустился рядом с ней.

– Я не знал, что ты любишь ходить в казино.

– Я тоже не знала, что ты сюда ходишь.

Он слабо улыбнулся – и на секунду оказался прежним Валькой, добрым и беззащитным:

– Да я… я напился… Сам не знал, что делаю… Кажется, в кабаках каких-то был… В клубах… Вот и в казино занесло…

Крупье открыл свои карты и объявил:

– Три туза!

– Я проиграла… – прошептала Рита.

Вале было плевать на ее проигрыш. Он тут же согнал с лица улыбку и рявкнул:

– В какое издательство ты ушла?!

И тут она начала понимать.

– Я что – победила в конкурсе?

– А то ты не знаешь! – буркнул Валя.

– Не знаю.

– Ты же сама мне звонила. Через секретаршу.

– Нет, это ты, мой друг, мне звонил… И тоже через секретар… – Тут она внезапно все поняла и воскликнула: – Так, значит, это все вранье! Что она от тебя ждет ребенка!

– Чего?

Рита вскочила:

– Тогда увольняй ее! Немедленно!

– Эй, ты о чем? – непонимающе уставился на нее Валя.

Она схватила его за руку:

– Пошли отсюда!

Валя поддался ее напору и встал. Они направились к выходу. Рита намертво вцепилась в его плечо.

Крупье крикнул им вслед:

– Девушка, стойте! Вы же не видели свои карты! У вас каре! Четыре четверки! Поздравляю! Ваш выигрыш – тысяча пятьсот пятьдесят долларов! Полу-чите!

Вьетнамец, игравший рядом с ней, завистливо проворчал:

– Фарьтовая девуська…

А Рита, ссыпая в сумочку победные фишки, радостно подумала: «Вот уж действительно, мне и правда всю жизнь везет!»

ЛЯГУШКА

Летняя сказка

Зеркало в ванной – лучшая вещь в квартире. Волшебное оно, что ли? Или просто света здесь мало? Поглядишься в него – и душа аж поет. Чем не царевна? Глаза – огромные, взгляд – надменный, волосы – роскошные. Только дворца не хватает.

Марина улыбнулась своему отражению. Хорошо быть красивой! И вообще – все у нее хорошо. И друг, Костик, – классный, и работа – шикарная, а уж отпуск в такую жару – еще лучше, весь отдел обзавидовался! И у Костика – тоже отпуск, и они – вместе поедут на море! Или – в горы, или… решим, решим! Как хорошо, когда солнце плавит асфальт, а ты сидишь себе в прохладной квартире и выбираешь, куда поехать отдыхать. На Мальдивы, конечно, не хватит, но есть Турция, с чистым и теплым морем, с кебабом и обжигающим кофе. Есть Египет – разноцветные рыбки, акваланги, пахлава и свежевыжатый сок на завтрак. А Испания – паэлья, сангрия, фламенко? А Италия – настоящая пицца и лучшие в мире шмотки! И совсем скоро столичная бледность сменится загаром, а слегка располневшие бедра похудеют в морских волнах, и Костик, она знала, начнет злиться, когда в ее сторону станут поглядывать восхищенные иностранцы.

– Костик, ну давай поскорей выбирать, куда едем! – приставала она.

А Костик, зануда, все размышляет. Он все время такой: сначала раз сто отмерит. Посомневается. Все просчитает…

Знакомый психолог сказал Марине, чтоб она на Костю не злилась: «Закон компенсации, милочка. Ты – шебутная, он – спокойный. У тебя в голове – ветер, у него – компьютер. Терпи, лапочка, с твоим характером тебе такой друг и нужен. Ты – гоночный болид, а он – твой ограничитель скорости».

Сначала Марина покорно ждала. Подсовывала Костяну рекламные проспекты. Расхваливала скромную простоту Европы и экзотику Азии. Но тот упорно темнил. Заводил странные разговоры о «поддержке отечественного производителя». Выступал с монологами об «экономичном планировании бюджета». Расхваливал «первозданные красоты российской природы».

Марина расстроилась и насторожилась: «Неужели куда в глушь позовет? К деревенской родне?! Или, того хуже, в поход на байдарках?!!»

Байдарки Марина ненавидела лютой ненавистью. «Раз так – поеду сама. И подцеплю симпатичного мулата», – мрачно решила она.

Но в пятницу, в последний рабочий день, Костик улыбался столь широко и счастливо, что у Марины на душе потеплело. Лукошко с привозной, синтетической клубникой, вино, свежекупленные махровые полотенца… И триумфальный взмах самолетными билетами:

– Мы едем в поселок моего детства! В Абрикосовку!

– Куда-куда? – встрепенулась Марина.

– На Черное море!

– В Турцию?

– Нет, на наше Черное море, на Кавказ! Я туда в школе на каникулы ездил! Знаешь, как там шикарно!

***

Поселок Абрикосовка прятался меж невысоких лесистых гор. Из аэропорта долго ехали перевалами, дорога то карабкалась вверх, то, извиваясь, ухала вниз. Водила, нанятый в аэропорту Краснодара, форсил пред столичными гостями. Ревел движком, визжал тормозами, пылил по обочине, обгоняя справа тихоходные фуры. Костя упорно и безуспешно просил шофера «слегка сбавить газ». Марина жадно вдыхала озоновый запах гор и далекого моря.

– Кость, а водные мотоциклы там будут? – кричала она сквозь рев мотора.

Костя сиял, обещал ей и мотоциклы, и парашюты, и «акулу» – пластмассовую колбасу, на которой можно кататься, прицепившись к мощной моторке.

– А ресторанчики? А массаж? А теннис? – не отставала Марина.

– Все, все, милая, будет!

И Костя закрывал ей рот поцелуем, и рука его ласково ползла по Марининой коленке, и водила тактично прекращал посматривать на них в зеркальце…

Абрикосовка встретила ярким закатным солнцем и запахом перезрелой клубники. Марина увидела смешной, маленький рынок, прилавки, заваленные клубничными горами, отдыхающих с перемазанными ягодой лицами…

– Клубнику! – выкрикнула она.

– Будет! – радостно откликнулся Костя.

– Сейчас!

– Своя клубника будет! Прямо с грядки!

Машина пронеслась по центральной улице, свернула в переулок, потом – в следующий, забираясь все выше и выше.

– А где же море? – удивилась Марина.

– Море близко! Здесь все близко! Вот здесь, пожалуйста, остановите…

Марина, обалдевшая от дороги, от самолета и горных перевалов, выпрыгнула из машины. Водитель заглушил мотор, в уши ударила восхитительная, немосковская, тишина – только далекий петух возвещал о наступлении вечера. Костя расплачивался, Марина жадно разглядывала окрестности. Какие милые домики! И навесы, все увитые виноградом! И шезлонги в уютных дворах, пред цветочными клумбами… Им навстречу уже спешила хозяйка, целовала Костю, причитала, каким он стал взрослым, любопытно разглядывала Марину… Отвела их в отдельный домик. Маленький, квадратный, он стоял на пригорке, полускрытый инжировыми деревьями. Со стола улыбались коротконогие южные розы, в открытые окна бился теплый морской сквозняк.

– Распакуемся? – предложил Костя.

– Нет, на море!

– Так одежда помнется же!

– Уже помялась! Купаться! Купаться!

Костя хотел возразить. Но взглянул ей в лицо и безропотно полез в чемодан за плавками-полотенцами.

– Пирог! Специально пекла! – запротестовала хозяйка, когда они вышли из домика.

– Антонина Матвеевна, милая, мы не голодные, мы купаться, велосипед мой цел? – зачастил Костя.

Женщина улыбнулась. Прикрыла пирог полотенцем. Вздохнула:

– Цела, цела твоя развалина. Бери вон, в сарае. А Марина пусть на моем ехает.

И они понеслись сквозь южный вечер, мимо белых пятен домов, по висячему мостику через обмелевшую речку, по старинному парку, где терпко пахло эвкалиптами… Море ждало их, нежно шелестело теплой водой. Они сдали велосипеды милой пляжной сторожихе, и бросились в пену несильных волн, и поплыли наперегонки, и Марина выкрикнула, задыхаясь от скорости и терпкого запаха йода:

– Костик! Ты просто супер!

***

Марине было двадцать три, Костику – столько же. Но людям сторонним казалось, что ей – лет шестнадцать, а ему – ближе к тридцати. Марина – бесшабашный матрос. Плывет по жизни нахально, без карты и курса, спотыкается о рифы, дрейфует на опасных льдинах. Экзамен? Спишу. Работа? Найду по объявлению. Даже в отпуск и то ушла внезапно. Просто потому, что очень захотелось. Костику такого разгильдяйства не понять. Он совсем не такой, он капитан, у него все серьезно, с компасом и секстантом. Марина любила Костика, но иногда так на него злилась! Случайно достаются билеты на моднейшую премьеру, а Костик не может, у него в расписании курсы английского. «Да плюнь ты на них! Подумаешь, разик пропустишь! Нагонишь потом!» – горячится Марина. А Костик хмурится, молчит – и идет-таки на свои скучные курсы. Или направляются они в пиццерию, там рекламная акция, салат-бар плюс пиво почти забесплатно. Весело, музыка, пиво хмелит, вкусная еда радует, Костя сыплет комплиментами. Официантка приносит карту десертов, а там – чудо-мороженое, с орехами, шоколадом, черносливинами. Разве удержишься? Костя, конечно, платит за ледяное чудо. Но злится:

– Мариночка, солнце, ну пойми! Мне не жалко этих шести долларов! Но дома я тебе такое же мороженое за полдоллара сделаю!

Ну что с ним поделаешь, с этим Костей… Ведь действительно – вроде не жадный. Просто зануда.

В Абрикосовке Костик изо всех сил старался вести себя идеально. Но занудство все равно иногда побеждало. Берут они, например, водный велосипед, и норд-ост уносит их чуть не в Турцию. Весело? Весело! А Костик ворчит, что обгорели и заплатили в итоге за целых пять часов проката. Или вот парашют, с которым можно болтаться за моторкой. Классно же! А Костя – давай причитать:

– Мариночка! Опасно! Парашют – подозрительный, лодочник, кажется, пьяный…

Но все-таки Костя старался, он изо всех сил старался. Они посещали местные ресторанчики с сомнительного вида шашлыками, пили кофе по-восточному, играли в теннис в самое дорогое, предвечернее время. Костя ей даже кукурузу на пляже покупал – по десять рублей за кочан, хотя на грядке у их квартирной хозяйки имелись сотни абсолютно бесплатных початков.

Антонина Матвеевна их баловала. Закармливала пирогами и тонкими, как пергамент, блинчиками. Варила вкуснейшие супы из собственных овощей. Украшала свежесобранную клубнику шапочкой взбитых сливок. Костя в обмен чинил ей чайники-утюги-розетки, и даже лентяйка Марина слегка приобщилась к хозяйству, нашла свою прелесть в поливании огорода: настоящий бег с препятствиями. Дотянуться до баклажанчиков, скрывшихся в дальнем углу… Балансируя на носочках, миновать россыпь клубничин…

Настоящие споры-ссоры начались только через неделю. Миляге Антонине Матвеевне пришлось срочно уехать в Краснодар к заболевшей внучке, и в первое же самостоятельное утро Костик потребовал каши.

– Каши? – удивилась Марина. – Зачем?! Есть же клубника, и булки мы вчера на пляже купили…

– Не хочу булок, – закапризничал Костя. – Тебе что, сложно кашу сварить?

Марине было несложно. Знать бы только, как это делается… Кажется, в молоко нужно сыпать манку… В общем, каши не получилось. В графу «убытки» попали: литр молока, два стакана крупы и новенькая кастрюлька. Костя сначала ворчал, потом смеялся. А вечером они снова поссорились. У Костика оторвалась пуговка на любимых шортах, а неумеха Марина пришила ее так, что пуговица снова отвалилась и безвозвратно затерялась где-то в винограднике, где они занимались любовью.

– Неужели тебя мама таким элементарным вещам не учила? – искренне недоумевал Костя.

Из-за пуговицы он расстроился, она какая-то особая была, с чьим-то там гербом.

– Если ты такой умный, сам и пришивай! – огрызалась Марина.

– Но это женское дело, – возражал он. – Мои сестры и готовить умеют, и шьют, и вяжут…

– Зато сидят в школьных училках, – парировала Марина. – А у меня – университетский диплом, карьера, зарплата, перспективы.

– Ну, а если дети пойдут? – возражал рассудительный Костя. – Как же ты им будешь кашу варить?

