150 моих трупов

Нелл Уайт-Смит

Продюсер Наталья Тимофеева

Иллюстратор Полина Антипкина

Редактор Ксения Краевская

Редактор Ольга Белоконь

© Нелл Уайт-Смит, 2021

© Полина Антипкина, иллюстрации, 2021

ISBN 978-5-4490-9520-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

Уважаемые читатели, мир книги, которую вы планируете прочесть, довольно неуютный и, что скрывать, странный. По первости вам вполне может быть сложно в него погружаться, но по мере чтения вы привыкнете к книге, а она к вам.

Это произведение – законченная история, она в серии книг по этому миру, но сюжетно не имеет связи с остальными.

Для вашего удобства в конце издания есть глоссарий, объясняющий основные особенности этого мира и термины, которые вы можете встретить. Дополнительные материалы и статьи по миру вы можете прочесть в моей группе VK по QR-коду внизу страницы.

Приятного чтения!

Сто пятьдесят моих трупов

Посвящается моему дорогому Мирику,

который трижды спас эту книгу

Глава 1.

Поезд

I

Умереть – самая большая мечта моей жизни. И конечно же, я боюсь смерти. Да, эти стремления не лишены противоречия. Но что есть наша душа, как не чёрная коробка, набитая хламом? Стоит только сунуть в неё руку, и какая-нибудь странность прилипнет сама собой.

Я никогда не предпринимал попыток самоубийства. Не размышлял о чём-то посмертном. У меня нет завещания. Я просто хотел бы умереть. Сегодня или завтра. Сейчас. Всегда. Любым способом. Я не буду извиняться за это.

В мире, как он ни жесток, для всего есть место. Кое-как найти своё удалось и мне. Не слишком тёплое. Без лишнего простора. Но здесь я чувствовал себя спокойно. День ото дня меня ничто не беспокоило. От всех тревог защищали железные стены вагонов. Покачивающийся мерно пол. Поезд рейс за рейсом прокладывал путь сквозь токсичные просторы пустошей. Я двигался вместе с ним.

Я сопровождал груз. Сегодня и последние годы.

В настоящий момент мы провели в пути почти шесть дней и теперь приближались к пункту назначения. Состав подмалывал под огромные колёса километры. Один за другим. Одинаковые. Бесконечные. Безмолвные.

Начиналась моя смена. Наступала ночь.

Примерно час назад поднялась пылевая буря. Начавшись ещё в сумерках, она не ослабевала. Стала только жёстче. Спряталась под пологом кромешной тьмы. Песок скрежетал по бокам вагонов. Словно мог порвать их металл. Пропилить насквозь и растворить его ошмётки в себе. Песчаный ветер уже кое-где до блеска отполировал угрюмые бока состава. В иных местах вагон уже вынужденно армирован, чтобы скрыть прорехи.

Страшно посчитать, скольким ночам в пустошах этот поезд переломил хребет. Сотням. Или тысячам. Но где-то впереди ждала та единственная, что сломает хребет ему.

Я почувствовал, как локомотив сбавил ход. Толчок. Это поезд начал снижать скорость. Он становился всё осторожнее с бурей. Нужно думать, эта задержка и все подобные ей в итоге выльются в увеличение продолжительности пути. Но время дороги для меня не имело значения. Закончив сопровождать этот груз, я принял бы следующий. Такова суть моего назначения.

Приходило моё время заступать на дежурство. Я вышел из купе для отдыха сопровождающего персонала. Открыл дверь из тамбура в суфле, соединявшее вагоны. Тут качало сильней. Герметичность оказалась нарушена. Внутри колыхалась мелкая песочная взвесь. Ядовитая. Я задержал дыхание. Прошёл сквозь неё. Рукой при этом крепко прижал карман, где хранились перчатки. Шум бушующей снаружи бури здесь резал уши.

В следующем вагоне звуки стали приглушены. Воздух пригоден для дыхания. Перед входом в шлюзовую комнату, ведущую в гермохранилище, я достал часы. Посмотрел на них. Любовался с минуту. Слушал внимательно их тиканье, легко отделяя его от другого шума. Нас в этой жизни двое. От двери в шлюз послышался шорох. Я замер. Быстро убрал механизм. На звук не обернулся специально. Чуть выпрямил спину. Но ко мне никто не подошёл. Никакой опасности. Я ошибся.

Доставать часы снова я не стал. Как следует отряхнулся. Снял куртку общего назначения и сменил на внутреннюю спецовку. У плеч, где ткань соприкасалась с родной механикой моего тела, она уже довольно истрепалась. Время латать.

Я прошёл в шлюзовую комнату. Бросил короткий взгляд на охранника. Тот стоял у двери в гермохранилище. При оружии. Никогда не здоровались: мы и они.

Здесь же сидел Онвар. Возился с перчаткой. Механика его запястий двигалась при этом с сильным напряжением. Я задержал на нём взгляд. Смена не его. Онвар ещё молодой парень. Довольно смазливый. Наша работа не по нему.

Сейчас он ковырялся с шитьём увлечённо. Его восторженность сейчас (да и большую часть времени) казалась мне наивной. Наполненной лишними действиями. Тем более что нынешнее его занятие выглядело довольно странно, ведь перед ним не лежало тренировочного материала.

Я заподозрил, что молодой механоид работает сейчас напрямую с гермохранилищем. Внимательно осмотрел дверь. Старая. Рыхлая от ржавчины. На направления нашего класса не давали хороших вагонов. Но нарушение герметичности в любом случае неприемлемо.

Взглядом я не нашёл на щербатой поверхности прорех, пригодных к тому, чтобы ими мог бы воспользоваться оператор. Визуальному осмотру я не доверял. Надел одну перчатку и проверил энергетические связи. Несколько шло от сердца локомотива: одна поярче, молодая, две тусклых и ещё фантомная, скорее всего шум. Такое эхо связи – это признак разбалансированности внутренней работы сердца поезда. Состояние локомотива меня не касалось. Мой вопрос – связи для работы с грузом. Они все оказались заперты внутри.

Перчатку снимать я не стал. Набрал код на двери гермохранилища. С первого раза комбинация не сработала. Старик-замок начинал впадать в маразм. Пришлось повторять. Это привлекло внимание охранника. Он скользнул по мне взглядом. Запомнил, что я вводил дважды код. Отметил в уме номер моей спецовки. И отвернулся.

– Она не закончила, – предупредил меня Онвар. Я проигнорировал. Парень повторил громче, выклянчивая этим моё внимание: – Она не любит, когда её тревожат.

– Потерпит.

Я вошёл. Сразу же посмотрел на Инву. Она сидела на корточках в углу. Кинула руки на бёдра. Кисти в перчатках напряжены. Её лицо – тоже. Сосредоточенность чётче очерчивала шрам на щеке ближе к губам и носу. Я перевёл взгляд на её работу. Медленно.

Двое их посреди вагона. Разнополые.

Увидев мимолётно, я рефлекторно пригляделся, и, почувствовав эту мою внимательность, Инва раскрыла их обоих как железные лепестки механических роз. Мужчина привлёк к себе партнёршу и тут же отпустил вовне. Широко, открыто, ярко, словно алый шёлковый шлейф по ветру. Отвечая, она единым естественным лёгким движением вошла во вращение. Взметнулись дерзким пламенем рыжие волосы, обнажая её бледное точёное лицо. Руки раскинулись тонким росчерком от плеч и до самых кончиков тонких, словно сплетённых из лунного серебра, пальцев. Очертились еле заметным плотным узором мускулы, приподнялась на вздохе грудь, и нашёл, нашёл звонко, точно, остро мои глаза её холодный, искренний до самых последних пределов, до самой прозрачной глубины сердца, взгляд. Она отвернулась, продолжая кружиться. Показывая мне тонкую линию шеи и плеч, небрежное изящество обнажённой спины. Динамика её движения сверкала вдохновенной искренностью. Я смотрел на это жадно. Так, как я созерцал бы танец собственной свободы. Какая-то странная горькая честность перед самим собой. Какая-то беспокойная истина в переливчатом цвете её глаз. В истории, рассказываемой движением летящих по воздуху рыжих кудрей. Терпкий горький огонь в каждом движении ресниц. Я смотрел.

Тело женщины закончило оборот и снова пришло в объятия мужского трупа, тот ловко скинул её на одну руку, она прогнулась, оба замерли, и это стало завершающим движением танца. Я всматривался внимательно, но не нашёл шероховатостей в исполнении, и мнения своего об этой импровизации Инве не высказал. Как и замолчал нарушение режима транспортировки.

Она не ждала от меня оценки. Женщина развела тела по полкам, присоединив к остальной части груза. Поднялась в полный рост. Размяла ноги. Инву я всегда знал как хорошего опытного оператора. Мы имели примерно одинаковую квалификацию. И она тоже находилась на этом дешёвом назначении. С плохими вагонами. Дрянными камнями – источниками связей. Значит, что-то вынудило её. О причинах мы никогда не говорили. И не будем говорить. Я подумал о часах. Коснулся их мысленно.

Лучшие доли. Лучшие назначения. Сияющие чистотой новые саркофаги, без трещин, царапин. Мощные камни в них. Многоуровневые гермохранилища с правом полной импровизации. Собственные исследования. Высший уровень конфиденциальности. И высший класс вспомогательного оборудования. Всё это существовало. Одновременно реальное и несбыточное. Нам нельзя туда. Даже подать заявку. Я не один, а вдвоём нас туда не пустят. И я туда не хотел.

Поезд качнуло. Вагон подпрыгнул. В бок, словно кувалдой, ударил мощный порыв ветра. Песок нёсся, как безумный, там, за пределами состава. А поезд аккуратно пробирался сквозь дряхлую ночь. Словно боялся её порвать.

Я надел вторую перчатку. Вступил на дежурство. Положил пальцы на связи, тянувшиеся по гермохранилищу от заключённого в саркофаге камня. Мягко скользнул по ним. Почувствовал ритм биения ста шестидесяти двух сердец. Несколько циклов мы держали их вместе с Инвой. Потом женщина отпустила. Села на стол дежурного. Стала набивать табаком трубку.

Я отошёл в противоположную часть вагона. Встал там. Время потекло.

Наш груз составляли сто шестьдесят два тела. Мы везли его в возводящийся город Низкий Ветер. Объект далеко отстоял от заселённой части мира. Так далеко, что значительный отрезок пути мы проделаем по рельсам, оставшимся ещё с довоенных времён. С прошлого мира.

Груз необходим для инициации производственного цикла и старта ликрообращения в будущем городе. Он стандартен. В него входят тела, в совокупности имеющие все известные ликровые признаки. Набор. Такие заказывали довольно часто. Сейчас много закладывали городов. Много строили.

Ликра – важнейшая физиологическая жидкость для всех механоидов, механизмов и големов. Она способствует поддержанию в нас жизни, передаёт информацию и, частично, питает нас. Без ликры, несущейся по венам домов, немыслим город. Её главная особенность – способность к насыщению, то есть к изменению химического состава в зависимости от организма, где она находится.

Но эта же чудесная особенность является главным препятствием к её удобной транспортировке. Ликру нельзя слить в некие контейнеры и перевезти там: если контейнер будет неживым организмом, то она распадётся, а если живым – изменится. Единственная отмычка к этому парадоксу – транспортировка в фактически мёртвых телах, где искусственно поддерживается обмен веществ.

Достаточная насыщенность сети города ликрой позволяет ему принимать у себя механоидов и големов. Некоторые из них имеют редкие собственные признаки ликры, к ним, соответственно, нужны противоположные, для того чтобы чистить ликру. Чистка ликры – это важнейшая операция в нашей жизни. Без неё мы очень скоро умрём от внутренней интоксикации организма. В этом есть определённая метафора – мы не можем жить в одиночестве. Нужен ещё кто-то. И не простой. Нужен ещё кто-то, подходящий внутренне именно тебе. Иначе ты умрёшь.

После войны заводы и добычные компании хотели закрепиться на земле. Занять разработки. Новые поля. Ходили слухи, мол, рельеф изменился так сильно, что малахитовые жилы сами выходили на поверхность. Обман. Но всё же после войны добыча полезных ископаемых стала гораздо более прибыльным делом.

Мир снова сотрясался в золотой лихорадке. Угольной лихорадке. Алмазной. Всё больше и больше добывали войры. Каждый, у кого оказалось достаточно средств, мог начать добычной бизнес.

Население мира ещё не достигло довоенной отметки. Даже близко. Но однажды всё вернётся, и тогда на месте нынешних тощих разработок вырастут великие города. Время экспансии завершится, и тот, кто успеет занять место под солнцем, получит будущее в свои руки.

Потому каждое крупное предприятие смотрело вглубь пустошей. Туда тянуло свои железные руки. Возводило собственные города. И требовало для них наборы трупов.

Мы возили. Всё дальше. Всё больше суток в пути. Больше времени вне города. Больше спокойствия. Нам двоим нельзя слишком долго оставаться на виду. Тихое тиканье в кармане. Нежное. Мы вместе. Это – преступление. Центр знал о моей квалификации. Знал, что я могу требовать лучших назначений. Ему это не нужно. Именно поэтому я никогда не смогу сделать законной свою связь. Меня держали на моём месте. И Инву тоже держали. Мне неизвестно как.

Но, бесспорно, причина у Инвы серьёзная. Ещё сложнее моей. Она останется с грузом в пункте назначения. Будет жить в тысячах километров от ближайшего живого города. С градостроителями. В бесконечных песчаных бурях. Даже без межей. Останется вплоть до запуска производства мяса. На три года. При невезении – на пять лет или даже семь лет. Это её выбор. Желание. Значит, её причина стоит того. Я хотел ей счастья.

Моя напарница раскурила трубку. Так прошло какое-то время. Затем она ушла. Я остался дежурить. Время продолжало течь сквозь и мимо меня. Буря усилилась. Я начал физическую профилактику пролежней. Поднимал одно за другим тела. Совершал необходимые физические упражнения. Это можно делать разным образом и в разном порядке. Большинство операторов предпочитало поднимать по десятку. Быстрее разделываться с рутиной и через три часа повторять снова. Я отрабатывал строго по одному и заканчивал ровно к концу смены, постоянно занимаясь при этом оперированием. Это стало настолько привычно, что я уже не замечал, что делал.

Когда я закончил пятнадцать, вошёл Онвар. Подождал, пока положу очередного. Глаза беспокойные. Подошёл ближе. Выждал. Потом решился:

– Эй, я хотел спросить, ты хочешь секса? Я замечал в прошлых двух рейсах – у тебя никого нет. Если ты хочешь, то это здорово – мне нужна тренировка в этой части мускулатуры.

– Я не гомосексуалист.

– Нет, ты не понял, я говорил о женском теле!

Наше ремесло для Онвара не основное. Парень выучился делу наспех. Хотел использовать навык в какой-то другой профессии. Он понимал не всё.

Поэтому я объяснил:

– Тело женское – мозг мужской. Твой.

– Но ведь… – он осёкся. Взгляд потух. – Ладно, я, кажется, понял тебя. Да… я, кажется, понял. Прости. Не сердись.

Он принялся думать. Наверное, о том, где бы получить нужную практику. Инве он не предложит.

Я помог:

– Сайхмар – гомосексуалист.

Онвар посмотрел на меня с радостью. Она свернулась во взгляде быстро. У парня судорожно дёрнулся кадык. Мышцы гортани напряглись. По этим движениям легко заметить, что он действительно понял мои слова. Его чуть не вырвало от одной мысли о сексе с другим мужчиной. Но ему нужна практика. Значит, он должен её получить. Его дело.

Парень снова решил заговорить со мной. Вероятно, он захотел отвлечься.

– А можно мне сделать пару тел? Присмотришь?

Я отдал знак согласия.

Радостный, Онвар зашёл за стол. Сел. Затем надел перчатки. Натянул на них сетку. Это – специальная клетчатая ткань. Нужна для того, чтобы следить за передвижением пальцев. Смотреть на руки нужно через линованное стекло в столешнице. Это облегчает выполнение многих стандартных положений. Помогает разучивать новое. Сложное. Но не даёт следить при этом за телом. Поэтому – долго. Нужно часто поднимать глаза. Есть разновидности столов, где смотровое стекло расположено вертикально. В них этой проблемы нет. Моя школа таких не одобряла. Считалось, что необходимость поднимать глаза тренирует мышечную память.

Онвар начал. По незнанию взял рыжую, которой танцевала Инва.

– Ой, как горячо! Риррит, давай проверим её – я боюсь, что, может быть, у нас здесь вирус!

– Нет.

Парень открыл рот. Хотел поспорить. Не стал. Вернулся взглядом к столу. Интуитивно взял второй труп из импровизации Инвы. Но отпустил. Взял третий. Не комментировал. Я запомнил это. Онвар – пассивный телепат. Может, третий класс. Может, развивает способность с нуля. Я пригляделся. На щеке дрогнул мускул. Подавил улыбку. Да. Учится. Хорошо.

Я стал следить за его работой. Положил руки на связи для контроля. Онвар плохо чувствовал тусклые связи. Работал только с основной. Часто дёргал. Тащил. Агрессивно. Перегружал. Я сбил его на две боковых. Онвар не удержал. Потерялся. Я перехватил тело. Травмировать груз недопустимо. Это не наши материалы. Не Центра. Уже чужие.

Поезд покачнулся. Снова сбавил скорость. И стал набирать. Скрежет стал слишком громким. От сердца поезда по связям прокатилась цветастая эмоциональная волна. Прорвалась через металл гермохранилища. Почему? Настолько сильный энергетический всплеск свидетельствовал о серьёзной патологии камня. Она сильно повлияла на наши внутренние связи. Я скинул Онвара с них и положил тело. Закрепил. Сосредоточился. Ждал плохого. Я оказался прав.

Возник импульс. Сверхсильное возмущение от камней. Через металл. Через гармонику самоцветного сердца, мои перчатки и в тела. Я встал в контроль намертво. Предотвратил повреждения. Свёл их к нулю. Не совладал. У тел одновременно открылись глаза. Распахнулись в серую толщь потолка бессмысленные чистые хрусталики. Поезд дёрнуло. Сильно. Потом стало тише. Будто спокойно. Словно буря улеглась. Ложь.

Онвар принялся за другой труп. Не заметил всего произошедшего. Он весь вспотел от перенапряжения ещё при работе с первым. Я отдал ему знак окончания практики. Визуально и на уровне связей. Он не заметил. Пыхтел. Глядел в стекло. Я выкинул его из поля.

– Эй, ты что? – Он поднял на меня глаза. Из носа текла кровь. – Риррит, почему ты так смотришь на меня?..

Удар. Мощный. Пробрал весь поезд. Волна добралась мгновенно. Я услышал страшный шум. Казалось, я нахожусь в самом его эпицентре. Ощущаю его даже не ушами, не кожей. На мгновение я подумал, что он оглушил мою душу. Я укрепил тела на местах. Растворился в них. Теперь у меня стало сто шестьдесят три сердца, сто шестьдесят три пары глаз, рук и ног. Я прирос своими телами к поверхностям, проверил крепления. Напряг каждый мускул, каждую клеточку, что только составляло моё тело. Чтобы принять основной удар. Я ждал его вместе с перепуганным сердцем поезда. Понимал, что сейчас доберётся до нас. Очень ясно. Внутри меня вспыхнули два противоречивых чувства: надежда на смерть и страх перед ней. Что будет, если часы останутся одни здесь? Если удастся умереть? Второй удар. Чудовищный, холодный.

В этот момент контроль почти сорвался. Ударная волна прокатилась хлёстко, ввергая меня в беспомощность. Нагрузка мгновенно и многократно увеличилась. Я направил все силы на то, чтобы сохранить сосредоточенность. Стремясь сократить возможные повреждения внутри груза, я вынужденно сбросил часть тел с контроля. Удержался в нескольких. Оценил размер дополнительной нагрузки и создал новую арку баланса. Но вернуться контролем в остальные тела оказалось слишком тяжело. По опыту я определил, что причиной, скорее всего, служит дефект перчатки. Левой.

Я сделал вздох. Глубокий, длинный, забирая воздух всеми грудными клетками, что сейчас принадлежали мне, и на выдохе перенёс всю полноту нагрузки на правую руку. Моя собственная личность размылась. Почти перестала существовать. Только где-то далеко в памяти, как в мутной воде, поблёскивала мысль: продержаться до возвращения остальных и уходить. Продержаться и отступить назад. В небыль. В странное рыхлое одиночество, так непохожее на эту яркую сосредоточенность. Чистую, как острый ланцет.

Очень скоро я чуть ослабил контроль, выделив визуальную составляющую в одном из тел. С момента удара прошло совсем немного времени, может две или три секунды, и сейчас катастрофа ещё разворачивалась. Ещё проглатывала нас, отправляя в своё, полное боли и страха, чрево.

Бросило влево. Под действием силы удара вагон накренился. Крен рос всё больше, пока вагон не упал набок, ныряя в объятия бури, но даже после этого его продолжило тащить. Там, за боками вагона, песок набросился на тело поезда и теперь желал растворить его в себе, растереть наши кости и плоть в порошок. Развеять прах в неистовом беге над бесплодной землёй. Я почувствовал удар в район виска. Освещение вагона померкло. Скоро свет вовсе погас.

Вагон всё тащило по камням пустошей, но скорость падала, паника в сердце локомотива затихала, сменяясь болевым шоком. Чувством неискупимой вины. Холодным тихим ужасом. Это случилось. Это случилось наяву. Локомотив допустил ошибку. Ошибка обернулась трагедией. Кто-то погиб.

Мы почувствовали ещё один удар. Совсем мягкий, больше похожий на соприкосновение. Вагон замер. Я отпустил контроль ещё немного. Вернул себе осознание личности. Быстро проверил тела, убедился, что груз не пострадал. Начал медленно отпускать трупы, оставляя за собой лишь самое необходимое. Привыкал опять к тому, что я состою только из одного комплекта внутренних органов и конечностей. Мой контроль отползал от тел, как уходит восвояси приливная волна.

И вот я остался один. Вокруг бились сто шестьдесят два немного чужих сердца.

С часами всё в порядке. Не пострадали.

Освещение вернулось. Мигало. Я проверил связи. Герметичность не повреждена. Но мерцание света свидетельствовало о повреждении саркофага. Я осмотрел себя. Левая рука болталась. Пальцы не шевелились, но кости целы. Повредил плечо. Точнее – позже.

Снял с повреждённой руки перчатку. Убрал. Могу справляться одной.

– Я нашёл! Нашёл! – это кричал Онвар. – Я могу подцепить здесь и открыть дверь!

– Не трогай, – приказал я.

– Ты не понимаешь – её заклинило! Мы замурованы! Заперты! Мне одному не справиться! Возьми ещё три тела на перчатку – помоги мне! Если хватит веса, то замок сможет сработать! Он должен сработать! Он такой старый, он может закрыться навсегда, Риррит!

Я не проявил в отношении Онвара какой-либо агрессии. Не попытался его оглушить. Управляться с телами одной рукой – неординарная задача. Уделять внимание чему-то ещё – рискованно. Возможно, парень ещё соображал. Вероятно, мои слова могли помочь ему справиться со стрессом.

Я попытался снова:

– Если вагон повреждён, то, открыв дверь, мы испортим груз. Снаружи – буря.

– Ты не понимаешь – мы заперты! Замурованы! Поезд сошёл с рельс! Остальные все умерли! Дверь не открывается! Нас не вытащат! Помоги же мне! Риррит, помоги же! Мне! Мы здесь задохнёмся!

Паника. Жаль. Он мог оказаться полезен. Я улучил мгновение и между ударами сердец вырубил его, взяв на перчатку.

Огляделся. Свет всё ещё вёл себя нестабильно. Я тщательно проверил связи. Сердце локомотива в шоковом состоянии. Его связи недоступны. Наши собственные – потускнели. Всё больше обнаруживалось признаков повреждения саркофага. Вероятно – камней. Я не мог начать диагностику физического оборудования из-за травмы и нагрузки на сознание, возросшей из-за неё. Пришлось ждать.

Боль в руке мешала. К тому же, судя по всему, я действительно повредил голову. Игнорировать дискомфорт не выходило. Лучше бы купировать болевые ощущения. Но чтобы сделать это, придётся снова рисковать. Снимать на время груз с перчатки. Резкое уменьшение нагрузки могло привести к потере сознания. Это недопустимо.

Мысленно я пополз внутрь груза, размывая восприятие собственного тела в чужих. Боль потускнела. Это произошло оттого, что сознание стало воспринимать повреждение как менее значительное. Оно занимало теперь немного места в моих телах. Возникла иллюзия, что, если моё тело умрёт, я сам не погибну, ведь у меня ещё так много тел. Это ложь разума. Никто не смог так выжить.

Я уравновесил боль. Достиг комфорта. Стал ждать. Время опять потекло. Как река течёт, обтекая камни. Кажется, им всё нипочём. И это пагубная иллюзия. Иллюзия возможности жизни.

– … Живы?

Голос знаком, но к тому моменту, как я стал различать его в достаточной степени, понял, что уже слишком устал, чтобы ответить.

– Да! Да! – это Онвар. То, что он в сознании, насторожило меня. Я попытался собраться, чтобы суметь защитить груз при необходимости. – Риррит опасно ранен! Нужно приподнять дверь, тогда откроется! Слышите?

– … Держит груз?!

– Чтобы открыть дверь, её приподнять нужно! Приподнять! Рычагом!

Я снова вернулся контролем в собственное тело. Стало хуже. Очень тяжело дышать. Освещение установилось вялым. Тела закреплены хорошо. Пахнет рвотой. Онвар – бледный. Лужа. В неё капает из вмятины на корпусе. Ликра. Для нашего вагона – опасно много. Инве лучше поторопиться с ремонтом. Возможно, вагон скоро умрёт.

Скрежет. Это открывают дверь. Там тихо – буря смолкла. Безмятежность пустошей терзает. Пространство заполнили жёсткие связи от локомотива. Я постарался осторожно положиться на них. Стало чуть легче.

Открыли дверь наши. Одеты в газовые маски. Значит, нарушена целостность сцепления между вагонами. Инва увидела меня. Отдала знак Сайхмару. Тот перекинул своё тощее сутулое тело в гермохранилище. Ловко и мягко. Спружинили его механические колени, добавлявшие движениям непривычную глазу плавность. Инва кивком велела мне дать отчёт.

– Груз не повреждён. Вагон ранен. Возможны повреждения саркофага.

Сайхмар взял на перчатку груз. Удостоверился, передал Инве подтверждение моих слов. Та знаком велела ему освободить меня от нагрузки. Я приготовился – облокотился на стену вагона, сжал зубы. Два цикла мы держали вместе, потом я отпустил. Боль не пришла – как только я расслабился, то тут же уснул. Скорее всего, помогла Инва.

Я проспал недолго. Где-то с полчаса.

Первым делом проверил часы. На месте. Среди своих спать безопасно. Из нашей бригады никто не станет касаться личных вещей. Или задавать вопросы об увиденном. Но здесь могли находиться и другие механоиды. Расслабляться я позволить себе не мог.

Огляделся. Я всё ещё находился в вагоне. Рука устроена на перевязи, рана на голове обработана. Дежурил Сайхмар. Тела не трогали. Вагону оказали необходимую помощь. Старик остался жив.

Коллега посмотрел на меня и сказал с грустным придыханием:

– Маршрут есть, а судьбы – нет.

– Да, – подтвердил я.

Смысл этой фразы я уяснил не вполне. Это часто случалось при общении с Сайхмаром. В таком случае я просто определял его настроение по интонации. Меня тоже угнетало произошедшее.

О моём состоянии никто мне докладывать не собирался. Я сам проверил, что случилось. Вывих плеча. Ушиблена левая часть тела. На голове я просто содрал кожу. Не серьёзно. После получения первой помощи я снова мог работать перчаткой. Справился о текущем состоянии камней:

– Как саркофаг?

– У Инвы. Приходи, погуди… – Сайхмар имел в виду, что я должен явиться для получения указаний.

– Хорошо.

Общая одежда оказалась достаточно далеко от зоны контролируемого разрушения вагона: та приняла на себя основную силу удара и смялась, сохранив остальное. Неповреждённая куртка болталась в десяти сантиметрах от жестоко искорёженного металла. Я сменил свою одежду на общую. Спецовку оставил внутри гермовагона, чтобы не испачкать её токсичной пылью.

Выбрался наружу. Для этого мне пришлось подпрыгнуть до двери и подтянуться на здоровой руке. Это неординарное упражнение далось мне с бо́льшим усилием, чем я ожидал от собственного тела.

Глаза быстро привыкали к темноте пустошей. Ночь ясная. Тусклый фонарик механической Луны светил изо всех сил сквозь каменную крошку, закрывающую небосвод.

Приглядевшись, я различил очертания вагонов. Некоторые детали катастрофы. В результате удара все вагоны, вплоть до головы локомотива, оказались довольно близко друг к другу. Наш вагон оказался единственным оснащённым зоной контролируемого разрушения. В остальных сила удара распределялась равномерно, и это убивало их.

Опрокинутые, агонизирующие металлические исполины боком лежали на каменистой равнине пустошей. Силой ударной волны их развернуло перпендикулярно путям.

Засмотревшись на это, я забыл, что нахожусь вне фильтруемой атмосферы состава пространства. Вредный для всякого живого существа воздух при этом я хватал жадно. Я сразу же надел маску. Уже в ней понял, что здешняя атмосфера имеет некий привкус. И привкус этот мне оказался чем-то необъяснимо приятен.

Я понимал, что так сбить с рельс поезд могло лишь нечто необычайно мощное. Скорее всего, в хвост нашего поезда врезался идущий вслед за ним состав. Именно поэтому я повернул голову в другую сторону лишь после того, как внутренне подготовился к этому. Я медлил не зря.

Следующий за нашим вагон лежал рядом. А два хвостовых – частью на рельсах, а частью… вокруг них. Раздробленные. Смятые локомотивом протаранившего нас состава так, будто бы он свалился на них сверху. На полном ходу он прошил два хвостовых вагона насквозь. Это типично для железнодорожных крушений такого типа. Это из-за скорости столкновения. Ужасно.

Действуя скорее по инерции, я потянулся перчаткой и слишком ясно почувствовал, во что превратились останки экипажа.

Я понимал, что, коснись я сейчас любой связи от камней, неизбежно почувствую эхо их последней боли. Если только Сайхмар уже не сделал это за меня. Не отпустил в Лабиринт их души.

Вероятнее всего, он поступил именно так. Сделал это прежде всего остального. Даже несмотря на наши обязанности перед грузом. Я знал, что Сайхмар никогда не пренебрежёт сыновним долгом. Это незримая часть его странной близости к поездам. Связь крепче, чем узы назначения по работе.

Стремясь скорее присоединиться к коллегам, я спустился. Направился к месту, где находился первый с хвоста из выживших вагонов нашего поезда.

Инва и Онвар работали как раз там. Они старались спасти раненые вагоны нашего состава, нуждавшиеся в неотложной помощи. Я не спешил. Как специалист я представлял из себя сейчас не слишком большую ценность.

Когда подошёл, сильного истечения ликры не заметил. Всё самое срочное Инва и Онвар уже сделали. Однако почва оказалась тёмной. Влажной. Я обратил внимание, что Онвар старается не наступать туда, куда излилась из раненых ликра.

Странно – для него всё ещё казалось диким прикасаться к ней. Вероятнее всего – пугало, как пугает обывателей. Тем не менее для механоида, всё ещё не пережившего период привыкания к мёртвому, Онвар-оператор показывал достаточно хорошие успехи.

Я приблизился к коллегам. Саркофаг, где хранились наши рабочие камни, находился у Инвы за плечами в защищённом рюкзаке.

Я недолго ждал, пока на меня обратят внимание. Инва указала мне на повреждённый участок ликровой сети в ближайшем вагоне. Дала инструмент. Я приступил.

Повреждение нашлось в вене ближе к крыше. Ликра сочилась, но не сильно. Это, учитывая довольно большой размер повреждения, говорило о падении давления во всём вагоне. О большой потере ликры. В целом эта часть состава осталась едва жива. Я старался работать быстро.

После оказания неотложной помощи следовало поспешить к локомотиву нашего состава и, главное, к его сердцу. Я чувствовал, что камни в нём не пострадали. Но сам локомотив находился в плачевном состоянии. Напрягая связи, он постоянно запрашивал у нас информацию о состоянии пассажиров и вагонов.

Я не мог его успокоить. Их судьбы мне неизвестны. С одной стороны, я не имел квалификации по живой механике, чтобы разобраться точно. И с другой, слишком уж далеко от ближайшего города мы потерпели крушение. Я знал, что молчала и Инва. Один только Онвар посылал отрывочные сообщения по сетчатой, фантомной связи. Действия труса – он не молчит, но знает, что они, скорее всего, не будут получены. Плохо дело. Вполне возможно, что никого, кроме локомотива, спасти не удастся.

Потому меня радовала судьба гермовагона. Он современнее основного состава. Предоставлен Центром. Имел отдельную замкнутую сеть ликроснабжения. И ему оказали помощь первому. С ним уже всё хорошо.

Я углубился в ремонт. Управлялся одной рукой. Левую берёг для операторской работы. В этот момент нас отвлекли крики. Остановив истечение ликры, я обернулся на них. К Инве и Онвару бежали двое мужчин.

Один – невысокий, полноватый, с редкой шевелюрой. Второй повыше. Они вдвоём несли на руках темноволосую женщину. Все трое в крови и ликре. За ними тянулся след из алых и бурых капель. Руки женщины болтались безвольно. Она хрипела. Голову ей никто не поддерживал. Однако на ней единственной оказалась надета респираторная маска. По цвету кожи очевидно, что раненая много потеряла и крови, и ликры. Я не стал смотреть её перчаткой. Незачем.

– Помогите! Помогите же! – закричал один из мужчин, задохнувшись при этом с натуги.

Инва подошла. Женщину опустили рядом с ней. Прямо на землю. Песок. Открытой раной. Инва присела рядом. Думаю, это она попыталась вести себя вежливо, что странно, ведь мы ещё не оказали помощь локомотиву.

– Слава Сотворителю, вы здесь! Как же хорошо, что вы здесь! Слава… Слава Сотворителю, – тараторил тот, что пониже, утирая лицо от крови и пота полой грязного камзола, – мы ехали в поезде. И вдруг всё это произошло! Я не могу… понять, что с ней. Я сам врач, но я не могу понять, что… что с ней!

Инва поднялась на ноги. Поглядела на женщину мрачно. Я подошёл ближе и объяснил её взгляд, раз уж мы вели себя дружелюбно:

– Прощайтесь.

– Что?! – присел от волнения полненький. – Что?! Нет… вы же… я же… принёс, дотащил! Сделайте же что-нибудь! Возьмите кровь на перчатку! Возьмите кровь на перчатку! Она перестанет терять кровь! Я же вижу, что вы можете! Вы можете!

Мы молчали. Я глянул на Инву. Понял, что свободен возвращаться к своему заданию. Повернулся, чтобы уходить. И тут этот невысокий механоид метнулся ко мне, потянулся к левой перчатке, пристёгнутой к моему поясу. И сделал это не воровато, не исподволь, а открыто и зло – по-хозяйски. Инва не позволила. Отдала знак опасности. Охранник ударил его прикладом. Не слишком сильно. Молча.

– Я сам могу это, будьте вы прокляты, сделать! – заорал мужчина в ответ, аж побелев, почти как та умирающая женщина. – Я – врач! Врач!

Инва второй раз бить не велела. Просто двинулась чуть ближе. Переступила с ноги на ногу. Ближе. И он понял, что всё кончено. Глянул на меня в поисках поддержки, на того высокого мужчину, который помогал ему принести женщину, а затем на неё саму. И упал на колени, будто суставы сломались и отказывались ему подчиняться. Повесил, как на резиновой шее, голову.

– Она беременна, – промямлил он, не утирая слёз с мокрых щёк и соплей из носа, – наш ребёнок…

Я глянул на Инву. Та подтвердила взглядом. Я проверил перчаткой – женщина скончалась, но плод ещё жил. Мужчина прополз на четвереньках полметра и поцеловал Инве сапог, а потом почву рядом.

– Вы же можете… Вы же из Центра. Это же… теперь ваше. Пожалуйста…

Инва дала знак согласия. Я почувствовал, как она взяла на перчатку тело, и, отдав знак следования, направилась к нашему вагону. Мужчина так и стоял на коленях в растерянности, глядя ей вслед.

Я пояснил смысл её действий:

– Отнесите со своим напарником тело к нам в гермовагон. Там, если вы врач, прооперируете его так, чтобы восстановить систему жизнеобеспечения плоду. Вам дадут указания. Я обязан предупредить вас, что такие эксперименты раньше никогда не заканчивались успехом. Счёт за наше содействие Центр выставит вам по итогам предпринятых операций.

– Всё будет хорошо! Всё обязательно, обязательно будет очень хорошо! – заверил меня он, разбрызгивая слёзы с раскрасневшихся круглых щёк, покрытых аллергической коростой, и отдал знак следования тому, что повыше. Они подняли труп, кряхтя.

Я снова направился к месту работы. По дороге я обратил внимание на горизонт. Начало светать. Постепенно светлело небо. Умирала ночь, сломавшая нашему локомотиву хребет.

В нарастающей заре я смог различить пылевые облака на горизонте. Они выглядели плотными. Набухшими. Шли к нам. Времени мало.

Вагон, с которым я до этого работал, моего возвращения ждал спокойно. Ликра больше не текла. Всё так же, жалея левую руку, я занялся делом. Когда заканчивал, ко мне подошла Инва. Мы отправились к локомотиву.

Его я глянул перчаткой ещё издалека. Дистанционно в нём легко прощупывалась плоть, но признаков жизни механоидов я не обнаружил. Ещё раз я попытался вызвать на ответную реакцию сердце локомотива. Вновь неудачно. Связи жёсткие, непокорные, при попытке положиться на них реагировали агрессивно и скидывали при малейшем давлении, а после этого снова начинали бесконечно повторять однотипные вопросы о здоровье пострадавших. Плохо это.

Если связи сами не успокоятся, то сердце придётся отправлять специалистам в мастерскую Храма. Дорого их внимание. Исправят огранщики всё за минуту, и фантомную связь в придачу уберут. Но это – огласка. Вывод информации за пределы круга.

Репутация начальника депо, доверившего камни старому локомотиву, уже не восстановится Обычно такие хиреют и умирают быстро. Лучше бы связям преодолеть кризис самостоятельно.

Сейчас это нас касалось. Оставшееся без присмотра сердце должно находиться под нашей охраной до момента передачи его представителю собственника. Возможно, таковые следовали во врезавшемся в нас составе. Однако здесь, в пустошах, мы не могли проверить это. Не могли точно знать, кто есть кто. Вот почему теперь сердце – наше дело. И наша обязанность охранять всеми силами.

Когда мы подошли ближе, Инва обратила моё внимание на следы механоида, ведшие внутрь. Судя по тому, что их не затёрло ветром, их появление можно датировать последним часом – именно столько времени прошло с момента окончания последней бури. Обратной цепочки следов не видно. По всей очевидности, в наш головной вагон зашёл один из механоидов экипажа со второго, врезавшегося в нас, состава. Но они все погибли – искорёженные тела в останках чужого локомотива чувствовались хорошо.

Сам факт визита в вагон постороннего ставил под вопрос безопасность сердца. Тем более что внутри я не чувствовал проявлений жизни механоидов. Я снова проверил внутренность поезда перчаткой, чтобы убедиться в этом. Никого. Кто-то вошёл снаружи и умер там, внутри.

Мы обошли вагон вокруг. Провели визуальный осмотр локомотива на предмет серьёзных внешних повреждений. Их не оказалось.

Охраннику я велел ждать снаружи. Мы поднялись и встали у входа внутрь. Услышали свист. Художественный свист. Весёлый мотив.

Это мог быть механизм. Увеселительный, к примеру. Но о таком механизме мы никогда не слышали. Маловероятно, чтобы это насвистывал автоматон. Или голем. И всё же – нам не удалось подобрать других объяснений. Я ещё раз проверил, есть ли внутри живые органические или механические существа. По взгляду я понял, что и Инва это сделала. Наши исследования дали одинаковый результат. Тот же, что и раньше.

Инва завела меня себе за спину. Она тихо просочилась внутрь локомотива и пошла от приборной панели и лобового стекла вглубь. Я огляделся. Поставил себе в голове заметку о том, что трупа руководителя состава у лобового стекла не оказалось. Это тоже необычно. Если здесь нет тел, то выходит, что при аварии поезд никто не вёл.

Свист, закладывая лихие виражи, продолжал струиться из глубины вагона. Приближаясь к его источнику, мы шли по направлению к сердцу. Я надел перчатку на повреждённую руку. Аккуратно.

Вскоре мы нашли помощника мастера состава. Его должность узнали по нашивке. Мужчина умер от внутреннего кровотечения. Механика рёбер сломалась при ударе о стол, где он работал с бумагами. Осколки рёбер проткнули лёгкие и селезёнку. Мы прошли мимо.

Совсем рядом с энергетическим отсеком локомотива мы обнаружили тело мастера состава. Шея сломана. Он лежал против направления удара. Это означало, что механоид погиб не во время столкновения, а после него. Он стоял между кабиной поезда и сердцем в тот момент, когда кто-то убил его одним движением.

Очевидно, Инва пришла к тем же заключениям. Черты её лица застыли в сосредоточенности. Отдала мне знак держаться сзади. При опасности – бежать. Пока мы оба носили перчатки, нам не могли серьёзно угрожать механоиды и лёгкие големы. Но не с ними мы встретимся здесь. Впереди нас поджидало нечто другое. И оно добралось до камней, путь к которым мастер состава ему преграждал ценой собственной жизни.

Я замешкался. Подумал о том, не стоит ли предупредить Сайхмара. Сейчас он одной рукой держит груз, а другой ассистирует при операции на теле умершей женщины. Если нас убьют здесь, то его застанут врасплох.

Однако я знал, что при возникновении опасности Сайхмар, не раздумывая, бросит операцию, закроет вагон изнутри и законсервирует груз. Мы же не могли ему сказать, что именно за опасность нависла. Более того, нам не известно в точности, существует ли она. Возможно, наше напряжение преувеличено. Наша замкнутость на самом деле делает нас более восприимчивыми к когнитивным дефектам подобного рода.

Я успокоил себя тем, что при повреждении путей в диспетчерские передаётся сигнал тревоги. Помощь уже в пути.

Инва застыла в проёме дверей в энергетический отсек. Невидимый для нас свистун выдал сложную переливчатую трель. Замер на секунду. И снова продолжил наяривать. Инва отдала мне знак. Я послушался.

– Если вы способны говорить, пожалуйста, отзовитесь, – громко произнёс стандартную фразу я. – Мы сотрудники Центра по назначению удалённого оперирования плотью, ветвь городов Каменного Воздуха. Каменный Ветер.

Свист смолк, и к нам вышел высокий мужчина. Черты лица правильные, открытые. Русые волосы. Одет в простую белую рубашку. Закатаны по локоть рукава. Нашивок на одежде не видно. Механоид. И ни я, ни Инва не могли прощупать его перчаткой. Так, словно он не существовал.

– О, здравствуйте! Рад, что здесь оказались выжившие. Немедленно я должен признаться, что столкновение – моя вина. Слишком спешил в будущий Низкий Ветер. Вы направлялись туда же?

– Верно, – согласился я.

– Я инженер по живой механике. Пришёл сюда оказать помощь сердцу локомотива. Видно, что машина сейчас в шоке. Это травмирует камни.

– Мы здесь по той же причине.

– Это ваши камни? – уточнил наш собеседник, улыбаясь. Казалось, что улыбается он очень часто. Я чувствовал, что Инва пытается снова и снова найти его в зоне оперирования. И я знал, что её попытки тщетны.

– Мы сотрудники Центра, – объяснил я вслух, – поскольку собственники сердца сейчас не могут выразить свою волю, камни переходят в наше владение. По условиям договора мы обязаны доставить их в распоряжение собственника в целостности.

– Хорошо, – согласился он, отдавая нам знак приглашения к сердцу. – Но вы шли сюда долго. За это время мне удалось наладить эмоциональную связь. Я согласен бросить дело, но быстрее будет, если мы поработаем вместе. Тем более что вас двое и у вас перчатки.

– Верно, – настороженно отозвался я. – Вижу, что у вас перчаток удалённого оперирования нет. Каким образом вы узнали о состоянии сердца локомотива?

Наш странный собеседник снова блеснул улыбкой:

– Я же сказал: я инженер по живой механике. Мне не нужны для этого перчатки, это как костыли для того, кто может ходить сам, или как очки для существа с идеальным зрением, – его интонация стала снисходительной, – вы – ремесленники, а я – мастер. О! Вы, наверное, чувствуете себя неуютно, поскольку не можете прощупать меня удалённо? Я приношу свои глубочайшие извинения, это невежливо с моей стороны – не предупредить вас о том, что я немного забочусь о себе. – Он повернулся к нам боком, показывая самоцветный кафф на ухе. – Он меня немного скрывает.

Взгляд Инвы стал необычайно серьёзным, и мужчина ответил на него на этот раз без улыбки:

– Я не сниму. Давайте говорить честно: здесь два механоида, оснащённые достаточно, чтобы убить меня одним мимолётным усилием воли. За моей спиной – очень дорогостоящее оборудование. В любой другой ситуации, не будь я виноват в аварии лично, то предположил бы, что у вас обоих уже заключён договор на эти камни и притом вовсе не с их настоящими владельцами. Кстати, как вы думаете, какой шанс, что бегуны прибудут сюда быстрее помощи?

Вместо ответа на его вопрос Инва сняла с плеч рюкзак и проскользнула к сердцу.

Ни я, ни она не проявили на лицах озабоченности. Даже если сюда прибудут бегуны, они не смогут спрятаться от нас так, как сделал этот инженер. Имей они деньги на оборудование такого класса, они не стали бы бегунами. Ведь по своей воле никто не задержится в пустошах ни на один лишний час. Не то что жить там постоянно.

Мужчина одобрительно рассмеялся действиям Инвы. Он прошёл за ней и сказал мне тихо:

– Невзирая на наши взаимные подозрения, нам нужно быть мягче друг к другу у саркофага. Здесь все камни старые, они больше подвержены патологической блокировке внешних связей, а никому из нас этого не хочется, я уверен. Я знаю, что вы понимаете меня и поддерживаете моё предложение.

Я отдал знак согласия. Чувствовал себя неуютно из-за длинного диалога. Я признал для себя, что этот инженер действительно хорошо умеет чувствовать камни. Нежно к ним относится. Это вызвало профессиональное уважение.

Дальше он держался в строгом соответствии со своими словами. Вёл себя скромно. Ассистировал Инве. Постоянно что-то рассказывал при этом. Видимо, старался создать видимость дружеской обстановки.

Я остался с ними. Стал выполнять обязанности диспетчера. Ошибка при извлечении и перемещении камней могла стоить оператору жизни. В этом Инва полностью полагалась на моё чувство связей. Я ощущал, что камни действительно нашли эмоциональный контакт с нашим неожиданным знакомым.

Он направлял к ним тёплую нежную эмоциональную энергию почти мастерской заботы. Я чувствовал за этим большой опыт. Это настораживало меня. Он выглядел парадоксально молодым для демонстрации подобной сноровки. Мне следовало придерживать свои опасения, чтобы не навредить Инве.

Через некоторое время камни оказались извлечены. Втроём мы усыпили и законсервировали локомотив. Опечатали его снаружи.

Следуя знаку Инвы, я задал ещё один стандартный вопрос:

– Сколько механоидов следовало в вашем составе? Есть ли среди них раненые?

– Я не знаю сколько – я не считал. Мои личные сотрудники погибли при столкновении. То же касается личных сотрудников поезда.

Я объяснился:

– К нам пришли двое мужчин. Они сопровождали беременную женщину. В каком качестве эти механоиды следовали с вами?

– Я не знаю, кто они. В моём составе они не следовали, и быть их там не могло – весь поезд предназначался для моих личных нужд. Кстати говоря, я безапелляционно приглашаю вас выпить чего-нибудь горячего, прежде чем мы обсудим наше нынешнее положение, а положение придётся обсуждать: оно довольно серьёзное. – Он направился в сторону одного из вагонов. – Ведь, насколько я понимаю, вид мёртвых тел вас не должен смущать!

Нет. Нас он не смущал. Но он должен был смущать его. Сейчас погибло довольно много невинных. Как он сам признался – по его вине. И это обстоятельство не тронуло нашего собеседника. Не ухудшило его настроения. Это верный признак психического отклонения. Я не знал, опасно ли это. Видел, что Инва считает опасным.

Она проследовала за ним. Я видел, что её рука лежит на поясе с инструментами. Там моя коллега в числе прочего хранила нож. Она умела с ним обращаться. Насколько мне известно, уже применяла при защите груза.

Я пошёл с ней. Мы быстро добрались до оставшегося на путях вагона. У него не сохранилось ни единого целого окна. Мы зашли внутрь. Обстановка там оказалась роскошной. Сам вагон – новый. Только с завода. Я не знал, что такие сейчас делают. Красивые и глупые. Я считаю, что они не нужны. И всё же то, что в один из первых же рейсов этот вагон погиб, казалось мне несправедливой жестокостью.

– Попробуйте найти себе выпить! Или, может, раздобыть чаю! – оповестил нас громко странный мастер, быстро следуя вглубь вагона вдоль хаоса, царящего внутри. – Я должен привести в порядок важные документы! Те, кто ждут меня в будущем городе, уже в некотором недоумении из-за задержки и наверняка беспокоятся, ведь их время тоже довольно дорого! Поэтому будет верхом невежливого обращения явиться туда без обещанных чертежей, а я очень не люблю проявлений невежливого поведения…

Инва прошла вперёд, не обращая внимания на убранство вагона. Она добралась до одного из погибших и тяжело остановилась. Тело находилось в пассажирском кресле спиной ко мне. На полу под ним натекла обширная лужа крови. Я подошёл к Инве и взглянул на мертвеца. Ему перерезало горло осколком разбитого стекла. Похож на нашего нового знакомого как две капли воды. Я оглянулся на звук голоса, вещавший что-то про чертежи и дорогу по пустошам.

Я вспомнил, что он не раз обращал наше внимание на то, что лично виновен в аварии. Должно быть, чувство вины за гибель такого близкого коллеги и к тому же родственника и являлось причиной этого пренебрежительного с виду отношения к разыгравшейся трагедии. В таком случае мы наблюдаем начальную стадию развития тяжёлого расстройства личности.

Инва повернула голову в его сторону. Я чувствовал, что от неё исходит угроза.

В этот момент он вышел, накидывая на плечи рабочую куртку.

– Ну что, нашли? Ах… – Он наткнулся глазами на покойника и примолк.

Я вынужденно инициировал диалог:

– Мы приносим свои глубочайшие соболезнования в связи с вашей потерей…

– Нет, нет, нет! Не надо, замолчите! Тихо. – Я смолк, и он, убедившись в исходящих от нас тишине и внимании, пояснил: – Этот труп принадлежит не моему брату-близнецу. Это – мой собственный труп.

II

– Итак, известная нам железнодорожная ветка, ведущая к цели нашего путешествия, всего одна. Она соединяется с двумя другими путями, идущими от строящегося города к Красным Камням и Талому. К сожалению, как раз после развилки мы и столкнулись, одним махом заблокировав оба направления, откуда могли бы ждать помощи. То есть, пока следы аварии не уберут, нам не подадут новых поездов и к будущему городу мы проехать не сможем, – демон Хозяин Луны облизнул палец от ликрового молока и ткнул в точку на лежащей между нами карте, выделяя интонацией следующее слово, – если только мы не доберёмся до этой станции и не дадим оттуда сигнал градостроителям. Тогда, вполне вероятно, за нами пришлют поезд из будущего Низкого Ветра. Конечно, при условии, что там вообще есть поезд. – Он откусил хлеба и дальше продолжил с набитым ртом: – Впфочем, я фы на это не слишком нафеялся. Фофтавов сейфас мало, грузов гофоду нуфно много, – он сглотнул, – поэтому они разгружаются и уходят обычно сразу же. Так что если там и есть транспорт, то только по чистой удаче, а мы с вами, как я погляжу, на этой неделе далеко не везунчики. Поэтому я предлагаю вот что: дайте мне перчатки, я подниму упавшие вагоны, сформирую поезд, и мы доберёмся до пункта назначения на нём.

– Вы хотите сказать, что можете поднять на перчатке целый вагон? – удивился Онвар.

Парень сидел за столом с нами, устроив голову на сложенных руках. Его уже клонило в сон.

За прошедшее время мы сделали довольно много. В преддверии новой песчаной бури нам удалось вручную опустить железные ставни на окна вагона демона. Прибрать рабочее купе. Переоборудовать его в лабораторию, пригодную для работы с камнями. Сейчас там находилась Инва. Она старалась исправить дефект корпуса саркофага. Кроме того – успокоить камни из сердца локомотива.

Как нам удалось узнать, протаранивший нас поезд принадлежал Храму. На нём оттуда к строящему городу Низкий Ветер следовал демон Хозяин Луны. Он не сказал нам, почему покинул Луну. Как пробился через пылевое облако, всё ещё висящее в высоких слоях атмосферы после терраформирования. По его предложению мы все приняли ситуацию как данность. Не задавали лишних вопросов.

Демон же тем временем оставался всё так же улыбчив. Он ответил на не слишком умный вопрос Онвара прямо:

– Да, я могу поднять целый вагон на перчатке, о чём только что сказал, молодой механоид.

Я вынужденно вмешался в разговор. Сообщил:

– У нас нет перчаток по металлу. Только по плоти.

– Ну уж! – не поверил мне демон. Он откинулся на стул. – Вы обязаны иметь перчатки по металлу для оперирования живой механикой. Это стандарт.

– Неверно. Согласно классу нашей бригады, перчатки по металлу не положены. На механику в наших операторских перчатках приходится две нитки.

– Вот нищета! – ухмыльнулся наш собеседник.

Я напомнил ему:

– Наша задача – доставить стандартный набор.

– Да, да, разумеется… – Он брезгливо отдал нам знак тишины. Мы молчали некоторое время. Позже он сообщил нам своё решение: – Тогда я пойду на станцию и передам сигнал. Кто-то из вас может идти со мной. А может и не идти. Всё равно сюда придёт помощь… если только… – он задумался, но через мгновение решил: – А, ну хотя в таком случае будет уже всё равно.

Скорее всего, он имел в виду бегунов. Уже упоминал о них несколько раз ранее. Старался вызвать нас на ответную реакцию. Тщетно. Однако Онвар всё же молод. Его многое пугало.

– Скажите, а вы не думаете, что эту аварию кто-то подстроил специально? – спросил он демона.

По привычке я замечал мышечные реакции Онвара. Он очень хотел потрогать это существо пальцем. Потыкать. По-детски.

– Зачем это гипотетическому кому-то? – удивился Хозяин Луны и тут же развил свою мысль: – Разве что он хотел убить меня! Тогда ему, как я погляжу, удалось!

Онвар его шутки не понял, а я её смешной не счёл. Юноша, стараясь совладать с сонливостью, задал ещё один вопрос:

– Ещё я не возьму в толк: зачем нам подавать сигнал со станции? Он должен автоматически уйти из-за повреждения путей.

