Евгений Лукин

ЛЕЧИТЬСЯ БУДЕМ

Я не стану отнимать у тебя время, милый мой, рассказывая о том, чем я болен. Жизнь коротка, и ты можешь умереть раньше, чем я кончу.

Джером К.Джером.

Глава 1. Извращенец

Вы что же, думаете, легко мне, шизофренику, притворяться нормальным человеком?

Великий Нгуен.

Спасибо, спасибо… - несколько озадаченно приговаривал доктор, пролистывая подаренную книжицу - тоненькую, беленькую, изданную за свой счет, и тем не менее настоящую, бумажную. - Знаете, не всякий бы еще рискнул… - Замолчал, вчитался. - «Серебряны Твои травы, и родники Твои зрячи…» - процитировал он с листа. Затем снял и принялся протирать очки. Артём Стратополох - молодой литератор сорока двух лет от роду с гордо вскинутым узким лицом и несколько затравленным выражением глаз - ждал.

– Метафоры, - то ли скорбно, то ли мечтательно произнес доктор. Прекратил шлифовать линзы и, надевши очки, всмотрелся в Артёма преувеличенными зрачками.

– В смысле? - осторожно осведомился тот.

– Простите? - не понял доктор.

– В поэтическом смысле метафоры или в психиатрическом? - уточнил Артём.

Ответом была укоризненная улыбка.

– Ну, это вы, знаете, наотмашь, - мягко попрекнул доктор. - Конечно, в поэтическом! Но в чем-то вы правы, правы… Многие термины в литературе и в психиатрии, знаете ли, совпадают. Метафоры, метонимии… Или, допустим, амбивалентность. У нас это признак шизофрении. А у вас?

– Да и у нас тоже… - уныло откликнулся Артём.

То ли должность участкового психотерапевта была слишком выгодной, то ли слишком хлопотной, но угловой кабинетик в розовом особнячке постоянно переходил из рук в руки. И многое зависело от того, какое ты впечатление произведешь на нового хозяина при первой встрече.

Сам участковый (звали его Валерий Львович) впечатление производил весьма благоприятное. За столом сидел в штатском - так сказать, без чинов. Накрахмаленный докторский халат с орденом Красного Креста четвертой степени скромно висел в углу на плечиках. Белел как напоминание.

Словно бы невзначай Стратополох окинул взглядом книжную полку, которой здесь раньше, насколько помнится, не наблюдалось. Была она коротенькая, зато трехэтажная. На верхнем ярусе новенький трехтомник Безуглова и десяток книг по специальности. Внизу «Танки второй мировой войны» (издательство «Литературные памятники»), рядом поэтический сборник «Лис» шалфея»… Стало быть, Валерий Львович и сам не чужд изящной словесности. Учтем.

Затем Стратополох обратил внимание, что все это время, пока он изучал полку, доктор изучал его самого.

– Если на то пошло, - с покаянной горечью подвел черту Артём, - любая метафора, по сути своей, извращение…

Валерий Львович моргнул и тронул оправу очков. Не ждал он таких откровений от стихотворца. Возможно, и вправду не ждал.

– Почему вы так думаете? Стратополох вздохнул.

– Что есть метафора? - сказал он. - Скрытое уподобление. Подмена одного другим на основании общего признака…

– Продолжайте, продолжайте…

Язвительно сложенные уста молодого сорокадвухлетнего литератора разошлись в откровенной усмешке:

– Так вот вам аналогия. Зоофилия. Та же, согласитесь, метафора, только в сексуальном плане. Одно взамен другого. Животное взамен человека…

Участковый приобнял Артёма загадочным теплым взглядом.

– Так-так…

– Или, допустим, синекдоха…

– Ну, знаете! - честно сказал Валерий Львович. - Я не настолько осведомлен в вашей области… Синекдоха - это что?

– Тоже стилистический оборот. Часть вместо целого. Допустим: «Отряд в пятьсот клинков». В виду-то имеются всадники, а не клинки…

– Да, действительно. А что здесь, простите, извращенного?

– Часть вместо целого? Это же фетишизм!

Доктор изумленно взглянул на Артёма, потом вдруг сорвал очки - и затрясся в припадке тихого смеха.

– А мастурбация, стало быть, тавтология? - еле выговорил он, судорожно кивая. - Да вы, оказывается, не только лирик, вы еще и юморист… - Вновь водрузил очки и влюбленно уставился на пациента.

– Но я и впрямь злоупотребляю метафорами…

– Плюньте, - решительно посоветовал Валерий Львович. - Плюньте и не берите в голову. В конце концов, это ваш хлеб. Ремесло, так сказать… Ну вот, положим (только, ради бога, не обижайтесь!), сидит на тротуаре нищий с вывихнутой конечностью. И никому, согласитесь, в голову не придет отправить его к травматологу. Все прекрасно понимают, что вывих-то… м-м… часть его профессии. Вы же не станете лечить путану от нимфомании, правда? Так что бог с ними, с метафорами… - Валерий Львович оборвал фразу, замолчал, осунулся.

«Внимание!» - скомандовал себе Артём и как всегда не ошибся.

– А вот «Серебряны Твои травы…» - озабоченно проговорил участковый. - К кому вы здесь, собственно, обращаетесь?

– К женщине, - соврал Стратополох.

– Позвольте… А родники?

– Глаза.

– Так-так-так… А травы, стало быть…

– Волосы.

– Серебряные?

– Н-ну… Бывает. Крашеные…

***

Вымотанный, опустошенный и все же достигший своей цели, Артём Стратополох шел к выходу узким коридором, машинально читая надписи на дверных табличках: «Гиппиатр», «Пивдиатр», «Тавматург». Далеко шагнула медицина. Достигнув лестницы, ощутил удушье. Интерьер подавлял. Потолок отдавал трупной белизной. Перила и панели были трупно-голубого оттенка, ступени - трупно-зеленого.

Миновав загадочный зловещий плакатик «Познавая себя, обессмысливаешь окружающую действительность», Артём выбрался на воздух и, обессилев, приостановился на крыльце. Запустил пятерню в карман легкой матерчатой куртки, пошуршал в нем скользкими водочными капсулами.

Цвели каштаны. Мимо по недавно продезинфицированному тротуару проходил строй юннатов. Парами. Розовые мальчишечьи галстуки - слева, голубые девчачьи - справа. Грянула речевка:

– Кто ни разу не хворал?

– Это юный натурал!

– Раз-два!

– Три-четыре!

– Три-четыре!

– Раз-два!..

«Аритмомания, - машинально отметил Артём. - Болезненная страсть пересчитывания. Наблюдается при неврозе навязчивых состояний».

– Наша Родина - здоровье! - самозабвенно прозвенели детские голоса.

Тоскливо прищурясь, литератор взглянул поверх голубых бантов и розовых пилоток. Глухая торцовая стена дома напротив представляла собой огромный портрет доктора Безуглова. Первое лицо государства изображено было в белом халате и почему-то со стетоскопом. Проникающий в душу вдумчивый ласковый взгляд. Внизу ободряющая надпись: «Вылечим!»

Стратополох взвесил на ладони прозрачные капсулы, борясь с искушением бросить их в рот и, содрогнувшись от горечи, раскусить. Однако результат был известен заранее: растворимая оболочка и сорокаградусное, по Менделееву, содержимое давали в сочетании на диво мерзкий вкус. Это не говоря уже о дальнобойном стойком перегаре. Поэтому капсулы надлежало глотать целиком, запивая водой.

Откуда-то взялся грязноватый тип в некогда щегольской, теперь же обтерханной и рваной местами кожаной куртке.

– Вопросник надо? - хрипловато осведомился он.

Вот он наверняка не глотал капсулы, а именно раскусывал их. Или даже принимал зелье стаканами. У народных целителей.

– Слышь! - с досадой сказал ему Артём, снова отправляя лекарство в карман. - Я ж только что оттуда. Ты входящих, входящих лови! Бизнесмен…

Аргумент цели не достиг.

– Сегодня оттуда, - невозмутимо отвечал незнакомец, - а завтра опять туда. В последний раз, что ли? - Насупился, поморгал, пошевелил губами. - И недорого… - добавил он с надеждой. - Двести вопросов - двести ответов! Разок прочтешь - и хоть к самому на прием… - Последовал небрежный кивок в сторону огромного портрета на торцовой стене. - Ни одна зараза не прицепится!

Незнакомец распахнул правый борт куртки. Из внутреннего кармана торчали тоненькие бледные брошюрки «Что отвечать психиатру?». По наивности искуситель и не подозревал, насколько оскорбительно звучало его предложение. Все равно что навязывать аспиранту шпаргалку для средней школы.

– Застегнись - простудишься, - надменно пропустил Артём сквозь зубы. - Я уже который год на учете…

Плохо выбритая физия исказилась уважением и сочувствием.

– Зоофил, что ли?

– Да нет. Всего-навсего литератор… Физия отупела на миг, затем отшатнулась.

– Книжки, что ли, пишешь?

– Пишу…

Незнакомец смотрел на Артёма с ужасом.

– С ума сошел? - искренне вырвалось у него. - Да это ж готовая история болезни - книжка! Ну пойди тогда сам в психоприемник сдайся! Проще будет…

***

«Почему я не сказал ему правду? - подавленно размышлял Артём, спускаясь зеленой извилистой улочкой к проспекту Поприщина. - Выдал бы напрямик: так, мол, и так, извращенец… Неужели и впрямь стыжусь?»

Глаз машинально и безошибочно сортировал встречных прохожих, отсеивая натуралов и выделяя лиц нетрадиционной ориентации. Щебеча, пропорхнула стайка юношей с подведенными глазами. Прошествовала надменная дама с огромным кобелем на поводке. А вот и свои. Этих нетрудно было угадать по гордо вскинутым головам и скорбному взгляду. Тоже, видать, на прием…

Двое идущих навстречу, мгновенно признав в Артёме товарища по диагнозу, приветствовали его улыбкой понимания. Один - крохотный смуглый живчик с ястребиным профилем, другой - сумрачный дылда готического телосложения. Если не изменяет память, обоих Артём видел мельком в «Последнем прибежище».

Приостановились.

– Н-ну? - ядовито произнес готический дылда взамен здравствия. - Что еще учудил наш дядя Док?

– Добрый доктор! - всхохотнул живчик.

– Врач-вредитель, - скрипуче присовокупил Артём, покосившись через плечо на огромный матерчатый глаз, доброжелательно посматривающий на них из-за угла аптеки.

– Хотите новость? - осведомился дылда и, выдержав паузу, огорошил: - Айболит-то наш, оказывается, тоже когда-то в дурке лежал!

– Подумаешь, новость! - хмыкнул живчик. - Он этого и не скрывает. Мало того: говорит, будто вылечить от безумия может лишь тот, кто сам через это прошел…

– Видок! - саркастически подытожил Артём.

– У кого? - подозрительно переспросил дылда и на всякий случай оглядел далеко не безупречные стрелки на собственных брюках.

– Да не у кого, а Эжен Франсуа Видок. - Артём осклабился. - Основатель парижской уголовной полиции. Начинал карьеру в качестве каторжника. Подбирал сотрудников по принципу: «Только преступник может побороть преступление…»

Позубоскалив, примолкли. Ушли в депрессивную фазу.

– Ну и-и… как там теперь? - осторожно спросил дылда, бросив беспокойный взгляд в сторону розового особнячка. - При новой власти… Участковый-то сменился…

– Сам пока не пойму, - сокрушенно признался Артём. - То ли я ему голову заморочил, то ли он мне…

– Но первое-то впечатление… Как хоть зовут-то?

– Валерий Львович. Стелет мягко. Что будет потом - не знаю…

– Мягко - в смысле?

– Н-ну… Арттерапией побаловались…

– И все?

– А чего бы ты хотел? Чтобы он меня с учета снял? Так я и сам на это не пойду.

Склонный к легкому флирту ветерок то ворошил кружевную листву, добираясь до древесных округлостей, то вдруг сладострастно принимался разглаживать складки обвисшего над улочкой плаката «Да здравствует сексуальное большинство!».

– Вы взгляните, - напевно, расслабленно выговорил вдруг ястребиноликий живчик. До этого голос у него был бабий, вредный. Артём чуть не вздрогнул от такой перемены. - Каштаны-то, каштаны! Паникадила! Куда там Киеву…

Собеседники обернулись. Действительно, цвели каштаны красиво.

– Да-а… - тоже расплываясь от умиления, молвил дылда. - А в пойме сейчас что делается… Какая, к чертям, Анталия!

– Вот она, наша Родина… - с нежностью молвил живчик, и Артём почувствовал, как у самого сладко защемило, запело в груди.

– Сазаны на заливных лугах нерестятся, - сдавленно произнес он. - Не сазаны - звери…

– А люди, люди какие! - подхватил живчик. - Душевные, широкие…

Экстаз был близок, но тут неподалеку кликушески запричитала сирена «скорой помощи». Собеседники вздрогнули - и лица их мгновенно приняли деловитое, озабоченное выражение, свойственное представителям малого и среднего бизнеса. Вскоре в направлении проспекта, голося навзрыд, прокатила крестоносная легковушка.

Мелькнули белые халаты и беспощадно выпяченные подбородки медбратьев.

Ощущая неловкость и досаду, трое теперь избегали смотреть друг на друга. Каждый испытывал чувство подростка, уже расстегнувшего в темном уголке первую пуговку на блузке одноклассницы и в этот самый момент застуканного училкой. Замечания, допустим, училка не сделала, прошла мимо, но мгновения-то не вернешь!

– Вчера по зомбишнику шефа здравоохранки показывали, - расстроенно произнес дылда.

– А ты что, телик смотришь? - встревожился живчик.

– Так… иногда…

– Ты осторожнее! А то сам знаешь: двадцать пятый кадр и все такое… Оглянуться не успеешь как закодируют! Проснешься натуралом… - Последнее слово он выговорил с омерзением.

– И что шеф? - отрывисто поинтересовался Артём.

Ответом была сардоническая улыбка, возникающая обычно, если кто не знает, при столбняке - в результате судорожного сокращения лицевых мышц.

– Да ничего нового. Сказал: «Если симптомы укладываются в рамки законодательства, мы можем лишь приветствовать такую душевную болезнь…»

– Крепко сказано! - язвительно заметил Артём. - Только вот что-то приветствий не слышно, а?

Глава 2. История болезни

Начальство, Захар Иванович, это продукт отечества; отечество же в свою очередь - продукт начальства.

М.Е.Салтыков-Щедрин.

Когда рухнула сусловская клептократия с ее незабвенной триадой «Православие. Прокуратура. Президент», из сызновской психушки Временным Правительством был на радостях выпущен посаженный туда за большие деньги психотерапевт, подвизавшийся также в качестве целителя. С помощью гипноза рассасывал шрамы, уничтожал особые приметы, сглаживал папиллярные линии. В палату с дверьми без ручек он попал в результате досадного промаха в работе: у некоего политика за пару сеансов рассосалось не совсем то, о чем договаривались. Пришлось срочно симулировать параноидную шизофрению. Радикальные патриоты - народ крутой, однако выяснилось, что и они чувствовать умеют. Виновного решили пощадить, мало того, пошли ему навстречу, оплатив лечение на пятьдесят лет вперед.

Фамилия психотерапевта была Безуглов.

Выйдя на волю, он, что называется, попал в жилу. Средства массовой информации сделали из него жертву режима, и когда в Сызново, теперь уже суверенном, возникла клиника доктора Безуглова, успех ей был обеспечен заранее. А времена за окном клубились смутные - потом в учебниках истории их обозначат нелепым словечком «промежсебятица». Бывший мэр города Павел Можайский (он же Паша Моджахед) назвался главой Временного Правительства, а поскольку лавры узурпатора его, понятное дело, не прельщали, назначил дату президентских выборов. Однако народ тоже был не дурак и кандидатуры выставлять не спешил. Пришлось прибегнуть к легкому нажиму.

С грехом пополам наскребли шестьдесят три кандидата, в число которых вошел и наш целитель. Если не брать в расчет самого мэра, шансов не было ни у кого. Все это прекрасно понимали, и всех это устраивало. С одной стороны, Пашу в Сызново знали, как облупленного, а с другой - притерпелись уже к нему, можно сказать, душой прикипели. В конце концов, зло, с которым ты в итоге поладил, мало чем отличается от добра.

***

Впервые Артём увидел загадочного доктора по ящику в редакции газеты «Заединщик», куда зашел узнать судьбу недавно сданного материала о виновниках распада Сусловской области. Не обнаружив секретарши на месте, он заглянул в общую комнату сотрудников и, также найдя ее пустой, растерянно потрогал дверь редакторского кабинета. Кабинет был заперт. Окончательно сбитый с толку, Артём направился в компьютерную, где и обнаружил весь персонал, столпившийся перед большим монитором, временно выполнявшим роль телевизора. Ничего сенсационного на экране пока не наблюдалось - обычная заставка: «Предвыборное выступление кандидата…» Фамилию Артём читать не стал.

– И что здесь будет? - озадаченно полюбопытствовал он.

– Цирк здесь будет, - ответили ему, не оборачиваясь. - Смотри и молчи. Такого ты точно не видел…

Кто-то нервно хихикнул. В тот же миг заставка исчезла и на экране возник кандидат.

– Умру… - простонала секретарша. - Еще и в халате… Действительно, сидящий под предвыборным лозунгом мужчина был облачен в белый докторский халат.

– Стетоскопа не хватает, - пророчески заметил фотограф.

С первых мгновений сидящий повел себя раскованно. Для начала он отвернулся от объектива и, предъявив телезрителям коротко стриженный затылок, принялся изучать предвыборный лозунг. Изучал долго. В компьютерной всхлипнули от умиления.

– «Нормальное общество для нормальных людей», - огласил наконец кандидат и замолчал, как бы сам удивляясь прочитанному. Вновь повернулся к будущим избирателям и успокоил их единым взглядом. - Но что есть нормальное общество? - спросил он задумчиво. - С людьми более или менее ясно. Нормальным мы привыкли называть человека, чей диагноз совпадает с диагнозом большинства…

Артём поперхнулся.

– Кого смотрим? - тихонько спросил он.

– Безуглова… Ну… кодирует который…

– А-а… - Артём вгляделся в кандидата попристальней. Сам он ни от чего кодироваться не собирался, а вот супругу было бы очень даже неплохо закодировать. - И как? Успешно?

На Артёма шикнули - и пришлось замолчать.

– Разумеется, у каждого из нас существует своя предрасположенность к тому или иному психическому расстройству, - продолжал тем временем кандидат. - Однако личность неисчерпаема. В ней всё: от паранойи до истерии. Вопрос лишь в том, какое именно заболевание будет востребовано эпохой…

– Эк его! - восхитился редактор. - Так и чеканит, так и чеканит! Слушай, записать бы, а?

– Пишу уже… - откликнулся верстальщик.

– Позвольте пояснить эту мысль на примере, - звучало между тем в колонках. - Возьмем читающую публику! В советские времена, как известно, ухитрялись читать между строк. А это, согласитесь, не что иное, как паранойя. Потому что параноик во всем видит тайное значение. Даже в пробелах между словами. При демократии ударились в другую крайность: вообще перестали вникать в суть прочитанного. А это уже депрессия! Потому что при депрессии обессмысливается даже то, что изначально имело смысл… О чем это все говорит? Это говорит о том, что обществу, как и отдельной личности, тоже можно поставить диагноз. Скажем больше: диагноз можно поставить и этносу в целом…

– Ну-ка, ну-ка… - В компьютерной зашевелились, пододвинулись поближе к монитору.

Такое впечатление, что выступающий их услышал.

– Разве не свойственно нам неодолимое, повальное влечение ломать предметы и разрушать окружающую обстановку? - осведомился он все с тем же несокрушимым благостным спокойствием профессионала. - А это, между прочим, называется кластомания и наблюдается при шизофрении! А копролалия? Болезненная страсть к произношению безо всякого повода циничных, бранных слов, тоже, кстати, наблюдающаяся при шизофрении! Разве она нам не свойственна? И как бы господа радикальные патриоты не списывали эти два симптома на широту души, застоявшуюся силушку и последствия татарского ига, ответ наш будет таков… - Доктор Безуглов малость подался вперед и, ласково просияв глазами в объектив, выговорил проникновенно: - Вылечим!

Произнесено это было с маниакальной нежностью - и по спине Артёма Стратополоха пробежал озноб. Редактор крякнул.

– Ну, так уж совсем никуда не годится! - сказал он, помрачнев. Обернулся, увидел Артёма, сунул руку для пожатия. - Хорошо, что заглянул. Пойдем-ка выйдем на пару слов…

Они вышли в коридор.

– Общество надо лечить! - неотвратимо следовало по пятам. - Нам нужны не тюрьмы! Нам нужны поликлиники! Стационары и психоприемники! Преступник - это больной человек, которого мы, не разобравшись, укладываем не на те шконки…

– Конечно! - фыркнул редактор, прикрывая дверь. Сильно был уязвлен. - Нормальными-то нас любой примет! А ты нас такими как есть прими… Значит, так, - сказал он, уперев указательный палец в грудь литератора. - Статью твою я поставил на завтра. В штабе, правда, скулили, что резковата, но я настоял… - Далее палец его утратил твердость, а речь - напористость. Редактор замялся. - Слушай… - покряхтывая, начал он. - Ты вот что… Ты прямо скажи… Родину любишь?

– Какую? - хладнокровно уточнил Стратополох.

– То есть как - какую? - опешил редактор.

– В моем понимании Родина - это страна, где ты родился, - терпеливо пояснил Артём. - Я родился в Сусловском государстве. Присягал ему, кстати. Сейчас этого государства уже два месяца как не существует…

– Ну! - непонимающе поддакнул тот. - Стало быть, теперь твоя Родина - Сызново…

– Вообще-то я родом из Баклужино.

– Да какая разница, откуда ты родом? - вспылил редактор. - Где ты был прописан на момент распада Суслова - вот в чем суть! - Тут же спохватился, и в голосе его вновь зазвучали проникновенные нотки: - Я к чему веду-то… Может, хватит тебе с Отчизной блудить? Пора, знаешь, оформить официальные отношения. Так сказать, зарегистрировать законный брак… Я бы тебе рекомендацию дал…

– Вы сами сперва зарегистрируйтесь, - огрызнулся Артём.

Каждый раз, стоило ему зайти в «Заединщик», как его принимались сватать и охмурять. Каждый раз Артём хмуро отнекивался. Терпеть не мог, когда на него оказывают давление.

– Зарегистрируемся! - заверил редактор, устремив на литератора честные партийные глаза. - Сразу же после выборов. Ты думаешь, мы одни такие? Сейчас все организации на положении клубов… Ну так как?

– Ладно, подумаю… - буркнул тот. То, что происходило сейчас за прикрытой дверью, казалось ему куда интереснее. Во всяком случае, забавнее.

Повеселевший редактор хлопнул Артёма по плечу, и они вернулись в компьютерную. -…Навязчивое мытье рук в связи с бредовыми идеями загрязнения, - встретил их бодрый голос ненормального в белом халате. - И возникает вопрос: во всех ли случаях имеет смысл лечить нервное расстройство, если оно безвредно или даже полезно для общества? Вспомним, сколько раз то, что считали помешательством, на поверку оказывалось моралью!

Слушатели веселились от души.

***

В том, что произошло месяц спустя, мужская часть населения Сызново традиционно обвиняла женскую. Всё бабы, всё они! Как вынули тогда из почтовых ящиков рекламку - так губенки и раскатали. Нет, вы вслушайтесь только: «Бесплатно (понимаете, бесплатно!) кодируем от алкоголизма, табакокурения, наркозависимости, патологической ревности и (слушайте! слушайте!) склонности к супружеским изменам. Результат гарантируем». Ну и, конечно, клюнули дуры - погнали мужей пинками в эту чертову клинику.

А ведь предупреждали умные люди: «Не вздумайте ни от чего кодироваться перед выборами!» Но разве ж с бабами сладишь…

К сожалению, Артёму Стратополоху в этом смысле даже злость сорвать было не на ком, поскольку он сам привел отбившуюся от рук супругу в лечебницу Безуглова. Специалистов, следует признать, доктор подобрал отличных: хватило всего трех сеансов, чтобы Виктория бросила разом пить, курить, ширяться, ревновать Артёма к каждой юбке и путаться со всеми мужиками подряд. Мир и тишина воцарились в доме. И все бы ничего, если бы через неделю на президентских выборах, с хорошим отрывом обойдя бывшего мэра, не победил - кто бы вы думали? Ну конечно же, доктор Безуглов, будь он неладен!

Дальнейшие шаги Паши Моджахеда были вполне предсказуемы. Считая, подобно древним, что с властью следует расставаться лишь в том случае, когда тебя уже волокут с трона за ноги, он немедленно попытался учинить путч, каковой, ясное дело, провалился, ибо глава силовиков района Викентий Полицеймако по прозвищу Полицай за три недели до упомянутых событий тоже имел неосторожность добровольно закодироваться от табакокурения.

***

Характер у Артёма Стратополоха выработался с годами тихий, трудный. С младых ногтей ненавидя все, что кишит, он имел несчастье, по выражению доктора Безуглова, хронически не совпадать по диагнозу с окружающими.

Вам, конечно, встречались подобные личности. Проще всего их выявить во время психических эпидемий. Когда нарядная толпа, ликуя, прет на празднество в честь независимости головы от тулова или под канонаду динамиков визгом приветствует кумира, глаз нет-нет да задержится на кислой физиономии субъекта, явно приведенного сюда после долгих уговоров, а то и вовсе под угрозой развода. Глядя на то, с какой неохотой он испускает должные звуки и проделывает полагающиеся телодвижения, понимаешь, что отнюдь не чувства в нем теснятся, но мысли, и что случись, допустим, идти в атаку, - он и «ура» будет кричать столь же неубедительно.

В застолье его наверняка очень трудно подвигнуть на хоровое пение, а раскрыв перед ним душу, рискуешь остаться без ответной исповеди. Не то что с народом - он даже с себе подобными не может слиться в едином порыве, поскольку подобных ему нет. По этой самой причине он практически неуязвим для идеологии, рекламы и религии. Когда вокруг в процессе кристаллизации бреда происходит становление массовой галлюцинации, именуемой светлым будущим или, скажем, возрождением духовности, в сердцах подобных субъектов ничего не копошится, кроме сомнений.

Вы не поверите, но таких даже Фрейд лечить отказывался.

Каким же образом Артёма занесло к патриотам?