Марина пока не задумывалась о детях. Будут дети – будем и думать. А сейчас ей просто хотелось вдосталь напиться свободы, моря, танцев, легкого грузинского вина. Костька же портит ей все настроение своими занудными разговорами. «Вот они, издержки Абрикосовки, – грустно думала Марина. – Поехали б в Турцию – и никакой каши варить не пришлось бы. А пуговицу любая горничная за доллар бы пришила…»

Но, к счастью, Костя, раздобревший от отдыха, недолго кручинился о своей эксклюзивной пуговке. Марину простил, шорты заколол булавкой, и они отправились в самый модный абрикосовский ресторан – в устье реки, под могучими тополями. Захватили самый лучший угловой столик, ели баклажанчики с орехами, запивали их терпким домашним вином, танцевали под фальшивое, но искреннее пение местного оркестра: «Как уп-пои-ии-тельны в России вечера…» Марина прижималась к крепкому Костиному плечу, и чувствовала его сильные руки на своей талии, и думала нежно: «Ах ты, зануда… Но зато с тобой так надежно…» На Абрикосовку наваливалась ночь, разыгрался ветер. Тревожно шумели тополя, вдалеке сердилось-шумело море. Марина и Костя, веселые и чуть-чуть пьяные, шли пешком домой, навстречу теплому, буйному норд-осту, и абрикосовские собаки радостно лаяли им вслед… Брести от ресторанчика до дому оказалось далеко, они шли почти час. Уставшие, не стали даже пить чаю, быстро поцеловались на ночь, плюхнулись по кроватям и провалились в сладкий отпускной сон. Ветер трепал занавески, шелестел брошенной на стуле одеждой и играл их волосами…

***

Лягушка проснулась поздним вечером. Спала она всегда в зарослях винограда, днями здесь темно и прохладно. Только тут и можно жить, когда такая жара кругом! А сейчас, когда закатилось солнце и воет-волнуется ветер, пора выходить на прогулку! Лягушка полупала глазками, потянула лапки. Прыг – и она уже в цветнике. Прыг – попала на теплый после жаркого дня бордюр. А это еще что за тряпки развеваются на ветру? А за ними – черный, теплый квадрат… Прыг-прыг, ее подхватывает кто-то сильный, ничего себе, какие порывы ветра, и она уже падает на что-то мягкое, жаркое. Прыг, прыг…

– Ой, мама, мама! – раздается громкий, отчаянный визг.

– Марина! Что? Что?!! – вскакивает с постели Костя.

– Ай! Кто это! Костя! Костя!!!

Он спотыкается о брошенный у кровати шлепок, врезается в стул… дотягивается наконец до выключателя. Смеется.

– Марин, успокойся… Это лягушка! Всего-навсего лягушка! В окно, наверно, запрыгнула.

– Лягушка?!

Она с ужасом смотрит на темно-зеленый бугорок в его ладонях. Лягушка сидит смирно, мерцает глазами-бусинками, шевелит перепончатыми лапками.

– Фу, гадость какая! – с отвращением говорит Марина.

И эта дрянь прыгала по ее щеке!

– Почему гадость? – не соглашается Костя. – Смотри, какая она хорошенькая…

Марину передернуло. И снова она подумала: «Зачем, зачем я поехала в эту глупую Абрикосовку! Каши, пуговки, теперь того пуще – по дому лягушки прыгают!» И Костя, кажется, считает, что это в порядке вещей! Поглаживает гостью по спинке, приговаривает:

– Испугалась, малышка, бедная…

Просто смотреть противно!

Он подходит ближе к Марине:

– Ну что ты боишься? Смотри, какая она аккуратненькая… Хочешь – потрогай.

– Убери ее! – взвизгивает Марина. Нервы от этого Костика уже на пределе! – Сам своих лягушек трогай! Или целуйся с ними!!!

Костя спокойно отвечает:

– А что? Вот возьму и поцелую.

К ужасу Марины, он наклоняется и чмокает лягушатину в холодный болотный нос.

– Фу, не могу смотреть!

Марина в ужасе отступает, прыгает на кровать, вжимается носом в стену. И вдруг слышит мягкий, хорошо поставленный женский голос:

– Приветствую тебя, повелитель…

Она приподнимается. Что за наваждение?! Входная дверь распахнута, и на пороге стоит девушка, в дурацком кокошнике и с дурацкой косой. Ее платье стелется по полу, глаза опущены долу, но, надо признать, девка чудо как хороша. Костька на нее во все глаза уставился.

– А ну, пшла вон отсюда, – выпаливает Марина.

Ну и дурацкий же сон ей снится! Но гостья на нее – ноль внимания. Подгребает к Костьке (бедрами, зараза, так и трясет!), преклоняет пред ним колени. Ее коса – густая, дрянь! – волочится по полу.

– Что вам угодно, мой повелитель?

Марина хочет вскочить с кровати, но у нее не получается, ее к ней будто приклеили. А Костик меж тем принимает девахин поцелуй и вежливо спрашивает:

– Девушка, вам кого?

– Как кого? Вас, – хлопает бесстыжими зенками она. – Я теперь ваша собственность.

Современное, не сказочное слово «собственность» режет Марине ухо. Она презрительно говорит:

– Под царевну-лягушку косишь, шалава?!

Девка по-прежнему на нее фунт презрения. Пялится на Костика, как на бога, приговаривает мягким речитативом:

– Господину угодно массаж? Или ванну с розовым маслом? Может быть, ужин, чай? – Она понижает голос и интимно добавляет: – Или желаете – меня?..

А Костька, гад, пялится ей на сиськи и благостно внимает!

– Так, а ну пошли вон отсюда! Оба! – рявкает Марина.

Девица слушается. Она встает с колен, протягивает Косте холеную белую руку… Он, млея, подхватывает ее под локоток… Стукнула дверь. Ушли… За окном по-прежнему бесится ветер. Марина щиплет себя за ладонь: проснись, проснись скорее! Но не выходит. Все остается по-прежнему: и свет в комнате, и пустая Костина кровать, и даже его забытые пляжные шлепки… И тогда Марина оборачивается к стене и начинает горько плакать.

***

Проснулась Марина поздно. Ни следа вчерашнего шторма. В окна ломится солнце, нахально чирикают воробьи.

– Костька… Кость… – говорит она, не раскрывая глаз. – А какой мне дурацкий сон снился…

Ответа нет. Марина подскакивает на кровати. Постель Кости пуста, и его одинокий шлепок из вчерашнего сна застыл на том же самом месте. А в комнате до сих пор горит электрический свет.

– Что за чушь… – бормочет Марина.

Торопливо накидывает халат, бросается во двор… Костик босиком колдует над электрической плиткой, бьет в сковородку яйца. Она бежит к нему, не разбирая дороги, топча хозяйкины цветы. Обнимает, утыкается носом в крепкое плечо:

– Костик, милый! Ты тут!

Он удивленно откликается:

– А где же мне быть?

Отстраняется, солит свою яичницу, предлагает:

– Ты завтракать будешь?

Марина радостно, чуть не плача, шепчет:

– Буду, конечно, буду! Ты только подожди, я сейчас тебе кофе сварю. А хочешь, гренок пожарю? С молоком, сахаром, знаешь, какие вкусные?!

– Чего это с тобой? – не понимает он.

Яичница на сковородке подгорает и разъяренно шипит.

– Уйди, уйди, Костян. Я дожарю, – торопливо говорит Марина.

– Да ты не умеешь! – улыбается Костя.

– Умею! – решительно отвечает она. И твердым шепотом добавляет: – А не умею – так научусь.

***

Освоить яичницу, гренки и кашу оказалось совсем не сложно. И даже забавно. Кухонная наука – это вам не скучное шитво, здесь и пофантазировать можно, и эксперименты поставить. В конце концов, и царевны должны уметь готовить! Добавляешь в яичницу болгарский перчик, помидорчики, кинзу – вот тебе и испанский колорит, Костик аж урчит от восторга. А как кардинально улучшаются гренки, если посыпать их домашним овечьим сыром! Марина даже сметанник собственноручно испекла, хотя Костя пугал, что выпечка – это высшая стадия кулинарного искусства. Но у Марины пирог с первого раза вышел что надо: и взошел, и пропекся, и не подгорел.

Костик долго не верил в сказочное превращение Марины-лентяйки в Марину-хозяйку. Смотрел на нее подозрительно, ждал подвоха. Но, как и все мужики, к хорошему вскоре привык. И когда Марина, подвязанная кокетливым фартучком, плюхала перед ним блюдо с аппетитными гренками и подносила кофе, его плечи расправлялись от важности…

Отпуск продолжался. Днями пропадали на пляже, вечерами – по дискотекам и ресторанчикам. Марина изменилась и в светской жизни. Костя только глазами хлопал, когда вместо безапелляционного «купи два бочкарева» она ласково спрашивала:

– Костюш, я б «бочкарева» выпила… А ты какое пиво хочешь?

Или:

– Ой, из «Титаника» песня… Может быть, потанцуем?

– Что с тобой стало, Маришка? – недоумевал Костя. – Ты такая мягкая стала, ласковая…

– Тебе не нравится? – кокетливо улыбалась она.

– Что ты! Тебе это очень идет…

Он подозрительно взглядывал на ее довольное, разглаженное лицо и добавлял:

– Может… ты того, залетела?

Она хохотала:

– Не дождешься!

И добавляла тихо:

– А может быть, и дождешься. Через годик-другой…

Костя кивал:

– Согласен. Через два года нам по двадцать пять будет. Самое время для первенца.

«Вечно ты со своими планами-графиками», – раздраженно думала Марина. Но молчала. Она больше не станет его подкалывать, не станет с ним спорить. Потому что дурацкий, явственный, остро-правдивый сон про царевну-лягушку никак не идет из головы…

В последний день отпуска они проторчали на пляже с двенадцати до пяти, в самое жаркое время. Марина пряталась от солнца то в море, то под зонтиком, а Костя, решивший увезти с юга эксклюзивный загар, отчаянно обгорел. О прощальном походе в ресторан пришлось забыть. Костя еле добрел до дома и рухнул в постель. Марина мазала его кефиром и прикладывала ко лбу прохладное полотенце. Но все равно у Кости поднялась температура, кожа заполыхала красными пятнами, он лежал грустный и тихонько постанывал. Марина напоила его чаем со льдом, сунула таблеточку аспирина… И решила: домашние средства здесь не помогут. Косте нужен крем от солнечных ожогов. И она его достанет. Чего бы это ей ни стоило.

В ближнем к дому сельпо о подобных кремах даже не слыхивали. Но одна из покупательниц вошла в положение, напрягла извилины и отправила Марину в центр поселка, к рынку: там, кажется, целый лоток со всякими кремами есть.

Марина бодро прошествовала через Абрикосовку и без труда отыскала на рыночной площади палатку, украшенную крупной вывеской: «ОЖОГАМ ОТ СОЛНЦА – БОЙ!» Отлично, цивилизация, оказывается, докатилась и до Абрикосовки. И французские кремы есть, и польские, и даже эмульсия нового поколения, где-то она про нее читала, что ожоги заживают в момент.

– Мне «Эвелину», и «Амбр Солер», и…

Она подняла глаза на продавщицу и ойкнула.

За лотком стояла царевна-лягушка! Только уже без кокошника и без роскошной косы. Обычные, выжженные югом патлы и довольно-таки толстоватые ноги, обтянутые мини-юбчонкой. И громадные сиськи, так и лезут наружу из-под грошовой маечки. Вот уродина!

Девушки смотрели друг на друга. Марина – ошарашенно, «лягушка» – смущенно.

– Ты… ты…

– Здравствуйте, Марина, – пролепетала продавщица.

Марина, все еще охваченная суеверным ужасом, прошептала:

– Ты кто?

– Я – Костина подруга, – опустила глаза «лягушка».

– В каком это смысле?!

– С детства. Мы играли вместе…

– И что? – наступала Марина.

– Давно не виделись. И вот он приехал. И мы встретились. Случайно. На улице.

– И?!.

– Кофе попили. В кафе. Он меня пригласил. Вспоминали, как мы в детстве в театр играли. Он и попросил меня… – «Лягушка»-продавщица осеклась, опустила глаза. Прошептала: – Попросил… Разыграть вас… – А потом вдруг закричала: – У нас с ним ничего не было! Мы вас просто разыграли, и все!..

– Спасибо за представление, – ледяным тоном произнесла Марина. И резко отвернулась.

Эх, дура я, дура! Стараюсь! Готовлю! Ластюсь! Думала, высшие силы мне предупреждение послали – чтоб любила Костика, берегла, ценила! А вместо сна-вещуна – провинциальная комедия! Но как все срежиссировали хорошо, черти! И я, идиотка, поверила! Ну нет, я вам этого так не оставлю!

Марина властно сказала:

– «Эвелину» мне дай, «Амбр Солер» и эмульсию. Да не суетись ты – не эту! Вон, синяя упаковка…

«Лягушка» послушно и суетливо побросала тюбики в пакет.

– Вот ваши крема… – прошептала она. – Извините, Марина, пожалуйста… Мы же хотели как лучше…

– Кому – лучше?! – выкрикнула Марина.

Отвернулась от горе-царевны и двинулась прочь с рынка.

Устроить Косте скандал – немедленно? Или чуть подождать? До выздоровления?

***

То ли чудо-эмульсия, то ли ласковые Маринины руки быстро подняли Костика на ноги. В полночь, когда южная луна засияла в полную силу, они уже сидели в гамаке в зарослях винограда. Вдыхали теплые запахи, слушали сверчков, следили за светлячками. Вдалеке по-прежнему шумело море, но шумело уже не для них, завтра с утра они улетают.

– Сказка… Настоящая сказка… – бормотал Костя. Обнимал ее, целовал, гладил.

Марина отдавалась его сильным объятиям. Мысли метались: «Предатель. Но как целуется! Зануда. Иван-дурак хренов. Местечковый шутник…»

– О чем ты думаешь, милая?

– Да так… просто считаю звезды.

«Сказка. Костик придумал для себя сказку. Что ж, завязка у сказки вышла. Только чем она закончится?»

Марина тоже обнимала Костика, и прятала лицо на его сильной груди, и шептала:

– Какой ты красивый и сильный…

И слова ее были правдой. А мысли все равно летят вскачь.