– А с чего ты взял, что пути повреждены? – парировал демон. Он сам же себе ответил: – Логика понятна: раз такая авария, то рельсы должны пострадать. Но ты не учитываешь, что мы сейчас движемся по полотну, оставшемуся с прошлого мира. По хребту этой чёрной земли! Эти рельсы пережили Войну Теней и глобальное изменение лица мира. Да, тут два поезда погибли в результате столкновения практически полностью. Но рельсы… они целы, молодой механоид. И вручную, чтобы подать сигнал в город, их, увы (и к счастью), не повредишь.

Судя по тому, что демон рассмеялся, предложение повредить рельсы руками тоже оказалось шуткой. Онвар же открыл рот для следующего вопроса:

– А…

– Довольно разговоров, – оборвал я его стандартной фразой. Обратился к демону: – Поступайте по вашему желанию. Мы не имеем права обсуждать ваш выбор.

– А если я решу забрать ваш груз, а? – низко пропел он, подмигнув молодому механоиду.

Я ответил незамысловато:

– Мы станем его защищать.

– Такая смерть очень почётна! – похвалил Хозяин Луны, глядя с усмешкой.

Из купе вышла Инва. Она молча сомкнула на талии фиксирующие ремни от рюкзака с камнями. Я поднялся и стал надевать плотную куртку, для того чтобы выйти наружу. Рука настойчиво болела. Это доставляло мне неудобство. Особенно во время смены одежды. Но я ничего не предпринимал на этот счёт.

Проследив за нами, демон вскинулся, сверкнув в сторону Инвы глазами:

– Эй, постойте! Не лучше ли вам устроить штаб здесь? Сидеть всем вместе в гермовагоне – не самая лучшая идея, тем более вашему пареньку нужно поспать. – Он примирительно окинул вагон движением руки. – Давайте вместе посмотрим на карту местности. Возможно, вы захотите, чтобы к станции пошёл один из ваших. Чтобы убедиться, что мне удалось послать сигнал в строящийся город. – Инва молчала. – Ведь вы обязаны… мне не доверять.

– Мы не имеем права оставлять груз, – сообщил я.

Очень аккуратно расслабил больную руку. Взял её на перчатку. Стал протискивать в рукав пострадавшее плечо.

Демон поморщился, глядя на это.

– Да ладно, – улыбнулся он в сторону Инвы, – не нужно идти туда в бурю. Тем более у тебя один раненый. Давай я посмотрю его? Очевидно, что всё-таки ты не медик и вправила так себе – у него рука почти не работает. Воспалится к утру… Кто будет ампутировать? А малой пусть пока спокойно поспит. Буря уляжется, солнце взойдёт, и будете вы у своего груза сидеть, сколько вам будет угодно, м?

Инва пристально взглянула на меня. Я не согласился с её решением. Не согласился с демоном. Она снова зашла в рабочее купе.

Хозяин Луны улыбнулся:

– Вот умница.

Я снял куртку, рубашку и сел спиной к нему. Выпрямился. При этом я доверял Инве. Не ему. Доверял, не будучи согласен с этим её решением.

– Ну… – обозначил мастер Луны то, что взялся за дело, – руки тут не помыть, но я тщательно всё вытер об одежду. Итак… начнём с головы. Повернись боком. – Я выполнил его просьбу. – Где ты так стукнулся?

– В гермовагоне. При столкновении.

– Гематомы нет, но выглядит всё равно нехорошо. Сознание терял?

– Нет, – отозвался я.

– Он потерял сознание после удара. Его просто снесло на стеллаж со вспомогательным оборудованием, а там много острых углов, – встрял в наш разговор Онвар, – Я видел, как он ударился и отключился минут на пять-шесть.

Хозяин Луны обошёл меня специально, чтобы вопросительно посмотреть.

Я объяснился:

– Я всё это время держал груз. Случись со мной обморок, тела бы остановились, но этого не произошло.

– Верно. – Хозяин Луны пригляделся к моим зрачкам и вернулся мне за спину. – Ладно. Случись сотрясение, при такой нагрузке уже схлопотал бы инсульт и мы бы не вели эту многомудрую беседу. Теперь вернёмся к плечу… да. Ой, ох и ах. Что же за дрянь у тебя в суставах. Механика – гадость. Редкостная необслуживаемая гадость. Ты вообще заботишься о ней? На это обязательно нужно тратить деньги. Знаешь, по тому, как у тебя в твоей родной механике всё работает, я могу сказать, где ты бродил и что делал. Как гадалка, только всегда говорю истину. Ладно, что поделать – будем работать с тем, что есть, ведь мы оба хотим, чтобы ты вернулся к работе как можно скорее…

Болтая, он начал манипуляции с моим плечевым поясом. По привычке отслеживая, я заметил, как быстро и мягко он вошёл в контакт с моими родными камнями. Очень мелкими. Почти крошками, выполнявшими минимальные функции. Такие специалисты, как я или Инва, не могут даже различить их и их связи. Он же очень точно это сделал, доверительно. Сначала я непроизвольно почувствовал боль. Потом – это ощущением стало скорее приятным. А дальше я почувствовал в полной мере, насколько чуткие у мастера руки. Мне не понравилась эта чуткость. Она словно выведывала что-то.

Ощущение солнечное. Тёплое, как в детстве. Мягкое, рябое. Оно болит. Всё, как словно бы позже ничего не случалось. В моём сознании сама жизнь словно отмоталась назад. Отлистнулась, как в книге страницы. Вероятнее всего, я в это время спал. Уверен, что такое произошло не на самом деле. Кольнуло в душе.

В щеку бросился жар от пощёчины и унижения. Беспричинно и именно так, как тогда, тот самый жар изгнания. Нелюбви. Странная горечь заползла под сердце. Скрутилась. Как часовая пружина. И стала давить. Но только теперь мне захотелось коснуться её и пригреть. Успокоить. Простить. Унять это давление. Умирить странную горечь. Потому что в конце концов эта боль осталась единственным, что унаследовал я взрослый от маленького мальчика, которым когда-то был.

– Ну вот! Теперь одни сутки на жёсткой перевязи – и всё пройдёт. Я совершенно серьёзно. Знаю, что не болит, но двигать ею не смей – моя работа такого к себе отношения не терпит. И благодари меня каждый раз, как будет дождь, не снизойди я до тебя, болело бы при непогоде, как пить дать…

– Риррит, неужели так больно? – это спросил меня Онвар.

Он выглядел обеспокоенным. Снова. Я понял, почему он спросил. Стёр со щеки солёную жидкость.

– Нет.

– Что-что? – Демон вскинул взгляд от карт, куда уже успел углубиться, обращая внимание на меня. – О, такое бывает: когда входишь в контакт с родными камнями, они эпатируют и стараются рассказать самое важное, самое скрытое. Это ударяет в голову самопроизвольными яркими воспоминаниями. Чем-то похоже на гипнотическое…

– Онвар, иди и поспи.

– …И да, пациенты обычно не любят, когда об этом рассказывают посторонним. – Демон снова обратился ко мне: – Будь добрее, как там тебя. Мальчик просто хочет научиться чему-то.

Польщённый, Онвар отдал знак пожелания доброй ночи. Ушёл отдыхать. В дальнем жилом купе вагона уже спали крепким пьяным сном доктор и его компаньон. Насколько мне стало известно, операцию по восстановлению обмена веществ погибшей женщины им удалось провести вполне сносно.

Мы так и не задали им вопрос о том, где именно они путешествовали. Не уточнили ничего об их цели. Я не желал этого знать. Инва выяснит всё позже. Для нас главное – передать клерку Центра полный перечень услуг для выставления счёта.

Я хотел, чтобы этой ночью поспала и Инва. Знал, что она не станет.

Хозяин Луны проводил Онвара взглядом. Сообщил мне своё мнение:

– Мальчик у вас совсем никудышный. Не из того он сплава, не справится. Явно ошибочное назначение Центра.

– Неверно.

– Почему? – заинтересовался демон. – Впрочем, не говори, я со временем угадаю сам. Тебе понравится! Сейчас же скажу так: у вас странно составленный экипаж. Сопровождаете стандартный груз. Далеко от ближайшего города. Локомотив старенький, но работает на камнях, а те, вместо того чтобы давать энергию напрямую, почему-то нагревают пар. Потрясающе неэффективно. Всё что угодно может пойти неверно. При этом комплектация личного состава минимальная: всего четыре механоида, при этом даже не подмастерье, а так, вольный слушатель. У тебя и у шрамированной квалификация явно куда выше, чем требуется для такой работы, определённо вы тут от чего-то прячетесь. Наверняка проблемы с законом. При этом преступления, скорее всего, против Центра, и он вас держит на крючке, обещая чуть что предать суду. Вот и корячитесь втроём с ещё одним неудачником. Наверняка вам это надоело. Захотелось чистого послужного списка, личной жизни, а камни стоят дорого… Конечно, я спешил в будущий Низкий Ветер, но ваш состав обязан был пропустить поезд из Храма, а он не стал. Вот и я думаю: почему так произошло? Как так получилось, что ваш локомотив не получил сигнал «стоп»? В этой связи я спрошу так: как вы собрались меня устранить, когда сюда доберутся ваши бегуны-подельники?

Я встал:

– Доброй ночи, мастер.

– Доброй-доброй! – с энтузиазмом отозвался он. – Сладких снов! Занимай любое место, не беспокойся за меня – демоны никогда не спят…

Я зашёл в купе, где работала Инва. Она кинула мне перчатку. Сразу же, как я закрыл дверь. Я отдал ей свои. Надел ту, что она для меня приготовила, и сел на полку лицом к двери. Вытянул ноги. Осмотрел шитьё. Инва исправила нити, отвечающие за работу по живой механике. Они могли сойти и для работы по молчащему металлу. Она изменила шитьё осторожно. Но теперь я мог снять с демона защищавший его кафф. Сделать подконтрольным. Если это понадобится для защиты груза. Инва стала исправлять мои перчатки на тот же манер. Она отдала мне знак.

Я согласился. Закрыв глаза, уснул сразу же.

Когда я проснулся, песчаная буря утихла. Я вышел из купе перед Инвой. Та казалась более замкнутой, чем обычно. По напряжённым губам и взгляду я понял, что результат ночной работы с перчатками её порадовал. И что она готова пустить их в ход. Чувствует, что придётся это сделать.

Сзади нас пристроился бледный и вялый Онвар. Выглядел разбитым. Соображал туго.

Мы вышли наружу. Направились к гермовагону в сопровождении двух охранников. Демона поблизости я не увидел. Впрочем, его местонахождение нас не интересовало.

Чуть впереди ещё один солдат стоял возле трупов троих своих коллег. Они пролежали здесь ночь. Под бурей. Мало что осталось от лиц и одежды. Мы направились мимо.

Один из наших сопровождающих придержал Инву за плечо, кивнув на обезображенные тела:

– Возьмите их на перчатку и сопроводите в ближайший населённый пункт.

Инва отдала знак отказа. Знак окончания разговора.

– Послушайте, это наши товарищи. Наш командир! Вы не оставите их так…

Я ответил голосом:

– У вашего работодателя нет соответствующего договора с Центром. В текущих условиях мы не имеем свободных ресурсов для транспортировки тел.

Охранник взорвался:

– Вас четверо проклятых труповодов, вы не бросите их тут просто так! – Он поднял ружьё и направил его в лицо Инве. – Вы сейчас быстро место найдёте или одним мертвецом у нас здесь станет больше!

– Эй, горячая голова, сбрось пар! – прозвучал голос демона. Он шёл к нам, направляясь от локомотива своего поезда. – Если они не могут, значит, не могут, ты же сам знаешь. Все эти страховки, договоры, прочая бюрократия – сейчас это всё неважно, верно ведь? Мы в пустошах. Одни. Они нормальные ребята. Работяги, как ты. Мотаются месяцами мимо городов. Нет у них возможности взять твоих. Сил нет. Бывает такое сплошь и рядом. Камни старые, держат плохо – любые возможности впритык. Даже ты за пули наверняка поштучно отчитываешься. Ну-ка, угадал? Давай так, я сейчас буду сжигать собственное тело. Нельзя, чтобы оно попало куда не следует. И вы подтаскивайте своих туда. Устроим всё как надо. Костёр до небес. Смерть нужно уважать.

Охранник опустил оружие. Бросил злой взгляд на Инву. Та отвернулась от него. Мы продолжили путь к гермовагону.

Я посмотрел вдаль и замер. Инва тоже остановилась. На коричневом росчерке горизонта набухло несколько пятнышек. Со стороны пустошей. Они приближались быстро. Бегуны.

Я сделал два шага вперёд. Вытянул руку. Легко коснулся связей, скользнул по ним над растерзанной землёй, над тяжёлым каменным ветром, форсировал горизонт, почти коснулся его… и не заметил органики. Почувствовал только, как тяжело гудит, стучит низкой барабанной дробью в мощных ботинках обогащённая густая ликра. Как давит на плотные механические тела перегретый пар. Пульсация. Масса. Мощь. Я отнял руку, снял контроль с атмосферы. Дал свою оценку голосом:

– Големы.

Инва внимательно посмотрела на меня. Вынула из рюкзака саркофаг и отдала Онвару.

Я пояснил юноше:

– Все до единого големы. Онвар, принимай контроль над грузом. Шли Сайхмара сюда. Задрай дверь изнутри и жди, пока всё не кончится, а если нас убьют – сиди там и жди спасателей. Не бойся – дверь крепкая, всё выдержит. Главное – держи груз. – Онвар сглотнул, поспешно повернулся и направился в сторону гермовагона, стараясь скрыть нервную дрожь. Я окликнул его: – Эй, парень! – Он обернулся на бегу. Белый как мел. – Не подведи нас. Ты всё умеешь.

Я обернулся опять к горизонту и выдохнул. Инва дала мне понять, что я хорошо справился. Однажды мы попадём в ситуацию, где у Центра не будет стандартного набора фраз. Где мои готовые шаблоны кончатся. Тогда придётся подбирать наугад. А я не умею.

Сделав лишний глубокий вдох, я мягко положил руку на карман, где хранились часы. Они потянулись ко мне ласково, кротко.

Прямо глядя на приближающихся налётчиков на поезда, Инва пошла вперёд. Я за ней. Спрятаться мы всё равно не смогли бы.

Демон подошёл к нам незаметно. Со спины.

– Поезд до нас доберётся только через несколько дней, – начал описывать он сложившуюся ситуацию, – вы и ваш груз здесь одни. Почти беззащитны. Они – очень даже вооружены. Для вашего блага я предположу, что они ваши компаньоны.

– Неверно, – ответил я.

– Ну, – бросил он небрежно, подготавливая фразу, после которой доброжелательно улыбнётся, – тогда, нужно полагать, вы покойники. Ведь перчаток по живой механике у вас нету?

Я промолчал.

Демон протянул:

– Нетути… – Он вгляделся в горизонт. – Эх, ну вы посмотрите, какие сволочи – это ж всё сплошь старики! Их собрали ещё до войны, глядите-ка, переждали где-то терраформирование и занялись разбоем! А знаете, что будет дальше? Положат всё на счёт на собственное имя, а затем, когда корпорации поделят контроль над пустошами, отойдут от разбоя и дадут себя «найти» в какой-нибудь шахте. Им перепишут имена и дадут новые документы, номерные знаки – всё новое. (Система учёта-то сменилась). И через поколение-другое они заживут. С двумя легальными именами и двумя легальными счетами. Красавцы проклятые! Я заявляю сейчас открыто и во всеуслышание, что осуждаю такое поведение и считаю, что оно должно караться всеми доступными методами, поскольку противозаконно и противостоит самой основе открытого и безопасного мира!

Окончив речь, он оглянулся, проверив, что аудитория у этого заявления имелась, пусть и состояла только из нас с Инвой.

Я заметил краем глаза, как встают на позиции охранники груза. Они заняли открытую часть гермовагона. Уже усыпили его. Собираются прикрываться им. Подонки. Мастер Луны всё это время внимательно за мной следил. Но бросил наблюдение, как только я к нему повернулся и спешно обернулся в сторону подоспевшего к нам Сайхмара.

Наш коллега легко лёг на связи и протянулся по ним до големов. Оценил ситуацию. Мне понадобилось употребить всё своё внимание, чтобы заметить, как окаменели мышцы под не по годам морщинистой кожей лица. Он цокнул звонко:

– Куда не войдёт – всюду развернётся.

Демон посмотрел на него с интересом. Пренебрегая надвигающейся опасностью.

– Что ты имел в виду?

– Сайхмар хотел сказать, что мы сделаем всё возможное, для того чтобы защитить груз, – пояснил я.

Я чувствовал, что теряю контроль над ситуацией. Теряю связь с Инвой. Время. Из-за Хозяина Луны мы слишком много теряли времени.

– Он странно это выразил. Хотя… вы знаете, что-то мне напомнило это выражение. Впрочем, об этом мы сможем поговорить и потом. Давайте сейчас так: однорукий отдаст мне свою перчатку. Ту, что лучше приспособлена для того, чтобы нанести в случае необходимости вред мне лично. И я вам покажу, как работают по живой механике мастера, жаждущие убивать.

Он обращался мимо меня, к Инве. Я не стал на неё смотреть. Молча, после её знака согласия, передал Хозяину Луны оборудование.

Поднялся сухой ветер. Жёсткий.

Големов к нам мчалось пятеро. Приближались быстро. Одной линией. С воздуха их никто не поддерживал.

Я подумал, что сейчас, возможно, умру. Эта мысль на мгновение показалась успокаивающей. Стало легче оттого, что всё, в этом случае, произойдёт быстрее, чем я смогу осознать. Можно сопротивляться изо всех сил, но проиграть. И тогда я не буду виноват в своей смерти. Это будет подарком. Это будет честно.

Мы стояли рядом. Немного прошёл вперёд только Хозяин Луны. Ждали. Скоро наши вероятные противники оказались в прямой видимости. Последние надежды и сомнения отпали – это бегуны. Мы почти ощущали, как дрожала земля под мощью и тяжестью их ботинок. Высокие – метра полтора каждый, не считая ботинок равной им самим высоты. Паровые двигатели с перегревателями пара. Безумная, ставшая белым облаком вода то и дело вырывалась вверх. Под весом големов крошились мелкие камни. Создания из металла и пара врывались в пылевое облако поршнями и шестернями. С каждым широким шагом поднималось новое облако.

Я не смог определить модель ботинок на глаз. Ничего удивительного. Большинство бегунов используют авторские работы собственных мастеров, собирающих их из хлама и родной механики жертв налётов. Бегущая смерть, силой возвращённая в мир живых. Ради грабежа и убийств. Беспокоясь за своё инкогнито, бегуны никогда не оставляют свидетелей живыми. С ними дерутся насмерть.

Так далеко от обжитых земель с эшелонами следуют обычно только специалисты, знающие слабые стороны обычных моделей и готовые дать бой. Поэтому бегуны стараются не использовать ничего стандартного.

Для нас это уже не первое подобное столкновение. Нападения случались довольно часто. Но никогда раньше отряд бегунов не состоял исключительно из големов. Считалось, что на случай более серьёзного нападения, чем налёт бегунов-механоидов, у нас есть защита вооружённых солдат. Но правда состояла в том, что они защищали не нас. Они защищали груз. При этом экипированы они весьма скудно. Военных нанимали заказчики груза и отчаянно экономили на всём, с ними связанном.

Нас не оснастили перчатками по металлу. Даже грубыми. Охрану – достаточно серьёзными боеприпасами. Мы относились к разным нанимателям. Не взаимодействовали между собой. Лёгкая добыча. Для пяти быстрых мощных големов.

Инва указала, какого из них мы атакуем первым. Мы легли на связи втроём. Кинулись вперёд по энергетическим линиям. Через ликру – густую, горячую – проскочили сквозь всю механику голема за один удар его механического сердца. И нашли слабину. Сжали крепко. Одновременно. Каждый – как только смог. До крови из носа и звона в ушах. Сжали вместе. Чувствовали в этот момент друг друга так, как мало кто из живущих чувствует самого себя. И металл поддался.

Сжался, как только мог на девять ниток шитья на перчатку. И ликра встала – не смогла просочиться. Мощное сердце всё нагнетало и нагнетало её. Прошло семь циклов ликрообращения, и ликровая вена порвалась, а давление начало падать.

Я быстро вернулся сознанием в своё тело и посмотрел – все пятеро продолжали мчаться на нас. Никто из них не отставал. Я снова лёг на связь, вернулся к ликре. Она вытекала. Мы ослепли внутри этого голема, а он бежал. Бежал навстречу нам, чтобы отомстить за себя.

Инва разозлилась. Начала хвататься за всё – каждую мелкую деталь живой механики. Я осознал, что это не паника. Понял её логику. Сайхмар просчитал за мгновение до меня и начал делать так же. Я поспешил за ними. В какой-то момент меня сбила со связи Инва. Я снова вернулся из голема. Ужаснулся – как близко они теперь.

Демон помчался к ним навстречу. Я почти чувствовал, какая яркая сейчас у него на лице сверкает улыбка. Попробовал вернуться опять в голема, но понял – уже поздно. И в этот момент кто-то нащупал правильное место для приложения силы. Голем покачнулся. Ботинки понесли его вперёд. Он ими уже не мог управлять. Демон тем временем стремительно приближался к ним. Он оказался рядом как раз в тот момент, когда раненый голем упал. Упал под ноги одному из своих подельников.

Хозяин Луны прыгнул, метя как раз в этот клубок. Сначала я решил, что его подмололи под себя тонны живой механики, но ошибся. Он быстро оказался наверху. И встал. Бегуны – уже нет. Демон что-то крикнул нам. Что-то вроде «это будет забавно».

В следующий момент остальные добрались до нас. Охрана открыла огонь – по големам и по нам, раз уж мы оказались на линии огня. Сайхмара задело по плечу. Залп дали только один, и он не причинил бегунам урона. Потом солдатам пришлось менять оружие. Успеть перезарядить использованное в этой схватке не было и шанса. Впрочем, бегуны не побоялись бы и второй волны выстрелов. Уже достаточно близко. Уже покрыли расстояние, разделявшее нас. Мгновение, и они налетели железным ветром.

Меня и Сайхмара смели с дороги одним жестом. Инву шедший чуть впереди голем схватил за торс. Как игрушку. Она продолжала борьбу и обвила его руку ногами. Я встал на колени. Вдохнул казавшийся мне раскалённым воздух. Ушибленная грудная клетка еле слушалась. Но я смотрел только на Инву.

Заметил, как закатились под веки её зрачки, обнажая неприятный для взгляда голый белок глаз. Из её рюкзака, перебирая множеством сочленений, выбрались длинные лапы гомункула. Мышцы и кости. Инва всё сшила сама. Способные изгибаться в любом порядке, выглядящие отвратительно для любого стороннего наблюдателя, полосы плоти заползли под сгибающий механизм руки и быстро убрались восвояси.

В ту же секунду ухнул взрыв, приглушённый внешней обшивкой. Рука, повинуясь неудержимой силе ударной волны, оторвалась от тела в суставе и отлетела прочь, чуть не подмяв под себя всё ещё державшуюся за металл Инву. Ещё через мгновение прогрохотало уже внутри самого голема. Это я довёл одну из маленьких бомб, вброшенных гомункулом при контакте, до щели во внешнем корпусе и оттуда – в его нутро. Развороченный корпус бегуна понёсся дальше на двигающихся по инерции ногах, обутых в выкидывающие струи пара механизмы.

Я, как и Сайхмар в это время, уже целиком сосредоточился на другом големе. Не тратя время на ликру, мы также дёргали и жали без разбора всё, на что хватало наших нитей. И я понимал, что мы не успеем достигнуть успеха. Один из двух оставшихся в живых бойцов развернулся и побежал назад к Инве. А та, стоя на одном колене, злобно развернула за спиной своего гомункула, державшего по круглой бомбе в каждой из своих (пяти? восьми?) двупалых оконечностей. Инва улыбалась. Улыбалась зло. Я знал, что она не надеется на повторение успеха. Но готовился ценой жизни довести бомбы до нужной щели, если понадобится.

Защищая коллегу, я пытался сбить этого голема с ходу раньше, чем он нападёт. Мы с Инвой действовали едино, но проигрывали гонку со временем. Словно замерла одна страшная секунда, и огромное лезвие, закреплённое на экзоскелете, всё ближе приближалось к женщине, а время утекало сквозь перчатки и линии. Демон появился позади Инвы бесшумно, оттолкнулся от её спины со всей бесцеремонностью, какая только оказалась доступна ему, и высоко прыгнул. Метил сорвать трубки с охлаждающей жидкостью – дезориентировать этим и повредить мозг.

Но голем среагировал быстрее. Его рука с огромным лезвием переместилась в нужную точку в единственно верное время. Этот удар срезал голову Хозяина Луны в движении. Начисто.

Вот тогда я увидел это в первый раз. Увидел, как тонко сплетаются лучи жёлтого света. Свет, сияющий без источника. Как густеет золотистая вуаль, превращаясь в кости, мышцы и сухожилия. Я глядел. И взглядом этим задыхался. Как от холодного чистого ветра, как от странной нездешней музыки. Я глядел на это превращение. Взирал на создание тонкой белой кожи, куда ярким, щекочущим язык фейерверком брызнула по сосудам кровь.

И я увидел, как резко открылись новые глаза, сфокусировался зрачок и, пока обезглавленное тело всё ещё падало, новая плоть Хозяина Луны, продолжая траекторию его прыжка, оказалась на закорках голема. На позиции механика. Демон усмехнулся, и голем встал. Я сунулся в ликру поверженного – уже безжизненная, хотя ещё и тёплая. Демон, не трогая охлаждающие трубки, как-то уничтожил его мозг. Парой движений пальцев.

Почти сразу же стало неожиданно тихо. Смолкли выстрелы. Вспомнив про последнего бегуна, посмотрел в его сторону. Голем лежал без движения. Мёртв. Я перевёл взгляд на Сайхмара. Тот криво улыбнулся.

– Удача в ликре.

Он выявил некую закономерность в том, что мы дёргали и как на это реагировали големы. И применил один раз. Точно. Сайхмар был всегда хорош в поисках и анализе закономерностей.

Проявив заботу о коллеге, я проверил его рану. Это оказалось несерьёзное повреждение. Оно затронуло в основном кожу. Следовало часто промывать и держать подальше от здешней пыли.

Я отёр лицо от крови. Та из носа на губы натекла и подбородок. Из правого уха тоже порядочно набежало. Заползло по шее под рубашку. Звуки расщеплялись. Цвета вокруг стали более резкими. Я почувствовал прилив необъяснимой лёгкости. Стало весело. Как от водки, однажды.

Повинуясь хорошему настроению, я вспомнил, что мог проверить демона. Дёрнулся сделать это. Опоздал. Он снял со срезанной головы кафф и приладил его на новое ухо. Улыбнулся мне:

– Ладно, ничего страшного, всё равно я планировал сегодня костёр. Давайте сейчас все немного отдохнём, а потом займёмся делами. И телами. И всем прочим. Кстати, я приношу извинения, если смущаю кого-то своим внешним видом: к сожалению, одежды к новому телу не полагается. – И он снова улыбнулся. Лучезарнее прежнего.

Сайхмар ухмыльнулся в ответ. Предпочёл рассматривать. Демон поймал его взгляд и улыбнулся опять:

– Если так и ты действительно умеешь обращаться с телом, то у меня целый вагон к нашим услугам.

Мой коллега отправился к нему не задумываясь. Я потянулся перчаткой. Захотел остановить. Он меня быстро сбросил. Я почувствовал в этом усмешку. Сарказм. Пальцами он отдал мне знак извинения. Настолько неискренний, насколько только смог. Хорошо. Смешные шутки – это хорошо. Нам всем нужно сбросить пар и расслабиться ненадолго.

Инва осматривала ботинки големов. Я не стал ей мешать. Сам отправился к гермовагону.

Бегун, лежавший на пути к нему, оказался очень сильно повреждён, в том числе и пулями. Следовало предположить, что выстрелы в основном попадали в цель. Несколько пробили точно в уязвимые места, но броня выдержала. И серьёзных повреждений меткая стрельба не нанесла.

Умер он скорее всего, от точной работы Сайхмара. Тем не менее вскрыть такой панцирь, чтобы узнать наверняка, мы подручными средствами не сможем. Меня беспокоило то, что быстро доказать причину его смерти будет сложно. А это основной аргумент в споре за то, кто получит камни из его самоцветного сердца.

Размер нашей ответственности продолжал возрастать. Как я уже отмечал, по договору мы обязаны отвечать за камни сердца повреждённого локомотива. Но права использовать их для собственных нужд не имели. Кроме того, мы обязаны приложить максимум усилий для того, чтобы получить все камни, чей собственник не был известен. То есть в данном случае – камни из саркофагов големов-ренегатов.

Беглого взгляда оказалось довольно, для того чтобы понять – погибшие бегуны действительно собирались ещё до войны. Поэтому, скорее всего, предприятия их назначения перестали существовать. Они оказались на свободном или вовсе слепом назначении. Значит – права на их тела вообще никому не принадлежали. Значит – мы обязаны за них драться. Сделать всё возможное, чтобы вернуть камни Центру.

Центр – первый и последний владелец каждой плоти. В мире, Храме и на Луне. Он владеет до рождения. Он владеет после смерти. Механикой и органикой.

Это отлично, когда никто другой не хочет этим владеть. Любая плоть – это большие издержки для собственника. Но плохо, когда в мёртвом или живом есть нечто, на чём можно легко заработать.

Как я и предполагал, на подходе к вагону мне начали угрожать. Все три выживших охранника направили на меня оружие. Скорее всего, незаряженное.

– Договоримся по-хорошему, труповод. По-честному. Этот – наш. Наша добыча, – со мной говорил молодой крупный парень.

Черты лица явно свидетельствовали о низком уровне интеллекта. Что соответствовало высокому уровню агрессии. Низкой квалификации отряда в целом. Я никогда раньше не видел его.

Ответил:

– Неверно.

– Такие правила, – бросил он. Угрожал.

– Нет правил.

– Думаешь, – разозлился он, и ликра начала пульсировать в его механической челюсти, – что сможешь говорить с нами с позиции силы? Угрожать нам?!

Я отозвался всё тем же ровным тоном:

– Верно.

– Думаешь, мысль быстрее пули, а? – Выше моей головы выстрелили. Возможно, они промахнулись. – Ты подумать ничего не успеешь, как я тебе голову сне… – охранник не договорил.

Упал замертво, как и двое его коллег. Я бегом добрался до вагона. На меня смотрел Онвар. Он зло ухмылялся. Зубы в крови. Кровавый след от носа по щеке, кровь на рукаве спецовки. Поверх вытертой текла новая кровь. Белки глаз казались почти бурыми. Кроме того, из ушей на плечи натекала ликра.

– Хотели убить тебя. Нас всех! Сволочи. Стервы. Уроды…

– Ты бросил груз, – попытался отрезвить я его. Перчаткой уже потянулся к телам. Сердца только что остановились. – Ты нарушил приказ. Открыл дверь.

– Уроды! – заорал пьяным воем он, зло, но вяло пнув под рёбра одно из тел.

Я услышал громкое истерическое всхлипывание. Задавленный тонкий писк. Обернулся.

Девушка в форме охраны. Сидела близ двери в гермохранилище. Сжалась. Оружие лежало рядом с ней. Бросила. От страха. Запястьями она закрывала уши. Крупные слёзы догоняли одна другую на нежных щеках.

Я не терял времени. Вводил сердца одно за другим, но действовал быстро. Тратил меньше секунды на одно, разгоняясь с каждым новым всё больше.

Меня беспокоил Онвар. Я не мог его забрать на перчатку, пока он оставался в сознании. Пока он находился в таком состоянии, прикончить его мог даже простой осмотр. Он как раз собрался снова ударить убитого им механоида, но вместо этого согнулся почти напополам. Его сильно вырвало кровью. На мертвеца. Во время следующего спазма юноша потерял сознание.

Я успел принять парня на перчатку. Это спасло его от инсульта. Но охрану уже ничто спасти не могло. От рук Онвара несло палёной плотью. Опять работал только с одной связью. Передёргал её. Пережал. И всё вышло более чем закономерно.

– Эй.

Я повернулся в ту сторону, откуда меня окликнули. Впрочем, скорее, привлекли моё внимание. В вагон зашёл крепкий мужчина. С чехлом за спиной. В чехле, скорее всего, винтовка. Я видел его на дежурстве перед аварией. Он кивнул на Онвара:

– Твой сотрудник?

Обернувшись, я посмотрел ему в глаза и ответил коротко:

– Да.

– Он убил моих, – твёрдо, хотя без лишней эмоциональности в голосе отметил солдат.

Я отозвался:

– Знаю.

– Спрошу так: я должен сейчас убить его ради безопасности груза?

Я задумался, прежде чем ответить, но, оценив Онвара ещё раз, выразил собственное мнение:

– Нет.

Солдат смерил меня внимательным взглядом. Дал понять, что за эти слова я буду отвечать перед ним.

– Что вы сейчас намерены делать? – сухо спросил он.

Я ответил как можно точнее:

– Добраться до Низкого Ветра любыми способами.

– Хорошо. Имейте в виду, что клейма на бегунах разные. Нам на хвост сели как минимум три банды. Не исключено – столкновение поездов их рук дело.

– Мы будем решать каждую задачу, как только она станет понятна.

Он отдал мне краткий знак одобрения и вышел:

– Я буду неподалёку. Предупрежу в случае опасности.

Наступившую после этого тишину нарушали только рыдания той девушки. В ней, как и в Онваре, я легко узнал случайно оказавшегося здесь специалиста.

Прежде чем скрыться в вагоне, я бросил взгляд на поле боя. Остановившись пристально на каждом из погибших големов. Мне показалось в этот момент, что я испытывал к ним глубокую неподдельную благодарность. Она словно гнала меня от вагона прочь, к этим массивным механическим телам. Гнала необходимостью прикоснуться и попрощаться. Списав это странное стремление на травмы от оперирования, я поспешил вернуться в вагон, чтобы позаботиться о грузе.

Пока я решал, как поступить с Онваром, вернулась Инва. Она вручную втащила его внутрь вагона. Принесла мне инструменты. Вернула саркофаг в рюкзак. И, усевшись в углу, уснула.

Я своей работой ей не мешал. Сейчас следовало наладить автономную циркуляцию и насыщение ликры. Для этого входящие в груз тела надлежало связать в единую сеть. Пустить их общее ликрообращение через специальный портативный фильтр. Он автоматически определяет её состав и перемешивает признаки, способствуя насыщению за счёт собственных аккумулятивных ресурсов и энергии от камней. Такая автономная сеть способна к самостоятельному передвижению и способна питать до десятка механоидов. Называется машиной тел.

Сайхмар присоединился ко мне через час. О его ранении позаботился, по всей видимости, демон, и раз мой коллега остался доволен качеством помощи, то я не стал предлагать свою.

Всё время работы он что-то рассказывал, веселил меня. Я не понимал половины его лексем из-за своеобразного акцента. И я не понимал смысла его рассказа из-за странных слов и странного способа их сочетания. Но я улавливал общий настрой. Меня это действительно успокаивало.

Этот механоид неожиданным образом казался созвучным паровозам. Гибель близких отчего-то возвеличивала его. Не мерзко, нет. Это далеко отстояло от политических речей. Или от высокопарных поэтических излияний. Он просто становился как будто бы выше. И говорил, казалось, чуть добрее. За каждым его словом чудилось будущее. Будущее, куда уходят чинно и спокойно поезда. Каждому из них придёт час умереть. Это не могло не примирять с настоящим.

Морок от злоупотребления перчаткой держался довольно устойчиво. Я не допускал ошибок при работе с шитьём, но от необходимости одновременно с этим выполнять задачи механика сильно уставал. Мы сидели с Сайхмаром и собирали нужные для путешествия детали. Я всё больше слушал его. Оставлял ту часть работы, где следовало работать руками. Но пьянящая обманчивая лёгкость не оставляла. Так прошло ещё с полтора часа. Потом нас позвали из-за двери, ведшей в гермохранилище. Сайхмар, передвигаясь со странной для своей сутулости плавностью, подтянулся и умудрился открыть старый замок.

За порогом ждала та девушка, что плакала недавно так безутешно. Чуть успокоилась. Улыбнулась:

– Простите, может быть, вам нужно помочь?

Я отдал знак согласия и попросил доложить о её квалификации. Военная форма оказалась лишь стандартной одеждой. В отряде она выполняла функцию инженера, и, случись что с паровыми доспехами или транспортом, оказалась бы на подхвате.

Как я уже отмечал раньше, на отряде охраны экономили так же, как и на бригаде специалистов по плоти. Смышлёная девушка совсем не имела опыта пустошей. Ей сильно не хватало навыка взаимодействия с имеющимся материалом. С хламом, попросту говоря. Однако сейчас она, как и все мы, искала утешения в работе руками.

– Шат сказал, что мы пойдём пешком.

По всей видимости, она имела в виду того военного с винтовкой. Я не стал распространяться на счёт наших планов. Отдал знак согласия.

– До станции?

– Возможно, что нет. Мы осмотрели тела големов, – улыбнулась застенчиво девушка. – Я внимательно изучила ботинки. В них воды километров на сотню ходу. Значит, радиус их перемещений не больше тридцати километров. То есть рядом – источник воды…

– …Источник воды, – бодрым голом возвестил нам Хозяин Луны, когда несколькими часами позже мы собрались в его вагоне для утверждения плана действий, – здесь может быть только один – перехватывающая станция, куда я только что предлагал вам добраться. Теперь беру свои слова назад. Она старая и не нужна на этом отрезке пути. Кстати, тоже довоенная. Наверняка её считали спящей. Нужно думать, что бегуны очень осторожно сохраняли её внешний вид, поддерживали впечатление полного запустения, но… – Он улыбнулся каким-то своим мыслям и возвестил нам, словно подведя итог: – Внешность обманчива! И нам лучше в их лагерь не соваться.

– Значит, нам лучше начать движение, но обойти станцию стороной? – спросила девушка. Она, как могло бы показаться, проявляла наибольшую заинтересованность в нашем будущем маршруте.

– Да, молодая госпожа, думаю, что это так.

– Это слишком опасно для груза, – вступил я, выполняя этим инструкции Инвы, – мы считаем, что безопаснее остаться здесь.

– Чего вы боитесь, а? – распевно спросил демон, опершись на стол так, чтобы прямо смотреть мне в глаза. От него пахло гарью. Костром. Риском.

– Пылевых бурь.

Демон расхохотался и начал сворачивать карты.

– Если это единственное препятствие, то будьте готовы уходить. Я проведу вас.

– Как?

Демон услышал мой вопрос. Ответил беззаботно. Снисходительно:

– Ты правда не понимаешь, кто я такой. Или мне не следует обращаться к тебе лично? Кто вы все в вашей бригаде? Есть уже признаки образования коллективного сознания? У тебя уже есть потребность, чтобы, обращаясь к тебе, я имел в виду одновременно и всех остальных?

Я оборвал его, вернув разговор в конструктивное русло:

– Бури.

– Бури. Конечно же. Молодая госпожа, – весело обратился он к нашему инженеру-механику, – вы знаете, зачем нужны звёзды?

Она стушевалась. Понятно, что для точного ответа на вопрос нужно обладать определённым образованием. Таким, какое никто из нас никогда не мог надеяться получить. Можно, конечно, дать более простой ответ. Но не слишком наивный. Иначе он прозвучал бы глупо. Пауза затянулась.

– Звёзды, – менторским голосом пропел мастер Луны, – нужны для того, чтобы ночью не стукнуться об угол кровати! – Молодая госпожа залилась краской, а демон продолжил: – В действительности среди той множественной функциональности, что заложена в звёздную систему вокруг мира, есть одна замечательная особенность. Она сейчас очень полезна нам. И очень важна для меня, как для демона. С помощью звёзд я слежу за миром. Я вижу его полностью. Каждый день и каждый час. – Он помолчал немного, давая нам время усвоить полученную информацию, и продолжил: – Благодаря им я вполне сносно составляю в голове метеорологическую карту. Я знаю о каждой буре до того, как она поднимется. Поэтому я вас проведу. Иди, однорукий, спеши к своей ячейке коллективного разума, говори, что они могут насыщать ботинки перед походом.

– Пыль.

– Пыль? – не понял моего замечания демон. Но мне на помощь сразу же подоспела юная особа:

– Я думаю, господин Риррит имел в виду то, что пыль в атмосфере, оставшаяся после терраформирования, может создавать шум при работе звёзд. И потом… – Девушка опять покраснела и продолжила несмело: – Даже если знать, где зарождаются бури, их фронт может оказаться таким активным, что знание не поможет нам уклониться.

– Нет. Такого не может случиться, молодая госпожа, потому что мы не пойдём вдоль дороги. Мы заложим крюк, приблизившись к Первородному Огню. Там, в Паровых Долинах, не бывает песчаных бурь. У нас нет иного выхода, и мы пойдём там. Потому что если останемся, то бегуны придут за вами. Отберут груз, камни. Убьют. Они старики, а старики никогда не оставляют свидетелей, иначе вся их будущая богатая чистая жизнь окажется под угрозой. В Низком Ветре нас ждут только послезавтра. Ещё двое суток вряд ли кто-то серьёзно спохватится, потом попытаются связаться с Талым, поймут, что связь оборвана, и отправятся сюда. Это ещё двое суток. А до бегунов – всего пятнадцать километров.

– Но… – задумалась девушка, – в Паровые Долины? Почему туда? Ведь путь напрямик короче.

– Вода, – коротко ответил я.

– Именно. Мы не пройдём всё расстояние до Низкого Ветра без воды. Нам предстоит долгий путь, почти триста километров. Это неделя в пути. У них, – он кивнул на меня, – груз в сто пятьдесят тел. Их нужно насыщать влагой, а у нас в запасе только котёл старого локомотива. Ещё прибавь сюда ботинки. Расход топлива и воды на них большой, а нам они нужны. Понадобятся ещё. Особенно если предстоит случиться беде.

– Внутреннее давление почвы в Паровых Долинах, – отвлёк демона от девушки я. – Его вы тоже можете видеть?

– С большой долей точности, – заверил Хозяин Луны и снова нам улыбнулся, – лучшего у вас всё равно нет, – и, сделав вид, будто пародирует меня, ответил коротко: – Вода.

Это слово действительно многое объясняло. Влияло на наши решения. Демон верно определил время ожидания спасателей. В Низком Ветре будут слишком долго ждать, а от Талого – слишком долго ехать. К тому же в Низком Ветре вовсе может не оказаться локомотивов.

Предположим, мы могли бы взять бегунов за скобки. Но природа вне городов неумолима. Если мы решимся ждать спасателей, то нам придётся поить груз. У нас есть запас на два дня. Мы везли его с собой. Ещё на два мы найдём в паровом котле и прочих личных запасах поезда. Но дальше… мы потеряем часть груза. Может – весь. Это недопустимо.

– Простите, господин Хозяин Луны… – начал говорить доктор, пожелавший участвовать во всех наших обсуждениях.

Демон прервал его тоном, будто сообщал нечто до крайности важное:

– Если вы используете обращение «господин» или «мастер», то титул «хозяин» опускается. Говорить и то и другое противоречит этикету и опускает вас в моих глазах ниже уровня существа, имеющего право вести только что инициированный диалог. Я вас прощаю, но будьте внимательны впредь.

– Приношу запоздалые извинения. Однако я продолжу говорить: по моему мнению, нам всё же нужно подождать поезд с помощью. Ударный отряд бегунов мы уже… победили. Больше у них наверняка бойцов нет… Идти прямо по пустошам очень опасно…

– На нас напали големы из трёх разных банд, – напомнила ему девушка, – всего только пятеро. Банды редко состоят меньше чем из десяти бойцов.

– Но не все же они големы! – выпалил давно заготовленную фразу доктор.

– Мы не знаем этого! – молодая особа втянулась в спор. – Нам повезло в прошлый раз! В следующий раз любой из них может нас убить!

– Тем более с тремя из пяти вам помог я, – скромно обратил на себя внимание демон, – а больше меня с вами не будет. Я принял решение идти. Моё время дорого. Я прибыл сюда, чтобы добраться до Низкого Ветра и там обсудить с высокими мастерами порядок завершения и усыпления города. Это – дело чрезвычайной важности, оно затрагивает многие сотни лет будущего мира. Поэтому каждому присутствующему здесь следует уяснить, что свои планы я с вами не обсуждаю. Я даю вам шанс спасти свои жизни. По-моему, это довольно щедро. – Он кинул на меня взгляд и оторвался от стола, направившись в личную часть вагона. – Решайте.

Я вернулся к Инве и Сайхмару. Они уже заканчивали построение машины тел. Говорить им ничего не пришлось.

Глава 2.

Не поезд

– Ну наконец все собрались! – возвестил Хозяин Луны, устраивая нашему небольшому собранию импровизированный смотр. – У нас отличный личный состав! Практически полная комплектация отряда первопроходцев: операторы по плоти, инженер, снайпер, врач, и… – он запнулся, посмотрев в сторону усатого механоида, совершенно незнакомого нам.

– Я нотариус, – скромно сообщил он.

– Нотариус! Теперь точно всё так, как надо!

Он обвёл нас сияющим взглядом. Те, кто занимались телами, не особенно обращали внимания на демона, остальные же слушали его вдохновляющую речь с интересом.

Видимо, они в ней нуждались.

Мы экипировали трупы так, чтобы они получили минимальное количество повреждений в пути. Всё возможное внимание мы уделяли безопасности.

Все тела мы интегрировали в одну ликровую сеть. Та работала как фильтр для механоидов, следовавших с грузом. С её помощью мы могли вовремя чистить ликру и получать основные питательные вещества.

Машина тел имела целый ряд функций, кроме тех, что я упомянул. Она использовалась для переноски необходимого нам груза: в целом он составлял почти три сотни килограммов необходимых в походе предметов. Кроме поклажи, машина несла двух пассажиров, Онвара и по крайней мере одного спящего оператора. Каждый механоид весил примерно полторы сотни килограммов. К этому ещё следовало прибавить двести литров воды. Всё вместе – машине тел предстояло перемещать более тонны груза.

Я пристально взглянул на Онвара. Парень ещё не пришёл в сознание. Мы сделали для его пальцев всё возможное, но один из них серьёзно пострадал. Я проверил состояние здоровья юноши перчаткой. Всё спокойно.

В грядущем походе меня больше всего беспокоил воздух. Респираторные маски для тел, входящих в груз, оказались не предусмотрены. Мы сделали для них фильтры грубой очистки. Однако они могли защитить только от каменной крошки. Если воздух здесь заражён, то это может обернуться бедой. Проверить состав атмосферы мы не могли. У нас просто не имелось необходимых аппаратов и реагентов. Оставалось сделать всё, чтобы снизить возможный риск. Надеяться.

Хозяин Луны закончил свою речь. Он подошёл ближе к грузу. Обратился ко мне:

– Мне хотелось бы, чтобы группа двигалась в моём темпе.

Ничего плохого в его желании я не нашёл. Дал свою оценку:

– Поддерживать быстрый темп передвижения не могут всего два механоида. Но они умеют использовать ботинки. Оба пассажира будут передвигаться на машине тел.

– Нет, ты неверно понял меня, – демон снова показал мне не сходившую с его лица улыбку, – я хочу, чтобы группа не допускала траты моего времени попусту. Двигалась круглосуточно. Потому что я не сплю и могу очень долго двигаться без остановки. Так я и планирую делать: бежать без отдыха. Пожалуйста, помни о механоидах и механизмах на Луне. Где нет меня и где очень суровые условия жизни. Сейчас никто не сможет защитить их в случае серьёзной аварии.

– К сожалению, я не могу дать на это согласия, господин, – ответил я стандартной фразой.

– Почему? Я прекрасно оценил ваши возможности, – ответил он совершенно серьёзно. – Вы построили хорошую машину тел, и она вполне может нести спящих. Двух операторов достаточно для того, чтобы поддерживать её на ходу. А если вы хотите мне указать на опасность для здоровья операторов, то я парирую с двух сторон: во-первых, как я уже говорил, всё время, пока я не на Луне, все её сотрудники находятся в опасности, а ещё – вы все зависите от меня. И, при всём уважении к вашему тяжёлому труду, терять столько времени ради вас я не намерен. Я нужен там, наверху. Нужен в Низком Ветре. И ваша безопасность по сравнению с этими надобностями – погрешность, и ею я могу пренебречь. В мире ещё достаточно и трупов, и операторов.

Он смотрел мне в глаза совершенно спокойно. Странно: я ожидал увидеть во взгляде демона насмешку. Я ошибся. Только мягкое, хотя и настойчивое участие. Понимание. Аккуратное, как всегда. Как каждое его касание. Неважно к чему – механике или связи от камня. Вкрадчиво, ласково, настойчиво. Безапелляционно.

Рядом с нами остановилась Инва.

Он отвлёкся на неё и произнёс с неизменным задором:

– Умоляю, не надо просить нас вести себя дружелюбнее. Я только начал дорожить очаровательной неприязнью, ещё только робко возникающей между мной и твоим одноруким коллегой!

Нахмурившись, Инва отдала мне знак принятия, и я передал господину Луны наше согласие устно.

– Отлично! – просиял демон, когда я ещё не успел договорить, – по вагонам, господа!

Механоиды начали приближаться к машине. Кроме операторов, никто не осмеливался открыто и прямо смотреть на мёртвые тела, поднятые на ноги. Исключение представлял Шат. Он уже бегло разведал местность.

Я отметил, что он блестяще владеет трофейными механизмами. Это мастерство не удивило меня. Почти все солдаты с механическими голенями имели квалификацию по усиленным сепаратным механическим ногам. В народе их называли ботинками.

Сейчас солдат занимался исключительно вопросом обеспечения нашей безопасности от повторной атаки бегунов. Как и Хозяин Луны, Шат полагал её возможной. Даже более того – почти неизбежной.

Перспектива затеряться среди песчаных бурь вызвала его одобрение. Если ветер затрёт наши следы, то бегуны уже не смогут узнать, куда точно мы ушли. Но общее направление угадать не слишком сложно. После того как мы отвергли идею пути к базе бегунов, нам оставалось идти к Низкому Ветру только вдоль границы Паровых Долин.

Других источников воды не обнаруживалось на километры и километры вокруг. Шат всё это знал. Считал, что нас догонят и сделают всё, чтобы убить. Услышав отрывки нашего разговора, он отдал мне знак принятия.

Очевидно, что он только приветствовал решение двигаться без остановок.

Инва остановилась подле меня. Она поправила металлические проводники, позволявшие механоидам с органическими ногами носить ботинки. Визуально они напоминали металлическую сетку вокруг ступней и лодыжек. Закрепив проводник как следует, женщина поставила ногу на одну из скоб, ведущих наверх ботинок. Обернулась. Велела взглядом мне отдыхать первому.

Сайхмар как раз закончил с установкой платформ. Их мы планировали использовать в качестве носилок. Он хотел меня пригласить высокопарным жестом. Но Инва велела отдыхать и ему. Пресекла сутулую усмешку. Возникло ощущение повисшего в воздухе полилога. Взаимопонимание, направленное на чувство сплочённости. Защиты.

Инва пробежалась в ботинках вокруг машины, набирая скорость. Я и Сайхмар заняли места. Машина тел двинулась.

Для лежанок мы приспособили довольно узкие полки без ограничителей. Во время путешествия в поезде мы на них спали. Сейчас наспех переделали. Максимально облегчили. Сайхмар сделал всё для того, чтобы тела испытывали как можно меньше нагрузки. Разумеется, он пожертвовал при этом комфортом механоидов. Я с ним в этом согласился.

Для меня и остальных операторов (исключая, возможно, только Онвара) отдых в таких сложных условиях вполне возможное дело. Остальным будет непросто спать. Предстоит не только избегать мелких движений во сне, но даже наоборот: балансировать, чтобы не свалиться. Тряска предстояла немаленькая.

Я лёг, стараясь расположиться ровно по центру. Соединился ликровым клапаном с телом, нёсшим меня. Устремил взгляд прямо перед собой. Я смотрел вверх. Там, наверху, не видно облаков. Я видел их всего несколько раз в жизни. Когда мы доставляли груз на север. Ближе ко льдам. Воздух там гораздо чище. В городах механоиды ходили без масок. Фильтры на домах – облегчённые.

В том краю, если поднять взгляд на небо, кажется, что оно совершенно чистое. Невооружённым глазом можно различить лишь небольшую рябь.

Здесь же тяжёлая каменная взвесь поглотила солнце. Звёзды. Луну. Если честно, то коснуться Хозяина Луны, волшебного повелителя самого большого механического существа на свете, представлялось единственным шансом как-то почувствовать ту простую истину, что Луна реальна. Луна – реальна. Я знал это потому, что видел её демона. При мне он шутил, пил кофе, при мне он умирал.

Он как-то добрался от Луны до мира. И как-то планировал попасть назад. Пробиться через эту пыль. Через каменный морок между миром и Луной. Как?

Машина набирала ход. Я прочувствовал то, как сложно оставаться на месте. Через ликру я ощущал настойчивость Инвы. Она хотела, чтобы мы оба уснули. Доверились машине. Я хотел этого. Ждал, как растворюсь во множестве ног, множестве грудных клеток. В зрении многих глаз. И пущу Инву внутрь собственного тела. Я устал больше, чем предполагал. Но что-то не давало мне забыться. Держало.

Машина тел – это хорошее устройство. Путешествие на собранном нами механизме я мог смело сравнить с поездкой на поезде – настолько монолитную конструкцию мы создали. Сайхмар рассказывал мне, что поезда смотрят те же сны, что и их пассажиры. Запоминают лучшие из них и хранят у себя. И когда кто-то, задумчиво глядя в окно и устроив руку в ликровой заводи, не может уснуть, они дарят такому пассажиру один из снов из своей огромной библиотеки. Если бы машина тел просуществовала достаточно долго, она бы, возможно, обзавелась собственной.

По прибытии на место мы её разберём. Низкий Ветер ждёт свои трупы. После войны носителей редких ликровых признаков стало меньше. Их значение для городов возросло. Набор, что мы везли, позволял жить в Низком Ветре каждому механоиду. Без ограничений. Это необходимое условие свободы передвижения в новом мире. Эти трупы неживыми руками распахивали ворота для каждого жителя мира. Стирали границы.

Я задумался о войне. Она уничтожила весь старый мир и закончилась терраформированием. Это всё, что я знал о ней. Всё, что мне сказали в работном доме. Я понимаю, что мои учителя знали не больше. Мы не знали, против кого сражались. Не знали даже, победили или проиграли в ней. За что мы воевали. Я понимал только, да и то не до конца, что мы потеряли в её жерле. Мы потеряли в ней прошлое. То, где существовали великие железные дороги – хребет мира. То, где каменная завеса не отделяла нас от звёзд.

Упершись взглядом в коричневый каменный купол неба, я осознал, что меня что-то очень сильно беспокоит и я никак не могу отделаться от этой тревоги.

Возможно, дело в Луне. Но скорее – странной непоследовательности происходящего. А если ещё точнее – его логики. У этого всего одна и та же логика. Она звучала тихой раздражающей нотой. Я не мог её озвучить. Понимал, как каждый понимает собственную тень. Интуитивное знание, стоявшее у меня за плечами. Его нельзя выразить. Поймать за руку. Рябило. Как каменная крошка там, в небесах.

Это ощущение держало меня ещё несколько минут. Затем померкло. Его вытеснила необходимость отдыха. За секунду до сна я забыл, где нахожусь. Кто я. Только чувствовал, как скользит по щеке от обиды, нанесённой много лет назад, слеза, давно, ещё в детстве, высохшая, подавленная каменным ветром пустошей.