История, загадочная лишь на первый взгляд. У этих нравственных чистюль все ведь не по-людски. Пока существовало единое Сусловское государство, Артём Стратополох, понятно, слыл оппозиционером. А стоило Великому Суслову рухнуть, вчерашний критикан немедленно проникся любовью к бывшей Родине и яростно обрушился на виновников ее гибели. Удобная, кстати, позиция для тех, кто пытается жить не как надо, а как хочется. Перебежав в лагерь поверженных, на первых порах неминуемо очутишься в обществе приличных людей, поскольку все проходимцы благополучно переметнулись на сторону победителя.

Краткое волшебное время, когда крысы уже сбежали, а корабль еще только собирается тонуть…

***

Избрание доктора Безуглова Президентом застало Артёма врасплох, хотя на выборах он голосовал именно за него, причем не столько по настоянию жены, сколько из неприязни к Паше Моджахеду, которого начал потом, понятное дело, защищать и оправдывать.

На улицах и в Интернете творилось тогда черт-те что. Оба телефона «Заединщика» не отвечали, и Стратополох, сам пока не зная, кому теперь сочувствовать, а кого ненавидеть, решился выйти из дому. Погода, помнится, была под стать политической обстановке: ветрено, переменная облачность, то набежит нервный либеральный дождик, то полыхнет в разрыве туч роскошное имперское солнце.

Удачно лавируя между лужами и толпами, Артём достиг цели. Печати на дверях редакции не обнаружилось, хотя это еще ни о чем не говорило. Зато лицо секретарши в приемной заставило сердчишко екнуть. Достоевский такие лица называл опрокинутыми.

– Редактор у себя?

Прошло, наверное, секунды три, прежде чем зрачки сотрудницы подобрались и она сообразила наконец, что перед ней кто-то стоит и о чем-то спрашивает. Судорожно кивнула в сторону двери и оторопела вновь.

Озадаченно хмыкнув, Артём прошел в кабинет. Та же картина. Редактор, как неживой, полулежал в кресле и незряче смотрел на вошедшего. По правую руку редактора на обширном рабочем столе пылала алыми карандашными царапинами свежая газета (судя по манере верстки, не «Заединщик»), а по левую - траурно чернел «Толковый словарь психиатрических терминов», книга, вскоре ставшая настольной и для самого Стратополоха.

– Что тут у вас стряслось?

С тем же трехсекундным запозданием в кресле шевельнулись.

– А, это ты… Присаживайся…

– Что случилось?

Редактор вопросительно оглядел газету, словарь, затем поднял на Артёма исполненные недоумения глаза.

– Ходили сегодня партию регистрировать… - Голос вполне соответствовал взгляду.

– И что?

– Вышел какой-то в белом халате… Сказал, регистрировать теперь не будут…

– А когда будут?

– Никогда.

– Позволь… - Почуяв слабость в ногах, Стратополох оперся на спинку стула для посетителей, потом и вовсе присел. - Ты… хочешь сказать… общественно-политические организации запрещены?!

– Нет…;

– А регистрировать…

– Регистрировать не будут.

– Погоди! - Артём тряхнул головой. - А допустим, санкцию на митинг…

– Не дадут…

– То есть нельзя?

– Можно.

– Без санкции?

– Без санкции…

– Ничего не понимаю, - искренне сказал Артём. - А если демонстрация? Если проспект перекрыли?

– Ответишь как за нарушение правил дорожного движения.

– А в сквере?

– В сквере - пожалуйста… Если не орать, скамеек не ломать… Опять же, если отдыхающие не против… Слушай, достань там из шкафчика! Сил нет подняться, все не отойду никак…

Артём принес бутылку и две рюмки. Выпили. Сквозь плотно закрытые окна с улицы не проникало ни звука. Нарочито звонко клацали настенные часы.

– Хм… - поразмыслив, сказал Артём. - А мне это нравится! Не знаю, чего ты расстраиваешься. Все же, выходит, разрешено… Газету выпускать можно?

– Можно.

– Ну?..

Редактор разлил по второй и странно посмотрел на Артёма.

– Партии не регистрируются, - в который раз медленно повторил он. - А вот принадлежность к партии…

Артём ждал завершения фразы. Долго ждал.

– Слышь! - не выдержал он наконец. - Чего жилы тянешь? Принадлежность к партии. Дальше! Где она регистрируется?

– В поликлинике, - глухо сказал редактор. Артём потер внезапно загудевший лоб.

– Повтори…

Редактор повторил.

Стратополох нетвердой рукой взял свою рюмку, машинально пригубил. Вкуса не почувствовал. Владелец кабинета наблюдал за Артёмом с болезненной пристальностью, словно сравнивая нынешнюю реакцию гостя с недавней собственной.

– Политическая активность - лечится, - добавил он еще глуше.

– Бред!

– Вот именно… - Редактор со вздохом подтянул поближе «Толковый словарь», раскрыл на закладке. - «Бред альтруистический, - скорбно зачитал он вслух, - содержит идею возложенной на больного высокой миссии политического или религиозного характера…» - Закрыл словарь, покряхтел. - Понял, в чем сволочизм-то весь? - заключил он с тоской. - Формулировочка, а?

– Дай сюда! - привставая, осипшим голосом потребовал Артём. Отобрал книгу, въелся глазами в текст, - Ну! - вскричал он через несколько секунд. - Что ты мне тут, понимаешь, лапти плетешь? «Основные признаки. Бред является следствием болезни и, таким образом, в корне отличается от заблуждений и ошибочных убеждений психически здоровых…» На, держи! - Стратополох с победным видом вернул - чуть ли не кинул - словарь редактору.

Тот принял книгу, но взгляд его остался траурным, как был.

– Не говоря уже о том, что ты сейчас признал наши убеждения ошибочными, - с кроткой язвительностью молвил он, - позволь спросить: кто будет отличать болезнь от заблуждений?

– Специалисты. - Артём пожал плечами.

Редактор удовлетворенно наклонил свой мощный, как башня, лоб.

– То есть сотрудники доктора Безуглова… Те самые, что не зарегистрировали партию и направили меня в поликлинику.

Стратополох снова опустился на стул и некоторое время не мог выговорить ни слова.

– Слушай! - ошарашенно вымолвил он наконец. - Ну, политика - ладно, а вот религия… Их же затопчут…

– Кто? - с безнадежной усмешкой отозвался редактор. - Кто затопчет? Пол-Сызнова закодировано… да и попы уже всех достали… А вот еще не желаешь? «Бред архаический…»

– Стоп! - прервал Артём. - Я, например, беспартийный патриот… Редактор немедленно отложил словарь и взял газету.

– Так… - бормотал он, водя пальцем по абзацам, отмеченным красным карандашом. - Где же тут было… Ага…

– Что это?

– Тронная речь… Значит, говоришь, беспартийный патриот. Тогда слушай: «Следует также учитывать, что лица с нетрадиционной сексуальной ориентацией могут вступать в интимную связь не только с живыми существами (гомосексуалисты, зоофилы), но также с неодушевленными предметами (фетишисты) и даже с абстрактными понятиями (патриоты)».

– Но не в сексуальную же связь! - заорал Артём.

Редактор засопел и, бросив газету на стол, снова раскрыл словарь. На этот раз листал подольше.

– «Зоофилия эротическая, - огласил он в итоге, - вид перверсии, при которой больные испытывают наслаждение при рассматривании животных или общении с ними, например, при верховой езде, дрессировке…»

– И что?

– «При этом отсутствует стремление к совокуплению с животными», - хмуро дочитал редактор. - Один к одному. Ты же с Отечеством тоже совокупляться не собираешься… Так, наслаждаешься при рассматривании…

– Постой! - взмолился Артём, берясь за виски. - Дай сообразить…

Несколько секунд прошло в напряженном молчании.

– Так… - хрипло выговорил Стратополох. - Выходит, мы теперь извращенцы?

– Выходит…

– И куда нас теперь? В психушку?

– Кодирование и лечение только на добровольных началах, - проворчал редактор. - Если не врут, конечно… А вот за пропаганду извращений могут и принудительно…

– Нет, интересное дело! А если я не отмечусь в поликлинике?

– Не будешь считаться патриотом. Артём молчал.

– Эх… - так ничего и не услышав, с горечью сказал редактор и помотал щеками. - Вот помяни мое слово, все врассыпную брызнут, ни один не отметится… Давай-ка еще примем, - решительно закончил он, доливая в рюмку Стратополоха до краешка.

Выпили. Некоторое время редактор сидел, опустив голову, потом вскинул выкаченные наслезенные глаза и, скрипнув зубами, с маху хватил кулаком по «Толковому словарю психиатрических терминов».

– За Родину, - всхлипнул он, - на все пойду! Пусть хоть в пидарасы пишут…

Глава 3. Быт

День приходил, как всегда: в сумасшествии тихом…

Александр Блок.

В подъезде тонко благоухало хлоркой. На тщательно ободранной, подготовленной к дезинфекции и побелке стене кривлялась ненавистная, но, слава богу, отчасти заскобленная латиница. Еще стену украшал плакат с изображением осенней аллеи и уходящей по ней в обнимку разнополой пары. Внизу постер был снабжен лозунгом: «Что естественно - то не безобразно». А чуть ниже кто-то уже успел добавить ехидным ядовито-зеленым маркером: «Но что естественно?»

Артём приостановился перед почтовым ящиком и, отомкнув жестяную дверцу, достал свежий номер газеты «Будьте здоровы!». Нашел на предпоследней странице рубрику «Литературный диагноз», проглядел заголовки…

– Доброе утречко, - послышался за спиной сладенький голос соседки. - Про себя небось ищете?

Артём обернулся. Округлое личико женщины лучилось улыбкой, глаза же откровенно проводили внешний досмотр. Супруг соседки, серый, невзрачный человечек в сером, невзрачном плащике и такой же кепочке, держался чуть позади, ступенькой выше.

Пару лет назад мужичонка этот пострадал в автомобильной катастрофе и с той поры повредился рассудком: требовал максимального вознаграждения, пытался убедить окружающих в своей нетрудоспособности, мечтал наказать виновников аварии. Подобный синдром психических расстройств, согласно словарю, называется синистрозом.

Надо полагать, пожилая чета направлялась в аптеку.

– И про себя тоже… - приняв рассеянный вид, отвечал Артём. Больше не было сказано ни слова. И лишь прикрывая за собой входную дверь, невзрачный сосед проворчал негромко, но отчетливо:

– Ну и подъезд у нас! Не педрики - так патрики… Стратополоху захотелось догнать и пришибить урода. «Патрики!»

А у самого, между прочим, походочка-то лисья, ступни по одной линии ставит. Это еще выяснить надо, не поражены ли у соседушки лобные доли головного мозга! Накатать на козла анонимку… Нельзя. Отказ от своего имени чаще всего наблюдается при шизофрении, а иногда и при глубоком слабоумии. Жаль…

Отчасти успокоившись, снова развернул газету. Вот он «Литературный диагноз». И опять об Артёме Стратополохе - ни словечка. Обидно… Книжка-то уже месяц как вышла…

***

Поднявшись на второй этаж, Артём достал ключи, но тут дверь квартиры распахнулась и на блистающую чистотой площадку (теперь Виктория мыла ее через день со стиральным порошком) вылетел вечно куда-то спешащий Павлик. Был он в парадной форме: стального цвета шорты, отутюженная белая рубашка, на шее - аккуратно повязанный розовый галстук.

– Куда это ты? - не понял Артём.

– На консилиум, - радостно отрапортовал сын. - Митьку исключать будем.

– Как? Из школы? - ужаснулся отец. - За что?

– Не, не из школы, - успокоил Павлик. - Из юннатов. Достукался - сеструхин галстук надел и так пришел…

– В класс?! Может, не нарочно?

– Ну да, не нарочно! С Толяном на щелбаны поспорил!

– Ты хоть перекусить-то успел?

Но белая рубашка уже мелькнула на промежуточной площадке - и сгинула. Хлопнула дверь подъезда. Несколько секунд Артём стоял, оцепенело глядя в пустой пролет. Ай-яй-яй, что делается! Вот уже и чистки рядовку них…

***

В последнее время Виктория вообще научилась неплохо готовить, но сегодня она явно превзошла саму себя. Рядом с дымящейся тарелкой умопомрачительного харчо стояла ваза из непрозрачного морозного стекла, полная светлых водочных капсул. Артём Стратополох уплетал первое, демонстративно мыча и мурлыча от удовольствия. А со стены кухни на него ласково взирал известный портрет доктора Безуглова, снабженный понизу оскорбительным изречением: «Патриотизм - самая изощренная форма нанесения ущерба Родине».

Прятать глаза было бы несколько унизительно, поэтому Артём, поглядывая с ответной улыбкой на изображение Президента, в отместку принялся вспоминать, как однажды, ожидая со дня на день возвращения Вики с курорта, он на всякий случай решил уничтожить осевшие в памяти компьютера порнушные снимки из Интернета. Посмотрит - убьет, посмотрит - убьет, посмотрит… И вдруг указательный палец замер над кнопкой. Вроде бы снимок как снимок. Улыбчивый педофил охмуряет первоклашку с бантиками. Оба еще одетые. Только вот личико у педофила почему-то знакомое. Пригляделся - ба! Да это ж наш доктор Безуглов школьников с началом учебного года поздравляет! Видимо, с другого сайта затесался…

С какой, однако, ехидцей на портрет не поглядывай, а гнездилось в Артёме предчувствие, что второе ему спокойно доесть не придется.

Так оно и вышло.

– Все-таки решил закодироваться? - с надеждой, сама еще не веря своему счастью, спросила Виктория. Карие глаза супруги сияли нежностью и любовью.

Мягкий, тающий во рту кусок в меру отбитой, прекрасно прожаренной свинины отвердел и стал поперек горла.

– С чего ты взяла? - пробормотал Артём. Карие глаза опечалились.

– Ну… мне показалось, ты сегодня ходил на прием…

– Да, ходил… Посоветоваться… провериться…

– Ну вот и закодировался бы заодно.

Кому депрессия - кому дом родной. Отбивная мгновенно утратила вкус. Явление, именуемое авгезией и наблюдающееся также при истерии.

– От чего?

– Ты знаешь, - тихо сказала жена.

Артём судорожно вздохнул и оглядел с тоской чистенькую, собственноручно отремонтированную Викторией кухоньку. Нигде ни пятнышка, оконное стекло за бежевой кружевной занавеской, когда-то мутное, в потеках, теперь настолько прозрачно, что кажется выбитым напрочь. Рай. Не об этом ли он мечтал несколько лет подряд? А теперь вот - надо же! - затосковал по утраченному аду.

Да, конечно, раньше скандалы бывали куда круче. Однако заканчивались они у Стратополохов довольно своеобразно. До рукоприкладства не доходило никогда. Стоило склоке достичь критической точки, как Виктория, обезумев, кидалась на Артёма, и они яростно принимались раздевать друг друга. Ссора таким образом была как бы прелюдией ко всему остальному. Теперь же прежние страсти сменились рутинным исполнением супружеских обязанностей…

– Ты сам когда-то заставил меня закодироваться, - напомнила она. - И я согласилась. И не жалею. И прошу тебя о том же…

– От чего ты меня собираешься кодировать?

– От вредных привычек, - покривила душой Виктория. Называть вещи своими именами ей, как всегда, не хотелось.

– Вика! - жалобно промолвил Артём. - Ну какие привычки? Какие привычки? Пью мало, курить выхожу на балкон…

– Господи! - беспомощно проговорила она. - Ну я же не об этом…

Артём не выдержал и отвел глаза, уставился на аппетитную еще недавно отбивную. Честное слово, лучше бы уж крик, угрозы, битье посуды, чем эта правильная мягкая осада.

– Не изменяю… - безнадежно присовокупил Артём, по-прежнему сосредоточив внимание на тарелке. В глубине души он и сам сознавал собственную порочность (поди не осознай, когда перед глазами такой образец!), но ничего не мог с собой поделать.

– Изменяешь… - грустно сказала она.

– Вика… - проскулил Артём. - Ну я же платонически…

– Платонически… - Виктория смахнула слезу. - Значит, сердце твое принадлежит ей, - сдавленно продолжала она, - а мне ты что оставляешь? Гениталии?

– Вика! - вскричал он. - Но это ведь и твоя Родина! И ты не можешь не чувствовать к ней…

– Да, - твердо отвечала Виктория. - Но мое чувство не переходит в навязчивую идею.

– Сверхценную, - тут же поправил он. Поправка была важна: сверхценные идеи в отличие от навязчивых могут возникать и у психически здоровых людей.

– Нет, именно навязчивую!

– Послушай… - Артём осторожно прокашлялся. Виктория, конечно же, ошибалась, но спорить в данном случае не стоило. - Кодирование - крайнее средство. Ну и какой в нем сейчас смысл? Ты же видишь, я вполне себя контролирую…

– А ты знаешь, что нежелание лечиться называется негативизмом? И тоже лечится!

– Слышала звон… - несколько даже разочарованно хмыкнул Артём, давно вызубривший «Толковый словарь психиатрических терминов» от корки до корки. - Пассивный негативизм наблюдается, запомни, у кататоников, при прогрессивном параличе и при старческом слабоумии. А у меня, прости, ни того, ни другого, ни третьего… Навязчивая идея! - фыркнул он. - Вот где навязчивая идея, вот! - И Артём, резко выйдя из себя, ткнул вилкой в сторону висящего на стене портрета. - Помешательство в чистом виде!

Побледнела, отшатнулась.

– Но ты же сам за него голосовал… - с болью сказала она. Скомкал салфетку, вскочил.

– Голосовал! Но это еще не повод вывешивать на кухне иконостас! Прекрасные глаза Виктории, устремленные на супруга с жалостью и ужасом, наполнялись слезами. Затем она всхлипнула и порывисто отвернулась к прозрачной кружевной занавеске. Артём понял, что опять не прав, и, приблизившись к жене сзади, обнял ее округлившиеся от правильной жизни плечи.

– Вика, - заискивающе начал он. - Сегодня сам вот врачу показался… В тарелке стыла недоеденная отбивная.

***

Ускользнуть из дому незаметно не удалось. Подвела легкая склонность к нарциссизму: Артём задержался в прихожей перед зеркалом, поправил галстук, развернул плечи, вскинул подбородок, изучил свои тонкие породистые черты анфас, затем скосил выразительный глаз и изучил их в три четверти. Ну и покрасовался, естественно…

– Куда ты? - тревожно спросила Вика, внезапно выходя из кухни и перекрывая Артёму дорогу к двери. Скуластое личико супруги разом осунулось, темные глаза жертвенно раскрылись.

– За сигаретами, - невозмутимо отозвался он, трогая без нужды узел. - Прикупить что-нибудь по дороге?

– За сигаретами, - горестно повторила Вика, по-прежнему не сводя с него страдальческого взгляда. - В костюме, при галстуке - за сигаретами…

– Н-ну… и-и… что ж тут такого? Да, в костюме… при галстуке… Потом, не забудь, мне же еще сегодня в общество анонимных патриотов… при диспансере…

– Какое общество? Сегодня четверг, а не суббота!

– Разве?

– Гос-споди… - тихонько простонала она. - Опять в этот свой притон…

Артём вспыхнул.

– Ты слова-то все-таки подбирай, - медленно, с угрозой проговорил он. - Притон! Что это еще такое? Притон…

– Хоть бы о сыне подумал! - Губы ее дрогнули. - Узнают - дразнить начнут…

– Эти начнут! - Артём криво усмехнулся. - Вон уже в сеструхиных галстуках на спор в школу приходят.

Лицо Виктории окаменело.

– Ты просто вынуждаешь меня, - сказала она мертвым голосом. - Ты не оставляешь мне выбора. Я сдам тебя на принудительное лечение.

Разговор пошел в открытую, притворяться больше не имело смысла-и Стратополох ощутил упоительный восторг бесстыдства.

– Не сдашь, - с нежнейшей ненавистью выдохнул он ей в лицо. - Нетрадиционную ориентацию принудительно не лечат.

– Лечат, - выдохнула она в ответ. Наблюдай за ними кто со стороны, ему показалось бы, что он присутствует при объяснении в любви. - Лечат, милый… В случае совращения - лечат.

– Что-что? - изумился Артём. - Это кого же я совращаю?

– Читателей! - Из кармана халатика Викторией немедленно была извлечена книжица - тоненькая, беленькая, изданная за свой счет и тем не менее настоящая, бумажная. Улика. Узкое лицо Стратополоха чуть вздернулось, тонкие губы тронула надменная улыбка.

– И что же там такого совратительного?

– Вот, - глухо сказала Виктория, листая. - Вот… «Серебряны Твои травы… и родники Твои зрячи…»

– Да-да… - рассеянно отозвался Артём, а у самого в глубине зрачков тлело злорадство. - Мы как раз сегодня с Валерием Львовичем это стихотворение и обсуждали…

– Кто такой Валерий Львович?

– Ай-яй-яй-яй… В поликлинику-то, видать, уже и дорожку забыла. Валерий Львович - наш новый психотерапевт.

– И он…

– Оценил, - с удовольствием выговорил Артём. - Я, собственно, чего к нему ходил-то? Думаю: а не злоупотребляю ли я метафорами? Яркие краски, знаешь, свойственны истероидам… Нет, говорит, в самый раз. Оч-чень, говорит, запоминающийся женский образ.

– Женский?!

– Ну не мужской же, согласись. Так что прошел собеседование по собственному желанию. Вот, кстати… - Артём извлек из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенную бумагу, развернул. - Все чин по чину, как видишь. Штамп, печать…

– Ты что, взятку дал участковому? - испуганно глядя на мужа, спросила Виктория шепотом.

– Обижаешь! - Вздернув голову еще выше, Артём спрятал бумагу. Прошествовал мимо остолбеневшей супруги и вышел вон.

– Иди-иди! - запоздало крикнула она вослед. - А то там, не дай бог, без тебя Родину на хор поставят!..

И ударилась в слезы.

Глава 4. На улице

Да еще безумный, убежавший из больницы,

Выскочил, растерзанный…

Валерий Брюсов.

Вырвался! Как и всякий закоренелый грешник, он чувствовал при этом одновременно и стыд, и радость.

Обогнув магазин «Недотыкомка», что на углу Батюшкова и Чаадаева, Артём свернул в скверик, где спросил в аптечном киоске стакан воды и, проглотив залпом три водочные капсулы, присел на скамью - подождать, пока усвоится.

Вскоре напряжение спало. Расслабившись, Стратополох задумчиво выпятил губы, затем спохватился и подобрал. Симптом хоботка. Вряд ли в Артёме заподозрят кататоника, но, как говорится, береженого бог бережет.

Некоторое время литератор благожелательно озирал аллею, затем взгляд его упал на уличный автомат «Моментальная патография». В последнее время их понатыкали повсюду. Помнится, узнав впервые значение этого странного слова, Стратополох похолодел. «Изучение творчества писателей, поэтов, художников, мыслителей с целью оценки личности автора как психически больного». Оказалось, ничего страшного. Новое развлечение многим пришлось по вкусу, особенно подросткам: набирали на мониторе какую-нибудь малоприличную чушь, а потом ржали по-жеребячьи над диагнозом.

Артём поднялся и, подойдя к автомату, сунул в прорезь кредитную карточку. Набрал на память полстрофы, тронул пусковую клавишу, после чего минут пять, не меньше, любовался полученным ответом:

«Но тих был наш бивак открытый:

(1. афония - утрата голоса, отсутствие звучной речи при сохранении шепотной в рамках истерических психозов и неврозов; 2. клаустрофобия - непреодолимый страх замкнутых помещений.) Кто кивер чистил весь избитый, (мизофобия - навязчивая боязнь загрязнения при неврозоподобных дебютах шизофрении.)

Кто штык точил, ворча сердито,

(1. автоматизм амбулаторный - вариант сумеречного нарушения сознания, характеризующийся правильным выполнением сложных целесообразных действий; 2. дисфория - угрюмое, злобно-раздражительное настроение, обычно предшествующее припадку эпилепсии.)

Кусая длинный ус.

(трихофагия - патологическое влечение к поеданию волос. Наблюдается при психопатиях, шизофрении, олигофрении)».

Литератор повеселел, отпустил монитору щелбан и, не без злорадства произнеся вполголоса: «Так-то вот, Михал Юрьич!», - изъял карточку из прорези.

Обернувшись, оказался лицом к лицу с невысоким крепышом средних лет, тоже, видно, решившим поразвлечься. При виде Стратополоха крепыш попятился, потом понял, что деваться некуда, и, нахмурившись, сунул ладонь для рукопожатия.

Башенный череп с плоским затылком и нависающим лбом, несколько деформированные ушные раковины, седловидное переносье, упрямо выпяченная нижняя челюсть. Странно. Когда-то это лицо Артёму хотелось назвать сократовским. Теперь же он твердо знал, что подобные черты прежде всего свидетельствуют о наследственном пороке развития. Впрочем, в словаре, помнится, присутствовала еще оговорка: «Интеллект иногда не нарушен». Не был он нарушен и в данном случае.

– Давненько, давненько… - скрипуче проговорил Стратополох. - А тебе со мной здороваться можно?

– Почему ж нельзя?

– Ну… не знаю… Подхватишь идеологическую инфекцию, потом, не дай бог, рецидив…

Собеседник натянуто усмехнулся.

– Да нет. Это как ветрянка: разок переболеешь - больше не заразишься.

Обменявшись еще парой фраз в том же роде, приблизились к скамейке, присели, с настороженным любопытством глядя друг на друга.

– В «Прибежище»? - осведомился бывший друг и соратник. Стратополох кивнул.

– И жена отпускает?

– Нет.

– А как же ты?

– Пробился. Штыком и гранатой…

– А на принудиловку отправит?

– Да не за что пока…

– Найдет… - обнадежил собеседник.

Помолчали. Напротив желтел сквозь листву корпус больничного комплекса «Эдип», в одной из палат которого, по слухам, пребывал на излечении знаменитый Паша Моджахед, страдавший манией величия и, несмотря на все усилия врачей, упорно именовавший себя главой Временного Правительства Сызново. Стратополох достал сигареты, протянул пачку старому знакомцу. Тот отрицательно мотнул головой.

– Закодировался, что ли?

– Нет. Сам. Все сам… Усилием воли…

Артём закурил. В сквериках это дело еще позволялось.

– И с учета сняли?

– С учета не снимают. Хожу проверяюсь… раз в два месяца…

– Да я не о куреве.

– Я тоже.

Кривлялся на сквознячке сигаретный дым. Помигивал синим глазком автомат «Моментальная патография».

– В «Последнее прибежище» не тянет?

– Поначалу тянуло. Теперь нет. Что я там забыл?

– Отечество, например…

– Отечество?! В «Прибежище»? - собеседник сатанински всхохотнул. - Окстись, Артём! Примете по стопке - и давай рукава от страсти жевать… А чего жевать, спрашивается? Человеком надо быть хорошим - вот тебе и весь патриотизм!