«Это было даже забавно – готовить гренки, пришивать пуговицы. Любопытно хоть раз в году побыть послушной царевной-лягушкой, золушкой-рабыней. Но в Москве он от меня этих глупостей не дождется! Да и вообще – останусь ли я с ним в Москве? Зануда. Хлюпик. Хотя нет, в Абрикосовке он возмужал, раскрылился… И даже почти не нудит. Так что в итоге вышло, что всем хорошо? А что? Я готовку и шитво освоила, а Костик со своим занудством вроде покончил. Прямо хоть новый раздел семейной психотерапии основывай – сказкотерапию».

– Ты меня любишь, Маришка? – между тем требует Костя.

И Марина, не колеблясь, отвечает:

– Здесь, в Абрикосовке, – люблю.

Она решила: тут, в приморском поселке, сказка закончится, как и положено в сказке, хеппи-эндом. А вот что будет в Москве? Посмотрим.

Может, там водятся другие сказочные персонажи? Ну, например, Гарун аль-Рашид. Или – кот в сапогах.

Или – принц на белом коне.

ТОККАТА РЕ МИНОР

Телефон зазвонил в три утра.

Костик в полусне простонал: «Ёшь твою медь!»

Катя выскользнула из-под одеяла, заспешила в гостиную, к аппарату.

– Любовничек, – предсказал Костя.

Катя промолчала.

– Или братец твой бешеный, – предположил Костя.

Катя снова не ответила.

Спеша к телефону по холодной ночной квартире, она вдруг увидела себя со стороны: глупая ночнушка, виноватый голос, нелюбимый Костик в ее постели… И подумала: пожалуй, никогда, ни разу в жизни, она не была счастлива…

***

Катю чуть не с пеленок именовали кроликом.

Кролик, милый, пушистый и безответный зверек. Хочешь – играй с ним, таскай за длинные уши. А когда надоест – можно и на шапку пустить.

Вот, например, картинка из раннего детства. У родителей гости, уже покончено с тарталетками и горячим, впереди – хоровое пение, танцы и сладкий стол. Но прежде требуется интермедия. Брат с сестрой в спектаклях никогда не участвуют. Мама командует:

– Ка-атрин! Приведите Катрин!

Катя уже наготове: накрахмаленное платье, отутюженный бант, лаковые туфельки. Смущенная няня жмется в сторонке, а Катюша стоит на стуле и декламирует:

– У лукоморья дуб зеленый…

Гостей хватает ненадолго – на «невиданных дорожках» публика начинает переговариваться и аплодировать. Тогда мама повелевает:

– Довольно, Катрин… Спасибо.

Все, концерт окончен. Ступай, крольчишка, в свою нору. А от праздника тебе достанется кусок торта – кухарка сбережет девочке к завтраку…

Торты в их семье пеклись знатные. Кухарка то и дело представляла на суд родителей бисквит с пьяной вишней по секретному рецепту Молоховец или абрикосовое суфле а-ля мадам Помпадур.

И когда у Катюши не ладилось со школой, не получалось с французским, не выходило с теннисом – она бежала за утешением на кухню. Забиралась на угловой стульчик (под ним стояло огромное сито для просева муки), шелестела страницами кулинарных книг, слушала монотонное кухаркино:

– Обижают мою кровиночку… Дрессируют моего кроличка… Только что ж, кролика многому не научишь…

Катя и правда к восемнадцати годам только готовить и научилась. Ну и по мелочи: немного английского, музыкальная школа на троечки и фокстрот на танцевальных курсах. Куда ей до брата с сестрой – она им словно не родная, а откуда-то из капусты.

Катин брат в четыре года попал в секцию тенниса. Через месяц восхищенный тренер звонил родителям: «У вашего сына исключительный талант. Физические данные плюс ум, усердие и спокойный характер. Вы согласны вырастить из него чемпиона?»

Конечно, родители согласились, и уже с пятнадцати лет Миша играл в профессиональных теннисных турнирах. Сейчас он тренировался во Франции, на кортах Берси, и присылал маме с папой первые, пока небольшие, чеки за победы.

Катина сестра легко прошла все четыре отборочных тура и поступила в хореографическое училище при Большом театре. С младших классов блистала на учебных концертах, а сейчас вводилась в «Жизель» на подружку невесты. Предполагалось, что в Большом она изящно минует кордебалет и сразу же попадет в основной состав.

А вот Катины учителя и тренеры родителям не звонили никогда. А при встречах тактично сообщали, что «девочка не тянет»… И на фигурное ее водили, и в изокружок, и в школу скорочтения. Но Катя нигде не задерживалась. А после школы даже в банальный педагогический поступить не смогла.

Когда она провалилась в институт, в семье не удивились и не расстроились. Мама порешила:

– Больше и пытаться не будем, пустая трата денег. Через годик замуж пойдешь. А пока порезвись… нагуляйся.

Брат с сестрой – у обоих времени на прогулки не было – Кате завидовали. «Вот везет!.. Нам бы так! Не работать! Да хоть не год! Хотя б недельку!»

А Катя завидовала им. Эх, если бы она тоже была при деле… Играть бы ей в теннис, как брат! Или танцевать, как сестре! Но у нее, даже быть свободной не выходило…

Едва Катя слегка выбралась из-под гнета родителей, как немедленно угодила в новый капкан. Первый же мужчина, Костик, прилип к ней намертво. То ли борщами его Катя пленила, то ли мягким характером.

В общем, Костя постановил:

– Ты моя, Катерина. Сбежать даже и не пытайся.

Катя, кролик, – поддалась. В конце концов, у Кости красивые бицепсы, черный джип и даже диплом о высшем образовании.

Катина сестра по поводу Кости снисходительно сказала: «Наверно, тебе такой и нужен… самец».

А Катин брат, Миша, расстроился, попросил: «Гони ты, Катюшка, прочь этого дуболома».

Но гонять людей Катя не умела. Да и чем-то (уверенный в себе, сильный) Костик был, пожалуй, неплох.

Правда, нагуляться в его компании никак не получалось.

В рестораны Костя ее не брал («зачем ты мне там, я в кабаках о делах разговариваю»). В кино не водил («бред собачий: за свои деньги чужой попкорн нюхать!»). И за границу только один раз вывозил – в скучнейшие Карловы Вары ездили, Костину язву лечить.

…А единственная подруга в три часа ночи звонит и сообщает:

– Я улетаю в Париж!

– Верочка… что ж ты звонишь так поздно? – вздыхает Катя. – Мы спим уже давно…

Но разве Верку смутишь такой ерундой!

– Кать, я б тебе не звонила… но тут дело на сто… нет, какие сто, на миллион долларов!

Когда-то Катя представляла (глупые мечты, детские!), что она умная, важная и незаменимая деловая леди. Или, допустим, талантливый хирург. Или, забирай выше, офицер ФСБ. И вот ей звонят в три часа ночи и сообщают, что где-то как воздух нужна ее помощь.

Нужным людям, наверно, действительно звонят по ночам. А кому может быть нужна Катя-кролик?

– Ты ноты помнишь? – огорошивает подругу Верка. – Бемоли, бекары всякие?

– Помню. Но…

– И что такое регистр – знаешь? На сольфеджио, наверно, проходили.

– Да. А…

– И в консерватории бывала, орган от арфы отличишь.

– Вер, я не понимаю…

– Выручи меня, Христом-богом, чем хочешь прошу. Улететь надо – незнамо как. Срочно, завтра с утра. Личная жизнь решается. Из Парижа Шанели тебе навезу, Диора, «Вдовы Клико», что попросишь.

– Да что делать-то? – потеряла терпение Катя.

– Я на халтурку одну подрядилась. Квалификация, конечно, не моя, но деньги-то никогда не лишние. А тут, видишь, эта поездка… Подмени меня завтра вечером, а?

Катя не удержалась – фыркнула.

Верка – выпускница музучилища, работает концертмейстером. Аккомпанирует скрипачам, флейтистам и прочим-всяким. Хвалится, что память у нее безразмерная и репертуар – «панорамный».

А Катя способна исполнить «К Элизе» и классический вальс Грибоедова. Вот и все, что осталось от выстраданной «музыкалки». Ну и где связь?

– Работка плевая, обучу за час, – уверила Катю. – Необходимы начальные музыкальные знания, это у тебя есть, плюс нахальство… ну… тоже научу, как смогу.

– На барабанах в оркестре сыграть? – пошутила Катя.

– Не. Это у тебя не выйдет, – серьезно ответила Вера. – В оркестре играть – знаешь слух какой нужен? Задачка попроще. На органном концерте завтра выступать будешь. Эй, что молчишь-то? Катя, ку-ку!

***

Катя миновала памятник Петру Ильичу Чайковскому. Ей всегда бывало здесь грустно: все кого-то ждут, встречают, предвкушают – не только музыку, но и приятный вечер. «А мы с Чайковским – не у дел. Оба гранитные».

Композитор снисходительно взирал на принаряженную толпу: бабулечки со свежеуложенными буклями, девушки с пакетами туфелек-сменок, примерные семьи (жены – счастливы, мужья – печальны).

Катя бросала сторожкие взгляды на молодых людей – тех, что при костюмах и букетах цветов. «Хоть бы один из них ждал меня! Пусть даже вон тот, самый завалящий – в очках и с одинокой гвоздикой».

Но юноши равнодушно скользили по ней мимолетными взглядами и радостно бросались навстречу своим дамам. Обнимали их, целовали, ласково гладили по щеке. Интересно, откуда ж берутся такие, кто водит своих девушек в консерваторию?! Катя однажды имела глупость Костика туда пригласить – ух, он смеялся…

«Вот, они все пойдут сейчас на концерт. А после – ужинать или хотя бы бродить по бульварам. А потом – такси и любопытный водитель: ему ведь интересно, что происходит на заднем сиденье… А я… я одна, я все время одна…»

И неизвестно еще, чем кончится для нее этот вечер.

…Остаток ночи и раннее утро Катя с Верой провели на сцене Большого зала консерватории, у органа.

Катя с удивлением узнала, что органист, оказывается, сам, в одиночку, выступать не может. У него обязательно есть помощник. Эту роль ей и приуготовила заботливая подруга. И теперь Вера вводила Катю в круг ее новых обязанностей:

– Орган – штука сложная, полной самоотдачи требует. Органист за концерт килограмма три сбрасывает. Он ведь и руками, и ногами играет – тут знаешь какая координация нужна?

– Ну а я-то чем помогу? Пот ему вытирать буду?

– Иногда и пот приходится вытирать, – уверила Верка. – Но главное – ноты перелистывать и регистры переключать.

Катя поразилась: оказывается, орган то ревет, то плачет только потому, что помощник в нужный момент дергает за специальные рычажки-регистры. Расположены они неудобно – сбоку клавиатуры, по обе стороны от исполнителя, и помощнику весь концерт приходится бегать вокруг него.

– Ни в коем случае каблуки не надевай! – напутствовала подруга. – Органист во время концерта злой. Не дай бог цокнешь случайно – лягаться начнет. А однажды я с регистром напутала – так он мне вообще ногу оттоптал.

Кате становилось все страшнее и страшнее. А Верка продолжала лить в огонь масло:

– И за страницами следи со всех глаз! На половинку ноты опоздаешь – он уже слюнями брызжет. Потом в антракте может цветами исхлестать.

– Вер… может, ты еще кого-нибудь поищешь? – жалобно попросила Катя. – У меня слух-то, ты знаешь, не очень… Да и регистры эти… как я их все запомню?!

– Катерина! Ну кого я найду?! – сердилась подруга. – У нас у всех расписание плотное, вечера заняты. Скажи спасибо, хоть есть возможность с утра потренироваться!

– Спасибо, конечно, – пробормотала Катя.

…Костя наговорил ей много обидного, когда в пять утра она побежала на первый поезд метро… Напоследок заявил:

– Точно кролик! Совсем без мозгов… Надо ж такое придумать: в ка-ан-сэр-ваторию она собралась! В пять утра! Кому лапшу вешаешь?

– Уж лучше в консерваторию, чем, как ты, в казино, – пробурчала Катя и хлопнула входной дверью.

Шварк раздался на весь подъезд. В соседней квартире аж собака залаяла. А Катя с удивлением отметила: ей полегчало.

…В утренней консерватории было что-то торжественное и мистическое: заспанная вахтерша, гулкий зал, строгие лица композиторов на стенах… Орган, казалось Кате, смотрел на нее снисходительно: куда, мол, тебе до меня, кролик…

Верка позволила подруге изобразить «собачий вальс». Даже столь примитивные звуки на органе вышли торжественными, эпохальными. А Рубинштейн на портрете от легкомысленной мелодии, привиделось Кате, скривился…

– Все, хорош баловаться, – постановила Верка. – Давай делом займемся. Смотри, вот они, регистры. Запоминай. Но я тебе еще и картинку дам, там нарисовано, как они расположены. А вот ноты – вся сегодняшняя программа. Сплошной Бах. Дома обязательно проиграй, чтоб запомнить, когда страничку перелистывать. А вот, видишь, в нотах значки: когда какой регистр включать. Тоже заучи назубок. И смотри не опаздывай – великий Гинзбург перед концертом кофе требует. Любит, чтоб не буфетчица подавала, а помощница.