Инва разбудила нас ночью. Заря только занималась. Машина тел не делала остановок для пересменки. Прежде чем отстегнуться, я как следует размял члены. Затем сел. И соскочил вбок. Довольно скоро мне удалось влиться в общую скорость. Я приблизился к Инве. Наши взгляды встретились, когда она отдавала ботинки Сайхмару. Мы поприветствовали друг друга без слов.

Особенности моей физиологии не давали мне использовать ботинки. Даже при условии надетых проводников. Однако я мог бежать довольно долго. Инва учитывала всё это при определении крейсерской скорости машины. Если Хозяин Луны и возражал ей, то тщетно.

Прежде чем принять груз, я пробежался вокруг машины. Сайхмар сделал то же самое. Он легко мчался на огромных механических ногах. Обогнал меня. Мы провели беглый визуальный осмотр. Не выявили повреждений или рассинхронизации. Я занял своё место впереди и чуть справа. Сайхмар – замыкал.

Мы оба положились на связи, прочувствовали их и одновременно приняли машину. Сознание размылось. Подёрнулось дымкой. На мгновение странная логичная нелогичность нашей ситуации стала мне почти ясна. Подступила к горлу, как приторно-сладкое послевкусие от спиртного. Как рвота. И затем исчезла.

Мерно шли по каменистой почве сто шестьдесят две пары ног. Груз составляли тела разного роста, телосложения. В набор входили и крупные мужские, и миниатюрные женские трупы. Для поддержания единого темпа машины каждому следовало двигаться с индивидуальной интенсивностью. Но Инве удалось очень органично всё сопрячь. От неё ко мне и Сайхмару по связям и прямо в души скользнуло ясное математическое описание закономерностей и соотношений. Оно поглотило меня, окунуло в кровь и ликру, мчавшиеся по венам усилиями ста шестидесяти двух сердечных мышц, и весь этот шум застучал единым ритмом во мне.

Перед глазами вперёд смотрящих расстилалась и расстилалась тёмная материя каменистой земли. В сумерках она казалась нереальной. Словно и вовсе её не существовало. Только топот неживых ног, взгляды неживых глаз, устремлённых в ничто. Это показалось мне похожим на прыжок веры, на самозабвенное вращение в ритме танца, когда всё вокруг перестаёт существовать и естество остаётся поглощено полностью одной лишь непрерывной, абсолютно честной логикой единого движения. Это своего рода музыка.

Музыка.

Холодная. Бесстрастная. Рукотворная, как каждое произведение искусства. Такая же фальшивая. А значит – вечная. Мы не можем понять красоты рассвета или заката. Вечной пленительности водного потока. Хрупкого изящества мыльного пузыря. Пока не наполним их ложью. Дадим метафорический смысл. Ложь. Адаптируем их под собственное восприятие. И вот тогда мы смотрим на них. Задыхаясь сознанием той, совершенно чуждой им, красоты. Красоты, неизвестной им. Мы становимся безусловно созвучны их грации, которой они – от самого своего создания – лишены. Несуществующим в них самих изяществом. Избрав их в качестве проектора собственных идей, мы так заворожённо восхищаемся собой. И через это уничижаем себя себе в удовольствие. Музыка. Топота мёртвых ног.

Я весь растворился в ней.

Втроём мы держали почти десять циклов. А затем Инва отпустила. Я очень терпеливо ждал, пока она уснёт. Чувствовал её связь с машиной через ликровый клапан. Измотанная, она соскользнула в сон довольно быстро. Мы с Сайхмаром мягко приняли её тело на контроль. Так мы исключили несчастный случай во сне. К сожалению, остальных механоидов подстраховать подобным образом мы не могли.

Для того чтобы позволить специалисту присматривать за телом во время сна, нужна соответствующая тренировка подопечного. Она включала как физические, так и психологические упражнения, направленные на раскрытие доверия. Сверхразумного доверия. Мы учились впускать чужое сознание внутрь себя. В самое сокровенное. Самое личное. Самое доверительное. Сломать уверенность в том, что может существовать что-то, принадлежащее только тебе. Смять её. И дать право другому мыслящему существу надзирать за твоим беззащитным сердцем. И жизнь кажется такой тонкой. Такой неуютной.

Приняв контроль, я расслабился, позволив ногам самим перебирать по почве, отмеряя расстояние. Дыханию – самостоятельно подстроиться под оптимальный ритм. На стадионных тренировках нам удавалось добиться от моего тела производительности в шестьдесят километров непрерывного бега в день. Но здесь перед нами расстилались пустоши. Группы мышц, работающие при беге в рафинированных условиях стадиона и на открытой местности, разные. В последнем случае затраты энергии больше. К тому же необходимо сохранить запас сил. Я мог рассчитывать на тридцать километров. Дальше – опять отдыхать.

Сейчас я не держал груз в полном смысле этого слова. Моя роль в работе машины заключалась в том, чтобы снять с Сайхмара часть нагрузки на максимально длительное время. Сейчас важна каждая сэкономленная крупица. Вести машину целую неделю без остановок – очень сложная задача, ставящая здоровье, а возможно, и жизнь оператора под угрозу.

К концу пути мы будем вымотаны до крайней степени. Более того, по прибытии на место груз нельзя будет бросить в одночасье. Потребуется адаптационный период, для того чтобы интегрировать набор по дальнейшему назначению. И далее – дать Инве полностью восстановиться, прежде чем она покинет нашу бригаду и перейдёт на назначение по работе в Низкий Ветер. Останется в этом городе дальше. На годы.

Задумавшись об этом, я невольно ослабил внимание. В поле моего слуха отрывочно попал разговор Хозяина Луны и девушки-инженера. Она до сих пор не ложилась спать и казалась полностью поглощённой общением с демоном.

Когда я посмотрел в их сторону, она как раз говорила:

– И что же, она все эти годы так и будет? Ждать его?

– Конечно, – произнёс Хозяин Луны тоном, откуда явствовало, что демон доволен собой и эффектом своего рассказа, – он же суждён ей. Навсегда.

– Я не смогла бы так. Сотни лет! И тем более, – по тону я легко заметил, как девушка покраснела, – его братья рядом. Они красивые?

Инженер шагала в ботинках чуть правее меня. Я без труда определил, что механику ботинок перенастроили так, чтобы требовать от оператора минимум усилий. Только находиться в них.

Хозяин Луны стоял на том же механизме, на месте ассистирующего механика. Балансировал без видимых усилий.

– Мне сложно судить о внешней красоте, – скромно отозвался он на восторженный тон своей слушательницы, – она лишь отражение вкуса времени. Сегодня красив один, завтра – другой. Время стирает критерии внешности. Остаётся только функциональность. А его братья, они… несчастные. Кто влюбится в несчастных мастеров?

– Ну… любовь ведь и нужна затем, чтобы унять чужую боль, преобразить… Мне всегда казалось, что любовь придумал какой-то гениальный скульптор. Потому что она так преображает…

Я вмешался, не поглядев на них:

– Расход воды при данных настойках механизма чрезмерен.

– Не переживай, бедолага, – бросил мне демон.

Я знал о том, как краснеет лёгкая на румянец его собеседница. Чувствовал, как улыбается он сам. Я привык достраивать в голове работу мускулатуры лица по интонациям голоса. Это весьма полезное упражнение. Его многие операторы оставляли при себе с ученических времён на всю жизнь.

Вслух я произнёс:

– Это – зона моей ответственности.

– Да, а зона моей – наш маршрут. Мы сделаем привал у воды через четверть часа.

– Объяснитесь.

– Что, прости? – переспросил демон, имитируя холодность в соответствии с тем, как того требовали нормы стандартного социального взаимодействия в данной ситуации.

Он врал в каждом слове. Я врал в каждом слове. Я – потому, что в действительности представлял собой бессловесный механизм, лишённый врождённого для прочих механоидов чутья на искренние эмоции. Он – почему? Мне не следовало над этим задумываться. Но тем не менее я перебирал в голове варианты. Остановился на самом очевидном. И начал перебирать снова.

Вслух произнёс следующую реплику в пьесе:

– Вы настояли на беспрерывном движении. И при этом требуете остановки через неполные сутки.

– Да, – согласился Хозяин Луны, похвалив себя интонацией, – я такой.

Шорох, соответствующий движению руки. Он невзначай обнял девушку. Это объятие – невербальный знак, требующий от меня молчания. Перемены темы разговора. Он давал мне два варианта действий: настоять на своём или подчиниться. Выбор оставался за мной. Оба пути вели к тому, что я признаю его лидерство над собой и остальной бригадой. Играть и тратить время я не хотел. Его развлечение не входило в круг моих обязанностей.

Прежде чем переместиться к центру машины, я бросил девушке:

– Будь внимательна, это существо убило мастера нашего поезда, сломав ему шею одним движением.

Я чувствовал злость. Причины её появления оказались скрыты от меня. Что, в свою очередь, порождало чувство непонимания. Мои эмоции требовали закрыться. Требовали возвращения в уют молчаливости и ограниченности контактов с внешним миром. Я пережил неожиданный для меня всплеск симпатии к делу своей жизни.

Нежно проверил часы. Но не позволил себе достать их. Ровное движение стрелки по кругу успокоило меня. Не дало забыть, что всё, что я только что испытал, следовало подвергнуть анализу. Но всё же мы чёрные коробки со всякой всячиной. Какая-то странность может вылезти в открытый мир в любой момент.

Мне не дано понять причин вспышки внутренней злобы. Я признался себе в том, что не хотел идти её дорогой. Потому что дальше я углубился бы в воспоминания. Я не хотел снова пускать их внутрь. Они остались снаружи бортов поезда. И песок пылевых бурь истёр их в пыль. Есть груз. И больше ничего теперь неважно.

Начинало светать. Вспомнив о бурях, я поглядел вдаль. И увидел рябь одной из них. Через несколько минут наблюдений убедился, что она проходит боком. Мы действительно избежали встречи с угрозой. Как и обещал Хозяин Луны.

Я вновь пробежался вокруг машины тел. Провёл визуальный осмотр. Затем, действуя согласно инструкции по оказанию услуг живым по время транспортировки тел их близких, я обратился к врачу:

– Вы ели?

– Нет, – ответил он тихо.

Он выглядел странным. Его невысокая полноватая фигура в помятом официальном камзоле и грязной дорогой одежде выглядела комично. Он сидел на полке-паланкине, подтянув под себя колени, как подобает грустящей девочке-подростку. Такое физиологически наивное выражение печали могло вызывать в окружающих лишь жалость. Подкупающую. С печальной улыбкой в уголке губ.

Я постарался придать своему голосу участливый тембр:

– Отчего? Вам следует поесть.

– Я знаю. Но не могу себя заставить. Извините, не в обиду вам, но это же… Это жутко. Они мертвецы! Поймите правильно, я не хотел оскорбить вас и ваше назначение, поймите правильно.

– Я понимаю. – Чтобы переключить его внимание, я отдал знак внимания своему собеседнику, указав на сопровождавшего его нотариуса. Тот громко храпел на своём месте, подключившись к общей ликровой связи и наслаждаясь приятным, как ни странно, сном. – К счастью, ваш сотрудник лишён подобной щепетильности.

– О да, – грустно улыбнулся мужчина, – но иначе? Он официальное лицо, откуда у него взяться чувствам?

Шутка, полная светлой грусти. Я отметил. Прореагировал:

– Я слышал, они сдают чувства в специальные камеры хранения по пути на работу.

Мой собеседник оживился. Он посмотрел на меня.

– А вы?

– Однажды их забрали совсем. В обмен на перчатки.

– Думаете когда-нибудь попытаться сменять назад?

Наш диалог напоминал разговор двух попутчиков в поезде. Я мог говорить совершенно спокойно. Поскольку знал, что мы расстанемся. И это будет навсегда.

– Боюсь… боюсь, что мне уже ничего не вернут взамен. Всё исчезло. Знаете, как это бывает в пути с грузом: усушка, утруска? – Я улыбнулся.

– У вас очень тяжёлый труд, – произнёс мой собеседник и вздохнул, – я кричал на вас вчера. Простите. Я, конечно, говорил, что врач, а сам… смех один. Я отоларинголог. Во время операции я с трудом вспоминал, что нужно делать. Признаться честно, ваш коллега владеет знаниями анатомии гораздо свободнее меня…

– Вы посвятили себя милосердию, и этого не отнять, – успокоил я его, закрепляя результат, – постарайтесь подумать о своих будущих пациентах и всё же поесть. Положитесь на меня как профессионал на профессионала. Впереди долгий путь к цели.

Он грустно улыбнулся мне и пообещал справиться со страхом. Это меня вполне устроило, и я переместился ближе к переднему ряду машины. Потянулся по связям вперёд. Ещё раз проверил Онвара. Ему стало гораздо лучше. К середине дня он проснётся. Исчезнет угроза его жизни.

Придя в себя, он останется один на один с тем, что сделал. За убийство Центр предъявит ему обвинение. Каждый сотрудник Центра это подтвердит. Кроме нас – Шат. Я не могу точно сказать, что ему грозит. Возможно, каторга. Может – назначение вроде нашего. Но будущего, так желанного им, больше нет.

Кроме того, его руки. Сильный ожог занимал небольшую площадь. Но шрам останется, возможно, фаланга не сможет впредь свободно двигаться. Всего одна мысль перечеркнула всё, к чему юноша стремился много лет. Я не испытывал к нему жалости. Ничего плохого не случилось бы, выполняй он моё поручение. Работай он по назначению.

Когда я завершил все необходимые действия, Хозяин Луны велел машине тел замедлиться. Затем остановиться. Мы с Сайхмаром принялись выполнять. Всё вместе заняло почти десять минут. К этому времени впереди стали ясно видны проблески рассвета. Утро вступало в свои права. Однако я пока не мог различить каких-либо признаков того, что мы находимся рядом с водой.

Напротив, мы пришли к некому обрыву, нависавшему над безблагодатными просторами пустых земель. Впереди – насколько хватало зрения у моих сотен глаз – туман. Казалось, здесь кончался мир.

Господин Луны спешился и подошёл к краю, с наслаждением наполнив лёгкие здешним тяжёлым для дыхания влажным тепловатым воздухом.

– Позвольте представить вам, господа и госпожа, – отметил он молодую девушку-инженера особо, – Паровые Долины. Фактически это пример самой большой паровой машины в мире. Она расположена тут на глубине десятка километров под корой мира. И суть её заключается в том, что вода из подземного океана охлаждает быстро поднимающиеся из сердца мира граниты. Они очень быстрые: проходят расстояние из места зарождения до поверхности за неполные пятьсот лет, насколько мне известно. Как и за счёт чего происходит такое быстрое выдавливание гранитов на поверхность – не спрашивайте. Это слишком далеко от Луны, чтобы я мог знать точно, да и никто этого толком не знает. Могу только как-то связать это с механическими цитаделями Хозяина Гор. Те постепенно уходят под землю, и их назначения не знает даже мастер Конструктор, демон их, собственно говоря, и строящий. Итак, за счёт охлаждения быстрых гранитов вода расщепляется. Водород в воде, охлаждающей граниты, отделяется от кислорода, и последний воспаряет повсюду, разносимый естественными ветрами. Кстати, можете снять маски – здесь они не нужны. Кислорода здесь больше, чем где-либо в мире.

– Возможность биологического и технологического заражения при повышенной влажности превосходит норму безопасности, – произнёс я.

Хозяин Луны взглянул на меня одним глазом.

– Тогда оставьте, – легко согласился демон, – одним словом, я хотел вас пригласить насладиться этим видом. Пропустить его через себя. Вдохновиться, если хотите. Потому что наш дальнейший путь лежит именно через Паровые Долины. А они, хотя и совершенно прекрасны (особенно своим внутренним устройством), таят в себе определённое количество неудобств для случайных путников. А именно: пар, прорывающийся на поверхность из-под земли, может сделать это в любом месте совершенно неожиданно. При других обстоятельствах, точнее, при ясном небе, я мог бы с помощью низких звёзд примерно предположить, какие именно места опасны, а какие нет. Но сейчас, как верно заметила молодая госпожа (она умница!), пыль укрывает от нас небо. Поэтому я не вижу поверхность мира так ясно, как следует. Но меня это не слишком волнует, у меня бесконечное количество тел – я могу умирать, сколько мне захочется. Умирать, умирать и умирать. Вам не так удобно. Особенно учитывая ваш груз, технические характеристики машины, прочее, прочее. Но всё равно, я обещал вам воду – вот она. Остаётся только спуститься вниз, но тут невысоко, метров пять – семь.

Я взглянул вниз и отметил его ошибку: спуститься именно здесь мы не могли – ботинки и оборудование с помощью машины тел вниз никак не спустить. Однако нам надлежало двигаться по границе Паровых Долин там, где мы смогли бы конденсировать туман в воду. То есть неизбежно следовало преодолеть обрыв и подойти к границе Паровых Долин вплотную.

Я приготовился отводить машину. Вернуться к изучению карт. Корректировать маршрут. Меня остановил подошедший к нам Сайхмар. Его лицо являло странную смесь сосредоточенности и одухотворённости.

– Дрожь земли – это шёпот поезда.

– Верно! – обрадовался Хозяин Луны, отдав Сайхмару знак похвалы. – Я и не думал, что это выражение до сих пор в ходу! Этот красавчик дело говорит! Вот, однорукий, смотри вон туда!

Я обратил всё своё внимание по направлению, куда он указывал. Там, внизу, словно воплощаясь из утреннего тумана и жидкой зари, появлялся прямой луч прожектора. К нам двигался поезд.

– Это один из поездов-призраков, запертых на довоенных путях из-за смещения почв при терраформировании. Он кружит здесь много сотен лет. Его камень забыл, кто он, откуда и какова его цель. Туманы обеспечивают бесконечное пополнение запасов воды, запирают его в не-смерти, но жизнь его закончена давным-давно. Он есть лишь движение и ничего более. Железнодорожный путь проложен вдоль Паровых Долин. Сейчас он движется в другую сторону от Низкого Ветра, но ветка кольцевая. В итоге пройденное расстояние будет, конечно, больше, но если ты проделаешь его с ветерком, то не только сэкономишь время, но и не станешь подвергать опасности свой драгоценный груз. Этот поезд – настоящая цитадель на колёсах!

Я смотрел на то, как появляется из тумана, словно из-под завесы ласковых механических крыл, нос поезда. Родом из умершего мира. Он снова воплощался из невесомого дыхания утра. Он нёс неприкаянные души в вечную темноту Лабиринта…

– Ну! – прикрикнул на нас Хозяин Луны. – Что вы смотрите на него?! Ловите!

Глава 3.

Поезд

I

Высота обрыва составляла девять целых три десятых метра. Нам удалось это выяснить уже в ходе решения проблемы со спуском. Как оказалось, мы создали относительно безопасный способ оказаться внизу, использовав при этом четыре выбранных нами тела. Их них выстроили живую верёвку. Четвёртым в этой конструкции держался я. Мы ошиблись с выбором. Мне пришлось прыгать.

Положительной стороной использования неживых тел в «живых» верёвках или башнях состоит в том, что умением выполнять акробатические трюки должны владеть не те, кто их исполняет. Вместо того чтобы учить делать столь сложные вещи четырёх механоидов, достаточно обучить одного. Пятого. Оператора. В нашем случае – Сайхмара.

Сгорбившись над обрывом, он внимательно наблюдал за тем, как я опускался вниз. Я доверял ему. Но полный контроль над собой не дал. Не смог. Хотя это во многом бы меня обезопасило. Поэтому Инва стояла рядом. Страховала. В её взгляде легко читалось летящее спокойствие. Она пока не вступала в работу. Она ждала, когда это потребуется. И, вступив, она станет танцевать. На этот раз – мной.

Выполнить спуск без помощи обеих рук я не мог. Поэтому я вынужденно нарушил процесс восстановления плечевого сустава. Однако родная механика не подводила меня. Работала как следует. Даже чуть легче прежнего.

Возведённая нами конструкция имела существенные недостатки. В целях безопасности следовало, чтобы нижнее тело стояло на почве. Правильно распределяло вес. Но времени на то, чтобы спустить вниз дополнительный труп, у нас не хватало. Поезд приближался слишком быстро.

Если пристально смотреть на то, как он возникал из летучей взвеси невесомых капель воды, то могло показаться, что это сам туман ему кузнец и мастер. Прожектор, словно нож, сотканный из потустороннего света, резал утреннюю дымку над рельсами. Воздух, прямо как в поговорке Сайхмара, действительно дрожал. Земля действительно вибрировала. Приближающийся состав поражал воображение своей тяжестью. Даже повернувшись к нему спиной, я понимал, что это грузовой поезд. Необычайной длины.

Один из таких, что сейчас ещё невозможно сделать снова.

Пока я спускался вниз, ступая на плечи тел, находящихся подо мной, поезд налетел. Воздух ударил мне в бок и спину. Воздух – как неумолимая волна из стали и движения. Мне не верилось, что гигант, надвигающийся на меня, словно неумолимая длань судьбы, – мёртв.

Локомотив пронёсся вслед за поднятой им воздушной волной. Мой мир заполнился до краёв грохотом его тяжёлых колёс по сверхпрочным рельсам. На какую-то секунду я понял, что потерял контроль над собой. Забыл дышать. Всё моё естество сосредоточилось лишь на том, чтобы чувствовать его – быстрого, неумолимого. Казавшегося мне бесконечным.

Я сорвался. Пролетел, должно быть, около двух метров. Приземлился на ноги, но не удержался. Упал на спину. Голову сберёг. Назад меня вздёрнуло тело, державшееся в цепочке третьим. Труп сухого и высокого, жилистого парня. Прирождённого бегуна.

Это вступила в работу Инва.

Не теряя времени, мы поспешили к поезду. Казавшиеся бесконечными, вагоны состава тяжёлой вереницей пробегали мимо. Шум, поднимаемый ими, тяжело давил на грудную клетку. Заливался в уши. Душу. Заменял собой мою собственную волю.

В сопровождении трупа, ведомого Инвой, я помчался вдоль поезда. Мне следовало зацепиться за любой вагон и проникнуть в состав. Пробравшись внутрь, добраться до уже потерявшегося в тумане локомотива и остановить его, обрубив связь камней и двигателя.

Согласно первоначальному плану наибольший риск ложился на сопровождавший меня труп. Именно ему предстояло забраться в поезд первым. Далее – помочь мне.

Одинаковые чёрные вагоны поезда, казалось, могли предоставить возможность пытаться сделать это снова и снова: таким длинным казался состав. Однако, приблизившись, я понял, что мы поддались обманчивому впечатлению. Стремительно двигающаяся вперёд стальная стена, выросшая передо мной, выглядела совершенно неприступной. С холодных чёрных боков стекали, будучи не в силах на них закрепиться, даже свет и туман.

Неотличимые друг от друга, тяжело гружённые вагоны на поверку оказались совершенно обтекаемы. Не наблюдалось ни скоб, ни лестниц. Зацепиться не за что. Более того, я заметил мелких големов, всё ещё снующих туда и сюда по составу. Они очищали вагоны от грязи. И от непрошенных гостей. Я изучал литературу о поездах старого мира. Вагоны, перевозящие наиболее ценный груз, шли в команде с целой россыпью мелких охранников. В их полномочия входила нейтрализация лиц, не имеющих права доступа к вагону.

Я обернулся, для того чтобы посмотреть назад. Встретился взглядом с Инвой и Сайхмаром. Последний спускал груз по живой лестнице вниз. Действовал не оптимально. Поспешно. Уже оказавшиеся внизу трупы просто бежали вперёд по направлению движения поезда. Сайхмар пускал их на лёгкой перчатке, то есть без особенного контроля. Для такого поведения требовались веские причины. Неприятное ощущение скользнуло в моём сознании. Отозвалось жестокой уверенностью: беда. Я перевёл взгляд на тело, стоявшее рядом со мной.

Труп повернул ко мне голову. На его лице промелькнуло выражение. Грубая мимика мёртвых лицевых мышц. Послание от Инвы. Их выследили и напали. Бегуны не желали оставлять свидетелей. Этот поезд – наш единственный шанс добраться до Низкого Ветра.

Не раздумывая далее, я помчался вдоль состава со всех ног. Труп начал разгоняться рядом со мной. В режиме испытаний мы тренировали сходные действия. В поле не применяли никогда. Я присоединился к ликровому клапану тела. Позволил Инве подстраховывать меня. Выдохнул. Сосредоточился на своей плоти. Поймал общий ритм движений с трупом. С поездом. Движения разных мёртвых существ стали для меня единой кинетикой.

Я прыгнул вперёд и вбок, в пируэте оттолкнувшись подошвами сапог от вагона, и оказался на земле. Провернулся несколько раз, прежде чем остановиться. Плечо снова вылетело из сустава.

Труп начал набирать скорость бега. Бросил меня. Инва накинула ему на плечи тело невысокой светлой женщины. Попыталась перепрыгнуть ею на крышу вагона. Неудачно. Застрявшая между вагонов плоть не замедлила движения поезда, даже когда упала ему под колёса.

Я поднялся. Побежал вперёд. Меня обогнал хвост поезда.

Истекали последние секунды наших попыток спастись на нём. Я проводил последний вагон взглядом в надежде на то, что он более приспособлен для того, чтобы подняться, но тщетно. Я прибавил скорости. Выложился так, как только мог, и на какую-то минуту нагнал состав.

Повторил ранее неудачный пируэт. Теперь я оказался на плечах сухопарого тела. Очень скоро труп сравнялся по скорости с поездом. Мы оба стремительно удалялись от Инвы, испытывая степень её контроля. Теперь мне предстояло перепрыгнуть на верх поезда. Прыжок такой сложности самостоятельно я совершить не мог. Особенно после того, как увидел, что произойдёт в случае ошибки. Мне следовало довериться Инве. Она только что не справилась в аналогичной ситуации. Но иными возможностями спастись от бегунов и достигнуть цели мы не располагали. Всё хорошо. Хорошо. Настал момент истины. Мы не имели права на ошибку. Нового шанса нам никогда не представится.

Два удара сердца. Я принял контроль над мужским телом под моими ногами. Инва – надо мной. Она оттолкнулась и прыгнула мною вбок. Время растянулось под действием страха. Моя личность исчезла. Я бежал, истирая в кровь ноги рядом с поездом. На скользкий чёрный вагон, влекомый вперёд локомотивом-призраком, летел сейчас кто-то другой.

И этот кто-то полностью полагался на чужую волю. Он совершенно расслабился, доверяя себя иному сознанию. Мы с Инвой представляли собой одно единое существо. Оно одновременно сосредоточилось так крепко, как держали друг друга огромные вагоны, и расслабилось так полно, как безмятежна вода, отдавшая себя на волю холодного ветра. Предстоящий нам прыжок – это всего лишь математика. Тела. И Инва отлично его рассчитала.

Я приземлился на верх вагона. По центру чёрной металлической крыши. На наше счастье, здесь обнаружилась сетчатая металлическая дорожка, невидимая наблюдателю снизу. И даже более того, крыша вагона оказалась оборудована для постоянного пребывания одного механоида. Видимо, охранника. Значит, поверху я мог бы добраться до локомотива.

Мелкие големы-санитары устремились ко мне. Вполне возможно, они имели право убивать. В случае если они обладают этим правом и воспользуются им, то после смерти сознания моё тело ещё могло бы выполнять работу, пока поезд не вывезет его из зоны контроля Инвы. Но в любом случае мне надлежало приложить все усилия для того, чтобы войти в контакт с сердцем поезда и дать ему понять, что я – свой.

Я прочувствовал связи, тянущиеся от камней сердца локомотива вдоль поезда. Надлежащим образом подготовился, для того чтобы начать операционную деятельность. Первым делом мне следовало успокоить големов. И затем остановить поезд. Действуя по привычке, я сделал глубокий вдох. И потерял сознание.

Когда я был маленьким, то работный дом, где я обучался, разрушило землетрясение. Я, как и многие другие воспитанники, оказался погребённым под обломками. Они все умерли там. Я выжил.

Прежде чем осознать, что я допустил грубую ошибку при контакте со связями, я слился с ними. Вполне возможно, всё то время, когда у моего тела не хватало сил на осознанность, подсознание всё ещё находилось в контакте с камнями. И они говорили друг с другом.

При пробуждении я ощущал какую-то призрачную сметливость. Символьную составляющую бытия. Привкус… Я переживал эту щекочущую нёбо истину ещё до того, как открыл глаза. Всё произошедшее так и осталось бы для меня мгновением. Осталось бы, если бы не это чувство. Причастности. Разговора на одном языке. Понятном лишь для нас двоих. Который и я сам окажусь не в силах осмыслить спустя мгновение.

Поезд забрался довольно далеко. От груза. От бригады. От Низкого Ветра. Насколько далеко – я не мог представить. Я здесь находился один.

Ещё не будучи в силах пошевелиться, я глядел, как вращаются где-то справа над моей головой, частично вырываясь из вечного тёплого тумана, какие-то неправдоподобные. Огромные. Прямые. Длинные лопасти. Там что-то жило, в Паровых Долинах. Что-то циклопическое. Питающееся бьющим из земли паром. Там жила Машина. И она стонала, она вращалась. Она сжимала и превращала одну энергию в другую, одно движение в иное. Она дышала. Ждала.

Я едва мог вздохнуть. Повсюду по мне ползали мелкие големы – смотрители поезда. За сотни лет, что поезд блуждает здесь, их яд, по всей видимости, высох. Утратил свойства. Но они всё ещё стояли на страже. И, считая меня чужаком, пытались уничтожить. Как только могли. Они заползли в нос и рот. Проникали под одежду, стремясь прогрызть кожу насквозь. Они понимали, что победят. На их стороне сражалось время. До сих пор меня спасала от удушья респираторная маска. Но сейчас от неё осталось немного.

Мне удалось подняться на четвереньки. Хотя бы попытаться откашляться. Вызвать рвотные спазмы. Мне удалось, но это не помогло. Падающие вниз, в слюне, крови из гортани и желчи, мелкие големы снова устремлялись назад.

Дозваться Инву я не смог. Поезд давно вышел из зоны её оперирования.

Я устремил все свои силы вперёд. Направил на связи. Теперь не дышал.

О, Сотворитель! Каким истинно безумным предстало передо мной сердце этого поезда. Камни давно забыли себя. Из-за этого связи… широкие, жидкие, словно окружавший нас туман, казалось, действовали совершенно хаотично. Я понял свою ошибку. Понял, что сделал не так.

Я попытался надавить стандартной логикой. Говорить с ними так, как говорил со здоровыми камнями, но тут… Они ответили агрессией. Ответили быстрее, чем я смог заметить их злость. Они желали убить. И в любом другом случае такая ошибка стоила бы мне жизни, но здесь я, по всей видимости, успел подсознательно среагировать. Мой опыт проявил себя, и я подался назад. Совсем немного, но этого хватило, чтобы камни забыли о нашей встрече. На полпути к тому, чтобы уничтожить своего непрошенного гостя, они забыли обо мне. И я остался жить.

Когда вам кажется, что сумасшедший говорит бессвязный бред или выкрикивает лишённые осмысленности фразы, то в плену иллюзий находитесь вы, наравне с ним. Потому как в действительности всё это имеет чёткий и установленный смысл. Но сама символьная система – неверная. Она смещена. То, что для нас значит одно, для безумцев имеет совершенно другой смысл, значения перемешиваются и теряются. Здоровое восприятие и больное находятся в разных системах текста.

Совпадения символьной части, воспоминания о ранее исправной схеме, всё это вызывает в безумном сознании неизрекаемое страдание. Оно проявляется бунтом. Физическим насилием в отношении мира. И себя – как его сломанной части.

Мой Сотворитель! Каким истинно безумным представало перед окутанным туманом миром сердце этого поезда. Оно понимало, насколько оно не право. Оно загнало до смерти состав. Жизнь из вагонов и локомотива исчезла десятки и десятки лет назад. Но сталь продолжала нести вагоны по затерянным в пространстве и времени рельсам. Бессмысленно для остального мира. Искажённо умно в понимании тускнеющих связей камней.

Многие события, пройденные километры оказывались забыты. Утеряны в тумане безвременья. Грохочут по бесконечной колее безжизненные тонны железа. Бесконечная похоронная процессия, лишённая цели. Несёт в себе давно мёртвый груз в место, уже давным-давно исчезнувшее вместе со старым миром.

Лёжа на крыше мчащегося сквозь душный туман мёртвого поезда, под стоны странной Машины, живущей здесь, в Паровых Долинах, я тянулся вперёд по призрачным связям безумного сердца. Я видел в его бесплотных связях путь, которым до этого шла Инва. Путь, как алые бусины крови, рассыпанные по утренней росе. Последнее послание от неё. Моя коллега отчаянно пыталась нащупать ключ к этим камням. Логическую тропу к стыковке символьных систем.

Когда я потерял сознание, она уложила меня так, чтобы я не сорвался с вагона. Затем, используя моё тело, приняла связь с камнями через мои перчатки. Это очень сложно, но, по сути, работает, как если бы вы дёргали за верёвку, куда узлом примотана ещё одна. Этим она расширила границы своей способности оперировать.

Перебирая логические конструкции одну за одной, Инва снова и снова терпела поражение. Она не сдавалась, хотя моё тело всё больше удалялось и выходило из зоны её власти. Потом она перестала пытаться. Это выглядело так, будто что-то заставило её уйти. Всё оборвалось резко. Я уверился в том, что случилось что-то плохое. Может – повреждение перчатки. Может – смерть. Но сейчас я никак не мог узнать, что происходило с бригадой после того, как я оторвался от коллег.

Информация, сохранённая сердцем поезда для меня, помогла не тратить лишнего времени на бесполезные приёмы. Всё, что Инва уже перепробовала за меня.

С безумным сердцем следовало говорить на его языке. А я этого языка не знал. Я задыхался. Я срывался с контроля, для того чтобы выкашлять бесконечное множество мелких созданий, стремившихся меня задушить, забравшись внутрь. Пролезть через уши внутрь моей головы. Поезд ехал, потому что не мог остановиться. Он терзал расстояния. Его сердце кричало о своей внутренней боли, но никто не знал, где болит. Никто не знал, где находится душа.

Её не выцарапать изнутри. Будешь рвать грудную клетку. Разминать в руках красные ошмётки лёгких, сердце. А она не там. Где-то ещё. И, сколько ни режь себя, болит.

Я не мог позволить поезду остановиться. Я остро нуждался в его безумном движении. Посмертном беге. Траурном марше. Он доставил бы мой груз по назначению, а меня вернул бы домой. Я для него лишь случайный попутчик. Я не мог дать нам обоим сдаться.

В отчаянье я пробовал снова и снова. Всё короче становились мои попытки. Всё больше времени уходило на то, чтобы продлить себе существование. В какой-то момент я сорвался. Началась паника. Я не контролировал себя, я всё бросил. Хотел скатиться вбок с вагона, но сил не осталось. Не сумел. Я тянул руки в рот снова и снова, думая порвать пальцами щеку и вынуть их так. Пока не пришла тишина.

Что-то над моей головой. Там, в огромной машине, работающей на бьющем из земли паре, остановилось. И по миру разлилась тишина. Она заполнила собой всё до самых границ неба. Я осознал, что больше не могу пытаться. Время истекло. Физически я больше не способен ни кашлять, ни тем более вынимать големов руками. Я наконец умирал. На этот раз точно. И главное – страх смерти прошёл. Мне повезло прорваться сквозь него и дожить. Дотянуть до того момента, когда я смог смотреть спокойно в глаза Лабиринта.

Я понимал теперь особенно ясно: там, далеко, остался мой груз. Моя бригада. Они не хотят умирать и смогут выбраться из беды, только если я остановлю этот поезд. Раз его остановка будет стоить мне жизни – очень хорошо. Я смогу сделать всё, что хотел.

Приняв то, что больше не сделаю ни единого вздоха, я пошёл штурмом на сердце. Я обрывал его связи-туманы, пока мои члены дёргались в агонии кислородного голодания. Это быстро пройдёт – пять или шесть секунд. А связи рассеивались у меня на руках невесомым дымом. Но я сжимал кулаками дым и добивался, чтобы он превращался в узду, призванную, чтобы усмирить бесплотное. Я выдирал из связей все смысловые составляющие. Все эмоциональные следы, я стучался в сердце кулаками. Я был готов уничтожить и его, и себя. Больше того – я хотел этого.

И я потерпел поражение. Оно отвергло меня. Закрылось где-то внутри. И связей больше не осталось – я пережал их все. Я уничтожил их, но ничего не добился. Мои секунды исчезали, но в близком контакте с сердцем растягивалось до невозможности личное восприятие времени.

Я проиграл. Не справился с задачей как профессионал. Но я остался честен. Я сражался до конца и получу свою награду. Нужно только подождать одну-единственную секунду. Отстраниться от сердца, и тогда оно перестанет держать обратной связью. Агония уже закончилась. Я умру в то же мгновение. В последнюю секунду перед этим я понял, что мне удалось то, что убившее меня сердце тщетно желало для себя. Я не только умру, как мечтал: я изощрённо отомщу за себя и свою бригаду. Никто не сможет задержать меня. Никто не посмеет мне помешать.

Торжествуя, оборвал все связи.

Пока я приходил в себя, ловил руками отступающих от меня големов. Неосознанно, я пытался их снова засунуть в рот. Но они уходили. Просачивались между пальцев, словно речной песок, и возвращались к своим обычным делам. Мутной болью саднило изнутри расцарапанное горло. Мои попытки позвать своих убийц назад снова и снова пресекала рвота, с ней выходили желчь, кровь и снова мелкие големы. Выкарабкиваясь из жидкого месива, они исчезали из вида.

Поезд стоял. Сердце молчало. Я вспоминал жуткое, неизвестное мне до этого чувство – я ощущал себя какую-то долю секунды секунду не-одиноким в этом мире. Я нашёл себе единомышленника. Кого-то, кто тоже мечтает умереть. Кто стремится к этому, и кто боится так же, как и я. Наше желание, наше противоестественное, ничем не мотивированное стремление неосуществимо без кого-то другого. Кого-то ещё, и оттого наш союз так иронически трагичен – мы не могли помочь друг другу умереть.

Потому что в своём эгоизме не могли лишиться того, кто понимал бы нас. Конечно, не любил, но это понимание казалось ценнее любви, гораздо важнее дружбы: оно дарилось не свысока. Какую-то долю мгновения мы остро чувствовали друг друга, упивались друг другом и ревновали друг к другу себя. И это мгновение прошло. Поезд больше не мог дать мне умереть. Потому что ему жалко отдавать столь ценный дар кому-то ещё.

Над моей головой снова завертелись огромные металлические лопасти неизвестного гигантского механизма. Вылезли из тумана, оголив эрозийные несовершенства, и мир вновь заполнил странный шум. Оглядевшись, я понял, что нахожусь здесь один. Я мог проявить, выплёскивая наружу, любые гадкие эмоции. Потонуть в собственной мерзости и сделать её достоянием пустоты.

Но я находился в одиночестве. А значит, остался кое-кто, кто следил за мной, – я. Поэтому я действовал согласно инструкциям. Встал. Не сразу. Это стоило мне определённых усилий, но я встал. Прошёл несколько вагонов поверху, потом нашёл, как спуститься вниз.

Не верилось, что поезд, этот бесконечный чёрный гигант, наконец остановился. Мои колени и пальцы ещё помнили его мерные качающиеся движения. В том, как примолкли на путях мощные вагоны, чувствовалось их эхо. Может, это всего лишь отголоски головокружения. Но сейчас я чувствовал его очень точно. Остановился.

Я кое-как сел, прежде чем слезть на почву. В саднящую носоглотку лез душный влажный воздух. Я снял перчатки. Они оказались испачканы в моих физиологических жидкостях. Недопустимо.

Прикоснулся голыми руками к блестящему конденсатом боку мертвеца. На собственные пальцы я смотрел с удивлением. Видеть их без перчаток оказалось непривычным. Я об этом совсем забыл. Спешился.

Шёл вдоль поезда, преодолевая туман. Добрался до локомотива. Осмотрел управление. Формально современные являются преемниками тех, старых, локомотивов. В них использован тот же опыт, те же принципы и ограничения. Во всяком случае, так считалось в обществе.

Поэтому, входя в локомотив, я, полагаясь на свой примитивный опыт работы на железной дороге и личные знакомства с мастерами поездов (а всякий обслуживающий самоцветные сердца специалист неизбежно интересуется поездами), ожидал увидеть нечто, о чём имею определённое общее представление.

Вот только в реальности никто из обывателей моего поколения никогда не видел поездов прошлого. И, увидев внутреннее устройство локомотива, я замер, понимая, что не способен иметь с ним дело. Что укоренившееся во мне снисходительное представление о технологиях прошлого мира – оторванная от реальности, невообразимо глупая идея. Она могла родиться внутри сознания исключительно из его невежества.

Если современные мне поезда, где я, говоря смело, немного разбирался, сравнить с песней, которую насвистывал за работой сапожник, то это… настоящий поезд. Тот, что нёсся сквозь века. Его колёса подминали под себя само время и порабощали его, заставляли в своём присутствии безмолвствовать, застыв в почтении и тишине. Я не мог оскорбить его сравнением с чем-то ещё. И мысль о подобии его симфонии, и представление его порывом безудержного ветра – всё это уничижало этот локомотив.

Итак, всё вышесказанное сводилось к тому, что управлять локомотивом в полном смысле этого слова я не мог. Мои знания о поездах прошлого мира оказались крайне скудны. Я интересовался ими, но вся доступная мне литература представляла скорее популярные произведения, чем технические.

Тем не менее определённые части приборной панели поезда были подписаны. Язык, использовавшийся при этом, умер вместе со старым миром, но всё же буквы казались мне знакомыми, и, приглядевшись, я смог различить несколько похожих слов. Я углубился в изучение.

Осмотр доказал мне, что поезд не имел иного источника питания, кроме сердца. Это совпадало с легендами о том, что самоцветные двигатели служили настолько надёжно, что парового котла в локомотивах старого мира попросту не ставили. Поэтому отключить сердце я не мог.

Действуя в меру своего разумения, я ограничил доступ сердца к механизмам поезда. Потом дал задний ход.

Какое-то время ничего не происходило, потом поезд пошёл в обратную сторону, двигаясь чрезвычайно медленно.

На волне успеха я оторвался от приборной панели и осмотрелся в поисках новых открытий. Головной вагон оказался довольно просторным. Кроме рабочего места, он предоставлял возможность для отдыха мастеру состава и бригаде отдельно друг от друга.

Однако я почувствовал, что мне тяжело находиться в закрытом помещении. Несмотря на слабость, я поднялся наверх. Окончательно снял с лица остатки бесполезной дыхательной маски. Попытался вобрать в лёгкие здешний воздух и жидкий туман. Вытер рукавом с лица грязь. Она набухла на лбу каплями из-за пота и влажности.

Поезд медленно двигался назад. Зная, что высматривать свою бригаду мне пока рано, я наблюдал за странной машиной, жившей в долине. Меня интересовало, блуждает ли она или находится здесь стационарно. Насколько она большая.

Всё время от моего пробуждения до остановки поезда я видел этот огромный винт. Нужно думать, личное моё восприятие времени растянулось настолько, что очень короткий срок оказался насыщен решениями и эмоциями больше, чем бывают иные годы. Вполне возможно, моя агония длилась немногим больше нескольких секунд. Но… я же пытался вынимать изо рта големов. На это требовалось куда больше времени. Вероятнее, я боролся час. Или несколько часов. Но… так ли это?

Я никогда бы не смог дать себе точного ответа, если бы не этот огромный винт. Он снова встал, я отсчитал время остановки по карманным часам – сорок секунд. Моя странная вторая жизнь длилась сорок секунд. И теперь без неё немного познабливает.

Плавно двигаясь, поезд миновал этот отрезок пути, оставив позади лопасти. Несбыточная машина потонула в тумане. Я перекинул ноги на другую сторону и стал всматриваться в ландшафт. Когда-то в нём мне удастся найти след своих коллег. Тогда я смогу узнать, что с ними случилось. И, по обстоятельствам, либо принять их в поезд немедленно, либо отправиться по их следам вглубь Паровых Долин.

Следовало признать правоту Хозяина Луны – здесь дышалось необыкновенно. Тяжело от влажности, с одной стороны. Легко от насыщенности, с другой.

Почти невольно я стал вспоминать своё прошлое. Внутренний монолог, не дававший мне покоя много лет подряд, снова воскрес в сознании. Пока что он звучал ещё очень тихо, почти деликатно. Участливо. Я знал, что, если дать ему волю, он наберётся сил и превратится в громкого брюзгу, бесконечно пережёвывающего одни и те же тезисы и посылки.

Я буду отрицать. Тогда монолог станет диалогом, где я буду бесконечно и безуспешно себя защищать. А он – постановлять с неизменным эгоистичным торжеством и чванством, что я. Я. Выжил. А все остальные – мертвы. Мне надоели эти слова. Они лишили меня давно чего-то, что дорого мне. Очень дорого. Я коснулся часов. Поглядел на них. Обновил завод. И голос смолк.

Тишина. Вокруг клубилась туманная тишина. Её кротко пели массивные колёсные пары…

– Эй, живой, хозяин?! – громко возвестил о своём присутствии Хозяин Луны, постучав ладонью по боку локомотива.

Я приподнял голову и начал медленно садиться. Сон очень тяжело меня отпускал.

Демон постучал ещё громче и нарочито протяжно произнёс:

– Живой или нет?

– Да.

Я сел. Перед глазами плыла пелена тумана. Чтобы вернуть зрению чёткость, пришлось несколько раз сморгнуть.

– Говори яснее, а то по тебе непонятно!

– Я живой.

– Отлично! Тогда отворяй двери, принимай гостей!

Я наконец проснулся достаточно для того, чтобы осмысленно осмотреться. Внизу локомотива стоял Хозяин Луны, за ним – машина тел. Вёл её явно Сайхмар. Его ботинки, видимо, остались наверху вместе со всем оборудованием, слишком громоздким, чтобы его спустить. Инва шла с закрывающей позиции, быстро шагая вдоль трупов. Привычным глазом я различил, что тел стало меньше. Мы потеряли не меньше трёх.

Когда я, двигаясь всё ещё вяло, спустился вниз, в поезд заходил Шат. На его куртке виднелись следы крови и ликры. Он скупо поблагодарил меня и принял ответственность за безопасность нашего размещения в поезде со стороны внешних угроз.

– Он молодец-парень! – возвестил мне Хозяин Луны. – Заметил бегунов, одного устранил. Опять ни одного механоида, а големов – аж семеро! Один вообще красавец! И оператор, как выяснилось, неплохой. Тебе бы понравился. Мне вот очень понравился! Но до постели у нас не дошло. Вот время выбрали стервецы: тебя нет, эти двое заняты… – он сделал паузу, в этот момент мимо нас прошла Инва. На её лице красовался крупный кровоподтёк. Сильно опухло. – Ну? Как тебе фингал? Живописно, а?

Женщина легко прошла в поезд и вслед за Шатом скользнула во тьму внутренней части локомотива. Меня в это время скрутил приступ кашля.

Демон участливо постучал мне по спине:

– Ничего-ничего. Теперь всё будет в порядке. – Он пошёл следом за Инвой и Шатом, крича им вслед: – Мелких големов не бойтесь! Они очень рады мне, и я уже передал, что вы мои гости! Ой! Какие вы, малыши, грязные! Ну, ничего, мы вас подчистим, поправим. Небольшое участие мастера вам всем сейчас просто необходимо! Передайте остальным, чтобы организовывались в очередь – и все ко мне! – Он изменился в интонации, обращаясь к нам: – Никто не берите в рот големов! На них просто куча разномастной заразы. Кошмар. Не лижите их, не пихайте в глаза и интимные места. Если что, Риррит подтвердит, что они невкусные, он их уже зачем-то жевал, – его голос постепенно удалялся, но потом демон в два широких шага вернулся назад и заговорщицким шёпотом сообщил всем, кто находился снаружи: – Кстати, это настоящий поезд-призрак. Я почти совершенно уверен, что теперь нас кто-то начнёт убивать по одному. Прямо как в бульварных книжках! Ты любишь дешёвые книжки, их ещё продают на захолустных станциях вместе с пирожками, Риррит? Их же уже продают снова: ужасно жирные пирожки на станциях? Не знаю, кто как, а я поставил бы на то, что убийца – Онвар. Он угробил своё будущее, и терять ему нечего, а вы все – свидетели его преступления. Впрочем, кто-то может поддержать пари, поставив на нотариуса. Он тоже подозрительно выглядит.

Подмигнув нам с Сайхмаром, он опять исчез. Его голос, однако, остался. Дальше мне удалось переключить внимание и больше не слушать его. Подошёл доктор и извиняющимся тоном попросил разрешения осмотреть меня.

Потратив немного времени на то, чтобы справиться с новым приступом кашля, я собирался предоставить ему эту возможность. Нас отвлёк шум идущего в обратную сторону – к вагонам – Хозяина Луны. Шат и Инва проскользнули перед ним почти бесшумно. Демон же беспрерывно что-то повествовал.

Проходя мимо нас, он кивнул:

– Всё очень хорошо! Волноваться не о чем! Сейчас мы посмотрим, что тут с жилыми вагонами, и решим, где и как располагать ваш груз. После этого поедем наконец.

Я неловко встал. Присоединился к остальным. Догонять коллег мне не пришлось. Пройдя первый вагон до половины, все остановились. Жилая часть поезда здесь не имела окон. Кроме того, вагоны соединялись сплошным образом – между ними не наблюдалось ни эластичных рукавов, ни тем более открытых платформ. Поэтому попасть внутрь жилой части представлялось возможным только отсюда. Из первого вагона, как из прихожей.

Сам поезд являл собой воплощение технологий, которые нынешнему миру ещё не по зубам. Я не сомневался, что изнутри он ничуть не менее удивителен, чем снаружи. Наверное, при жизни состава освещение здесь работало айровое (энергия от сердца пропускалась через специальный безвредный газ). Но сейчас за светом следить оказалось некому. Автономных источников мы с собой не несли. А без них вряд ли стоило рассчитывать на то, что мы сможем открыть дверь внутрь и удобно разместить груз.

– Как вы все заметили, здесь очень темно, – тоном экскурсовода сообщил нам Хозяин Луны, – несмотря на то, что за нашими спинами есть источник естественного освещения. Этот эффект создаётся потому, что в краске, используемой в интерьере, содержится специальный слой, поглощающий естественный свет. Это сделано в целях приватности. К тому же в айрах он издаёт чудное мерцание. Мне он очень нравится. На Луне я его часто использую. Краски ещё немного осталось…

– Есть ликровая заводь, – прокомментировал Шат, – видимо, замок на личной аутентификации.

– Об этом забудь, – отозвался демон, – вагон мёртв много лет. В ликровой памяти уже ничего не осталось. Даже я пытаться не возьмусь. Хотя это сэкономило бы кучу времени – у вас всех есть маркеры потерпевших бедствие. Вас бы пустили внутрь. Но сейчас дверь закрыта наглухо. Все, имевшие доступ, мертвы. Вскрыть это всё можно только алмазным… – он не договорил.

Потому что Инва, развернувшись, словно спущенная пружина, всадила ему нож под подбородок. Тело с грохотом упало на металлический пол. Вагон озарился мягким золотистым сиянием. Оно обнажило его внутреннее убранство. Я не смог удержаться от того, чтобы оценить чудное мерцание в разрекламированном покрытии интерьера.

Теперь стали видны ряды защитной одежды и газовых масок на стенах. Сложные узоры вдоль потолка. Саму дверь. Лаконичную. Выглядящую совершенно неприступной.

Не обращая внимания на то, как свет сгущался за её спиной в демона, Инва отступила на шаг назад. Вытерла при этом кровь на лезвии о рукав куртки. Она оглядела дверь придирчивым взглядом. А затем – ударила в неё с ноги. Звук оказался на редкость глухим. Но дверь дрогнула. Она оказалась вовсе не заперта. От времени створка застоялась и выглядела закрытой. Эта видимость теперь оказалась разбита.

Шат, усмехнувшись про себя её находчивости, присоединился. Удар военного был по силе не чета пинку Инвы. Дверь с жутким скрежетом поддалась на несколько сантиметров.

Свет за нашими спинами несколько померк. От перемены освещённости темнота, куда окунулся вагон, на этот раз показалась ещё более глубокой. Шат и Инва попеременно пытались сдвинуть створку так, чтобы стало возможно протиснуться внутрь, но ту, видимо, заело. Мне показалось, что они долбились в дверь, ведущую в ничто.

Мне на плечо легла рука демона. Он молча отстранил меня. Прошёл мимо Шата и Инвы, тихо проскрежетав:

– Какая чудная женщина…

Я почувствовал и знал, что почувствовали и все остальные, как на меня тяжело опускается властное спокойствие Хозяина Луны. Его тяжёлое смурное настроение. Он предстал очень серьёзным. И эта серьёзность напугала нас. Я ощущал, что Инва, словно заигравшаяся девочка, испытала предел терпения своего мастера-воспитателя. Пока не пересекла, но приблизилась вплотную к черте невозврата.

Ей не следует делать так больше, понял я. И ещё понял: она так сделает ещё раз. Потому что это ей хотелось пересечь ту грань, что отличает наигранные отношения от настоящих. Заставляет отнестись к себе всерьёз. И потом неважно, какой будет реакция. Важно, что она будет откровенной. Вот то, чего до сих пор не чувствовалось в демоне. Вот то, что могло иметь ценность. Мне стало жаль, что для Инвы это оказалось важно. Я не хотел, чтобы она искала его действительность. Его настоящность. Потому что Инва не могла не понять, что прячут за той маской, которую он носил.

Но я не знал, почему она хотела остаться в Низком Ветре. Я не знал, к чему она стремилась. И как далеко следовало бежать от того, от чего бежала она. Может, ей будет лучше на Луне. Там, где никто из тех, кого она знает, не сможет остаться с ней. В краю, свободном от законов мира. Где никто никогда не найдёт. Откуда нельзя будет уехать. И где она сможет говорить откровенно. И получать откровенные ответы. Быть свободной. Быть собой. Нет поездов к Луне. Пыль и прах между нею и миром.

Демон успокоил попытки оттолкнуть дверь. Он надавил на неё руками, босыми ступнями, крепко упершись в пол. Она поддалась. Я не видел, но почти чувствовал, почти слышал, как напряглась мускулатура Хозяина Луны. Я знал, что и Инва оценила мощь, заложенную в ней. Мы никогда не встречали и никогда не встретим ничего подобного в мире. Нам никак не прощупать это перчатками. Хотя мы очень хотели этого. Эту плоть. Я лично – очень её хотел.

– Ладно. С петлями мы потом разберёмся. Главное, что теперь мы можем лицезреть… – демон запнулся. – Вы что-нибудь здесь можете лицезреть?

Стоя за его спиной, мы все хором промолчали.

– Здесь темно, как в темноте, – сообщил подошедший сзади Сайхмар.

Про себя я отметил, что народное творчество порой обладает редкой степенью точности.

II

– Нет, я совершенно серьёзно! – в доказательство своих слов Хозяин Луны снял первый глоток из небольшого сосуда, более всего напоминавшего химическую колбу. – Это безвредно и даже более чем сносно! – Он протянул спиртное нам и пустился в разъяснения причин его появления. – Из-за какого-то внешнего катаклизма, произошедшего здесь, в Паровой Долине, ликровые вены поезда оказались забиты. Возникла целая череда тромбов, они привели к смерти вагонов и локомотива, сохранив двигатель. Но поезд – очень большой, и кое-где ликра продолжила почти нормальное обращение. Недостаточное для поддержания жизни, конечно, но суть в том, что она все эти годы обогащалась за счёт не слишком разумного, но всё-таки работающего сердца. Резюмируя всё вышесказанное, этот разбавленный водкой фильтрат – вполне годное к употреблению внутрь пойло. Почти как надо. Тем более ничего лучше вы всё равно не найдёте!