– Это что, цитата?

– Нет. Экспромт.

Стиснув зубы, Артём Стратополох поднялся и раздавил окурок о край урны. Как вошь. Как классового врага. Вернулся, сел.

– То есть Родина для тебя теперь - доктор Безуглов?

Ответом была бесстыдная и, что самое жуткое, вполне искренняя улыбка.

– А почему нет? Ты что же, думаешь, я его идеализирую? Не вижу насквозь?

– Интересно… - процедил Артём. - Ну-ка, ну-ка…

– Начнем с того, что специалист он хреновенький. Можно даже сказать, шарлатан…

– Та-ак… Дальше.

– Мотивы его, согласись, вполне понятны и особым благородством не отмечены. Почему он, к примеру, объявил патриотизм нетрадиционной сексуальной ориентацией? Месть. Не более чем месть. За то, что патриоты упекли его в дурдом при Паше Моджахеде.

– Знаешь, - задумчиво молвил Артём. - В «Последнем прибежище» тебя за такие слова на руках носили бы. Хотя нет… Там ведь у нас и президентолюбивые встречаются… Скажи, пожалуйста, ты с каждым так теперь откровенничаешь или только со мной?

– Пошел ты! - Собеседник обиделся и замолчал.

– Извини, - сказал Артём. - Значит, во-первых, ты говоришь, шарлатан, во-вторых, злопамятен… Это тебя в нем и привлекает?

Внезапно противник ухмыльнулся и добродушно, чуть ли не ободряюще потрепал Артёма по колену.

– Нет, - ответил он. - Меня это в нем отталкивает. И тем не менее, согласись, Сызново его стараниями помаленьку превращается…

– В психушку?

Ухмылка стала еще шире.

– Что? Не нравится? - понимающе спросил бывший друг и соратник. - Ну что делать… Психам место именно в психушке. Ты вспомни, что мы натворили, когда нам дали свободу… сняли смирительную рубашку! Нормальные люди так поступают? Развалили Родину во имя Родины… Вернее, во имя красивых слов о Родине! Разграбили все, что можно разграбить, кинулись друг на друга, как звери…

– Свежее сравнение, - буркнул Артём.

– Виноват. - Башенный череп склонился в насмешливом кивке. - Не литератор есмь. Всего-навсего журналист. Тонкостям стиля не обучен… Короче говоря, случайно ли, нарочно, но Безуглову удалось нас обезвредить. С чем я его и поздравляю. А самое смешное, обрати внимание, борясь с нами, он осуществил то, за что боролись мы…

– Вот об этом, пожалуйста, подробнее… - Артём нервно щелкнул зажигалкой.

– Много куришь…

– Нет, это я только с тобой… Ну так?

– Во-первых, стало меньше инородцев…

Артём Стратополох сверкнул глазами и гневно, по-драконьи, выбросил дым из ноздрей:

– Да ни один инородец не выдержит того, что с нами проделывают!

– И что ж это такого с нами плохого проделывают? Тюремное заключение отменили…

Вместо ответа Артём Стратополох покосился на желтеющий сквозь листву корпус больничного комплекса «Эдип».

– Благосостояние выросло… - сделав вид, что не заметил этого выразительного взгляда, невозмутимо продолжал собеседник.

– Какой ценой?

– Полагаю, весьма скромной. Вспомни, сколько тратилось на предвыборные кампании… А на армию!

– На армию?! - взбеленился Артём. - Да ты знаешь, что такое государство без армии?

– Знаю. Япония.

На несколько секунд Стратополох утратил дар речи.

– Погоди, - сдавленно пообещал он. - Покончит Америка с Лыцком, за нас возьмется - посмотрим, как ты тогда запоешь…

Собеседник мерзко захихикал. Видимо, представил себе вооруженные силы Сызново, противостоящие армии Соединенных Штатов.

– Еще какие преимущества? - не разжимая зубов, полюбопытствовал Артём.

– Пить стали меньше, - напомнил собеседник.

– Серьезное достижение.

– С нашим менталитетом? Более чем серьезное. Я вот недавно вычитал, что Николай Второй запретил продажу спиртных напитков. Дескать, пока германца не одолеем… Чем дело кончилось, а? Распадом империи, мой милый… Про борьбу Горбачева с алкоголизмом вообще умолчу… А Сызново-то наше стоит. Трезвое, а стоит!

– Ну, положим, не такое уж трезвое…

– По сравнению с тем, что было? Как стеклышко!

***

В чем-то, конечно, редактор некогда патриотической газеты «Заединщик» был прав: инородцев в Сызново слегка поубавилось, хотя, казалось бы, замена погранвойск санитарным кордоном неминуемо сделает южные рубежи государства окончательно проницаемыми. Однако ничего подобного не случилось. Первое же бандформирование, попытавшееся проникнуть на беззащитную суверенную территорию было встречено мужским голосом из динамика, со скукой произнесшим роковые для боевиков слова: «Даю устаноуку…»

Поначалу нарушители и ухом не повели. А то они установок мало видели! Но кто же знал, что речь идет вовсе не о ракетной установке! Физически состав отряда остался цел, но морально он для правого дела был потерян раз и навсегда. Ну что это, скажите, за джигит, которому становится дурно при одном только взгляде на взрывное устройство?

Были попытки нахлынуть в Сызново с юга и легальным путем, но вскоре выяснилось, что таможенный шмон - семечки по сравнению с нынешним медосмотром. Честные люди нет-нет да встречаются, но покажите хоть одного совершенно здорового человека!

Всеобщую воинскую повинность ликвидировали в связи с очередной весенней вспышкой камптокормии. Особенности этого странного истерического симптома заключаются в невозможности выпрямиться и в сохранении такого положения при ходьбе. «Наблюдается главным образом у солдат и призывников, - меланхолически отмечает словарь. - У женщин - крайне редко».

Тюрьмы стали называть санаториями. Собственно, в уголовной среде их и раньше так величали. Но если бы все ограничилось лишь сменой таблички! Принудительная трудотерапия - дело привычное, а вот процедуры… Особенно боялись «вышки», то бишь кодирования от преступных наклонностей. Представьте на секунду блаженного, не способного ни соврать, ни своровать. Долго ли он протянет в наших условиях?

Поговаривали, будто бы за особо грубое нарушение режима запросто могут в двадцать четыре часа выписать за пределы государства, но насколько это соответствовало действительности, сказать трудно.

Профилактика алкоголизма при Безуглове также приняла неслыханные черты: водку объявили лекарством и стали выпускать в облатках. Сгоряча хотели было продавать по рецептам, но вовремя опомнились. В итоге население не то чтобы совсем охладело к спиртным напиткам, но все же следует признать, что потребление их несколько снизилось.

Партии и общественно-политические движения, переведенные в разряд сексуальных меньшинств, преследованиям не подвергались. Ряды их, однако, сильно поредели, поскольку все карьеристы немедленно открестились от каких бы то ни было извращений и объявили себя натуралами.

Наука, естественно, убереглась, хотя, честно сказать, при желании можно было бы объявить и ее какой-нибудь там перверсией. Процесс изучения вообще во многом напоминает соитие. Не зря же глаголы «понять» и «познать» в старину имели прямое отношение к половой жизни.

Резко вышли из моды бухгалтеры и юристы. Сообразительная молодежь ринулась в медицинские вузы, отдавая предпочтение психиатрии и невропатологии.

Не последовало и оттока из страны крупного капитала, на что втайне рассчитывал Артём Стратополох, быстро успевший возненавидеть новый «больничный режим» и желавший ему всяческих неприятностей. То ли странный доктор успел закодировать и олигархов, то ли заворожил их отменой законов, сдерживающих какое-либо предпринимательство. Поначалу, услышав об этой реформе, народ содрогнулся. Ждали резкого скачка цен, инфляции и прочей ограбиловки. Не дождались. В средствах массовой информации запорхало неслыханное словцо «хрематомания» (болезненная тяга к сверхприбылям), а несколько финансовых воротил отправились на излечение. Вернулись вполне вменяемыми. В «Толковом словаре психиатрических терминов» Артёму удалось отыскать «хрематофобию», а вот «хрематомании» таки не нашлось… Видимо, данный недуг был срочно открыт и описан самим Безугловым.

Впрочем, в «Последнем прибежище» кое-кто утверждал в четверть голоса, что сам-то доктор не более чем ширма и что за его спиной стоит преступная группа врачей, затеявшая заговор покруче масонского.

Много, много ходило слухов - и, как правило, весьма правдоподобных. Что милицию перепрофилировали в санитарный корпус - общеизвестно: ментов постарше отправили на пенсию, молодых - на переподготовку. Да, но госбезопасность! Куда дели госбезопасность? Самая остроумная сплетня звучала так: бывших контрразведчиков внедрили в стоматологию.

Представляете сценку:

– Откройте рот… Шире! Еще шире… Да, кстати!.. На кого работаете?..

Всех резидентов на хрен выдашь и маму родную в придачу.

«Одни страны живут по законам, другие - по понятиям, - объявил на весь мир доктор Безуглов. - Мы будем жить согласно врачебным предписаниям».

Как ни странно, Запад такую доктрину принял скорее одобрительно, поскольку подано все это было как торжество неофрейдизма. Возможно, сыграло определенную роль и то, что ряд американских фирм подрядился поставить сызновскому «больничному режиму» технику для строящихся заводов медоборудования. Зато русскоязычная пресса ближнего зарубежья проявила взрывчатость или, как еще принято говорить, недержание аффекта. Обычно осторожный в выражениях баклужинский «Ведун», орган Лиги Колдунов, на сей раз превзошел в ругани аж самих православных коммунистов Лыцка с их «Краснознаменным Вертоградом». Казалось бы: чародеи и медики - что им делить? И те, и другие промышляют целительством, да и приемчики у них похожие - опять же гипноз используют сплошь и рядом. Причиной раздора явился пустяк: чернокнижники так и не смогли простить докторам их циничного утверждения, будто аура - это не более чем «предвестник эпилептического припадка».

Глава 5. Ностальгическая

И записываю я, в сущности, черт знает что, что попало, как сумасшедший…

И.А.Бунин.

Поле боя осталось за Артёмом. В самом разгаре спора ренегат-редактор вспомнил вдруг о какой-то верстке, которую ему якобы надлежит срочно вычитать, и, наскоро попрощавшись, покинул скверик. Стратополох долго смотрел ему вслед.

И это бывший единомышленник! Тот самый, что каких-то несколько лет назад бил со всхлипом кулаком по «Толковому словарю психиатрических терминов» и хрипел, что за Родину пойдет на всё.

По улице за оградой скверика мимо больничного комплекса «Эдип» пронеслись с сиреной и мигалкой одна за другой две «неотложки». Из бокового окошка ведущей машины торчала мужская ступня в туфле. Странно. Если везут буйного, то почему в незафиксированном виде (раз сумел высунуть ногу наружу)? Кроме того, получалось, что везут его на переднем сиденье, рядом с шофером.

Странно. Очень странно.

Артём поднялся со скамьи и, подойдя к аптечному киоску, принял еще три водочные капсулы. Не помогло. Нахлынула хандра. Вернулся, сел. С кривой улыбкой сунул руку во внутренний карман пиджака и, достав свой верный наладонник, тронул стилом папку «История болезни». Поколебавшись, вызвал на экранчик дневник, начатый еще в тот безумный год.

Давненько не перечитывал. А тут все-таки повод.

«Никогда не думал, что окажусь однажды в царстве ликующего лоха. Откуда его столько? Из каких щелей, из каких трущоб он выполз на улицы Сызново? Идут и идут. Сотни, тысячи. На переходе у кинотеатра «Багдадский вор» «мерседес» уступил дорогу пешеходу. Милиция - оплот криминалитета! сама криминалитет! - редеет, ретируется в подворотни. Собственными глазами видел плывущий над людским скопищем плакат «Крутизна излечима!». Милостливый Микола Угодник, покровитель всех заключенных и путешествующих, в какие времена мы живем!

С чего они решили, что медицина и злодейство несовместны? Чем им не угодил Паша Моджахед? Ну хорошо, история никогда ничему не учит, но кинематограф-то, кинематограф! Должны же знать из фильмов, что случается, если к власти приходит доктор…

Неужели мало было распада Сусловской державы? Стоишь в бессильной ярости на тротуаре и беспомощно смотришь, как рушится последний оплот нашей великой культуры. Опять руины, опять все разломано до основания.

Авторитеты с охраной, имиджмейкеры в неслабых прикидах, бойкие бритоголовые отморозки - куда это все делось? Кругом исковерканные радостью лохоподобные рыльца, отмеченные печатью слабоумия, которое они имеют дерзость называть честностью. Хилые безмозглые существа, не способные составить договор и не быть при этом обутыми, - на что они способны, кроме разрушения?

На углу Дубровского и Кирджали какой-то мозгляк все с тем же лошиным восторгом озирает навороченный особняк и блеет мечтательно:

– Хорошая поликлиника будет…

Две испуганные путаны не понимают, зачем они вообще вышли на панель. Бедняжки, мне даже боязно подумать о том, что ждет их в будущем…

С утра пасмурно. Стальное солнце. Кружево дождя в лужах. К полудню по толпам пробегает шепоток о каком-то путче - и улицы стремительно пустеют. Впрочем, ненадолго. Часа через полтора вновь густо высыпает лох. Говорят, что путч провалился.

Никто ничего не знает наверняка, но говорят, говорят…

– Я говорю: «Знаете что? Не говорите!» А она говорит…

– Ну это вообще что-то с чем-то!..

Ресторан «Али-Баба» опустил стальные шторки, превратился из аквариума в крепость.

– Вы слышали?! С завтрашнего дня лечение становится обязательным и бесплатным!

– Бесплатным? Так это ж здорово! А обязательным?

Кажется, психотерапевт и сам не ожидал, что его изберут, - даже портретов не заготовили. Да и зачем портреты? Празднуют-то не победу доктора Безуглова - празднуют поражение Паши Моджахеда.

В элитных кварталах траур. Видел девушку в приспущенном государственном флаге…

Странно, ей-богу. То ли всерьез гневался, то ли валял дурака. Поди пойми. А ведь все авторитетные источники в один голос утверждают, будто депрессия непременно чревата утратой чувства юмора.

Вот тебе и чревата!

Однажды, впрочем, Артёму довелось раскопать в словаре «депрессию ироническую», замечательную «скорбной улыбкой в сочетании с горькой иронией». И все бы тютелька в тютельку, если бы не последняя фраза. «Часты суицидальные поступки». Вот уж в чем ни сном ни духом…

Артём вздохнул и, спрятав наладонник, поднялся со скамьи.

***

Путь в «Последнее прибежище» пролегал по той самой улочке, извилисто взбегающей от проспекта Поприщина к городскому парку мимо бело-розового особнячка поликлиники. Добравшись до портрета доктора Безуглова на глухой торцовой стене жилого дома, Артём приостановился. Портрет снимали. Верхний правый угол изображения обвис, промяв Президенту висок, огромное матерчатое лицо, колеблемое ветерком, гримасничало, недовольно морщилось. За процедурой следили два амбала в белых халатах. Крестоносная легковушка приткнулась неподалеку.

– Анилингвус, - язвительно выговорил один из медбратьев. - Кодируешь их, кодируешь… Пополизаторы…

Анилингвус? Термин, несомненно, встречался Стратополоху в «Толковом словаре», и не раз, только значение его подзабылось… Какое-то вроде извращение. Ну «лингвус» - понятно, это когда языком возбуждают, а вот «ани»… Анус? Да, наверное…

Во-он он о чем!

– Что ж это вы нашего Президента, законно избранного?.. - не удержавшись, упрекнул Артём нарочито елейным пенсионерским голоском.

Санитары с высоты своего башенного роста покосились на прохожего.

– Еще один… - вздохнул второй медбрат. - Говорил же, набегут… Нет чтобы ночью снять!

– Мешает он вам?.. - горестно продолжал Стратополох, но тут на него взглянули так пристально, что сердце екнуло. Переиграл. - Я, собственно… - кашлянув, заговорил он нормальным голосом, - мимо шел…

Санитары потеряли к нему интерес и снова повернулись к раздеваемой стене.

– Нам не мешает… - чуть погодя обронил первый. - А психическую эпидемию спровоцировать может запросто… У нас ведь народ такой: разницы между портретом и иконой не чует.

– Но кто-то же распорядился, чтобы изготовили… повесили.

– Градоначальник, - нехотя снизошел до объяснения санитар. - Как почувствует приближение припадка, так начинается… В прошлый раз памятник поставить хотел.

Стратополох ахнул, изобразил ужас:

– Неужто теперь должности лишится? Амбал пожал плечищами:

– Зачем? Подлечат - и обратно. Эпилептики - это ж золото, а не работники. Усидчивы, трудолюбивы, аккуратны…

– Педантичны, скрупулезны… - истово закивал Стратополох, знавший этот текст почти наизусть. - Подобострастны…

– Во-во, - сказал санитар, потом взглянул на Артёма внимательней. - А пройдемте-ка в машину, - сурово предложил он.

Пришлось подчиниться. Честно говоря, достали уже эти уличные медосмотры! Месяца полтора назад чуть не взяли посреди парка по подозрению в диабете.

Залезли вдвоем в крестоносную легковушку, где страж здоровья облепил Стратополоха датчиками и долго вникал в мельтешение зеленых цифр на табло. Потом велел дыхнуть в трубочку.

– И как у меня с нервишками? - полюбопытствовал Артём. - В норме?

– Да, в общем, в норме…

– А выхлоп?

– Курите вы многовато, - сокрушенно заметил медбрат.

– Только сегодня, - заверил Стратополох. - Перенервничал малость…

Отпущенный с миром, поспешил убраться подальше. Шел в сложных чувствах: с удалением со стены портрета одной претензией к режиму стало меньше, зато будет теперь что сказать Виктории по поводу иконостаса в кухне.

Глава 6. Тот самый притон

Сбежались. Я тоже сбежался.

Саша Чёрный.

Ни возле памятника Петру Ильичу Чайковскому, ни перед салоном красоты «Нарцисс», ни в каком другом месте Сызново, облюбованном для сборищ лицами той или иной нетрадиционной сексуальной ориентации, - нигде не белело столько медицинских халатов и не дежурило столько «неотложек», как в окрестностях скромного ресторанчика с мрачноватым названием «Последнее прибежище».

Одно лишь это обстоятельство заставило бы прохожего натурала, забреди он сюда впервые, миновать неширокую площадь без промедления. Но если бы он все-таки сунул свой любопытный нос под обширный тент летней веранды, то прежде всего был бы поражен тем, что столики и стулья привинчены к полу, а лампы забраны металлической сеткой. Попытка пронести на веранду тяжелый предмет пресекалась на входе двумя натужно вежливыми громилами в ливреях.

Под навесом было пока немноголюдно и относительно тихо. В дальнем углу, правда, кто-то уже митинговал. Всмотревшись, Артём узнал в крикуне смуглого ястребиноликого живчика, с которым столкнулся сегодня утром, возвращаясь из поликлиники. Рядом с оратором обнаружился и его дружок, сумрачный дылда готического телосложения.

– Адыгея! А-ды-ге-я!.. - надрывался вскочивший на стул живчик. - Русский язык вторым государственным языком объявила! С англоязычием борется! Столицу свою Майкоп в Моймент переименовала! А мы? На заборах латиницей пишем? Стыд головушке!..

Артём присел за столик у самого входа (не из соображений безопасности - просто знал свой шесток) и подозвал официанта, о котором ему точно было известно, что тот внедрен сюда районной поликлиникой. Той самой, где сегодня утром Стратополох проходил собеседование.

– Ну что ж это опять такое? - с мягким упреком обратился он к подошедшему и указал на ближайшую черную трубу, поддерживающую навес. На траурном фоне меленько серебрились корявые выстроившиеся по вертикали буковки «Старые имперечницы!!!».

Официант тихонько ругнулся, достал из кармана баллончик с черной краской и в три взмаха запылил оскорбительную надпись.

– Пятьдесят грамм и селедочки.

Это было единственное место в городе, где водку подавали не в капсулах, а на розлив. Согласно древним традициям. Недаром же над стойкой бара значилось: «Руси есть веселие пити. А не таблеты глотати». Владимир Красно Солнышко».

Может быть, и зря значилось, потому что по поводу Красна Солнышка здесь схватывались особенно часто.

Официант молча наклонил голову и, спрятав баллончик, сгинул.

Честно сказать, Артём предпочел бы джин с тоником под оливки без косточек, но за такой заказ можно было запросто словить по физиономии, причем от единомышленника.

В ожидании выпивки и закуски вновь достал нададонник. Новый участковый терапевт Валерий Львович попал сегодня утром в точку, сказав, что пациент его не только лирик, но и юморист. Сатирическая газета «ПсихопатЪ» печатала из номера в номер анекдоты и афоризмы от Артёма Стратополоха. Платили, кстати, нормально. Тем и жил.

Что делать, стихами сыт не будешь. Кого из поэтов ни возьми, вечно им приходилось хоть как-то, а подрабатывать: Горький, Вийон, Ниязов…

Так что у нас там поднакопилось за недельку?

«Как получить меланхолика из сангвиника. Рецепт. Взять некрупного сангвиника, обмыть, встряхнуть, после чего как следует отбить. Процедуру повторять до полной готовности».

Неплохо. Пойдет. Дальше.

«Вся моя жизнь - борьба шизофрении с депрессией».

Тоже пойдет.

«Белохалатное отношение».

М-м… Так себе. Нуда ладно, если в общей подборке…

«Свежая, только что из прачечной смирительная рубашка».

И это всё? Негусто. Артём досадливо покряхтел. Поскрести по сусекам? Да нет, в сусеках уже с прошлого раза голо. Выбрал до зернышка.

Вернулся официант, принес водку в пластиковом наперстке и скудно сдобренную маслом сельдь в пластиковом же блюдце. Стаканы, бутылки и обильные, плохо отстирывающиеся приправы были здесь под запретом.

В дальнем углу по-прежнему шумно клеймили заборную латиницу и виновника ее, доктора Безуглова, История двухгодичной давности. Именно тогда законно избранный врач-вредитель объявил неприличные надписи на стенах начертательной формой копролалии и приступил к лечению. Действия его были, как всегда, безумны и победоносны. Происхождение мата - дело темное. Среди местных лингвистов лидирующей считалась гипотеза о татарских его корнях. А Татарстан как раз провел реформу алфавита. Поэтому рассуждения доброго доктора, скорее всего, строились следующим образом.

1. Мат - наследие татарского ига.

2. Татарстан перешел на латиницу.

Следовательно: матерные слова требуют латинского шрифта.

Не спрашивайте, как ему это удалось. Объяснения предлагались традиционные: от двадцать пятого кадра до арттерапии. Поначалу знакомые выражения, начертанные подростками с помощью иностранных букв, смотрелись загадочно и почти прилично. Потом население вчиталось, попривыкло, и в сознании граждан произошли странные подвижки. К примеру, английский, французский и прочие западные языки, использующие на письме латиницу, стали вдруг в глазах сызновчан олицетворением похабщины.

Казалось бы, в «Последнем прибежище» должны были обрадоваться такому повороту событий, однако случилось обратное. Нет ничего обиднее, когда политический противник реализует твою же навязчивую идею. Чувствуешь себя обворованным.

Кстати, мысль о заимствовании мата у татар всегда обижала Стратополоха. Сам он неизменно отстаивал исконное его происхождение, подыскивая и находя остроумнейшие доводы в свою пользу. Скажем, поминая в речи мужской орган, мы часто прибегаем к иносказанию («лысый», «нахал», «болт» и прочее). Логично предположить, что точно так же дело обстояло и в далеком прошлом, когда дядя по женской линии обозначался на Руси словом «уй». Чем не иносказание - «дядя»? Да еще и по женской линии! А придыхание, возможно, возникло после предлогов, оканчивающихся на гласную.

Любая политическая ориентация - нетрадиционна. С этим известным утверждением доктора Безуглова хотелось поспорить, в крайнем случае мысленно огрызнуться: дескать, от Президента и слышу! Труднее было оправдаться по комплексу Каина. Действительно, ревнуя к общему делу, испытываешь подчас жгучее желание убить того или иного своего собрата. А то и всех разом.

Сексуальные меньшинства Сызново, не затронутые бредом альтруистическим, давно сбились в мирные замкнутые тусовки. С отчизнолюбивыми дело обстояло иначе. Потому-то и кулючили постоянно у входа в «Последнее прибежище» бригады «неотложек». Состоящие на учете патриопаты обожали разбиваться на фракции и учинять внутренние правилки и разборки.

Странный народ. Искренне радовались, встретив соратника на улице, а в клубе готовы были того же самого человека порвать в клочки при малейшем разногласии.

Позавчера, например, в «Прибежище» подрались два таких соратника. Сплетясь, как пара змей, они катились по ступенькам пологого крыльца на выход, и каждый хрипел о ненависти к инородцам. В приемном покое выяснилось, что оба пострадавших - славяне чистых кровей, просто речь шла о разной степени ненависти.

Сейчас неподалеку от Артёма за столиком восседали три особи женского пола и с оскорбленным видом пили кофе из безопасных пластмассовых пиалушек. Презрительно прищуренные глаза каждой из трех девиц блуждали по залу, приостанавливались на ком-либо из присутствующих и, уничтожив морально, следовали дальше. Наиболее частому испепелению подвергался дальний угол, где в окружении единомышленников шумно витийствовал смуглый ястребиноликий живчик. Там собирались бисексуалы - двуличные твари, способные одновременно любить и женщин, и Родину.

Значительная часть застарелой девичьей ненависти доставалась также этакому пожилому Квазимодо, одиноко сутулившемуся под портретом поэта Николая Клюева. Впрочем, подобных типов тут не жаловал никто и иначе как педороссами не величал. Горбун томился. Поговорить ему пока было не с кем. Время от времени доставал сотовый телефон и, нажав кнопку, с печальной улыбкой слушал первые такты некогда популярной песни «Гей, славяне».

На Стратополоха три мегеры смотрели с особым омерзением. Квазимодо - и тот поглядывал на него с превосходством. Не зря же таким, как Артём, был отведен крайний столик у самого входа. Почувствовав на себе очередной казнящий взгляд, литератор досадливо дернул плечом и снова склонился над наладонником.