– Вера! Я… я не успею все это запомнить! И проиграть… Да я пять лет за инструмент не садилась! И памяти у меня нет! Особенно музыкальной…

– Катюшка, милая, солнышко, ну пойми ты! Надо мне улететь, надо! Я, может, оттуда с обручальным кольцом вернусь, понимаешь? А тут – какой-то концерт. Но не могу же я просто не прийти! Представляешь, что будет, если Гинзбург без помощницы останется?

«Ну а я-то тут при чем?» – устало подумала Катя. Но, конечно, промолчала.

…Весь день до пяти она мучила старенькое домашнее фортепьяно. С грехом пополам, двумя пальцами, изображала Баха. К третьему часу мучений соседи принялись колотить в стену. Но Катя стучала и стучала по клавишам, бормоча: «Туру-рум… страница… рурурурурурум…регистр…пу-у-ум…регистр…»

В четыре позвонил Костя. Сказал ласково, будто б и не орал на нее в ночи:

– Я сегодня рано приду, часов в восемь. Ужин организуешь?

– Ужин… там в холодильнике плов остался. Разогревай. Я часов в десять вернусь.

– Снова в консерваторию собралась? – издевательски уточнил он.

– В консерваторию, – спокойно ответила Катя. И пригласила: – Хочешь – приходи. Органный концерт Гарри Гинзбурга, в Большом зале. А я Гинзбургу помогать буду.

– В каком, интересно, смысле – помогать? – поинтересовался Костя.

Катя, испуганная, уставшая, злая, не удержалась:

– Да уж не в таком, как тебе твоя секретарша помогает.

– Катерина, – строго попросил Костя. – Ты выражения выбирай.

– Пошел ты… – пробормотала Катя.

Эту конструкцию она употребила впервые в жизни.

Не дожидаясь Костиного ответа, положила трубку и ошалело повторила: «Пошел ты!»

Грубые слова звучали музыкой. Ай да она, ай да кролик!

***

Гарри Гинзбург встретил новую помощницу ласково:

– Красавица какая: шейка худенькая, ручки тоненькие…

Катина правая рука немедленно оказалась в объятиях его жарких губ.

– Э… рада познакомиться с вами… Гарри… э-э…

– Для тебя – просто Гарри.

Он оставил в покое ее кисть и притянул девушку к себе. Катя приготовилась вырываться, но Гинзбург лапать ее не стал. Просто сжал ее со всей мощи и выдохнул в ухо:

– Смотри, цыпочка… Вера мне позвонила, за тебя поручилась. Классная, сказала, специалистка. Так что гляди. Чтоб сработала как по нотам.

Слегка сжал ее шею огромной лапищей:

– А ошибешься – после концерта лично удавлю. Все, беги скоренько за кофе. Без сахара, двойной.

***

Гарри Гинзбург считался лучшим органистом страны.

– Зал полный, – сообщила Кате участливая билетерша. – В партере – помощник мэра, в амфитеатре – американский посол и музыкальные критики… – И без перехода: – Ты молодая такая, дочка… Смотри, не подведи Гинзбурга.

За пять минут до начала к Кате подошла брюзгливая дама в вечернем платье:

– Ты… как там тебя…

– Катя.

Дама закатила глаза:

– Фамилия твоя!

– Камышова.

– Не сестра Камышовой? – оживилась тетка. – Балерине Камышовой? Вроде похожа…

– Нет. Не сестра, – решительно открестилась от семьи Катя.

– Ну, с богом, – объявила дама и решительно поцокала по паркету сцены.

– Вечер органной музыки. В программе – Иоганн Себастьян Бах. Исполняет… заслуженный артист России, лауреат международных конкурсов… Гарри Гинзбург… помощник органиста – Екатерина Камышова.

…А зал – он как огромное животное. Лица, глаза, одежда, бриллианты сливаются в причудливый комок. И все рецепторы комка направлены на сцену, сконцентрированы на Гинзбурге, настроены на музыку.

– Бах. Фантазия и фуга.

Легко и быстро распахнуть ноты. Включить первый регистр. Отступить. Гинзбург улыбается ей, его пальцы замирают над клавиатурой…

«Я – не кролик! Я больше не кролик!»

Аккорды. Вот это мощь! Никакого сравнения, если слушать из зала… Ту-рум… регистр… страница… как хорошо, что она чуть не наизусть эту «Фантазию» вызубрила… регистр… Гинзбург спокоен, она все делает правильно. И кто посмел говорить, что «у нашего кролика память – ноль»?

Аплодисменты. Гинзбург кланяется. Катя скромно стоит в сторонке, смотрит в зверя-зал, дышит его энергией.

Гарри возвращается к органу, шипит:

– Страницами не шелести. Безрукая.

Ну, это не упрек. Интересно, как ему может мешать шелест, когда от органа такой грохот стоит?

На втором произведении Катя чуть-чуть запаздывает с регистром и, как предсказывала подруга, получает от мастера ощутимый пинок ногой. Кажется, даже колготки поехали. Ладно, переживем. Сама виновата.

Катя уже успевает поглядывать в зал. С удовольствием выхватывает заинтересованные лица мужчин. Мужчины смотрят отнюдь не на Гинзбурга… И Катя инстинктивно выпрямляет спину, украдкой подправляет прическу. А что, на нее тоже вполне можно полюбоваться!

…В антракте Катя снова и снова проглядывает программные произведения: она обязана все запомнить. Не сбиться. Отработать весь концерт на высший балл.

С ума сойти, у нее ведь никогда в жизни не было высшего балла! Ни по единому предмету!

Гинзбург весь антракт одобрительно наблюдает за ее занятиями. Даже не злится, что Катя страницами в его присутствии шелестит. А за одну минуту до выхода на сцену ехидно говорит:

– Про бисы не забыла?

– Про что? – не понимает Катя.

Ведущая концерта бросает на нее снисходительный взгляд. Гинзбург не менее снисходительно поясняет:

– Благодарные зрители. Бурные аплодисменты. Не репертуар же мне на бис повторять!

– А что? – холодеет Катя.

– Как обычно, – пожимает плечами Гинзбург. – Токката ре минор. Я думал, ты в курсе…

– И где… где ноты?

Ведущая тем временем выходит в зал:

– Начинаем второе отделение концерта…

– Токкату ре минор каждый уважающий себя музыкант знает на память, – чеканит Гинзбург и гордым шагом выходит на сцену.

***

Программу второго отделения Катя отработала, словно отлаженный автомат. Не ошиблась ни разу. Не запоздала ни на долю секунды. И даже немного хулиганила – перед тем как переворачивать страничку, мимолетно прижималась к плечу Гинзбурга грудью. Органист, кажется, не возражал. Когда кланялся – обязательно делал небрежный жест в сторону Кати: мол, и ей похлопайте, она тоже в концерте участвует.

Публика охотно аплодировала и ей – особенно один молодой человек старался, из первого ряда. На коленях он держал роскошную, долларов за триста, корзинищу с орхидеями. Разительный контраст с чахлыми астрочками, что принесла прочая публика. Видно, родственник Гинзбурга. Пришел поздравить с удачным концертом. «Мне бы такого… племянника», – мимолетно подумала она – и тут же о молодом человеке забыла. Не до него. Нужно срочно придумывать, как спасаться…

Катя изо всех сил демонстрировала: она невозмутима, она профессиональна, и работа помощника органиста для нее мимолетное занятие, просто халтурка. А в голове, как цунами, носились панические мысли: «Токката ре минор… Ну, знаю я ее, эту токкату: люлюлю-люлюлюлюлюля! И Гинзбург ее без нот играть будет, значит, хотя бы страницы переворачивать не надо. Но регистры? Откуда мне знать, когда какой регистр включать? А Верка, зараза, ничего не сказала…»

С каждым новым произведением публика хлопала все жарче и жарче. Даже надеяться нечего – на бис Гинзбурга вызывать будут. И на первых аккордах знаменитой «Токкаты» зал восторженно завопит. А потом… потом Катя ошибется с регистром, и вместо мощных, наводящих дрожь звуков орган откликнется жалобным, похожим на стон клавесина писком…

«Бежать. Бежать отсюда. И пусть Верка отдувается как хочет. Но… но как же публика? Вон, глаза у всех горят… А красавчик с корзиной орхидей так возбудился, аж румянец на всю щеку… Ручкой в такт подмахивает, на меня косяки кидает… Неужели из-за меня не будет бисов? И что будет делать Гинзбург? Начнет переключать регистры сам?»

…Программа между тем стремительно завершалась. Сейчас, вот сейчас и начнутся бисы – ее позор. А что, если… Если просто подумать логически? Она ведь уже освоила, как именно звучит орган в данном конкретном регистре. Вот и будем переключать их, руководствуясь простой логикой!

«На первом же регистре логика даст сбой. «Токката» захлебнется, зал загудит, а Гинзбург задушит, как обещал. И этот парень из первого ряда презрительно пожмет плечами. Вот, подумает, дура… Нет, я не могу ошибиться. Никак. Не имею права».

Концерт завершился. Гинзбург кланялся, уходил, но аплодисменты призывали его снова и снова. На сцену вереницей тянулись бабули с гвоздичками, дамочки с астрами, дети с тюльпанами…

Парень из первого ряда свою корзину Гинзбургу не дарил.

Наконец Гарри снова уселся за орган.

Катя, будто бы делала это всю жизнь, включила нужный регистр. Какой, угадала верно – Гинзбург благосклонно кивнул.

На первых же аккордах зал, как и ожидалось, завопил.

«Тоже мне, консерватория», – фыркнула про себя Катя. Она напряженно ждала, пока закончится величественное вступление. Дальше, она помнила, пойдут более спокойные такты в высокой тональности – а им, кажется, нужен вот этот регистр… Оп, она опять угадала. Гинзбург ей даже одобрительно кивнул.

И тут Катя почувствовала: ее переполняет восхитительное, никогда в жизни не изведанное ощущение. Наркоманы, наверно, называют его кайфом. Но на самом деле никакой кайф с этим не сравнится! Не сравнится с клубком легкости, и гордости, и ответственности, и гармонии. Все в одном, непередаваемо легком и пьянящем ощущении.

Регистр… опять регистр… а тут – понижаем тональность… новый регистр… финал… публика затаила дыхание… все!

Гинзбург устало бросил руки на колени. Катя глубоко вздохнула. Зрители повскакали с мест. «Браво! Браво!»

Парень с орхидеями наконец направился на сцену. Гинзбург встретил его благосклонным взглядом. Корзинщик вежливо улыбнулся органисту, аккуратно обошел его и вручил цветы Кате.

– Вы были великолепны, – прошептал он. И быстро ретировался со сцены под неодобрительным взглядом Гинзбурга.

***

Костя встретил ее в коридоре. Это прогресс – раньше он просто из гостиной орал: «Ты, что ли, Катька?»

Катя молча прошла в прихожую. Поставила корзинку на пол. До чего орхидеи-то хороши! Явно из дорогой оранжереи, на лотках такие не продают.

– Та-ак… неплохая корзиночка… – задумчиво протянул Костя. – Где взяла?

– Подарок.

– От кого?

– От благодарного зрителя.

– И за какие, интересно, заслуги?

– Костя… Я очень устала…

– Да-да, я понимаю. Устала. Такие цветочки за просто так не дарят. Надо отрабатывать.

– Слушай, ты что – больной?

– Что-о?

– С крышей, говорю, у тебя все в порядке?

Работа с щипучим Гинзбургом явно улучшила Катину реакцию – от пощечины она увернулась.

Хорошо, что разуться не успела. Все, с нее хватит.

– Костик, ищи себе новое помещение. Даю тебе день – и чтобы духу твоего в квартире не было. Ясно?

Он идиот, просто бездарный, наглый, тупой идиот! И она сама тоже дурочка, сколько терпела…

– Слушай, ты, крысятина…

– Не дай бог, в квартире что сломаешь или побьешь. Засужу. И брату нажалуюсь – он тебя в порошок сотрет.

Костя побледнел. Катя напружинилась – сейчас опять замахнется. Но Костя трогать ее не стал. Он неуверенно произнес:

– Че, ты правда, что ли, на органном концерте была?

– Не просто была, а ра-бо-та-ла, – раздельно произнесла Катя. И отперла дверь.

– Эй, ну все, ладно, проехали… – Костин голос прозвучал виновато. – Не уходи.

– Нет уж, Костя. Уйду, – злорадно произнесла Катя.

– И куда же?

Катя пожала плечами:

– Найду куда.

И снова, уже второй раз за день, хлопнула дверью.

Признаться, она ждала, что Костя помчится за ней. Но нет, тихо. Не настолько, значит, она ему нужна, чтобы за ней по лестнице бегать. Ну и прекрасно. А он ей вообще не нужен.

Катя вышла из подъезда, мимолетно взглянула на свои окна. Костиной физиономии не выглядывало, из-за распахнутой форточки ее квартиры вырывалась мелодийка «Металлики».

«Типа, мне и без тебя хорошо», – поняла Катя.

Ладно. Переживем. Только вот куда ей идти сейчас? Время – десять вечера. К родителям? Стыдно… Единственная подруга, Верка, благополучно уехала… К сестре? Неудобно, засмеет. Что, спросит, выгнал тебя твой самец?.. К брату? Во Францию?

Катя присела на лавочку, задумалась. А что, виза у нее многократная, Мишка настоял, чтобы у всех родных такие в паспортах стояли: будете, говорил, приезжать ко мне, когда захотите. Сестра уже два раза летала, родители – те вообще каждый месяц. Только она, Катя, «сидела под Костей». А тот к Мишке ехать не желал. Ну и одну ее, разумеется, не отпускал.