Мы находились в пути уже четвёртый час. День клонился к вечеру.

За это время врач осмотрел меня. Порезы, насколько это возможно, он обработал. После осмотра аптечки, находившейся в головном вагоне, он принял решение дать мне несколько препаратов. Они оказывали обеззараживающее и анестезирующее действие. Я от них отказался. Мне оставалось только удивляться, что после всех этих лет лекарства всё ещё годились к применению. Демон счёл мои сомнения забавными, но не стал оспаривать отказ.

Несмотря на оказанную мне помощь, при попытке заговорить я чувствовал сильную боль. Лицо саднило. Но скоро я привык к этим ощущениям.

Нам удалось бегло осмотреть состав. Ни в головном вагоне, ни в тех, что нам удалось открыть, мы не нашли тел экипажа или пассажиров. Возможно, в момент смерти поезда в нём никто не находился. Уточнить это мы не могли: локомотив и вагоны мертвы, сердце безумно. Мелкие големы вообще не обращали внимания на то, ехал ли кто-то внутри или нет. Их волновала только зона их прямой ответственности.

Туман снаружи нашего скорбного средства передвижения темнел. Полнился звуками огромной невидимой машины. Груз остался размещён в жилых вагонах. Неприспособленных для транспортировки трупов. Тела стояли. Нам с трудом удалось добиться некоторой герметичности этих мест хранения. Отсечь вагоны от прямого влияния связей от сердца локомотива. Позволить беспрепятственно работать только с нашим саркофагом.

Однако, поскольку занимались мы только размещением грузов, дотемна нам не удалось вернуть айровое освещение. Газового аналога в поезде не оказалось. С концом светового дня мы полностью лишись возможности проводить инженерные изыскания в жилой части. Поэтому переместились в локомотив, где ловили последние крохи дневного света.

Хозяин Луны ещё раз осмотрел моё плечо. Он долго разглагольствовал о том, что целые сутки без движения ему не помогли и сустав выглядел так же, как и сразу после травмы. После он достал немного умеренно насыщенной войры, находившейся здесь в технических частях поезда, и ввёл её в сустав, надеясь, что микроскопические механизмы-агенты, входящие в её состав, помогут мне заживить руку.

Шат, оставив нас работать по своим назначениям, отправился на обход вагонов по верху. Сайхмар дежурил с телами. Полная темнота совершенно не смущала его. Инва, пользуясь возможностью, спала. До этого она поставила на очистку ликры и профилактику своего гомункула. Сейчас он ехал рядом с нами, время от времени я перчаткой разминал его многосоставные конечности. В эти минуты гомункул выглядел совсем живым, чем немного пугал пассажиров.

Молодая девушка-механик, по-деловому переплетя волосы в две короткие косички, ассистировала демону. Ловила каждое его слово. За последние сутки он стал её абсолютным повелителем. Так, наверное, тому и следовало произойти.

Врач, нотариус и притихший сверх меры Онвар сидели с нами. В их услугах никто не нуждался. Потому они просто составляли нам компанию. Представляли из себя аудиторию для словоизлияний демона. Тот как раз передал усатому механоиду колбу с мутной взвесью ликрового фильтрата.

– Попробуй! Это очень неплохо! Увидишь свою жизнь в новых красках!

– Это наркотическое средство? – уточнил нотариус голосом, не лишённым заинтересованности.

– Чуть-чуть, – признался демон и подмигнул, – интеллигентненько. – Он устремил взгляд на туман вокруг и продолжил без ставшей уже привычной нам бравады в голосе. – Это – поезд, принадлежавший кому-то из высокопоставленных храмовников. Или высоких мастеров мира. Наркота здесь может быть только с тонким привкусом власти. – Он не повернулся к нам, а голос стал ещё задумчивее. – И опыта, накопленного прошлыми поколениями.

Потом он замолчал. Нотариус сделал очень осторожный глоток. Никаких особенных эмоций напиток у него не вызвал. Но, проглотив, мужчина показался довольным. Передал склянку Онвару. Тот посмотрел в мутную взвесь пойла и, не пригубив, отдал дальше. Поезд тем временем плыл сквозь бесконечный туман, окаймлённый проступающими сквозь него внутренними деталями Машины.

Череда мелких големов, собравшихся вокруг Хозяина Луны, чуть двинулась. Он закончил чистку очередного крохи и отпустил его. Разрешил вернуться к своим обязанностям. Голем, впервые за много лет удостоившийся такой заботы, как мне почудилось, выглядел счастливым. Эта стрекочущая ножками о стены и пол толпа, ожидавшая своей очереди на чистку и смазку, придавала демону тёплый ореол. Уютный.

Хозяин Луны встрепенулся, словно спохватившись о чём-то, но голос его, когда он задал мне вопрос, звучал по-прежнему задумчиво:

– Как поживает ваш мастер? Мы давно не виделись с ним.

Я удивился. Но проявлять невежливость, когда меня спросили о здоровье мастера, не стал:

– Мастер Сойринн, насколько я знаю, здравствует. Однако он стар и скоро уйдёт в Лабиринт, – ответил я, не поняв до конца вопроса.

– Нет. Я имел в виду вашего настоящего мастера. Того, кто учил вас обращаться с перчатками, – уточнил демон, сменил увеличительное стекло в очень сложном окуляре, и принялся за нового чумазого подопечного.

– Всё верно. Меня всему учил мастер Сойринн. Инва и Сайхмар учились…

– Он механоид? – на всякий случай уточнил Хозяин Луны, перебив меня.

– Да, – неловко ответил я, словно признание этого очевидного факта сейчас оказалось немного неуместным.

– Значит, вас наставлял уже не демон Ювелир? Если он больше не преподаёт всем операторам лично, то мир действительно расширился. Действительно укрепился. Я слышал, мастер Ювелир больше не в Храме. Будто что-то произошло между ним и госпожой Зимой, и мастер Конструктор попросил его уехать. Надолго. Похоже на ссылку. Слышал, будто он строит город где-то в средней полосе, недалеко от моря, в плохих почвах. Значит, его услуги не только как архитектора, но и как преподавателя в Храме больше не нужны. Это так? Вы учились ремеслу не в Храме?

– В Осеннем Небе. Шестом работном доме.

– Для?.. – перехватил внимание аудитории Хозяин Луны. Он скривился в притворной улыбке. – Ну ладно тебе. Ты привык продолжать это предложение. По голосовым связкам заметно. Тело очень часто нас выдаёт. Так что, скажешь, на чём специализировался интернат?

Я промолчал. Демон закончил за меня.

– Для инвалидов. Я заметил твои проблемы с ногами. Не нужно стесняться – то, как ты владеешь парализованной плотью, может вызвать только уважение. Молодой Онвар мог бы многому научиться у тебя и Инвы, если бы не идиотничал так отчаянно. Как тебя вообще взяли на это назначение, малой?

Пришло время раскрывать чужие секреты. Я хотел бы уйти. Мне эти разговоры не интересны. Но я вынужденно оставался рядом с камнями, пока один из моих коллег отдыхал, а второй дежурил с грузом.

Паренёк стыдливо разлепил сухие губы:

– Я заплатил за практику.

– Зачем?

– Я собираюсь стоить политическую карьеру, начав с референта. Телепатические способности и владение операторскими перчатками на этой должности очень полезны, – отрекомендовал себя молодой механоид.

Я обратил внимание на настоящее время в глаголе «собираться». Гонору в интонации его речи заметно прибавилось. Что, по крайней мере, говорило о том, что физически он приходит в норму.

Хозяин Луны выслушал его с должным вниманием и припечатал:

– Ну я же говорю – идиот. Очень странно, что у него нет куратора. Видимо, в мире даже лишние жители появились, раз Центр позволяет такому таланту самому пробивать себе дорожку. И это очень странно для Центра. Девяносто процентов этих самовлюблённых чистеньких умников заняты тем, что напомаживают волосы, стоя под паровым молотом. Это чревато тем, что они угробят себя до того, как Центр успеет взять с них всё, что возможно. Так ты хотел стать референтом? Учиться делу у большого начальника, чтобы потом открыть своё? Куда хотел пойти?

– Я надеялся на место клерка в Центре для начала…

– Продолжай: «В Центре большого города для начала». А потом?

– В Храме.

– Отлично! Скольких механоидов это юное дарование вчера прикончило, Риррит?

– Троих, – глухо отозвался я, потому что молчать или останавливать происходящее представлялось бессмысленным.

– Пойдёшь под суд, – он заговорщически подмигнул нам, – теперь он точно предпримет попытку всех убить, а меня попробует законсервировать в этом поезде и пустить его по вечному кругу вокруг ничто, помяните моё слово перед смертью.

Онвар почти сразу же примолк, побледнев. Словно кто-то снял его обычный цвет кожи, как тряпку, и вывесил взамен белый. Он что-то забормотал, отдавая пальцами знаки отрицания. Разобрать я не старался. Хозяин Луны ему назидательно повторил последнюю мысль. Возможно, демон получал от этого некое удовольствие.

– Кончена, кончена твоя карьера. Головой соображать следовало, а не гормонами. Подумать только: где-то на краю мира, в пустошах, посреди ничто, совершить убийство силой мысли. Но Центр знает, кто виноват. Центр видит…

Онвар не стал легко сдаваться. Став ещё белее прежнего, он глухо, но чётко произнёс:

– Вы возьмёте меня на Луну.

– Интересно, – задумчиво отозвался демон, отвлекшись от своей работы и снова посмотрев за окно, – сколько механоидов мира, увидев меня, хотят, чтобы я забрал их с собой? На Луну… м-м-м? Что ты думаешь, Риррит?

Отвечать я не стал. Хозяин Луны решил не настаивать. Он вернулся к кропотливому труду над големами. Они ластились к нему. Они ему очень радовались. Теперь он стал их мастером.

Я посмотрел на нотариуса и доктора. Они выпили фильтрата достаточно для того, чтобы один очень заинтересовался туманом, а другой – мирно уснул. Под каждой сказанной фразой в этом вагоне плотно звучал ропот колёс, а под ним, самой основой, – тишина.

Онвар сидел тихо. Лицо его стало серым от осознания своего будущего. Бесцветным. Хозяин Луны оказался прав: никто не мог поручиться за его адекватность. Тем более что раньше он не мог выдержать нервного напряжения. Каждый раз прогибался под ним.

Я понимал, что долго эта благостная тишина не продлится. Разговор следовало перевести в другое русло.

Я задал демону вопрос:

– Куда вы едете?

Он ответил, быстро и не слишком внимательно, словно отвлекшись от своих мыслей:

– В Низкий Ветер.

– Город ещё не построен.

– Я знаю. В построенные города, – он усмехнулся, – мне ехать уже поздновато. Там нельзя учесть моих пожеланий. Мои пожелания – глубоко под нулевым метром города. В костях. Луна полностью зависит от поставок с мира, поэтому здесь следует очень хорошо следить за ходом работ. Ты видишь, Риррит, мир растёт. Он… со временем станет больше старого мира. Такова закономерность всей жизни. На место меньшего приходит большее. Каждый шаг назад – это задел для прыжка. Всё в будущее. Новому миру будет мало одного космопорта. Мало Восходящей Луны. Нужен будет ещё Низкий Ветер. Подумай вот о чём, Риррит: ты везёшь трупы за край известного мира, для того чтобы из их ликры поднялся город, доставляющий мастеров к звёздам…

– Зачем такой город сейчас? – глухо спросил я, горло всё так же саднило солёной горечью. – Я не понимаю. Ведь каменная пыль закрывает нам небо.

– Да. Но видишь ли, Риррит, она не всегда там будет. Однажды небо очистится. Ты не увидишь этого. И твои ученики, если они будут, тоже этого не застанут. Но однажды… Однажды это случится. И небосклон вновь обретёт для наших взоров голубой цвет. К этому времени мир станет чуть больше. Больше за счёт вещества, что мы добудем из Хаоса. Заберём у него. Отвоюем в схватке не на жизнь, а насмерть. И тогда изменятся параметры, важные для взаимодействия между миром и Луной. И вот к этому времени… когда солнце засияет прямо на лица и снова… снова мир станет обожать дирижабли… Вот тогда город-космопорт Низкий Ветер проснётся от векового сна.

– Тогда зачем его строить сейчас? Зачем усыплять?

– Ради даров жизни, Риррит. Ликра в его венах за эти сотни лет обогатится, – улыбнулся Хозяин Лены, и мне показалось, что он смотрит мимо меня прямо в это небывалое будущее. – Войра под его основанием насытится. Проснувшись, он будет полностью готов к выполнению своих функций.

– Возможно. Но технологии за это время значительно улучшатся. Город проснётся древним стариком, не отвечающим требованиям современности.

– Ты так думаешь? Наивный механоид… Ты видишь сейчас расцвет паровой эпохи. Каждый год становится всё больше городов, всё новые локомотивы, блистая боками с латунными гербовыми бляхами предприятий, покидают депо… Ты думаешь, что так будет всегда, что каждый механоид предпочтёт спать в бараке, есть что придётся, перебиваясь, как вы сейчас, ликровыми ополосками, лишь бы тянуть в нутро пустошей кости мира – железные пути? Нет. Ученикам твоих учеников не нужны будут кости мира. Им нужен будет расписной фарфор. Яркая одежда и булавки в шейные платки. Предприятия, производящие высококвалифицированную живую механику, войдут в длительный, небывалый кризис… Проснувшийся от глубокого сна город всё ещё будет воплощать собой вершину инженерной мысли. Возвышаться над миром, погрязшем в пучине комфорта и тепла… Вы слышали о Хрустальном Оке?

За всех нас отозвался Онвар, сказав, что мы ничего об этом не знаем, и этим самым дав демону то, что он хотел.

Хозяин Луны любезно пояснил:

– Суть та же самая. Очень далеко на Севере, вплотную к ледяному панцирю, скоро будет заложен город. Сейчас в пласты под землёй накачивается пустая войра и мёртвая органика. Над этим строится город. Хрустальное Око. После строительства город будет усыплён. И демоны начнут ждать. За века и века ледяная шапка должна проползти над Хрустальным Оком. Закрыть его собой на тысячу или полторы тысячи лет… Войра, оказавшись между холодом поверхности и жаром недр, насытится. Её быстрые агенты успеют к этому времени переработать органику в нефть. Нефть – высвободить природный газ. А после… Лёд отступит. Он пойдёт дальше. Пойдёт своей дорогой. А Храму… Ему останется только разбудить Хрустальное Око. Как открыть крышку бутылки с крупнейшими залежами земных богатств внутри… Но есть хитрость. Всё сработает, только если расчёты инженеров-механиков мира оказались верными. Если же там есть ошибка, если пустой войры слишком много, если земля поведёт себя не так… Всё может быть утрачено: уйти вниз на недоступную глубину или, наоборот, надавить слишком сильно из-под земли и уничтожить Хрустальное Око. Размозжить город о ледовый панцирь изнутри. И если возникнет такая угроза… Кто спасёт город? Кто кинется в лоно снегов, чтобы начать добычу, снизить давление? Механоиды не пойдут. Нет. А големов, способных работать там, где так холодно… Их не смогут сделать. Никто не может открыть секрет ликры. Сделать её пригодной для работы в таком холоде. Поверь, Хрустальное Око умрёт, потому что миру будет слишком тепло…

Он умолк. Задумался. Туман отражался в линзах увеличительных окуляров. Колёса шумели. Туман превращался в ночь.

– Мне кажется, вы недооцениваете нас, – подал голос Онвар.

Хозяин Луны взглянул на него снисходительно, и цвет глаз демона почему-то напомнил мне холодную воду. Она льётся с небес. Прощает и очищает своей бесприютностью. И от неё нельзя спрятаться. Только принять. И мёрзнуть с ней вместе.

– Ты можешь представить мир, где никто не знает, что такое счастье? Я жил в таком мире, ещё до войны. Каждый день там приходилось рассказывать всем об этом: счастье – это улыбка ребёнка, счастье – это здоровье и самореализация, счастье – это то и сё. Это печатали прямо в газетах! И каждый вечер все читали в газетах про то, что такое счастье! Чтобы наутро опять прогнать его, чумазое и смурное, прочь от своих дверей… Потому что никому, оказывается, не нужно непричёсанное, неумытое счастье в грязной одежде. Счастье без улыбки отвергается вашим братом, ведь в газетах написали, как должно выглядеть счастье: чистое, яркое, пустое. – Он оглянулся на тьму и спохватился, адресовав Онвару точный ответ: – Я не оцениваю. Я видел ваше прошлое, как ваше будущее. Это одно и то же, тут не о чем спорить. Ни одна выдающаяся храбрость, ни один блестящий талант… ничего из этого не искупит того, что за расцветом технологической мысли (следующим за кризисом мира) приходит её упадок, совпадающий с ростом качества жизни… Таков мир. Храм и Луна стараются избежать этого пагубного жребия, но мир есть мир, потому что такова природа жизни. – Он отвлёкся от тумана и улыбнулся нам. – А жизнь – это такая штука, которой демоны, насколько мне известно, лишены. Мы не умираем, потому что мы не живём.

К нашей компании почти беззвучно присоединилась Инва. Прислонившись к двери, женщина закурила.

Увидев её, Хозяин Луны спохватился и обратился ко мне:

– А что же вы молчите, господин Риррит? Почему вы мне не напоминаете?

Я понял, о чём он говорит, и сказал это слово вслух:

– Вода.

– Конечно, – улыбнулся он и приступил к тому, чтобы сделать паузу в заботе о големах. Учитывая то, сколько для этого предстояло убрать и зачехлить инструментов, дело предстояло хлопотное. – Первооснова жизни! И безжизненности тоже. Вода – это жидкое движение, как сказал бы ваш коллега. Кстати, о Сайхмаре: я понял, почему его акцент мне показался знакомым и почему его манера общаться мне нравится! Так говорили много лет назад, ещё до войны. Так цокали и вот точно такие же упоры на шипящие звуки делали машинисты, кочегары… те, кто работали с паровозами… ну и с паром в целом…

– Да, – подтвердил я его догадку, – Сайхмара воспитали поезда. Его нашли в одном из блуждающих составов и начали обучать в работном доме Центра уже в девять лет.

Демон рассмеялся в голос:

– Умный ход! Ты, здоровяк, никогда не шутишь, а потом несёшь эту чепуху, и вы вместе смотрите на реакцию тех, кто вам верит! Отлично, ребята! Просто отлично!

Комментировать я это не стал. Молчала и Инва. Демон ещё немного повозился с инструментами. Перешёл к управлению составом. Что-то дёрнул. Это нечто отвалилось. Он начал это прилаживать, но, не закончив движение, замер и обернулся к нам всем телом.

– Вы не шутили? Его правда… правда воспитали поезда?

Будучи вынужденным это сделать, я пояснил:

– Чёрные локомотивы завода «Молот». Они эвакуировали производство в последние дни войны, перед самым терраформированием. Оборудование и механоидов. Но не смогли попасть в Храм. Они обладали замкнутой системой жизнеобеспечения. Блуждали поколениями. По путям старого мира. Пока их не нашли.

– И много там внутри осталось механоидов?

– Один мальчик. Он их любил. Они ещё не все умерли.

– Очень странно, что он не стал машинистом или инженером после этого, – снова заговорил Онвар.

Я дал ответ и на это. Мне часто приходилось повторять все эти слова:

– Он их воспитанник. И сын. Не их копия. Единственный способ успешно воспитать кого-то – дать ему дорогу в его собственную жизнь. Не в тень и не в отражение своей.

– Поезда, – взял слово Хозяин Луны, – генетически ближе всего к городам. Логика та же: сердце, вокруг него механика, поддерживающая жизнь и безопасность механоидов и големов. Коротко говоря, поезд – это такой город на колёсах. Города взращивают своих жителей, дают возможность реализовать себя, вот и поезд поступил так же.

– Да, но… – не отпустил своего удивления молодой механоид. – Такая работа, как ваша. Почему она?

– Видимо потому, что ему интересно, юноша, – поставил в точку в обсуждении демон. – Итак, – призвал нас к общему вниманию он, – вода!

В этот момент он отжал, повернул что-то. И у поезда раскрылись крылья. Длинные вытянутые конструкции по обе стороны состава. Пять, шесть… Когда я напрягал зрение, то видел семь пар. Думаю, их в глубине тумана крылось ещё больше. Они тянулись прямо к сердцу мглы. Удивительно, насколько тонкими казались эти неизвестные для меня конструкции, если поезд, казалось, даже не замечал их существования. Сами они представлялись не более чем карандашными линиями, набросанными небрежным проектировщиком.

Демон заметил наши взгляды и спросил самодовольно:

– Кто мне скажет, что это?

Мы промолчали.

– Ну тогда я скажу. Это холодные крылья. Их материал за счёт ликры поддерживает температуру ниже окружающей среды. Поэтому вода из тумана конденсируется на металле. А маленькие големы, коих вы уже имели удовольствие лицезреть (и даже пробовать на зуб, господин Риррит), по капле будут доставлять воду. По специальным водяным трубам к фильтру. Он очистит её, сделает питьевой. Вам это нравится? Меня это вдохновляет…

Инва уже заняла место рядом с демоном. Мне следовало принимать у Сайхмара дежурство. Но я дал себе ещё минуту полюбоваться этими крыльями. Могло показаться, что если проследовать за их изгибами, то попадёшь в какое-то волшебное место. В неизведанное. Прочь отсюда. И там… снова сможешь посмотреть на танец мёртвых тел, делающий твою душу такой подверженной боли… свободной.

Время, что я отвёл себе, кончилось. Я отправился на смену.

Пробравшись в темноте к грузу, я взял его на перчатку. Два цикла. Затем Сайхмар отправился отдыхать. Он прилёг тут же. Забрался при этом куда-то проворно. И, судя по звуку, довольно уютно.

Пользуясь темнотой, я достал из кармана часы. Повесил их за цепочку на шею. Время опять потекло сквозь и мимо меня. Аккуратное. Чистое и тихое время. Очень скоро я приступил к физической профилактике. Взял первое тело. Этой ночью под тенью спокойствия мне мерещилось дарованное тишиной счастье.

Утром мы первым делом принялись разбираться со светом. Хозяину Луны и его молодой помощнице удалось снова запустить ликрообращение в вагонах. Сразу после старта ликра оставалась существенно перенасыщенной. Подключение к ней грозило опьянением. Интоксикация (приятна она нашему разуму или нет) для груза являлась неприемлемой. И категорически противопоказана операторам. Поэтому для чистки ликры и питания мы до сих пор пользовались машиной тел. Демон обещал, что лишнее из ликры поезда отфильтруется через пять или шесть часов. Этот срок вполне нас устраивал.

Всего в пути мы собирались провести около двух суток. За этот срок поезд з должен был заложить крюк по Паровым Долинам и вышел снова к их окраинам. На этот раз – близ Низкого Ветра. Насколько я знал, наш локомотив мог развивать гораздо большую скорость, чем современные поезда.

Однако, как выяснил Хозяин Луны за прошедшее время, его конструкция предназначалась для того, чтобы путешествовать без экипажа. Иными словами, механике следовало полагаться на разум локомотива. Этот разум уже мёртв. По этой причине степень изношенности внутренних механизмов Хозяин Луны изучал по косвенным признакам. Он не мог ни поговорить с поездом, ни сделать длительную остановку для полной диагностики. В итоге мы перемещались на скорости, уступавшей оптимальной скорости состава, но позволявшей нам ехать безопасно.

В этом решении я понимал и полностью поддерживал демона. Если бы в моё оперирование попало тело с аналогичной предысторией, я поступал бы так же.

Подытоживая, стоило сделать вывод: мы опаздывали в Низкий Ветер примерно на четверо суток. Мы не имели возможности связаться с городом или Центром. Меня волновало следующее: когда нашу пропажу заметят и направят спасателей к месту крушения, пройдёт ещё трое или четверо суток. Но нас там не будет – ни живых, ни мёртвых. Спасатели вернутся ни с чем, у Центра возникнут обоснованные вопросы.

Нас вряд ли сочтут погибшими. Бегуны не оставляют свидетелей, но они не забирают с собой органическую часть трупов. Только механику. Значит, то, что нас не убили и мы не погибли при крушении поездов, станет ясно сразу. Это же подтвердят и вагоны. Но доказательств того, что мы ушли пешком в надежде добраться до места назначения, нет. Раненые вагоны уснули раньше, чем мы приняли это решение. Наш бой с бегунами они также не застали.

Скорее, всё будет выглядеть так, что мы увели груз и забрали камни. Для кого? Для бегунов, с частью из которых вступили в конфликт. Долго жить в пустошах без крыши над головой и союзников из числа домов невозможно. Портативные ликровые фильтры не приспособлены для постоянной работы. Переделывать их опасно. Постоянно чинить – накладно. Нужны дома. Нужно сердце. Нужен город.

И в этой связи пропажа целой команды операторов, набора трупов для запуска штатного ликрообращения и саркофага с камнями выглядит… правдоподобно. Слишком. Я опасался того, что при приближении к Низкому Ветру мы утратим право прохода сквозь межи, если они там уже есть. Поэтому приближаться к городу нам следовало в сопровождении демона. Это очень важно.

Но сейчас мы все занимались более срочными проблемами.

Ближе к концу моей смены, к рассвету, в вагон зашёл Хозяин Луны. Он затворил за собой дверь. В его движениях чувствовалась уверенность в том, что он находится в одиночестве. Фактически он не ошибался.

Демон поправил пояс с инструментами. Деловито сдвинул панель на потолке вагона. Подтянулся и исчез внутри. Позже спрыгнул вниз и ушёл. Вернулся через несколько часов. Вновь пропал где-то под крышей. На этот раз его появлению предшествовало еле уловимое разжижение тьмы. Мои глаза стали различать силуэты груза. Затем начали прорисовываться крупные детали интерьера вагона.

Сверху раздался голос:

– Ну как? Есть свет?

Я не отвлекался на другие задачи во время смены. Сайхмар по-прежнему спал. Демон повторил вопрос ещё несколько раз. После – свесился сверху. Высказался на мой счёт. Ремонтные работы завершил.

Он обошёл вагон, рассматривая внутреннюю обстановку.

– Вот ты не видишь, мой дорогой друг, – обратился он ко мне тоном, каким обычно разговаривают с неодушевлёнными предметами, – а я вполне могу разглядеть истинное великолепие этого места. И я даже не использовал бы при этом эпитет «былое». Я знаю, что это за поезд. Больше тебе скажу – я раньше в нём путешествовал. – Он сделал драматическую паузу, но я не проявил интереса к его речи. В тишине начал проводить физические упражнения очередной труп. – Это один из личных поездов Хозяина Гор, его ещё называют Хозяином Мира. Таких поездов раньше по миру бегало очень и очень много. Этот и правда не предполагает наличие экипажа, но в те дни, когда демон действительно пользовался им, здесь, конечно же, находились личные сотрудники. Ты мне скажешь: «Вы, демоны, можете перемещаться мгновенно туда, куда захотите. Зачем вам поезда?» – и будешь отчасти прав. Но только отчасти. Во-первых, нужно заметить, что у меня, к примеру, такой способности нет. Только поэтому вся эта ситуация с тобой и со мной вообще и сложилась. Но если отвлечься от меня, то подавляющее большинство демонов этой способностью владеют. Не лишён её и Хозяин Гор. Но… вот в чём загвоздка – он не может взять кого-то с собой. Не то что мастер Конструктор (демон), к примеру. И вот когда Хозяину Гор нужно путешествовать куда-то с кем-то ещё… он и использует этот поезд. Использовал.

– Если честно, – продолжил он свой монолог, – я не знаю, какое время к этому предложению применить, поскольку тот демон, что жил в этом поезде, погиб во время войны. Точнее, его тело погибло. Именно поэтому мы имеем эти проблемы с терраформированием, и загрязнением воздуха, и песчаными бурями, и прочим, прочим, прочим… Когда умирает демон, мой дорогой безмолвный друг, то появляется новый. Ты уже несколько раз видел это на моём примере, но мой пример, если говорить по совести, довольно плохой. Новое тело ко мне приходит сразу же. Я ничего не теряю – ни памяти, ни черт своего лица. Даже вкус на языке, если я что-то ел или пил во время смерти, остаётся. Это, по сути, копия одного и того же тела и сознания. И такого, насколько мне известно, больше нигде не встречается. В основном смерть демона – это очень, очень и очень болезненная процедура для мира. Демонам действительно не стоит умирать без достаточно веской причины. Впрочем, этого вообще не стоит делать необоснованно, но демонам, от кого так много зависит… им нужно следить за собой вдвойне. Как правило, мы приходим с новыми телами. Эти тела почти всегда лучше предыдущих – быстрее регенерация, реакция, острее ум. И ещё, как правило, новое тело начинает по-другому воспринимать мир. С новой страницы, так сказать. Вот именно… вот именно поэтому старый мир умер. Хозяин Гор по-новому воспринял наш мир. Хозяин Мира перестроил его под себя… Я думаю, Хозяину Гор лучше внимательно смотреть себе под ноги. Будет неприятно, если из-за случайности он погибнет… мы этого можем уже не пережить.

Он нагнулся, рассматривая дверь за моей спиной. После визуального осмотра возвестил:

– Она определённо закрыта, и ликрового замка нет. Зато есть механический. Он сломан, по всей очевидности мёртв, и, конечно, заклинил дверь. Но… думаю, мы сможем с этим справиться. Теперь, когда достаточно света. А знаете ли вы, мой молчаливый слушатель Риррит…

Заметив, что к вагону приближается Инва, я передал ей смену чуть раньше.

Ответил:

– Не верно.

Демон уточнил, не поворачиваясь лицом от двери:

– Что не верно?

– Я вас не слушал.

Хмыкнув что-то про себя, демон надавил на замок, и дверь поддалась. На этот раз открылась она довольно плавно. Казалось, время совершенно пощадило её. В следующем вагоне тоже горел свет – видимо, айры заработали во всех жилых вагонах.

– …А знаете ли вы, что это за девушка?

Я приблизился ко входу в вагон и заглянул внутрь. Там действительно висел портрет красивой женщины. Медные волосы. Бирюзовые радужки глаз. Тонкая талия.

– Это любовь всей его жизни. Великая страсть Хозяина Гор. Она единственная причина, почему он начал диалог с тем миром, защищая который погиб. Хозяин Гор может любить лишь однажды. Демона, голема или механоида – всё равно. Но… Знавал я одну девушку, не то чтобы они казались уж слишком похожими, хотя черты лица, конечно, в чём-то неуловимо близки. Работала инженером у меня на Луне. Если я не ошибаюсь: дочка Ювелира, того, что демон. От отца, по-моему, вообще ничего не унаследовала. Умная, но чуть выше среднего. В основном «вопреки», а не «благодаря», как говорится. Мастера хорошие её учили, а так…

Я тихо позвал:

– Инва.

Женщина прошла мимо нас обоих в вагон. Он не разделялся на купе или иные зоны. Очень просторный. Обставлен красиво.

Я не мог бы назвать здешнюю обстановку пышной. Скорее на ум приходило слово «утончённость». В любом случае сейчас не существовало таких мастеров, что смогли бы обработать металл так тонко. Сделать серебряную мебель такой воздушной. Ткани яркими. Расписать потолок. Возникала трепетная боязнь коснуться этого интерьера. Ступить в него лишним шагом. И всё же этот личный вагон казался мне добрым другом, словно я знал его когда-то давно. И он погиб. И теперь я стою под сенью его склепа. Среди тканей, каких я не видел. И росписи. Не налюбуюсь. Декорации. Где я никогда не назову по имени друга, ведь мы так и не успели познакомиться.

Инва осмотрелась. Отдала знак принятия. Ввела часть груза внутрь. Начала физическую профилактику.

– О, отлично, что вам здесь понравилось, но я сейчас открою жилую часть до конца. Там должен располагаться почтовый или багажный вагон. Уверен, что внутри вы разместите груз со всем должным комфортом. А здесь я бы предпочёл устроиться сам. Всё-таки многовековая привычка к удобству даёт о себе знать. Хороший вагон! А вы задумались, сколько историй он мог бы рассказать?..

Я оставил демона заниматься своим делом, а Инву своим. Направился к выходу. Собирался подняться наверх вагона. Понаблюдать за долиной оттуда.

– Одна женщина для всего мира! – послал мне в спину Хозяин Луны. – Подумай над этим, Риррит. Впрочем, мнится мне, ты и так об этом достаточно думаешь…

С этим я вышел.

Чтобы немного отдохнуть, я поднялся на крышу вагона.

Туман медленно протекал мимо нас. Расслабляя внимание, я посмотрел на поглощённые белой пеленой механизмы и начал всматриваться в отдельные части машины, живущей внутри тумана.

Ко мне почти бесшумно подошёл Шат. Заговорил сразу о деле:

– Я осмотрел грузовые вагоны. Они полны. Я видел этот тип и знаю клейма.

Я понимал, что он не стал бы говорить, если бы не считал тему разговора важной. Уточнил:

– Что там?

– Этот поезд ехал из Храма. Там – первородное вещество.

– Что это?

– Я не знаю точно. Слышал, что используют как прекурсор для тяжёлых наркотиков. Очень токсично. Сгрузи его при первой возможности.

– Понял тебя. Спасибо.

Шат отдал знак принятия и ушёл своей дорогой. Не знаю, когда и каким образом он отдыхал.

Я же, воспользовавшись одиночеством, уселся на место охранника следить за туманом.

Часы после смены – наиболее эмоционально насыщенное время в жизни каждого оператора тел. Конечно, это не те чувства, что чуть только не разрывают изнутри, когда восторг или несчастье проявляются особенно остро. Никто из нас не фонтанирует энергией и не впадает в оцепенение грусти. Для постороннего наблюдателя внешне мы не проявляем переживаемые чувства. Но один оператор на глаз легко определит своего коллегу, только что сдавшего смену.

Эти эмоции спят глубоко внутри. Они словно эхо ушедшего моря.

Есть теория, что в нервных окончаниях мёртвого тела сохраняется некая тень памяти о чувствах, что мы привыкли испытывать при жизни. Нервная связь между эмоцией и действием.

Что-то вроде мышечной памяти. Как отпечаток ладони на запотевшем стекле.

Считается, что определённые физические движения могут разбудить их.

Мы знали, что в какой-то степени это правда. Даже обычная физическая профилактика пробуждала внутри нашего груза нечто смутное. Очень скрытое. Неясное. Тёмное. Словно отзвук пустоты.

Вот что делала Инва в ту ночь перед столкновением. С парой танцующих тел. Она не упражнялась в операторском искусстве. Она слушала эхо ушедшей любви. Это своего рода музыка. И Инва в ту ночь была композитором, исполнителем и единственным свидетелем безмолвной симфонии, исполняемой памятью.

То женское тело наверняка принадлежало танцовщице. Работая с ним во время профилактик, и я заметил это. Развитость определённой мускулатуры многое могла рассказать.

Инва танцевала им. Она искала в движении. Во вращении. В напряжении рук. Искала в повороте головы. Чувствовала тело. Верила ему. Доверяла. Позволяла вести себя вглубь отзвука жизни. И там – петь беззвучную песню кинетики. С нею. Впереди неё. Её руками.

В ту ночь я бегло наблюдал за её вращением. Я скользнул взглядом по линии талии. И я ничего не смог бы понять. Осознать. Услышать. Где-то внутри я знал, как глубоко чувствует и как тёмно поёт Инва. Но я никогда не мог бы с ней разделить это в полной мере.

Обыватель сказал бы, что так обращаться с телами – отвратительно. Но смерть – именно об этом. Мы умираем для того, чтобы знать, что где-то внутри есть наш, именно наш и только наш язык. Движение, которое не отнять. Принадлежащая нам одним память.

Мы делаем всё, чтобы сохранить её отзвук. Высекаем в камне, возводим в стекле и металле. Воплощаем в словах своих учеников. Протягиваем невесомыми линиями. Морщинами на лицах своих детей.

Мы боремся за него. За движение, что может остаться непонятым. И пусть даже забытым. Но никогда. Никогда не перестающим нам принадлежать. Это движение – мощь. Она меняет всё: преображает мир, возводит города, сотворяет все мыслимые произведения искусства. Весь наш бег и вся наша устремлённость в будущее – суть безмолвный крик о том, что исконно и неотъемлемо наше.

Но тела мертвы. Мы ничего не можем воскресить. И петь, скользя по кромке эха, – это преступление. Против священной памяти смерти. Против Центра, как против всех механоидов.

Я не представляю, что именно совершила Инва и как глубоко она зашла, раз так глубоко прячется.

Но Центр знал, как купить её. Как использовать с наибольшей пользой её искупление. Где бы на карте мира ни оказалась Инва, её перчатки Центр оставил при ней. А значит, с ней пребывал и ключ к бесконечной глубине, к предмету её исследований. Окно с видом на смерть. С видом на чёрную бездну памяти, чьи капли пели, как пели чёрные бусинки чернил, застывшие на нотном стане.

Что бы ни совершила Инва, её искупление вело тело этой женщины дальше по её собственной дороге. И там я не смогу остаться с ней. Я коснулся часов.

Мимо тянулся туман.

– В старом мире иногда, говоря «Центр», подразумевали «Судьба». Забавно иногда менять эти слова местами. – Рядом со мной оказался посажен труп именно той рыжей девушки, о ком я только что размышлял. Я сразу же поднялся. Такое поведение являлось грубым нарушением протоколов безопасности. Тело женщины повернуло голову. Подняло на меня нефритовую зелень глаз. Её голосовые связки спросили: – Ты не находишь?

Я проследил за связями, на которых её держали. Они оказались размыты, как блуждающие в тумане тени. Но шли от локомотива. Его сердца.

Я сообщил:

– Господин, такое использование тел противозаконно. Я вынужден пресечь вашу деятельность.

Потянулся, чтобы оборвать связи.

– Не нужно, послушай, постой! Что, если мой оператор не Хозяин Луны? Что, если это она, это… Инва? Что, если это я? Здесь повсюду туман. Ничего не видно. Мы спрятаны, скрыты. Стёрты со всех карт нового мира. И здесь мы можем… Риррит…

Я медлил, потому что не мог не восхититься операторской работой. Мелкая мимика лица. Покрасневшие от проступивших слёз глаза. Дрожащие в кроткой скромности пальцы. Руки напряжены. Словно бы тело сдерживало движение, требующее прикоснуться ко мне.

– Я оценил ваш талант. Но я представитель…

– Риррит, не надо. – Поворот головы. Дрожащая в красной сеточке сосудов радужка. Резкий спазм в уголке губ. Вздох. Почти нервно. Ювелирная работа. Связи мягкие, обволакивающие. Почти поющие сами собой. – Риррит, прошу. Ты знаешь, знаешь, как узнать правду. – И снова поднимается опущенный только что в стеснительно-нежном порыве взгляд. И словно отсвет эмоциональной памяти сияет изнутри нефритовой радужки. Я видел. Видел в этом несовершенства. И ими, как и всем прочим, я оказался абсолютно восхищён. – Не отвергай меня…

Я оборвал связи. Мягко принял тело. Составил в голове порядок возвращения физических параметров в стандартные положения.

И поезд встал.

Резкая остановка не повредила ни мне, ни телу. Исправность поезда – вопрос вне моей компетенции. Я провёл тело назад. К остальному грузу.

Инва посмотрела на меня смурно, когда я возвращал его. Мне показалось, что она осудила меня за то, что я его вёл. Значит, я всё понял правильно: моя коллега не отпускала тело из состава груза. Но она решила, что я забрал его в личных исследовательских целях. Что не понравилось ей. Войдя в визуальный контакт, я дал понять, что привожу груз в целостность. Не допускал отступления от инструкций. Инва полностью проверила тело. Мне показалось, что разделила мои опасения, но не мог бы сейчас утверждать этого точно.

В этот момент мимо нас быстро прошёл Хозяин Луны.

Он выглядел сосредоточенным. Не обратился к нам. Исчез в дверном проёме.

Я проводил его взглядом. Не думаю, что если бы он устроил спектакль, то упустил бы возможность обсудить его эффект. Даже если в результате сломалось бы сердце поезда.

– Шат, Скарри, проверьте быстро, не сорван ли где стоп-кран! – крикнул он. В голосе мелькнула озабоченность. – Все вагоны проверьте.

Если он играл на публику, то получалось хорошо. Пока он проходил мимо, я не заметил ни тени притворства в его озабоченности. Между тем напускное и истинное волнение отличаются задействованными в выражении эмоции мышцами. Это касается не только лица. Всего тела. Однако верно и то, что оператор рыжей женщины являлся первоклассным мастером. Такому несложно изобразить волнение, как Хозяину Луны, или укор, как Инве.

Поезд стоял. От прекращения движения проснулся Сайхмар. Он приподнялся на локте, сонно взирая на груз и на нас с Инвой. По привычке, я чувствовал, как сильно на него повлияли огромные нагрузки, от первой атаки бегунов и последовавшего за ней перегона Машины, когда в конце ему пришлось одновременно защищать груз и драться. Я не сумел получить представление о том, насколько сильно Сайхмару пришлось дёрнуть того, убитого им, последнего из тех пятерых бегунов. Закономерными являлись теперь и ломота во всём теле, и головокружение, и тошнота. Расщеплённые звуки. Ему бы сутки, чтобы прийти в себя.

– Да что с тобой такое?! – донеслось спереди. Демон обращался к сердцу поезда: – Нет, я не запрещаю тебе ломаться: если хочешь, то воля твоя! Вперёд! Но только скажи почему?

Однако целые сутки на отдых мы позволить себе не могли. Даже если подключить к регулярным дежурствам Онвара. Онвар не готов. Запас прочности нашей бригады таял.

Сайхмар улыбнулся нам. Растянул губы забавно. Примиряюще. Клоунски.

– Так, ребята, – появился в дверях Хозяин Луны, – волноваться пока рано, но сердце перестало давать энергию в двигатель, и я не знаю почему. Мне, конечно, интересно разобраться, но всё же сейчас я, как и вы, слишком ограничен во времени, чтобы получать от этого удовольствие.

Тело рыжей танцовщицы повернуло голову. Посмотрело на меня. Оно молчало. Но я, привыкший к такому молчанию, видел, насколько протяжна, надрывна её мольба.

– На контакт оно не идёт. Такое впечатление, что оно…

– …Обиделось.

– Что, прости? Ты это с кем…

Я сделал шаг вперёд и дотронулся рукой до её щеки. На тыльную сторону набежала горячая линия влаги. Собралась там, где моя кожа касалась её.

Я поцеловал. Нежно проносились мимо нас, обволакивая, тихие связи, тянущиеся от сердца.

– Прости, пожалуйста, – прочистив горло, уточнил демон, – ты сейчас чем именно занят: это ты отдыхаешь или это ты ремонтируешь поезд?

На нас налетел порыв ветра. Ураганной силы. Он ударил в крепкий металлический бок, словно огромный голем-боксёр. Всё задрожало. Затрепетало вокруг. И я увидел механикой металлической кожи состава, что долины за нашим бортом очистились. В них не стояло больше тумана. Его унёс, не оставив вокруг ни клочка, этот жестокий порыв.

Снял покровы. Обнажил машину.

Я смотрел на ту женщину, что держал в объятиях. На произведение искусства. На шедевр. Я различал мелкие несовершенства в её функции. Я хотел присоединиться к оперированию. Хотел исправить их. И я мог! Примкнуть в единении. Не к Хозяину Луны. Ни к Инве. Я желал сейчас слиться с сердцем поезда. Её оператором. Существом, которое я мог бы…

Поезд двинулся.

Демон выскочил так, чтобы посмотреть наверх.

– Очень хорошо! Видимо, это всё техническая остановка в целях безопасности перед этим порывом. А я вам тут паники навёл. Риррит, ты сделал глупость, конечно, но это выглядело очень эффектно, и попытка, нужно признать, чудо как хороша!

Я видел чужими глазами, как в очистившемся небе над нами появился силуэт механического дракона. Его раскинутые серебряные крылья. И увидел, как летит на нас жуткий огненный шар. Огонь, падающий с неба.

– О… Я слишком долго глядел, и она подошла слишком близко! Проклятье, это же целая звезда! Мне уже не поднять её! Все держитесь за что-нибудь! – крикнул Хозяин Луны, закрывая дверь в поезд. – Держитесь!

Я посмотрел в лучезарную бирюзу глаз. Воплощённое искусство, что исчезнет через несколько мгновений. Секунда – несметное количество времени. У нас столько нет.

Мы говорим о циклах. Ударах сердца.

Вниз падает звезда. Нас собьёт ударной волной, и поезд провалится под собственным весом вниз, в озеро кипящей воды и перегретого пара. Нас не останется там. Мы исчезнем.

Перед самым ударом я встал в контроль груза.

Глава 4.

Не поезд

I

– Я могу, конечно, опять принести свои извинения, – говорил нам Хозяин Луны, изрядно запыхавшись после бега, – но вам тогда останется только делать из моих извинений консервы. Потому как больше ничего в данной ситуации придумать попросту невозможно. Да, это мой поезд врезался в ваш, и это моя звезда упала (практически в прямом смысле слова) вам на голову, но думаю, нам всем лучше просто согласиться с фактом, что всё произошедшее – очень прискорбно. Клянусь, что я сделал это не вам назло. И я пытаюсь всё исправить. Тут, с вами. И в конце концов, нам же не нужно ссориться, поскольку… я могу вас убить насмерть, а вы меня нет.

Свою речь демон прерывал для того, чтобы глотнуть воздуха. Сразу после катастрофы он умчался в Паровые Долины. По его словам, мастер Луны надеялся вернуть визуальный контакт с крылатым големом. Драконом. Мы его видели перед самым падением звезды.

Исходя из его объяснений, этого удивительного голема (единственного достаточно крепкого существа, способного подняться в небо сейчас) Конструктор послал на наши поиски. Однако подать сигнал бедствия демону не удалось. Паровые Долины вновь укрыл плотный туман. Перегретый под естественным давлением почвы пар при ударе падающей звезды мгновенно вырвался из-под земли.

Катастрофа более всего напоминала взрыв гигантского котла. Не окажись мы под защитой поезда, превратились бы в занятную розовую кашицу. Творчески распределённую по окрестностям. Всю эту ценную и ещё не столь существенную, однако даже более красочную информацию демон нам сообщил с немалой долей энтузиазма в голосе, нараставшем по мере того, как он восстанавливал дыхание.

– Ну как, – призвал он нас уже совсем бодро, – оставим прошлое прошлому и двинемся вдаль?

Я повернул голову к демону. Затем вернулся к работе.

В целом к великому Хозяину Луны мы могли относиться двумя способами: или как к господину наших жизней и судеб, или как к прикроватному пуфику. Граница между двумя этими отношениями казалась мне довольно размытой. Легла она у нас в сознании серой неясной линией. И мы не слишком понимали, как её пересекали и почему.

Со временем мы обнаружим себя возложившими все надежды и чаянья на прикроватный пуфик и ожидающими от него судьбоносного откровения. Неизбежно.

Впрочем, судя по тому, как мало мы обращали внимания на слова Хозяина Луны и как многого ждали от их воплощения, это время уже наступило.

Подводя итоги падения звезды, следует признать: последняя катастрофа оказалась не настолько серьёзной, как я предвкушал за секунду до её свершения. И, как бы странно это ни звучало, она напугала нас гораздо меньше, чем крушение нашего первого поезда.

Более того, обошлись мы почти без жертв: тяжело сломала ногу девушка-инженер, Шат получил ожог третьей А степени правого предплечья, Онвар ушиб спину, остальные операторы заработали по несколько синяков, я (как и все, кого не перечислил) вообще не пострадал, в очередной раз умер Хозяин Луны.

Наш врач по мере сил оказал всем первую помощь. Он оказался в этом крайне полезен. Его забота в наш адрес помогла и самому ему адаптироваться к травматической ситуации. Он больше не казался таким потерянным и испуганным, каким предстал перед нами раньше.

Однако, как ни крути, произошедшее вынуждало нас покинуть поезд. Оставить наше убежище. Его опрокинуло взрывной волной. Ближайшие к месту падения звезды вагоны оттащило достаточно далеко. Страшно подумать, какие нагрузки принял на себя состав, защищая нас и от ударной волны, и от резкого выброса пара из-под почвы. Это больше всего походило на доброе благословение погибшего мастера, что он оставил своим ученикам и последователям. На некое превозмогающее смерть стремление спасать и защищать.

После произошедшего земля, где находился поезд, вызывала слишком много опасений. По словам Хозяина Луны, она могла в любой момент осесть. Вес тяжёлого состава увеличивал наши шансы оказаться погребёнными под почвой, особенно если внутри ещё остался не вышедший наружу пар. В таком случае мы провалимся в подземные пустоты. Визуальный осмотр полностью подтверждал эти опасения.

Железнодорожные пути впереди нас оказались уничтожены. Всё, что нам осталось, – память об их направлении. Выброшенный при столкновении звезды с долиной пар сейчас охладился и осел вниз плотным туманом. Ещё белее, чем раньше. Словно и не существовало очищающего порыва ветра. Словно не проносился он мимо нас только что.

Я попытался восстановить в памяти очертания машины, жившей здесь. Мне это не удалось.

Мы готовились покинуть погибший поезд. Эвакуировать груз. Хотели спасти камни из сердца состава. Но их не осталось. Они превратились в самоцветную пыль. Когда Хозяин Луны и Инва вскрыли саркофаг, пыль вспорхнула бесконечно цветистым вихрем. И растворилась в воздухе. Словно её не существовало. Редкие самоцветные пылинки осели у Инвы на плечах. Она сбила их ровным привычным движением. Вернулась к нашей работе.

Камни раскрошились, потому что сердце поезда в последний момент своего существования приложило поистине безумные усилия для какой-то одной цели. Я знал точно какой. В последнюю секунду своего существования оно любило меня. Так полно и так окончательно, что это его уничтожило. Оно любило меня через чужое тело. Чужие умершие глаза.

Меня, потому что больше никого не успело найти. До конца, потому что ему больше нечего разделить со мною. Оно умерло, глядя мне в глаза. Облачив меня в мантию своей последней страсти, как в саван. Меня, оттого что больше…

Тело женщины с рыжими волосами работало в машине тел согласно расчётам. Оно не пострадало. Я бросил на него взгляд раз. Дальше занимался своим делом. Последняя слеза его высохла на тыльной стороне моей ладони, прежде чем я успел её стереть.

Сейчас мы быстро готовили Машину Тел к очередному переходу. Поскольку во время использования поезда мы удалялись от Низкого Ветра, а не приближались к нему, то теперь, после крушения, наше путешествие растянулось до девяти дней. Операторы уже вымотались. Однако груз требовал от нас большего напряжения внимания и сил, чем прежде.

Мелкие синяки и ссадины не могли повредить механоидам. Но тела груза – совсем другое дело. Их плоть мертва. Ни одна перчатка и ни один оператор никогда не смогут заставить регенерировать мёртвую плоть. Не могут заставить ни единую клеточку тела разделиться, ни единый сегмент родной механики насытить агента войры, чтобы породить подобное себе. Поэтому всякое повреждение тел требует максимального внимания оператора. Любой разрыв сосуда может привести к катастрофическим последствиям для трупа. Любая инфекция способна уничтожить весь груз.

Поэтому сейчас груз на перчатке держали все три оператора. Единственное, что мы могли сделать в сложившихся условиях: запомнить каждое повреждение. Если имеет место нарушение целостности сосудов, то кровотока в этом месте следует избегать. К счастью, если повреждение близко к кожному покрову, то сосуды в этом месте тонкие. Они расположены близко друг к другу, и блокада одного из них не приведёт к некрозу тканей из-за недостаточного кровоснабжения.

Однако это изменение следует держать в голове. И так для каждого синяка. Каждого кровеносного сосуда в зоне пореза. Каждого из ста пятидесяти девяти тел. Мы должны будем помнить их наизусть. Иметь на перчатках такой груз – всё равно что держать в руках разбитую керамическую кружку, чьи осколки составлены между собой, но не склеены. И вот нам предстоит вальсировать, держа это в трясущихся руках.

Сейчас, во время проведения осмотра, каждый из операторов оставался предельно внимателен. Визуальной проверкой занимался Онвар. Он очень старательно оповещал нас о каждом малейшем повреждении. Параллельно с устными сообщениями заполнял ведомость. Юноша делал это хорошо. Я чувствовал почти физически, как вина давила на его душу. Как старался он оказаться полезным бригаде.

По моему мнению, своё будущее молодой механоид воспринимал по-детски. Он понимал, в какую опасную ситуацию попал. Но всё же думал, что наказание каким-то чудесным образом минует его. Все неприятности утрясутся. Если только он сможет впредь быть аккуратным, полезным бригаде, чтобы вернуть к себе хорошее отношение.

Но я следил за ним пристально. И видел, что наивной старательности отличника уже вторит настоящая забота. Он не понимает ценности груза. Но старается понять. Я не знал, выдвинет ли обвинение Центр. Но подозревал, что торги за его судьбу возможны. Что парню есть ради чего продолжать движение. Однако он не являлся ценным специалистом. Как я или Инва. На его примере легко можно показать, как Центр относится к отступникам. К тем, кто уронил имя профессии. Унизил себя до убийства. Унизил этим Центр. Судьбу?

Я посмотрел на тело рыжей танцовщицы ещё раз.

Когда мы закончили, стало ясно, что работа с грузом усложнилась в несколько раз. Наше будущее представлялось нам опасным предприятием, где мы не способны строить рациональные планы.

Нагрузка на одного оператора при движении стала гораздо выше допустимой. Сложно вести Машину тел по сложной пересечённой местности, сложно держать повреждённые тела, сложно постоянно оставаться настороже, ожидая, что в любой момент из-под земли вырвется струя перегретого пара и уничтожит часть груза, одного из нас или пассажиров. Но всё вместе это не просто ставило наши жизни под угрозу. Это практически точно означало, что при попытке вести груз один из нас, скорее всего, умрёт, и тогда остальным придётся бросить мёртвых, для того чтобы спасти живых. И сделать смерть своего коллеги бессмысленной. Все наши усилия. Бессмысленными.

Однако у нас оставался ещё один козырь.

Я посмотрел на Инву. Она согласилась со мной взглядом – пора выкладывать его на стол.

Когда Онвар закончил, Инва обошла по периметру груз. Отдала нам знак принятия. И знак сожаления. Отправилась заниматься делами по подготовке машины тел к дальнейшему движению. Она собиралась использовать средства индивидуальной защиты, найденные нами в поезде.

Когда Инва скрылась из вида, я почувствовал себя одиноко. Я отпустил Сайхмара ассистировать ей. Остался с грузом. Онвар оторвался от ведомости. Поднял на меня глаза. Подумал немного, а потом спросил:

– Риррит, а что будет со Скарри? – спохватившись, что я мог не запомнить это имя, он прибавил: – Той девушкой, ну…

– Я не врач, Онвар.

– Доктор сказал, что это просто перелом. Сложный, но Хозяин Луны хорошо составил кости. Ещё доктор сказал, что у неё механические клапаны в сердце, и это…

– Ты многое узнал, – оборвал я его. – Зачем ты спрашиваешь меня?

Юноша вздохнул, опустил глаза снова к бумагам. Потом всё же решился ответить на мой вопрос:

– Я не знаю. Просто чувствую, что ты знаешь лучше них.