«Секс и насилие - что общего в этих двух понятиях? - сосредоточенно набирал он, сноровисто касаясь буковок кончиком стила. - Секс - составная часть любви. Насилие - составная часть убийства. Да, конечно, бывает сексуальное насилие, но ведь бывает и экономическое, причем убийств на этой почве куда больше, чем на сексуальной. Пропаганда экономики и насилия - вот с чем надлежит бороться по-настоящему…»

Народу под навесом прибавлялось. Вошел загадочный юноша в черном кожаном плаще до пят. Бритые виски, минимум косметики. Оглядевшись, подсел к горбуну. Тот оживился, спрятал сотовый телефон, и они взволнованно о чем-то заговорили.

В дальнем углу грянули крики. Кто-то перескочил со стула на стол. Судя по всему, там сменили тему.

– На территории Украины…

– Не «на территории Украины», а «в территории Украины». Грамотей!..

– Какая Украина? Нет никакой Украины! Доказано, что украинский язык - следствие расстройства речевых функций…

– Кем доказано? Уж не Безугловым ли?

«Конечно, все мы здесь уроды, - растроганно думал Стратополох, с грустной нежностью оглядывая бурлящее сборище. - Можем поругаться до визга, до хрипа, можем даже до рукоприкладства дойти. И все же лучше урод, чем натурал. «Нормально функционирующий человек». Надо же, пакость какая! «Нормально функционирующий…»

– Киев - мать городов русских? Какая, к черту, мать, если он мужского рода?

– Русь опетушённая, гы-гы-гы…

– Позволь-позволь! Киевская Русь! Это ж издевательство… Это все равно что сказать: Парижская Англия…

– Издевательство не издевательство, а на Хохлому претендуют!

– Чего-о?!

– Того! Ты вслушайся: Хохло-ма. В переводе - «мать-Украина». Стало быть, говорят, наша исконная территория…

Артёму остро захотелось вмешаться в спор, но делать этого не следовало ни в коем случае. Во-первых, никто его в таком гаме не услышит - глотки-то луженые! А во-вторых, хоть они и бисексуалы, а Стратополоха в своих рядах не потерпят.

Жаль. Литератору было что сказать. О том же, к примеру, Владимире Красно Солнышко. Действительно, странная складывается картина: князь - Киевский, а богатыри у него - сплошь наемники-великороссы. Алеша - из Ростова, Добрыня - из Рязани, Илья - из Мурома. Ежели покопаться, глядишь, и сызновский кто сыщется…

***

Сквозь приваренную к опорам нарочито грубую решетку виднелась площадь и часть примыкающей к ней улицы. Вот из-за угла торгового комплекса «Электра» показался человек. Высокий, плечистый, светлобородый и светлоглазый, вообще похожий на викинга, он стремительно шел прямиком ко входу в «Последнее прибежище» и странным образом нарушал при этом законы перспективы: приближаясь, уменьшался. Кажущийся громадным издали, достигнув плоского крыльца, стремительный пешеход обернулся в итоге аккуратненьким коротышкой - примерно до плеча Артёму.

Мужественное личико его было исковеркано яростью. Наверное, именно с такой пугающей гримасой берсеркеры грызли перед битвой краешки своих щитов.

Сердце екнуло. Что-то, видать, стряслось.

– Дождались? - зычно вопросил вошедший, останавливаясь в центре веранды. Просто поразительно, как в столь компактном организме мог возникать звук такой силы.

Запнулись все, даже митингующие бисексуалы.

– Поздравляю вас, - язвительно продолжил пришелец. - Нашего Эскулапа опять понесло в вопросы языкознания.

– Неужто на арабскую вязь переходим?

– Нет. Снова на кириллицу.

На крытой веранде отмерли, закрутили головами, растерянно забубнили вразнобой. Гулко и невнятно, как в парилке. Такое впечатление, будто доктор Безуглов нарочно их дразнил. Взял вот и лишил очередного повода к недовольству!

– Суть лечебной методы… - Недобрый вестник слегка возвысил голос, и этого оказалось довольно, чтобы перекрыть крепнущий гомон. - Суть лечебной методы - в замене краеугольного нашего глагола. Причем как в письменной речи, так и в устной… Существительные пока убереглись. Пока!

Оторопелая тишина.

– Как же его заменишь? - вырвалось у кого-то.

– А как Хемингуэй заменял, - в холодном бешенстве пояснил пришелец. - «Я любил ее всю ночь. Я любил ее на ковре. Я любил ее в кресле. Потом я перенес ее на кровать и до утра любил ее на кровати».

Плюнул от омерзения, крутнулся на каблуке и, выйдя вон, двинулся прочь через площадь, с каждым шагом становясь шире в плечах и увеличиваясь в росте.

Дальнейшее потонуло в буйной разноголосице.

– Да уж лучше латиница!..

– Это почему же лучше?..

– Позвольте-позвольте… Да плагиат же! Чистой воды плагиат! Эпштейн…

– Кто Эпштейн?! Я - Эпштейн?..

– Тихо-тихо! Ну-ка отпусти его… -…ни в какие ворота не лезет! Исконное древнее речение…

– Так ведь… неприличное же…

– Это враги наши сделали его неприличным!

– Оглянись окрест, братка! - взахлеб втолковывал кто-то кому-то. - Все изменилось: одежда изменилась, язык изменился. Что нам досталось неизменным от пращуров? Мат да код…

Затем посреди веранды возник готический дылда. Костлявые кулаки его были воздеты чуть ли не до забранной в железную сетку лампы, а лицо искажено так жутко, что, глядя на него, присутствующие помаленьку прижухли.

– Так это что же? - хрипло выговорил он, дождавшись относительной тишины. - Если я теперь скажу, что люблю Родину…

Все потрясенно переглянулись.

Глава 7. Собеседник

Поймали, свалили, на лоб положили компресс.

Андрей Белый.

На крыльце веранды, озабоченно заглядывая внутрь, давно уже негромко совещались четыре санитара. Наконец решили, видать, что обойдется, и двинулись по машинам. Окоченевший в напряженной позе официант расслабился, вынул руку из-под стойки бара. Должно быть, все это время держал палец на кнопке вызова.

Чутье не обмануло специалистов: вскоре общий гвалт распался на отдельные гвалтики, так сказать, разошелся по фракциям - и стало заметно тише.

Одному лишь Артёму Стратополоху не с кем было обсудить потрясающую новость. Разве что с самим собой.

Он сидел с озадаченным видом и мысленно менял слова в известных выражениях. Получалось забавно, местами даже изящно. «Любена мать», например. Или, скажем, «залюбись ты в доску».

Кажется, на подборку анекдотов в «Психопате» материала у него теперь наберется с лихвой. Нет худа без добра.

Стратополох повеселел и, опрокинув последние двадцать капель, подцепил на вилку предпоследний кусок селедки. Вилка была пластмассовая - гнучая и тупенькая. Других здесь не подавали. Айхмофобия, вспомнилось Артёму. Навязчивый страх перед острыми предметами.

Правильный страх.

– Вы разрешите к вам подсесть? - послышался несколько сдавленный мужской голос.

Пока Стратополох, силясь ответить, давился закуской, спросивший взялся за спинку свободного стула, попробовал отодвинуть. Не смог, изумился, подергал, однако ножки были привинчены к полу надежно. Такое поведение уже само по себе свидетельствовало о том, что в «Последнее прибежище» незнакомец забрел впервые.

– Прям как в стационаре… - ошарашенно пробормотал он, втискиваясь между столом и стулом.

Он что, бывал в стационаре?

– Зря вы это сделали, - заметил Артём.

– Что именно?

– Сели за мой столик. Теперь с вами здесь никто разговаривать не станет. Кроме меня, конечно.

– А вы что… пария? Изгой?

– Можно сказать и так.

Незнакомец хмыкнул и огляделся, причем сделал это несколько по-шпионски, одними глазами, почти не поворачивая головы. Галдеж еще только шел на убыль, и явление нового посетителя особого внимания не привлекло. Разве что восседающая по соседству троица суровых дам замолчала и перевела неистовые взоры на бесстыжего пришельца.

– Да я и не собирался с ними беседовать, - успокоил тот. - Я только пересидеть, переждать… если вы, конечно, не против.

После таких слов Стратополох был вынужден присмотреться к незнакомцу внимательней. Плотный, прилично одетый субъект, с виду чуть старше самого Артёма. Лицо - смутно знакомое, хотя доверять такому ощущению не стоило. «Толковый словарь психиатрических терминов» квалифицировал подобные шуточки памяти как «симптом положительного двойника», часто сочетающийся «с бредовыми трактовками и явлениями психического автоматизма».

Тем временем взгляд неожиданного соседа упал на последний кусок селедки в пластиковом блюдце - и замер. Залип.

– Вы разрешите? - Не дожидаясь ответа, незнакомец ухватил гибкую тупенькую вилку и с третьей попытки воткнул ее в остаток былой роскоши.

– Нервное, - невнятно пояснил он, жуя. - Слушайте, а вы еще одну не закажете?

– Самому не проще? - холодно осведомился Артём. Тот поперхнулся, выпучил глаза.

– Да откуда ж у меня деньги? - весело поразился он наивности собеседника. - Сами подумайте!

Стратополох растерялся, подозвал официанта и повторил заказ.

– Вы что, скрываетесь? - понизив голос, спросил он, дождавшись, пока ставленник районной поликлиники отойдет подальше.

– Еле с хвоста стряхнул, - возбужденно признался незнакомец, не глядя тыча вилкой в сторону площади. В глазах его играло озорство, свойственное шкодливым старичкам и проказливым детишкам.

Вот только беглых тут недоставало!

– Ну ты нашел куда спрятаться… - Артём только головой покрутил. - Это ж «Последнее прибежище»! Тут санитаров полно! Посмотри, что снаружи делается…

– Скажи, ловко? - просиял беглец. - Кто меня тут искать будет?.. Сигареткой не угостишь?

Стратополох угостил его сигареткой.

– А огоньку?

Стратополох поднес ему огоньку.

– Из белья ничего не надо? - поинтересовался он как бы невзначай.

Прикуривающий закашлялся.

– Ну нельзя же так, - сказал он с упреком. Сердито затянулся, помолчал. Потом сипло пожаловался: - Достали врачуги! То не показано, это не показано… Ну пусть побегают поищут!

Вернулся официант, принес рифмующиеся выпивку и закуску. Незнакомец сковырнул о внутренний край пепельницы огонек с окурка, а сам окурок бережно положил в желобок. С видимым наслаждением выцедил пятьдесят граммов и, чуть ли не урча от удовольствия, уплел селедку.

– Ну вот, - блаженно известил он. - Теперь пусть приходят… Уже не спрашивая разрешения, чиркнул чужой зажигалкой и запалил заначенные полсигареты.

– Меня, кстати, зовут Артём, - с намеком сказал Стратополох.

– Спасибо, Артём, - благосклонно кивнул собеседник. Потом всмотрелся, приподнял бровь. - А вы что, не узнаете меня? Я никого вам не напоминаю?

– М-м… нет, - сказал Артём.

– Да вы что? - всполошился незнакомец. - Атак? - Он повернулся анфас и, склонив лоб, проникновенно уставился на благодетеля. - Тоже нет?! Ну я не знаю… - Поманил к себе литератора указательным пальцем левой руки и, подавшись навстречу, лег грудью на стол. - Я - доктор Безуглов, - жутким криминальным шепотом сообщил он, одновременно давя правой окурок в пепельнице.

***

Мегаломания, она же бред величия, характеризуется, как видим, грандиозной переоценкой больным своего общественного положения. При этом отсутствуют глубокие нарушения памяти, равно как и галлюцинации. Типичны ясность восприятия и полная ориентировка в окружающем.

Словом, ничего особенного: Безугловых в больницах Сызново с некоторых пор хватало с избытком. Многие из них внешне напоминали самого доктора, что, кстати, и было зачастую причиной заболевания. В данном случае тревожило другое. Народ в «Последнем прибежище» собирался неуравновешенный и доверчивый. Запросто могли принять всё за чистую монету. Тем более что граница между величием и бредом величия подчас трудноразличима даже для специалиста.

Поэтому Стратополох сказал: «Тш-ш…» - и сделал выразительные глаза.

– Я тихо, тихо… - закивал доктор Безуглов (будем пока называть его так). Выпрямился и еще раз, уже не скрываясь, оглядел собрание.

– А я говорю: победа! - прочувствованно вещал неподалеку загадочный юноша с подбритыми висками и минимумом косметики на мужественном лице. - Серьезная уступка со стороны режима! Пойми: «любить» - это тоже наше родное слово…

– Вот в том-то весь изврат! - с отеческой нежностью возражал ему Квазимодо. - Одно родное слово они вытесняют другим! Другое - третьим! И с чем в итоге останемся, а? С факингами всякими?

Доктор Безуглов покивал и повернулся к Стратополоху.

– М-да… - задумчиво молвил он. - Везде одно и то же… Что в Парламенте, что… Угости-ка еще сигареткой, пока не загребли.

Артём угостил.

– Не боишься? - тихонько осведомился он, поднося зажигалку.

– Чего?

– Ну… сбежал, а пока тебя нет, кто-нибудь, глядишь…

– Место мое займет? Не смеши! - Затянулся, откинулся на спинку привинченного к полу стула, помрачнел. - Хочешь совет?

– Ну?

– Никогда не становись Президентом.

– Не буду, - пообещал Стратополох.

Ему вдруг пришло в голову, что разница между беседой с настоящим доктором Безугловым и с тем, кто сидел сейчас напротив, в принципе, не так уж существенна. Хорошая копия стоит оригинала.

А копия, судя по всему, неплоха.

– И-и… как себя чувствует наш больной? - осторожно полюбопытствовал Артём. - Я имею в виду социум…

– Неизлечим, - со скукой отозвался доктор Безуглов, стряхивая пепел.

– А его составляющие?

– Вы о чем?

– О людях, естественно.

– При чем здесь люди?

Да, действительно. Еще когда было замечено Кантом, что счастье государств растет вместе с несчастием людей! Видимо, нечто подобное можно сказать и о психическом здоровье: ненормальные подданные суть опора любой нормальной державы. Поэтому, как увидишь иностранца с умственным подвывихом, знай, что перед тобой сын великого народа.

– И все-таки, - задиристо продолжал Артём, - взять то же кодирование.

– Зачем? - спросил Безуглов.

– Н-ну… - Артём растерялся. - Для примера. Согласитесь, что это, как ни крути, а насилие над личностью. Пусть на добровольных началах - и тем не менее…

– Хороша личность, если согласна быть изнасилованной… - Безуглов вздохнул. - Странно, что вас, Артём, заботят подобные мелочи. Все мы закодированы с рождения.

– Простите… И кто же это нас?

– А то не помните! Сначала родители, потом нянечки в детском саду, потом учителя… А психотерапевты… Ну что они могут, когда все уже сделано до них? Так, поправить мелкие огрехи. Крупные-то у нас называются моральными ценностями.

– А вам не кажется, - с вызовом спросил Стратополох, - что, если человека лишить всех недостатков, он исчезнет?

– Кажется, - спокойно отозвался Безуглов. И не менее спокойно добавил: - Удивительно вкусная была селедка. А водка - так себе… Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Мне?! Каким образом?

– Ну… мало ли…

– Нет, спасибо. Я всем доволен.

– Редкий случай, - меланхолически заметил беглый доктор. - Да, кстати… - Он оживился. - Забыл спросить. Так из-за чего с вами никто не знается?

Разговор у них почему-то шел то на «вы», то на «ты».

Стратополох криво усмехнулся и тоже закурил.

– Понимаете, меня тут считают извращенцем…

– Тут?! - поразился Безуглов. - И кто же вы, простите?

– Некропатриот.

Доктор не донес сигарету до рта и заинтересованно прищурился. Почти с уважением.

– Патриотизм на почве некрофилии?

– Даже и не надейтесь, - отвечал Артём. - В собственно сексуальном смысле я натурал. Просто, знаете, храню до сих пор верность нашей усопшей Родине. Стране, которую мы сами же и прикончили.

Похоже, доктор был несколько разочарован.

– Мегалоросс?

– Что вы! Мегалороссов как раз уважают. Все эти их идеи насчет реставрации Российской империи со столицей в Сызново…

– Вы с ними не согласны?

– Нет.

– Почему?

– Во-первых, бред. Во-вторых, даже будь такое возможно, представляете, сколько потребуется кровушки, чтобы снова слепить все воедино? Нет-нет, это не по мне.

– Тогда, если не секрет… каким именно образом вы храните верность усопшей?

– Пью за Родину, не чокаясь.

– А если серьезно? Стратополох пожал плечами.

– Прежде всего я не признаю никакого Сызново… Обломок державы, который упорно навязывается мне в Отчизны! - не удержавшись, ядовито добавил он.

– В чем это конкретно выражается?

– Что выражается?

– Ваше непризнание.

Успокаиваясь, Артём долго гасил сигарету. Появился официант, особым ключом отомкнул пепельницу от стола и, примкнув пустую, удалился. На беседующих вроде бы даже и не смотрел.

– В чем выражается… Не хожу на выборы. Состою на учете.

– В какой поликлинике?

– В третьей. Живу, короче, сам по себе. Пенсии не предвидится.

– Но сюда-то вас что заставляет приходить? Вот вы сказали, к вам здесь относятся неприязненно. Презирают, третируют…

Обычно на столь интимные темы Стратополох предпочитал ни с кем не беседовать. Но тут, сами понимаете, случай был исключительный. Выслушать диагноз от доктора Безуглова - многие ли могут таким похвастать? Пусть даже не от самого доктора, а от образа его и подобия… Лестно.

– Да, - нахмурясь, признался Артём. - Презирают. Именно так. Просто здесь я особенно остро ощущаю свою правоту. Судите сами: если меня так ненавидят за мою ориентацию, то, наверное, в чем-то она верна…

– А там? - Доктор кивнул на площадь за решеткой.

– Там - нет. Там я иногда и впрямь чувствую себя извращенцем.

– Потому что натуралы к вам относятся спокойнее?

– Да, пожалуй…

– Фантазиогенные эякуляции в последнее время часты? Разговор принимал все более профессиональный характер.

– У кого?

– У вас. Ну вот, допустим, заговорили все наперебой об Отчизне, забыли мелкие разногласия, слились в общем экстазе…

– Нет, - сказал Артём. - В последнее время - нет.

И не соврал. Утром по возвращении из поликлиники до экстаза, помнится, дело не дошло.

– Кто вы по профессии?

– Литератор.

– Вот как? А фамилия ваша? Артём назвался.

– Не слышал, - с сожалением проговорил доктор Безуглов. - Интересно было бы почитать… Я смотрю, вы и здесь работаете? - Он кивнул на лежащий возле пепельницы наладонник. - И как?

– Продуктивнее, чем дома.

– Помогает освежающий душ неприязни? Неплохо сказано. Надо запомнить. Пригодится.

Сигареты кончились. Стратополох смял пустую пачку, достал новую.

– Слушайте, а вы не симулянт? - задумчиво спросил доктор Безуглов.

Артём чуть было не смял за компанию и вторую пачку.

– Нет, правда, - вполне дружелюбно и как ни в чем не бывало продолжал лже-Президент (а может, и Президент, кто его знает!). - Нишу вы себе выбрали удобную. Как у Диогена.

– Которого? - огрызнулся Артём. - Их вообще-то несколько было.

– Ну, киника, разумеется. Он считал себя гражданином Вселенной, а вы считаете себя гражданином Сусловского государства. А нет такого государства. Точно так же, как нет такого государства - Вселенная. И получается, что по всем статьям никакой вы не патриот, Артём. Вы, скорее… космополит.

Последнее слово гулко отдалось под навесом, хотя произнесено было не громче других. Веранда словно опустела. Внезапно выяснилось, что присутствующие давно уже молчат, изумленно прислушиваясь к их разговору.

Стратополох поспешно спрятал наладонник во внутренний карман пиджака и мысленно возблагодарил провидение, что место, отведенное некропатриотам, располагается в непосредственной близости от входа.

– Кажется, пора рвать когти, - шепнул он.

– Вы полагаете?

Стратополох не полагал, он был в этом уверен. Но тут из-за столика по соседству вскочила одна из трех мегер - та, что помоложе.

– Космополит! - взвизгнула она, указывая на Артёма трясущимся от гнева перстом с коротко, согласно требованиям, остриженным ногтем. - Безродный симулянт! Натурал! Что он здесь делает? До каких пор мы будем терпеть этого!..

Последовало мгновенное сужение сознания, немедленно завершившееся аффективным разрядом. Инстинкта самосохранения как не бывало.

– Грымза фригидная! - проскрежетал Стратополох, порывисто высвобождаясь из тесного пространства между столом и стулом. - Ты уж в чем-нибудь одном обвиняй: или извращенец, или натурал!

Все смотрели на него, гадливо усмехаясь.

– Чего уставились?! - рявкнул он, самоубийственно устремляясь в самое чрево веранды. - Вы же все для меня предатели! Изменники Родины! Что вы тут из себя корчите? И не надо мне рассказывать, как нам плохо жилось в Суслове! Как бы ни жилось, а Суслову я присягал! И вы присягали! Но я своей присяге верен до сих пор, а вот вы…

Давно следовало замолчать и опрометью кинуться на выход, но Артём уже не владел собой.

Скабрезные ухмылки разом оползли, подобно тому как оползает рыхлый склон, обнажая угрюмый оскал каменной породы… «Неплохая метафора, - машинально отметил про себя Стратополох. - Не забыть потом записать…»

Только литератору могут прийти в голову подобные мысли за секунду до того, как ему начнут чистить рыло.

– Да! Фригидная! - визжала оставшаяся в тылу моложавая мегера. - И тем горжусь! И тем горжусь!

Далее визг ее канул в нарастающем ропоте. Из-за столиков взметнулись, надвинулись - и вдруг оцепенели разом. Надо полагать, страшен был в эти мгновения Артём Стратополох.

Оскалившись, он стиснул кулаки и шагнул вперед. Перед ним попятились.

Тишина. Гулкая, как буква «о».

И в этой тишине откуда-то из-за спины прозвучал властный до ворчливости голос:

– Всем на свои места! Тихо сидеть!

Артём почуял слабость в ногах и обернулся. Это были не санитары. Это был ОМОН - отряд медработников особого назначения. А санитары (из тех, что дежурили на площади) оробело толпились за их спинами, даже не решаясь ступить под навес.

Старческой походкой, то есть мелкими шаркающими шажками с неуверенными, недостаточно координированными движениями рук Стратополох тронулся, куда было приказано.

– Куда?

Остановился, растерянно указал глазами на столик, за которым, уныло склонив голову, сидел его недавний собеседник.

– Вон туда, - указали Артёму.

И пришлось подсесть четвертым к задохнувшимся от возмущения старым девам.

Тем временем глава ОМОНа, здоровяк в белом халате без знаков различия, но с полной колодкой орденов Боевого Красного Креста, подошел к бывшему столику Стратополоха.

– Ну и что это за эскапады? - не разжимая зубов, упрекнул он. - Думали, не найдем?

Человек, похожий на доктора Безуглова, с ужимкой выбрался из-за стола.

– Ваша взяла, - не теряя самообладания, отозвался он и, придержанный за локоток, потянулся свободной рукой за пачкой оставленных Стратополохом сигарет.

– А вот этого нельзя, - строго сказали ему. - Это вредно.

– Изверги… - безнадежно вздохнул беглец.

Ведомый на выход, извернулся и, найдя глазами Артёма, помахал на прощание двумя перстами. Этакая боярыня Морозова.

– Ни-ко-гда! - назидательно выговорил он. - Запомни! Полный кавалер Боевого Красного Креста немедленно передал задержанного кому-то из подчиненных и, приостановившись, внимательно осмотрел зал. Никого, слава богу, не высмотрел - и беглым шагом направился к обыкновенной с виду «неотложке», куда уже успели загрузить больного. Сел рядом с шофером.

– В Желтый Дом! - И захлопнул дверцу.

Вот и гадай теперь! Здание Правительства в Сызново тоже ведь желтого цвета…

Глава 8. Ничего личного

Когда тебе изменила, то радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству.

А.П.Чехов.

Стоило сотрудникам здравоохранительных структур отбыть вместе со своей добычей в неизвестном направлении, Стратополох снялся воробушком с краешка стула и, прихватив по дороге сигареты, покинул веранду.

Возможно, такая предосторожность была излишней. Любому патриопату свойственны почти все виды утраты памяти: от амнезии эпохальной, когда благополучно забываются исторические события в целом, до агнозии на лица, когда встречаешь его на улице, а он тебя в упор не узнает. Так что о принадлежности к некропатриотам и тем более о едва не учиненной драке никто, скорее всего, не сказал бы теперь Артёму ни словечка - напротив, кинулись бы расспрашивать, с кем это он таким беседовал, что его ОМОН брать приезжает.

Этого-то и не хотелось.

Нахлынули светлые весенние сумерки. Центральные аллеи парка Стратополох не терпел за их многолюдность и решил пересечь горсад по краешку, где сразу же налетел на двух сотрудников ветслужбы, разбирающихся с молодым человеком порочной наружности. В ручищах одного из ветеринаров беспокойно крутила головой и прядала обкусанными ушами облезлая бродячая кошка.

– Да я же только покормить ее хотел! - отчаянно оправдывался подозреваемый.

– С какой целью?

– С бескорыстной!

Скорым шагом Артём миновал место происшествия и, не оглядываясь, двинулся дальше, весь в своих мыслях. Одно из двух: либо его недавний собеседник не просто больной, а весьма опасный больной (сбежать из стационара и, судя по всему, не первый раз - это ведь еще уметь надо), либо…

А чем, собственно, жизнь главы государства так уж сильно отличается от жизни пациента? Строгий режим, диета, с утра до вечера медосмотры, процедуры, охрана, отсутствие карманных денег… Да и зачем они ему? Словом, все то же самое, разве что личного времени поменьше.

Независимо от того, с кем сегодня разговаривал Стратополох в «Последнем прибежище», образ доктора Безуглова предстал перед ним теперь в несколько неожиданном свете. Господа, а ведь он благородный безумец! Он действительно пытался нас вылечить, причем заранее зная, что государство, состоящее из нормальных людей, невозможно в принципе. И стал в итоге заложником собственных пациентов… чуть ли не жертвой системы доктора Смолля и доктора Перро…

Вполне естественно, что в узнике стало вызревать непреодолимое стремление к бродяжничеству, скитанию, произвольной перемене мест. Так называемый вагабондаж, наблюдающийся обычно при психопатиях…

Сбежать навсегда невозможно, да и не решится никто бежать навсегда из президентского кресла. А вот напроказничать, улизнуть из-под носа врачей и телохранителей этак на полчасика - это да, это запросто… Надо же, селедку сожрал! Хорошая, кстати, деталь. Где бы использовать?

В том-то и состоит преимущество литератора перед прочими людьми. Какой бы ни пришел ему в голову бред, литератор воплотит его в книгу. А не в жизнь, как свойственно остальным.