Катя вытянула из сумочки телефон, набрала Мишин номер.

– Ой, Катюха! – обрадовался брат. – Вот веришь, нет – как раз сейчас о тебе думал. Соскучился – просто сил никаких. И по мордахе твоей скучаю, и по борщам твоим знатным…

– Ну, раз скучаешь, – улыбнулась Катя, – могу тебе борщ хоть завтра сварить.

– Катька! Чучело! Что ты дразнишься? Ты же знаешь – у меня турнир на носу, как я приеду?

– А что, у вас в Париже свекла не продается?

– Катя… ты шутишь.

– Ничего подобного. Ты не в курсе, когда ближайший самолет?

– Минутку…

Брат – молодец, спокойный, как удав. Наверно, поэтому и в турнирах побеждает: соперники психуют, а ему хоть бы хны.

– Слушаешь? «Аэрофлот» с «Эйр Франсом» на сегодня уже отлетались. Но в половине первого есть чартер. Успеешь?

– Успею.

– Ты одна? Без Костика?

– Я теперь вообще без Костика.

– Тогда частника, в Шереметьево ехать, не бери. Государственное такси поймай, хорошо?

Во братец дает – хоть бы удивился, поразился, заохал! Нет, все ее новости воспринял как должное.

– Все, Катюха, уже опаздываешь. Тебе ведь еще билет покупать. Мухой дуй в Шереметьево, – приказал Миша.

***

В аэропорту Шарль де Голль Катю встречали двое. Брат Миша – выглядел он встревоженно – и… довольная, ухмыляющаяся Верка.

– С приездом, органистка! – завопила подруга.

– Привет, сестренка, – заулыбался брат.

Катя то ли от удивления, то ли от тряского ночного перелета потеряла дар речи. Открывала рот, но слов не получалось.

– Эй, мумия, очнись! – весело тормошила ее Вера.

– Катюша, ты в порядке? – тревожно спрашивал Миша.

– Ты… ты что здесь делаешь? – выдавила наконец Катя.

– А что – не видишь? – хохотнула подруга. – С твоим Мишкой дружу! Работаю на него. Теннисные мячики ему подбираю.

– Но… но ты же сказала, что у тебя в Париже что-то срочное… личная жизнь решается…

– А наврала, – легко призналась подруга. – Специально. А то б ты Гинзбургу помогать не пошла б.

– Но зачем? – тихо спросила Катя.

– Девочки, вперед, – попросил Миша. – Что на проходе-то стоим!

– Нет, пусть она скажет! – Катя вспомнила тяжелейший вчерашний день: ссоры с Костиком, страх на концерте, панику в ожидании проклятой «Токкаты»…

Вместо Веры ответил Миша:

– Да затем, Катя… Это наш с Верочкой общий заговор. Встряхнуть тебя решили. Развеселить. Развлечь. Вытянуть из трясины.

– Ничего себе встряска, – дрожащими губами пробормотала Катя.

– Только не ври, что тебе не понравилось, – заявила Верка.

«Разумеется, нет», – подумала Катя. И промолчала.

***

Как ни отговаривали ее Вера с Мишей, на следующее утро Катя первым делом взялась за борщ.

Самолично отправилась в овощную лавчонку у подножия дома.

Без проблем объяснила торговцу, что ей нужны морковка, капуста, лук и свекла.

– Votre Francais est admirable… Et vous – aussi[1], – прошелестел продавец, вручая Кате покупки.

А она запоздало подумала: «И чего я раньше считала, что по-французски не говорю?»

Борщ удался на славу. Миша очень переживал, что добавки ему нельзя – впереди тренировка.

– Я тоже с тобой пойду, – попросилась Катя. – Буду тебе мячики подбирать.

– Мячики? Нет. Мячики мне Верочка подбирает, – помотал головой Миша. – А ты, если хочешь, можешь мне под удар накидывать. На ракетку. Сможешь?

– Ну, если уж «Токкату» вспомнить смогла… – пробормотала Катя. – А теннисом я все-таки когда-то занималась…

Накидывать мячи оказалось сущим пустяком. Катя, стоя у сетки, просто кидала мячик в центр Мишиной ракетки, а тот отбивал ее подачи мощными ударами по задней линии. Верка шустрила на подсобных работах – собирала отбитые мячики и приносила их Кате.

Все трое так увлеклись, что не заметили, как на корте появился посторонний.

– Вот это девушка! – услышали они.

Миша опустил ракетку и улыбнулся. Верка хитро закусила губу. Катя резко обернулась – и увидела… молодого человека со вчерашнего концерта. Он стоял у входа на корт и держал в руках корзину с нежными и сильными орхидеями.

– Ой… – прошептала Катя.

– Привет, Димка! – замахала гостю Верка.

А брат остановился, представил незнакомца:

– Мой партнер по сборной, Дмитрий Солодовников.

И, обращаясь к нему, резюмировал:

– Я так и знал, что моя сестренка тебе сразу понравится.

ИЗ РАССКАЗОВ О ПАШЕ СИНИЧКИНЕ

ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ

Женщина, появившаяся в то утро в моем детективном агентстве, была раз в семь старше, нежели мои среднестатистические посетительницы.

Когда бы не протекция моей давней знакомой Татьяны Садовниковой, я ни за какие коврижки не стал бы уделять собственное драгоценное время столь пожилой леди. Однако Таня просила – и вот передо мной в кресле для гостей расположилась бабуля, ровесница то ли первой пятилетки, то ли Кровавого воскресенья. (Когда речь идет о немолодых женщинах, оперативное чутье отказывает мне в определении их точного возраста.)

– Вам кофе? – по инерции спросил я и лишь потом сообразил, что данной посетительнице уместней было бы предложить какой-нибудь рисовый отвар или, скажем, травяной сбор номер три. Однако старушка меня удивила.

– Да, молодой человек, – грудным голосом ответила она, – только прикажите вашей барышне приготовить не слишком крепкий и, если можно, добавить в него капельку сливок.

Я присмотрелся к даме повнимательней. Для своего возраста она выглядела чертовски ухоженной. Седые букли старой леди были тщательно завиты. Тщательный маникюр. Все зубы на месте и без изъянов. Ножки обуты в туфельки на каблучке. В руках – элегантная сумочка и полотняный зонтик от солнца.

Моя секретарша Римка, безусловно, услышала в своем закутке необычный заказ, потому что выглянула, тайком оглядела даму и ободряюще улыбнулась.

– А мне – покрепче, – вздохнул я в сторону Римки и обратился к даме: – Что привело вас ко мне, глубокоуважаемая, э-э…

– Зовите меня Татьяна Дмитриевна, – с достоинством проговорила элегантная старушка.

– Павел, – представился я, – просто Павел.

– Я попросила, чтобы моя тезка и крестница Таня составила мне протекцию в связи с печальными обстоятельствами… очень печальными… – Тут голос старушки дрогнул. На глазах показались слезы. Однако, на счастье, в сей момент из своего закутка явилась Римка с подносом и двумя чашками кофе. Одна из них оказалась со сливками. Кроме того, Римка от щедрот душевных добавила вазочку с печеньем – это означало, что бабуля ей понравилась.

– Спасибо вам, сударыня, – с необыкновенным достоинством поблагодарила Римку старая леди и отпустила ее старорежимным кивком головы.

– Мерси, – буркнул я. Римка украдкой показала мне язык.

– …Как это приятно, что, кажется, новая эпоха возвращает нам старые обращения – не правда ли, молодой человек? – продолжила дама. – «Сударыня», «сударь», даже «барышня» – насколько же приятнее звучит, чем – как это было принято при большевиках! – все эти «женщины» и тем более – «гражданки»!.. Не правда ли, э-э… – она сделала паузу, а затем рассмеялась, – ну вот, я хотела назвать вас «сударь», а мое прошлое, все мои восемьдесят прожитых при социализме лет подсовывают мне на язык «молодой человек»… Или, того хуже, «товарищ»!..

Я усмехнулся. Старушонка мне нравилась, но не пора ли к делу? Что привело ее ко мне? Неужто пропажа любимого кота?

– Но я не стану отнимать ваше время пустыми разглагольствованиями, – спохватилась пенсионерка. – Меня, конечно же, заставило к вам обратиться дело… Важное дело… Вы знаете, Павел… Дело в том, что… Что у меня… У меня пропал… муж.

– Муж? – переспросил я.

– Да. – Она устремила взгляд в пространство. Ложечка ее бесцельно размешивала кофе со сливками.

– Вы знаете, – начал я, – вообще-то я не специализируюсь на поиске людей…

– Я понимаю… – печально протянула дама. – Танечка говорила мне… Но вы единственный знакомый нам специалист подобной профессии… Не считать же детективами, – она уничижительно проинтонировала последнее слово, – специалистов из нашей городской милиции… Как это сейчас принято их называть? «Менты»?.. Они ведь очень долго даже заявления у меня не желали принимать о пропаже человека!.. Кроме того, вы, Павел, – вдруг спохватилась она, – может быть, сомневаетесь, что я сумею оплатить ваши услуги? Танечка говорила мне, что они довольно дорого стоят… Особенно, конечно, в сравнении с моей куцей пенсией… Но хотя пенсия у меня и мизерная, я имею кое-какие сбережения (на последних словах она понизила голос)… А еще вот…

Старушка порылась в сумочке и извлекла оттуда платок. Затем развернула его и положила мне на стол золотое кольцо, в коем мерцал немаленький камень.

– Это кольцо – оно досталось мне еще от моего дедушки – я думала подарить моему Саше на бриллиантовую свадьбу… Шестьдесят лет мы вместе… Знаете, молодой человек, мы с ним в свое время даже не обменялись кольцами… Расписывались впопыхах, во время его отпуска с фронта, я уже тогда была в положении… Ах, да что я вам рассказываю!.. Словом, мой знакомый ювелир, Ося Фельдман, оценил это кольцо в десять тысяч нынешних рублей. И можете не сомневаться, дорогой Павел, оно, вне зависимости от результатов вашего расследования, – ваше… Кроме того, я, безусловно, готова покрыть все ваши издержки по расследованию этого дела…

Она пару секунд помолчала. Глаза ее вдруг наполнились слезами, и она сказала – скорее даже выкрикнула:

– Только верните мне моего Сашу!..

И такая мука, такое горе и такая надежда прозвучали в этой мольбе, что я понял: мне ничего не остается делать, кроме как взяться за расследование.

Даже если стоимость ее несчастного кольца не покроет и половины моих издержек.

***

В результате первого опроса свидетеля, то есть старушки с ухоженными буклями, мне стало известно следующее.

Она и ее пропавший супруг – Саша, или Александр Матвеевич, – проживали, по-пенсионерски тихо и мирно, в приморском городе Н.

Ежевечерне, вне зависимости от погоды, Александр Матвеевич брал свою трость (и, в зависимости от погоды, зонт или соломенную шляпу) и отправлялся на прогулку по набережной. Порой моя гостья составляла супругу компанию. Однако временами здоровье или приготовление пищи оставляли Татьяну Дмитриевну дома. И тогда супруг шел на прогулку один. К несчастью, так случилось и в тот вечер пять дней назад.

Обычно вечерний моцион Александра Матвеевича длился около полутора часов. С живейшим интересом он осматривал пароходы, пришедшие в порт. Интересовался уловом у рыбаков, удивших кефаль у канализационных стоков. Довольно часто встречал во время прогулки знакомых (примерно того же возраста, что и он) и обменивался с ними соображениями по поводу внешней и внутренней политики.

В тот вечер к обычным девяти часам (началу программы «Время») Александр Матвеевич домой не вернулся.

В половине десятого Татьяна Дмитриевна начала волноваться.

В десять вышла на набережную в поисках супруга.

Уже давно стемнело. Мужа нигде не было видно. Татьяна Дмитриевна расспрашивала немногих оставшихся на прибрежных лавочках знакомых. Затем – просто прохожих. Никто крепкого высокого старика с тростью не видел.

В одиннадцать взволнованная женщина вернулась домой. Она надеялась: может быть, Саша вернулся в ее отсутствие. Но, увы…

В двенадцать Татьяна Дмитриевна принялась обзванивать городские больницы.

В два часа ночи дошла очередь до моргов. Александр Матвеевич нигде не значился.

К утру он так и не появился. Не сомкнувшая глаз старушка отправилась в милицию. Там ее промурыжили пару часов, однако никакого заявления о пропаже человека не приняли.

Весь следующий день Татьяна Дмитриевна при помощи сверстниц-подруг занималась поисками исчезнувшего мужа.

Безрезультатно.

Местные мильтоны так и не принимали у отчаявшейся женщины заявления, отделываясь то глумливыми шутками, то выражениями деланого сочувствия и успокаивающими тирадами.

К утру второго дня женщина, всей своею жизнью воспитанная на идее, что если правда в нашей стране и есть, то найти ее можно только в Москве, вылетела в столицу.

В Москве она уже побывала в приемной МВД и у адвоката. Министерские, судя по всему, дали вздрючку ребяткам из горотдела города Н. – и это было хорошо. Адвокат заявил старой леди, что данное дело не его прерогатива, и (видимо, чтобы отделаться) посоветовал бабуле обратиться к частному детективу.

И тогда Татьяна Садовникова, крестница и тезка старушки, навела пожилую леди на меня.