– Это не так.

Я произнёс это сухо, но он не поверил. Они никогда не верят.

– Она поправится?

Я сделал достаточно попыток, для того чтобы скрыть своё мнение. Но механоиды в этих вопросах всегда очень настойчивы. Они добиваются.

Я сказал:

– Нет. Она умрёт, Онвар.

Юноша отвёл глаза. Он попытался снова запустить пальцы под повязку, скрывающую ожог. Одёрнул себя. Достал перчатку из-за пояса и надел на здоровую руку. Вскинул взгляд на меня.

– А почему Инва так на тебя посмотрела?

– Ты внимателен, – похвалил я парня. Так следовало делать, если от личных переживаний мой коллега переходил к профессиональной сфере. Важно сосредоточить его внимание на деталях нашей работы. – Сейчас я поделюсь со всеми своей технологией.

– Что за технология? – тихо, всё ещё с трудом оставляя мысли о девушке, переспросил он.

Мне нечего было скрывать:

– Я научу вас включать механизм боли внутри мёртвых тел.

– Как?

– Я научу.

Онвар, падкий на всё новое, зажёгся интересом:

– Я имел в виду: зачем? Зачем это нужно?

– Боль научит нас видеть повреждения плоти автоматически. Мы сможем оперативно искать, учитывать и, что гораздо важнее, чинить мелкие повреждения груза. Нагрузка при движении в разы снизится. Мы сможем передвигать машину тел безопасно для себя. Сейчас повреждений слишком много, и без этой технологии мы не сможем двинуться вперёд.

Онвару потребовалось определённое время, для того чтобы осознать сказанное. По прошествии нескольких секунд он поднял на меня взгляд. Глаза его заблестели.

– Так ты нашёл способ сделать такое возможным?

– Верно.

– Из-за парализованных ног?

Я вздохнул и ответил:

– Я парализован от седьмого шейного позвонка и ниже.

– Я… – начал он жадно, – мне жаль, Риррит. Мне правда жаль… Но послушай: ты, наверное, очень богат, раз запатентовал такую технологию!

Я отозвался сухо:

– Нет патента.

– Но почему? Подумай о тех деньгах, что ты упускаешь! – прошептал он.

– Комиссия по этике Центра не может позволить мне подать соответствующую заявку.

– Но…

– Комиссия по этике Центра, – назидательно произнёс Хозяин Луны, совершенно случайно оказавшийся рядом, у него за спиной теперь висел небольшой герметичный ранец, – это такая вешалка белых перчаток. Так они себя позиционируют. Но вот что я открою вам, друзья мои, строжайше по секрету: на самом деле это специальный отдел продаж. Они следят за тем, чтобы всё, чем владеет Центр, выглядело высокоморально. Соответствовало самым строгим требованиям времени. Не вызывало отторжения. Но при этом, в случае необходимости, получило максимальное конкурентное преимущество. – Он окинул нас взглядом. – Мне разжевать?

– Позже, – сухо попросил я.

Демон воспринял эту просьбу как сигнал к смене темы, что исполнил с лёгкостью:

– Значит, ты застрял в этой дыре, потому что скрываешь степень своей инвалидности? Тем, у кого отнялись руки, по правилам не имеют права выдавать перчатки? Так, Риррит?

– Центр осведомлён.

Хозяин Луны не скрыл своего удивления. Искреннего, насколько я смог различить.

– Так ты шестьдесят седьмой? Дробь два: всё как нужно, по правилам?

– Верно.

– Скажи своё полное имя.

– Вы отвлекаете моего сотрудника, – отозвался я, имея в виду Онвара. – Прошу вас уйти.

– Представься, и я отстану, – просиял демон, и я представился.

– 9348573 Риррит 89 67/2.

Он помолчал, буравя меня понимающим взглядом. Взглядом, полным сочувствия и доброты.

– Ты ведь осведомлён, что дроби два обычно кончают с собой? А ты штурмуешь окраину мира и несёшь жизнь туда, где её ещё вчера не могло существовать? Ты здесь наравне со всеми, и даже я не догадался. Даже я!

– Нам нужно сосредоточиться. Вы мешаете, мастер. При всём уважении я должен просить вас удалиться. Повторно.

– Погодите, – обратился к Хозяину Луны Онвар, – комиссия по этике запрещает патентовать работу Риррита, потому что…

– Потому что это может воскресить нечто большее, чем нервные сигналы о повреждении мышц, костей или родной механики. Это может пробудить боль совсем иного порядка. Ту, живущую вот здесь, – он показал на свою рубашку, – в центре груди. И от неё никак невозможно избавиться.

– Но ведь…

– Нет. Вернуть из мёртвых так никого нельзя. Но можно играть в куклы на такой сцене, места для которой в цивилизованном мире быть не должно. Однако, – радостно возвестил он нам, – я всё-таки доскажу то, что недавно собирался вам разъяснить! Центр не позволил Рирриту запатентовать его технологию, прикрываясь этическими нормами. Это значит, что либо у него уже есть эта технология, либо он планирует её выманить какой-то хитростью. Не потому, что Центр уж слишком жесток, нет. Просто однажды придёт пора сменить одни белые перчатки на другие. И вот тогда Центр обязан будет схватить свою выгоду тёпленькой! Ну а сейчас, как ему повезло, что некое юное дарование, – он ласково обнял Онвара за плечи одной рукой, – находится в такой нужде, что продажа чужого секрета позволит ему вернуть уже наверняка потерянное будущее! Да, солнышко? – Он подмигнул пареньку и хлопнул его по плечу ободряюще. Затем обратился ко мне: – И ведь ты отдашь плод всей твоей жизни и всю свою так дорого доставшуюся боль ему задаром. Но если бы ты работал на Луне – тебе бы не пришлось. С патентом или нет, если бы ты находился под моей защитой, то получил бы свои деньги. Центр знал бы своё место. А ты, Онвар, не попал бы в такую ситуацию. Тебе не пришлось бы брать на перчатку непосильную нагрузку. Кто угодно может неадекватно себя повести под таким весом. Ты нуждался в подстраховке. И если бы я нёс за тебя ответственность – ты не оставался бы один. Как жаль, что вы оба не работаете на Луне. Да? – Он подмигнул мне.

На этом вернулась Инва. Отдала знак отвести груз от поезда

II

Големы оказались очень гостеприимны. Они пустили нас внутрь помещений для своего обслуживающего персонала. Разрешили располагаться там и заниматься своими делами. Это чрезвычайно щедрый жест. Он возвращал нам уже почти утраченный шанс выжить.

Однако, приняв их приглашение, мы обязались следовать правилам. Поэтому все мы ждали, пока големы закончат свой труд и освободятся, для того чтобы помочь нам вернуться к продолжению пути. После они могли бы доставить нас куда-нибудь в пределах центра Паровых Долин. Возможно, мы смогли бы снова поймать поезд или иной транспорт и приблизиться к Низкому Ветру.

Я оставался снаружи столько, сколько мог. Внешняя часть обшивки големов оказалась щедро оснащённой смотровыми площадками, лестницами и скобами, предназначавшимися для механиков. Меня тяготила мысль, что нужно будет в основном проводить время внутри. Я хотел как можно дольше оставаться рядом с первородным веществом.

– Это, – пояснял радостно Хозяин Луны, то постукивая, то поглаживая големов по корпусу, когда мы впервые поднимались на борт, – возможно, последние в мире мастера по работе с ними. Отлично, что они откликнулись на мой призыв. Отлично, что они проснулись! Я почти уверен, что одного из них Центр перенаймёт в Храм.

Он, прошлёпав босыми ногами по сетчатой поверхности настила, перегнулся, глядя вниз, где земля терялась в густом тумане. Вокруг нас в рваном завораживающем ритме показывались из белой пелены контуры машины и снова исчезали. На ум приходила мысль, что мы сейчас плывём в механическом облаке.

Мы возвращались к месту аварии.

– Этот ваш Шат стреляет слишком метко, – разорялся тем временем демон, – он два (два!) раза влепил мне промеж глаз. Это уже местное развлечение какое-то. Вы что, соревнуетесь, у кого больше моих смертей на счету будет? Я в вашей компании уже боюсь одеваться, честное слово…

Големы подняли нас на большую высоту.

Когда механическая рука перестала тащить нас через слои тумана, тяжёлые зубчатые шестерни и дала доступ к внутренним помещениям голема, Хозяин Луны сказал доверительно:

– Вот теперь вы точно можете снять маски. Вся зараза осталась далеко внизу. Высота этих големов как раз идеальна с точки зрения концентрации кислорода в Паровых Долинах (здесь она много выше обычной) и с точки зрения безопасной активности отрицательной войры.

Он замолк, резко задрав голову. Непроизвольно я задержал дыхание, позволяя ему прислушаться к тому, что так привлекло его внимание, но демон только поморщился.

– Здесь что-то есть, но я не могу понять… – пробормотал он.

В этот момент добравшийся до нас Сайхмар положил ему на плечо руку и мягко указал куда-то в плотную белую вуаль. Он что-то щёлкнул примирительно, почти нежно, указывая трясущимся очерченным кровавым у ногтя пальцем вверх, и именно там, куда метил его палец, туман пошёл рябью, дёрнулся, и на головокружительной высоте над нами скользнул белый обтекаемый вагончик. Словно добрый дух, живущий среди здешних механических просторов машины Паровых Долин.

Сайхмар, перетерпев приступ головокружения, улыбнулся, развернулся корпусом, продолжая приобнимать Хозяина Луны, и указал вверх, в новый непримечательный участок белёсой мглы. И опять нам удалось различить в нём движение. Мимолётное, дышавшее волшебством и лёгкостью. Оно видением коснулось внутренней части пелены и исчезло в ней, растворилось, ушло.

– Это – паромотрисы Паровых Долин. Хороший и очень быстрый транспорт. Если мы сумеем поймать одну такую, то дальше доберёмся до любой точки долин за полдня. Но… они слишком высоко, даже для этих големов, – прищурился Хозяин Луны и высказался: – Я подумаю, как нам решить эту проблему. Ты же согласен с тем, что эти штуки – хороший способ продолжить путь, а, здоровяк?

Отвечать мне не пришлось: Машина Тел как раз пронесла мимо нас Скарри. Девушка заходилась на носилках дрожью. Её бил крупный озноб. Кроме того, конечности и в особенности пальцы совершали непроизвольные мелкие движения, словно в изломанном мерзковатом танце. Они не щадили её перелом. Приносили страдания. В глазах девушки легко читался страх. Из белых немигающих глаз одна за другой бежали крупные слёзы. Контроль над своим телом Скарри уже давно потеряла. Взглядом она искала опору в демоне. Он дотронулся рукой до её плеча и улыбнулся. Рука его быстро коснулась её шеи со стороны спины. Скарри уснула. Машина тел двинулась дальше. Инва заводила её в голема.

Демон взглядом проводил носилки:

– С тех пор как ты предрёк её смерть, мне стало очень интересно наблюдать за Скарри. – Он вскинул на меня взгляд и спросил серьёзно: – Ты не находишь этот интерес отвратительным?

– Верно.

– Что «верно»? Так находишь или нет?

Я вернул ему взгляд и неожиданно для себя произнёс:

– Верно.

Демон рассмеялся и хлопнул меня по плечу:

– Ты хороший механоид, Риррит! Тебе нужно именно то, что ты делаешь. Многие бы хотели оказаться на твоём месте, но мало кто согласен платить за это нужную цену! Кто из вас сейчас дежурит?

Наступила очередь Сайхмара. Я слишком беспокоился о его здоровье, чтобы позволять дополнительную нагрузку. Инва разделяла мои опасения.

– Я.

– Отлично! Я развлеку после смены тебя немного, а сейчас мне есть чему уделить внимание: вот! – Он расстегнул ранец. Оттуда начали быстро выбираться мелкие големы с поезда. – Я не мог их бросить в беде. Здесь будет им вполне комфортно. Помнишь ту пыль, в которую раскрошилось сердце локомотива? По легенде, в сердцах этих малюток именно такая песчинка, не более! Но, как бы я ни увлекался миниатюрой, не представляю, как можно создать насколько маленькое сердце. Впрочем, Ювелир ведь демон, ему положено что-то подобное! Я, кстати, рассказывал, откуда вообще взялась идея перчаток по плоти? В последний день войны чёрный дракон (механоид) крепко сломал мастеру Конструктору позвоночник. Регенерация прошла с ошибками, оставив демона парализованным, и мастер Ювелир…

С этим я оставил его. Спустился с остальными во внутренние помещения големов. На ходу мне подумалось, что механоиды здесь выглядели такой же обслуживающей мелюзгой, какой казались для нас мелкие помощники локомотива. Мир для нас, мы для мира, и Центр над всем.

Судьба надо всем.

Этого не пересилить.

Первым делом мы оставили отдыхать Сайхмара. В том, как он держался за груз, я, как и Инва, различил не слишком осознанные действия. Так стоит (против правил заботы о здоровье) после соревнования отдавший себя полностью на дистанции бегун. Стоит просто потому, что, для того, чтобы упасть, нужно сделать ещё одно движение, а сил даже на это – нет.

После того как мы позаботились о коллеге, я и Инва быстро обошли помещения. Они оказались просторными. В отделке много белого и ярких контрастных цветов. Комнаты явно поделены на блоки: общий санитарный, индивидуально-общий жилой, пищевой, грузовой, рекреационный. Мы приняли решение не злоупотреблять гостеприимством. Груз расположили в ближайшем подходящем помещении – раздевалке санитарного блока. Изолировать его мы (не переделывая внутреннее покрытие стен) бы не смогли, но связи от сердца голема выглядели достаточно широкими, для того чтобы они не конфликтовали с нашими узкими и жёсткими рабочими связями.

Судя по самой раздевалке, обычно внутри голема жило до трёх с половиной сотен механоидов. По сотне на смену. Оставляя это место навсегда, покидали помещения они организованно. Мы не заметили следов спешки. Вещи оказались на своих местах. Почти все герметично упакованы. Мне показалось, что личные службы подготовили эти помещения для следующих смен. Они не пришли. Мы пришли.

Уже сменившись, я оставил груз ненадолго. Держал удалённо. Я проведал Инву. Она склонилась над спящим Сайхмаром. Я не стал вмешиваться в её обследование. Женщина скоро закончила. Набила себе трубку. Постояла над ним ещё. Я ждал в дверях. Она вышла.

Не посмотрела на меня. Но я всё прежде понял по движению кисти, каким она поправила нашему коллеге одеяло. Она всё узнала сама. Она не спросила меня. Сайхмар будет жить.

Минутой позже я вернулся к грузу. Подходило время для начала физической профилактики.

Ещё только подходя к помещению, я заметил, что там кто-то есть. Поскольку некто проник без разрешения, то, прежде чем войти, я попытался на слух восстановить картину его перемещений внутри раздевалки. Однако непрошеный посетитель не двигался. Он сидел. Дышал тяжело, сердечный ритм учащён. Плакал?

Для себя я предположил, что это наш доктор. Тем более явно тучная комплекция неизвестного мне фактически не оставила возможностей для сомнения. Войдя, я понял, что не ошибся.

Врач сидел рядом с телом своей женщины и издавал какие-то сдавленные звуки. Нет, он не плакал: хныкал. Впрочем, подобным образом иные механоиды хихикают. Однозначно понять со спины непросто. Услышав меня, врач вскочил на ноги. Глаза его мне красными не показалась, а вот кожа на лице воспалилась нервными пятнами. Запоздало я вспомнил, что мы не дали ему ни минуты побыть наедине с телом погибшей.

– Всё в порядке, – успокоил я его, – я обязан находиться в помещении, но мешать вам не стану.

– Знаете, – признался он мне, и в его голосе мне послышалась благодарность за то, что я заговорил с ним, – мне казалось, что всё будет хорошо. Хотя… как может быть что-то хорошо, когда она умерла, я… как-то не задумывался. Гнал от себя все эти мысли…

В мои обязанности входило обратить его внимание на сложность сложившегося положения:

– Вы должны понять – эмбрион не сможет развиваться нормально. Через неделю или две беременность всё равно замрёт. Вы потратите большие деньги на поддержание обмена веществ в этом теле зря.

– Я понимаю, – кивнул он и утёр слёзы. Те мелко и бойко потекли из маленьких глазок. – Но что же мне делать? Так и бросить всё?

Подталкивать его к решению, даже если оно казалось мне правильным, я не мог.

– Это только вам решать.

Толстый врач сел. Он помолчал немного, а потом спросил меня:

– А вы ненавидите Шата?

– Нет, – ответил я, не понимая, к чему он клонит.

– Но почему вы его не ненавидите? Ведь он… солдат. Он разрушает то, что вы создаёте.

– Я ничего не создаю. Каждый делает свою работу.

Смысл его слов казался мне искренне непонятен настолько же, насколько он представлялся очевидным для моего собеседника.

Он надавил:

– Нет. Вы создаёте. Вы везёте ликру в будущие города. В далёкие города. А потом заводы и предприятия воюют между собой, и города гибнут. Те, в чьих венах течёт ваша ликра. Как этот ребёнок, целые города, ещё не родившись, оказываются обречены.

Я посмотрел на труп его женщины. На запястье остался браслет-загадайка. Такие плетут на последний день лета, делая на кисточках по краям узелки по одному на желание, носят всю зиму, а потом, к весне, сжигают на праздник. Сколько узелков не оборвалось, дотерпело всю зиму до весны, столько желаний и сбудется.

– Такова судьба, – ответил я.

Врач помолчал немного, а затем возобновил беседу, видимо для того, чтобы отвлечь себя от мыслей о смерти:

– А что вы думаете о Лабиринте? Я слышал странствующего проповедника однажды – он говорил, что Сотворитель возвращает из Лабиринта некоторые души назад, в мир. Как вы думаете, верно ли это?

– Мне этого бы не хотелось, – ответил я сухо.

– Почему?

– Потому что жизнь должна быть одна, – мои слова его странным образом успокоили.

Он, продолжая накладывать себе порцию пустых размышлений, задумался вслух:

– И всё-таки как жаль, что нельзя снова вернуться в детство. Окунуться в ту ясную пору, где все твои беды могут утолиться добрым взглядом мастера и сладким печеньем на ночь…

– Не думаю, что кто-то мог бы желать вернуться в детство, – произнёс я.

– Как странно вы сейчас это сказали.

Мне пришлось пояснить:

– Я не думаю, что кто-то мог бы желать по своей воле снова оказаться в таком зависимом и бессильном положении. Не иметь возможности и средств решать за себя. Не иметь голоса. Как ни плохо сейчас, я волен делать свой выбор и никто не посмеет оспорить его.

– Никто здесь не защитит вас. Меня и моего сотрудника защищаете вы, а вас, – он шмыгнул носом, – никто.

– Беззащитным быть лучше, чем подневольным, – тихо подытожил я.

– Вы… философ, господин Риррит. Что ж, меня ждёт моя пациентка. Я не перестаю думать о том, что мог бы больше ей помочь, выучись я на другую специализацию, ведь я выбрал ту, что приносит больше денег… Я думал, что если у меня будут деньги, то это, само собой, поможет решать другие проблемы, и, случись что, я смогу просто нанять специалистов… Но вот я нанял вас.

Я промолчал, понимая, что не должен сейчас его утешать, и действительно: мужчина встал и направился к выходу. Поравнявшись со мной, он тепло меня поблагодарил. Но от его благодарности на душе мне стало неприятно. Словно бы я врал ему. Или словно бы он мне врал.

Оставшись один, я обошёл груз вокруг. Посмотрел на девушку с рыжими волосами. Она показалась мне закрытой коробкой. Со всякой всячиной. Сейчас бездействующей. Но какая-то скрытая пружина уже взведена внутри. И нужно открыть.

Я коснулся её лица. Чуть сбоку, внизу подбородка. Поправил волосы у лба.

Снял с себя грязную куртку. Проверил шкафчики персонала. Нашёл там здешнюю спецовку и переоделся. Сел на лавку. Снял перчатки. Поглядел на руки.

В действительности для оперирования мне не нужно носить перчатки на кистях рук. Движения пальцами – не что иное, как опосредованные мыслительные команды. Хорошие операторы обходятся без физических манипуляций. Мастера в белых гермохранилищах, в высоких домах Девятой Горы или Талого не носят перчаток. Нити спрятаны в расшитых камзолах. В строгих жилетах и невесомых шёлковых шейных платках.

Я смотрел на свои руки. В движении их плоти тоже есть маленькие несовершенства. Рафинированные касания. Ничего необдуманного. Они отталкивали других механоидов. В действительности каждый замечает гораздо больше, чем думает. Механоиды вокруг чувствовали то, насколько я в действительности не-живой. Поэтому они так часто говорили со мной о смерти. Поэтому сторонились и в горе утраты тянулись ближе по той же причине.

Мелкие несовершенства движений. Я мог бы быть дополнен кем-то другим так же, как и она. Я поднял взгляд. Моя девушка с рыжими волосами.

– Слушай, извини, что отвлекаю, – быстро вошёл в комнату Хозяин Луны, – но я всё тут думал о том, что ты мне о себе рассказал: параличе и прочем.

Опустив тот момент, что лично ему я о себе ничего не рассказывал, я терпеливо поднял на него глаза.

– Так вот: я всё не мог взять в толк – как же ты спишь тогда? Мелкие движения во сне, обнять любимую женщину или чем вы там, механоиды, в это время все занимаетесь? Без этого не будет правильной заботы о плоти, да о и достоверности можно вовсе забыть. И тут я подумал – должно же быть у тебя какое-то средство перманентной медитации. Что-то, что позволяет перемещать привычный контроль на уровень подсознания и не выключать тогда, когда ты ничего не контролируешь!

С этими словами он ловко, молниеносно быстро вытащил у меня из внутреннего кармана часы. Посмотрел на меня. Оценил, как я слежу за тем, что они находятся в чужих руках.

– Не останавливались минимум сто тридцать лет. Сколько тебе сейчас?

– Семьдесят пять.

– Семьдесят пять при средней продолжительности жизни в сто тридцать – бóльшая часть за плечами. Это подарок?

Я не ответил. Он подмигнул и остановил часы.

Прошло несколько секунд. Я вздохнул и протянул руку:

– Верните мне личную вещь, мастер. Пожалуйста.

Несколько опечаленный отсутствием ожидаемого эффекта, он протянул мне механизм назад.

– Ладно, ты больший молодец, чем я думал. Признаю. Извини, что отвлёк, – с этими словами он вернулся к своим делам. Закрыл за собой дверь.

Я сделал глубокий вдох. Перезапустил механизм. Встал. Приступил к работе.

Несколькими минутами позже я разглядывал, как бегущая из специального крана струя воды наполняет резервуар для мытья. Наблюдая за набегающей водой, я не мог отвлечься от мысли о том, сколько механоидов и големов могло бы существовать в городе, что запросто мог позволить себе такие огромные лимиты.

Насколько мощными должны быть фильтры, если вода очищалась от ядовитых примесей в таких количествах? Какие насосы должны её поднимать из глубоких земных недр?

Я не мог знать ответа. Молча стоял и следил за наполнением резервуара. Несколькими минутами ранее я позволил себе сунуть руку под проточную воду. Сунуть и убрать опять. Я не заметил, как заигрался с этим ощущением – тёплая вода обнимает кожу.

Если верить Хозяину Луны (и я не имел оснований для сомнений), вода во внутренних помещениях големов практически неисчерпаема. Во всяком случае силами нашей маленькой компании истратить существующий запас невозможно: обычно здесь жили и пользовались санитарными комнатами дважды в сутки несколько сотен душ обслуживающего персонала. Запас пополнялся легко.

Поэтому я протянул пальцы под воду и не стал их убирать. Уже не стесняясь, я грел руки в мягкой струе. Следил, как стекают брызги по белоснежным стенкам резервуара, если стряхнуть их ногтями. Меня это как-то необъяснимо радовало. Наклонив голову, я некоторое время играл с водой. Мысль о том, что я могу посвятить этому время, могу отпустить боль, как того пожелаю: сделать чувствительность максимальной или, наоборот, снизить её до предела – очень позабавила меня. Я наслаждался этим накатывающим мягким ощущением.

И больше всего мне показалась занятной идея о том, что я могу этого не бояться. Чего-то внутри себя. Но это водное ощущение… оно являлось всё же ненастоящим чувством. Это просто игра. Блестели искорками капли на белёном металле. Эхо улыбок мира, где я навсегда остался бы прикован к постели. В нём, сытом и чужом, не существовало перчаток, а значит, не существовало и возможности для меня получить профессию и работать по назначению.

Но мир умер. И мир теперь, восстав из пепла, брал своё. В этих жестоких краях я делал своё дело.

Я жалел, что так и не придумал, как следовало поступить с женой. Что сказать. Я до сих пор не могу понять для себя: сбежал я или подарил ей свободу. Возможно, свобода в том понимании, что я сейчас вкладываю в это слово, ей не нужна. Во всяком случае она нуждалась в ней меньше, чем я нуждался в понимании того, что свобода у неё есть. Возможно, если бы ей предоставили выбор, она пошла бы за мной туда, куда Центр послал меня. И находилась бы рядом сейчас.

Её сердце стало бы твёрдым и сильным, если бы только мне понадобилось это. Она молча стояла бы сейчас за моей спиной и с тихой одобрительной улыбкой смотрела, как я наслаждаюсь небывалой забавой. Она была бы счастлива сейчас. Неумытым лохматым счастьем, тем самым, что странные механоиды из погибшего мира гнали от себя, не узнавая. Тенью тепла на опалённой болью невзгод душе.

Но я принял решение за нас троих. И я даже не знал, где и с кем она сейчас. Я наслаждался этой смурной неизвестностью. Как тепло на душе бывает от звука песчаной бури за железными ставнями.

Я надеялся, что она возненавидела меня, узнав, что я убил. Надеялся, что она поверила врачам, а не мне. Но я не обманывал себя. Глубоко спрятанной где-то внутри жилкой, которую не смогла вогнать в паралич ни одна из моих трагедий, я знал, что она поняла и простила меня. Я знал, что она мне благодарна. И я хотел бы уметь ненавидеть её за это.

Она не подала на развод за все эти годы. И я не подал. Я – потому, что боялся вдруг восстановить с ней связь. Даже по почте. Боялся, что она… Боялся, что я…

Я очень хотел умереть. Я много чего боялся: боли, самого страха, чувства беспомощности. Но я хотел. Я понимал, что вся мерзость и стыд, давящее чувство пустоты – всё то, с чем столкнутся окружающие и столкнусь я сам, пройдёт. Все мы смертны, как смертны наши коронеры и гробовщики. И любой наш вызванный смертью позор со временем уйдёт в ничто. Утонет в забвении.

Я никогда не предпринимал попыток самоубийства. Но оказывался на грани смерти, и не раз. Я никогда по собственной воле не поставил бы себя на эту грань. Ни за что. Ни разу. Но я так желал её пересечь.

В моём представлении смерть представала забвением. Несуществующим моментом. Я хотел в неё. Потому что здесь я знал – моя жена ждёт меня. Она простила меня и хуже того – она приняла меня и поняла. И этого уже не мог ей простить я.

Я набрал в ладони воды. Чистой, искристой и ясной. Поднёс к глазам и погрузил в воду лицо. Я испытал невообразимое, неожиданное ощущение преображения и отдыха.

После я подумал о том, что резервуар можно наполнить целиком. Залезть туда с ногами. Во всяком случае мне хотелось бы исследовать это ощущение. Поэтому выкрутил краны на максимум.

Пока я ждал, то прошёлся туда и сюда по санитарному блоку. Нашёл упакованные полотенца. Потом подумал, что можно опускать в воду различные предметы и смотреть, насколько хорошо они держатся. В ходе этих поисков я обнаружил средство для очистки тела. Его, если верить инструкции, следовало перед употреблением смачивать и позже смывать водой. Ничего удивительного, что я не обратил на него внимания раньше.

Позволив себе полностью увлечься ожиданием и поисками занимательных вещей для шуточного эксперимента, я впервые за долгое время действительно отвлёкся от мыслей, обычно преследовавших меня.

Когда я вернулся в комнату с водным резервуаром, там меня ждало тело рыжей женщины. Оно молчало. Глаза устремлены на меня. Взгляд направлен верно. Никаких ошибок. Сложно понять: это имитация, или оператор использует зрачки для непосредственного визуального восприятия.

Понятно, что мне теперь следовало проверить связи. Я узнал бы, что они ведут от сердца голема. Или, возможно, от сердца этой огромной Машины в тумане. Как назвал её демон? «Первородный Огонь»?

Тело стояло расслабленно. Оно не смело прямо завлекать меня, но и отпустить мои мысли от себя не собиралось.

Итак, после того как я проверил бы связи, мне надлежало начать задаваться вопросом о личности оператора. Это не поезд (он мёртв), очень вряд ли Инва, всё ещё возможно – Хозяин Луны, но, может, и Хозяин Гор, при условии, что он тоже оператор и что он находится здесь. Кроме того, операторами могли являться оба голема, Первородный Огонь лично, и каким-то образом я сам.

На этом примерный перечень я окончил. Взял тело за запястье и вывел за дверь. Она манила меня своим взглядом. Излучала тайну и призывала раскрыть секреты. Снять покровы. Овладеть ей.

Я закрыл дверь на защёлку перед её носом.

Эта женщина представляла собой пленительную нежную загадку. Она заставляла меня вновь начинать уже почти полностью заброшенный внутренний диалог. И дёргала в моей душе какие-то скрытые нити. Она – тайна Паровых Долин.

Но этот вечер я распланировал иначе.

Я разделся и забрался в воду. Вымылся. Изучил плавучесть найденных мною в санблоке предметов. Убрал с кожи следы очищающего средства под струёй проточной воды. Вытерся насухо. Оделся.

Я почувствовал, что одновременно и отдохнул, и устал. Всё вместе. Странное ощущение.

Я проверил груз. Последние несколько часов перед дежурством проспал. К сожалению, мне снова снилось.

Нынешние сны имели мало общего с теми отрывочными, аллегоричными видениями, какими грезили механоиды обычно. Они не являлись снами в том воплощении, что я запомнил из детства. Скорее – визуализированными воспоминаниями.

Я снова видел мощёный двор под окнами госпиталя. Моя жена стояла за спиной инвалидного кресла. После долгого разговора мы избегали смотреть друг другу в глаза. Мой друг мог бы тоже находиться в комнате, но он предпочёл сидеть в коридоре за дверью. По привычке достраивать движение по звукам, я чувствовал, как жена повернула голову к окну. Я знал, что она устремила взгляд вниз, но её внимание рассредоточено. Понимал, что её рука лежит у меня на плече. Этого прикосновения я не чувствовал.

Вместо этого я чувствовал, как связи шумят от сердца города и расходятся под межами серым незримым дождём.

Стены почти перестали для меня существовать. Я слышал сквозь них. Даже не то чтобы слышал… скорее ощущал каким-то особенным чувственным органом. И в сознании рисовалась картинка движения. Мой друг опустил руки, упёрся в колени. Закрыл в задумчивости лицо. Отнял ладони. Я знаю, он смотрел на них. Моя жена переменила позу, оставшись стоять, где была. Я так точно знал механику каждого её движения. Понимал это так глубоко, как она никогда не могла бы понять сама.

По коридору от лестничной клетки сотрудник Центра шёл к нам лёгкой походкой. Он приветливо улыбался. Когда он подходил к двери, мой друг зачем-то встал. Отдал знак приветствия. Верно, он забыл, что с Центром, как и с врачами, я мог говорить за себя сам. Последние месяцы, пока я лежал без сознания, он так привык нести за меня ответственность, что… его раскаянье в этом глупом приветственном жесте для меня явствовало из каждой задействованной им мышцы, начиная от ног и заканчивая веками.

– Я рад вас приветствовать! – просиял мастер Центра, войдя.

Улыбнулся мне. В руках он нёс перчатки. Их он положил, походя, на кофейный столик у двери.

Моя жена встрепенулась. Сжала кисть у меня на плече. Я не чувствовал этого. Снова не чувствовал. Знал. Её губы разомкнулись. Поворот головы, вопросительный взгляд.

– О нет, – отдал ей знак приглашения мастер, – уходить совсем не обязательно, если господин Риррит не возражает, конечно.

Я повернул голову, не зная, как следует ответить. Она поняла правильно. Сжатая до этого рука у меня на плече расслабилась. Пригладила мою рубашку. Женщина вышла.

– Ну, – проводил её взглядом мастер, – что же! Я, во-первых, рад с вами познакомиться, господин Риррит. Поверьте, не каждый день получаешь такие заявки. Когда вы очнулись? Если я правильно помню, неделю назад?

– Пять дней.

– И уже готовы приступить к работе! – похвалил меня мастер.

– Согласно заключению врачей, я полностью здоров.

– Полностью здоровы, хотя совершенно парализованы. Болезнь раньше касалась только ног, но теперь распространилась и выше, насколько я понял? Ну что же, не стоит спекулировать словами, я понял, что вы имеете в виду, и очень горжусь вами. – Он улыбнулся, довольно официально и примирительно-фальшиво. Вздохнул и бросил взгляд на дверь. – Я… в силу своей профессиональной… давайте это назовём «профессиональной инерцией», в курсе вашей ситуации. И меня несколько беспокоит… Поймите правильно – заявка, полностью соответствующая вашим желаниям, на вас поступила. Расчёт на дальние назначения, красные рукава – словом, полный список вещей, которых обычно кандидаты боятся как горящего поезда. Поэтому я рад, что вам именно туда и надо. Я готов дать добро, но переживаю вот за что: такие дальнобойные команды, как та, куда вас назначат, проводят много времени рядом, и лучше в таких случаях формировать одну и на многие годы. Плохо будет, если ваша семья…

Я перебил:

– С нами всё хорошо.

– Отлично. Но я уточню ещё один момент – право вашей супруге следовать за вами (конечно, после вашего личного разрешения) Центр даст только после того, как вы отработаете не меньше десяти лет. Вахты долгие. – В окно бил ветер. Я знал, что он холодный. Я не чувствовал сквозняка, но в любой момент мог бы. Мне просто надо взять себя на перчатки. – Увольнения в города – краткие.

– Мне и моей жене нужно время, чтобы принять произошедшее. – Я уточил: – Много времени, я думаю. Очень много.

– Ну что же, – он перевёл взгляд на перчатки, лежавшие на столе, – тогда ваш поезд уходит через пять часов. Инструктаж в здании Центра, там же экипировка (я не сомневался в ваших решениях, поэтому позволил себе немного предвосхитить события). Идите вперёд: мне нужно будет ещё закрыть кое-какие дела в этом госпитале и провести в городе несколько встреч. Перчатки… – он перевёл наше совместное внимание на столик, – вы же позволите мне провести эту небольшую проверку профессионализма? Здесь… три метра. Три метра до них.

Он взглянул на меня. Я понял, что он никогда не видел, как оперируют с нитями на таком расстоянии.

Я встал с инвалидного кресла, подошёл к столу и взял перчатки.

Мастер Центра прощался со мной, используя фразы, какие я позже стану называть «стандартными». Но я в этот момент слышал только, как вздрогнула от звука моих шагов женщина, что ждала меня в коридоре. Моя жена.

Я затворил за собой дверь.

Мой друг встал. Я положил руку ему на плечо. Поблагодарил. Мы обнялись на прощание с женой. Она больше не плакала. Я знал, что разлука предстоит долгая. Я принимал её. И она принимала.

Когда я отправился к выходу, они не провожали. Они не могли. Сидели там, на лавочке, далеко друг от друга, но я чувствовал верно всё напряжение. Перчатки привычно улучшили и без того острое чутьё. Я шёл по коридору вперёд, а видел чуть назад и в будущее. Я спущусь вниз, накину куртку и отправлюсь на Пятую улицу к Центру. Они будут сидеть рядом ещё минут пятнадцать. Затем он обнимет её. Она будет хотеть плакать от стыда, горя и чувства отчуждённости, но не сможет, а вместо этого она просто останется в его объятиях. Это уже заложено в их телах. Уже жило в них. Ещё не в сознании, но в плоти – давно. Они больше не лягут друг с другом, но и чужими друг для друга уже никогда не станут. До самого конца.

Я их очень жалел. Потому что я мог быть рядом и ненавидеть их за предательство. Ударить его, оскорбить её. Сделать что угодно, чтобы показать, как глубоко меня ранила измена. Но я простил. А значит, в какой-то мере отказался от них обоих.

Я открыл глаза. Потолок в жилых внутренних помещениях голема узорчатый, с росписью. Рядом со мной лежала рыжая танцовщица. Оператор имитировал сон. Я обнял её и поцеловал в лоб. Она вяло и тепло потянулась ко мне. Кисть руки скользнула по груди, нашивке над карманом. Мы уроды. Всё немного качалось. Големы закончили с ликвидацией последствий аварии и теперь направлялись куда-то по своим делам. Мёртвый поезд стоял недвижно, носом к продолжению пути. Всё терялось в тумане, и мы в нём потеряны и найдены одновременно. Карманные часы отсчитывали время до моей смены.

Двадцать…

Пятнадцать…

Пять…

Глава 5.

Поезд

I

Когда я снова выбрался на смотровую площадку после окончания смены, Хозяин Луны всматривался во что-то наверху. Он поприветствовал меня вдохновенно:

– Смотри туда! Мне кажется, что я нашёл способ продолжить путь как можно скорее, но придётся ещё потрудиться, чтобы добыть нужный транспорт!

Я напряг зрение и с трудом заметил, что вдали в плотной пелене тумана проступают части машины. Располагались они довольно близко друг к другу.

Подождав, пока детали стали видны более явно, я обратил внимание на то, что они, в отличие от остальной части машины, остаются недвижимыми. С каждой секундой различать это становилось всё проще. За приближающимся объектом я следил, постепенно задирая голову, поскольку он располагался на значительной высоте, где-то на уровне головы голема.

Ещё немного позже в очертаниях объекта стало возможно различить уютную нишу в бесконечном переплетении труб и арматуры, а совсем скоро он приобрёл узнаваемые очертания своеобразной станции. Там ждал покрашенный в зелёное, ещё не совсем выцветший вагончик.

– Это зубчатая железная дорога, она ведёт выше. Я планирую ввести вагон в действие и подняться ещё немного. Хотелось бы попасть в одну из тех паромотрис, что нам показывал Сайхмар. Они бы домчали нас до границы долины.

Словно почуяв его интерес, один из тех волшебных вагончиков, нежных вдохновенных теней тумана, пронёсся где-то над нашими головами. Будто невесомая вуаль подёрнулась рябью. Она то складывалась в очертания вытянутого транспортного средства, то принимала прежний нетронутый облик. Лишь некое суеверное чувство говорило мне, что это не призрак движется в недоступной для нас высоте. Быстро, как порыв ветра. Тихо. И вместе с тем – кротко перешёптываясь с самой сердцевиной души. Это живое существо.

Хозяин Луны, проводив его движение взглядом, с энтузиазмом сделал глубокий вздох и опёрся о перила.

– Второй час за ними наблюдаю. Подумать только: как близко! Кажется, что это нечто совершенно волшебное, не иначе! Если бы я мог умереть, как вы умираете, то хотел бы, чтобы мою душу в Лабиринт везла одна из таких. Жаль, что у меня нет души. Эти вагоны – сверхлёгкие паромотрисы, построенные по принципу дирижабля: каркасная основа, рёбра из лёгкого сплава… Просто и очень быстро: до ста километров в час!

– Что такое «дирижабли»? – спросил я.

Я уже слышал слово, но не помнил его значения.

– Это летательные аппараты! – возвестил Хозяин Луны, жадно вглядываясь в туман. – Они поднимаются вверх за счёт газов, более лёгких, чем воздух. И летают в небе! Не слишком высоко, не слишком далеко, но ты бы знал, какими красивыми они кажутся с земли! А когда смотришь на них сверху, с самой Луны или со звёзд, то только и делаешь, что думаешь: «Опять разлетались эти дирижабли! Вот неугомонные! Почему же им не сидится на земле? Почему же им так нужно в небо?..»

Я зачем-то сказал:

– Но нам очень нужно в небо…

Демон, обернувшись на меня, произнёс как-то отстранённо и слишком серьёзно:

– Но вы не можете туда попасть – там каменная стена. – Он потрепал меня по плечу. Позвал этим движением за собой. – Я приведу Сайхмара, и мы втроём поднимемся! Иди наверх, мы к тебе присоединимся. Давай приложим все усилия и всё же попробуем одну из них поймать! Это наш счастливый билет домой.

Оглянувшись, я только и успел, что проводить его глазами. Бессмысленно пытаться за ним успеть. Он видел слишком далеко. Бежал слишком быстро. Мыслил слишком ясно для меня. Но я понимал, куда он стремился. Потому что вся окружающая действительность стремилась вслед за ним. И я её часть

Я не знаю точно почему: оттого ли, что я должен был, или оттого, что хотел, но я схватился за скобы, предназначенные для механиков, и начал карабкаться по ним наверх. Я лез выше и выше. До следующей технической площадки. Она располагалась в районе мощных плеч голема.

Скобы оказались скользкими от конденсата пара. Это радовало меня. И заставляло чувствовать себя странно: социального шаблона, требовавшего от меня испытывать радость, я не мог припомнить. Впрочем, он, скорее всего, существовал: так описывали бы жажду познания поэты, чьи сочинения меня заставляли читать. Так романтизировали стремление к свободе писатели, умершие от сифилиса. А я карабкался наверх по телу великого голема, мастера работы с первородным веществом. Я, как и он, всего лишь житель тумана, откуда происходил мир. И я лез вверх, к несбыточной, сотканной из воды и надежд станции. И я был счастлив. По шаблону этих мертвецов.

На высоте плечевого пояса голема туман казался более жидким. Он словно таял под натиском Машины. Расступался перед летящими в нём паромотрисами. Когда я добрался до перил площадки, там уже стояли Хозяин Луны и Сайхмар.

Как ни странно, оба успели экипироваться, для того чтобы при возможности помочь вагону на станции снова заработать. Я же инструментов при себе не имел.

– Я сказал Инве, что мы вернёмся часа через три, – отрапортовал Хозяин Луны, глядя за тем, как мы подходим вплотную к станции. Он протянул мне захваченный для меня рюкзак. – Как думаете, я правильно сориентировал?

Сайхмар процокал что-то утвердительно неопределённое.

Я следил, как станция вырисовывается, на глазах обретая плоть. Очень скоро на неё уже стало можно перебраться.

– Интересно, как сюда попадали раньше, – произнёс я вслух.

– Много вариантов, – отозвался Хозяин Луны, – может, вела канатная дорога или поднимали на шарах, может, фуникулёр или ещё одна ветка зубчатой железной дороги… Здесь же раньше кипела жизнь, в старом мире. Тебе это сложно представить, но… – Тут демон отдал знак неопределённости и кинул через плечо: – Инва, к нашему возвращению поставь чайник. – И снова обернулся к нам с напускным беспокойством. – Интересно, а она с чайником-то справится, а то он здесь старого образца, его на огонь ставить нельзя… – Он вслед за нами с Сайхмаром перешагнул на полупрозрачную станцию. – И в этом нет, к слову, ничего смешного. Риррит вон совсем недавно не смог с водоснабжением разобраться, хотя что ждать от механоида, на днях пытавшегося съесть големов…

Попав на станцию, Сайхмар первым делом как-то до странного плавно припал на колено и коснулся открытой ладонью пола. Пробыл в таком положении несколько секунд, а дальше, обогнав и демона, и меня, смело зашёл в вагон. Я знал, что так он здоровается с местом и просит разрешения войти. Такой обычай существовал ещё в прошлом мире, а сейчас почти исчез из обихода.

В вагоне Сайхмар перевёл несколько рычагов, потом вышел и уверенно направился к небольшому помещению диспетчерской. Его я сам только сейчас разглядел среди непривычной обстановки.

Хозяин Луны, общавшийся, видимо, до этого с големом, проследил за тем, как тот отходит от станции, и обратился к нам:

– Ему нет смысла ждать нас здесь, поскольку встретимся мы при хорошем раскладе уже в другом месте, для того чтобы подхватить груз на паромотрису. – Он крикнул моему коллеге: – Сайхмар, здесь все живы?

– Живы, да бессловесны… – сосредоточенно отозвался из-за диспетчерского пульта тот.

– А что мешает? – скорее для поддержания разговора спросил Хозяин Луны, уже начав инспекцию путей.

Сайхмар поднял глаза и произнёс вслух, хотя уже и я, и демон видели это воочию:

– Смерть.

Впереди, уронив на пути огромную руку и этим перегородив их, лежал огромный голем, похожий на одного из тех, что спасли нас. Замерев ненадолго, Хозяин Луны вскарабкался на его огромную кисть и окинул взглядом тело, повисшее на внутренних коммуникациях Машины Первородного Огня. Я точно так же, как и Сайхмар рядом, во все глаза смотрел на это величественное тело, и нёбо необъяснимым образом щипало странное чувство. Назвать скорбью его было бы неправильно. Но и иного слова в голову мне не приходило.

– Ну… – вздохнул Хозяин Луны, стараясь смахнуть с себя тот же странный морок, – вы оба можете подняться сюда и посмотреть, что будет, если при работе с первородным веществом допустить ошибку.

Каким-то образом я понимал, что ни я, ни Сайхмар не хотим видеть это, но мы тем не менее оба послушно поднялись, карабкаясь по циклопической ладони, и встали рядом с демоном.

– Ты спрашивал, какие транспортные коммуникации позволяли сюда добраться раньше? – обратился он ко мне. – Вот, любуйся.

Вздохнув, он спустился вниз, оставив нас с коллегой созерцать последствия ужасной катастрофы, развернувшейся здесь когда-то. Железнодорожное полотно, ведшее сюда откуда-то издалёка, возможно с самого низа, оказалось разорвано и вплавлено прямо в тело погибшего мастера работы с первородным веществом. Здесь до сих пор остались тела его сотрудников-механоидов. От времени кости стали только белее, а механические части оплавились и стали частью этого жуткого памятника одной ошибочной мысли.

– Я думаю, – донёсся до нас голос Хозяина Луны, – что именно это место и есть изначальный разрыв железнодорожного полотна, о нём говорили мастера-големы. – Он перевёл дыхание и продолжил: – Возможно, во время первой волны терраформирования големы старались удержать это место от гибели. Я могу предположить, что это единственный достаточно укреплённый транспортный путь, где тяжело гружённый первородным веществом состав может пройти вверх и дальше двинуться к Первородному Огню. Если это так, то эта развязка – ключ к корректному функционированию всей Машины, и битва со стихией за неё вполне понятна. И смерть в этой битве… – Демон помялся, но потом всё же бросил нам, сухо подытожив: – Оправданна.

Мы с Сайхмаром всё так же не могли отвести глаз от картины воплощённого хаоса, поглотившего в себе сортировочную станцию и пролегавший рядом магистральный путь. На несколько десятков метров вниз всё это тянулось ужасной вплавленной одно в другое вереницей, заставляя каждого, кто мог видеть это, задуматься о том, какие силы оказались задействованы в трагедии. И какими силами нужно было обладать, чтобы постараться её предотвратить.

То, что предстало нашим глазам, почему-то породило во мне мысли о мифическом механическом лесе, страшном собрании ужасов, поднятых из самых глубин твоей собственной души.

– Давайте вниз, на это не нужно зря пялиться, – позвал нас демон и продолжил деловито: – Сайхмару лучше не испытывать сейчас лишних нагрузок, но нам с тобой, мой дорогой Риррит, придётся убрать эту руку с полотна и потом восстановить пути так, чтобы вагончик смог пройти. Насколько я вижу, дальше путь вверх свободен – это боковая транспортная линия. Во времена расцвета этого места она находилась в стороне от основных коммуникаций и потому выжила. Я почти уверен, что мы сможем подняться выше, до уровня движения паромотрис.

Я спустился. Сайхмар, немного замешкавшись, последовал за мной. Он, не дожидаясь просьбы, отдал свои перчатки Хозяину Луны и уверенно отправился к вагону зубчатой железной дороги, чтобы заняться его техническим обслуживанием.

– Итак, – начал вещать демон, – предмет, который нам следует убрать, имеет очень большой вес, о чём ты, как я подозреваю, уже догадываешься. К счастью, поднимать нам его не следует. Я вижу, что плечевые механизмы голема не повреждены. Поэтому, хотя они и погибли, я могу привести их в действие перчаткой, так как, к счастью, знаю механизм их работы. Тебе же предстоит направить руку по движению этих самых плечевых механизмов так, чтобы она мягко соскользнула вниз. Разумеется, даже при этих условиях предмет, коим нам придётся оперировать, всё равно слишком тяжёлый, и мы не смогли бы поднять его в любых других условиях. Но к счастью, этот голем, по сути, представляет собой одну гигантскую перчатку. Тем более что мы можем дополнительно опереться на его собственные камни.

Услышав о камнях, я только сейчас догадался проверить находившиеся здесь связи. В сердце погибшего голема действительно остались рабочие самоцветы. Со связями, исходившими от них, всё обстояло не слишком хорошо. Они истрепались за прошедшее время, и все семь выглядели довольно размыто. Оперировать с ними – это почти то же самое, что разговаривать с механоидом через плотно закрытую дверь или стену: контакт вполне реален, но тем не менее весьма затруднён.

Сердце же откликалось вполне живо, хотя для контроля и следовало действовать очень точно и настойчиво. Бездействие не идёт на пользу ни одному механизму, но на самоцветные сердца оно оказывает особенно пагубное влияние, ускоряя их старение и потерю рассудка.

Это сердце всё ещё далеко не безумно, но я без труда отметил несколько нарушений стандартного порядка откликов, что насторожило меня.

Если продолжать аллегорию с механической чащей, то прекрасное самоцветное сердце можно сравнить с сердцем самого леса. Оно, по легенде, оставалось прекрасным и вознаграждало прошедшего все испытания героя, обернувшись его потерянной любовью и покинув страшное место вместе с ним.

Я ещё чуть-чуть полюбовался на это брошенное сердце. Мы не могли взять с собой эти камни. Даже если бы нам удалось физически добраться до саркофага, то мы всё равно не имели прав их эвакуировать, вернув через Центр в Храм.

Наследником сердца после погибшего голема, очевидно, являлось его основное место работы – Первородный Огонь, а его хозяин, если верить сопровождавшему нас демону, сейчас находится в добром здравии и оставался волен оставлять подвластные ему территории в любой степени беспорядка, какая только ему по сердцу. От этих мыслей, как и от зрелища, представшего перед нами ранее, я испытывал странного сорта печаль.

Хозяин Луны кинул ободряюще:

– Итак, начнём. Такого веса ты ещё никогда не перемещал. Я начну. Ты подстройся в хвост, чувствуй себя ведомым. После того как освоишься, я переберусь непосредственно к плечевым механизмам, и ты будешь действовать внутри руки самостоятельно. Сейчас, – он лёг на связи, одновременно рассредоточив контроль по всем семи, но, не пережимая ни одну из них, словно бы воспарил над ними, мягко чувствуя крыльями ветер, я последовал, – тебе первым делом нужно прочувствовать внешний слой обшивки голема как свою третью перчатку. Если ты хорошо обращаешься с нитями, то можешь снять одну из своих перчаток и отказаться от контроля через неё. Тогда рассредоточивать внимание нужно будет как обычно, ничего не меняя.

– Я умею работать на трёх перчатках.

– А до скольки догонял максимум? – как бы между прочим поинтересовался демон.

Я не стал умалчивать, решив поддержать болтовню:

– Пяти.

– Отличный результат для такого самоучки, как ты, Риррит.

Я отозвался, всё больше расслабляясь на контроле под вниманием ведущего:

– Мне преподавали несколько мастеров.

Хозяин Луны усмехнулся, будто я сказал что-то очень наивное:

– Это да, но они были мастерами своего дела, а не твоего. Ты куда как более универсален, чем те, у кого учился, и гораздо сильнее их. Поэтому очень многое в тебе от самоучки, это чувствуется. Итак, – тоном голоса он сменил тему разговора с отвлечённой на деловую, – сейчас я хочу, чтобы ты перестал зажимать контроль. Ты постоянно пытаешься встать в связи вмёртвую, что очень подходит к твоему суровому миру, но с такой нагрузкой это приведёт тебя к травмам, поэтому нужно касаться связей легче. Отпусти их. Пусть всё течёт ниже. Мощь сама себя вытянет, и нет нужды так серьёзно её контролировать.

Я взял глубокое дыхание и попытался подняться над контролем вслед за Хозяином Луны, для того чтобы расслабиться во внимании и рассредоточить его по всей поверхности огромной руки мёртвого голема, но сорвался с четырёх из семи связей. Кровь тяжело прилила к голове, и я почувствовал, как теряюсь в связях и путаюсь в них, инстинктивно начиная придавливать, чтобы выровняться, но только глубже загоняя себя под лишнюю нагрузку.

– Оп, – констатировал демон, сбросил меня со связей полностью, дал прийти в себя и пригласил снова, – всё в порядке, ты не перестаёшь меня удивлять. Для механоида, никогда не работавшего с весом, ты просто потрясающий. У большинства знакомых мне мастеров в этом месте уже бы мозг ушами вытек… Риррит. – Он снова сбил меня с контроля, который вроде бы начал мне даваться, и обернул ко мне лицо, широко улыбнувшись. – Прежде чем мы начнём, я хотел бы сказать, что ни одна импровизация с телом никогда не заставит чувствовать себя настолько реализованным и настолько свободным, как работа с настоящим весом. И мне правда приятно, что у меня есть возможность тебе в полной мере показать это. – Он улыбнулся ещё раз, видимо стремясь снять с меня лишнее моральное напряжение и вызвать доверие. – Давай же начнём.

Я дал ему пару мгновений и скользнул в контроль следом. Теперь всё ощущалось иначе. Мне действительно удалось поймать лёгкость, с какой следовало касаться этого ужасающего веса.

Огромный контур голема по сути являлся одной великой перчаткой, что, однако, не означало того, что оператор не испытывал нагрузки. Наоборот, всё становилось настолько непривычным, что нетрудно было потеряться и перестать чувствовать связи вовсе. Однако стиль восприятия, показанный мне Хозяином Луны, минимизировал это ощущение настолько, что я с каждой прошедшей секундой только больше расслаблялся, мягко скользя по связям и пропуская вес ниже себя, оставляя при этом весь нужный контроль.

Я вспомнил, что сам постоянно пенял Онвару за то, что он недостаточно широко использовал возможности связей, постоянно дёргая за самую яркую из них. Но теперь осознал, насколько зашоренно работал сам и как непростительно грубо использовал наши собственные камни.

Конечно, в моё оправдание можно было бы указать, что истинная рельефность связей и истинный их потенциал виден только при достаточном весе груза и, соответственно, при достаточно ярких связях. Но я не мог не упрекнуть себя за то, что все эти прошедшие годы я даже не пытался брать достаточно тяжёлые предметы на перчатку.

– Всё хорошо, – шепнул вслух Хозяин Луны, – теперь я собираюсь уходить на плечо. Ты справишься здесь один?

Я отозвался:

– Да, мастер.

– Хорошо. – Он начал уходить контролем на плечо, и по реакции оболочки голема я отметил, что он закрепился там. – Не пытайся поднять. Тяни влево так, чтобы она просто убралась с путей. Хорошо?

– Да.

Он кивнул сам себе, будто отдавая знак согласия, и шепнул:

– Ну, вперёд тогда.