Хотя… Когда-то по молодости лет Стратополох пытался кропать фантастическую прозу, за что подвергался резкой критике со стороны более маститых коллег. В результате сломался и принялся ежедневно выдавливать из себя по капле фантаста. И, что поразительно, с каждой выдавленной каплей жизнь вокруг становилась фантастичнее и фантастичнее…

Артём спохватился, достал наладонник и занес в блокнот давешнюю метафору насчет оползающего рыхлого склона и оскала каменных пород. Спрятал, двинулся дальше.

А в памяти занозой сидел диагноз. Симулянт… Нашел себе удобную нишу… Как у Диогена… Неужели правда? Неужели все эти годы Артём Стратополох просто-напросто обманывал себя и лишь симулировал любовь к усопшему Отечеству?

Внезапно почудилось, будто некий отзвук за спиной вторит его шагам. Обернулся. Фонари пока не горели, но лирические сумерки были еще прозрачны. Хрустя мелким гравием дорожки, Артёма настигала одна из тех дам, что занимали в «Последнем прибежище» ближний столик справа. Та самая.

Надо полагать, женское любопытство оказалось сильнее идейных разногласий. Сидела близко, вполне могла и подслушать, как беглый доктор шепотом представился Стратополоху.

Ну-ну…

Остановился, поджидая.

Моложавая мегера была вне себя. Подойдя, толкнула жестким, словно закованным в латы, бюстом. Черные параноидальные глаза. На скулах - злобный румянец.

– Вы назвали меня фригидной, - тихим, на последнем градусе бешенства, голосом обличила она Стратополоха.

Тому стало неловко. Так бывает всегда, если в нормальной обстановке вспомнишь, что ты наговорил в полемическом задоре.

– Я… - растерянно начал он, но был прерван.

– Так вот! Чтоб вы знали! Я могу! Я все могу! Я просто не хочу! Запомните это! - Задохнулась, сверкнула глазами. - А догнала я сказать… Родина для вас - пустой звук!

При этих ее словах сознание помрачилось вновь. Артём почувствовал, что еще мгновение - и он придушит гадину.

– Это для вас Родина - пустой звук!.. - проклокотал он, сдерживаясь из последних сил. - Вчера - одна Родина, сегодня - другая! Вчера - Суслов, сегодня - Сызново… А если завтра Сызново тоже распадется? Третья?..

– Сызново никогда не распадется! - истово отвечала она.

– То же самое говорили и про Суслов! - бросил он в сердцах. - Такие, как вы, и говорили…

Этого она перенести не смогла. Хрипло выдохнув, ухватила мерзавца за галстук, чуть напрочь не сорвала.

– Фригидная? - шипела она, раздергивая пуговку за пуговкой на его рубашке. - Я тебе покажу фригидную!.. Ты у меня сейчас узнаешь фригидных!

– А то не фригидная, что ли? - шипел он в ответ, расстегивая на ней блузку. - Я тебе не Отечество, я тебя…

Трудно даже сказать, кто кого в итоге изнасиловал на том газоне. Да и так ли уж это важно?

– Вот тебе твое Сызново, вот тебе! - рычал он.

– Симулянт! Космополит! - с отвращением выдыхала она.

Со стороны аллеи за их неистовством давно уже наблюдали два патрульных санитара. Но к натуралам претензий быть не могло, а этим двоим ничего не пришьешь, поскольку уголок они выбрали самый что ни на есть безлюдный. Стало быть, не эксгибиционисты. В конце концов один из санитаров махнул рукой, и белые халаты разочарованно растворились в сумерках…

Взаимная ненависть противников была настолько гармонична, что высшей ее точки они достигли одновременно.

Одевались с вызовом, не пряча глаз - напротив, меряя друг друга презрительными взглядами.

– Ненавижу! - напоследок процедила она и ушла, исполненная правоты, по хрусткой гравийной дорожке.

Ей и впрямь не в чем было себя упрекнуть: акт половой ненависти с врагом никак не может считаться предательством.

***

По пути домой Артём останавливался под каждым фонарем, озабоченно осматривал рукава, обирал с пиджака травинки, пытался отчистить зелень с коленок и укрепить полуоторванные пуговки путем заматывания ниточек. Одной пуговки не наблюдалось вообще. Там, видно, и осталась, на газоне. Может, соврать, что побили в «Прибежище»? Дескать, не сошлись во взглядах… Ну да, побили! А синяки где? Плохо…

Наладонник-то хоть цел? Достал, включил. Цел. Надо же!

Мимо прошла молодая натуралка с указательным пальцем в правом ухе. Должно быть, придерживала втулку сотика.

– А что он может возразить? - ликующе вопрошала она. - Он мне слово - я ему диагноз…

Войдя в тонко благоухающий хлоркой подъезд, Стратополох небывало долго поднимался на второй этаж, останавливаясь в раздумье через каждые три ступени. Просто не знал, как поступить. Сразу нырнуть в ванную комнату и там привести одежду в порядок? А пуговки? Муж, попросивший у жены иголку с ниткой, уже изменник, иначе бы он просто велел залатать что у него там порвалось. Даже если вообразить, будто Артёму удастся незаметно слямзить швейные принадлежности (знать бы еще, где они лежат!) и произвести ремонтные работы втайне, Виктория быстро и неминуемо углядит следы его неумелой мужской руки.

С кряхтеньем отомкнул дверь, вошел.

Первым в прихожую высунул физию Павлик. Рот до ушей, в глазах чертики, на шее юннатский галстук нежно-голубого цвета. Завидевши такое, Артём оторопел настолько, что все его проблемы повылетали из головы.

– Эт-то еще что за…

– А это Митькиной сеструхи галстук! - радостно отрапортовал сын. - Из-за которого мы сегодня Митьку из юннатов выгоняли…

– Выгнали?

– Не-а! На поруки взяли.

– Кто?

– Да все! И я тоже.

– Откуда он у тебя?

– Трофей. Я ему говорю: хочешь на поруки - галстук гони!

– Так это не трофей, а взятка.

– Ну, взятка…

– А если увидит кто-нибудь?

– Так я ж на улицу в нем не выхожу. Скажи, прикольно?

– А мама?

– А я ей сказал, что у нас карнавал завтра… То есть не карнавал… этот… маскарад…

– Ну-ка быстро иди и сними! И чтобы я тебя больше в таком виде…

Но тут в прихожую выглянула хмурая Виктория, строившая, должно быть, весь день зловещие планы отправки нетрадиционного супруга на принудительное лечение, - и Артём мигом вспомнил о собственном непотребном облике.

– Да понимаешь… - не дожидаясь рокового вопроса, снова закряхтел он. - Возвращался из «Прибежища» через парк, а там канава, оступился - ну и…

Осмелился поднять глаза и успел увидеть, как широкоскулое лицо жены приняло на миг удивленное выражение, а затем словно бы осветилось изнутри.

– Не умеешь ты врать, - с ласковой грустью сказала преобразившаяся Виктория, и пухлые губы ее тронула мягкая улыбка. - Какое «Прибежище»? Не было тебя там…

– Т-то есть… почему… Был. Меня там видели… Могут подтвердить…

– Ну, может быть, на минутку и заскочил, для отмазки… - Не сводя с него смеющихся карих глаз, подошла вплотную, сняла травинку с пиджака, нежно огладила твердую мужскую щеку. - Глупый ты, глупый… - промолвила она. - Дурашка… Столько времени голову морочил… Лучше бы сразу правду сказал…

– Нет, позволь… - оскорбленно отстранился он. Она легонько дернула его за ухо.

– Ах ты, проказник! Ну, пойдем ужинать…

Чего угодно ждал Стратополох, только не такого приема. Да, он прекрасно помнил, что, когда несколько лет назад отконвоировал Вику в клинику Безуглова, ее там закодировали в числе прочего и от беспочвенной ревности. Но от беспочвенной же! А тут все улики налицо…

В какой-то степени это было даже обидно.

Пока облачался в домашний халат, супруга успела осмотреть и оценить повреждения на брюках, пиджаке и рубашке.

– Пуговки я переставлю, - успокоила она. - Как ее зовут?

– Кого?

– Пуговку.

– Вика… - взвыл Артём. - Ну вот как перед Господом Богом… Не знаю я, как ее зовут! Все вышло случайно, понимаешь, случайно! Если хочешь, по идейным мотивам… Ничего личного!

– Хорошо-хорошо! По идейным - так по идейным. Я же не ругаю тебя. Я просто счастлива…

– Чему ты счастлива?

– Тому, что муж у меня - нормальный человек.

– Сумасшедший дом… - простонал он, хватаясь за голову.

***

Ужин был изумителен. Он был даже изумительнее обеда, поскольку не сопровождался тихими проникновенными склоками.

– Слушай, а где портрет? - спросил вдруг Артём.

Первого лица на стене кухни больше не наблюдалось. Не мозолило глаза и оскорбительное изречение. Виктория вздрогнула и потупилась.

– В шкафу, - продал Павлик. А галстук так и не снял, вредина!

– Почему в шкафу?

– Ну… - беспомощно сказала Виктория. - Он же тебе не нравится…

И Артём Стратополох с мысленным стенанием вновь осознал себя мерзким растленным типом. Она же всем дорогим жертвует для него, всем самым ей дорогим!

– М-м… А ты не могла бы… - переждав спазм совести, попросил он, - достать на минутку…

Встревожилась, пожалуй, даже слегка испугалась.

– Зачем?

– Надо…

Встала, беспрекословно принесла, подала с опаской. Странно. Чего опасается-то? В легком недоумении Артём перевернул портрет, словно ожидал прочесть на обороте что-нибудь этакое, от руки: «Виктории Стратополох - на память. Доктор Безуглов».

Оборотная сторона портрета, естественно, была чиста.

Снова перевернул, всмотрелся.

– Что? - еле слышно спросила супруга.

– Что-то общее есть… - задумчиво процедил Артём. - Но, наверное, все-таки не он.

– Кто?

– Да понимаешь… Встретил сегодня на улице. То есть не на улице, а… Да, собственно, неважно, где я его встретил. И вот теперь смотрю…

– Кого встретил? Безуглова?! - подскочил Павлик.

– Да нет, конечно, - с досадой ответил Артём. - Так, похож… слегка.

Всмотрелся еще раз, хмыкнул, вернул.

А с другой стороны, несходство тоже ничего не доказывает. Если портрет выдающегося человека до последней черточки похож на оригинал, то это уже, простите, не портрет, а гнусная, возмутительная провокация.

***

Странно, очень странно вела себя в этот вечер Вика. Вроде бы не притворялась, что счастлива, однако были мгновения, когда теплое сияние карих глаз супруги меркло и на внезапно осунувшемся лице возникало жалобное тревожное выражение. Поначалу Артём вообразил, будто она еще колеблется, простить его или не простить, но потом понял: нет. Тут что-то другое.

– Ничего не случилось?

– А?.. - Очнулась, заулыбалась. - Нет-нет, я так… Стратополох прошел в комнату сына и выудил его за нежно-голубой галстук из компьютерной игрушки.

– Не знаешь, что это с мамой?

– А! - Отпрыск дернул плечом. - По зомбишнику о новой шизе передали. То есть не о новой… Психическая эпидемия… тоси-боси…

– Ну-ну! И что?

– Да как всегда! Засуетилась, давай в поликлинику звонить, презика в шкаф спрятала.

Презика? Ах, пре-езика… В смысле - Президента! То есть сняла со стены Президента и спрятала в шкаф… Стратополох сразу вспомнил огромный матерчатый портрет, убираемый с торца здания под надзором двух санитаров.

– Погоди-погоди… Что за эпидемия?

– А я знаю? Что-то там такое говорили… замена идеи аффектом… служение не делу, а лицу… На классном часе скажут.

Надо же страсти какие! Санитар, помнится, высказался короче и проще: пополизаторство. Этак они, глядишь, и президентоманию извращением объявят. Ох, доиграетесь вы однажды, доктор Безуглов, ох, доиграетесь…

***

А поздним вечером, еле дождавшись, когда Павлик прекратит ворочаться за стеной, Виктория набросилась на мужа, как в первую брачную ночь.

– Бедный, бедный… - то всхлипывала, то шептала она. - Это я, это я виновата… Больше так не будет… Тебя ни на кого теперь… не хватит… кроме меня…

Потом изнемогла и уснула.

Измочаленный Артём Стратополох бессильной рукой попытался взбить подушку.

– Спать… - бормотал он. - Спать-спать-спать…

И уже в наплывающей дреме возникла и обрадовала фраза: «Какое счастье, - думал он, засыпая, - что это была всего лишь явь…»

Не забыть бы до завтра.

Глава 9. Клевета за клеветой

Не дай мне Бог сойти с ума.

А.С.Пушкин.

Утром свежевыбритый, благоухающий кофе и лосьоном Артём Стратополох в коричневом домашнем халате прошествовал вниз по лестнице к почтовому ящику. Поднес ключик к жестяной дверце и приостановился. На стене подъезда поверх заскобленной латиницы чернела свежая кириллическая надпись: «Любил я ваши именины».

Так. Начинается.

Фыркнул, отомкнул ящик, извлек воскресный номер газеты «Будьте здоровы!». Предпоследняя страница. «Литературный диагноз». Неужели и сегодня о нем ничего…

Есть! Вот оно! Артём Стратополох, «Умножение скорби», сборник стихов… Зажмурился, бегло досчитал до десяти.

Вскинул бьющиеся веки, вновь отыскал заголовок - и тут же всполошился. Позвольте, позвольте… А почему так коротко? Анонимный отзыв состоял всего из трех предложений. Первые два были не более чем оскорбительны, зато третье… «Невыразительная бледность женских портретов, - чуть отшатнувшись, прочел Артём, - невольно наводит на мысль о гомосексуальных тенденциях автора».

Они там что, совсем идиоты?

Поднял обезумевшие глаза, непонимающе уставился на непристойную со вчерашнего дня надпись.

Ах, сволочи! Ну не получаются у него женские образы, не удаются! Но чтобы на этом основании вот так… огульно… облыжно…

Артём нервно свернул газету и запер ящик. Виктории заметку показывать нельзя. А спросит, где газета? Сказал, что сходит вниз за газетой, а где она? Да нет, не спросит…

Гораздо хуже другое: в «Последнем прибежище» прочтут неминуемо. Хоть кто-нибудь да прочтет. И неизвестно еще, чем вс# это обернется. Запросто могут потребовать, чтобы пересел за столик под портретом поэта Клюева. В компанию Квазимодо и юноши с минимумом косметики.

Ну нет! Такого срама он не переживет.

Вот что нужно сделать: взять этот номер и заявиться со скандалом в редакцию. А потом - в «Прибежище». Сколько бы он там теперь ни проторчал, все равно Виктория решит, что это для отмазки…

«Будьте здоровы!»

Недолго вам быть здоровыми…

***

О газете Виктория не спросила, ей было не до того. По телевизору шла «Школа больных», и речь велась именно о профилактических мерах против психических эпидемий. -…Протекает обычно с нарастающим психомоторным возбуждением, в высказываниях часто доминируют идеи одержимости… - монотонно излагал с экрана некто в белом халате.

Кое-что Виктория записывала.

Облачаясь в парадную пару (пятна отчищены, пуговки переставлены), Стратополох краем уха прислушивался к голосу ведущего. Суть высказываний воспринималась обрывками. -…господство одного аффекта над всеми… -…определенному лицу, которому они экстатически преданы и во имя которого… -…как правило, личности тревожного фобического склада…

Насколько Артём мог понять, граждан, заботящихся о своем психическом здоровье, предостерегали против восторженных прилюдных высказываний, стихийных митингов и особенно против обращений с просьбами непосредственно к портрету доктора Безуглова.

Спохватились…

– Ты осторожнее, - ласково потрепав жену по загривочку, предупредил он на прощанье.

Та оторвалась на секунду от экрана и улыбнулась - тревожно, почти заискивающе.

– Нозофилия, - нарочито занудливо, в тон телевизору процитировал Стратополох, - проявляется в особом пристрастии некоторых лиц находить у себя болезни и заниматься их лечением. Чаще всего, некомпетентным.

– Ты куда?

– В редакцию, - сказал он, мрачнея. - Кое-кому шею намылить. Ошибку сделали, козлы…

– Пуговке - привет.

– Вика!

Конечно же, грозные высказывания Стратополоха в адрес газеты «Будьте здоровы!» следовало делить как минимум на шестнадцать. Редакция ее обитала на одном из этажей здания, принадлежащего Министерству Здравоохранения, так что скандала там особо не учинишь. Здравоохранка - учреждение серьезное.

Высотный дом яично-желтого цвета твердыней возвышался над окрестными строениями, и в него еще надо было ухитриться попасть.

– Мне в редакцию, - объяснил Артём.

– К кому? - неумолимо спросили из-за бронированного стекла.

– В «Литературный диагноз».

– К кому именно?

– Н-ну… понимаете… заметка была без подписи…

– Вы кто?

– В смысле - фамилию? Стратополох.

– Стратополох… Стратополох… - забормотал дежурный, гоняя по монитору списки дозволенных в здании лиц. Замолчал, вскинул глаза. - Артём Стратополох?

– Да… - удивленно ответил тот.

– Документ, удостоверяющий личность, есть?

– Да… вот…

– Ваш пропуск… - В щель под бронестеклом была просунута пластиковая бирюлька. - Вас ждут. Куда идти, знаете?

– Н-нет…

Исполнившийся почтения дежурный оторвал задницу от стула и принялся подробно и доступно растолковывать, как добраться до лифта и на каком этаже высадиться.

Что происходит?

***

– Здравствуйте… - сказал Стратополох, не без робости переступая порог приемной.

– Артём Григорьевич! - в радостном испуге ахнула секретарша и вскочила.

Артём знал ее. Когда-то эта пепельная блондинка работала в «Заединщике».

Забегая то справа, то слева и отбивая при этом сумасшедшую дробь высокими каблучками, что несколько напоминало какой-то испанский танец, она провела долгожданного Артёма Григорьевича по коридору к дверям кабинета с табличкой «Лит. диагноз».

В кабинете навстречу Стратополоху с распростертыми объятьями взметнулся из-за стола еще один старый знакомый - бывший редактор «Заединщика», тот самый, с кем вчера Артём повздорил в сквере возле автомата «Моментальная патография». Самолично усадил дорогого гостя в кресло, затем вернулся под портрет дедушки Фрейда (обратите внимание, Фрейда, а не Безуглова) и сел, с нежностью глядя на вконец ошалевшего Стратополоха.

– Казни, Артём! - истово вымолвил он. - Виноват! Сам не знаю, как такое могло пролететь. Дыра была в подборке - ну и заверстали, не спросясь! Я утром номер увидел - за голову схватился… Кофе? Чай? Йогурт?

– Так ты, стало быть, здесь теперь… - Артём огляделся. Кабинет был роскошен и огромен. Не то что в «Заединщике».

На стенке - плакатик. «Мечтая героически погибнуть за Родину, ты желаешь ей трудных времен». Подписи нет, но по чеканности формулировки вполне можно догадаться, кому это изречение принадлежит.

– Как видишь.

– Ага… - приходя помаленьку в себя, выговорил Артём. - А все-таки, что за припадочный у вас завелся? Что за рецензия?

– Да нет уже никакого припадочного! - вскричал бывший друг и соратник. - Уволил я его! Сегодня утром уволил! Такую дал характеристику, что его теперь с ней только в комплекс «Эдип» примут. В качестве пациента.

«Гад ты, гад… - зачарованно глядя на собеседника, мыслил Артём. - Сам наверняка и настрочил, сразу после того разговора в сквере…»

– Завтра же опровержение дадим! - поклялся тот.

– Знаешь, - молвил Артём, и обидчик мгновенно умолк - весь внимание. - Был при Екатерине Великой один полицмейстер… Так вот он, представь, внес законопроект: несправедливо осужденным за воровство перед выжженным на лбу словом «вор» выжигать еще и отрицательную частицу «не».

– В смысле…

– Чего в смысле? Ну, выжжешь ты мне на лбу отрицательную частицу «не». Думаешь, ее кто-нибудь заметит?

– Погоди! - взмолился тот. - Ты хочешь какую-то другую компенсацию? Хорошо! Давай так: пошли к чертовой матери «ПсихопатЪ» и перетаскивай свою рубрику к нам… Как она у тебя там называется?

– «Истец всему».

– Замечательно! Учти, платят здесь по-министерски.

Предложение было не просто соблазнительным - оно было неслыханным. Официально газета «Будьте здоровы!» не являлась правительственным органом, но с момента основания и по сей день имела репутацию честного рупора здравоохранки.

– Неловко как-то, - заметил Стратополох. - Солидное издание поручает вести подборку черт знает кому… то бишь мне. Ты в курсе, что я посещаю клуб анонимных патриотов на базе диспансера?

– Все что-нибудь посещают, - философски отозвался искуситель. - Клуб анонимных взяточников, клуб анонимных клеветников… Как учит нас Министерство Здравоохранения и лично доктор Безуглов, нет абсолютно здоровых людей, есть не до конца обследованные.

– Ты уверен, что этот афоризм принадлежит доктору Безуглову?

– Нет, - спокойно отозвался бывший друг и соратник. - Я даже не уверен, принадлежат ли ему все остальные его афоризмы… Короче, я тебя оформляю.

– Стоп! - спохватился Артём. - Откуда у тебя такие полномочия? Ты же не редактор.

– С редактором все согласовано!

Стратополох оторопело ущипнул себя за бровь. Немедленно вспомнил, симптомом чего является такая привычка, и вытер руку о колено. Вот, кстати, и первая фразочка в подборку: «Прочтя, что непреодолимое влечение к вырыванию у себя волос наблюдается при ослабоумливающих процессах, спешно принялся втыкать вырванный волосок на место».

– А ты непрост, - со странной интонацией произнес вдруг завлитдиагноз, глядя на Стратополоха, словно впервые. - А ты ох как непро-ост…

– Неужто звонки посыпались?

– Какие звонки?

– Ну… от возмущенных читателей…

Предположение было откровенно фантастическим, но ничем другим происходящее сумасшествие Артём пока объяснить не мог.

– Если бы звонки, - угрюмо признался бывший друг и соратник. - Звонок!

– От кого?!

– Не представились.

– Не понял…

– Да я пока тоже.

***

Выбравшись из высотного желтого здания, Стратополох постоял в растерянности, потом подошел к бесплатному уличному автомату диагностики. Налепил присоски датчиков. Один проводок был оторван, ну да ладно… Один - не десять.

Нажал кнопку и спустя некоторое время получил совет не переутомляться на работе и взять недельку отдыха.

Что ж, спасибо…

«Сократить потребление никотина», - возникло в довесок на экранчике.

Кивнул, закурил.

На фоне цыплячьей желтизны фасада выстроившиеся вдоль здания нетрадиционно ориентированные ели выглядели особенно красиво. На высоких дюралевых шестах пошевеливались белые флаги с красным крестом и таким же полумесяцем. Мимо прошли двое подростков. Один из них, судорожно суча кулачонками, рассказывал взахлеб:

– А я ему - любысь! любысь! - по люблу… Артём рассеянно посмотрел им вослед.

Согласием вести развлекательную рубрику в газете «Будьте здоровы!» он сильно улучшил не только свое финансовое положение, но и литературный статус. А вот не сочтут ли его ренегатом в «Последнем прибежище»? Нет, об этом потом. Для начала неплохо бы удавить в зародыше скандал по поводу утренней рецензии. Возможно, уже прочли…

Стоя на краю тротуара, потрогал мостовую носком туфли, словно пробуя, холодна ли вода.

От Министерства до «Прибежища» проще было дойти, чем доехать. Одна дорога пролегала через парк, другая… Поколебавшись, двинулся через парк. Так называемая эротодромомания - обязательно надо пройти по местам боевой и сексуальной славы.

Как выяснилось, зря он это сделал.

Черт, и укрыться негде!

Шедший навстречу мужчина был высок и невероятно худ. Держался он удивительно прямо. Высокий, рельефно вылепленный лоб, увеличенный лысиной, придавал ему сходство с неким инопланетным существом. Ну не бывает у людей таких лбов! За голубовато поблескивающими линзами в тонкой оправе зияли скорбные глаза, в которых явственно сквозил ветерок безумия.

Дважды коллега. Литератор и патриот.

– А-а… - поравнявшись, молвил он вместо приветствия. - Космополиты и симулянты…

Ну, слава богу! Стало быть, еще не читал.

– Они самые… - не стал спорить Артём.

Очки блеснули. Дважды коллега смотрел на Стратополоха словно бы из неимоверной дали.

– Как хочешь, а с инородческой культурой что-то надо делать, - промолвил он наконец. - Почему в сызновских школах должны изучать творчество туляка Толстого? Попробовал недавно перечесть «Войну и мир». Ярко выраженное масонское произведение…

– Все мы, когда протрезвеем, масоны, - утешил Артём. - Кроме тебя, конечно…

Коллега созерцал его секунды три. Явно полагал ниже своего достоинства обижаться на столь мелкие выпады.

– Возможно… - изронил он свысока. - Ты с «Психопатом» все еще сотрудничаешь?

– М-м… да.

– Я как раз собирался к вам наведаться, - обрадовал после паузы литератор и патриот. - Хочу предложить новую рубрику: «Отрывки из сочинений», - а чуть ниже меленьким шрифтом: «…классиков». Скажем, такой перл… - Литератор прикрыл глаза, запрокинутое лицо его стало вдохновенным, и он продекламировал мечтательно: - «Мимо палаток и низами около ручья тянулись с топотом и фырканьем казаки, драгуны и артиллеристы, возвращающиеся с водопоя…» - Очнулся, сверкнул линзами. - А? Неплохо, правда? Вот он, твой Лев Николаевич, во всей его красе… Стилист, стилист! Как представлю себе топочущего и фыркающего казака - право, на душе теплеет! Возвращающегося с водопоя, а? Или, допустим, так: «Впечатление, которое я вынес, было то, что я видел учреждения, устроенные душевно больными одной общей, повальной формы сумасшествия для больных разнообразными, не подходящими под общую повальную форму, формами сумасшествия…» Каково?

– Я бы на твоем месте еще в собор заглянул, - задумчиво молвил Артём.

– Зачем?

– Ну как… Они ж графу анафему объявляли… с занесением в личное дело…

Следует признать, выдержка у коллеги была нечеловеческая.