«Что ж, спасибо тебе, Танечка, – скептически подумал я, – век не забуду».

***

Кофе, со сливками и без, был выпит. Старушка выжидательно смотрела на меня.

– Скажите, Татьяна Дмитриевна, – осторожно спросил я, – какими заболеваниями страдал ваш супруг?

– Соответствующими его возрасту, – с удивительным достоинством ответила старая леди.

– А именно?

– Повышенное артериальное давление. Варикозное расширение вен.

– Может быть, э-э, склероз?

– Вы хотите сказать, что Саша мог внезапно впасть в маразматическое состояние и забыть дорогу домой?.. Понимаю, вы, молодой человек, отрабатываете прежде всего самые элементарные версии… Что ж, как врач, наблюдавший Сашу все последние шестьдесят лет (за исключением, разумеется, его пребывания на фронте, в плену и сталинских лагерях), я вам отвечу: этот диагноз я бы назвала полностью несостоятельным.

– Могло ли случиться так, что ему внезапно стало плохо? И он, допустим, упал с пирса в воду?

– К сожалению, я не могу полностью исключить данную вероятность. Подобное может случиться даже с гораздо более юными людьми… Однако во время Сашиных прогулок на набережной постоянно находится преизрядное количество народу. Конечно, времена теперь такие, что homo homini lupus est[2], – однако трудно представить, чтобы ни один из многочисленных гуляющих не обратил внимания на падение пожилого человека в воду.

– Скажите, Татьяна Дмитриевна, а употреблял ли ваш супруг спиртные напитки?

– Вы, юноша, следуете изъезженной дорогой. Абсолютно те же вопросы – правда, в значительно более издевательском, по сути, тоне – мне задавали и в отделении милиции… Нет, нет, я вас, Павел, нисколько не виню – вы стараетесь исключить очевидное и не хотите обидеть ни меня, ни Сашу… Должна заявить вам, что не могу себе представить Сашу, где-то вне дома распивающим спиртные напитки… За все время нашей совместной жизни подобного не случалось, наверное, ни разу… Фронтовые сто граммов или трофейный шнапс я, конечно, не имею в виду… Нет, Павел! Саша мог выпить дома, в честь именин, Нового года или приезда детей, бокал – в крайнем случае два – хорошего вина… Но это все, что он себе позволял… Еще раз повторяю: я не могу представить себе его распивающим вне дома, с какими-нибудь мужичками…

– Кто наследует квартиру после вашей кончины? – быстро спросил я, надеясь сбить старушку с уверенного тона.

– Наша дочь, – с прежним невозмутимым достоинством отвечала старая дама. – Сейчас они вместе с мужем находятся в длительной заграничной командировке, во Вьетнаме. Я говорила с ней вчера по телефону.

– А не допускаете ли вы мысли, что у вашего мужа была… – я тщательно подбирал слова, – что он мог… уйти… к другой женщине?

– Саша?.. Мне, конечно, горько об этом даже подумать… Правда, говорят, жены все замечают последними… Но, молодой человек, я передумала за последние четыре дня о многом… Что только не придет в голову в подобной ситуации… Но я уверена: даже если бы вдруг мой Саша решил предпочесть меня кому-то (но у меня, конечно, нет ни малейших оснований подозревать его в измене!), он бы никогда не покинул меня настолько по-подлому, трусливо… Саша, знаете ли, настоящий мужчина – во всех своих проявлениях…

– Были ли у Александра Матвеевича враги? Чем он занимался до выхода на пенсию?

– Враги?.. Не думаю… Недоброжелатели – возможно… Но не настолько серьезные, чтобы желать ему или мне серьезных неприятностей… До выхода на пенсию он был строителем. Сперва прорабом, затем инженером… Враги, знаете ли, у него остались в прошлом – на фронте и в лагерях… И почему-то мне кажется, что он их всех пережил… И знаете, молодой человек, почему? Потому что Саша всегда был человеком очень жизнелюбивым. И совсем независтливым…

– А, скажите, имелись у вашего супруга свои, независимые от вашего семейного бюджета, деньги? Мог он их взять с собой на прогулку?

– Собственная, как это говорят сейчас, заначка у Александра Матвеевича всегда имелась… И сейчас, наверно, тоже была… И он свои деньги носил, конечно, с собой… Помню, году в восемьдесят пятом его даже ограбили: вытащили из кармана в троллейбусе двести рублей. Большие деньги по тем временам!.. Ах, Сашенька, он такой доверчивый: таскал деньги в боковом кармане брюк – вы представляете, Паша?

***

Мне ничего не оставалось, кроме как вылететь в приморский город Н.

Дело мне представлялось совершенно тухлым. Шансов на его раскрытие было крайне мало. Прошло пять дней. Все возможные следы улетучились… Портовый город, море, восьмидесятилетний старик… Я почти не надеялся найти его живым либо мертвым… К тому же понимал, что, конечно, вряд ли мне удастся хотя бы покрыть свои затраты по данному делу…

Однако… Эти молящие глаза старой дамы… Внушающее уважение достоинство, с коим она держалась и несла свое горе… Ее чистая, ни Эросом, ни Мамоной не подхлестываемая любовь к исчезнувшему супругу… К тому же я почему-то очень понимаю советского поэта, который писал: «Простите меня: я жалею старушек, но это единственный мой недостаток…»

Словом, я взял билет на первый же рейс в Н.

***

Я остановился в гостинице рядом с набережной.

В первый же вечер я вышел на прогулку по маршруту, которым каждый день следовал старик.

Несмотря на ветреный июньский день, на набережной в предвечерний час было полно народу.

Прогуливались старички.

Поспешали подростки.

На лавочках, повернутых лицом к морю, устраивали симпозиумы старушки.

Из зарослей тамариска доносилось молодецкое ржание. Тройка парочек и три хачика зябли в открытом ресторане «Алые паруса» на палубе бригантины.

Лес удочек нависал над канализационным стоком.

Отдыхающие с обиженными на погоду лицами фотографировались на фоне якорей на постаменте.

Бухту бороздили буксиры и одинокий прогулочный катер. В доках и у причалов стояли суда. Над ними, несмотря на поздний час, трудились краны. В бухте плескались мелкие грязные волны.

Я последовательно обошел все заведения, имевшиеся на набережной.

Я побывал в кафе «Алые паруса». Затем поговорил с фотографом с «Полароидом» наперевес, скучающим близ якорей (главной, видимо, достопримечательности города Н.). После – с продавщицей кваса в пуховом платке. Потом – с разбитными продавщицами магазина «Дары моря». Затем – с рыболовами.

Всем опрашиваемым я предъявлял фото Александра Матвеевича, которым меня снабдила его жена. Дедуля на нем выглядел худым, бодрым, веселым, любимым и любящим. (Не знаю, как два последних обстоятельства могло передать обычное фото, но тем не менее он выглядел именно таким.)

Продавцы, официанты, разливальщица кваса и удильщики камбалы узнавали дедушку. Все ж таки он прохаживался одним и тем же маршрутом каждый вечер. Многие уже знали, что он исчез. Однако никто ничего толком не мог сказать о трагических (возможно) обстоятельствах его последней прогулки.

Пароходы в доках и буксирчики, бороздящие бухту, зажгли огни. Ветер усиливался. Набережная обезлюдела. Нехотя, вполнакала, на ней вспыхнули светильники.

Я решил слегка расширить круг поисков.

На пустынном бульваре, расположенном перпендикулярно набережной, первые этажи сталинских домов занимал ряд магазинчиков. В первом из них я увидел в витрине флаконы от «Кристиана Диора», «Шанели», «Кензо» и «Хьюго Босса». Второй магазин кичился вывеской «Эксклюзивная мебель из Испании». Рядом помещался парикмахерский и косметический салон «Жан Диманш». Наконец, четвертый магазин назывался просто: «Золотые изделия».

«Видимо, это местная Пиккадилли… Или – Столешников переулок, или – площадь Риволи…» – подумалось мне.

Ни единый посетитель не нарушал горделивое одиночество дорогих магазинов. Ни единого человека не наблюдалось в полутемной перспективе широченного бульвара. Где-то вверху шумели от морского ветра тополя в три обхвата, беленные по пояс. Под их кронами было совсем темно. Рядом с деревьями угрожающе темнели кусты тамариска.

Повинуясь неожиданной идее, я завернул в магазинчик «Золотые изделия». Он был пуст. Продавщица, перебиравшая что-то сверкающее в витрине, оторвалась и недовольно крикнула мне:

– Мы уже закрываем!

– Я на минуту.

Я подошел к прилавку. Продавщица воззрилась на меня с недовольной миной. Очевидно, из-за ее ледяного взгляда (способного, наверное, разрезать на кусочки бриллиант) я не стал предъявлять барышне фотографию исчезнувшего. Напротив, я приблизился к ней и произнес следующий текст:

– Слышь, сестренка!.. Я тут к вам с Москвы приехал. На два дня. К ребятишкам по делам… Мне бабе моей надо, типа, компенсацию привезти… Чтоб не трындела, что я ее бросил… Ты, сестренка, покажь мне чего-нибудь дешевенького, тыщ на двадцать деревянных?.. Какой-нибудь рыжины с брюликами?.. На один каратик?..

Продавщица смягчилась, но только слегка. Проговорила нехотя, словно каждое ее слово тоже мерилось на караты:

– Я кассу уже сдала. Завтра приходите.

– Да у меня дела целый день.

– Вечером приходите. Мы до девяти.

– Да?.. – Я посмотрел на часы: без трех минут девять.

Девушка остро зыркнула глазами в сторону моих часов. Мой позолоченный хронометр на первый взгляд мог потянуть тыщи на три долларов. На второй взгляд, правда, становилось очевидно, что стоит он не дороже двухсот «зеленых» (что соответствовало действительности). Однако второй раз продавщица посмотреть не успела.

– Ну ладно, подруга… – протянул я. – Завтра в такое же время… Точно зайду. Ты уж подбери мне, чего на твой вкус покрасивей. А то Машка меня на порог без подарочка не пустит.

В глазах продавщицы мелькнула зависть к неведомой ей (и, признаться, мне самому) Машке.

Когда я вышел из «золотого» магазина, на бульваре было ни зги не видно.

Остаток вечера я провел в номере поганой гостиницы «Черноморская» за двумя бутылками поганого пива «Черноморское».

***

Следующий день прошел для меня в хлопотах – отчасти небесполезных.

Я посетил горотдел милиции. Меня там приняли, из уважения к моему ментовскому прошлому, с пониманием. Я поговорил с двумя операми и изучил сводки происшествий по городу за последние два месяца.

Затем я навестил горбольницу. Там я узнал – в числе прочей, нисколько не нужной мне информации, – что в день, когда исчез старик, в тамошнем травматологическом пункте побывал довольно-таки любопытный пациент.

К сожалению, по адресу, указанному в амбулаторной карте этого пациента, меня встретил домик, наглухо запертый на замок. Соседи проинформировали меня, что его хозяин не появляется дома уже около недели.

Потом я посетил свою клиентку – старая леди сегодня вечером вернулась из Москвы поездом. Это был обыкновенный визит вежливости, ничего больше. Татьяна Дмитриевна выглядела по-прежнему гордо, однако на глаза ее куда чаще, чем в моем московском офисе, наворачивались слезы. Напряжение и горести последней недели все-таки сказались на старушке.

Наконец, уже под вечер, я предпринял осмотр пустынного бульвара, прилегающего к набережной. После двух часов напряженных поисков, которые произвел в густой траве под тополями и в зарослях тамариска, я наконец обнаружил нечто интересное.

То была трость из лакированного дерева с выгравированным на рукоятке вензелем: буквами «А» и «М». На набалдашнике трости я обнаружил бурое пятно.

***

Без четверти девять того же вечера я входил в магазин «Золотые изделия».

Знакомая мне продавщица одарила меня улыбкой – копеек этак на пятьдесят.

– Ну, сестренка, чего там мое рыжье? – без долгих предисловий сказал я. – Показывай, а то у меня самолет.

Девушка вывалила на прозрачный прилавок пару-тройку колец и серег.

Довольно быстро я выбрал одно из колец. Примерил себе на мизинец. Расплатился из перетянутой резинкой пачки «пятихаток».

Спустя семь минут я вышел на глухой полутемный бульвар. Высоко в стремительно чернеющем южном небе шумели под морским ветром тополя.

Я минуту постоял на крыльце магазина и решительно двинулся в самую глушь бульвара.

***

Сзади меня, в темных зарослях тамариска, слышался осторожный треск сучьев. «Следопыты хреновы», – подумалось мне.

Впереди на темной пустынной аллее вдруг возникла внушительная мужская фигура.

В тот же самый момент я услышал сзади уже не скрывающиеся азартные шаги. Я выждал секунду. Шаги и горячее дыхание оказались за самой моей спиной.

Я не люблю, когда меня бьют чем-нибудь тяжелым по голове (это мешает мне размышлять в ходе дальнейшей детективной практики). Поэтому я резко повернулся. На меня сразу налетали двое парней.

Первого я ударил носком ноги в коленную чашечку. Через полсекунды достал второго ударом в переносицу. Первый скорчился, беззвучно захватал губами воздух, схватился за колено и повалился на бок.