Демон привёл в действие механизмы плеча, и я, действуя по его команде, принял на себя весь груз огромной механической руки и потянул в сторону. Первое мгновение прошло хорошо, а затем я неожиданно провалился в полное осознание тянущихся от сердца мёртвого голема связей. Просто что-то щёлкнуло у меня в голове, словно назад в механизм вставили недостающую там годами деталь. И мир для меня изменился.

Я полностью прочувствовал рельеф связей и ощутил полностью и ясно их смысл и силу. Я осознал так, как не осознавал никогда прежде, насколько сложны и прекрасны эти линии, до того представлявшиеся мне лишь бесплотными яркими атласными лентами. Словно что-то у меня в голове переключилось, заработал сломанный до того механизм, своей функциональностью и рациональностью полностью и безотчётно делая меня счастливым.

– Всё идёт очень хорошо, – дал совершенно лишнюю оценку Хозяин Луны, видимо для того, чтобы информировать Сайхмара, – мы справляемся.

Мы перетянули мешавшую проезду часть руки прочь с железнодорожного полотна. Демон сначала вернулся контролем ко мне и, оставив несколько лестных комментариев о нашем взаимодействии вслух, дал команду уходить. Я оставил этот контроль и этот труп.

Сделал я это нехотя. Сердце моё всё никак не покидала странная светлая печаль. Похожее чувство я испытывал, когда глядел на тела поверженных големов там, у места крушения поезда. Эти эмоции показались чужеродными мне, поскольку никогда раньше не испытывал я и тени симпатии к големам в целом и к умершим вообще.

– Ну как, ты хорошо себя чувствуешь? – поинтересовался Хозяин Луны, положив мне руку на плечо. – Я посмотрел, как ты держишься в весе, – это же просто загляденье, а не картина, но больше так не рискуй, пожалуйста. Ты же заметил, как несколько раз оказался на границе максимальной нагрузки?

Я отдал знак согласия и объяснился:

– Мне удалось прочувствовать связь так полно, что я исследовал её структуру.

– Щёлкнуло в голове, да? – подмигнул мне демон и повернулся к только что освобождённому участку пути. – И это ещё далеко не последний щелчок. Я прямо чувствую, как делаю тебя свободным. Итак, теперь внимание на железнодорожные пути.

Мы все посмотрели на полотно. Рельсы, конечно, оказались повреждены, и вагон не смог бы проследовать по ним, о чём прощёлкал сокрушительно Сайхмар. Я поднял голову вверх, проследив длину пути, уходящего под наклоном вверх. Туман скрывал полотно слишком скоро, для того чтобы можно было, по крайней мере, прикинуть его протяжённость.

– Риррит, а тебе понравилась левитация? – задал вопрос демон таким образом, будто собирался мне предложить попробовать повторить.

Врать я не стал:

– Верно.

– А хочешь, я покажу тебе ещё одну штуку? Если ты, конгечно, не устал.

– Я не устал, – ответил я.

– Тогда, Сайхмар, отойди подальше, а ты, Риррит, удобно встань так, чтобы хорошо видеть рельсы. Мягко закрепись в контроле на связях голема и используй его контур снова. – Это я сделал довольно уверенно, и, проследив за мной, Хозяин Луны скоро меня догнал. – А теперь следуй, но не отставай, иначе может стать опасно. Итак…

Он встал очень крепко в контроль над связями, действуя при этом всё так же легко. Я проследовал за ним, отмечая, насколько проще мне стало действовать внутри, после того как выполнил упражнение с рукой голема. К моему удивлению, я действительно не устал и новое видение связей, скорее, наоборот, позволило мне отдохнуть, выбросив из головы всё то, что так тяготило меня последние дни.

– Теперь следуй – тебе нужно брать энергию от сердца и сообщать её повреждённым участкам пути так, чтобы самому не касаться её и не принимать её на себя. Держать контроль нужно так же легко, балансируй. При этом важно, чтобы ты чувствовал всё, к чему крепятся рельсы. Сначала мы будем брать оттуда небольшое количество тепла, для того чтобы получить энергию для участка рельс, а потом мы начнём её отводить назад. Это как и с жизнью: сначала нужно разделить боль, для того чтобы понять, возможно ли вообще делить с твоим избранником радость. В нашем случае прихватить лучше как можно больше площади, но важно и не переусердствовать, ведь отводить тепло придётся очень быстро, чтобы не сгореть самим. Но ты не переживай – в этот раз выбирать и действовать буду я, а ты просто учись.

Он начал делать то, что проговорил, так и не сообщив нам о цели манипуляций. Впрочем, покров на этой тайне держался не слишком долго. Зачерпнув гигантское количество энергии от сердца, демон сообщил её повреждённым участкам пути, разогрев металл, затем повторил это снова.

Я держался очень близко к нему, стараясь предугадать каждый его порыв. К счастью, логика взаимодействия со связями оказалась настолько точной, что мне даже доставляла удовольствие сложность его действий. На какое-то время я забыл, что неосторожность может стоить мне жизни. Даже более того – я забыл радоваться этой возможности.

Мы с демоном черпнули ещё энергии, щедро сообщив её металлу и разогрев докрасна, а затем и до оранжевого цвета. Хозяин Луны, взяв мягкий металл на перчатку, вернул ему первоначальную форму, а затем устремился вниз, отводя от него жар с ужасающей быстротой. Было мгновение, когда я чувствовал всю Машину Первородного Огня.

Я мчался по её сочленениям, шестерням, пружинам и поршням. Когда я проникал сознанием в каждую её отдельную часть, то и сам являлся ею. Я ощущал, как по мне разбегается тепло от починенного участка дороги, и это тепло было целебное, нежное.

– Ну… – подытожил Хозяин Луны, – вот мы и закончили.

Печаль. Сколько печали было в ней. Сколько плача по искорёженным путям, по мёртвому мастеру. Его последнее желание, это незавершённое действие всё ещё висело в воздухе. Все эти годы не повредили ему и не приглушили. Всё это время не растворило его в себе и не смягчило ни на каплю. Мёртвый, голем всё ещё в каждой крошке пыли, что осталась здесь, и в каждой крупице металла сообщал вперёд, в будущее, живым, своё главное и единственное стремление. Это желание, словно великий локомотив, крушило своими колёсами смерть. Оно разрывало в клочья её. Тёмную. Ненастную. Всеприбудущую, как сама ночь.

Его желание ломало смерти хребет.

Здесь стоял я. И здесь в далёком прошлом разворачивалась великая битва, где не существовало второй стороны. Только бессмысленная стихия и великие мастера. И всё ушло. Но я здесь…

– Сайхмар, засёк, сколько времени у нас ушло на это? Уложились в тридцать секунд? По-моему, это очень красиво! И гладко… Как тебе оперирование молчащим металлом, Риррит?

Здесь…

Я развернулся в сторону мертвеца. Я вошёл в его контур, взяв себе полностью. Его корпус застонал от напряжения, по воздуху прошла тяжёлая рябь.

Тонны и тонны проводящего металла позволяли мне увидеть в мельчайших подробностях каждую связь. Разглядеть под тысячекратным увеличением. Я прочувствовал их так, как никогда бы не смог до этого, и грубо и быстро подмял под себя. Они наполнили меня своим желанием. Мы стали единой волей, поглощённой жаждой погибшего голема восстановить разрушенные пути.

И я отпустил её из заточения механической плоти, где томилась она сотни и сотни лет. Мы разогрели место катастрофы докрасна. Мы начали восстанавливать развороченный путь, сливать металл воедино.

Собрав энергию и тепло со всей Машины, мы вынимали её из бурлящих котлов, тянули из-под земли, остужая только что перегретый пар, мы вынимали из сердца всё, планируя отнять его энергию, не оставив внутри ничего, а оно – свободное, сильное – всё давало и давало мне во имя прошлого дня и грядущего века.

Мы восстанавливали пути. Мы тянули расплавленный металл ветки от места крушения по телу погибшего мастера вперёд и вверх, соединяя её с верховыми магистралями и открывая путь туда, к границе, к Первородному Огню. К новому началу жизни.

Пусть теперь вместо прежнего множества дорог тянулась только эта, единственная, новая, но мы сделали её достаточно крепкой, чтобы она смогла выдержать гружёный первородным веществом локомотив. Чтобы утолить эту живущую здесь уже много поколений мечту и успокоить не нашедшего пристанища в смерти мастера.

Тепло бросилось назад в тело Машины, уходя по механическим суставам, пружинам и противовесам вовне. В почву и воздух. И я понял, что могу остаться здесь. С ними. Этим странным незнакомым мне раньше чувством завершённости и пустоты.

Хозяин Луны дал мне пощёчину. Ровно так же, как много лет назад мастерица работного дома дала. Я увидел его. Понял, что стою в одежде, мокрой от крови и ликры. Я почувствовал себя снова… собой. И осознал, что во мне достаточно сил, чтобы разорвать демона на тысячу мелких частей.

– Давай! – крикнул мастер Луны, и Сайхмар как следует приложил меня в основание черепа.

II

– Сколько я показываю пальцев? – заботливо спросил Хозяин Луны, когда я наконец сел, преодолев головокружение. Мы поднимались в вагоне зубчатой железной дороги вверх. За окнами простирался туман и туман. Даже плотнее, чем у поверхности земли. Показывающиеся из него детали Машины выглядели и вовсе нереальными. Я сделал долгий вздох, сосредотачиваясь на демоне и его вопросе:

– Два.

– А за спиной?

– Четыре.

– Ну, вроде бы, всё обошлось, – вздохнул мастер Луны и сел рядом со мной, – зачем ты поверил призракам?

Я не задумался перед тем, как начать говорить. Ответ я нашел ещё прежде того, как полностью дал себя подчинить памяти мертвеца:

– Потому, что кроме меня им больше никто не верил.

Посмотрев на меня испытующе, Хозяин Луны пожурил:

– Дорогу бы восстановили рано или поздно. Рисковать собой для этого вовсе не следовало, ведь по этой магистрали всё равно некому сейчас ездить.

Я понимал, что он прав. Но всё же следовать этой логике мне странным образом не хотелось. Однако, вспомнив о порядке и инструкциях, я тихо произнёс:

– Верно.

– Я не слышу в твоём голосе прежней уверенности, Риррит. И зачем ты вообще пошел с нами? Это не фигурально выражение. Мне, правда, интересно.

Я повернул голову в его сторону. Вынужденно я признался себе, что в этот раз не могу дать быстрого и ясного ответа. Демон же, продолжая внимательно изучать моё лицо, признался:

– Я, в действительности, рад, что ты сделал это. Я имею в виду голема. Такие нереализованные стремления мёртвых, да и многих живых механизмов и големов[1] часто остаются запечатанными в самоцветных сердцах. Ведь… что такое камни сердца? Это души лучших представителей этого мира, их демон Ювелир вырывает из груди вместе с сердцем, и превращает в эти… камни. Источники энергии. Поэтому они такие разные, и поэтому так чутко сопереживают механизмам, которым сообщают силу. Внутренние камни в родной механике работают сходным образом, хотя и формируются при рождении, но не сравнимы по мощности. Ты отпустил душу этого голема. Это – акт великого милосердия. Ты молодец.

– За что Вы убили мастера нашего локомотива? – прямо задал я вопрос, остававшийся до сих пор для меня неразрешённым.

Демон издал стон, ей тон можно было интерпретировать и как страдальческий, и как ленивый. Ясно стало, что он ожидал этого вопроса, но не хотел его получить:

– За что? Да… ни за что. Он делал своё дело, было темно, мы не разобрались…

– Темно? – уточнил я, – в вагоне горело айровое освещение.

– Да не в этом смысле темно… В голове темно, – он закрыл лицо руками, застонал снова, но я продолжал смотреть, и он ответил, – так: я – демон Луны. Как правило, я живу на Луне (что логично)[2] и постоянно нахожусь с ней в связи. Я слышу её, чувствую, сопереживаю. Я дышу ей. И вне связи с Луной мне физически и морально плохо. Это вызывает у тебя дополнительные вопросы?

Я отозвался, давая понять, что заинтересован в нашей беседе и что слушаю внимательно:

– Нет.

– Отлично, теперь будет чуть сложнее. Я слегка не в себе, когда нахожусь вне её.

– Это многое объясняет.

– Да, – неожиданно серьёзно ответил демон и замолк. С минуту, мы провели в молчании. За окнами мимо нас проплывал туман, – первые несколько суток после разлуки мне сложно мыслить и реагировать на внешние раздражители адекватно с вашей точки зрения. Я чувствую механику острее. А вас, ребята, наоборот – приглушенно. Ваша боль для меня – что-то сложное. Я должен помнить о ней, сосредотачиваться, а боль, страх машин – совсем иное. Ясное. Это – моё. После столкновения локомотив находился в шоке. Повреждения ужасны, везде ликра, растерзанные вагоны. Я спешил успокоить камни, а здесь появился тот мастер… Требовал от меня назначения, бумаги какие-то… Какие бумаги? Он сказал, что не пустит меня к сердцу. Камни боялись, для них это агония, они остро нуждались во мне, и… я убил.

– Когда Вам стало легче контролировать себя? – уточнил я

– Вчера. Может быть, позавчера. Впрочем, вполне здоровым в мире я чувствовать себя не могу. Очень сложно у вас тут, господа.

– То есть, – подытожил я, – всё это время Вы могли убить нас в любой недостаточно понятной ситуации.

Он заговорил в ответ быстро, словно оправдываясь:

– Вы всё-таки часть Машины тел. К тому же я старался следить за собой. Собственно, именно поэтому я не полез к сердцу этого голема, хотя мне очень хотелось… Тесный контакт, отчаянная боль… Это бы снова разбалансировало всё и… Я очень хочу, чтобы ты наконец понял: сейчас вы – моя машина. Я забочусь о вас, и постепенно начинаю чувствовать вашу боль как собственную. Стремлюсь починить вас, – он сделал паузу, что я мог до конца осознать смысл его слов и резюмировал. – Особенности восприятия, – он дружелюбно похлопал меня по плечу и поспешил оставить не слишком приятную тему разговора, – нам подниматься ещё не меньше сорока минут. Вздремни. Вам с Сайхмаром сейчас нужно отдыхать при любой возможности – вы много перенесли в последние дни. Воспринимай это как заботу о грузе. И не переживай – я сделаю всё, чтобы вас не убить.

Ещё раз хлопнув меня по плечу, он встал и направился в сторону носа поезда. Я почти сразу выпустил его из внимания. Прислонившись виском к стеклу, я стал следить за туманом. В последние дни мне стало хуже: я часто чувствовал озноб или слабость. Оперированию это до поры не мешало.

Возможно, мне следовало послушаться совета демона и отдохнуть, но я никак не мог отпустить сознанием чувство пустоты, что ощутил в момент, когда понял, что не знаю, зачем пошел сюда с Хозяином Луны и Сайхмаром. Совершенно точно, что это решение не являлось в полном смысле слова логичным.

Конечно, мне следовало остаться с Инвой, поскольку если мы погибнем сейчас, она останется одна с грузом, и ей придётся доверять его Онвару, а это слишком большой риск.

Проанализировав свои умозаключения, что предшествовали решению пойти с Сайхмаром, я пришел к выводу, что не подходил к этому вопросу критически. Иными словами, я интуитивно проследовал за тем, что оказалось для меня интересно.

Я находился здесь потому, что хотел.

Придя к этому выводу, я огляделся по сторонам. Сайхмар спал на пассажирском сиденье за мной. Светлые стены, множество узоров во внутреннем убранстве, много каменной пыли. Следы использования: потёртости, сколы, царапины. Это – первое место в моей жизни, где я оказался потому, что захотел. Куда я забрался из интереса, а не по необходимости. Раньше всюду я находился по назначению. Хотя в некоторых местах мне не хотелось быть, а из иных – я вовсе желал убежать.

Я встал. Прошел в кабину, и встал у окна сбоку, облокотившись на стену неподалёку от Хозяина Луны. Тот взглянул на меня хитро:

– А рассказать тебе анекдот?

– Да.

– Да? Ну, слушай: из пунктов А и Б навстречу друг другу вышли два поезда. Но они так и не встретились. Потому…

– Потому что маршрут есть, а судьбы нет, – закончил за демона я, снова посмотрев в сторону Сайхмара. Он скоро умрёт. Старые символы, стёртые знаки. Бессвязные слова обретали свой смысл. И становилось спокойнее от этого и страшнее. Спокойно и страшно – мы скоро умрём.

– «Потому что не судьба!», – поправил меня Хозяин Луны. – Тебе что, этот анекдот поезда рассказывали?

– Нет, – я устремил взгляд на бесконечную пелену впереди, – Сайхмар.

– А, ну это почти то же самое, – демон протянул мне дымящуюся кружку, источавшую странный, но приятный аромат, – я прихватил чай и пару кружек из бытовки диспетчерской. Этой заварке уже не меньше трёхсот пятидесяти лет.

– И Вы считаете, что это можно пить? – уточнил я, принимая кружку

– Конечно, я же только что его заварил!

Не начиная спора, я аккуратно отставил сосуд с кипятком и снова принялся смотреть вперёд, ощущая кожей каждое мгновение, утекавшее вдаль навсегда. Когда пауза затянулась, демон набрал воздуха в грудь, чтобы предложить новую тему для болтовни, но я прервал его:

– Помолчите, пожалуйста.

– Ладно, – согласился он.

До станции наверху дороги мы добрались в тишине. За несколько минут до прибытия наш вагончик неожиданно вынырнул из тумана, и станцию назначения я увидел вполне ясно. Здесь стоял достаточно большой железнодорожный вокзал. Сейчас он пустовал.

Ветка зубчатой железной дороги оказалась тупиковой, но в целом транспортный узел являлся сквозным. Видимо, используя вагончик для персонала, мы сэкономили довольно много времени на подъёме, поскольку на взгляд я не мог заметить, чтобы железнодорожные пути, имели какой-либо заметный угол наклона, а значит, их путь вверх занимал значительное расстояние.

От перронов начиналось величественное здание, накинувшее на платформы металлический козырёк, призванный укрывать от непогоды пассажиров, ожидавших поезда. Сам вестибюль, окрашенный парадным зелёным цветом, отделанный металлическими балками, цветной плиткой и стеклом, поднимался этажа на четыре, не меньше, и, главное, венчался просторным прямоугольным куполом из стекла с металлическим обрамлением. Настолько красивого здания я ещё не видел. Тем более удивительно, что оно расположилось во многих и многих метрах над землей.

Но ещё больше, чем само величественное строение, словно парящее в тумане, меня впечатлило небо над ним. Сейчас было около полудня, но над царственными куполами вокзала горела золотая заря. Венец из чистого сияния, окружавший плавные линии купола, пульсировал, обнимая острые арочные своды и тонкие колонны парадного фасада вокзала.

– Впечатляет, – произнёс вслух демон, – там наверху, где ты видишь это свечение, находится плотное облако пыли. Оно не выдувается здешним напористым ветром. Это побочный продукт деятельности Первородного огня. Сейчас оно уже довольно померкло, а раньше сияло, как следует. Это частицы особенного песка, он хорошо блестит. Самое замечательное, что если подняться совсем наверх (а мы пока что собираемся это сделать) то внутри это также красиво, как снаружи. Кажется, будто солнце повсюду, словно ты сам в солнце.

Я выплеснул простывший чай, напомнил демону не забыть вернуть посуду и остатки заварки в диспетчерскую наверху, и разбудил Сайхмара. Вместе мы дождались полной остановки поезда, и покинули его, предварительно поблагодарив за потраченное на нас время.

Демон нагнал нас уже на перроне.

– Постарайтесь не снимать респираторные маски – концентрация кислорода здесь не слишком безопасна, – он огляделся и направился к вестибюлю вокзала, отдав нам знак следования, – я поставил в вагоне таймер обратного движения. Если мы не вернёмся через четыре часа, то он отправится в обратный путь. Пусть будет, где раньше, там всё-таки вполне безопасно. Что же до нас, то теперь нам нужно найти схему движения паромотрис и место, где они здесь останавливаются. Я договорился с големами о нескольких возможных точках встречи, и нам лучше бы поторопиться, потому, что два часа из тех трёх, что я выговорил у Инвы, прошло. Конечно, я не думаю, что она станет бранить нас за задержку в сорок минут или вообще заметит наше отсутствие, но всё-таки мы дали слово.

Под эту речь мы вошли под своды[3] крыши вокзала и направились к зданию. Здесь повсюду я видел много песчаного осадка от атмосферной пыли, хлопьев облупившейся краски и какой-то мелкой тёмной взвеси у самого пола. Этот осадок на перроне и плитке вокзала казался мне довольно необычным: чудилось, будто он состоит из чёрных крупинок и они быстро и довольно хаотично передвигаются, словно бы сдуваемые ветром. Я объяснил себе это впечатление тем, что пол здесь был выполнен в черных и белых тонах. Квадратный кафель уложен так, что полосы разбегались диагоналями, от чего в глазах рябило.

– Мне здесь неуютно, если честно, – озвучил свои мысли Хозяин Луны, – надо бы проверить, живо ли здание, и, если да, уточнить всю важную для нас информацию, но я не хочу, чтобы кто-то из вас лез в ликровые заводи клапанами. За столько лет одиночества здание могло пострадать. К тому же вероятен застой ликры. Здесь внутри вполне могла образоваться инфекция. Будьте аккуратны, и не входите в контакт ни с чем, пока я не скажу.

Я уже знал, что здание мертво.

Когда мы миновали огромные, раскрытые настежь для эвакуации двери вокзала, Сайхмар придержал меня за плечо прямым твердым прикосновением, не терпящим возражений с моей стороны. Я остановился, и посмотрел куда он указывал. Там, под потолком входной группы, я без труда различил странный нерукотворный чёрный нарост. ОН пошевелился у меня на глазах, оставив во мне чувство опасности и гадливости.

– О, нет, – застонал Хозяин Луны впереди нас, – нет-нет-нет…

Осторожно, опасаясь проходить под испугавшей нас аркой, мы с Сайхмаром догнали стоящего у самого входа в главный зал демона, и нашим глазам предстало то, о чём он сокрушался.

Чёрная субстанция находилась здесь почти повсюду. Ещё оставались участки пола и колон,[4] не захваченные ею, да и большая часть величественного купола всё ещё пропускала свет, но странный шевелящийся налёт покрывал большую часть стен. Я без труда вообразил, что, обнаружив нас, он потянул свои аморфные руки к нашим телам.

– Это не тени, – прошептал демон, опустившись на корточки рядом с покрытым субстанцией полом, – это что-то другое, но это убило вокзал, а значит далеко не дружелюбно нам.

– У вас есть предположение? – поинтересовался я, стараясь не приближаться к демону

– Нет. Предположений у меня нет – я совершенно уверен. Это – патологически насыщенная войра.

Я сделал шаг ближе для того, чтобы лучше рассмотреть странное явление:

– Но разве войра способна распространяться сама по себе?

– Войра – это конгломерат микроскопических механизмов. Конечно, она способна передвигаться сама по себе и с очень даже приличной скоростью. Другое дело, что в быту ей так поступать никто не позволяет, поэтому ты о таком и не слышал, но здесь всё заброшено, и, – он встал и отдал нам знак следования, – всё иначе. Лучше вам здесь не задерживаться. При такой концентрации летучие частицы могут попасть в лёгкие.

Мы направились к выходу, и Хозяин Луны скоро нас нагнал.

Когда мы вернулись на залитую небывалым золотым светом станцию, я непроизвольно снова задрал голову вверх, а Сайхмар указал нам в сторону от путей:

– Туда.

Хозяин Луны серьёзно отдал в его сторону знак принятия.

– Верно, друг мой. Риррит, мы должны проверить здешние депо на случай, если поезда или паромотрисы оказались заперты. Возможно, у нас ещё остаётся возможность спасти их.

– Насколько мне известно, всех их должны были эвакуировать при консервации, – насторожился я, не желая рисковать здоровьем Сайхмара для спасательной операции в случае, если в ней нет необходимости.

– Да, но верховые паромотрисы не могут никуда деться отсюда. Самостоятельных двигателей у них нет – они движутся за счёт скорости, сообщаемой им стационарными двигателями, расположенными на всём пути. Именно поэтому они такие лёгкие и быстрые. К тому же, они здесь на вечном дежурстве. Знаете, – мы начали удаляться от здания вокзала, приближаясь к пустующим платформам для того, чтобы найти дорогу к депо, – в этом есть что-то сакральное, возвышенное. К примеру, клирики также не имеют права оставлять города, куда получили назначения, ни при каких условиях. Сколько их погибло во время Войны теней? Сотни тысяч. Столько народу хватило бы для того, чтобы обслуживать весь мир несколько поколений подряд. Знаете, что это значит?

– Да, – на всякий случай отозвался я, но демон и не подумал учесть мой ответ.

– Что на место мёртвых вставали новые, хотя знали, что, скорее всего, тоже умрут!

– Это всего лишь преемственность поколений.

– О, нет. При преемственности презюмируется[5], что старое поколение успевает себя изжить, а здесь же какая-то невероятная потребность в поддержании одной из самых технически бесполезных услуг этого мира. Какая-то невероятная страсть по жизни. И здесь, в этом заброшенном краю, она чувствуется необыкновенно остро. Ты не замечаешь?

– У меня нет на этот счёт мнения.

– О, мой дорогой, Риррит, задумайся: мир каждое полнолуние делает шаг вперёд. Он несётся в Хаос, словно сошедший с ума локомотив, не заметивший, что уже и рельсы, и земля, да сам мир давно кончился, и чувствующий только то, что ещё не утолил свою жажду движения. Неугасимую. Неутолимую жажду. Он рвётся в средоточие смерти, в погибель, в ночь. Почему? Потому что где-то горят у него внутри души, чей дар творить победил смерть. Заставил её саму служить жажде создавать новое. Этот мир ведом душами, что находятся на своём месте. Неуютном, горьком и скупом. Но только там они могут сиять. Неужели тебе не кажется это красивым?

Его вопрос повис в воздухе, который слегка переливался золотистым блеском. Звук голоса растаял над пустым перроном, и обрывки его унёс за собой студёный ветер.

Я положил конец странной дискуссии:

– Если для спасения паромотрис придётся рисковать, я не дам на это согласия от имени Центра.

– Ох, уж мне этот твой Центр, – вздохнул, впрочем, вполне покорно, демон.

Смущает два раза подряд «голем». Как-то не красиво выглядит.

Скобки здесь не смотрятся хорошо.

«Под эту речь», «под своды» – не очень-то.

Нескладно. Оставались участки на полу и колоннах – имхо, лучше.

Какое-то новое слово, не поняла его.

Мы без труда отыскали путь к депо. Патологически насыщенной войры здесь встречалось не так много, как в здании вокзала, но при приближении к ангарам, где предположительно могли находиться паромотрисы, мы миновали несколько скелетированных останков здешних сотрудников, их чёрная масса облепила полностью.

– Тебе интересно знать, насколько возможно, что это она их убила? – между делом спросил демон, обращаясь почему-то только ко мне, а не к нам с Сайхмаром вместе.

Я этим не заинтересовался, и потому просто промолчал.

Здесь туман снова вступал в свои права, и местность казалась мне неуютной. Клоки белой водной взвеси обнимали железнодорожное полотно, расходившееся множеством стрелок на пути к помещениям депо. Часть зданий депо оказалась чёрной даже снаружи. На всякий случай я дал вербальный запрет на приближение к ним.

Но несколько других помещений выглядели не тронутыми заражением, и потому я дал согласие на то, чтобы Хозяин Луны узнал о них больше. Получив разрешение, демон с готовностью начал раздеваться.

– Эти участки патологического насыщения опасны настолько, что вы боитесь немедленной насильственной смерти? – уточнил я, всё ещё сомневаясь в том, что стоит продолжать операцию.

– Нет, – уверенно сообщил демон, вручив мне одежду, и, видимо, таким жестом попросив подержать её у себя, – но мне действительно не хотелось бы притащить заразу в Низкий Ветер внутри своих лёгких. – Он перехватил мой взгляд и поспешил смягчить мрачные краски: – Это наверняка излишняя предосторожность. Во всяком случае вы двое оставайтесь здесь. И… будьте внимательны.

Он направился к зданию депо, но через десять метров быстро вернулся ко мне, неожиданно бойко прошлёпав босыми ногами по острому гравию, и, положив руку мне на грудную клетку, почти ласково произнёс:

– У меня плохие предчувствия.

Я снял рюкзак, чтобы убрать туда вещи демона. Опустившись для этого на колено, я заметил, что тоже нервничаю и стараюсь боковым зрением не упускать из вида Сайхмара. Тот прохаживался вдоль одинаково огромных помещений для поездов. Патологически насыщенная войра сделала их всех разными: разделила на жизнь и смерть.

Я понимал, что чувствовать себя комфортно, находясь в эпицентре этой страшной эпидемиологической трагедии, осознавая, что некоторые из зданий, находящихся передо мной, всё ещё живы, но уже обречены, невозможно. Но всё же страх, нараставший внутри меня, не казался мне нормальным. Словно что-то извне старалось заставить нас испытывать неуверенность в собственных силах. Я глубоко вздохнул.

– Здесь внутри всё плохо! – оповестил нас Хозяин Луны и двинулся к следующему зданию. Его тело казалось нечётким из-за подступающего тумана. – А здесь закрыто. Это хороший знак, возможно, строение сопротивлялось и погибло позже! Может, кто-то выжил внутри!

Я обернулся. За спиной ещё хорошо виднелся вокзал. Он представал в сгущающемся мороке всё тем же парящим под облаком из жидкого золота исполином. Его лёгкие конструкции, украшенные нарядными цветами и блестящим стеклом, казались по-прежнему несбыточно красивыми. От него исходила опасность.

Не зная, каким образом мне следовало бы подавить в себе нарастающее беспокойство, я решил поделиться своими мыслями с коллегой, для того чтобы сравнить наши ощущения и определить, насколько они рациональны.

– Сайхмар…

Свет. Тёплое летнее утро. Где-то высоко за каменной крошкой светит отделённое от нас, тоскующее по нам, осиротевшее без нас, как мы без него, солнце. Мой рейс ещё только завтра. Целый день я должен буду провести в городе, с женой. Наши графики состыкованы. Мы лежим на кровати в отдельной комнате общежития, выделяемой специально для семейных пар, где один из супругов работает вахтами, для того чтобы в дни воссоединения они могли бы побыть наедине. Эта щемящая потребность находиться вместе, рядом. Мы – зависимые существа, мы обязательно умрём в одиночестве. Нам жизненно важно, чтобы рядом был кто-то живой. Иначе ликра станет слишком грязной. Иначе мыслям станет слишком тесно. Иначе кровь загустеет и мы умрём. Нам так важно, чтобы рядом был кто-то с подходящими ликровыми признаками. Какая странная, затерянная во времени, пространстве и генетике иная часть нашего тела и нашей души. Сейчас утро. Так спокойно и тепло. Моя жена лежит у меня на плече, кожей лица я чувствую тепло. Это нерукотворное чувство. Одно из последних, оставшихся у меня от собственных сенсорных способностей. То, что Сотворитель оставил мне. Утро. Солнце. Тишина. Мне. Очень. Страшно.

– Беги!

Я поднялся на ноги, сделал шаг, но грудь сдавило, даже не вздохнуть. Я рвался из странных навязчивых воспоминаний наружу, в бесприютный затерянный в пустошах край, полный запустения, смерти и солнца. Где-то вверху.

– Беги!

Преодолевая необъяснимый паралич лёгких, я вздохнул, словно разорвав при этом мышцами груди сдавливавший их до этого металлический обруч. Сайхмар лежал без движения чуть впереди меня.

– Риррит, ты слышишь меня?! Ответь! Говори со мной!

Не понимал, откуда Хозяин Луны меня зовёт. Несмотря на относительную прозрачность тумана, я очень плохо воспринимал происходящее. Перед глазами расстилалась густая пелена, заставлявшая меня переживать ощущение беспомощности. Чем больше я пытался контролировать своё тело, тем хуже у меня это получалось. Попытавшись встать снова, я упал, и довольно неудачно.

– Да встаньте же вы кто-нибудь, пожалуйста! – взмолился где-то в непроглядной дымке Хозяин Луны. – Я не могу сейчас заняться вами, ребята, – время уходит, а нам ещё некуда бежать! Вставайте!

Вероятно, мне стоило ответить ему? Начать диалог и, таким образом, упорядочить концентрацию на реальных событиях? Позволить ему помочь и пусть вытащит? Нет.

Я встал. Туман действительно разрядился, но золотое сияние вышних облаков померкло настолько, что даже величественное здание вокзала теперь не удавалось разглядеть. Всё вокруг поглотило невообразимое чёрное облако, поднимавшееся над поверхностью станции и готовое вот-вот хищно кинуться на нас. Я не поверил своим глазам. Это поднималась войра.

– Риррит! Отлично! Я всегда верил в тебя, и не зря! Теперь поднимай скорей Сайхмара. Нужно спешить! Я почти открыл. Здесь всё проедено этой мразью, я…

Я заставил себя отвлечься от страшного облака, готового проглотить нас, и в пару шагов добрался до Сайхмара. Он лежал лицом вниз. Я перевернул его на спину. Увидел, глаза его широко распахнуты, а зрачки быстро перемещаются, фокусируясь различным образом, словно он следил за чем-то сложным. Я попытался привести его в чувство, но быстро сделать это мне не удалось. Взять его сейчас на перчатку было слишком опасно – любое собственное движение пациента во время операторской работы может привести к повреждению мышечной и костной ткани.

Подняв взгляд, я нашёл демона. Тот находился в нескольких сотнях метров от нас, рядом с дверью в одно из зданий депо. Видимо, пытался вскрыть замок. Рассудив, что находиться всем вместе безопаснее, чем по отдельности, и решив увеличить расстояние до чёрного облака как можно больше, я вновь сосредоточился на коллеге, намереваясь отнести его ближе к Хозяину Луны на руках.

– Нет! – предостерёг меня демон, как только я сделал первое движение. – Не поднимай его! Разбуди! Они крепятся к вашим камням, топят в собственной эмпатической связи. Каждая секунда внутри этой ерунды слишком опасна! Риррит, ты слышишь, слышишь, что я тебе говорю?!

Я открыл глаза пошире, смахивая вновь подступивший морок. Дышать становилось то проще, то сложнее, и нарастала труднопреодолимая сонливость, она раздражала и мягко манила к себе одновременно.

– Да что же это?.. Риррит, дай обратную связь!

Нет.

Я пригладил Сайхмара по волосам странным, почти автоматическим движением. Чем бы ни являлась среда, где мы сейчас оказались, её стоило признать почти столь же агрессивной, как зону боевых действий или стихийного бедствия. От наших личных решений здесь зависело бесконечно мало и невыразимо много. Каждое мгновение и каждое мелкое действие, совершаемое спонтанно, все без исключений определяли – останемся мы жить или нет.

Эта среда не тянула нас к жизни. Я легко себя чувствовал внутри неё, потому что любое моё решение вело к одному из противоречащих друг другу, но одинаково мне приятных результатов. Я всегда хотел умереть. Я всегда боролся за жизнь.

Взяв в руки часы и проведя по корпусу пальцами нежно, любовно, я снял с Сайхмара дыхательную маску, открыл ему нижнюю челюсть так широко, как только смог и запихнул механизм в рот. Назад респиратор полностью не одевался, но я сделал всё, чтобы маска легла настолько плотно, насколько это только возможно.

Дальше я поднял коллегу на руки и пошёл по направлению к Хозяину Луны.

– Делай же, что я тебе сказал! – зарычал демон, всё ещё копаясь в мёртвом давным-давно замке, который, наверное, уже невозможно открыть.

Я слышал в его голосе страх. Я знал, что за моими плечами расправляет чёрные крылья, состоящие из мириад и мириад маленьких механизмов, нечто, что хуже смерти, иначе бессмертный демон никогда не испугался бы его. Но мне всё равно. Я просто переставлял ноги, шаг за шагом приближаясь к цели.

Я ощущал, как тикают часы. Каждое движение внутри маленького механизма было для меня тем же, чем сокращение собственного сердца, и даже чем-то большим. Я знал их так, как никого другого, и, как никого другого, остро чувствовал. Я знал, что они меня не предадут. Я чувствовал, как расходятся в теле Сайхмара, постепенно затухая в костной ткани и мышцах, звуковые волны их тиканья. Я чувствовал их всем своим телом. Я наблюдал их самой сокровенной частью своей души.

Перешагивая через очередную полосу рельс, я чувствовал отзвуками то, что снилось Сайхмару. Я слышал тяжёлое дыхание поездов и горячий воздух, раскалённый докрасна вулканическим пеплом, я видел ледяные пустыни, нестерпимо сияющие неискупимо прекрасными кристаллами льда. Я чувствовал пульс земли диких необъятных сознанию пустошей, бесконечных пространств, куда вгрызались пути, сжимая почву собой, как алчущие жизни, иссушённые, почти стальные в своём неукоснительном желании жить пальцы великого хтонического существа, ползущего из Хаоса в жизнь. Я чувствовал, как кости мира тянутся через землю, чтобы наросло на них мясо городов и натянулась кожа межей. Чтобы кто-то, опираясь на железную основу, дерзнул протянуть жадные руки к каменному небу и пробить его на пути к солнцу. Пробить насквозь.

Я поднимал ноги. Перешагивал через рельсы, с трудом балансируя на щебне.

– Открыл! – донёсся до меня победоносный крик, и я встал.

Я понимал, что для меня важнее всего сейчас окунуться в эту трагичную и жестокую песнь, возносящую над смертью мира триумф механического движения. Колёс, подмявших под себя смерть самого мира. Я должен окунуться туда и позвать, вытащить невесомую песчинку, затерявшуюся в этих пространствах назад, в эту реальность. Как грустно, что всего лишь крохотная часть имела возможность прорваться ко мне, сюда. Но я нуждался именно в ней. Мне нужен Сайхмар. Я не знаю, как мне дальше жить без Инвы…

Тихо.

Нарастает за спиной. Нет выхода. Бежать некуда.

Босыми ступнями по грязным шпалам. Спешит ко мне кто-то, кого я никогда не допущу к себе.

Пульсация жизни.

Время.

Тьма.

Сайхмар сделал резкий вздох, выгнувшись всем телом так, что я не удержал его. Понимая, насколько мой коллега дезориентирован, я перекинул его руку себе через плечо, и мы оба поспешили навстречу Хозяину Луны.

– Внутрь! – крикнул демон и, разминувшись с нами, вскинул руки над головой, словно стараясь этим жестом удержать ураганный ветер.

Я почувствовал, как раскалились у меня на поясе перчатки.

Дверь ангара казалась уже совсем близкой. Сайхмару становилось лучше с каждым шагом, и очень скоро наш бег потерял скованность, так что мы разогнались достаточно сильно, чтобы влететь внутрь. Приложив совместные усилия, мы потянули еле открытую створку на себя, чтобы снова запечатать это помещение. Я видел, как Хозяин Луны удерживает облако бесчисленного количества мелких механизмов в воздухе, используя при этом всего лишь наши шесть нитей на металл, но ни единой крошки опасной, патологически насыщенной войры не прорывается через незримый барьер его воли. Жар на поясе стал нестерпимым, и я сорвал перчатки, швырнув их на пол.

За мгновение до того, как я закрыл дверь, Хозяин опустил руки и повернулся ко мне. Вес. Вот что делает некорректно взятый вес с телом оператора. Когда я уже затворил ангар, перед моим внутренним взором ещё стояло его лицо с выплавленными нагрузкой глазницами, чёрной кровью, хлещущей изо рта. Ко мне всё ещё тянулись обожжённые до костей руки.

Створки сомкнулись, и я стал проверять, что можно сделать, для того чтобы добиться большей герметичности. Со спины на меня светил знакомый ровный золотистый свет. Знакомый, но в то же время неуловимо другой.

Придя к выводу, что не могу сделать это место защищённее, я обернулся. Я видел, что в этот раз что-то с пришествием нового тела демона идёт не так, но не мог себе объяснить, что именно. Не до конца сформировавшаяся плоть, всё ещё источающая мягкое успокаивающее сияние, тянула к кому-то из нас руки, и я молча наблюдал, как Сайхмар прочёл совершенно точно это взывающее к помощи движение и подал руку. Я видел, как он держит и тянет к себе свет. Неудержимую, несуществующую в физическом мире субстанцию, эфемерную настолько же, как утекающее сквозь пальцы время. Но он держал. И я понимал, что это своего рода сражение, и я ничем не могу помочь. Что Сайхмару противостоит сейчас чёрное страшное механическое облако, алчно поднявшееся в небо за стенами ангара и желающее заполучить наши жизни. Я прижался к двери спиной. Сайхмар рванул на себя, и Хозяин Луны закончил формирование, жадно хватая ртом воздух.

Время истекло.

Ударило в бок. Ветер. Как молотом.

Я понял, что это очередной перепад давления, выдувавший отсюда во внешний мир кислород. Как тот, что случился перед падением звезды.

И ещё я понял, что теперь мы свободны.

– Это очень неприятное явление, – прокомментировал Хозяин Луны, а Сайхмар хлопнул его по спине одобряюще.

– Когда врозь – не машина.

– Когда вместе – все живы, – отозвался демон, открыв этим самым мне вторую часть знакомой исключительно со слов Сайхмара пословицы, – они почти получили меня…

Двигаясь свободно и наслаждаясь схлынувшим напряжением, Сайхмар подошёл ко мне и вернул часы. Разумеется, с его стороны не последовало ни единого комментария на эту тему, и я знал, что в будущем мы не станем это обсуждать.

Хозяин Луны отобрал у меня рюкзак, забрал из него свою одежду, и вернул назад. Мы с Сайхмаром сменили фильтры в дыхательных масках.

После всех этих призванных скомпенсировать стресс действий я почувствовал, что отдохнул достаточно, для того чтобы внимательно оглядеться. Мы оказались внутри стандартного ангара для поездов. Здесь находились три белые паромотрисы.

Хозяин Луны отошёл в сторону и углубился в чтение документов за столом дежурного. Двигался он с великой осторожностью даже по собственным меркам: старая бумага хранилась в плохих условиях и теперь буквально расползалась на глазах.

Я отметил, что демон в этот раз избегает открытого диалога. Отметив это в голове, я вернулся к осмотру помещения.

Одна из двух паромотрис оказалась мертва – ясно даже на первый взгляд: обшивка истрескалась и просела внутрь, каркасная основа обнажилась, внутренние механизмы уничтожила коррозия.

Я осторожно двинулся вдоль помещения, разглядывая его. Сайхмар зашёл внутрь одного из вагонов. Это действие придало мне уверенности в том, что паромотриса жива. Значит, мы, возможно, сможем двигаться дальше.

Хозяин Луны оторвался от бумаг и направился в другой конец ангара, цепляя на ходу найденный здесь же пояс с инструментами.

Мир ненадолго подёрнулся у меня перед глазами неприятной пеленой. К горлу подступила тошнота воскрешённым в воспоминаниях вкусом крепкого алкоголя, и я вынужденно сел, а затем и лёг на пол, для того чтобы восстановить контроль. Сердце пульсировало сильно, отдаваясь в ушах. Голова начала кружиться, и, чтобы исключить ошибки в оперировании собой, я прикрыл глаза.

– Ну что, все уже соскучились по моей болтовне? – уточнил из другого конца помещения Хозяин Луны.

Я вовсе не испытывал обозначенных им эмоций. И, понимая, что не смогу в ближайшее время быть полезен, дал себе время расслабиться. Я не заметил, как уснул, но отдыхал недолго. Примерно через двадцать минут меня потеребил за плечо Хозяин Луны. Он сразу поспешил с новостями:

– Толкающий паровой двигатель в порядке, но это не новость. Новости всего две, и они не обнадёживают: во-первых, все паромотрисы мертвы, а во-вторых, хотя мы и находимся на правильной стороне вокзала, отсюда нет путей, способных доставить нас в сторону центра долин, а значит, мы не можем вернуться к грузу, если стартуем отсюда. Нужно перебираться на другую сторону станции, и, боюсь, мы не сможем этого сделать по железной дороге. Придётся идти пешком.

– Сообщите о природе явления, что мы только что наблюдали, – попросил я, ещё прежде чем подняться.

– О чём именно ты говоришь? – беспечно уточнил демон, собираясь при этом заняться своими делами и надеясь, что кто-то из нас сменит тему и вопрос потеряется.

Я поймал себя на мысленном желании надавить на него, и в этот же момент понял, что это именно та рефлекторная реакция, что он от меня и добивается, и её мне, возможно, не стоит допускать. Таким образом, одновременно я хотел и не хотел задавать уточняющий вопрос. Для того чтобы выйти из этой эмоциональной ловушки, я, прежде чем уточнить вопрос, проанализировал, действительно ли я хотел бы получить на него ответ, и произнёс вслух:

– Об облаке насыщенной войры.

– Мелкие механизмы войры поднялись в воздух из-за разницы давления перед воздушным ударом. Это очень опасно для вас, – отозвался демон и поспешил пропасть из виду где-то среди остатков паромотрис.

Я видел, что Сайхмар не обращает внимания ни на него, ни наш разговор и занимается чем-то с механизмами одного из вагонов.

Я принял решение надавить на демона ещё раз:

– Расскажите о воспоминаниях, пережитых нами. Они возникли спонтанно и несли в себе опасность.

– Наверное, войра хваталась за ваши родные камни и тянула к себе энергию. В таком случае камни проявляют эмпатию и в мозгу это выражается как спонтанно возникающие яркие воспоминания. Это действительно нехорошо, истощает силы, и даже может убить. Я беспокоился за вас.

– Её целью были не мы, а вы. Что именно она желала получить?

Демон замедлился, расправил плечи и вздохнул, поставив руки на пояс. Он ответил спокойно и даже несколько устало:

– Ничего. Она просто хотела жить, Риррит. Это является основной целью не-живых организмов. Просто жить.

– Вы уходите от вопроса.

– Нет, – отозвался он, и снова показался мне на глаза, – просто ты неправильно его задаёшь. Эта войра насыщалась бесконтрольно слишком долго, чтобы не получить неких зачатков коллективного разума, какой есть и в вашей бригаде, к слову сказать. Но эти миллионы микроскопических механизмов развились уже достаточно сильно, для того чтобы понимать всю глубину своей беззащитности перед миром и мстить ему за это. У них нет цели. Нет души или кровной связи с будущим этого мира, нет ликры. Они не-живые, но хотят стать живыми или, по крайней мере, мимикрировать под живых достаточно убедительно, чтобы никто их не трогал. Для этого им не помешал бы демон-хранитель, заточенный под заботу о механике и достаточно развитый для того, чтобы компенсировать их собственную… неполноценность.

Продолжая диалог, я поднялся на ноги и направился к той паромотрисе, о ком сейчас заботился Сайхмар:

– Я думал, что вы несамостоятельное по отношению к Луне существо.

– Ну, обозвал так обозвал, – отозвался беззлобно мастер Луны. – Конечно, ты правильно думал, но с каждым мгновением, что я провожу вдали от Луны, ей всё проще кинуть меня и сделать себе нового демона. Вы, живые, отлично умеете создавать собственных демонов. Но… смогу ли я существовать после этого? И даже сменить домен? Я не хотел бы этого знать, потому что не желаю даже подумать о той боли, что буду испытывать, понимая всю глубину не-жизни этого агрессивного и бессмысленного конгломерата, только что пытавшегося меня… перенанять. Я не хочу никогда испытывать за них их боль, что я никогда не смогу им объяснить. Ты… хотя бы примерно понимаешь, о чём я говорю?

Я оглядел паромотрису:

– Нет.

Сайхмар позвал нас, издав серию щёлкающих звуков, передававших его крайнюю увлечённость предметом нынешних занятий и желание поделиться ими. Мы подошли. Он показал механизм, с кем до этого работал, и карту, добытую им ранее.

Я абсолютно точно понял, что мой коллега предлагает стартовать на этом транспорте и забраться настолько далеко, насколько позволят ещё работающие внешние двигатели, а там пересесть в другой вагончик.

Сайхмар что-то тихо сказал, обращаясь к Хозяину Луны, тот отдал знак отрицания и поспешил вернуться к занимавшим его до этого делам.

Я заметил, что Сайхмар недоволен этой реакцией, и поэтому решил всё для себя разъяснить:

– Что именно вас не удовлетворяет в предложенном Сайхмаром решении?

– Полное отсутствие расчётов к нему. Оттолкнувшись раз, мы сможем разве что дёрнуть за стоп-кран, а другого контроля у нас нет и не будет: мы не можем точно предугадать скорость, которую придаст паромотрисе двигатель, мы не знаем точного пути – какие сейчас впереди нас переведены стрелки, не представляем, где находятся остальные вагоны… ничего! Это всё равно что совершать прыжок веры…

– Вы этого требуете от нас постоянно.

– …В жерло вулкана. Можно верить во что угодно, пока летишь, но внизу-то всё равно лава. Я боюсь контактировать со здешней колонией насыщенной войры, но, если мы пойдём пешком искать новое место для старта, контроль происходящего останется за мной.

Я принял решение:

– Мы последуем выбору Сайхмара. Вы вольны поступать по своему желанию.

Он обернулся ко мне. Судя по мимике лица – собрался спорить, но почему-то остыл и не сказал ни слова против. А вместо этого, потеряв запал, тихо попросил:

– Обещай не дать мне умереть слишком далеко от тебя.

Во взгляде демона в противоречие его тону не содержалось просьбы, но он смотрел словно куда-то внутрь моей души.

Отвечать я не стал. Вместо этого отвернулся и занялся своими делами. Он тихо поблагодарил меня в спину.

Через несколько десятков минут мы подготовились к отправлению и вошли внутрь вагона.

Здесь в обветшалых его интерьерах и раньше выглядевших весьма аскетично я не испытывал той светлой торжественной печали или чувства благодарности, что переживал, глядя на мёртвую механику в последнее время. Грусть. Чувство жалости. Сожаление об ушедшем маленьком чуде, но не более того.

Я ожидал сильного толчка в начале движения, но тронулись мы совсем мягко, скорость возрастала постепенно. Вагончик паромотрисы двигался ровно, когда мы выбрались из депо и начали следование по бесконечной стальной паутине железных дорог. Основную скорость нам придал автоматический паровой двигатель при заходе на первый железнодорожный мост из огромного количества тех, что нам оставалось пройти.

– Это был последний внешний двигатель, – поделился со мной информацией демон, когда мы наконец почувствовали толчок, – больше мы ничего не можем контролировать.

Вскарабкавшись наверх, паромотриса вместе с нами на борту нырнула в туман. Он снова окутал нас, скрыв заботливо и эгоистично. Спрятал от оставленного нами позади несбыточного вокзала, над которым горело жидкое золото. В котором обустроилась смерть. Путь очень скоро поднялся наверх, и мы увидели здание вокзала в последний раз, когда проезжали по мосту, находившемуся восточней и выше него.

За ним всё оказалось черным-черно. Теперь стало видно, что сам вестибюль открывал дорогу к небольшому городку из жилых домов и зданий мастерских, со временем выросших вокруг станции. Выросших, чтобы утонуть в чёрном всепожирающем озере войры.

Проеденные насквозь, оставшиеся без крыши, дома тянули свои скорбные остовы вверх, к нереальному небу, пульсирующему светом.

И тут что-то мелькнуло над нами. Проехало мгновенно. И, словно его и не было, скрылось в тумане. Демон быстро подошёл к стеклу и посмотрел наверх, задрав голову.

– Живые паромотрисы ещё остались и курсируют здесь неподалёку, – произнёс сосредоточенно Хозяин Луны, – вот что я подумал – если будем ловить их, то я мог бы создать перчатками воздушный рукав с повышенным сопротивлением воздуха. Это стало бы своего рода тормозом, и паромотриса могла бы здорово потерять в скорости. Конечно, это довольно опасно (как опасно вообще всё, что касается работы с давлением), но может помочь.

Я надел на ботинки найденные здесь специальные накладки с небольшими шипами, позволяющие безопаснее держаться наверху вагончиков. Металл их поверхностей не был гладким, наоборот – его рельеф также помогал держаться на нём механику.

Подготовившись, я приблизился к двери в паромотрису. Она не открывалась на петлях, как дверь в поезд, а отъезжала на полозьях вбок, поскольку повторяла сигаровидную форму основного каркаса. Подумав немного, я открыл её и, несмотря на встречный ветер, высунулся, чтобы посмотреть наверх.

Очень плотный туман и шорохи повсюду. Но это уже не страшащие перешёптывания тёмных призраков прошлого. Не искажения истин в неверном свете Луны. То, что окружало нас, теперь представлялось мне до крайней степени чистым. Возвышенным. И это переживание доверительной нежности и тепла в собственном сердце чудилось мне принадлежащим некому сверхъявственному миру. Словно не я это чувствовал, а кто-то другой во мне.

И всё же вдохновением, каким оказался полон туман вокруг, мне захотелось поделиться с Сайхмаром. Я обдумывал эту мысль, по мере того как паромотриса карабкалась на очередной железнодорожный мост, постепенно теряя скорость первоначального толчка.

– Поскольку вагон мёртв, то он не может сам определять, когда ему нужно получать новый толчок от внешнего двигателя, а мы на такой скорости в этом бессильны, – прокомментировал Хозяин Луны. – Когда именно мы остановимся, зависит от рельефа путей, но уже сейчас можно сказать с точностью, что сделаем это мы насовсем.

Ни я, ни Сайхмар не ответили на это. Я понимал, что должен вступить в диалог, но не стал. Я просто наблюдал за механикой машины, проявляющейся из-за светлой вуали. Ловил глазами рябь от движений паромотрис то тут, то там. Всё вместе это складывалось у меня в голове в какой-то образ странной ненавязчивой музыки, приятной настолько, что ею можно наслаждаться бесконечно.

Небольшой участок Машины, застроенный рабочим посёлком промышленных альпинистов, сменился новым, необычайно открыто спланированным мостом. На мгновение мне показалось, что мы вовсе не едем, а парим необъяснимым образом над механикой и туманом. Несёмся прямо по воздуху.

Сайхмар положил мне руку на плечо. Я обернулся к нему. Улыбнулся тепло.

И он выпихнул меня из вагона.

Первое, что я почувствовал, ещё до осознания произошедшего и до ужаса, – касание перчаток Сайхмара к моей плоти. Он собирался войти в оперирование моим телом. Я понял, что теперь должен полностью и абсолютно довериться операторскому искусству коллеги. Но я не мог. Разница в доверии, что я оказывал ему и Инве, в действительности была огромной. Непреодолимая пропасть.

Мгновения уходили. Моя жизнь больше не принадлежала мне, но я не решался поделиться контролем. Чем быстрее таяло время первой секунды моего падения, тем больше власти над собственным телом я желал. Я встал в контроль целиком, употребляя все силы к тому, чтобы отпихнуть Сайхмара как можно дальше и придумать способ спастись.

Я увидел, как туман подо мной близко, справа, сгущается, материализуясь в паромотрису. Совсем не такую, как наш прошлый транспорт. Удивительную. Живую, белую. Её явление показалось мне светом провидения.

Увидев её, я понял замысел Сайхмара, я остро захотел поверить ему, осознавая, что в противном случае погибну в столкновении с несущейся на безумной скорости паромотрисой ещё прежде, чем погибну, разбившись. Моё положение казалось мне совершенно безвыходным, но даже в такой ситуации я всё равно не пускал Сайхмара в себя. Я почувствовал приступ злобной паники, густо замешанной на обиде. Почувствовал ненависть и надежду на смерть, но всё это прошло сквозь и мимо меня. Я не успел зацепиться.