– Что ж, сама по себе мысль неплоха, - благосклонно отозвался он, неуязвимый, точно Ахиллес. - Думаю, в отличие от вас, нехристей, духовенство проявит больше мудрости… А вот что меня поражает, Артём, так это твое, прости, вечное зубоскальство! Такое ощущение, будто судьба Сызново тебе просто безразлична. Но это твоя страна! И какой толк, я спрашиваю, от политической суверенности, если в плане культуры мы с тобой по-прежнему целиком зависим от Суслова, от этого распавшегося монстра…

«По морде ему, что ли, дать?» - подумал в тоске Стратополох. Словно услышав его мысли, собеседник осекся, моргнул.

– Однако что-то я заболтался, - сообщил он чуть ли не с тревогой. - Страна гибнет, хихикай себе дальше, а мне, извини, пора… - И устремился в сторону проспекта, вбивая в асфальт шаги, как гвозди: прямой, непреклонный, уверенный.

Вот это чутье!

Но как же надо ненавидеть Толстого, чтобы выучить его наизусть?

Глава 10. Натуралиссимус

Уберите этого симулянта!

Ярослав Гашек.

Содержать заведения подобные «Последнему прибежищу» считалось делом хлопотным, но в целом выгодным. Минимальная арендная плата, прочие льготы, а главное, финансовая поддержка со стороны здравоохранки, неустанно заботящейся о том, чтобы скорбные главой, так сказать, не слишком терялись из виду.

Больше всех платили слесарям (как правило, бывшим монтировщикам сцены). Полы в «Прибежище» заслуживали отдельного упоминания - где еще увидишь полы в горошек? Врезанные в них металлические кружочки размером с монету были на самом деле заглушками, скрывающими гнезда для крепления ножек.

Каждый раз после очередного раскола какой-либо фракции под навесом появлялись два мрачных слесаря и, играя желваками, принимались откреплять и переставлять мебель - все это под визгливые требования, басовитые угрозы и слезные просьбы клиентов, которых даже психами нельзя было вслух назвать, поскольку за такое увольняли.

Адская работа.

Несмотря на то, что в первой половине дня народу в «Прибежище» собиралось не так много, бисексуалы, судя по всему, уже успели с утра пораньше разругаться вдребезги, на сей раз на религиозные темы (так называемый бред архаический). Вчера еще единый массив столиков и стульев в дальнем углу веранды распался на два неравных островка, разделенных узким проходом. Над левым островком (тем, что поменьше) уже успели укрепить самодельный бумажный плакатик «Все на борьбу с внутренней картавостью!».

– Ущербная, чуждая нам вера! - погромыхивал басом некий жизнерадостный упитанный жлоб, явно пребывая в маниакальной фазе циркулярного психоза. - Этот ваш распятый жиденок… - И неистово жестикулировал кукишем. Видимо, сложил по ходу мысли, да забыл распустить.

– Даже Владимир Святой… - бормотал по ту сторону прохода трясущийся слезливый попик, наверняка страдающий бредом вечного существования, характерным для инволюционной парафрении. - Владимир Святой… Свирепый язычник до крещения…

– Святого нашел! Ренегат твой Владимир! За Киев язычество наше продал! Веру отцов!..

– Гордыня, бесовская гордыня… - всплескивал попик широкими рукавами.

– Правильно, гордыня! - гремело слева. - А мы всегда были гордым народом! Наши предки, сливаясь с природой, сверлили угол избы и молились: «Изба моя, дыра моя, спаси меня…»

– Дырники!

Жлобина вскочил, вскинул кукиш и сразу стал похож на Статую Свободы.

– Не дырники, а вертодырцы! Или дыромоляи! Попик в ужасе тряс бороденкой и мелко открещивался.

Под портретом Николая Клюева разговоры велись в более спокойном тоне:

– В Лыцке вон, я слышал, даже должность такая есть: освобожденный патриот…

– В каком смысле освобожденный? Условно?

– Да нет же! Ничем больше не занимается, представляешь? Только патриотизмом. У всех на виду, не стыдясь, не стесняясь… Зарплату за это получает!

К Артёму Стратополоху претензий пока ни у кого не было - ни за вчерашнее, ни за сегодняшнее. Вчерашнее уже забылось, а про сегодняшнее, надо полагать, никто еще не пронюхал. Кстати, большинство патриопатов газету «Будьте здоровы!» и в руки взять побрезгают, но есть такие, для которых необходимо знать врага в лицо… От этих не укроешься.

Сдав на входе косметичку, в чьих недрах наверняка отыскались бы мелкие колющие предметы, под навес строевым шагом вошла памятная Стратополоху моложавая мегера. Пуговка. Приостановилась напротив Артёма и, убив его грязной двусмысленной усмешкой, проследовала на свое место. Села, выпрямилась.

Еще раз обменялись взглядами. В ее глазах он прочел откровенную мизандрию - иными словами, патологическое отвращение женщины к мужчине, сам же пережил ярко выраженный приступ эрейтофобии (навязчивого страха покраснеть). Первое наблюдается обычно при истерии, второе - при неврозах.

Такое чувство, что канонических пятидесяти граммов для восстановления душевного равновесия сегодня, пожалуй, будет маловато. Заказал сто. Какую-то он вчера, помнится, фразу хотел занести в блокнот, когда засыпал. Теперь уже, конечно, не вспомнить… Жаль.

***

Сами по себе правила не вызывают нервных расстройств. Расстройства начинаются лишь с возникновением исключений. Привыкши ожидать от «больничного режима» худа и только худа, Артём Стратополох был совершенно сбит с панталыку внезапным благодеянием газеты «Будьте здоровы!». Кроме того, кому, как не ему, литератору, знать, что стоит властям обласкать писаку, как обласканный становится бездарен. И это тоже беспокоило.

В противоположном конце веранды взрыкивали и ухали голоса. Все естественно: чтобы в полной мере передать на словах мощь Отчизны, приходится постоянно взревывать по-бычьи.

– Мы живем в великой счастливой стране, - взволнованно дребезжал издали голос попика, - просто бес нам глаза отводит - вот и видим вокруг себя мерзость запустения.

– Ну и что? Ну и что?! - вопрошали под портретом поэта Клюева. - У Набокова, например, тоска по Родине приняла черты педофилии…

Ну-с, так что у нас поднакопилось вчера за творческие полчаса, втиснувшиеся между появлением лже-Безуглова и известием о возвращении к родному алфавиту?

«За Родину болеет душой один Президент. А мы с вами - лишь синдромы его душевной болезни».

Хм… А ведь, пожалуй, не пропустят. Резковато.

Кстати, что означает по-гречески слово «синдромы»? Специально ведь когда-то в словаре смотрел… А! Вспомнил… «Бегущие вместе».

Так. Это мы пока уберем в запас. До лучших времен. Или до худших… Дальше.

«Этническое рвачество, именуемое патриотизмом».

Свят-свят-свят! Как же это вас угораздило, Артём Григорьевич, такое вчера выдать? И как наладонник выдержал? Да вас за такую фразочку натуралы на руках носить будут! Лауреатом сделают. Дернуло же! Не иначе товарищи по диагнозу достали…

Какое там «Будьте здоровы!». Вам, Артём Григорьевич, если этот перл и предлагать кому, то лично доктору Безуглову. Большие деньги заработаете.

Что там еще?

«Время - лучший лекарь. Сто процентов смертности - абсолютный рекорд!»

Вот это иное дело. Это безобидно. Это пойдет. Хотя, с другой стороны, что тут смешного?

Ни с того ни с сего Артёму вспомнилось, как, желая развеселить честную компанию, однажды в кругу друзей он сообщил, посмеиваясь, будто суть сталинских репрессий заключалась в том, что преследовались все, кроме сангвиников. Меланхолик и флегматик - идеологически вредные темпераменты. Холерик опасен в принципе.

В ответ ему на полном серьезе сказали, что тоже прочли эту монографию. Даже фамилию автора назвали. Весь остаток вечера Артём ходил с лицом паралитика: половина улыбки отвалилась, половина - застыла.

Надо полагать, население наше делится на знающих о том, что они юмористы, и на тех, кто об этом еще не догадывается. А Козьма Прутков излишне многословен: «Не шути с женщинами, эти шутки глупы и неприличны».

При чем тут женщины?

Просто не шути.

***

Из-за угла торгового комплекса «Электра» показался вчерашний вестник. Коротышка, кажущийся издалека атлетом. Черт его знает, где он там работал, но сплетни каждый раз приносил свеженькие, самородные, не ограненные еще ни прессой, ни телевидением.

Сердце привычно екнуло. «Про меня что-нибудь, - беспокойно подумал Артём. - Даже и не что-нибудь, а известно что».

Дурацкое положение. Чем оправдаться? Можно, конечно, с возмущенной хрипотцой возразить, что все это не более чем выпад завистника-рецензента и что главный орган натуралов ничего другого, кроме клеветы, отродясь не публиковал… Да, но в том-то и закавыка, что через недельку в газете «Будьте здоровы!» выйдет первая подборка самого Стратополоха - и вранье выплывет наружу.

Хотя к тому времени, глядишь, выплывать уже будет нечему: шум уляжется, никто ни о чем не вспомнит… Или все-таки от греха подальше взять псевдоним?

Вестник приближался. С каждым шагом становясь миниатюрнее и миниатюрнее, он достиг крыльца и легко взбежал по ступенькам.

– Господа! - огласил он. - Среди нас Иуда!

– Одобряю… - лениво громыхнул в ответ кто-то из бисексуалов-язычников. - Единственный приличный еврей!

От сердца малость отлегло. Иуда - слишком громко сказано. Ни грязное обвинение в «Литературном диагнозе», ни согласие сотрудничать в желтоватой пробезугловской прессе на столь серьезное обвинение не тянут. А коли так, то смеем надеяться, что это не о нем, не об Артёме.

Зря надеялся.

– Вот он! - Палец вестника прямой наводкой уставился на Стратополоха. - Сегодня утром его сняли с учета в поликлинике.

– Че-го-о?.. - изумленно выдохнул Артём, приподнимаясь над столиком. - Ты что тут пургу метешь? С учета не снимают.

– И мы тоже так думали, - зловеще откликнулся карманный викинг. - Вплоть до сегодняшнего дня.

Собрание пребывало в растерянности. Действительно, ни о чем подобном никто никогда не слыхивал.

– Зомби! - вскочив, завопила Пуговка. - Послушайте меня! Он закодировался! Он добровольно закодировался!

– Кто?! Я?! - вскинулся Артём. - Дайте портрет! Дайте сюда портрет?

Выяснить, закодирован человек или не закодирован, было довольно просто: закодированный никогда не сможет осквернить изображение доктора Безуглова или хотя бы неодобрительно о нем отозваться. Одна только мысль о подобном кощунстве тут же отзовется судорогами, а то и припадком.

Существовали также проверки на никотин, на алкоголь, даже на произнесение матерных слов - смотря от чего кодировали.

– Пусть тогда скажет при всех… - Лицо Пуговки внезапно отупело, и требование так и не было предъявлено. Что сказать при всех? «Я люблю Родину»? Теперь, пожалуй, и скажет…

– Пусть принесет больничную карточку! - нашлась она. Артём шагнул из-за стола, одернул пиджак.

– Карточку мне никто на руки не даст, - глухо произнес он, но такая запала тишина, что все расслышали. - А выписку - принесу. Сейчас пойду и принесу… - Неистово повернулся к вестнику и в свою очередь воткнул палец в воздух. - И ты, гад, у меня эту выписку съешь! При всех!..

***

Стратополох был настолько взвинчен, разозлен и встревожен (не бывает же дыма без огня!), что вопреки собственным обычаям воспользовался городским транспортом ради каких-то двух остановок. Выскочив из троллейбуса на проспекте Поприщина, устремился знакомым путем вверх по узкой зеленой улочке, извилисто взбегающей к бело-розовому особнячку поликлиники. И все же, поравнявшись с памятным торцом жилого дома, не мог не приостановиться.

Отчаянная борьба доктора Безуглова с психической эпидемией, иначе говоря, с культом собственной личности, продолжалась. Глухая стена была теперь задрапирована новым живописным полотном, с которого куда-то поверх голов прохожих преданно взирали счастливая девочка и не менее счастливый мальчик - оба, понятно, с юннатскими галстуками на стройных, безупречно чистых шеях. В нижней части плаката значилось: «Спасибо, доктор!»

Пополизаторство (оно же анилингвус), судя по всему, помаленьку превращалось в род искусства. И не придерешься ведь ни к чему! Мало ли докторов на белом свете?

А с другой стороны, стоит ли вообще ломать национальные традиции? Так уж повелось издавна, что с матом у нас борются матерщинники, с алкоголизмом - алкоголики…

Ох, не одолеть вам, доктор, этой психической эпидемии.

Хотя почему бы и нет? Общественная язва, как известно, считается излеченной, когда к ней привыкают настолько, что просто перестают замечать.

***

Проскочив мимо пугающего плакатика на входе «Познавая себя, обессмысливаешь окружающую действительность», Артём миновал одну за другой таблички «Тавматург», «Пивдиатр», «Гиппиатр» - и остановился в конце коридора перед нужной дверью. Открыл, вошел.

– Мне сказали, что я снят с учета!

Добрейший Валерий Львович взглянул сквозь сильные линзы на незваного гостя строгими преувеличенными глазами.

– Что вы имеете в виду?

– Что я уже не числюсь у вас патриотом!

– Патриопатом, - уточнил участковый.

– Ну патриопатом!

– Вообще-то это врачебная тайна… - с неудовольствием начал было Валерий Львович, затем, глядя на трагическую физиономию Стратополоха, не выдержал, улыбнулся.

То есть все-таки снят! Стены кабинетика поплыли, кружась, и Артём почувствовал, что теряет равновесие. Подобные симптомы характерны при вертиго эпилептическом, когда больной, чтобы устоять на ногах, начинает вращаться вокруг своей оси. Характерно также резкое побледнение лица.

Винтообразно присел, не дожидаясь приглашения.

Долго не мог вымолвить ни слова.

– Тайна! - сипло вытолкнул он наконец. - Хороша тайна! Уже на другом конце города известно… А ведь врачи! Клятву небось давали!

Участковый психотерапевт поскучнел.

– Ну, во-первых, клялся я не вам, а Гиппократу, - миролюбиво заметил он, снимая очки и доставая бархотку, - а во-вторых, смею заверить, лично я ничего не разглашал.

– А кто же тогда?

– Решение относительно вас, как сами догадываетесь, принималось коллегиально…

Да-да, конечно! «Гиппиатр», «Пивдиатр», «Тавматург»… Вали все на них! -…но я не думаю, чтобы мои коллеги могли столь грубо пренебречь профессиональной этикой, - с глубокомысленным видом шлифуя линзы, продолжал Валерий Львович. - Вы говорите, известно уже на другом конце города? Вообще-то это очень странно… Можно, конечно, допустить, что нас подслушал кто-то из технического персонала. Электрик, уборщица… - Запнулся, задумался. - Нет, все-таки, наверное, электрик. Вертится тут один такой - маленький, светленький… громкоголосый…

– Но ведь патриопатов с учета не снимают!

– Да, обычно такое не практикуется, - кивнул участковый. - Но, знаете, бывают и исключения. Редко, но бывают. - Вновь водрузил очки и доброжелательно уставился на бывшего пациента. - Мнительность, Артём Григорьевич, мнительность и пристрастие ставить себе диагноз без должных на то оснований. Поймите, это нам, специалистам, решать, переходит ваше чувство к Отечеству за грань патологии или не переходит. Нет, конечно, абсолютно здоровым вас не назовешь… да и никого не назовешь… но перверсия-то ваша, признайтесь, мнимая. Вы, Артём Григорьевич, не просто натурал. Вы, если можно так выразиться, натуралиссимус… С чем я вас и поздравляю.

– Звонок, что ли, был? - угрюмо спросил Артём. Валерий Львович не понял, встревожился.

– Звонок? - переспросил он. - Какой звонок?

– Сверху.

– Ну-у, батенька… - как-то даже разочарованно протянул участковый. - Это вы слишком много о себе мните…

Стратополох беспомощно оглядел привычный уютный кабинетик, откуда его, кажется, изгоняли навсегда. Мирок, в котором он привык спасаться, убегая от окружающего безумия. Все здесь было по-прежнему, все как в прошлый раз. На трехэтажной книжной полке, правда, объявился новосел - двухтомник «Партизанские тропы» (первый том - «Партизанские метафоры», второй - «Партизанские синекдохи.»).

По науке такое состояние называется «ойкофобия» - навязчивый страх возвращения домой после выписки из психиатрической больницы.

– Я буду на вас жаловаться! - хрипло сказал Стратополох, вставая. - Вы отказываете мне во врачебной помощи…

– Почему отказываем? - удивился Валерий Львович. - Обращайтесь в любое время. С психозами, с неврозами… Хотите - сами к вам приедем. Но что касается сексуальной патриопатии… - Он взглянул на несчастное лицо Артёма, ободрил улыбкой. - Есть такое понятие «бегство в болезнь». Проще говоря, одна из реакций личности на психогенно травмирующую ситуацию. Это как раз ваш случай. Я знаю, там… - Он указал на окно, за которым вихляла, ниспадая к проспекту, мощеная улочка и трепыхался вдали транспарант «Да здравствует сексуальное большинство!», - там вам очень непросто живется. Но это еще не повод отгораживаться от реальности справкой из диспансера.

– Но причину-то я узнать могу?

– Причину? - Брови участкового вспорхнули над оправой очков. - Причина - вот.

Из ящика стола на свет божий появилась книжица - тоненькая, беленькая, изданная за свой счет и тем не менее настоящая, бумажная.

– Про патографию слышали? - осведомился Валерий Львович.

– Слышал, - буркнул Артём. - Берем две строки любого автора и отправляем его в дурдом.

– Н-ну, в общем суть вы ухватили верно… Только почему же обязательно в дурдом? Бывает, что и в обратном направлении… Словом, исследовав вашу книгу методами патографии, мы пришли к выводу, что психическое здоровье автора находится в пределах нормы. Согласитесь, сравнивать волосы с травами, а глаза с родниками свойственно только людям без отклонений и комплексов…

Глава 11. Страшная месть

И пишет боярин всю ночь напролет,

Перо его местию дышит.

А.К.Толстой.

Вы польстите поэту, назвав его безумцем, но избави вас боже сказать ему, что он нормален. Обретете врага на всю жизнь. Нормален - значит бездарен. Впрочем, некоторые с таким утверждением не согласны в принципе. Напротив, полагают они, бездарен - значит нормален.

И тоже, в общем-то, правы.

Бездарность, с государственной точки зрения, всегда являлась послушным, созидательным началом, а вот талант только и делает, что бунтует и потрясает устои: то демона в симпатичном виде представит, то падшую женщину в героини возведет. Соцзаказ ему, видите ли, не писан, попзаказ - тоже. Ему главное - до сути докопаться!

Но что может быть деструктивнее анализа? Берешь явление и начинаешь разнимать на части. Причем с самыми благими намерениями - посмотреть, как оно там внутри устроено. А когда потом пытаешься вновь собрать воедино, неминуемо обнаруживаются лишние детали. Будильник в детстве разбирали? Вот в точности то же самое.

Потрясая потихоньку основы, бездарностью Артём Стратополох себя, конечно же, не считал.

Давненько не огребал он столь оглушительных и звонких оплеух. Мало того, что патриотом прикидывался - теперь выходит, что еще и лириком. Хорошо хоть графоманию не пришили… И не пришьют.

Согласно словарю, графомания свойственна прежде всего сутяжным психопатам, каковым Артём отродясь не был.

– У, скотома психическая! - приглушенно проклокотал он, оказавшись на улице. Случившиеся неподалеку прохожие брезгливо оглянулись. Этот невинный медицинский термин, всего-навсего означающий отрицание больным каких-либо реальных переживаний, давно уже стал в Сызново грубым площадным ругательством.

Кукольной походкой, наблюдающейся обычно при болезни Паркинсона, Артём спускался узкой извилистой улочкой к проспекту, то и дело приостанавливаясь с оторопелым видом внезапно проснувшегося сомнамбулы.

Он был настолько не в себе, что, достигнув развилки, где улочка расщеплялась на собственно Примордиальную и Малый Передоновский, не перешел, как обычно, на противоположный тротуар и продолжал брести в совершенно не нужном ему направлении. А когда обнаружил ошибку, возвращаться уже не имело смысла.

Вокруг издавало звуки и пошевеливало цветовыми пятнами считающееся нормой сумасшествие, частью которого он теперь, получается, являлся.

Во дворике, отделенном от Малого Передоновского переулка не то чтобы витой, но во всяком случае извилистой железной оградой цвел мощный и весь какой-то вывихнутый каштан, под сенью которого на скамеечке шло вполголоса романтическое объяснение двух разнополых жильцов-натуралов.

Обоим несомненно был свойствен симптом Феофраста, возникающий обычно годам к пятидесяти и характеризующийся поведением, не соответствующим данному возрасту (повышенная активность, недостаточная самокритичность, оживление интереса к модной одежде).

Грубая сосудистая патология отсутствует.

– Я давно хотел сказать вам, Маргарита Назаровна… - запинаясь, начал натурал, застенчивый, как юноша.

– Да? - голосом девочки-подростка отозвалась натуралка.

– С того момента, как только я вас увидел…

«Слабоумие салонное, - всплыло само собой в памяти приостановившегося Артёма. - Проявляется главным образом в заученной фразеологии при скрытой недостаточности критики суждений. Понятие, близкое к конституциональной глупости».

– Говорите, говорите, - трепетала она.

– Я… люблю вас… Треснула пощечина.

– Выбирайте выражения, Прокл Игнатьевич! - вскрикнула Маргарита Назаровна, вскакивая. - Вы не в Парламенте!

Ах, Прокл Игнатьич, Прокл Игнатьич… За новостями-то следить надо. Профилактика устной речи, чтоб вам было известно, началась с сегодняшнего утра.

Не дожидаясь, чем завершится объяснение под каштаном, Стратополох двинулся было дальше, как вдруг ощутил приступ здоровой (а какой же теперь еще?) злости. Подборку, да? Мало того, что опустили, мало того, что сняли с учета - еще и подборку подготовь? Ну, я вам сделаю!

И Артёма накрыло всем известной гипофобией, что так часто наблюдается при алкогольном опьянении. На войне такое состояние называют храбростью и вылечить от нее обычно не успевают.

Где бы только посидеть поработать над этой подборкой? В «Последнее прибежище» путь пока закрыт, там наверняка выписку потребуют. Дома? Дома - Виктория. А от Виктории сейчас мало что утаишь - чуткая стала, как сейсмограф.

Тогда в парк.

Стратополох повернулся и зашагал вверх по Малому Передоновскому.

***

В те относительно недавние и все же, как ни крути, доисторические времена, когда на месте «Последнего прибежища» шумел рыно-чек, а психотерапевт по фамилии Безуглов баловался мануалыциной, городской парк с апреля по октябрь был для Артёма чуть ли не единственным местом, где литератор мог спокойно поблудить со словом, сбежав от разнуздавшейся, не закодированной еще супруги.

Светлый, просторный, хорошо проветриваемый кабинет. И весь в растениях.

Разумеется, за последние годы «больничный режим» и здесь ухитрился изрядно досадить Стратополоху: расчистил великолепные непроницаемые для глаза дебри, все перепланировал, подстриг кусты, натыкал всевозможных автоматов, проложил кругом хрусткие, посыпанные мелким гравием дорожки - но пара-тройка насиженных скамеек тем не менее уцелела.

Добравшись до самого на сегодняшний день глухого, а стало быть, вполне пригодного для творчества уголка, литератор остановился.

Место было занято. И не просто занято: на скамейке спиной к Стратополоху сутулился над точно таким же наладонником тот самый дважды коллега, с которым Артём имел несчастье встретиться на пути в «Прибежище».

Надо полагать, собрат посетил уже редакцию «Психопата» и корпел теперь над рубрикой «Отрывки из сочинений классиков».

Вот жизнь пошла! Поработать негде.

Артём прислушался.

– Тургенев… - в искреннем недоумении бормотал собрат, вздергивая плечи. - Нет… Не знаю такого писателя… Толстой - писатель. Плохой. Но писатель… Чехов? Чехов - да, Чехов - согласен… Тургенев… - тревожно запнулся, взвешивая, должно быть, на внутренних весах литературные достоинства Ивана Сергеевича. - Да нет такого писателя! - решительно, почти возмущенно заключил он. - Нет и не было… Откуда он родом? Да и фамилия самая калмыцкая…

Симптом мышления вслух, если кто не знает, наблюдается при некоторых формах психопатий.

Опасаясь наступать на предательски звучную дорожку, Артём предпочел удалиться на цыпочках по газону. В противоположном закоулке парка имелась еще одна лавка. Если не доломали.

Пока шел, несколько раз почудилось, будто за ним кто-то подглядывает, перебегая от дерева к дереву. А это уже бред преследования. Интересно, который из двух его вариантов: мегаломанический или депрессивный?

***

Скамейка (во всяком случае, левая ее часть) была целехонька. В нестриженой траве валялся вскрытый картонный ящик с надписью «Не вскрывать!». Правильно, ребята! Так их! А то, ишь, придумали: не вскрывать… Стратополох смёл ладонью с брусьев воображаемый сор (аматофобия - навязчивый страх, боязнь пыли) и, присев, приступил к публичному посечению больничного режима и лично доктора Безуглова.

Итак…

«За Родину болеет душой один Президент. А мы с вами - лишь синдромы его душевной болезни».

Это мы восстанавливаем. Это у нас пойдет первым номером.

Дальше.

«Можно ли довериться психиатру, если он считает этот мир нормальным?»

Тоже пойдет…

А вот «Время - лучший лекарь…» и «…спешно принялся втыкать вырванный волосок…» - к лешему! Чтобы никакого мелкого зубоскальства… Чтобы уж куснул - так куснул. Скажем, так: «На самом деле никаких галлюцинаций не бывает. Просто эти психиатры верят всему, что им ни расскажи…»

Давно не работалось Стратополоху с такой злобной легкостью. Потратил часа полтора, но подборочка вышла - загляденье. Хоть сейчас вызывай «неотложку» и отправляй автора в психоприемник.

Злорадно представляя заранее, с какой болезненной гримасой будет все это читать завлитдиагноз (а там, глядишь, и редактор!), Артём поднялся со скамьи - и в этот самый миг из-за древесного ствола навстречу ему шагнула, будь она неладна, все та же моложавая мегера из «Последнего прибежища».

Неужели следила? Да наверняка! А может быть, даже и подслушивала - кабинетик Валерия Львовича на первом этаже, окна приоткрыты…

– Вы взяли выписку из поликлиники? - прожигая его темным инквизиторским взглядом, процедила она.

Пуговка. Какая, к черту, пуговка? Пуговки - маленькие, кругленькие…

Еще и к ответу требует!