Что случилось со вторым, я не заметил, потому что повернулся к третьему – тому, что встречал меня посреди темной аллеи. Но того только пятки сверкали. Самый шкафоподобный (и самый, как оказалось, благоразумный из нападавших) улепетывал, словно лось, через заросли тамариска.

Я повернулся к любителям атаковать с тыла. Первый корчился на земле. «С-с-су…» – хрипел он. Видать, мой удар по его коленной чашечке оказался столь силен, что он не мог договорить самого элементарного ругательства. Второй, получивший по переносице, отделался, видимо, легче. Когда я повернулся к нему, он совершил полный поворот кругом и прыжками ускакал в глубь кустов. На его нечисто выбритой башке я успел заметить белеющий в ночи пластырь.

Почему-то мне показалось, что это был тот самый пациент, который в ту ночь, когда исчез старик, обращался в травмпункт местной больницы. Я успел подумать также, что пластырь на его забубенной головушке имеет некоторое отношение к трости с монограммой «А.М.», найденной мною сегодня в кустах поблизости от «золотого» магазина.

Поскольку двое грабителей ретировались, мне оставалось работать с поверженным третьим.

– Дружки-то твои тебя бросили, – довольно миролюбиво сказал я и перевернул противника на живот. Затем взял его руку на простой болевой прием.

– Пусти, сука!! – Дар речи наконец вернулся к подонку.

– Сейчас отпущу, – сказал я. – Я не мент. Ты мне на хрен не нужен. Ты мне только скажи, где старик.

– Не знаю я никакого старика!! – неискренне закричал противник.

Я завернул его руку за спину чуть покруче.

– На счет «три» я ломаю тебе, говнюк, мизинец. А на счет «пять» – руку, – пообещал я. – Время пошло. Раз… Два…

Одновременно я еще сильнее заломил его руку и увеличил угол наклона его пальцев относительно кисти.

– А-а!!! – заорал урод. – Больна-а-а!..

– Будет еще больней, – пообещал я. – Где старик?

– Не знаю я никакого старика!

Что-то у него в руке хрустнуло.

– А!!!

– Я тебя отпущу, сучара, только скажи, где старик.

– Увезли…

– Куда?!

– Мы увезли его по дороге в Г***. Там бросили…

– Живого?!

– Да. Пусти!

– Зачем же вы его, волки, увезли?

– Он Мишку ранил… Тот в нашу больницу поехал… Мы не хотели, чтоб старик Мишку в больнице увидел…

– Где, конкретно, бросили старика?!

– На шестнадцатом километре… У смотровой площадки…

– Он был жив?

– Да жив, жив!..

– Ну, смотри, падаль: если вы его убили – я тебя лично за яйца подвешу… Пшел вон!

Я от души пнул грабителя ботинком под ребра и быстро пошел прочь.

Кому-то мои методы расследования, возможно, показались бы негуманными. Я думаю, их не одобрили бы ни сама старая леди, ни ее супруг. Но мне было наплевать на это.

Лишь бы дедуля оказался жив.

***

В районную больницу города Г*** – курортного поселка в двадцати километрах от Н. – мы вместе со старушкой примчались уже в половине одиннадцатого. Дорогой в такси я рассказал ей, что произошло.

В палате на восемь коек кто-то храпел, кто-то слушал радио, кто-то шелестел газетой.

Наш старик с забинтованной головой лежал на высоких подушках. Рука его тоже была на перевязи. Старик строго смотрел прямо перед собой.

– Сашенька! – Старушка бросилась к нему от самой двери. Ее прыти могла бы позавидовать любая младая любовница.

– Танечка!! – просиял старик.

– Сашенька! Да что ж ты со мной делаешь!..

– Танечка! Ты наконец-то пришла ко мне…

Я не стал мешать трогательной встрече влюбленных и вышел покурить в коридор.

Когда спустя двадцать минут я вернулся в палату, строгая Татьяна Дмитриевна сидела на койке в изголовье старика и допрашивала его.

– Зачем ты пошел в этот магазин?

– Но у нас же свадьба, Танечка… – оправдывался старик. – Бриллиантовая… Я покупал тебе колечко. Я ведь знал, что ты мне в подарок свое кольцо готовишь…

– Ну и где теперь оно, это твое колечко?

– Отобрали мерзавцы… Маху я дал…

– «Маху дал»! Ты как ребенок, Саша, ей-богу! Ну что ты натворил! Эти охламоны могли бы насмерть убить тебя!

– Ничего, я тоже им задал перцу! – браво говорил старик. – Будут знать морской порядок!..

Мужички в палате с любопытством прислушивались к разыгрывающейся на их глазах сцене из мыльной оперы.

– Татьяна Дмитриевна, можно вас на минутку? – попросил я от двери.

– Да, Пашенька!..

Старая леди легко вскочила и вышла вслед за мной в коридор.

– Вы бы спросили дежурного врача, как его состояние, – сказал я. – Все-таки такой стресс…

– Да-да, Пашенька, – послушно ответила Татьяна Дмитриевна и по-молодому упорхнула куда-то по коридору.

Я вошел в палату. Подошел к кровати деда.

– Так это ты меня нашел? – браво поблескивая глазами, спросил дедуля.

– И не только вас, – усмехнулся я. – Колечко ваше тоже.

Я достал из кармана кольцо, купленное пару часов назад в бандитском магазинчике «Золотые изделия». Положил его деду на тумбочку.

– Спасибо, хлопец, – проговорил дед.

– Да не за что, – бросил я, развернулся и вышел из палаты.

Самое время было покинуть старичков по-английски.

***

Полночи я писал объяснение в горотделе милиции города Н.

Потом мы с мужиками – дежурными ментами распили ноль пять «Столичной». Все-таки я помог им раскрыть три «висяка», связанных, как оказалось, с магазинчиком «Золотые изделия».

Утренним рейсом я улетел в Москву.

Странно, но мне не жаль было ни потерянного времени, ни денег.

Ни тем более того кольца, что я подарил дедуле.

Все равно никто с этим кольцом в Москве меня не ждал.

ВИЗИТ МОЛОДОЙ ДАМЫ

Римка, моя верная секретарша, сослужила детективному агентству «Павел» дурную службу. Вроде бы из самых добрых побуждений. Она начиталась книг по маркетингу и настояла дать в газету нашу рекламу. Чтоб, значит, увеличить число клиентов – и, соответственно, повысить объемы моих гонораров.

Скоро она о своем рацпредложении пожалела. С начала того дня, как вышло рекламное объявление, Римке пришлось отбиваться от психов в разной степени синильности. Одна шизанутая бабка требовала разыскать кота, исчезнувшего бесследно три года назад. Вторая – выследить зятя, который регулярно ворует песок из сахарницы и уносит его полюбовнице. Третий звонивший просил утихомирить соседа: тот облучал его через стену психогенным лазером.

Римка так устала от олигофренов, что первого же вроде бы нормального абонента соединила прямиком со мной.

Звонила женщина.

– С кем я говорю? – нервно спросила она. «Кажется, – подумал я, – Римка поспешила перевести звонок на меня».

– Частный детектив Павел Синичкин. К вашим услугам.

– Мне необходимо проследить за одним человеком.

– Вы в курсе, что мои услуги дорого стоят? – Прошедшее утро с его звонками никак не располагало к любезности.

– «Дорого» – это как?

– Двести долларов в день. Плюс компенсация моих расходов.

– Такие суммы меня не пугают, – высокомерно молвила женщина.

– Что ж, тогда приезжайте, – заявил я и продиктовал адрес.

Мы договорились с дамой на три часа дня. А когда я, положив трубку, в предвкушении гонорара потер руки, Римка выглянула из своего закутка и победительно сказала: «Я ведь говорила вам, Павел Сергеич: реклама – двигатель торговли!»

***

По внешнему виду дамы, явившейся к нам в агентство в три часа, было очевидно: двухсотдолларовый ежедневный гонорар ее не испугает. В ушах – внушительные бриллианты. Пара бриллиантовых перстней на пальцах. На шее – алмазное колье. Словом, дама выглядела как ходячая реклама концерна «Де Бирс» (если, конечно, допустить, что ювелирный монополист выберет лицом компании столь мощную и мужиковатую особу).

– Частный детектив – это вы, – утвердительно бросила она.

– Так точно. – Я смиренно согнул голову.

– Я сегодня уезжаю на гастроли. Петербург, Выборг, Рига, Таллин… – Она сделала паузу и повела плечами. Видно, проверяла, узнал ли я ее. Я и в самом деле, кажется, видел даму в паре телефильмов (во второстепенных ролях), однако никакой реакции по этому поводу не высказал. Тогда она метнула на меня укоризненный взгляд и отчетливо, по-сценически, проговорила:

– Я прошу вас в мое отсутствие проследить за моим мужем.

– У вас есть подозрения на его счет? – Я поднял бровь.

– Есть! – бухнула она. – Мало того, что я его, хорька, вытащила из грязи. Мало того, что я тяну на себе весь дом. Так он еще, сволочь, вздумал мне изменять!

Глядя на ее гневно сжатые кулаки, я понял, что, если подозрения дамы подтвердятся, ее муженьку мало не покажется.

– Вам нужны документальные доказательства факта измены? – поинтересовался я.

– А зачем я вас, спрашивается, нанимаю?

– Тогда я попрошу сообщить все данные на вашего мужа: фамилия, имя… Адрес, место работы, номер машины… И две тысячи долларов задатка.

– Не вопрос, – молвила дама и вытащила из объемистого ридикюля пачку долларов, перетянутых резинкой.

***

Назавтра я сидел в своей «восьмерке» с бээмвэшным движком и затененными стеклами на обочине в коттеджном поселке Вельяминово. В четырех заборах от меня находились внушительные владения моей клиентши. Госпожа Рожнова сегодня утром укатила в гастрольное турне. Ее супруг, Павел Николаевич Рожнов, по образованию театровед, а ныне безработный, остался на моем попечении.

Из-за высоченного забора выглядывал только третий этаж их особняка. Его окна искрились в зимнем солнце.

Солнце уже перевалило за полдень, а я изрядно промерз внутри «восьмерки», когда ворота владений Рожновых наконец распахнулись. Из них выехал автомобиль Рожнова: джип «Тойота Лендкрузер». Ворота автоматически закрылись.

Джип важно покатил по главной улице поселка. Я неспешно поехал за ним.

Рожнов вырулил на шоссе и направился в сторону Москвы. Столица сияла невдалеке миллионами своих золочено-зимних окон.

***

Спустя полтора часа езды (по запруженности московские улицы превосходили нынче все мыслимое) мы с Рожновым достигли центра. Он остановил свой джип на платной стоянке на Тверской, близ Пушкинской площади. Небрежно протянул через окно купюру парковщику. Мотор не выключал – чего-то ждал. Мне тоже пришлось раскошелиться на стоянку – ничего, расходы оплатит мадам Рожнова.

Спустя минут двадцать к рожновскому джипу подошла блондинка. Улыбнулась ему. Рожнов открыл водительскую дверцу и вывалился с высокой подножки. Он оказался бородатым мужиком в мешковатой, но, видимо, дорогой курточке и в затененных очках.

Мне стало ясно, отчего он связался с блондинкой. Она являла собой полную противоположность мадам Рожновой. Миниатюрная, юная, с тонкими чертами лица, длинными натурального цвета волосами. Она поцеловала Рожнова в губы. Поцелуй их совсем не походил на приветствие товарищей по работе или старых друзей. То был нетерпеливо-радостный поцелуй любовников. Я успел запечатлеть его фотокамерой «Никон» с телеобъективом.

Рожнов закрыл машину, и парочка направилась, взявшись за ручки, вверх по Тверской. Я еще пару раз заснял эту идиллию со спины и последовал за ними.

Возлюбленные вошли в галерею «Актер». Я – тоже. В мраморно-фонтанных галереях я на пару минут потерял их из виду. Однако вскоре они обнаружились: в тот момент, когда садились за отдаленный столик в кофейне. Я плюхнулся вдали от них и заказал себе «эспрессо».

Они просидели в кофейне без малого час. О чем говорили, я не слышал, однако они часто и бурно смеялись. Мне удалось еще раза три запечатлеть их на сверхчувствительной пленке «Кодак 800». На первом кадре блондинка держала лапу Рожнова в своих ручках, на втором они целовались, потянувшись через столик, а на третьем – влюбленно глазели друг на друга.

Рожнов покончил с пуншем, его дама – с «капуччино» и пирожным «Венский лес», и они наконец вывалились на улицу. На дворе уже смеркалось.

Мой объект подсадил даму в джип, сам взгромоздился рядом. Они покатили вверх по Тверской. Я выехал следом, стараясь не терять их угловатое авто из виду.

Напрягаться в пробке мне пришлось недолго. Рожнов свернул на Лесную улицу.

Вскоре они заруливали в один из тихих дворов. Рискуя упустить их, я бросил свою «восьмерку» на улице.

Вбежал в подворотню за ними, затем во двор и успел увидеть, как парочка входит в угловой подъезд. Я рванул вслед. Вошел в полутемный подъезд и услышал, как уходит вверх панцирный лифт.

По продолжительности лифтового гула (и по его щелчкам на каждом этаже) я определил, что парочка заехала куда-то под самую крышу. Затем с верхотуры подъезда до меня донесся звонкий женский голос и мелодичный смех. Парочка была так беспечна, так недальновидна! Им и в голову не могло прийти, что на них уже нацелился карающий архангел – в лице рожновской супруги. И я – в виде десницы его…

Пешком я поднялся на последний, шестой, этаж. Я совсем не запыхался. Я тренированный человек. И я делал свою работу. Работу, на которую меня наняли. И за которую платили деньги. Поэтому мысли о ее чистоте я оставил на потом. До пенсии.