За мгновение до столкновения я испытал странное единение с Машиной Первородного Огня. Само собой воскресло в памяти мгновение, когда я тянул пути над телом мёртвого голема. Я скользил по транспортным развязкам Машины, её ликровым венам, шестерням и платформам, домам, вокзалам, станциям, рельсам, балкам, я…

Моя смерть.

Сайхмар взял меня на перчатку точно. Войдя в синхронное взаимодействие с тиканьем часов, он стал в одно мгновение думать так, как думал я, и так же держать, но только… внимательнее, точнее и лучше. Использовав всё существовавшее между нами доверие, использовав моё стремление спасти ему жизнь под облаком чёрной войры, он прочёл меня. Сбил со связей так, словно я и не стоял в контроле вовсе. И как я ни старался, я просто не успел вернуться назад.

Мои ноги приземлились на крышу паромотрисы. Вгрызлись шипами, высекая искры. Я ожидал, что мне оторвёт ноги, но что-то гасило силу взаимодействия между подошвами и металлом каркаса. Может, это ветер, что дул мне в спину. Может, Сайхмар нашёл ещё какой-то способ. Но, так или иначе, я удержался на крыше, оставив глубокие борозды на ней.

Не пуская меня назад к контролю, Сайхмар заставил моё тело спуститься вниз, на ходу открыть снаружи дверь и проникнуть внутрь вагона. Нажать рычаг экстренного торможения.

Вагон встал. Коллега вернул мне контроль над собственным телом.

Я огляделся. Сел и стал ждать, пока Сайхмар и Хозяин Луны спустятся вниз по каналам передвижения для обслуживающего персонала. Я понимал, что в глубине переживаю поступок Сайхмара как предательство, но при этом отстранённо – я не ощущал острых или сильных эмоций. Скорее можно описать мои чувства так: я испытывал тишину.

Забравшись в вагон, демон поначалу громко хвалил и меня, и Сайхмара за находчивость и удачный выбор паромотрисы, но потом, заметив, что несколько неверно понял степень нашего взаимодействия, умолк.

Мы начали движение к центру Первородного Огня, где Хозяин Луны назначил встречу с големами. На обратном пути мы не разговаривали. Я не мог заставить себя взглянуть на Сайхмара, а тот не спешил подходить ко мне. Я понимал, что он поступил правильно, он чувствовал, что сделал неверно.

Следуя путям, паромотриса спустилась достаточно низко, но добраться до места встречи мы не смогли: на путях оказался обрыв. Примерно четыре метра полотна отсутствовало, и восстановить его оказалось невозможно.

Демон, поглядывая на меня и стараясь не болтать лишнего, принялся за работу и скоро дал знать големам, где именно мы находимся. Они добрались до нас ещё через четверть часа.

Пройдя необходимые санитарные процедуры, мы сосредоточились на железнодорожных путях. Обсудив положение с големами, Хозяин Луны сообщил нам, что путь, по которому мы следовали до разрыва, быстро провёл бы нас к центру Машины, откуда мы могли бы добраться до Низкого Ветра. Однако теперь придётся долго ехать в обход и потерять ещё один световой день, пересаживаясь на другом вокзале.

Оглядев место аварии и примерно прикинув, сколько всего понадобится для ремонта, я сообщил Хозяину Луны своё решение:

– Сайхмар рассчитает, и Инва сошьёт.

Этим я нарушил его задумчивость.

Он невнимательно переспросил:

– Что именно сошьёт?

– Мост.

– Из чего?

– Плоти, – коротко бросил я.

Такой немногословный диалог оказался мне по душе.

Демон всполошился:

– Откуда вы столько возьмёте? Пустите весь груз под ланцет?

Я развернулся и вошёл внутрь голема, ничего ему не ответив. Он не мог не понять, что именно за плоть я имел в виду. Многословно протестовать против моего решения демон начал уже мне в спину, что я совершенно корректно счёл за согласие.

Каким-то образом я понимал, что, заявляя, что он не позволит убивать свои тела столь безнаказанно и столько много раз подряд, что он собирается сопротивляться, что мы пожалеем об этом, демон в действительности отчаянно пытается пробудить во мне светлые эмоции.

Но их не было. У меня внутри продолжала звучать странная хорошая тишина.

Спустившись вниз, я вернулся к грузу, чтобы принять его на перчатку от Инвы.

Когда я вошёл, то опять застал коллегу за импровизацией: двое трупов находились отдельно от остального груза. Одно тело женское. Оно сидело на скамье для переодевания. Ноги болезненно сведены вместе. Спина выпрямлена. Ровное положение головы с плотно убранными волосами в пучок на затылке казалось замороженным во времени. Исходя из того, что стандартная причёска тела изменена, я сделал однозначный вывод о том, что Инва давно продумывала эту импровизацию и специально причесала для этого покойницу.

Рядом с женским телом стоял мужской труп. Высокий, красивый при жизни юноша. До пояса обнажён. Швы после секции резали мне глаз. Но я знал, что эта реакция – правильная, что она как нельзя лучше встраивается в задумку Инвы. Я понимал, что будет дальше. Я не чувствовал, но видел это в готовности тел: Инва изнутри сообщала мышцам ту самую скрытую инерцию. Именно он, этот неявленный диалог тела, во многом отличает живых от мёртвых. Наши слова и даже наши мысли – просто вершина айсберга, а самое главное – там, внутри, в невысказанном напряжении плоти.

Этого раньше в импровизациях Инвы я не видел. Она всегда была хороша, но именно как оператор, а сейчас стала чем-то большим. Получив моё знание, она стала художницей.

В холодном внимательном взгляде Инвы я чувствовал это невысказанное. Я не хотел чувствовать это.

Настойчивое внимательное отторжение поднималось во мне, словно океанские воды. Словно солёные тяжёлые воды великого океана, которого я никогда не видел. Океана, отравленного войной, о которой я ничего не знал. Я глядел в застывшее лицо темноволосой женщины. Замёрзшее смертью. Какая ужасающая разница чувствовалась в манере оперирования, что Инва применяла сейчас, с той, что скользила в каждом мельчайшем движении рыжей женщины. Сколько здесь холода. Сколько внутренней, давящей из-под ледяного панциря мощи невыраженных сил.

Я не любил смотреть на швы от секции. Но мужское тело стояло передо мной, и я вынужденно признавал, что здесь и сейчас эти отвратительные, грубо зашитые по остывшим тканям стежки настоятельно бесконечно важны. Здесь важно всё: простая форма скамьи. Белый цвет пола. Угол комнаты, где сходились по прямой линии пол и две стены, словно оси графика. Положение каждого волоса, хранившее точную заботливость гребня, хранившее внимание Инвы. И недвижимость двух трупов. Движение распирало их изнутри. В них нарастало давление невысказанного.

Нет, я не хотел бы здесь оставаться, и в то же время я понимал, что пожелаю содействия с Инвой. Что здесь уже находятся двое, что всё уже решено, и всё выбрано – их двое, и нас двое тут, и всё уже сказано. Уже внутри. Уже будет.

Тихо здесь. Страшно. Женское тело сидело. Прямо глядело перед собой. Мужской труп стоял. Так, словно смотрел на женский. Инва заняла место в углу на корточках. Так, как любила делать во время импровизации. Я оставался в дверях: ни туда ни сюда. Застрял.

Я чувствовал себя так, как с Хозяином Луны, перед тем как тот предоставлял мне подать команду к чему-то, сказать одно-единственное слово: «вода», «верно», «смерть»… Я понимал, что первое моё движение, первое побуждение окажется истинным, верным. Иначе невозможно, потому что Инва стала по-другому читать своё и моё искусство. Я верил и не верил, что я часть странного танца Инвы.

Я посмотрел на рыжую женщину.

Недвижна.

Началось.

Неживые танцоры не трогались с места. Они не вставали, не кружились, не протягивали рук в пустоту, они не сливались в объятиях. В движениях суставов, в сокращении мышц, в искусственных реакциях зрачков на свет не было порыва.

Она просто потянулась к нему рукой. Он просто остановил эту руку в воздухе. Она не отстранилась, пальцы легли на мёртвую кожу, он потянулся, но коснуться холодного лица не посмел. Не посмел? Жизни в них нет.

Страсть. Страсть в пальцах, что касались друг друга точёными холодными движениями. Краеугольными. Колкими. Тела так и оставались статичными, двигались только фаланги, и я увидел в этом нежность своей жены. Я напряг память, напряг всю свою душу, но не сумел представить себе её лицо. Кем она была? Кем осталась для меня? Размытый силуэт, от него исходила наполненность, он душил меня страшной серой нежностью и возрождал в памяти что-то острое, и непереносимо страшное. Какую-то боль, что я боялся познать.

Я видел жуткую, тихую доброту, что заполняла кисти рук мёртвой женщины с туго утянутыми в узел волосами. Я видел отчуждение в касаниях мужчины. Я должен был оказаться там. Внутри. Я не знал почему. Уже не пытался угадать, выученное ли это стремление, заимствованное у кого-то извне, или, наконец-то, то самое странное, самое тёмное – моё собственное. То, что я создал, выносил в груди в те дни, когда вокруг нас рушились стены, горели города. Я видел достаточно боли, я создавал боль сам шаг за шагом, я открывал ей двери, я приглашал её в собственный холодный и неустроенный дом. Я говорил ей: «Приходи».

И где она была все эти годы? Моя собственная боль. Внутри! Та, что рвалась из чёрной коробки, из придуманных стальных ящичков, куда мы положили все наши чувства. Что с ними теперь? Кто-то стучит изнутри их, разбивает кулаки, разрывает темноту. Кто-то рвётся, сходит с ума, потому что по затерянным в тумане дорогам идёт она. Боль.

Я отвернулся, сглотнул. Я не знал, что происходит. Почему так мало движения. Почему оно так необходимо теперь, и что за вопрос застыл в их мышцах и их пальцах.

Она долго шла ко мне.

Но поздно теперь тянуться, любить – она здесь. Ни в одном, и ни в другом теле. Не во мне и не в Инве, а между нами. Разлита развязным пьяным жестом в воздухе. Повисла на широких свободных связях. В них пульсировала. Сжималась, растворялась, страдала. Я безгранично ей доверял. Я потянулся вперёд, к танцорам, внутрь этой статичной снаружи и горячей внутри импровизации. Я боялся. Я был неуклюж. Я навязывался, я требовал. Я стеснялся, выражая это странным самодовольством, и заранее бесновался из-за отказа, я стучал.

Предлагал себя Инве так, как хотел только что отдать себя Сайхмару, чтобы жить. Не исполнить свою мечту. Не умереть, а жить, потому что… Если бы только Инва…

И Инва пустила меня.

Открылась чёрная коробка. И я застыл на пороге её. Я больше не хотел наружу, но прорвалось.

И вот не касались фаланги друг друга в невообразимо сложных движениях рук. Непринятая ласка, нереализованная теплота.

Теперь плакали непролитыми слезами наши пальцы. Ничего не происходило в комнате, просто перегорало так и непережитое, взъерошенное, тёплое, грязное… горечь. Жила эта горечь в воздухе, что разбегался от точечных прикосновений. Тянула за верёвку сердце. А сердце горело, сжималось, гнало кровь и ликру к душе, а души больше не существовало. Ничего не было в этой чёрной коробке, что я так стремился и так боялся открыть. Дырка только, дырка без дна, и через неё, через эту бесконечную тугую пустоту, все мы связаны. Тянет – и страшно.

Мы плакали вместе с Инвой.

В какой-то момент, когда стало нестерпимо, когда стало уже ясно, когда уже ничего не осталось и страсть почти прорвалась наружу, Инва поднялась и просто вышла из комнаты.

Трупы упали, как пряничные куклы. Я присутствовал здесь, я лежал руками на связях, но я не удержал.

Я стоял у двери из ничто. Я проводил рукой по жестяной коробочке, в которую выдумал, что положил свои чувства, а там…

Здесь – пусто.

Оставшись в одиночестве, я подошёл к двум неживым актёрам, валявшимся без дела на полу. Холодно без холода. Темно на свету. Я один среди полутора сотен тел.

Я опустился на колени рядом с ними, а потом аккуратно лёг на бок.

Вот теперь, когда здесь появилась пустота от Инвы и когда я лежал, подтянув к груди ноги, между кинутых ненужных тел, – искусство закончилось. В белом воздухе повисла затухающим аккордом необъяснённая мною боль.

Мы собрались убить Хозяина Луны раз десять или двадцать, расчленить и сшить вручную из его плоти укреплённый мост для паромотрисы, а сам хозяин этих тел был против и шумно протестовал, размахивая в знак своего несогласия руками. Сотворитель, это же очень смешно!

Боль затухала в прозрачном воздухе. Груз из ста пятидесяти восьми пяти тел стоял. Две тела валялись. Я лежал рядом с ними, сжавшись в позе эмбриона. Я смеялся.

Глава 6.

Не поезд

I

Длительность моих смен увеличилась почти вдвое. Держать становилось сложнее. Начавшееся ещё в поезде-призраке недомогание теперь стало вполне заметно. Преодолевать его силой воли становилось довольно тяжело. Я ощущал слабость. Но не настолько настойчивую, чтобы не работать вовсе.

Однако, несмотря на болезнь, увеличение нагрузки оказалось мне приятно, поскольку лишало меня возможности углубляться в собственные переживания, досаждавшие мне. Нагрузка не давала прислушиваться ко внутреннему диалогу. Тот уже воскресал во мне каждый раз, когда становилось тише. В перерывах между ударами сердца.

Против желаний я вспоминал взгляд жены. Размышлял о том, кто я: жертва или палач. Для нас двоих. Для самого себя. Я не хотел бы принимать решение в этой области никогда. До сих пор мне успешно удавалось избежать этой необходимости. Но силы, что я тратил на побег от неё, могли лучше мне пригодиться для того, чтобы набраться смелости и найти занятие, увлёкшее бы меня безвозвратно. Более подходящее для меня занятие.

Возможно, перестав тратить время и энергию на отрицание, я мог бы подобрать аргументы для того, чтобы перевестись на другое назначение. Убедить Центр. Возможно, какое-нибудь из молодых предприятий захочет поверить в меня и рискнуть. Всё равно этот рейс для нашей бригады – последний. Инва уйдёт. Значит, бригада станет другой. Что означает в свою очередь неизбежность болезненных перемен. Не лучше ли мне управлять ими?

В смену, следующую за нашим возвращением, Инва позвала меня в одну из комнат отдыха, куда я раньше не заходил. Там на стене висела большая карта Паровых Долин с отметками высот. Мы могли даже примерно представить, где находились сейчас и какие её части посетили. Но показать мне коллега хотела вовсе не это. Она указала на символы, отмеченные на карте, что я определил как условные обозначения районов Машины. Эти символы и я, и Инва встречали и раньше – на ботинках бегунов, атаковавших нас у поезда.

Я перестал верить в то, что они базировались на той перехватывающей станции, откуда так упорно отваживал нас Хозяин Луны. Вполне возможно, что они пришли из Паровых Долин и мы зря начали свой путь по такому сложному маршруту. Впрочем, об этом никто из нас в тот момент не мог знать.

Три дежурства спустя я вошёл в свою комнату для сна. Держать груз мне раз от раза становилось всё тяжелее. Мне начало казаться, что проблема не только в моём теле и во мне как в операторе. Всё навязчивее мне начало казаться, что все тела немного дрожали. Самопроизвольно. Мне следовало это обсудить с Сайхмаром после его смены.

Я закрыл за собой дверь. На моей постели сидела женщина с рыжими волосами. Шея. Гортань. Скулы. Челюсть. Глаза. Она боялась начать говорить. Но слова наполняли её рот. Невыразимой горечью. Нуждой выговориться. Непреодолимым страхом.

Я понимал, что, с точки зрения её неизвестного оператора, в этот раз я должен принять её. Оператор оказался прав. Я чувствовал, что готов каким-то образом её принять. Я сел рядом. Я очень устал.

Мы помолчали.

Дальше я встал. Сходил в столовую и взял две тарелки каши. Нужно сказать, что почти всегда на плите теперь находилась еда, содержащая мясные волокна. Можно было брать прямо из кастрюли тёплое. Последние дни все механоиды держались на ликровых ополосках из машины тел. Поэтому вкусная питательная пища очень восполняла наши силы. Я запланировал поесть не в столовой.

Вернулся к себе. Поставил обе тарелки на стол. Между ними – чашку со сладким горячим чаем.

– Брать две чашки с кипятком одновременно небезопасно, – сказал я оператору… нет. Скорее, я обращался к объекту его искусства как к отдельной личности, – нам хватит одной на двоих.

Она встала. Подошла к столу. Отодвинула стул. Села. Положила руки на стол по обе стороны от тарелки. Подняла глаза на меня. Начала прибирать приборы. Раскладывала их из общей кучи отдельно, на место для каждого.

Сказала тихо:

– Другие поймут, что я ела.

– Пусть.

– Будут вопросы, все станут смотреть на тебя.

– Пусть.

– Это очень странная игра в куклы, – сухо произнесло тело.

– Не хуже, чем любая другая семья. – Я сел напротив неё.

Женская рука осторожно взяла ложку.

Я стал есть. Действительно. Это ничем не отличалось от вечеров, когда я ужинал с женой. Наверное, я решил в игровой ненастоящей манере, достраиваемой с помощью воображения до приемлемой формы, воскресить эти странные вечера. Только мяса в каше, что моей жене разрешали покупать для внутридомовой столовой, никогда не было. А так – те же руки. Та же осторожность в каждом движении. Та же нарочитая забота о тех редких часах, что я проводил рядом. Только я никогда не понимал, зачем это всё. Зачем она так делала.

Она никогда не спрашивала меня о назначении по работе. Не интересовалась тем, что я видел. Только крепко прижималась ночами. Словно пыталась выгнать своим стеснительным грустным теплом живущий внутри меня холод. Но её тепла не хватало. И мой холод оставался где и всегда.

Может, дело было не в ней. Может в том, что рядом со мной через какое-то время всё становилось мёртвым.

Я помню наш секс. Каждый раз, когда я возвращался. Одинаковый. Она не могла не чувствовать, что я работаю в эти минуты со своим телом так же, как я работал бы с телом покойника. Не обездвиженного пациента, нет. Покойника. Что для меня это вопрос профессионализма. Её печалило не это. Несложно понять, что каждый, будь он парализован или нет, не может скрывать свою страсть. Что она, словно подземное пламя, однажды найдёт свой путь к поверхности, к кислороду.

Но ночи, что я делил со своей женой, не согревались пламенем срасти какого-либо рода. Я действовал как должно, оставался всегда внимательным и заканчивал всё как следует. Я понимал, что что-то каждый раз выходило не так не по реакции её вагинальных мышц, не по её дыханию. Здесь, насколько я мог судить, всё находилось в пределах нормы. Я знал, я всегда знал, что что-то не так, по тому, как она касалась моего плеча тонкой рукой после. Всегда после. И каждый раз это прикосновение полнилось настоящей нежностью. Чем-то таким, что я никогда не смог бы имитировать. Потому что оно находилось выше искусства. Часть тихой молчаливой души. И я оставался беззащитен перед ним. Возможно, поэтому я никогда не хотел возвращаться.

Когда я проснулся, рыжей женщины рядом не было. Внутренние индикаторы тела хотели, чтобы меня знобило. Требовалось дрожать. Очень хотелось пить. Ночь я помнил смутно. Однако какие-то отрывки воспоминаний остались в моей голове. Мне казалось, я помнил, как покойница танцует для меня. И я почти слышал в этом бесконечную песню связей. Памяти и надежды. Забвения и тишины.

И я мог бы танцевать с ней. Для этого мне оставалось только подойти близко. Взять её за волосы. Оттянуть голову. Пусть между пальцев прорывается жидкий огонь волос. Мне следовало снять перчатки. Надеть их на её кроткие белые кисти рук. И пусть её оператор танцевал бы нами. Крутил бы нами обоими. Инва! Обоими, Инва!

Утро я встречал на площадке у вагона. Того, что мы пригнали с захваченного отрицательной войрой вокзала. С возведённой конструкцией из плоти и паромотрисой возился только Хозяин Луны.

Он то и дело смотрел на созданный Инвой и Сайхмаром железнодорожный мост из костей, сухожилий и мышц. Биологическая активность конструкции подкреплялась фильтрами, кровяными и ликровыми насосами из комплектации Машины тел. Насмотревшись на функционирование моста, демон снова обращался к чертежам.

Он бросил мне:

– Я женюсь на этой женщине!

После этих слов Хозяин Луны сделал значительную паузу и очень внимательно оценил мою реакцию.

Я не понял, чего он от меня ожидал, и он принялся уточнять:

– Сейчас же так говорят, когда заявляют о своём восхищении личностью женщины? «Я женюсь на ней»? Или… «я открою ей дверь»?.. «Отдам свою шляпу»?.. Как говорят?

– Я не знаю.

– Так, – принялся за исследование демон. – А как у вас говорят, когда имеют в виду, что деловые качества женщины вызвали неожиданное и тотальное восхищение?

– Прямо.

– Вот как, – протянул демон и снова бросил на меня быстрый хитрый взгляд. – А я слышал, что Сайхмар назвал дверь «поручнем Сутурра». Это он о чём говорил?

Понимая, что должен, я объяснил.

– Сутурр – это великий герой-машинист прошлого. Он совершил много подвигов. Однажды поднимаясь по лестнице, он схватился за дверной проём, как за поручень. Поэтому правую часть портала называют с тех пор поручнем Сутурра.

– Только правую часть. Отлично. А что за подвиги совершил этот великий герой? – заинтересовался демон, но я ничего об этом не знал. – Значит, он совершил много подвигов, но мы помним только историю о том, как он поднялся по лестнице. Контекст потерян. А я своих детишек на Луне пугал в своё время старичком-скрежетом, живущим в миру.

– Нас тоже им пугали, – согласился я, и это доставило демону удовольствие.

– О да. Придёт такой и задаст один-единственный вопрос. И когда ты в третий раз на него ответишь, тогда-то… неважно когда, в течение всей жизни, – то сразу умрёшь. А у вас как, великан гасил свет в фонарях?

– Да. Тех детей, кто не ложился спать вовремя, он ел и толстел. Когда он становился слишком толстым, то городу приходилось расширяться.

– И как, боялся ты его? – уже совсем доверительно промурлыкал Хозяин Луны, позабыв о чертежах, в руках.

Я врать не стал:

– Нет.

– Словом, – вернул наше внимание к мосту из пульсирующей плоти демон, – посмотри на эту красотку! Двадцать пять сердец, укреплена отлично, выдержит даже две таких паромотрисы! Я ради этого жизнь отдал! Сколько точно раз, не помню, но двадцать пять точно, хотя мне кажется, что Инва слишком вошла во вкус… но, как по мне, оно того стоило! Это просто восхитительно! То есть… это ужасно, конечно, но это ещё и восхитительно!

Я заинтересовался деталями и изучил чертёж. Затем внимательно осмотрел воплощение.

Демон поинтересовался у меня с довольно тактичной интонацией:

– А ты можешь принять конструкцию? Чувствуешь её?

– Нет. Выглядит так, будто её не существует.

– Отлично, – демон потеребил ухо с каффом, напоминая мне о своём превосходстве, но тут же спохватился: – Но… хочешь?

Я не стал скрывать своего интереса.

Он улыбнулся мне, положил руку на плечо. И снял кафф. Привалился рядом со мной на перила и скрестил руки на груди.

– А знаешь, почему я сейчас спокоен за свою безопасность, находясь беззащитным рядом с таким психопатом, как ты, мой друг?

– На это есть целый ряд причин, – ответил я.

Я не принимал конструкцию на перчатку. Не бросался проверять её или тело Хозяина Луны, хотя очень желал и того и другого. Это был какой-то странный момент. Что-то решалось.

– О… нет. Это всё потому, что…

– Вы приручаете меня.

– Я хотел сказать, что это всё потому, что эта штука – самая захватывающая вещь, что мы с тобой когда-либо видели, – попытался демон вернуть назад мгновение доверия.

Я пожелал мастеру Луны доброго дня и собрался уходить.

Он окликнул меня:

– Постой. Я вот смотрю на тебя и не могу понять, зачем тебе это всё надо? Зачем ты находишься здесь? Так далеко от городов и занят такой дребеденью, как перевозка трупов?

– Потому что Центр так велел.

– Почему ты позволил Центру себе приказывать?

Я не ответил. Демон примирительно нацепил кафф и пригласил меня к перилам.

– Знаешь, это место продержится без хозяйского присмотра ещё сотню-другую лет, но позже погибнет. Вторгаться в чужой домен нехорошо, но я думаю, что мастеру Конструктору очень не понравится то, что здесь происходит с големами и механизмами. Хозяину Гор пора бы проснуться. Но до тех пор – почему бы кому-то не заняться здесь работой? Я почти уверен, что в интересах Хозяина Гор Храм организует достаточно большой гарнизон своего присутствия. Операторы перчаток точно понадобятся. И я могу замолвить слово. Точнее… Риррит, я не так сказал. Я хочу замолвить слово, если ты мне разрешишь, конечно.

Я не ушёл. Но и продолжать разговор мне не хотелось. Желание Хозяина Луны купить меня или вызвать моё доверие казалось мне необоснованным. Оно не раздражало. Реакция была другой: мне снова и снова казалось, что я должен защищать от него свои груз и бригаду.

– Риррит, – мягко обратился ко мне демон, – чтобы нам с тобой легче было разговаривать и я казался менее враждебным тебе и твоей зоне ответственности, я выходил на контакт с твоими родными камнями, пока ты спал и получал оттуда всю информацию, что они могли предоставить. Я что, напортачил при контакте и ты в форме снов видел всё, что я тащил?

Я сделал вздох и ответил:

– Я сообщу в Центр о нарушении порядка…

– Думаю, я как-нибудь разберусь с этим твоим Центром, – отмахнулся от меня Хозяин Луны.

Мне не понравился его тон.

– С Судьбой нельзя так.

– Судьба – это не Центр, Риррит. Судьба – это Зима. Беловолосая супруга великого демона Часовщика, чьё место – в самом Центре Храма. Храма, стоящего на границе мира и Хаоса, его золотом и драгоценными камнями украсил демон Ювелир. Она смотрит на мир там, под объятиями каменного изваяния самого Сотворителя. Она видела конец прошлого мира. Овдовела в день его смерти. И с первого дня нового мира она ждёт своего вечного супруга. Одна. Из самых тёмных глубин Хаоса, из самого небытия он снова придёт к ней. Это неизбежно. Уничтожение и возрождение мира неизбежно. Потому что этот мир – мир Зимы. Потому что велико время Зимы, ибо всё вернётся. Вот с ней я бы не стал связываться – от неё нельзя скрыться, невозможно обмануть, а о том, чтобы найти общий язык, и говорить глупо. Мастер Ювелир попробовал, и вон – теперь строит никому не нужный город на краю мира, а права нос показать в Храм больше не имеет. Зима – это судьба. А твой Центр – это просто большой отдел кадров, он к тому же никогда не упустит своей выгоды. С ним договориться куда проще, чем со многими другими предприятиями.

– Вы сказали о судьбе очень много слов.

Демон отвлёкся и подмигнул мне:

– А сколько ты бы сказал?

– Одно.

– Ха, это должно быть очень ёмкое слово!

– Верно. Самое.

– И сколько же в нём букв?

Я посмотрел на бесконечный туман под нами:

– Одна.

– У тебя есть чувство юмора. Ладно, мне бы теперь заняться бедняжкой Скарри. Хочу посмотреть, от чего именно она умерла.

Я перевёл взгляд на Хозяина Луны:

– Не знал о её смерти.

– Ночью. Ты отдыхал, будить тебя я не видел смысла. Да и в целом… мы с врачом сделали всё возможное, от вас, ребята, там толку точно бы не вышло. Я подозреваю, что дело тут в той отрицательной войре. Может, здесь всё пропитано ей. Я уже говорил: лекарства здесь и в поезде по нынешним временам – просто отличные, но они всё же лекарства, оставшиеся от прошлого мира, и они отстали от темпов развития отрицательной войры. Очень намного. Мы просто бессильны против этого. И меня это беспокоит, Риррит. Мир, если понимать его шире культуры и совокупности душ, может ополчиться против нас войной и уничтожить всё, что было создано. Вулканическая и сейсмическая активность, патологическая активность отрицательной войры… Ты помнишь женщину с рыжими волосами?

Я посмотрел на своего собеседника внимательно, пытаясь выяснить, откуда он знает об этом странном трупе, но потом догадался, что он говорит о чём-то другом. Я отвлёкся от собственного опыта и попытался предположить, что именно имеет в виду демон:

– Ту, что была изображена на портрете в поезде?

– Именно. Жена Хозяина Гор. Эта женщина – некое связующее звено между миром как совокупностью горной породы и миром как культурой. У неё нет никаких особенностей, никаких навыков или талантов. Даже внешность у неё – очень средняя. Ей нужно всего лишь быть, этой женщине. Существовать. Одной любви, одной надежды хватит, для того чтобы Хозяин Гор привязался к тому, как мир понимаем мы. И тогда землетрясения в черте городов утихнут. С ним станет возможен диалог. Непростой. Долгий. Сложный порой. Но то, что происходит с ним сейчас, когда новая инкарнация ещё не встретила своей будущей любви… это больше похоже на неосознанное существование. Как у часов или… чайника. Только этот чайник поджаривает города. И это нельзя больше терпеть. Это может погубить все города мира.

– Господину Луны есть дело до городов мира?

– По меньшей мере до двух! – отрапортовал мне демон, имея в виду космопорты. – И если эти города умрут, то умрёт и Луна. Я зависим от поставок с мира. Я этим миром связан по рукам и ногам. Фактически его заложник.

Поддерживать диалог я не стал, да и мастер Луны быстро простился, отправившись по своим делам.

Я направился за ним. Хотел поприсутствовать на секции погибшей девушки. Я вспомнил, как сильно и странно дрожала Скарри за несколько суток до смерти. Вспомнил, чем именно меня беспокоил последние дежурства груз: это походило на очень слабый, но почти постоянный тремор. Поэтому войровый патоген, как возможное объяснение и того и другого, тревожил меня ничуть не меньше, чем Хозяина Луны.

К сожалению, мои опасения подтвердились ещё до того, как вслед за демоном я добрался до медблока. На пути мне встретилась Инва. По взгляду я понял, что с грузом проблемы. Я отдал демону знак прощания. Подошёл к коллеге.

Мы вместе вернулись к грузу. В двух телах сработали тепловые индикаторы заражения. В живой плоти насыщенная кровь автоматически реагирует на патологию. Тело пытается выжечь его, повышая собственную температуру. Это, соответственно, запускает похожую реакцию в ликре, и та активизирует спящие войровые включения. В мёртвой плоти всё, разумеется, не так.

При подготовке груза в тело вводят специальную войру, и та действует аналогично индикаторам заражения в крови. Она разогревает тело, но не настолько, чтобы уничтожить патоген самостоятельно. Просто для того, чтобы дать операторам сигнал об опасности.

Пока нас с Инвой не было, Сайхмар максимально разомкнул сеть. Он сформировал пять ликровых кругов. Тела с вероятным заражением и беременное тело выделил отдельно. Он старался держать все ликровые круги синхронно, но вне единой сети они, так или иначе, начнут расходиться, что добавит нам довольно много нагрузки. Тем не менее решение я приветствовал.

Пока я брал пробы крови и ликры, Инва разложила тут часть вспомогательного оборудования. Она нам понадобится для определения и нейтрализации патогена. К сожалению, лекарств и реагентов, хотя мы и добивались максимальной комплектации, не хватало.

Я передал Инве пробы от обоих потенциально заражённых и потенциально здоровых тел (по одному от каждого ликрового круга). Она приняла их. Отдала знак полной комплектации.

Обсудив наиболее безопасный способ операции грузом, мы приняли решение подключить к оперированию одного из ликровых кругов Онвара. Сайхмар счёл необходимым издать сложную трель из щёлкающих и чмокающих звуков, что с его личного языка следовало перевести как пожелание, чтобы молодой механоид не подвёл нас.

С этим я отправился искать юношу. Он обнаружился у дверей медблока. Я подошёл к нему, как того и требовала инструкция, не обращая внимания на то, как жалко и глупо он плакал.

– Онвар, – обратился я к нему, – груз, вероятно, заражён. Нам требуются все способные к работе операторы.

– Боюсь, я ни к чему не способен, Риррит, – пожалел он себя, кое-как смазав со щёк влагу. Я обратил внимание на характерное движение. После смерти этот способ движения руки останется где-то в эхе мышечной памяти. – У меня очень болит рука. Пальцы… мне просто не натянуть перчатку. Я хотел бы, но… даже если и надеть её, то… Риррит, я боюсь лечь на связи опять. Я слишком хорошо помню, как это больно. Пойми, я пытался запомнить твою технологию. Я очень старался. Но… прости, это невозможно понять. Это кровавый кисель какой-то. Это… затягивающее, мутное… Оно болит где-то внутри. Очень сильно. Вот здесь вот, – он стукнул себя по грудной клетке, – прямо внутри. И это нельзя терпеть. С этим нельзя разобраться!

За то время, пока он ныл, я выбрал дальнейший способ ведения диалога.

– Прекратить! У тебя есть приказ твоего начальника по назначению! Выполнять!

Он грустно рассмеялся, не поднимая головы. Я не стал давить дальше. Он хлюпнул, убрав влагу с носа и щёк тем же движением, каким вытирал кровь в тот час, когда убил солдат.

Он сказал ещё:

– Я плохо знал эту девушку, Скарри. Но я находился там, когда она умирала. Я сидел рядом. Ничего не мог сделать с собой. Не мог заставить себя уйти. Ты знаешь, мне казалось в ту минуту, что если бы я полюбил её, если бы я где-то внутри себя согласился с тем, что буду с ней, что пойду за ней, куда бы то ни пришлось… Всё равно куда. Но с ней. Что приму всё. Тогда она бы выжила. Потому что кто-то… Кто… до конца. Кто-то должен с нами идти, до конца, Риррит.

Я повторил спокойно. Не притронулся к нему.

– Иди.

Как я и предполагал, он встал. Начал натягивать спецовку.

– Как видишь, я иду, Риррит. Если вы хотите, чтобы я вам помог, то что же – вы сами виноваты в своей недальновидности, – произнёс он с грустной патетикой, – ведь вы же понимаете сами, что всё, чего я касаюсь, приходит в упадок. В смерть.

Я чуть замешкался, снова выбирая модель поведения, но появившийся в дверях медблока Хозяин Луны снял с меня необходимость решать:

– Друзья мои, всё довольно плохо! Я бы сказал, что все, с кем контактировала бедная девушка, в смертельной опасности, а мы втроём ещё больше притащили этой заразы сюда. Вам сейчас страшно? Мальчик-балбес, ты спал с этой мёртвой девочкой? Говори быстро и кратко, а то меня гложет любопытство.

Взглянув на Онвара, я понял, что интимной связи у молодых людей не было.

Я обратился к демону:

– Мастер, в грузе обнаружен патоген. Пожалуйста, объясните, что именно показало ваше исследование.

– Патоген в грузе? Так. – Он жестом пригласил нас с собой. Я отдал Онвару приказ привести сюда Инву, а самому остаться с Сайхмаром. Сам же последовал за демоном. Он объяснял мне на ходу: – Я взял кое-какие пробы из тела Скарри. Анализ идёт, но необходимо время для завершения. Как ты уже видел сам, здешняя отрицательная войра насытилась патологически весьма и весьма интенсивно. Условия благоприятные: влажно и тепло. Кроме того, нельзя забывать, что здесь работает Машина. Она занимает всю территорию долин и обычно содержится в полном порядке. То есть, как правило, почву обрабатывали необходимыми базисами и те не давали отрицательной войре насыщаться выше определённого предела. Но теперь об этом месте никто не заботится.

– Это тот же патоген, что мы видели там, на вокзале?

– Я не знаю. Если да, то можно признать, что здесь повсюду распространилась одна и та же колония, а если нет…

– Груз обречён? – коротко уточнил я.

– Не в грузе дело, приятель. Давай, обозначь: мне очень нравится, как ты это делаешь.

Я пришёл к выводу, что молчать не имеет смысла, и произнёс:

– Ветер.

– Именно! Ветер! Эта зараза выдувалась из долин многие и многие годы. Она уже где-то есть в мире. Развивается в лёгких какого-нибудь пассажира поезда особо дальнего следования или бегуна. А может, всё ещё экзотичней и она нашла путь в организм чего-то квазиживого. Кошки? Пса? Она где-то есть, и она ещё изменится. Она даст о себе знать такой пандемией, такой болезнью, чьё развитие вырвется на несколько поколений впереди нас. Мы можем выжить. Но не вылечить её. Дело не в грузе, а во всём мире, дружок, – с этими словами он открыл дверь лаборатории медблока и пригласил меня внутрь жестом: – Не буду продолжать дальше, ты и так понял густоту тёмной краски. К счастью, не всё так плохо, ведь здесь находимся мы с тобой: такие умные и смелые красавцы, а значит, всё пойдёт по другому сценарию. Патоген учится? Отлично. Мир снабдил нас составом естественного происхождения, он тоже учится – положительно насыщаемой войрой. В этих големах – очень активные и очень пластичные агенты войры. Поскольку эти големы находились в долине всё это время и не заразились, то велик шанс того, что агенты войры в них развивались параллельно патогенным. И имеют кое-какие инструменты борьбы. Я уже взял образец ликры, и она дистиллируется. Получим агенты войры через тридцать или сорок минут, и к этому времени мы сравним то, что я достал из Скарри, с тем, что мы притащили на себе, – он отдал сам себе знак согласия и закончил тише: – Рядом Низкий Ветер. Это мой город. Космопорт – это ключ к Луне. И я должен его защищать. Мне нужна сыворотка для прививки. Прямо сейчас. Обученные бороться с патогеном агенты положительной войры. Здесь и немедленно, пока всё не ушло в мир и не развилось дальше. Потом, как сказал бы Сайхмар, ветра в шапке не удержишь.

Я оглянулся на дверь, ведущую из медицинской лаборатории в коридор. Инва до сих пор не пришла, хотя ей уже следовало.

Решив не ждать больше, я направился к выходу, но демон окликнул меня:

– Дружище, я понимаю, что мои слова не слишком достойны твоего высочайшего внимания, но сейчас мне бы действительно не помешал диалог с тобой: тут всё довольно серьёзно, и я волнуюсь. Если численность населения мира упадёт снова, Луна уже не выдержит второй волны изоляции. Никаких шуток: я зависим от мира. Я потеряю всё.

От двери я ответил ему:

– Инве следовало прийти. Я обеспокоен её отсутствием.

Выслушав с неподдельным вниманием, демон ответил на удивление кратко:

– Иди.

Я вышел за дверь. Огляделся. Коридоры пусты. Я осторожно направился в сторону местонахождения груза. Стоило свернуть, как я налетел на тело женщины с рыжими волосами. Она тяжело дышала. Одежда и кожа испачкана в свежей крови.

– Я не виновата, – выпалила она, ища мой взгляд, – я не виновата ни в чём!

Я не желал потакать анонимному оператору, тем более вести с ним диалог. Оборвал связи сразу же. Собрался отвести назад, но у меня её грубо перехватили. Тело сделало несколько решительных шагов вперёд. Достало нож. Его оно до сих пор держало в руках за спиной. Коснулось им моего горла широкой стороной лезвия.

– Ты первый сделал это. Ты первый меня поцеловал. Что ты почувствовал в этот момент? Кто я? Живая или мёртвая? Мужчина или женщина?

Тело заглядывало мне в глаза. Оператор пытался имитировать движение мысли в её зрачках и мимике глаз. Словно она анализировала мою собственную мышечную реакцию. Словно пыталась понять, что я думаю на самом деле.

Я рванул снова. Попытался вернуть контроль над этим телом себе, но мне не удалось. Кто-то держал связи невообразимо крепко. Это точно не Инва. Не Инва?

Сосредоточившись, я попытался оборвать связи ещё раз. Теперь у меня вышло. Получив контроль, я закрепился в нём максимально жёстко и направил тело к остальному грузу.

У меня вырвали контроль опять. Так необыкновенно точно, что я невольно сделал несколько шагов назад. Меня сбивали только однажды настолько точно. Сайхмар.

Девушка развернулась, бросилась ко мне. Я отошёл. Не мог понять, что происходит и какими техниками пользуется оператор. Шагал назад почти с той же скоростью, с какой она приближалась. Пытался получить достаточно времени. Старался анализировать, но каждое её движение было просчитано настолько естественно, что личность оператора просто терялась, растворяясь в мышечной и нервной памяти тела.

Она подалась рукой в каком-то отчаянном, танцевальном движении, дотягиваясь до меня, но уже только подушечками пальцев. Оставляя на моей щеке невесомый кровавый след. Уже в этом движении она развернулась ко мне спиной. Так, что я видел взвившийся непокорным пламенем ворох ярких волос. И оператор отпустил.

Я быстро подался вперёд и перехватил её труп руками. Руками. Не перчаткой. Я мог это объяснить только одним образом: движение, словно опередившее мою мысль, разрушившее прижившиеся много десятков лет назад рефлексы, очень долго зрело в моей плоти. Оно готовилось выйти наружу, как узник, бредущий к выходу из тюрьмы. И я стал в этот момент каким-то странным: одиноким и свободным. Словно стоял на холодном ветру в невообразимом пространстве пустошей.

Рассеянно подняв глаза, я встретился взглядом с Инвой. Она только что вышла из соседнего коридора. Жестом потребовала объяснений. Разгневана. Её одежда тоже испачкана в ликре и крови.

– Я искал тебя. Она шла здесь одна. В руках нож.

Инва велела продолжать. Но я не захотел. Даже нет – я не мог. Объяснение застыло комом в горле.

Инва сухо сжала губы и потянулась взять тело на перчатку, но я сбил её, прижал тело покойницы к себе:

– Не прикасайся!

Инва взглянула жёстко. Жестоко.

– Не смей, – низко прорычал я.

Я не знаю зачем. Но мне требовалось сейчас быть жестоким к ней. Я отчаянно надеялся на то, что оператор этой девушки – Инва, что это Инву я сейчас держу в объятиях.

Взяв тело девушки на перчатку, я подошёл к коллеге.

Взглянул ей в глаза:

– Ты не доверяешь мне, Инва? Не веришь мне.

Женщина отвернулась и направилась к грузу, отдав мне знак молчания и следования.

Я вернулся к Хозяину Луны спустя пятнадцать минут.

Он отвлёкся от работы над столом и обратился ко мне:

– Ты нервничаешь, и одежда кровью заляпана. Что случилось?

– Кто-то вырвал у операторов контроль над одним из тел груза. Труп сорвал нож с рабочего пояса Инвы и привёл в негодность ещё два тела.

– Ты думаешь, что это то же существо, что подстроило нашу аварию? Тогда это очень могущественный загадочный некто, и у него очень непонятные скрытые мотивы, манипулирующие нашим страхом из-за тумана – символа неизвестности, – пробубнил демон, но потом осёкся и посмотрел на меня пристально, – нет. Ты переживаешь оттого, что Инва решила, что это ты. Она не строит никаких теорий, просто не исключает ничего. Что это за тело?

– Девушка с рыжими волосами.

Он, уже собираясь снова склониться над столом, передумал и посмотрел на меня пристально:

– Так это ж ты управляешь ей.

– Нет.

– Нет, да.

– Неверно.

Хозяин Луны вздохнул и начал сначала:

– Мы обсуждали то, что она разгуливает по голему последние дни туда и сюда. Болтали на эту тему с Инвой и чуть позже с Сайхмаром. – Он приостановился и махнул рукой примиряюще. – Не сверли меня взглядом – со мной Инва тоже не разговаривает вслух. Словом, мы это обсудили и пришли к одному решению: это – ты. Это твоя сексуальная игрушка, и это через тебя связи идут на неё, хотя источник и скачет: то големы, то поезд. Тем более уже не первый раз ты позволяешь себе такое, как я понимаю. Своеобразный способ онанизма, нужно признать, но не мне тебя судить.

Я ответил:

– В данном случае это не так.

Он посмотрел на меня внимательно и сообщил весьма убедительным тоном, под которым вовсю копошились сомнения:

– Так. Мы смотрели вместе – связи тянутся от источника через твои перчатки к ней.

– А сейчас? – спросил я, не делая никаких движений.

Взгляд демона скользнул по мне:

– И сейчас тоже.

– Только через мои перчатки?

Он сосредоточился, проследил связи и саданул рукой по столу:

– Проклятье. Мы были так уверены, что она просто твоё развлечение, что когда увидели связь между твоими перчатками и ею, то не стали смотреть всех остальных, а это было очень, очень ненаучно! Однако зачем нам смотреть, например, Инву – она же тоже пыталась… ах, проклятье!

Я пояснил своё давнее наблюдение:

– Они тянутся через все перчатки, что есть внутри. Через каждого из нас. Так оператора нельзя вычислить.

Демон призадумался и присмотрелся к нескольким вмятинам на столе, образовавшимся после того, как его только что постигло разочарование.

Он спросил меня с интересом:

– А… а что тело от тебя хочет?

– Я не знаю. Возможно… возможно, чтобы я признал в ней что-то.

– Что именно?

– Быть может… жизнь?

Демон в задумчивости опустил взгляд в пол и снова отдал знак согласия самому себе:

– Я думаю, что знаю, что это такое. Даже уверен. Этому есть простое объяснение, и оно ко всему подходит. Её оператор – Призрак Паровой Долины. Есть такой вид демонов – Призраки. Так называют демонов-хранителей определённых доменов: городов, огромных машин… Или вот… Луны, к примеру. Формально я Призрак Луны. Но мне не нравится такое название. Мне больше нравится «Хозяин», хотя пока что я не очень дотягиваю, но это другой разговор. Призраки так называются и отличаются от остальных демонов тем, что у них нестабильная материальность. Они тем «призрачнее», чем ближе в физическом и духовном смысле к своему домену. Чем дальше – тем материальнее. Вот, возьмём, например, меня: я очень далеко от Луны, и я очень материален. Меня можно легко и просто убить – вы все уже этим развлекались. Но пока я близок к Луне своим сердцем, и она не оставляет меня. И я буду снова и снова приходить в том же виде бесконечно, пока не выполню задачу, что лежит передо мной: не дам Луне новый город. Так или иначе, через все смерти я приду в Низкий Ветер. Потому что это угодно Луне. Итак, вернёмся назад к твоей подружке: раньше у Паровых Долин не было Призрака. Но раньше здесь постоянно находился Хозяин Гор. Уже много поколений его нет, место нуждается в присмотре – думаю, Призрак сейчас формируется. Для многих Призраков важен момент их осознания себя. Они требуют, чтобы их признали неким формальным образом: признали их существование, право на домен, право на бытийность. Эйдос. Видимо, это тело – немой крик о желании признания.

Признав эту точку зрения наиболее логичным объяснением происходящего, я решил получить как можно больше информации, раз уж мог сделать это практически из первых рук:

– Что мне с этим делать?

Демон пренебрежительно отдал знак неопределённости:

– Формально – это не твоя проблема. Это вообще политика. На то есть Храм. Я поставлю в известность – пусть они и решают.

– Но если я хочу, то что я могу сделать?

Он бросил коротко, уже размышляя о чём-то другом:

– Признай её.

– Как?

– Переспи, например.

Я, всё ещё желая решить задачку, указал демону на нелогичность его совета:

– В этом теле, возможно, есть патоген.

– Не надо с ней спать. Убедил. – Он вздохнул и нехотя вернулся к этой теме разговора. – Поговори с ней тогда. Признай за ней всё, чего она просит. Возможно, она успокоится тогда и больше не станет тревожить нас. Не зацикливайся, Риррит. К сожалению, у нас с тобой есть проблемы посерьёзнее. У тебя есть проблемы посерьёзнее – недоверие Инвы, например. Оно ведь сильно унижает тебя.

Я промолчал. Ждал следующего витка развития его мысли, но он вместо этого просто склонился над лабораторной посудой и молча смотрел на образцы. Так прошло несколько минут, после чего демон отошёл от стола.

Сообщил мне:

– Я получил фильтрат войры. Сейчас посмотрим, чем обогатится агент, вступивший в контакт с патогеном. И заодно сличим образцы. На это тоже нужно время. – Он отвлёкся от стола и посмотрел на меня прямо. – Ты голоден? Хочешь чего-нибудь? Я тут нашёл автоматического буфетчика времён старого мира. Конечно, здесь всё времён старого мира, но этот парень – он просто очарователен! Он вкусно готовит, но безумен, как шляпник, помяни моё слово! Я не знаю, какой извращенец работал с его внутренней логикой, но хотел бы отдать этому парню знак уважения! Уверен, при его создании он веселился от души! Чувствуется и доброта, и искорка в этом буфетчике! Подожди здесь, я вернусь с обедом.

Я подождал его в лаборатории, раздумывая над тем, откуда он взял образцы патологической войры с вокзала, если мы прошли полную санитарную обработку и сожгли одежду. Демон вернулся с обедом. Еда действительно оказалась вкусной. Ничего необычного я в ней не заметил.

Демон проследил за тем, как я сунул в рот несколько первых вилок:

– Нравится?

– Да.

– А мясо? Нравится мясо?

– Да, мастер.

– Отлично! Это рагу из меня! – Он принялся за еду сам. – Мы не знали, куда девать остатки от моста из плоти, а я не люблю, когда добро пропадает! Ну, расскажи теперь про себя. – Демон уселся на стол с тарелкой в руках. – Почему ты ушёл из медицины, я, в общем-то, могу понять. Я и сам бы на твоём месте оттуда ушёл. Но зачем ты туда подался?

Понимая, что меня шантажируют и если промолчу сейчас, то позже увижу всё во сне, я сказал:

– Мастер, в детстве научивший меня первым навыкам оперирования с перчаткой, был смертельно болен.

– Чем?

– Некоторые клетки в его организме не отмирали, когда приходило время. Они продолжали патогенное деление. На поздних стадиях пациент испытывает ужасную боль.

– Так ты пошёл в медицину, чтобы вылечить мастера?

Я подумал, как короче сформулировать свои причины. Сообщил:

– Для близких студентов-парамедиков, пошедших на назначения, связанные с высоким риском для жизни, проще получить рецепт на болеутоляющие.

– То есть он манипулировал тобой и продал за наркотики?

– Жизнь, – зачем-то напомнил я ему, – сложнее однозначных выводов, мастер.

– Но я прав.

– Вы верно отметили, что он проявил доброту ко мне. Немногие механоиды могут оставаться добры ко мне, чувствуя, что я из себя представляю. Я думаю, что наша близость помогала ему смириться со смертью в зрелом возрасте. К тому же я получил необходимый мне навык. И позже – профессию. В определённом смысле это спасло мне жизнь. И нет ничего плохого в том, что мастер умер от собственной руки. Во сне.

– Хорошо… плохо… но, а что ты? Неужели не чувствуешь себя преданным?

Я подавил желание коснуться часов.

– Нет.

– А как же твоя жена?

– Я не могу понимать чувства механоида, испытывающего горе, в котором она оказалась одна.

– О чём ты? – Для существа, которое не переставало есть, Хозяин Луны задавал вопросы поразительно быстро.

Я пояснил:

– О себе. Я работал парамедиком в предприятии по ликвидации последствий аварий. Природного и техногенного характера. Санитарные поезда, зоны бедствия. Моя жена ждала. Однажды я вернулся в качестве пациента. Серьёзные травмы. За несколько минут до прибытия в госпиталь я впал в кому. Прогноз врачей – неопределённый. Наедине с этим она осталась одна. Я долго пробыл без сознания. Прогноз сменился на негативный. Мой друг находился с ней рядом. Вот и всё. Тут не за что сердиться. И нечего прощать. Я не могу оценивать её.

– О, Сотворитель, насколько же нужно быть уверенным в том, что ты не достоин любви, чтобы так слепо и радужно принимать такую гнусность.

– Мастер…

– Гнусность! – Он указал в мою сторону вилкой с кусочками собственного мяса. – Может, тебя греет мысль, что ты молодец, простил всех подряд, но здесь ты совершенно не прав, Риррит. Нельзя всех вокруг стараться понять. Одну боль ты понять не в состоянии, другую не можешь. Ко всякому злу ты должен относиться снисходительно, а кто относился снисходительно к тебе самому? Нельзя принимать на веру всё то, что тебе рассказывают о чужих чувствах. Есть границы. Твоя жена выбрала тебя. Она вот… – Положив на колени тарелку, он сделал руками неопределённое движение, словно очерчивающее мой образ. – Вот это всё любила. А значит – приняла определённые обязательства. Ты же не силой её за себя взял? Не шантажировал перед дверью Центра, угрожая смертью её любимого дядюшки и двух рыжих котиков?

– Нет.

– Вот именно. Всё было наверняка обычно: в день свадьбы ты, как и следовало, забрал её из работного дома, куда она по традиции вернулась на один день, и её мастер просил её: «Не ходи к нему, девочка, не люби…» А она отвечала: «Люблю, пойду, мастер…» Так?

– Так и было, – согласился я, снова воскрешая в памяти свою отчуждённость в тот день.

Вспомнить, как некая радость и приятное возбуждение работного дома лились мимо меня и я не мог стать частью этого эмоционального узла. Я не мог понять, что должен был чувствовать.

– И она была вольна уйти, если уж так страшно было ждать.

– Она и сейчас меня любит.

– Нет, – ткнул он в моём направлении вилкой, – она пытается оправдать себя. Примерить на голову нимб страдалицы, несущейся по колее своего искупления. Это очень здорово для неё. Важно для создания правильного общественного мнения вокруг себя. Так что… она ждёт тебя. Но она тебя не любит. Ты лишний в её жизни и, наверное, в собственном браке всегда был лишним. Уверен, что социальное одобрение для неё всегда было важнее всего. Кроме Сайхмара и Инвы, тебя никто никогда не любил.

Я решил плотно заняться едой. Надеялся поставить точку в диалоге:

– Хорошо.

– Тебя это не трогает. – Он подчистил тарелку и вернулся к столу, склонившись над реагентами. – Хорошо – хорошо. Плохо – плохо. Далеко… – Он резко повернулся ко мне и вдохновенно спросил: – Но ведь в детстве ты смотрел через стеклянную часть стола с сеткой мимо перчаток на свои ноги и говорил им мысленно, что они однажды пойдут? Даже если вся физиология против, весь мир против?

– Я никогда не формулировал это так.

– Но я так формулирую. А формулировка не более, чем слова. В действительности так и было.

Я переменил тему:

– Как ваш опыт?

Демон определённо ждал этого вопроса:

– Положительно. Положительно, мой друг. Во всяком случае, колония одна и та же. К тому же верным оказалось предположение, что положительные агенты из ликры големов уже начали приспосабливаться. Иди проверь, как там ведёт себя патоген в грузе. Мне очень жаль, но, боюсь, потребуется использовать одно из тел в качестве полигона испытаний. Выбирая, имейте в виду, что в ходе опыта мы его полностью уничтожим. Если ты хорошо можешь восстанавливать механизм боли в трупах, то понадобишься мне. Ты будешь моим индикатором. А я тем временем научу агенты войры бороться с патогеном. Мы справимся. Ведь такое чутьё на механику, как у меня, и такая отдача, как у тебя, – редкий случай единства во имя эффективности. Я никогда не пробовал этот способ получения антител, но давно его предчувствовал. Именно долгое социальное предчувствие – вот что нужно для настоящего научного прорыва!

На этом я отправился обсуждать с Инвой возможность предоставления тела.