– Нет! - злобно бросил он. Лицо ее судорожно исказилось.

– Ненавижу!.. - прошипела она, уже привычным рывком ослабляя узел его галстука.

***

– Где это ты так извалялся? - не понял завлитдиагноз.

– «Скорая» сбила, - досадливо отвечал Стратополох, отряхивая локоть.

– Хорошо хоть на газон, - соболезнующе заметил тот. - Наладонник, надеюсь, не пострадал?

– Нет, - глухо отозвался Артём. - Я его отбросить успел. Так оно, кстати, и было.

Сократовское лицо завлитдиагноза выразило уважение и сочувствие.

– Герой, - оценил он. - Кроме шуток - герой. Ну-с, и как доживает наша подборка?

– Вот! - с вызовом сказал Стратополох.

Бывший друг и соратник, а ныне работодатель скопировал файл и, выведя на монитор, приступил к чтению. С каждым новым афоризмом он становился задумчивей и задумчивей: нижняя губа оттопырилась, надбровья нависли неандертальски. Прочел, помолчал.

– Ну что ж, - промолвил он наконец. - Спасибо.

– Не стоит благодарности, - с аптекарской точностью отмерив дозу яда, отозвался безукоризненно вежливый Стратополох. - Я так понимаю, что услуги мои больше не понадобятся…

– Да почему же не понадобятся, - расстроенно возразил завлитдиагноз. - Давай теперь новую порцию…

– А эту куда?

– В номер, куда ж еще?

– В номер - в смысле в печать?!

Завлитдиагноз молчал.

– Всю как есть?! Завлитдиагноз молчал.

– Ты что… - Артём невольно понизил голос. - И редактору даже не покажешь?

Завлитдиагноз вздохнул.

– Редактор тут ничего не решает…

– А ты?

– А я еще меньше, - уныло признался бывший друг и соратник.

Реакция Артёма была, выражаясь по-нынешнему, аффективно-шоковая, гипокинетическая. Проще сказать, офонарел Стратополох.

– Неужели… селедка? - хрипло выговорил он секунды три спустя. Глаза его были незрячи.

– Что за селедка?

– Удивительно вкусная… - упавшим голосом известил Артём. - А водка - так себе… - Встряхнулся, опомнился. - Слушай, у вас тут есть какая-нибудь… моментальная химчистка… или что-нибудь в этом роде?

***

Старательно причесанный, в безукоризненно отутюженном костюме без единого пятнышка, подходил Артём Стратополох к родному дому. У дверей подъезда стояли и напряженно смотрели вослед чему-то давно уже скрывшемуся за углом сладкоголосая соседка и ее серенький невзрачный супруг.

– Здравствуйте, - сказал Артём. - Что-нибудь случилось?

При виде его женщина просияла, затем спохватилась и пригорюнилась. Глазенки, однако, продолжали сиять. Яркий пример хайрофобии - навязчивого страха проявить чувство радости в неподобающей обстановке, например, на похоронах.

Что до соседа - тот, напротив, насупился, отвернулся и принялся недовольно высматривать что-то в стене. Из кармана плащика этаким намеком торчал сегодняшний номер газеты «Будьте здоровы!», причем «Литературным диагнозом» наружу.

– Хорошего, хорошего мальчика воспитали, - умильно запела соседка, то ли глумясь, то ли вправду радуясь. - Настоящий юннат, побольше бы таких!

– Что случилось? - холодея, повторил Артём. От сегодняшнего дня он уже ждал всего чего угодно.

– Маму родную санитарам сдать - это еще ведь не всякий решится…

– Что?! - заорал Артём.

– Что-что… - буркнул супруг, по-прежнему недовольный стеной родного дома. - Подъехала «скорая», вывел он ее под ручку, усадил…

Трясущимися руками Стратополох отпер парадное и, прыгая через ступеньки, кинулся к себе - на второй. «Нет! - стучало в голове. - Нет! Не может быть… Чтобы Павлик…»

– Павлик! - крикнул он, распахивая дверь.

В прихожей немедленно возникла испуганная мордашка сына. Голубого девчачьего галстука на прилежно вымытой шее на этот раз не было. Не было, впрочем, и розового.

– Где мама?

– Увезли.

– Куда?

– Не знаю. В диспансер, наверно…

– Кто вызвал? Ты?!

– Я-а? - возмутился Павлик. - Сама сдалась!

Глава 12. Умножение скорби

Чем дальше, тем страньше.

Льюис Кэрролл.

С тех пор как сызновская милиция грянулась оземь и обернулась санитарным корпусом, те жители столицы, что были одолеваемы нервными расстройствами, почему-то разлюбили пользоваться услугами «скорой помощи». Зато наловчились вызывать ее соседям и родственникам. Сначала анонимно, затем, когда официально объявили, что больной, отрицающий сам факт наличия у него какого-либо имени, тоже вполне излечим, увлечение это резко пошло на убыль.

Теперь благодетелю, пекущемуся о здоровье ближних, прежде чем сдать их психиатрам, предстояло, во-первых, поднакопить достаточное количество медкомпромата, а во-вторых, запастись справками о том, что и сам он не страдает сутяжным помешательством (оно же бред кверулянтский).

И все-таки работы санитарам хватало.

Историю, приключившуюся с Викторией Стратополох, трудно даже назвать исключительной. Все, разумеется, началось с того злосчастного кодирования накануне выборов, когда наряду с неприязнью к спиртному, наркотикам и супружеским изменам специалисты доктора Безуглова внушили бедной женщине сильнейшую приязнь к одному из кандидатов в Президенты. А теперь посудите сами: если ты свято, до самозабвения предан выдающемуся историческому лицу, и вдруг это лицо сообщает тебе с экрана телевизора, будто преданность твоя - тоже болезнь…

Значит, надо сдаваться в диспансер.

Такая психогенно травмирующая ситуация, когда причиной расстройств является сам врач, давно известна науке и даже как-то там называется.

***

Странная закономерность обозначается иногда в семейном быту. Допустим, супружеская пара. Оба пьют, но в меру. Но стоит одному (одной) бросить пить вообще, как вторая (второй) немедленно начинает спиваться. Примерно та же картина с куревом, да и с прочими пороками. Что-то вроде закона сообщающихся сосудов, только наоборот.

Получается, что и с супружеской четой Стратополохов произошло нечто подобное: стоило медикам объявить мужа симулянтом, как жена добровольно сдалась в диспансер.

К счастью, врач «скорой помощи» догадался оставить Павлику визитку со служебным номером.

– Да не волнуйтесь вы, - устало успокоили Артёма по телефону. - Побочные последствия кодирования - это для нас раз плюнуть. Сегодня же вечером вернем вам жену в целости и сохранности.

– Я так понимаю, это у вас уже не первый случай? - малость успокоившись, поинтересовался он.

В трубке хмыкнули.

– Триста тридцать первый! Пачками сдаются…

Ну, слава богу! Артём поблагодарил за информацию и дал отбой. Итак, сегодня вечером. Просто замечательно! А то он уже начинал опасаться, что Викторию продержат там несколько дней. Честно сказать, Стратополох успел привыкнуть к чистым полам и окнам, белоснежным занавескам, упоительному вкусу отбивных.

Надо будет цветы купить. Розу. Одну, зато большую, как кочан.

А теперь можно подумать и о собственных невзгодах… Кстати, а невзгоды ли они? Сняли с учета? Кто докажет, что сняли? В крайнем случае чуток переждать, недельку не появляться в «Прибежище»… Вот только этот вестник, этот карманный викинг… Уж не он ли, змей, работает электриком в поликлинике?..

А впрочем, пошли они все к черту! Ну, сняли, ну… Ты изменился от этого? Ты стал меньше любить то, что любил?

А, нет! Со словом «люблю» с некоторых пор следует обращаться осторожно. За него, как видим, можно и по мордам огрести, подобно Проклу Игнатьичу с Малого Передоновского переулка. Черт, а чем заменить-то? «Обожаю»? «Тащусь»?

Я тащусь по тебе, Отчизна… В смысле - с узелком за плечами?

Стратополох повеселел и, мысленно подбирая глагол за глаголом, достал наладонник.

Заверещал телефон.

– Пап, тебя! - заорал Павлик.

Артём кинулся к аппарату, напридумывав себе по пути всяческих страхов. Звонили, однако, не из диспансера, звонили из редакции.

– У тебя авторские экземпляры сборника сохранились? - хмуро полюбопытствовал завлитдиагноз. - Не все еще раздарил?

– Только авторские и были. Там тираж-то…

– Но главное, сохранились?

– А что нужно?

– Нужно четыре экземпляра.

– Зачем?

На том конце провода послышался усталый досадливый рык.

– Не по телефону, ладно? Бери, короче, четыре штуки и дуй сюда.

– Мне вечером жену из больницы забирать…

– А сейчас что, вечер? Да, действительно…

***

За бронированным стеклом Стратополоха уже знали в лицо.

– Пожалуйста, Артём Григорьевич… Ваш пропуск.

Достигнув нужного этажа, он миновал приемную и, войдя без стука в кабинет завлитдиагноза, застал того за работой. Мощный башенный лоб клонился над бумагами жуткого вида - с гербами и печатями.

– Держи, - сказал Артём, бросая на стол четыре бледные тоненькие книжицы.

– Угу… - отозвался владелец кабинета, не поднимая головы. - Как точно называется? - Внимательно прочел оттиснутое на обложке и внес от руки в одну из бумаг. - А ты давай садись, пиши. Вот компьютер. Или предпочитаешь наладонник?

– Что писать?

– Пиши, какой ты хороший… Какую замечательную книжку опубликовал…

– Ты можешь по-человечески объяснить, что происходит?

Завлитдиагноз издал знакомый рычащий вздох, уже звучавший недавно по телефону, и, откинувшись на спинку кресла, уставил на Стратополоха страдальческие, больные от усталости глаза.

– Что происходит… - ворчливо повторил он. - Выдвигаем тебя на безугловскую премию, вот что происходит.

Артём неуверенно хихикнул.

– За это? - Взял со стола одну из книжиц, осмотрел, хмыкнул, пожал плечами.

Завлитдиагноз заскрипел, закряхтел, приподнялся и, сердито отобрав полиграфическое изделие, сложил все четыре экземпляра стопкой, бережно обровнял края.

– Нет, я бы, конечно, мог и сам, - проворчал он. - Просто время поджимает. И так уже из-за тебя срок подачи заявлений передвинули.

– Заявлений - на госпремию?!

– Пиши давай!

«А не бред ли это галлюцинаторный? - с неожиданным интересом подумал Артём. - Ну-ка, как там в словаре?.. Начальная стадия (трема) соответствует картине бредового настроения… основные признаки - тревожность, растерянность… Правильно, так оно, помнится, и было… Потом стадия апофении, то есть собственно бредовая… измененное осознание окружающего… все происходящее вокруг ставится больным в связь с его личностью… Самое забавное, что совпадает…

Тогда с манией величия вас, Артём Григорьевич!

– Ну и долго ты так стоять будешь? - Завлитдиагноз выбрался из-за стола, уступая место за монитором.

Стратополох малость опомнился.

– Стоп! - скомандовал он то ли себе, то ли хозяину кабинета. - Ты сказал «выдвигаем». Кто выдвигает?

– Мы.

– Почему - вы?

– Но ты же у нас теперь сотрудничаешь…

Узкое, чуть запрокинутое лицо литератора внезапно стало надменным, цинично усмехнулось. С ядовитой улыбкой на устах Стратополох обогнул стол, пролез за клавиатуру и начал:

«Сборник стихов «Умножение скорби», принадлежащий перу неизлечимого патриопата Артёма Стратополоха и созданный не иначе как во время весеннего обострения…»

И так далее, и тому подобное - все в том же духе.

– Готово, - с язвительной кротостью известил он минут через десять, уступая место перед экраном.

Завлитдиагноз вникал в написанное долго и одышливо.

«Нет… - завороженно следя за ним, думал Артём. - Тогда уж проще предположить, что это не у меня, а у него крыша поехала. Звонок сверху - не более чем вербальная галлюцинация, а прочее - ее последствия. И тоже, в общем-то, все совпадает. При бреде воздействия больные утверждают, будто исполняли чужую волю…»

– Эх… - сказал наконец завлитдиагноз. Поправил в двух местах запятые и дал команду распечатать.

Из принтера полез листок с текстом.

– Погоди, - обомлел Артём. - Ты что делаешь?

– Вывожу, - последовал горестный ответ.

На глазах остолбеневшего Стратополоха завлитдиагноз присоединил листок к официальным бумагам и, сложив все в красивую кожаную папку, двинулся к двери.

– Стой! - хрипло выдохнул в спину ему Артём. - Дай перепишу…

***

Только не надо, не надо изрыгать страшных слов об измене идеалам, принципам и тому подобному! Вы знаете вообще, что такое государственная премия имени доктора Безуглова? Нет? Ну вот и молчите тогда!

И вообще: предлагали вам когда-нибудь настоящую, должным образом приготовленную чечевичную похлебку? Вот вы ее попробуйте сначала, а потом уже кичитесь своим первородством!

Тем не менее, оставшись в одиночестве, Артём Стратополох ощутил до конца, насколько он подвержен так называемой сенситивности. Повышенная чувствительность, ранимость, неуверенность в себе, преувеличенная совестливость, склонность к сомнениям, застревание на своих переживаниях - все это до последнего пунктика ой пережил в полной мере, болтаясь по обширному пустому кабинету завлитдиагноза.

Потом внимание его приковал лежащий на краю стола листок бумаги с пометкой красным карандашом в верхнем левом углу: «В номер!!! Срочно!!!»

«Во вчерашнем номере нашей газеты, - прочел он, - в рубрике «Литературный диагноз» по халатности корректора была допущена грубая ошибка. Вместо «Артём Стратополох, «Умножение скорби», сборник стихов» следует читать: «Лаврентий Неудобняк, «Ни в чем замечен не был», повести и рассказы». Редакция приносит читателям свои извинения…»

Дверь открылась, в кабинет вошел завлитдиагноз. Без папки.

– Ну, все, - известил он с облегчением. - Остальное - полюбень. Закрутилась машина…

– Кто такой Лаврентий Неудобняк? - отрывисто спросил Артём.

– Оно тебе интересно? - со скукой осведомился хозяин кабинета, располагаясь в кресле и запоздало переворачивая листок текстом вниз.

– А как ты думаешь? - холодно молвил претендент на государственную премию имени доктора Безуглова в области литературы. - Хочется же знать, кого вы теперь подставляете вместо меня.

Завлитдиагноз с недоумением посмотрел на Стратополоха.

– Ну ты же сам тогда все правильно сказал, - напомнил он. - Начнешь тебя отмазывать - еще хуже замажешь. Проще перевести стрелки.

– На Лаврентия?

– Да нет в природе никакого Лаврентия! И книжки никакой нет. Ни повестей, ни рассказов. Аж неловко за тебя, прости… В газете, что ли, никогда не сотрудничал?

Артём вник в услышанное не сразу. А когда вник, усмехнулся, покрутил головой.

– То есть перевел стрелки в никуда? - недоверчиво подивился он. - Лихо… И на вранье, главное, никто не поймает.

– А в чем вранье-то? - не понял завлитдиагноз. Стратополох запнулся, свел брови. А действительно, в чем? Написано «следует читать» - значит следует.

Глава 13. Нечаянная встреча

И отец игумен, как есть, безумен.

Иосиф Бродский.

– Я люблю тебя, жизнь… - запел, раскатился прекрасный густой баритон. - Что само по себе и не ново…

Идущий навстречу подросток с дерзким вызовом взглянул на Стратополоха (что, дяденька, круто?) и достал сотовый телефон, продолжавший все задушевнее:

– Я люблю тебя, жизнь… Я люблю тебя снова и снова…

– Ну?.. - нажав кнопку и отключив сигнал, надменно произнес подросток. Выслушал чей-то сбивчивый монолог и восторженно вздернул брови. - Любитская сила! Правда, что ль?..

Стратополох прошел мимо, размышляя на ходу о том, что теперь станется со всеми Любовями, Любами, Любочками и Любашами. Либо кинутся менять имена, либо привыкнут к новому их смыслу. Смирились же когда-то бесчисленные Домны со своими новоявленными тезками - шахтными печами для выплавки чугуна из железной руды!

Тут Артём вспомнил, что нужно еще обязательно купить розу, большую, как кочан, и свернул к бульвару Вигеля, где располагалось по крайней мере два цветочных павильона.

Он не прошел и десяти шагов, когда рядом затормозила «неотложка» и опустила тонированное стекло передней дверцы.

Стратополох взглянул - и обмер.

– Садись, подвезу, - ворчливо приказал доктор Безуглов, ткнув большим пальцем через плечо. - Я так понимаю, терять тебе уже нечего…

Собственно, «неотложек» было две. Вторая тормознула, чуть приотстав, и тоже опустила стекло. Из окошка озабоченно выглянул некто с жаждущим изможденным лицом садиста, украшенным бородкой в виде «бразильской ленточки».

Артём заставил себя сделать шаг и открыть заднюю дверцу. Неловко пролез на заднее сиденье, машина тронулась.

Интерьер салона потрясал. Натуральная кожа, натуральное дерево… Мечта натурала.

А с виду «неотложка» как «неотложка».

– М-м?.. - полуобернувшись, спросил доктор и протянул Стратополоху, словно горсть семечек, пяток полупрозрачных капсул янтарного цвета. Видимо, коньяк. А может, ликер.

– М-м!.. - испуганно мотнув головой, ответил Артём.

– Как знаешь… - Безуглов извлек из бара бутылочку тоника и, бросив капсулы в рот, гулко запил.

– Доктор! - умоляюще взвыли в невидимом динамике. - Ну до-октор!.. Неужели так трудна подождать?

– Уволю, - лениво пообещал тот, завинчивая крышечку. Салон несомненно прослушивался, а вопль был, скорее всего, издан тем самым типом с бородкой, подбритой в виде «бразильской ленточки», что ехал в сопровождающей машине.

– Увольняйте! - в исступлении отозвался он. - Что хотите делайте! На части режьте! Вы ведь сами врач, должны понимать… Ну как же так, ей-богу… Нельзя же вам…

– Слыхал? - брюзгливо обратился Безуглов к Стратополоху. - И вот так всю дорогу… Думаешь, за здоровье мое дрожат? Это они за шкуры свои дрожат. Они ж без меня - никуда. Откинь я завтра копыта… А! - С отвращением махнул рукой. Потом вдруг обернулся и, жуликовато подмигнув, толкнул Артёма в плечо.

Тот не понял. Лицо Безуглова изобразило досаду и, сложив двоеперстие, он выразительно поднес кончики пальцев к округлившимся губам.

Стратополох наконец сообразил. Судорожно извлек и протянул вскрытую пачку сигарет. Доктор вынул парочку и, поблагодарив, кивком, заныкал. Неужто обыскивают?

– Берите всю, - беззвучно шепнул Стратополох.

Шофер, огромный равнодушный детина, смотрел, как положено, вперед и делал вид, что ничего не замечает.

Поколебавшись, Безуглов взял еще две сигареты. Одну тоже припрятал, другую закурил.

Должно быть, салон был снабжен не только прослушивающими устройствами, но и датчиками дыма, потому что после первой затяжки и выдоха, динамик снова взвыл:

– Доктор!

– Да иди ты…

– Я вынужден буду поставить вопрос на Совете!

Странно. Если салон прослушивается, то должен и просматриваться. Действительно, вскоре Артём углядел целых четыре видеокамеры. Каждый объектив был залеплен комочком жевательной резинки.

Не обращая внимания на причитания «бразильской ленточки», Безуглов снова повернулся к пассажиру.

– Даже преемника мне подыскать до сих пор не смогли, - наябедничал он как бы по секрету. - Перелаялись все, перескубались… Так и не смогли.

– Сами назначьте, - отважился посоветовать Артём.

– Залечат, - равнодушно отозвался Безуглов.

– Кого?!

– Кого назначу, того и залечат… И потом - кого назначать? Психолингвиста, что ли, этого? Так он же припадочный! И команда его припадочная. Глаза им, что ли, эти надписи мозолят?.. Тебя-то пока не трогают?

– Ну как это - не трогают… Безуглов нахмурился.

– Сильно достают?

– В смысле…

– В прямом.

– Вот… на премию выдвинули.

– А-а… - последовал несколько даже разочарованный ответ. - Ну это ладно… А что за премия?

– Ваша… в области литературы.

Последовал удовлетворенный кивок. Угодили, значит.

Кажется, «неотложка» направлялась к южной окраине Сызново, откуда было рукой подать до Кликушина, где широко и привольно раскинулись правительственные дачи. Вскоре показался впереди санитарный кордон. Доктор Безуглов сделал торопливую последнюю затяжку и прицельно кинул окурок в окошко, явно норовя угодить в один из белых халатов. Промазал. Насупился.

– Ты… это… - недовольно сказал он, не оборачиваясь. - Принес бы, что ли, как-нибудь книжку свою какую…

– А вам еще разве…

Безуглов досадливо повел плечом.

– Никому веры нет, - угрюмо посетовал он. - Референтишко! С виду вроде ничего мальчонка… Вчера говорю ему: достань что-нибудь Стратополоха почитать. Ни хрена не достал. Нет, говорит, в библиотеках. Зато кому-то уже стукнул, видать, раз на премию выдвинули…

Артём осторожно прочистил горло.

– У меня с собой «ПсихопатЪ»…

– Кто-кто с тобой? - оживился Безуглов.

– Газета так называется. «ПсихопатЪ». Сатирическая.

– Ну-те, ну-те…

Стратополох достал из внутреннего кармана позавчерашний номер и, сложив так, чтобы обнажить свою рубрику, подал.

– И где тут?.. - шурша страницей, полюбопытствовал доктор. - А, вижу… Хм… «Истец всему»? Включи-ка свет.

Шофер, не глядя, тронул кнопку. Салон озарился. Шуршала газета, шепелявили шины, покашливал Безуглов. Динамик хранил напряженное молчание. Да и Артём тоже.

– А что? - неожиданно сказал Президент. - Очень даже… «Наличие у нас двух сигнальных систем - уже свидетельство развивающейся шизофрении». Очень, очень и очень… Так тебя что, за афоризмы на премию?

– Нет… за сборник стихов.

– А-а… ну, стихи - да, стихи… - Помолчал, подумал. - А может, зря я его браню, референта, - задумчиво предположил он. - Они ж наверняка вчера и без него все разнюхали! За чей столик сел, чьей селедкой закусывал… Тебе куда, кстати?

– Да вот… Цветы хотел купить… Жену из больницы забираю.

– А что с женой? Стратополох объяснил.

– Это нестрашно, - успокоил доктор Безуглов. - Кодирование, раскодирование… Где цветы собирался покупать?

– На бульваре Вигеля, - с неловкостью признался Артём.

– Куда ж мы тогда едем? Давай к бульвару Вигеля.

Шофер беспрекословно сбросил скорость и, включив сирену, принялся разворачиваться. Вопреки двойной разделительной полосе.

В динамике пискнуло.

– Чего-чего? - грозно переспросил Безуглов.

– Нет, это я так, откашлялся, - поспешно объяснили из динамика.

– Смотри у меня…

Вновь замаячил впереди санитарный кордон. Внезапно доктор вскинулся, схватил шофера за крутое плечо, затряс. Будь детина чуть похлипче, точно бы слетели в кювет.

– Санитары! Глянь, санитары!

В самом деле, двое патрульных опрометчиво вышли к самой кромке шоссе.

– Дави их, гадов, дави!

Ко всему, видать, привычный шофер спокойно проехал мимо.

– Эх, что ж ты… санитаров-то… - Безуглов с сожалением проводил уцелевших взглядом. - Терпеть не могу, - доверительно сообщил он Артёму. - С тех самых пор, как вы меня в дурку укатали.

– Мы? - испуганно переспросил Артём.

– Патриоты, - с омерзением пояснил Президент.

– Но не Родина же!

– К Родине претензий нет. А вот к вам!..

– К ним, - уточнил Артём. - Меня сегодня утром с учета сняли.

– Уже?! - поразился Президент. - Во дают…

Вечерело. Навстречу звену мнимых «неотложек» вставали во всем великолепии прозрачные огни города Сызново.

– Но, если нет претензий к Родине, - рискнул пошутить литератор, - не называется ли это патриотизмом?

– Вы так молоды, Артём… - ни с того ни с сего снова перейдя на «вы», утомленно заметил Президент. - Для вас еще важно, что как называется…

Он открыл бар и достал новую пригоршню капсул. На этот раз Стратополох решил, что отказ прозвучит невежливо, и, пока неукротимый доктор пререкался с настырной «бразильской ленточкой», кинул зелье в рот и протолкнул тоником. Вроде коньяк… Во всяком случае, в голову шибануло.

– А как вы работаете? - поинтересовался Безуглов.

– Сажусь за монитор, - охотно объяснил литератор. - Ставлю рядом полную вазу водочных капсул. И принимаю до тех пор, пока собственный текст не покажется прекрасным.

– Хорошая метода. - Безуглов, в свою очередь, запил изрядную горсть лекарства тоником и, кажется, стал вполне счастлив. - Отрадно! - объявил он с чувством. - Отрадно, что в этом дурдоме есть хотя бы три психически здоровых человека! И все они, обратите внимание, собрались в одной машине. Это как-то надо обозначить, позиционировать…

Далее первое лицо страны к ужасу и удивлению Стратополоха, подхватив себя обеими руками под правую коленку, подтянуло ее к груди и, откинувшись влево, выставило подошву в боковое окошко.

Видавший виды шофер даже головы не повернул. Зато что началось в динамике…

– Доктор! Опять? Мы же договорились, что вы так больше не… Уберите туфлю из окна! Мы в черте города!

– Горожане тоже имеют право видеть своего Президента, - резонно отвечал им распоясавшийся Безуглов. И глубокомысленно продолжал: - Я знаю моих избирателей. Они тихие, послушные… И неизлечимые.

– Да уберите же наконец! - не выдержал Стратополох.

Тот удивился и убрал. Некоторое время сидел озадаченный, пожалуй, даже обиженный.

– Ну, как хотите… - проговорил он. - Раз так… Гармошки нет? Ну тогда… Артём! Выдай нам какой-нибудь свой афоризм, что ли, я не знаю…

– Из свежих?

– Все равно.

Артём подумал. Афоризмов у него было много.

– Личное безумие, - как можно более внятно выговорил он, - лучшее средство против безумия общественного.

Президент обернулся и крепко схватил Стратополоха за локоть, изрядно перепугав, поскольку глаза первого лица страны были в этот момент как у Ивана Грозного с известной картины Репина.

– Нигде пока не опубликовал?

– Нет…

– Слушай, продай!