Лифт находился на шестом этаже. Оперативное чутье меня не обмануло: парочка действительно была где-то здесь. На лестничной площадке располагались всего две квартиры. За одной из дверей было тихо. За другой – играла музыка и раздавался переливчатый девичий смех. Дедуктивный метод подсказал мне, что именно там расслабляются мсье Рожнов с миниатюрной любовницей. Интересно, что она в нем, очевидном альфонсе, нашла?

Мне представился шанс выяснить это.

Крутая лесенка вела с площадки на чердак. Я влез по ней. Толкнул дверцу. Она оказалась не заперта. Жители подъезда удивительно беспечны, подумал я, влезая внутрь темного пыльного помещения.

Без труда я обнаружил на чердаке слуховое окно. Прямо подо мной, отделенные лишь потолочным перекрытием, резвились мусью Рожнов с худенькой любовницей. Я достал из сумки походный набор частного детектива: миниатюрный микрофон МАЗ с приемником и мини-диктофоном.

Приемник я поставил на грязную балку, зачем-то обмотанную тряпьем. Мини-микрофон на длинном шнуре стал опускать в слуховое отверстие.

Когда микрофон достиг, по моему разумению, нужного помещения, я включил приемник.

– О, мой милый… – простонал томный голос на весь чердак.

Дальнейшие чмоканья, покряхтывания, постанывания, хлюпанья, бормотания, взвизги и выкрики не оставили сомнений в том, чем занималась внизу подо мной влюбленная пара. Я записал процесс до самого конца – до утомленных вздохов, хлопанья пробки и бульканья вина в бокалах.

А затем они вдруг начали снова – и я, кажется, понял, что нашла в господине Рожнове его молоденькая любовница. Однако я счел, что моя заказчица в принципе удовлетворится записью единичного акта, и спешно покинул чердак.

***

Госпожа Рожнова прибыла ко мне в кабинет через две недели. Бриллиантовый свет, озарявший ее лицо и плотную фигуру, казалось, стал еще ярче.

Я приказал Римке принести кофе и выложил перед заказчицей отчет. К нему прилагались улики: конверт с парой десятков фотографий и диктофонная запись.

С плохо скрываемой брезгливостью мадам просмотрела отчет. Затем взялась за фотографии. Глянула бегло. Ее лицо исказила гримаса.

– Какие вы все свиньи… – пробормотала она. Кажется, она имела в виду весь мужской род. Совершенно безосновательно.

Она резко встала и отодвинула нетронутый кофе.

– Я вам еще что-нибудь должна?

– Благодарю вас, нет.

Рожнова вытащила компрометирующую кассету из моего диктофона и сунула ее в сумку. Следом отправила и улики-фотографии.

И, не прощаясь, вышла из моего кабинета.

***

Я думал, что больше никогда не увижу ее. Однако я ошибался. Еще через четыре дня она позвонила мне снова. Голос ее дрожал от слез.

– Па-аша, – прорыдала мадам Рожнова в трубку, – помогите мне на-айти его…

– Кого? – машинально переспросил я.

– Му-ужа…

– Он ушел от вас?

– Он и-и-исчез…

– А что случилось? Расскажите по порядку. Спокойно.

– Я… я уличила его… – проговорила она, прерываясь на всхлипы и высмаркивания. – Я бросила перед ним эти грязные фото… А он… Он только засмеялся, сказал: «Ну, вот и хорошо, что ты все знаешь»… И у-ушел… И вот уже четыре дня, как его нет… Нигде нет… И ее, этой маленькой сучки, тоже ни-и-и-где не-ет…

– Но вы же сами этого хотели?

– Нет! – отчаянно выкрикнула она. – Я не этого хотела! Я хотела его испугать! Показать, что я все знаю – и все!.. А он – он! Он меня бро-осил!..

– Ну, что же, – молвил я, – приезжайте ко мне. Поговорим. Надеюсь, вы понимаете, что поиск вашего мужа – это уже другая и непростая работа? И за нее полагается платить отдельно?

– Да-да, конечно, понимаю, – торопливо пробормотала мадам Рожнова. – Так когда вам удобно меня принять?

– Через три часа.

Я взял себе времени с запасом, чтобы успеть как следует подготовиться к ее приходу.

***

Госпожа Рожнова явилась ровно через три часа. Глаза ее были заплаканы, а бриллиантового блеска поубавилось.

– Садитесь, – кивнул я. Она послушно уселась в кресло для посетителей. – Скажите, когда, вы говорите, исчез ваш муж?

– Четыре дня назад.

– А вы не пробовали обращаться в милицию?

– Милиция! – горько усмехнулась она. – Что она может, эта наша милиция!

– Напрасно вы так о милиции, – укоризненно сказал мой друг старший оперуполномоченный Саня Перепелкин. Он вышел из Римкиного закутка. За ним следовал сержант с автоматом наперевес.

Моя клиентка вскочила.

– Вот ордер на ваш арест, гражданка Рожнова. – Саня буднично достал из кармана бумагу. – А вот ордер на обыск вашего дома. – Старший опер достал другую. – Или, может, вы сами расскажете, как вы избавились от тела убиенного вами мужа?

***

Спустя неделю Саня получил благодарность по службе и премию из «подкожного» фонда в размере пяти сотен рублей. Как честный человек, на эти деньги он пригласил меня в пивную.

За третьей кружкой седьмой «Балтики» он спросил меня:

– Когда ты догадался?

– В первый же день, когда стал следить за ним. Вернее – не за ним, а за ней.

– А вот расскажи: как ты догадался?

– Оперативное чутье, – усмехнулся я. – Внимание к деталям. Плюс знание психологии полов.

– Тоже мне Ниро Вульф, – ухмыльнулся Саня. – Подумаешь: баба переоделась мужиком…

– Ну, не скажи, – возразил я. – Во-первых, она действительно хорошая актриса. Плюс – мужиковата. Так что, когда она находилась в образе собственного мужа, изобличить ее было невозможно. Ну, точнее, – скромно добавил я, – невозможно любому, кроме меня. Походка, жесты, манера держаться – все в ней было мужское. Не говоря, конечно, об одежде. А знаешь, что ее выдало?

– Ну, и что?

– Тот момент, когда она, мадам Рожнова, вместе со своей любовницей-блондинкой, садилась за столик в кафе.

– Садилась?

– Да, именно садилась… Знаешь, что она в тот момент сделала? Точнее – не сделала? Она не поддернула брюки.

– Подумаешь! И я не поддергиваю брюки, когда сажусь. И ты тоже не поддергиваешь.

– Потому что мы с тобой вечно ходим в джинсах. А на нем – точнее, на ней! – были брюки со стрелочкой. Со свеженькой-свеженькой, наглаженной-наглаженной…

– Подумаешь, улика! – буркнул Саня. – Может, он – то есть она – просто неряха…

– Но я, на самом деле, стал догадываться еще раньше.

– И когда же?

– Еще по дороге. Когда она вела машину. Если ты замечал, у большинства женщин за рулем – на какой из мужских джипов их ни посади – своя, особенная повадка. Своя манера езды. Они на дороге одновременно как бы и высокомерны, и кокетливы, и опасливы. Вот и моя клиентка: натуральную мужскую походку она сумела подделать, а вот «машинную» походку – ни фига.

– Спорно все это.

– Да? А кто, кроме женщины, станет на каждом втором светофоре заглядывать в зеркало заднего вида: как, мол, я выгляжу?.. А она, будучи за рулем в мужском образе, поступала именно так… Поэтому, когда я ехал за ней и за блондинкой на Лесную, я уже догадывался обо всем. Ну, или почти обо всем.

– Ах, – ухмыльнулся старший опер, – прозорливый ты наш… Ниро Вульф с Арчи Гудвином в одном флаконе… Но если ты так сразу обо всем догадался, то почему ты, Паша, сразу не позвонил? Например, мне? Или просто – в милицию?

– А с какой стати? В чем бы мы ее обвинили? В чем заключалось ее преступление? Что она переоделась в мужчину? Что она трахалась с женщиной? Так ведь лесбийскую любовь даже старый уголовный кодекс не запрещал… А может, они вместе с этой блондинкой эти самые, – экс-ги-би-ци-онисты? – Последнее слово я произнес по складам. Все-таки мы пили по четвертой поллитре пива. – Может, – продолжил я, – они, эти две бабы, Рожнова с блондинкой, просто особенный кайф ловили от того, что я за ними подсматривал да подслушивал?

– Ф-фу, – сморщился Саня.

– А чего? – пожал я плечами. – Ну и пусть себе балдеют, если им нравится и они готовы за это деньги платить… К тому же, знаешь, Саня, в тот момент она была моей клиенткой. А я своих клиентов не выдаю. Если, конечно, нет достаточных оснований в том, что они совершают или замышляют преступление.

– Но в конце концов ты все-таки позвонил в нашу краснознаменную милицию…

– Да, когда клиентка заявила, что ее муж исчез. Вот тут мне все стало очевидно. Значит, она эту историю со слежкой – слежкой за самой собой! – устроила не из-за собственной развращенности, а чтобы обеспечить мотив. Мотив, из-за которого якобы исчез ее муж. Она, дескать, с помощью частного детектива выследила его похождения. Затем она, мол, сделала ему предъяву в виде снимков и аудиокассеты, а тот обиделся, хлопнул дверью и испарился. Ушел и ушел… Сам знаешь, как у нас пропавших ищут.

– Но она с этим визитом к тебе сама себя перемудрила.

– Не знаю… Даже если бы ее убийство раскрыли, она с этими фото и аудиозаписями получила бы смягчающее обстоятельство. Я, дескать, узнала, что он мне изменяет, кровь моя вскипела – и я в состоянии аффекта ударила его тяжелым по голове. Так ведь она у тебя оправдывалась?

– Примерно, – сказал Саня.

– А где мужа закопала, показала?

– Показала как миленькая. В углу своего собственного участка она его зарыла. Ну, труп мы достали. Провели экспертизу. И знаешь, что оказалось? – Саня сделал интригующую паузу.

– Оказалось, что она сначала убила мужа, а уже потом заявилась ко мне, чтобы обеспечить себе мотив, – ответил я торжествующе.

– А ты откуда знаешь? – подозрительно спросил Санька.

– Элементарно, Ватсон!.. Все потому, что это в природе женщин: сначала наломать дров, а уж потом тщательно заметать следы. Во всяком случае – в природе актрис.

– Сложно сказал, – потряс головой Саня. – Но в данном случае – справедливо. Она действительно сперва убила своего мужика. А уже потом выдумала всю эту историю с визитом к тебе и слежкой. Слежкой якобы за собственным мужем. А блондинка эта с Лесной улицы – ее настоящая любовница.

– Надеюсь, это обстоятельство не присутствует в деле?

– Нет. Следователю, в общем-то, жаль мадам Рожнову. А ее связь с блондинкой – отягчающее обстоятельство.

– Ее визит ко мне – тоже отягчающее обстоятельство.

– А тебя, Паша, в деле не будет.

– Ну и слава богу! С меня причитается. Для моей репутации только не хватало, чтобы мою клиентку судили за убийство… А сколько Рожновой, кстати, светит?

– Трудно сказать, – пожал плечами Саня. – Убила она мужа в пылу, в ссоре. То есть можно трактовать, что в состоянии аффекта. И мотив-то у нее на самом деле был: она вкалывала – по тридцать спектаклей в месяц, детские утренники, реклама, в фильмах каких-то дурацких снималась… А он, муж ее, Рожнов, лежал на диване, размышлял о Станиславском, жрал и пил на ее деньги.

– Это, по-твоему, достаточный мотив для убийства? – ухмыльнулся я.

– По-моему, нет. Но судить ее будут по месту совершения преступления, то есть в Подмосковье…

– А в Подмосковье разрешен суд присяжных… – продолжил я Санину мысль.

– Точно. И ее адвокат, я думаю, обязательно потребует присяжных… Ну, а среди присяжных, как показывает практика, большинство обычно составляют женщины. И судья тоже, как правило, – женщина. А при таком раскладе: догадайся с трех раз, каким будет вердикт суда?

– Значит, она напрасно затеяла всю эту игру с переодеванием…

– Ну почему же напрасно? Я вот премию получил. Да и ты, Паша, по-моему, на ней неплохо заработал. К тому же развлекся. – Он что есть силы саданул меня по плечу.

Я вспомнил хлюпающие звуки в моем диктофоне, и мы оба захохотали.

Примечания

1

Ваш французский прекрасен. И вы – тоже.

2

Человек человеку – волк (лат.).

Content

Анна Литвинова, Сергей Литвинов
МИЛЛИОН НА ТРИ НЕ ДЕЛИТСЯ

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА

ШТОРМ И ШТИЛЬ

МИЛЛИОН НА ТРИ НЕ ДЕЛИТСЯ

ВСЮ ЖИЗНЬ ВЕЗЕТ

ЛЯГУШКА

ТОККАТА РЕ МИНОР

ИЗ РАССКАЗОВ О ПАШЕ СИНИЧКИНЕ

ВИЗИТ СТАРОЙ ДАМЫ

ВИЗИТ МОЛОДОЙ ДАМЫ

Примечания