– Дарю, - истово сказал Артём.

***

Расстались возле бульвара Вигеля. Безуглов порывался еще подбросить Стратополоха до диспансера, а заодно и до дома (вместе с супругой). Еле разубедили.

– Ну ты… ежели чего… - сказал на прощание добрый доктор. - Заходи давай…

– Кто ж меня к тебе пропустит? - усмехнулся Артём. Осторожное обращение на «ты» проскочило незамеченным.

– Пропустят, - заверил тот.

Две «неотложки» сгинули в сумерках, оставив Стратополоха в состоянии жестокой аменции. Напоминаем ее основные признаки: полная дезориентировка в месте, времени, собственной личности, бессвязность мышления, наличие аморфных, нестойких иллюзий, отрывочные бредовые переживания, растерянность и прочее. Развивается либо вследствие тяжелых соматических заболеваний, либо, как видим, в результате общения с доктором Безугловым.

Опомнившись, Артём обнаружил, что стоит рядом с бульваром, в двух шагах от цветочного павильона, напоминающего подсвеченную изнутри глыбу льда. Мышление восстанавливалось. В конце концов Стратополох купил розу, большую, как кочан, и двинулся к диспансеру.

– А мы ее уже домой отвезли, - обрадовали там. - Где-то час назад.

Ну вот! Докатался с Президентом, люби его весь народ с утра до ночи! Раздосадованный, Артём выбежал на улицу и ринулся напрямик, через дворы. Чем вообще хорош центр Сызново, так это размерами. Пятачок. Ах, как все неладно складывается… Обидится ведь наверняка! Сказать правду? А поверит? Не забрал из диспансера, потому что принимал коньячные капсулы из рук Безуглова… Нет, не поверит. Сам бы он точно не поверил… Хоть бы Павлик дома был…

Павлик был дома.

– Что? - с порога спросил Артём.

– Спит.

– Снотворное?

– Не, установку дали. Сказали, проснется как новенькая…

Ну и слава богу! Стратополох зашел в спальню, поглядел на младенческую улыбку тихо дышащей Виктории и пошел ставить розу в воду. Настроение выравнивалось. Подрезая стебель, он вспомнил ту фразу, что придумал вчера в полусне, и занес в наладонник.

Глава 14. Внештатный советник

Уже в истории болезни записано, что вы вице-король, а сумасшедший не может менять свои мании, как носки.

Илья Ильф, Евгений Петров.

Утром разбудил телефонный звонок. Виктория еще спала. Приглушенно чертыхаясь, Артём добрался до аппарата, сорвал трубку.

– Артём Григорьевич?

– Да!

– Мы вас не разбудили?

– Ну… в общем…

– Стало быть, разбудили, - без тени раскаяния констатировал неумолимый мужской голос. - Через какое время вы можете спуститься вниз?

Попробовал бы он спуститься вверх! Хотя… Если приказать таким голосом…

– Минут через пять, через десять, - растерянно сказал Артём.

– Выходите. Ждем вас через десять минут. Последовал отбой.

А на часах, между прочим, начало шестого.

Стараясь не шуметь, Стратополох умылся, оделся и вышел. Автоматизм командный, он же повышенная подчиняемость больного приказам окружающих при полном отсутствии критичности. Наблюдается при гипнозе и… И еще там при чем-то.

Утренний двор был пуст. Возле соседнего подъезда кого-то ожидала «неотложка». Уж не его ли? Артём подошел поближе - и дверца открылась.

– Садитесь, - сказали ему.

Кроме водителя в кабине присутствовали позавчерашний омоновец (полный кавалер Боевого Красного Креста) и вчерашний маньяк с «бразильской ленточкой» на узком подбородке. Оба в белых халатах.

В смысле интерьера машина ничем не отличалась от безугловской: натуральная кожа, натуральное дерево. Единственная разница заключалась в отсутствии камер слежения и наличии справа от приборной доски четырех экранов, которые, впрочем, все равно ничего не показывали.

Видимо, та, вторая.

Дверца закрылась, «неотложка» тронулась.

– Я еще вернусь сюда? - тревожно осведомился Артём.

– Скорее всего, - сухо ответил орденоносный здоровяк. - Человек вы разумный. Даже вон с учета вас сняли…

Выглядели оба медика неважно. Судя по всему, прилечь им этой ночью так и не пришлось.

– Куда мы едем?

– Это опять-таки целиком и полностью зависит от вас. Можем и в приемный покой…

Судорожным движением Стратополох достал наладонник и торопливо начал тыкать в буковки стилом.

– А вот это вы зря, - хмуро сказал полный кавалер Боевого Красного Креста. - Ну-ка дайте сюда.

Отобрал, прочел, что написано, ошалел.

– «Дали розог мазохисту…» - огласил он, моргая. - Что это?

– Афоризм, - буркнул Артём.

– М-да… - промолвил омоновец. Вернул наладонник и вопросительно взглянул на коллегу.

Тот вздохнул.

– Объяснять ничего не буду, - сдавленно проговорил он. - Сами вчера все видели.

– Ничего я не видел, - открестился Артём, пряча наладонник. - Вчера у меня был бред величия. На почве переутомления и депрессии. С литераторами это бывает.

– Здраво мыслите, - заметил собеседник. - Тогда сразу к делу. Как вы смотрите на должность внештатного советника?

– Чьего?

– Можно подумать, сами не догадываетесь!

Машина плутала по переулкам, то приближаясь к проспекту, то снова уходя в лабиринты зеленых улочек. Артём откашлялся.

– Догадываюсь, но… Что же я могу ему посоветовать?

– Например, вынуть ногу из окна машины. У вас это хорошо получается.

– А еще?

– Все. С остальным мы как-нибудь и сами справимся. Размер оклада вас интересует?

– М-м… ну, в общем… да.

– Оклад - хороший. Пенсия - не хуже. Еще вопросы?

– Почему внештатный?

– Потому что штатных, как вы сами вчера убедились, он посылает куда подальше.

– Позвольте… А как же я тогда…

– Сейчас объясню. Сидите себе спокойно дома, пишите, что вы там пишете. Но когда бы и каким бы образом он на вас ни вышел, бросайте все свои дела и… Собственно, все. - «Бразильская ленточка» вынул из бардачка, больше напоминающего сейф, какую-то бумагу, достал ручку. - Прошу.

– Что это?

– Клятва Гиппократа, - то ли съязвил, то ли всерьез сказал маньякоподобный собеседник. - Вы же, как я понимаю, согласны с нами сотрудничать?

– Простите… А выбор у меня есть?

– Нет.

– Тогда за каким лешим спрашиваете? - вспылил Артём. - Согласен!

***

Адаптация, как утверждает медицина, является одним из основных критериев разграничения нормы и патологии. Сумел приспособиться - значит нормален. Не сумел - иди лечись.

Казалось бы, чего тут непонятного?

Тем не менее обязательно отыщется желчный циник, называющий психически здоровых людей приспособленцами, а то и вовсе подлецами. Что с такого возьмешь!

Вообще имейте в виду, застревание убеждений и принципов - чуть ли не первый признак душевной болезни. Скажем, велел тебе император распятие потоптать - ну так уважь кесаря, потопчи. Нормальные люди в подобных случаях как поступают? Когда прижмет, они и в икону плюнут, и храм взорвут. А чуть отпустит - снова уверуют.

Потому что психически здоровы и быстро адаптируются.

Как можно обвинять их за это в двуличии? Какое двуличие? Почему двуличие? Вчера от них требовалось одно лицо, сегодня - другое. Но не два же одновременно!

А вот кто действительно двуличен, так это сами обвинители. Веруют по-старому, а жить-то им приходится по-новому. Вот и крутятся, как ужака на вилах…

Подойдешь, бывало, к такому, толкнешь тихонько, скажешь: «Тебе ж за эту веру уже не платят, на кой ты ее ляд исповедуешь?» Нормальный вздрогнет, очнется: ой, а правда, что это я?..

С ненормальными сложнее. Бредовые идеи, как известно, непоколебимы и не поддаются коррекции. Уже на расстрел ведут, на костер, на виселицу, а он все кричит: «Да здравствует!» Что именно да здравствует? Какая разница! Коммунизм, православие, ислам… Что себе в голову вбил, то и да здравствует.

Однако чаще всего личность плутает, подобно контрабандисту, по нейтральной полосе между патологией и нормой, подаваясь то за кордон, то из-за кордона. К таким-то вот пограничным бродягам и относился, несомненно, Артём Стратополох, не настолько больной, чтобы умереть за идею, и не настолько здоровый, чтобы, изменив идеалу, не мучиться угрызениями совести.

Ибо что есть совесть? Не более чем легкая форма расщепления личности.

***

Однако нынешний расщеп оказался пугающе глубок. Пока речь шла о выгодном сотрудничестве в идейно чуждой прессе или даже о безугловской премии, все это, согласитесь, имело прямое отношение к словесности, а стало быть, почему бы и нет? Литератор он, черт возьми, или не литератор? Но стать платным наперсником Безуглова, подставным корешем, фактически шутом… Развлекать, журить за выставленную в окошко ступню, с трепетом принимать из Его Президентского Величества рук коньячные капсулы… и оправдываться потом перед самим собой, что не было-де иного выхода и что другие бы за счастье почли… Как там отвечал Ломоносов Шувалову? «Я, Ваше Высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у Господа моего Бога дураком быть не хочу».

Высаженный по собственной просьбе напротив больничного комплекса «Эдип» Артём пересек скверик и остановился возле аптечного киоска, где приобрел десяток водочных капсул, половину которых немедленно употребил. Таблетки от несварения совести.

Нет, не страх оказаться в соседях по палате с Пашей Моджахедом, не мысль о том, что станется с семьей, очутись ее глава в таком положении, не хороший оклад, обещанный настолько уклончиво, что боязно было даже предположить истинные его размеры, - нет, соломинкой, переломившей хребет верблюду, явилось, представьте, упоминание пенсии.

О пенсии Артём Стратополох и мечтал, и не мечтал. Какая-то подачка на старость ему светила, но столь символическая, что ради нее не стоило даже бегать с документами по инстанциям. Пребывание на учете в поликлинике, правда, учитывалось как стаж, но доходы, доходы… Все газетки, в которых он сотрудничал (и «ПсихопатЪ», и «Мория», и «ГБ-френь»), платили, как было упомянуто выше, неплохо, но гонорар предпочитали вручать в конвертике, никак это дело не фиксируя.

С одной стороны, такое положение давало Артёму возможность с пеной у рта утверждать в «Последнем прибежище», что под старость он намерен, не в пример продавшимся «больничному режиму» соратникам, из принципа умереть за Родину под забором. С другой стороны, этак можно было и впрямь под ним умереть.

– А-а… Лауреаты и натуралы…

Поднял глаза. Перед скамьей, на которой он присел, ожидая, пока лекарство усвоится, стоял тот самый коллега, что придумал рубрику «Отрывки из сочинений классиков». В правой руке его пестрел свежий номер газеты «Будьте здоровы!».

– Ну ты лизнул, - с ехидцей молвил коллега. - До самых гланд! Нет, ну это надо же: «За Родину душой болеет один Президент…» Много заплатили?

Секунду Стратополох непонимающе глядел на соратника, а потом с ужасом вдруг осознал, что его ядовитая бунтарская фраза, попавши в официальную прессу, не просто утратила язвительность, но зазвучала вполне верноподданно, едва ли не подобострастно.

Как же тогда будет читаться сборник стихов «Умножение скорби»?

На секунду Артёмом овладела так называемая дакномания, иными словами, навязчивое стремление покусать окружающих, однако чуткий коллега уже успел к тому времени презрительно повернуться и уйти.

«Надо что-то делать», - придя в себя, растерянно подумал Стратополох.

Что?

«Человек вы разумный, - снова зазвучал в мозгу властный до брюзгливости голос орденоносного омоновца. - Даже вон с учета вас сняли…»

А если снова стать на учет?

Вдруг у них там особый пунктик есть: психов на работу не брать?..

***

Повадился что ни день в поликлинику! А с другой стороны, что тут еще придумаешь? Предстоящая авантюра шансов на успех не имела, и Стратополох сознавал это лучше кого-либо иного.

Да и где он, этот иной?

На то, что Артёма официально восстановят в рядах патриопатов, рассчитывать было по меньшей мере наивно, но почему бы не попытаться обойти добрейшего Валерия Львовича с другого боку? Тем более участковый и сам предлагал обращаться с неврозами в любой момент… Впрочем, даже если обойдешь… Вон у градоначальника, как выяснилось, диагноз куда круче - эпилептик, а работает… И как работает!

Все же попытаться стоило.

Чувствуя себя то Петром, то Иудой (первый, напоминаем, предал из страха, второй - за деньги), подходил литератор к розовому особнячку.

У крыльца его поджидал старый знакомый в некогда щегольской, теперь же обтерханной и грязноватой кожаной куртке.

– Ну?.. - с победной хрипотцой приветствовал он Артёма, дохнув на него плотным перегаром. - Что я говорил? Вчера - оттуда, сегодня - снова туда…

Привычным жестом распахнул правый борт куртки, предъявив торчащие из внутреннего кармана бледные тоненькие брошюрки «Что отвечать психиатру?», внешне до обидного напоминающие сборничек стихов самого Стратополоха.

Стиснув зубы, Артём обежал искусителя и устремился по коридорчику к заветному кабинету. В том-то и штука, что психиатру надо было сейчас отвечать совсем не то, о чем говорилось в брошюрках. Собственно, не психиатру, а участковому психотерапевту, но в данном случае это значения не имело…

– Что с вами? - ахнул Валерий Львович.

– Навязчивости, - прохрипел Стратополох, оседая на стул. Участковый всмотрелся и понял, что дело, кажется, и впрямь серьезное.

– В чем это выражается?

– Я все переделываю, доктор!

– Что именно?

– Текст! - вздрогнув, признался Стратополох. - Переписываю каждый абзац по сто раз.

Далее оба понизили голоса, подались через стол друг к другу, беседа пошла напряженно, тревожно, стремительно.

– По сто раз, вы говорите?

– Ну не по сто… По десять, по двадцать раз! Ничего не могу с собой поделать. И боюсь, боюсь…

– Чего боитесь?

– Боюсь, как бы какое слово не повторилось.

– А если повторится?

– Плохо…

– Почему? Дурная примета?

– Нет. Просто боюсь. Перечитаешь, что написал, вроде нет повторов. А потом опять появляются. Сами…

Артём видел, как в пристальных увеличенных линзами глазах участкового затлел охотничий огонек. Только бы не переиграть, только бы не переиграть…

А недоиграешь - тоже ничего хорошего.

– То есть чувствуете сильный страх?

– Да! А тут еще значки вдобавок…

– Какие?

– Просто значки. Я их вижу, понимаете, вижу!

– Как видите: в голове или на мониторе? Что за значки?

– Такие маленькие…

– Какого цвета?

– Кажется, черного. Да, черного. Точечки между словами, а в конце абзаца вроде буква «П» с хвостиком… Я их ненавижу.

– Почему?

– Они нехорошие.

– Откуда знаете, что нехорошие?

– Я их не печатал. Они сами появляются и мешают.

– С какой целью мешают?

– Не знаю.

– Они разговаривают с вами?

– Нет, не разговаривают.

– Смотрят на вас?

– Ну… в каком-то смысле… Да, смотрят.

– Отключить не пробовали?

– Пробовал. Не выходит.

– Отвернуться от них можете?

– Могу, наверное, но… они же все равно там!

Искры любопытства в глазах участкового разгорались ярче и ярче. Такое впечатление, что каждый ответ Артёма, с одной стороны, озадачивал Валерия Львовича, с другой - приводил в восхищение.

– Вам что-то не дает отвернуться от монитора?

– Да.

– Значки?

– Нет.

– А кто?

– Не знаю. Говорит: «Убери эпитет, убери эпитет…» Подзуживает, подзуживает…

– Это человек? Кто он такой? Мужчина? Женщина?

– Нет… Не человек. Нечто.

– То есть оно знает ваши мысли? И влияет на вас?

– Да, очень…

– А как оно влияет, посредством чего?

– Не знаю…

– Вы разговариваете с ним?

– Да… ругаюсь.

– Мысленно?

– Иногда вслух.

– И оно слышит?

– А черт его разберет…

– Хоть раз видели его?

– Нет. Ни разу.

– Какое отношение оно имеет к вам?

– Я же говорю: сидит в голове, как пуля… То ему не так, это не эдак… Доктор! - взмолился Стратополох. - Помогите!

Валерий Львович откинулся на спинку стула и прикрыл веки с удовлетворением меломана, только что прослушавшего скрипичный квартет. Снял, как водится, свои окуляры, достал бархотку и на этот раз протирал линзы особенно долго. Всю душу вымотал.

– Ну что ж… - с прискорбием молвил он, водружая очки на место. - Навязчивость, выраженная в ритуалах… Необходимость по многу раз переделать абзац… суеверно избежать повторов… Убежденность, будто текст от этого становится лучше… А «значки», насколько я вас понимаю, явление псевдогаллюцинаторное, так?

Стратополох подавленно молчал.

– Стало быть, вы даже знаете, что от истинных галлюцинаций можно отвернуться, а от псевдогаллюцинаций - нет… Да еще вдобавок это ваше «нечто»… Хорошо подготовились, Артём Григорьевич, просто хорошо! Невроз навязчивых состояний вышел у вас прямо как настоящий… Поздравляю! Я вам даже едва не поверил… Слушайте, а вы, наверное, неплохой писатель!

Глава 15. На круги своя

Восстает мой тихий ад

В стройности первоначальной.

Владислав Ходасевич.

– Артём Григорьевич!..

Опять все та же супружеская чета.

– Поздравляем, поздравляем… - лучась радушием, пела медоточивая соседка, глаза же у самой опасливо постреливали по сторонам. - Такая честь, такая честь… Неужели на премию Безуглова?

Серенькое костистое личико супруга под козырьком серенькой кепки вымученно покривилось в некоем подобии заискивающей улыбки. Из кармана плащика опять торчал свежий номер газеты «Будьте здоровы!».

– Вот о ком вам написать надо, вот, - указывая на невзрачного спутника жизни, умильно продолжала соседка. - Всю жизнь за правду страдаем, никак справедливости не добьемся… Да и где она, справедливость? - вздохнула она, пригорюнившись.

Кое-как отвязавшись и заверив, что обязательно выслушает при случае душераздирающую историю их трудной жизни, Стратополох проник в подъезд, где приостановился, восстанавливая истерический настрой, частично утраченный после беседы с соседями.

Любую, даже самую мягкую попытку привести его к общему знаменателю он воспринимал всегда как посягательство на свою внутреннюю свободу. Но теперь… То, что происходило теперь, даже сравнить было не с чем.

Чувствительная, ранимая душа литератора билась, корчилась и требовала учинить в знак протеста нечто самоубийственное: ну, например, взять и отказать Безуглову, когда тот попросит о встрече. Да, но, с другой стороны, обнадежил, согласился сотрудничать, даже что-то там подписал… Неловко людей подводить.

А им его так обжимать - ловко?!

«В конце концов клялся я не вам, а Гиппократу!»

Родной двери Артём достиг в остервенении.

Однако, стоило войти в прихожую, шибануло ароматами, от которых он успел, оказывается, отвыкнуть напрочь: никотин, перегар и почему-то водяной пар. Как в бане.

Посреди комнаты растопырилась гладильная доска, возле которой стоял разобиженный Павлик в трусиках и собственноручно утюжил шорты! Белая рубашка и розовый галстук с клинообразной подпалиной висели, перекинутые через спинку стула.

– Где? - угрюмо спросил Артём.

– В кухне, - буркнул Павлик.

Стратополох прошел в кухню. Возле загроможденного чем попало стола сидела, распустеха распустехой, пьяненькая Виктория в халате и курила три сигареты сразу: одна дымилась во рту, другая - в пепельнице, третьей супруга дирижировала в такт мыслям.

«Интересно, закурить попросит?» - мелькнуло в голове.

– Дай закурить! - грубо потребовала Вика, заметив наконец Артёма. При этом окурок выпал у нее изо рта и, рассыпая искры, покатился по полу.

Стратополох нагнулся, поднял, погасил огонек в пепельнице. Потом, не спуская глаз с жены, молча опустился на табурет.

То есть попросту взяли и раскодировали. А вроде говорили, только побочные последствия уберут… Или там все уже настолько перепуталось, что потяни за одну ниточку, целый узел распустишь?

– Ну ты дашь мне вообще спички или нет? - все более раздражаясь, продолжала она. - Дальше что? Даль-ше что?! Спичек я достойна… по крайней мере… Любить твою в три обаяния мать!.. Спички дай… Спички! - взвизгнула она нарочито пронзительным голосом.

В дверях кухни появился Павлик с утюгом. Утюг фыркал и поплевывал.

– Да отправь ты ее обратно! Пусть снова закодируют!

– А ты молчи! - немедленно отозвалась невменяемая Виктория. - Сопля!

– Сам сейчас позвоню! - пригрозил сын.

– Павлик, - процедил Артём. - Ты же Стратополох, а не Морозов…

– Морозов?

– Да был один такой… юный натурал…

– М-м… - застонала Виктория. - Что ж такое? Любят - и фамилии не спрашивают… Спички мне можно вообще?..

Не выдержав, Артём поднялся с табурета и со стуком положил перед ней на стол зажигалку.

– М-м… А сигарету?

– Сигарета у тебя в руке.

Виктория непонимающе уставилась на то, что было у нее зажато между указательным и средним пальцами. Внезапно пришла в ярость, кинула окурок в стену, завыла, затопала ногами. Тапочки разлетелись по кухне.

Артём затушил искры, отправил сгоревшую до фильтра сигарету к первым двум и пошел звонить в диспансер.

– Да понимаете… - ответили ему. - Мы вообще-то хотели ей недельку отдыха дать…

– А нам?

– Что - вам?

– Нам с сыном вы недельку отдыха дать не хотите?

– Что?.. Совсем плохо?

– Совсем.

– Ну давайте хоть денька через три, - взмолились в трубке. - Очередь у нас! Хуже, чем перед выборами тогда…

– Три дня выдержим? - дав отбой, мрачно спросил Стратополох сына.

– Три дня?! - ужаснулся тот.

В кухне что-то грохнуло. Кажется, разбилось.

Пошел, посмотрел. Напольная ваза. Та самая, куда он поставил вчера большую, как кочан, розу. Сама роза лежала в луже среди обломков.

– Какие проблемы? - с вызовом спросила Виктория.

А ведь кодировали-то ее не только от алкоголизма и табакокурения. Впереди еще наркозависимость, склонность к супружеским изменам и - мама родная! - патологическая ревность. Не дай бог вспомнит сейчас про Пуговку - и прощай, кухня со всей утварью…

Стратополох скривился, как от боли.

– Уй-юй-юй-юй… - презрительно сказала Виктория. - Расхныкался! Поди Безуглову пожалуйся…

Перевести, что ли, стрелки на Президента? Всё безопаснее…

– Безуглов как раз нормальный мужик, - процедил Артём. - В отличие от некоторых…

Круто повернулся, вышел в большую комнату. Там он принял таблетку, и отчаянное беспокойство сменилось спокойным отчаянием. Потом достал из шкафа портрет.

– Не смей! - завопила Виктория, когда муж, появившись на кухне, полез прикреплять изображение на прежнее место. - Сними этого урода! Он нас зомбирует!

– И правильно делает! - огрызнулся супруг. - Вот попробуй только сорви!

Ссору прервал телефонный звонок. Так и не успев водрузить портрет, Стратополох подошел к телефону.

– Привет, - сказал Безуглов. - Чем занимаешься?

– Портрет твой на стенку вешаю, - хмуро ответил Артём.

– А серьезно?

– Куда уж серьезней! Вот он, под мышкой.

– Выкинь его на фиг, - посоветовал Президент. - Слушай, что-то я в прошлый раз был не в лучшей форме… А разговор-то у нас вроде интересный завязывался… Короче, выходи давай. У меня тут личное время образовалось. Сейчас за тобой заедут.

Артём замялся. Последняя судорога неловкости.

– Да видишь ли… Есть определенные сложности…

– Что за сложности? Артём объяснил.

– Какая очередь? - пристыдил его доктор Безуглов. - Какие три дня? Сейчас приедут, отвезут, закодируют… Тоже мне, сложности!

– Нет, но… Вдруг закодируют, да опять как-нибудь не так…

– Как скажешь, так и закодируют.

«Да пошло оно все к черту! - обессиленно подумал Стратополох. - «Последнее прибежище», учет-переучет…»

– В общем, давай там… - подбил итог Президент. - Отправляй - и выходи.

Положив трубку, секунды три Артём пребывал в оцепенении.

– Павлик, - позвал он, сделав над собой усилие. - Сейчас из диспансера приедут. Расскажешь им, какой бы ты хотел видеть свою маму. Я бы и сам, но мне, прости, некогда… Все понял?

Судя по выражению физии, ничегошеньки юннат не понял, но на всякий случай покивал.

Ну-с, Артём Григорьевич, пойдемте зарабатывать пенсию.

С этой мыслью Стратополох двинулся к дверям, потом остановился и, хихикнув, пожал плечами.

Что ж получается? Кроме доктора Безуглова и поговорить не с кем по-человечески? А с кем еще? С Пуговкой? С Квазимодо? С коллегой-соратником? Хотя, с другой стороны, все правильно… Встретились в безумном мире два нормальных человека, два настоящих маргинала, чуть ли не единственных на все Сызново… Как он тогда… в санитаров-то… окурком… И камеры слежения жвачкой залепил…

Артём задержался на пороге кухни, взглянул на временно осоловевшую и потому примолкшую супругу, потом - с сомнением - на Павлика. Тоже тот еще жук! Какой бы он хотел видеть свою маму? Ну, наверное, чтобы все позволяла, ни за что не бранила…

Ладно. В крайнем случае потом еще раз перекодируем.

– Моя прекрасная зомби… - молвил он со скорбной улыбкой, столь часто наблюдаемой при депрессии иронической. - Ты, главное, не волнуйся. Вылечим…

2008 г.

Content

Евгений Лукин
ЛЕЧИТЬСЯ БУДЕМ

Глава 1. Извращенец

Глава 2. История болезни

Глава 3. Быт

Глава 4. На улице

Глава 5. Ностальгическая

Глава 6. Тот самый притон

Глава 7. Собеседник

Глава 8. Ничего личного

Глава 9. Клевета за клеветой

Глава 10. Натуралиссимус

Глава 11. Страшная месть

Глава 12. Умножение скорби

Глава 13. Нечаянная встреча

Глава 14. Внештатный советник

Глава 15. На круги своя