Перед самой дверью демон меня окликнул:

– И, Риррит. – Я обернулся. – Иногда нужно перестать уважать женщину и поцеловать её наконец.

Когда я вернулся, то по обеспокоенному лицу Сайхмара понял, что мы не уберегли груз.

– Заражён каждый из ликровых кругов, – сообщил мне коллега, – патоген очень агрессивен.

Я взглянул на него, чувствуя себя неуютно из-за того, что Сайхмар испугался быть неверно понятным и вышел за пределы привычной для нас всех манеры общения. Я объяснил ему и Инве то, что стало мне известно в ходе разговора с Хозяином Луны.

Инва дала разрешение использовать одно из тел.

Когда Онвар ещё только направился приводить в чувство нотариуса, который должен был засвидетельствовать непреодолимость ситуации, где мы намеревались вынужденно воспользоваться телом, я уже вёл труп широкоплечего мужчины в лабораторию.

На него мне указала Инва. Я был счастлив, что она не выбрала тело женщины с рыжими волосами. Я жалел, что Инва не согласилась с моим выбором, когда для опыта, для полного уничтожения, на рыжую женщину указал я сам.

II

– Небольшой экскурс в то, что мы делаем. – Хозяин Луны поднял на меня глаза и вновь склонился над ликровым клапаном тела. – Я просто буду говорить, потому что мне так приятнее выстраивать мысли. Итак, начнём с основ. Задача каждого патогена, будь это вирус, бактерия или отрицательно насыщенная войра, – размножаться. Именно тяга к бессмысленному неконтролируемому размножению (насыщению в нашем случае) и является фактором, отличающим квазиживых существ, или, как мы называем их иногда, умертвий, таких как кошки, совы и чумные палочки, от истинно живых – Риррита и автоматического буфетчика.

Демон оглянулся на Инву, но рукоплесканий с её стороны не дождался. Немного погрустнев, он продолжил:

– Итак, как я уже говорил, стремление к неконтролируемому размножению. Квазиживым совершенно всё равно, что будет с их носителем. С их, грубо говоря, миром. Вот мне не всё равно, что будет с вашим, но во мне нет ликры, поэтому меня тоже в число живых не засчитывают: нет ликры – нет жизни. Но! Так или иначе, патоген бесконечно воспроизводит себя, используя смерть как механизм автоматической коррекции генофонда. Неудачные попытки модификации умирают, удачные дают потомство: кое-как работает. То есть у них, – он немного отвлёкся, держа в руке только что взятый ланцет, – селекция случайная, а у нас – контролируемая. Центр следит. Вернёмся к теме: они будут размножаться до тех пор, пока их носитель не умрёт. Но вот ирония: мёртвое тело, где метаболизм поддерживают вручную, является практически идеальной средой для их как бы жизни… – Он замялся, подбирая слова, а затем счастливо выбрал подходящее: – Средой для существования. Существования этого патогена. Он изменяет кровь, вторгается в ликру. Делает что хочет! Тело ему практически не противостоит. Возможно, потом, в результате нарушения случайного отбора, который перестанет выбраковывать генетические ошибки, и умрёт, но так далеко наш эксперимент не дойдёт, да нам этого и не нужно. У нас нет столько времени. Мы просто столкнём две колонии войры – патологическую и чистую. За развитием чистой будем следить мы, а за патологической – случайный генетический механизм отбраковки. Думаю, должно получиться. Ведь что такое насыщенная войра? Это некая жидкость, но на самом деле не жидкость. Ну, как сперма – это же не жидкость. Словом, извините за такое сравнение, но как сперма – это просто скопление сперматозоидов, так и войра – просто скопление механизмов. Таких маленьких, что мы воспринимаем их как жидкость. Жидкость между ними и правда есть – это «обогащённость» войры. Её наследственная память. Такая… химическая библиотека со знаниями обо всём, с чем сталкивались агенты войры за все её поколения. Вот её-то мы и будем использовать как лекарство для груза. Всё, что нам теперь нужно, – научить её побеждать. Вот именно для этого ты, Риррит, мне и нужен.

Он снова обернулся к Инве и исподволь спросил:

– Он тебя не целовал в последнее время, нет?

Инва отдала знак отрицания. Она как раз раскурила трубку.

– Ну, нет так нет. Итак, Риррит мне нужен для того, чтобы получать своевременный и очень точный отклик от трупа. Каждый врач об этом мечтает: точно знать, где болит, иметь возможность на собственном опыте классифицировать боль и происходящие изменения. Словно быть самому внутри пациента. Инва, мы с твоим коллегой сейчас одновременно очень цепко держимся за одну и ту же связь. Она как раз и послужит для меня способом передачи информации. Очень похоже на то, как если бы мы соединились ликровыми клапанами. Но без ликры. И клапанов. Только голова.

Он поднял на меня глаза и пригласил начать:

– Риррит, пусть боль будет во благо.

Я приступил к работе.

Время потекло. Я полностью растворился в теле. Мне следовало воссоздать заново его боль. Выстроить её, как иные строят здания. Поднять, как иные поднимают затонувшие корабли. Боль – мой дом и моя надежда. Она – мои руки и мои глаза. Моя единственная чистая истина. Это – то, что очень тяжело переносить.

Я не просто получал и принимал информацию. Я чувствовал её. Воспринимал ясно и откровенно память нервов о страхе смерти. Они не знали, что всё кончено. Они не знали о том, что смерть уже наступила. Будучи за её гранью, они по привычке продолжали бояться её. Это сбивало с толку. Из собственной реальности я проваливался в другую, ещё более настоящую. Страшную, тёмную и почти живую. Ту, что казалась гораздо ближе мне, почти у меня внутри.

Мне казалось, что тело воспринимает меня как некий внешний фактор. Что кричит мне о своём страхе. Словно маленький испуганный ребёнок. Доверчиво тянет ручки. Когда всё вокруг рушится. И я не знал, почему я оказался лицом к лицу с ним. Я не знал, почему бежал спасать его. Но я чувствовал боль и страх через стены. Эхом под гибнущим неосязаемым куполом межей. Так остро. Будто я стоял перед ним. Через камень, металл и стекло. И я бежал.

«Вставайте мне на спину и прыгайте в окна, дети, прыгайте, – кричала старая толстая женщина, стоя на четвереньках под подоконником, – прыгайте, вас там поймают!»

Я разминулся с ней взглядом и побежал наверх. Я нашёл. Я нашёл.

Я – здесь.

Часы. Ровное и спокойное тиканье.

Голос Хозяина Луны:

– Риррит, мне кажется, ты не на том сосредоточился. Больше физиологической информации, пожалуйста. По запросу.

Приняв замечание, я отогнал непрошенное воспоминание прочь и глубже проник в болевую рефлексию тела. Теперь всё стало чётко. Как тиканье часов. Боль, что необходимо воскрешать, контролировать и воспринимать, понятна. Сильна. Мне очень сложно воспринимать её как чужую. Всё отчётливей я, действуя рефлекторно, проецировал её на себя.

Однако моя работа удовлетворяла демона:

– Теперь мы отпустим патоген ещё больше. Я пока поддаюсь. Смотрю, в какую сторону он будет развиваться. Что предпримет. Грубо говоря, хочу знать, как он думает. Он действует как мёртвое – рефлекторно, модифицируется случайно. Я же изменяю нашу войру по своей воле. Это значит, что мы уже впереди. Мы сможем получить ещё немного больше информации, Риррит? Пойти глубже? Я хочу быть на несколько шагов впереди него, тогда мы сделаем вакцину. На все его ухищрения у положительной войры уже должен иметься ответ. Нужно заполнить её химическую библиотеку. Мне нужно, чтобы ты действовал чутко, Риррит.

– Принято, – ответил я и погрузился с головой в тот тёплый кровавый кисель, как говорил Онвар.

Моё место теперь в нём. Кто-то должен быть наверху. Стоять у меня на плечах. Не носить перчаток. Ходить по чистым белым залам. Умываться водой, что просто так бежит из крана. И её можно пить целыми пригоршнями. Окунаться в неё лицом. А я – должен стоять здесь. Где больно. Где груз. И я должен бы злиться. И злюсь. Но я точно знаю, что злюсь только потому, что должен. Что социально мне положено проявляться недовольство. Но я сам выбрал. Я спокоен. Я принял свою жизнь. Я выбрал своё место. Центр выбрал. Центр прав.

Центр прав.

– Инва, я извиняюсь! Ну правда. Соблазн оказался сильнее меня! – это голос Хозяина Луны.

У меня в глазах всё плыло. Я понимал, что сижу у стены. Держать голову прямо очень тяжело. О том, чтобы взять на перчатку тело и встать, нечего и думать. Здесь повсюду кровь. На полу и стенах. Настоятельно пахло гарью. Демон держал в руках шприц с ликрой внутри. Он выглядел ещё более взбудораженным, чем обычно.

– Я могу всё тебе объяснить, но ты пока готовь груз к отправке: голем нас внутри себя держать больше не желает. И я не могу сказать, что не понимаю его. Мы уже готовы двигаться. И дай-ка мне перчатку – я отведу Риррита, а то мне кажется, что долго он не протянет.

Инва ответила отказом. Она быстро направилась к выходу. Мне отчаянно не хотелось, чтобы она уходила. Она почувствовала это. Задержалась. Пристально взглянула на меня. Под действием этого взгляда демон нехотя приблизился ко мне и похлопал по плечу:

– Эй, подай признаки жизни, пожалуйста, ну сколько тебя можно этому учить?!

Я замер. Поднял взгляд на Хозяина Луны. Я не верил своим ощущениям. Но его рука продолжала лежать у меня на плече.

– Ты чего-то спал с лица, приятель, – сообщил он мне.

Инва начала приближаться к нам. Осторожно.

– В смысле… ещё больше спал с лица. Раньше скорее следовало назвать тебя зелёным, а теперь…

– Я чувствую вашу руку, – сказать у меня получилось глухо. Голос подвёл меня.

Хозяин Луны поднялся и отдал Инве размашистый знак спокойствия:

– Всё отлично, красавица: я, оказывается, не убил его, а вылечил! Кстати, знать бы, как именно. – Он повернулся ко мне. – Теперь встань и иди! А хотя нет, погоди секундочку. – Он снова обернулся к женщине. – Инва, он начал чувствовать прикосновения. Это значит, что скоро он может действительно поправиться и оставить ваше уютное общество чудно-ущербных неудачников с поломанными судьбами и уйти в нормальную жизнь. Здоровую. Где он встретит нормальную женщину. Не такую, как ты – покалеченную, зацикленную на патологии, а нормальную. Красивую. Смекаешь? Без шрама во всю щёку. Он уйдёт. На своих ногах. Ведь тебя возбуждают и интересуют в основном травмы. Ты хочешь находиться рядом с ними. Пить их и есть их. Он просто воплощение ходящей травмы, но теперь всё изменилось. И вот ваши отношения кончены. Они травмированы. А значит, для тебя они идеальны! Ну! Целуй его сейчас! У вас уже не сможет быть ничего, кроме боли и горя. Ведь только это тебя и интересует: смерть и то, что после неё болит. Вперёд!

– Она замужем, – тихо сказал я, осторожно поднимая себя на ноги.

Первый шок от осознания того, что паралич отступил, прошёл.

– Отстань, я устраиваю твою личную жизнь, – отмахнулся от меня демон, после чего осёкся: – Риррит, прости, твоя личная жизнь меня больше пока не интересует. Инва, а кто твой муж?!

Инва вышла. Демон осмотрелся по сторонам и быстро подошёл к столу, собирая сумку. Кинул мне через плечо:

– Цел?

Голова больше не кружилась. Но иметь дело с собственным телом оказалось неожиданно сложно. Привычки подводили меня.

– Мне сложно двигаться. Нужно переосмыслить порядок оперирования плотью.

– Думай быстрей. Мне нужно забрать кое-что в арсенале, и я вернусь. Не ходи никуда без меня, иначе Инва с меня шкуру спустит, а я за более консервативное проявление симпатии.

С этим он ушёл. Я попытался встать снова, но тело повиновалось только хуже. Часы не слушались. Всё сбивалось. Я почему-то отчаянно чётко помнил ребёнка. Его однажды вытащил из больницы в зоне бедствия. Это довольно рядовой случай, но он сильно взволновал меня тогда и теперь упорно стоял перед глазами. Как навязчивая мысль. Когда я взял мальчика на руки, то что-то изменилось внутри меня. Словно порвался какой-то едкий пузырь. Стало болеть странной болью. Будто я действительно существовал в этом мире. Будто какой-то механоид. Его мне не хватало всю жизнь, наконец-то вернулся. Пришёл. И я больше не одинок.

Я вспоминал вахту, когда меня ранили (это произошло через несколько лет после спасения того мальчика). Тогда нас обманули – указали как зону бедствия зону боевых действий. Мой друг собирался покинуть город, чтобы не ставить в опасность расчёт. Тогда мы находились на привокзальной площади. Спорили с кем-то из представителей нанимателя.

Мой друг отдал приказ уходить, но я не пустил его назад на вокзал – знал, что там… что внутри одни мертвецы. У поезда, прибывшего минутой позже, взорвался паровой котёл, он вошёл на полной скорости в вокзал, снёс перрон и… Дорогу назад я тоже помнил. Очень отрывисто. Меня ранило по касательной в голову. Не страшно, но начала разрастаться гематома. Она давила на мозг, всё больше угнетая сознание, но значительную часть пути я провёл на ногах и при исполнении.

Я помню, как тянулся под ядовитым дождём наш караван до санитарного поезда, ждавшего нас у неповреждённых путей. Там все, нападающие и защищавшие. Убийцы и жертвы. Правые и… наверное… все правы. И всех их вёл мой друг. Он был непреклонен – он спасал, кого мог спасти, не рассуждая, без эмоций на окаменевшем лице. Вы не сели бы на свободное место рядом с таким механоидом, каким казался мой друг в такие часы. В те часы он не вызывал симпатии, скорее отторжение. Он вёл в караване всех, даже зная, что некоторых из-за связанных с этим задержек мы не успеем довести до госпиталя. К примеру, меня. В те часы я тоже вспоминал того мальчика. Мне очень нужно к нему…

Резко. Страшно.

Хозяин Луны убрал от моего лица нашатырь.

– Друг мой, ты меня пугаешь. Послушай, времени действительно нет: из-за одного неприятного случая с заражённым телом и аортой, я боюсь, что патоген теперь в големе. Он справится, но запустит жёсткую дезинфекцию. Я, конечно, задобрил нашего гостеприимного хозяина мелкими големами, но он больше не хочет терпеть определённый бардак, который мы… ну ладно, уточним, это я… который я сею кругом. Пока мы работали с вирусом, я немного переборщил с поощрением его развития, из-за чего мне стало немного не хватать информации от тебя, я опять полез в твои родные камни, из-за чего они начали давать отдачу к тебе в голову неконтролируемой эмпатией, из-за чего ты не удержал контроль над чувствами, из-за чего возникло напряжение связей, его следовало куда-то сбросить, я кинул его на стены комнаты, из-за чего случился небольшой пожар (неприятность с аортой случилась как раз где-то в это вовремя), из-за чего я упустил момент с развитием войры, и вот я не очень точно знаю, что у нас в шприце – панацея или неконтролируемый патоген-убийца. Всякое, словом, теперь может статься, но я настроен довольно оптимистично. Тебе подставить плечо?

– Нет. С поддержкой сложнее.

– Вот! В этом корень всех твоих личностных проблем, но я подробнее это раскрою позже, когда время будет располагать. Ну а пока, если мы не выйдем вон немедленно, то дезинфицируемся до состояния угольков.

Двигаясь неуверенно, я добрался до двери. Демон проскочил мимо меня, но потом вернулся:

– Слушай, а ты весь горишь, парень.

Я не очень слушал. Пытался снова всё рассчитать. Все мои привычки и рефлексы сейчас рассыпались, словно облупившаяся под солнцем краска.

– Это я не о пожаре в твоей душе, а буквально – у тебя сильный жар, Риррит. Ты думал, откуда взялся патоген в грузе?

Я оступился, но быстро понял, в чём заключалась ошибка. Начал снова действовать осторожнее.

– Послушай, я говорю ещё раз: у тебя жар, тебе нельзя оперировать собой. Ты, конечно, умеешь в прямом смысле слова держать себя в руках. И ты затормозил реакцию иммунной системы на патоген. Специально… – Он задумался, а потом просиял: – Именно! Патоген атакует нейронные связи ствола мозга. Видимо, там и есть корень твоего паралича, это объясняет, почему сначала отнялись ноги, а потом он «поднялся». Поверь мне, он не поднялся, он углубился. Итак, патоген атаковал ствол мозга, разрушил фиброзную ткань и заменил собой…

Я оступился. Он всё-таки поддержал меня.

– Резюмируя, ты не совсем вылечился: это симптом болезни, из-за неё ты умираешь, но я вытащу тебя! Даже не сомневайся, я всё решу: все проблемы, не переживай! Но всё-таки: как патоген попал в груз? Ты что, всё-таки уже спал с тем рыжеволосым трупом? Ты же знал, что болен, ты что, поставил под удар ради своих штанов весь груз, Риррит?

К этому момент мне удалось полностью стабилизировать тело. Я сделал глубокий вздох и приготовился направиться на место эвакуации, чтобы помочь с грузом.

А через мгновение снова оказался на полу.

– Ладно, я больше не могу на это смотреть, – сообщил созерцавший всё это демон. Он по-хозяйски нагнулся ко мне и снял с моих рук перчатки. Сказал на ухо: – Не бойся. В конце концов, ты знаешь, что я буду очень, очень аккуратен. Я не брошу тебя и не подведу.

Я понял, что он прав. Мне не оставалось ничего другого, кроме как пустить его, насколько это возможно. Поэтому я постарался абстрагироваться от происходящего и уснуть. Как бы странно это ни звучало в текущей ситуации, в действительности я настолько устал от боли, что воскрешал в терзаемом патогеном теле, что мог только оставить контроль.

Проспал я минут пять или десять. Этого вполне хватило для того, чтобы восстановить силы после всего произошедшего в медицинском блоке. Во всяком случае, я чувствовал себя отдохнувшим. Я сам, все мои коллеги, пассажиры и груз находились на платформе перед паромотрисой.

Сайхмар следил за погрузкой. Инва всё своё внимание уделяла мосту. Я поискал глазами Хозяина Луны, не обнаружил его в поле зрения.

– Дружище, ну как ты тут? – не слишком внимательно спросил он, появившись у меня из-за спины.

– Всё хорошо. Я хотел бы снова получить контроль над своей плотью, если можно.

Он хлопнул меня по плечу, всё так же глядя куда-то мимо происходящего:

– Отлично! Мне как раз нужно заняться чем-то ещё.

Через два удара сердца я избавился от гнетущего чувства неудобства и отстранённости от собственного тела. Не отказал себе в удовольствии сделать несколько шагов вперёд. Затем подстраховал Сайхмара, взяв на себя часть нагрузки. Отметил, что Онвар работал сейчас с нами. Он почти полностью держал на перчатке один из малых ликровых кругов. Молодой механоид очень вырос за последние несколько дней. Во многом преодолев то, что мешало ему стать хорошим специалистом в будущем.

Неживые ноги одна за другой переступали порог волшебной, несбыточной паромотрисы. Вход внутрь узкий. Места для размещения немного. Сайхмару предстояло рассчитать параметры груза и транспорта, чтобы осталось достаточно места для установки техники и размещения пассажиров.

– Торопитесь не спеша, дорогие мои, – посоветовал нам Хозяин Луны, – поскольку мы приняли твёрдое решение эвакуироваться с нашим горе-грузом вместе, то голем подождёт, пока мы тут упакуемся. Но фактически жёсткая санобработка внутреннего убранства этого великана уже началась, поэтому если вы что-то забыли внутри, то возвращаться поздно.

Я что-то услышал. Демон резко повернул голову в сторону по направлению этого звука, словно проследив за тенью в тумане.

– Знаете, я не хочу никого пугать, однако там в тумане что-то есть.

– Оно неживое. Иначе мы бы прочувствовали плоть или ликру на перчатке! – бодро отрапортовал Онвар.

Про себя я дал осмысленности этого высказывания весьма низкую оценку.

– О, не будь слишком опрометчив, мой юный, не обременённый интеллектом друг. Есть много способов спрятаться от перчатки: размыть линии вокруг себя, чего я добиваюсь с помощью каффа, можно, – что-то снова скользнуло, уже не так далеко от нас, – посылать сигнал своего присутствия в другое место, можно… много разного. Вот я прячусь, чтобы иметь преимущество в драке и в случае необходимости перебить вас без малейших сложностей. А чего хочет это существо? Вы знаете? Я – нет! А вдруг это что-то ужасное?!

В этот момент на голову голема приземлилось нечто. В тумане проступали только нечёткие очертания. Не вызывал сомнений только размер – это нечто большое. Оно причинило дискомфорт голему. Он повернул голову набок, попытался стряхнуть непрошеного гостя огромной рукой. Однако вновь прибывший не церемонился. Не думал об удобстве невольного хозяина. Я услышал скрежет металла о металл. Глухое рычание.

– Поторопитесь там. Сайхмар, двигай! – бросил Хозяин Луны через плечо и осторожно направился вперёд по направлению ко вновь прибывшему. Он снял с пояса приобретённый в арсенале старомодный пистолет. – Не беспокойтесь за меня, – промурлыкал он низко, полностью сосредоточившись на незваном госте, – самое страшное, что может со мной случиться, – я умру.

Я завёл последний ликровый круг внутрь. Убедился, что пассажиры и операторы разместились. Места в паромотрисе осталось немного, но я оказался доволен работой Сайхмара. Усталость последних дней – и усталость тела, и усталость разума – сейчас наваливалась на меня. Она больше не считалась со своевременностью своих претензий. Я сделал шаг внутрь транспорта, оставшись в дверях, и вгляделся внимательно в туман: тот словно бы собирался поглотить Хозяина Луны.

Навстречу демону оттуда, из плотной горячей пелены, двигалась мужская фигура. Я потянулся прощупать её перчаткой, но тоже не смог. Приближавшийся к нам, кем бы он ни являлся, тоже имел оборудование, подобное тому, каким владел Хозяин Луны. Я вдруг подумал, что, может быть, кафф не имел никакого отношения к скрытности. Что причина нашей слепоты проще. Что мы не могли прощупать Хозяина Луны и этого нового гостя, потому что оба они…

– Мастер Конструктор, слава Сотворителю, вы здесь! – радостно возвестил наш демон.

Уже забравшаяся было в паромотрису Инва отдала Сайхмару знак ожидания. Тихонько проскользнула к выходу. Ближе ко мне.

– Мастер Луны, – сдержанно поприветствовал силуэт из тумана в ответ, за его спиной я начал различать контур несбыточно красивого механического Дракона, – я и мой великий брат ожидали вас в Низком Ветре. Но, как нам сказали, ваш поезд постигла трагедия. Хранитель Дракон оказал мне помощь в поисках.

Инва, прислушиваясь к голосам, собралась покинуть вагон. Она осторожно поправила перчатки. Я придержал её за плечо. Она отдала мне знак отпустить. Я не послушался. Держал только настойчивей.

– Жестокие времена, – всплеснул руками Хозяин Луны, – я, признаться, боялся, что вы будете ждать дольше, прежде чем пошлёте за мной. Иначе не пустился бы в такой отчаянный путь. Здесь вокруг туман и ничего не видно! Мне очень повезло, что вы нашли меня! Вообще-то, – он повернулся к нам лицом, словно знакомя с Конструктором, – «нас». Я, как мастер и хозяин, подвязался на подвиг заботы о бригаде операторов с грузом тел…

– Мастер Луны, – прервал его поспешно размытый силуэт. Приближавшийся демон остановился на полушаге. Замер в ожидании ответа на ещё не заданный вопрос. Я различил нотки сердечного беспокойства: – Операторы живы?

– Да! Все живы! Нам тут пришлось…

– Слава Сотворителю – я нашёл тебя, любовь моя! – крикнул Конструктор, обращаясь куда-то мимо своего собеседника. В нашу сторону. Он ускорил шаг.

Голем под нами дрогнул. Я легко различил тремор, проходящий по его поверхности.

– Ой, – прокомментировал фразу мастера Конструктора Хозяин Луны, – Сайхмар, только не говори, что нам сейчас влетит за супружескую измену. Я бы этого не хотел.

Инва потянулась вперёд, но я продолжал держать её. Сжал пальцы на её предплечье крепче крепкого. Не знаю почему. Ведь, если не брать в расчёт неуместную шутку Хозяина Луны, других адресатов для речи мастера Конструктора среди нас быть не могло. Она больше не принадлежала мне. Больше не была моей коллегой, моя Инва. Теперь она была только чужой женой. Но я всё же держал её.

Голем снова дёрнулся. Это патоген. Санобработка опоздала. Голем оказался слишком добр к нам, и теперь он мог умереть.

Мастер Конструктор пустился бегом. Мне следовало отпустить Инву.

– Да, – улыбнулся Хозяин Луны, – она жива. Всё хорошо. Я сохранил их, мастер. Не волнуйтесь – я её сохранил.

Я почувствовал, что он улыбнулся. Мягко. А потом достал пистолет и выстрелил мастеру Конструктору в голову почти в упор. Тело упало вниз, сорвавшись с голема. Тот начал дрожать очень крупно. Дракон кинулся за своим господином вниз.

Шат вскинул винтовку. Время замерло. Растянулось.

Я почувствовал, как тянется Хозяин Луны к Шату, чтобы убить. Как Сайхмар, забыв о собственной безопасности, сбивает его со связей. Это был поединок редкой степени сложности и красоты. Они оба – и оператор, и демон – словно балансировали в эквилибристическом танце на бесконечности цветных связей. Сайхмар выигрывал доли секунды для Шата и тот уже спускал курок. Убить Хозяина Луны мы бессильны, но сбежать от него, возможно, могли. Для этого нам хватило бы одной его смерти. Одной пули.

Паровая труба разорвалась прямо внутри вагона. Груз обдало перегретым паром, уничтожая тела. Вся эта нестерпимая боль повреждений хлынула в Сайхмара. Тот скользнул со связей, всё ещё сопротивляясь. Беззвучно упал. Его тело теперь дёргалось на полу, словно в эпилептическом припадке, под ногами плотно стоящих мертвецов. Упал и Шат.

– Мысль, – улыбнулся нам Хозяин Луны жестоко и холодно, – мысль быстрее пули. Это однозначно, и думать нечего. Оставшиеся операторы, сдавайтесь и идите вон. Я забираю ваш груз. В своих личных тиранических целях.

Но я ещё здесь. И я делал два шага вперёд. Ещё когда Хозяин Луны стрелял, когда Шат целился в него, когда Сайхмар с ним сражался, я уже их делал. В моих перчатках – три нитки на молчащий металл. Ими я подцепил нож с пояса Инвы, сжал его крепко в руке и всадил демону в живот. С размаху тот вошёл по рукоять. И я сделал так снова. Снова, и ещё, и ещё раз.

Я совершенно опьянел от чувства абсолютной безнаказанности. Я понимал, что поступаю правильно. Я освобождал всю скрытую, накопленную за многие годы ярость. Когда бы он ни пришёл опять, я снова мог бы его убить. Я знал, что это хорошо – это как освобождение, как найти себя через чужую боль. Наконец-то чужую. Наконец-то – лично для меня, по принуждению.

И в то же время я никого, никого не убивал. Больше никогда и никого. Я наносил снова, снова и снова, удар за ударом. Там, внизу, у него всё брюхо превратилось в месиво, тело осело на меня, но я не мог остановиться. Я встал на рельсы, я стал машиной. Свободен.

И тут я заметил сияние за своей спиной. Прикосновение. Услышал, на самом краешке слуха, как растягивается в полуулыбке одна сторона губ.

Развернувшись, я ударил опять. Чтобы успеть снять с мёртвого тела кафф и подчинить новое.

Инва открыла рот в беззвучном крике. Её ладонь коснулась моей застывшей, державшей нож в её теле руки. Лезвие вошло в брюшную полость очень глубоко. Я хотел посмотреть её перчаткой, взять себе её боль, сделать всё, что возможно, но она оседала в моих руках, и я… я не мог. Я ничего не мог. Почему она подошла ко мне сзади? Почему улыбалась? Она хотела пригреть меня, хотела утешить и остановить. Мертва.

В каком-то странном ужасе я поднял глаза вверх. Поднял их на Хозяина Луны, словно ища в нём помощи.

А он не сделал ничего. Он мне сказал: «Щёлк».

Так остановились мои часы.

Какой-то извечный ритм, поддерживавший меня всю мою жизнь, прервался. Встали часы. Встали. Всё кончено.

Я неловко опустился на колени. Не сдаваться. Встать и снова взять своё тело. Не смог. Завалился на бок. Голем под нами тоже начал оседать. Мы падали.

Глава 7.

Поезд

– О моей дружбе с начальником расчёта, где я работал до перевода, знали многие. Центр взял на себя труд написать мне, когда он пострадал при эвакуации жилого дома. Заказчик снова скрыл факт ведения боевых действий в зоне эвакуации. Здание, где находились пострадавшие, оказалось заминировано. Произошёл взрыв. Мой друг получил серьёзные повреждения: ожоги, осколочные ранения… Моя вахта как раз кончилась, и я вернулся домой.

– Расскажите о дне его смерти. Детально. Начните с того, что вы делали, когда попали в его больничную палату.

– Я вошёл. Закрыл за собой дверь. Отпустил сиделку. Сел у его кровати.

– В котором часу произошли эти события?

– Немного позже самого конца времени посещений больных. Чуть-чуть после. Никаких лишних глаз. Я пришёл в больницу прямо с поезда. В моё положение вошли и пустили.

– Вечернее посещение – до восьми вечера.

– Да. Значит, в это время. Уже стемнело.

– Продолжайте.

– Я так посидел немного. Посмотрел, как он.

– Он говорил с вами?

– Нет.

– Понимал, что вы рядом?

– Да. Я знаю, что он хотел сказать мне что-то. Это заметно по грудной клетке, по челюсти и мышцам гортани. Но он не смог. Площадь ожога кожи большая. Сильная интоксикация.

– Вы могли облегчить его боль?

– Нет. Я не могу управлять болью. Всё, на что я способен, – возродить её и позволить ей жить так, как она того желает. Чтобы действовать правильно, боли нужно позволить быть умнее нас. Пустить её впереди себя.

– Вернёмся к вашему поступку. Я задам простой вопрос: ваш друг просил вас убить его?

– Нет.

– Но вы уверены, что если бы мог, то попросил бы?

– Нет. И если бы он попросил, я не убил бы.

– То есть вы принимаете всю вину на себя и продолжаете на ней настаивать. Поймите, качество его жизни…

– У жизни нет качества. Во всяком случае, её нельзя измерять так, как измеряют законы и Центр – с точки зрения денег, что может она заработать собой.

– Господин Риррит…

– Господин адвокат. Я убил механоида. Это так. Единственного друга. Того, кто ничем и никогда меня не обидел. Я сделал это потому, что сам так решил. За него.

– Вы уверены, что будете придерживаться этой позиции до суда?

– Да. Если кто-то перекладывает вину на свою жертву и ему верят… Я сделал как сделал.

– Говорите дальше.

– Я пробыл с ним какое-то время. Никак с ним не попрощался. Потом я надел перчатку и убил его. Сразу. Тело на перчатке я держал ещё долго. Руку… Руку я спрятал в карман. Перчатки не видно обывателям. После визита я спустился вниз.

– Тело всё ещё находилось под вашим контролем?

– Да. Я вышел. Там… рядом стоял какой-то паб. Или гостиничный бар… питейное заведение. Оно находилось на самой границе моего контроля. Я зашёл. Заплатил сразу за ночь. Я только вернулся с вахты. Денег много… Я встал у стойки. Проще держать своё тело, когда оно стоит, а не сидит. Дальше я пил.

– Сделайте акцент для протокола, пожалуйста. Вы употребляли алкогольные напитки, оперируя при этом перчаткой? Держа на ней тело?

– Тело моего лучшего друга, да. Я только что убил его. И держал его тело на перчатке, чтобы смерть обнаружили как можно позже. Я пил. И пил. Как результат, я не помню точно, как и когда отпустил контроль.

– Господин Риррит, я должен уточнить, что, учитывая состояние вашей жертвы, вы могли бы избежать наказания, если бы не упорствовали в признании вины. Если бы сказали, что выполнили его волю, что находились в отчаянье, увидев его в том состоянии, что прогноз…

– Врачи давали положительный прогноз.

– Но почему тогда?

– Потому что врачи ошиблись. Я не могу доказать. Но я это знаю. Незачем никому на свете терпеть такую боль, если смерть неизбежна. Облегчение и принятие – вот единственное, что в смерти принадлежит самим мертвецам. Всё остальное – это для нас. Живых. Это неоправданно. Это зря. Он не смог бы принять такого решения умереть искренне. Я мог. И то, что я мог, я для него сделал.

– Как ваш защитник…

– Я всё сказал.

– Господин Риррит, ведь и вы, и ваша жертва работали в Первом обществе спасения от стихий? Сначала в одном расчёте, а после вашего ранения и распространения паралича – в разных. Это верно?

– Верно.

– Центр уже сейчас вступил в переговоры с Первым обществом о том, чтобы оно сняло с вас обвинения. Отказалось от них взамен на довольно внушительную сумму пожертвований со стороны Центра. По договору вы поступите в распоряжение Центра. И дальше пойдёте туда, куда Центр пошлёт. Но вы избежите тюрьмы. Что вы скажете об этом?

– Я не согласен. Я считаю, что отказываться от уголовного преследования убийц – низко. Что это уничтожает в нас всё, к чему мы стремимся. Всё, что я защищал. Что он защищал. Я подлежу наказанию. Я желаю этого и жду. Я не хочу, чтобы моей судьбой распоряжался Центр.

– Я услышал вас, господин Риррит. Когда передумаете, дайте знать. Сказать к слову, лица с постлитеральным кодом «67/2» не имеют права хранить у себя механизмы, требующие постоянного завода. У вас же нет личного сотрудника, кто заводил бы ваши карманные часы для вас, господин Риррит? Пока только я обратил внимание на это несоответствие, вы можете оставить их у себя. Но перед судом…

– Оставьте мне документы для ознакомления.

– Почему эти часы так важны для вас?

– Неверно.

– Простите?

– Это не они. Это я для них важен.

Мой адвокат улыбнулся.

Я сцепил руки перед ним. Я ждал, когда у меня отберут перчатки. Так со мной поступили бы по совести: отобрали бы всё, чем я владел. Собой. Это соответствовало бы моей совести, но я не мог позволить себе оставаться честным. Мне следовало сделать всё, чтобы находиться рядом с ними. Никого больше не осталось – только двое нас. Я и они.

И я подписал. Через четверть часа я подписал документы. Ушёл на назначение по Центру и с тех пор нашёл тот покой, где смог спрятаться. Наверное, это действительно лучший для меня исход.

Вокруг больше нет тех, кого я не могу спасти. Присутствие неизбежности, гибели, трагедии – всё это перестало давить на меня. Смерть страшна только тогда, когда ещё есть надежда её избежать. Но моё назначение, к счастью, лишено отравляющего действия надежд. Мёртвые тела под моей рукой становились сосудами для новой жизни. Колыбелями иных надежд. Их мне во многом не понять. Но они не тяготили и не давили на меня.

За мгновение до пробуждения я чувствовал пьяную лёгкость, как в ту ночь, когда напился. Когда убил. Я чувствовал себя необычайно спокойно.

Наступило раннее утро. Я открыл глаза. Солнце проникало через окна паромотрисы сплошным золотом. Немного покачивало. Через разбитое окно ветер гнал вовнутрь мелкий снег. Я не чувствовал своего тела, и я не чувствовал связей. Словно находился в коконе пустоты. Кажется, утро следовало бы назвать нежным. А ветер… ветер холоден там, за окном. Я знал, что он холоден.

Моя голова лежала на коленях у девушки с рыжими волосами. Она гладила меня по волосам. Я видел Инву. Её тело стояло с остальным грузом. Очевидно, по каким-то причинам Хозяин Луны решил его оставить. Не дать ему остыть. Шата – бросил.

Мы неслись по рельсам где-то в золотом облаке над вокзалом, пожранным тьмой. Скользили над его стеклянным куполом, распахнутым ясным глазом в сияющую бездну неба.

Я хотел посмотреть на Инву, но не мог заставить себя перевести взгляд в её сторону.

Она. Она мёртвая. Моя мёртвая. Не груз, не назначение по работе. Она теперь – моё горе. Последняя ниточка между надеждой и осознанием трагедии. Она не должна так стоять. Этому телу следует дать остыть. Омыть его, уложить в гроб. Возможно, потом поступить, как Центр скажет, но сейчас – дать время живым для трагедии. Потому что смерть – это для нас, живых.

Но моя Инва ушла. Впервые я ясно чувствовал, что злюсь. Не принимаю чужого решения и не хочу понимать чужих мотивов. Мне всё равно почему. Я знал, что это неправильно. Я помнил чувство объективированной ненависти к Хозяину Луны. Хотел бы к нему вернуться. Я чувствовал себя… так странно свободно в нём.

Я заставил себя снова посмотреть на тело моей коллеги. Свет солнца проходил через волосы, выбившиеся из кос, и окружал её голову искристым ореолом. Глаза закрыты.

Что-то ритмично стучало в паромотрисе. Звук очень неприятный. Он резал ухо, рождал чувство беспомощности. Где-то внизу. И на него никто не обращал внимания. Так мерзко там, под кожей, которую я не чувствую.

С тех пор как мы выехали из Талого, я размышлял о том, что же такого совершила Инва, что её принудили остаться с грузом в Низком Ветре. Зачем ей пришлось прятаться так глубоко? Уехать так надолго? Мне никак не могло прийти в голову, что она, приняв решение остаться во вновь строящемся городе… она не уходила. Она возвращалась. Ехала к жизни, возлюбленному. Она нашла то, что так долго искала в отзвуках памяти внутри мёртвого, и возвращалась домой. Мне и в голову не могло прийти, что она счастлива.

Ритмичный гадливый звук. Никто его не замечает. А я не мог находиться здесь, пока он не исчезнет.

Я думал, что мы так близки, но я вовсе не понимал Инву. Я просто считал её своим отражением. Некой частью собственной травмированной души. Даже в мыслях я не мог отпустить её из собственного круга страданий. Я держал её там. И мне следовало крепче держать. Тогда, возможно, мне не пришлось бы по ней сейчас горевать.

На меня страшно давило одиночество. Чувство пустоты без связей. Страшная тишина. Она произрастала не из отсутствия звука, а из недостатка наполненности внутреннего пространства. Часы стояли. Я предал, я не защитил их, и судьба не дала мне после этого смерти. Я ощущал себя беспомощным. Я понимал, что должен нести наказание за то, что сделал. Этот страшный золотой кокон, полный сияния и немощи, стал моим Лабиринтом: последним пристанищем грешных душ, откуда уже нет выхода. Я понимал, что жизнь – это моя клетка. Мне очень страшно в ней.

Я видел, как Mашина тел держит Сайхмара на вытянутых вверх руках. Я не мог разглядеть, дышит ли он. Вездесущее золотое марево легло и на него. Запуталось в свисающих некрасиво жидких, лохматых волосах, превращая их, как и выбившиеся из кос волосы Инвы, – в венец. Из-за него я не мог понять, что за тёмные пятна на его голове. Грязь? Запёкшаяся кровь?

Он висел в воздухе на вытянутых неживых руках. Такое странное положение объяснялось теснотой паромотрисы, оно подсказывало мне, что мой коллега жив, что горизонтальное расположение тела – это часть терапии. Я очень бы хотел посмотреть его перчаткой, но не мог. Никак не дотянуться.

Рядом со мной на лавочке для пассажиров сидел Онвар. Он заметил, что я открыл глаза. Потянулся куда-то:

– Ты пить хочешь? – спросил он.

Я еле разлепил сухие губы:

– Сайхмар. Как он?

– Я не знаю. Он пострадал. Всю голову себе разбил о пол в припадке. Хозяин Луны говорит, что он умрёт к вечеру.

– Нет, – хрипло попытался прорваться сквозь ядовитое холодное сияние, но молчало пространство под межами, в котором я не мог различить связей, – я говорю тебе: нет!

Онвар не слушал меня. Мне показалось, что он уже не способен отличать хорошие новости от плохих. В создавшейся ситуации молодого механоида волновало только его собственное будущее. На то, чтобы беспокоиться о ком-то ещё, у него уже не хватало сил. Он постоянно теребил ожог на руке, поверх которого натянул перчатку.

– Шат нас предал, – произнёс юноша, – он из бегунов.

– Почему?

– Мы видели, что у него в карманах куртки.

– Онвар, что бы ты ни видел, это не может быть достаточным доказательством…

Он прервал меня, и лицо его несло отпечаток злобы и страха, а глаза со стоящими в них слезами жалели сами себя:

– Ты что, не понимаешь, что мы были заперты с самого начала? Со всех сторон? Ты что… не видишь, что…

Я отвёл от него взгляд.

Признался:

– Я не чувствую связей.

– Ты… может быть, хочешь пить? Хочешь воды? Или… тебе холодно?

Я понимал, что мне холодно. И что сейчас меня разбил сильный жар. Я не чувствовал, но осознавал в полной мере, что этот мерзкий повторяющийся звук, он так сильно меня тревожит, исходит от моих же собственных конечностей. Конвульсируя, бьются о пол паромотрисы.

– Связи. Я не чувствую связей, Онвар.

Молодой механоид отвернулся, хотя я понимал, что никаких особенных чувств он по отношению ко мне не испытывает:

– Да. Да, так должно быть – он сказал нацепить на тебя кафф. Это необходимо для всех нас. Ты опасен. Инва…

– Я… мне не следовало… я не понял, как… я…

Он оборвал меня:

– Ладно. Больше ты не станешь со мной говорить с позиции силы. Ты теперь такой же, как я, – злые нотки в голосе опять дали о себе знать. Нетерпимая жестокость к фактам, что ему не нравились, детское торжество над упавшим. Но всё же он попытался смягчиться в голосе: – Теперь тоже пойдёшь на каторгу или… куда там нас пошлют. Поэтому мне, наверное, не нужно с тобой ссориться… Но кто ты такой теперь? Куча плоти. Немного механики. Ты больше не живое существо – у тебя нет цели. Ты ничего не делаешь. – Он снова убрал с лица слёзы. Я понял, что он меня жалел, потому что одновременно с этим мог жалеть и себя. – Ладно. Я ничего не могу сказать тебе такого, о чём ты сам уже не подумал. Я… сам я думаю о каторге, боюсь её, а мы… наверное, уже мертвецы. Заперты со всех сторон, нам с самого начала ничего нельзя было сделать. Поэтому каторга… это даже как-то оптимистично. Что-то хорошее.

– Риррит, ты очнулся? – наконец дал о себе знать Хозяин Луны. – Хочешь узнать, в чём заключается коварство моего чёрного эгоцентричного плана?

Я не ответил.

Тело рыжей девушки подмигнуло мне и наклонилось, произнеся:

– Можешь шепнуть на ушко, я всё услышу. Я, если честно, всё равно расскажу, поскольку занять себя мне, пока мы приближаемся к цели, особенно нечем, а никто больше меня толком не выслушает: твой мелкий слишком напуган для того, чтобы понимать сложносочинённые предложения, врач просто глуп, а нотариус до сих пор пьян, да они и не знают всей подноготной. Ну так как?

Я произнёс:

– Я вас слушаю.

– Ну, замечательно! – перехватил соло собственным голосом Хозяин Луны. – Всё началось много лет назад, когда я узнал, что мастера Ювелира отправили в ссылку из Храма. Ну, если точнее, то всё началось со смерти Хозяина Гор, но это присказка. О его смерти ты уже от меня наслышан. Сказка начинается именно тогда, когда главного архитектора, практически само воплощение Храма, высылают оттуда. Я слышу об этом из третьих уст, и мне очень становится интересно: а зачем? Легенду всем представили такую: Ювелир поспорил с женой своего великого господина и брата, с Зимой, из-за власти. Поспорил с самой Судьбой и проиграл, разумеется. А наказанием за дерзость оказалась ссылка. Я не поверил сразу. Вроде правдоподобно, но Ювелир – мастер. Такой же, как я. Нам не очень интересны власть и политика. Может быть, он и цапнулся с Зимой (она та ещё стерва), но главная причина его отъезда из Храма крылась явно в чём-то другом… В общем, я немного пригляделся к этой истории, и вот что: я обратил внимание, что он строит город. И явно не торопится. Место у города странное: ни ресурсов поблизости, есть выход к морю, но торговые пути далеко… Создавалось такое впечатление, будто ему нечем заняться. Но какой смысл во всех этих действиях? Я думал-думал и понял какой. Вот смотри, Риррит: прошлая жена Хозяина Мира приходилась Ювелиру дочерью. Во что он точно в ней влюбился, мы уже не узнаем, но Храм не станет рисковать и, конечно, предложит Хозяину Гор женщину, похожую на прошлую. Единокровная сестра – это отлично. Своего рода священный союз камня (пустошей) и металла (городов). Плоти мира (почвы) и его души (механоида, или голема, или демона). Это важно для безопасности вновь возводимых городов, для устойчивости мира… но вот только Храм почему-то не спешил предложить Хозяину Гор кандидатуру. Почему? Он ждал, но чего именно? Я приглядывался к мастеру Ювелиру как мог, но тот никак не проявлял себя в отношениях с женщинами – ни постоянных любовниц, ни найэве… он просто продолжал строить город. И тут меня осенило: Храм в этот раз решил поступить умнее. Он хотел влиять на Хозяина Гор дольше, чем жизнь механоида. Он собирался предложить Хозяину Гор демонессу. Но где её взять? Как получить демонессу? Ты знаешь ответ?

– Нет.

– Ну конечно же знаешь! Как получают всё в этом мире: земную твердь и механику неба, градостроителей и сердца машин? Нужно просто это сделать! Как, например, можно получить замкнутого механоида, какой не испугается ничего и никого, ни перед чем не остановится ради выполнения поставленной цели и никогда не задумается о себе? Как получить идеального исполнителя? Дать ему вовремя одну-единственную пощёчину! И всё – к нормальной жизни ребёнок уже никогда не вернётся. Даже повзрослев, он будет прощать и позволять манипулировать собой бесконечно. Поверь мне: сделать такого, как ты, гораздо сложнее, чем сделать демона, а Центр в этих делах дока – мастера работных домов в массовом порядке уродуют детей так, чтобы они лучше подходили под цели времени. А сделать демона – это вообще задача из самых лёгких! Центр не собирался подбирать женщину – он собирался её создать. Вот, собственно говоря, чем и занимался всё это время мастер Ювелир. Он строил город. Достаточно большой, чтобы в нём со временем образовался собственный Призрак. Демон-хранитель, Хозяин Города.

Поезда. Они генетически ближе всего к городам. Солнце. За каменной завесой его не различить, и кажется, что оно светит сразу со всех сторон. Наверное, холодно здесь. У меня лихорадка, я умираю от чумы, она скоро поразит весь мир. И за окном бегущего стремительно сквозь жидкое золото вагона – ветер.

– По сути, – всё говорил демон, пока мы летели над туманом в зарево неизвестности, – Призраки городов – это дети создателей города. Обычно Призрак считается ребёнком главного архитектора (да и является им, чего уж тут говорить). Вот так оно всё сходится! Здорово я всё разгадал, правда? И тогда… я задумался. Если Храм готов потратить на этот проект столько времени, то могу ли я как-то вмешаться в процесс? Ведь я сейчас полностью завишу от мира, от поставок оттуда, и уже пережил ужас изоляции на три поколения. Я спас свой домен и своих детей, не допустив голода и ужасов, творившихся в мире, но я не готов оставаться в таком уязвимом положении и дальше. И я спрашивал себя: могу ли я перехватить часть власти у Храма? Заключить с миром особенный союз? И понял: да. Я могу. И я легко придумал, как сделать это. Что такое любовь, Риррит?

– Я не знаю.

Я смотрел в глаза рыжей женщины. В её зрачках отражалось моё некрасивое лицо. А все мы плыли в белой чистой паромотрисе среди облака из рассеянного сияния.

– Ой да ладно! Ты знаешь. И я знаю. Вообще каждый оператор знает. Любовь – это химия. Цепь химических реакций в мозгу и некоторые гормоны… А если это так, если процесс настолько физиологичен, то можем ли мы взять его под контроль?

Я смотрел в её глаза.

– Нет.

– Правильно, – похвалил меня демон, – нет, поскольку этим мы можем навредить подопытному. От такого грубого вмешательства склеит шпалы кто угодно. Но что, если ему уже нельзя навредить? Что, если я, или кто-то другой, искусный в той же степени, возьмёт любовь на перчатку?

Белые тонкие пальцы вытерли мелкий колкий снег с моего лица. Я ответил, глядя в глаза мёртвой женщине с рыжими волосами:

– Это невозможно.

– Возможно. Я же взял. Тебе понравилась моя работа?

Вольные локоны свисали вниз и покачивались в такт лёгкой паромотрисе.

– Нет.

– Ну не ври (хотя ты так врёшь, что мне даже приятно). Это же абсолютный успех! Как она смотрела! Как плакала! И ты вёлся – шаг за шагом ты вёлся на всё! Сложности у меня возникали только поначалу. Потом стало получаться само собой, как по рельсам! Когда я запустил химию, мышечные реакции будто бы сами собой проснулись. Кстати, а почему ты с ней так и не переспал?

Я ответил потому, что хотел, чтобы меня об этом спросили, и больше не видел смысла противостоять Хозяину Луны. Мне больше некого защищать.

– Есть более личные отношения.

– Успокоил, доходяга! А то я уже стал сомневаться в собственной привлекательности! – протянул он, очевидно сосредоточившись на чём-то, что ждало нас впереди и требовало его внимания.

– Есть более личное, чем любовь.

– Возможно, – философски кивнул головой Хозяин Луны, – но любовь – это всё, что нам нужно в данной ситуации.

Я собрался с силами. Я преодолевал слабость, тянущую ко мне руки изнутри тела. Я понимал, что могу уже больше никогда не встать на ноги.

Я произнёс:

– А если нет? Если этому демону, Хозяину Гор, нужно что-то иное? Не любовь? Если ему нужно некое другое чувство, которое все путают с любовью? Которое выглядит похоже внешне, но по сути…

– Взаимность. Счастливая взаимная любовь свяжет вечным союзом мир и Луну. Немного оставив в стороне Храм. И…

– …Мир. Эта любовь отнимет мир от мира.

Демон отдал размашистый жест пренебрежения:

– Софистика. Для того чтобы использовать подобные аргументы в споре, тебе не хватает нескольких квалификаций: политики и механики мира как минимум, но и гуманитарное образование тоже неплохо бы получить. Поэтому, если хочешь выглядеть умнее, загадочно молчи, мой дорогой друг.

– Если вам нужна взаимность, то как вы добьётесь её? Кто сможет полюбить труп?

– Ну не знаю… ты? Ты же влюбился. И заметь: тебе ничто не помешало. Тебя не остановила абсурдность ситуации, не смутил собственный брак, не стала помехой Инва, а ведь в неё ты влюблён уже много лет. Ты ни перед чем не остановился. И дело очень простое, всё лежит на поверхности: все мы самолюбивы, себялюбивы до беспредела, эгоистичны до полного абсурда, и поверь, вообще никто и никогда не любит никого, кроме себя. Просто разные существа для нас, как огранённые кусочки зеркал, отражают те или иные черты нашего замечательного, самого лучшего на свете характера. То, что нам самим в себе больше нравится. Вот и вся суть любви. Я овладел этим и изобразил это в совершенстве. И что же результат? Он прекрасен!

Тело женщины с рыжими волосами наклонилось надо мной и кротко поцеловало в сухие губы:

– Мы любили. Счастливо и взаимно. Этого достаточно для нас обоих.

– Однако! – снова начал говорить Хозяин Луны, вещая из собственного тела. – Вернёмся к моему повествованию. Я ведь не злодей, Риррит. Пойми, я поступаю правильно: в прошлом мире Хозяин Гор беспокоился только о мире, в том смысле, в каком его понимала его жена. Через это Храм очень удобно вёл с ним диалог и склонял в определённых неясных для него вопросах на свою сторону. Манипулировал, проще говоря. А вот Луне с ним договориться практически никогда не получалось. Я так и не смог выбить второй космопорт в старом мире. Храму это казалось избыточным, Хозяин Гор не понимал Луны, между нами не тянулось никакой ниточки. Поэтому мне приходилось всякий раз просить Храм о посредничестве, а Храм всегда возьмёт свою крошку. Мне это не нравилось и не нравится. Я хочу это исправить. Пусть теперь машина работает в обратную сторону. Пусть теперь Храм говорит с Хозяином Гор через меня. Я не хотел ничего плохого для вас, когда принял решение о столкновении наших поездов. И смерти своих личных сотрудников я, говоря по чести, тоже не хотел (хотя все они работали на Храм, и мне это оказалось на руку). Но я без особого внимания относился к жизням и смертям механоидов, поскольку речь шла о механике мира. А ваше место в этой механике рождаться, действовать и умирать. Поскольку вы уже родились и подействовали, то, что же… всему своё время. Теперь об остальном: мне действительно жаль Скарри. Но я не мог позволить Дракону найти себя раньше времени. У мастера Конструктора, разумеется, сохранялась своя связь с Инвой. Обычно демоны дарят брошь или какое-то ювелирное украшение своим избранницам как раз на этот случай. Сейчас, когда обратной связи от звёзд почти нет, пользоваться этим сложно, но Конструктор очень умный и каким-то образом выследил нас, нашёл гораздо раньше, чем я предполагал. Тот первый порыв ветра обнажил всю машину, мы оказались как на ладони, и мне пришлось действовать немедленно, чтобы восстановить туман. Поэтому я уронил звезду, в результате чего Скарри получила травму и умерла. Но это, опять повторюсь, просто издержки. Все умирают. Дальше о вас. – Он обернулся, одарив всех улыбкой редкой степени лучезарности. – Изначально я не собирался брать весь груз. Но в дело опять вмешался случай. Ведь весь груз, считая мою дорогую поделку, заражён, а лекарства от патогена у нас ещё нет. И вот тут всё и запуталось. Лекарство будет готово, когда внутри машины тел положительная войра победит отрицательную. Тогда моя девочка тоже вылечится, и я смогу вылечить весь мир. Ну и тебя, дорогой Риррит, в его числе. Но для этого мне нужны все тела. Так что ты не доставишь груз в Низкий Ветер. Мне очень жаль.

Я отозвался механически. Потому что мне следовало отозваться:

– Груз должен быть доставлен.

– Да. Другие операторы обязательно довезут новый набор. Без увлекательных приключений и необычайных драм, не привлекая великих демонов и хранителя Храма. Не влияя на механику мира. Никак. Просто сядут в вагон и доедут. Ужасная скукотища, но обычно деньги платят именно за это.

– Я доставлю груз. С лекарством от будущей чумы. Город будет жить.

– Этот город и этот груз больше не твоё дело. Ты сгниёшь в доме для постлитералов, – голос Хозяина Луны утратил былой лоск уличного зазывалы. Он говорил серьёзно и очень холодно. – Прокусишь себе язык и захлебнёшься кровью, когда смелости хватит. Или согласишься с решением Центра, как ты обычно делаешь, и пойдёшь на назначение в фармацевтическую компанию в качестве тела для экспериментов. Я хотел тебе помочь. Тебе не нравилась моя терапия, но я мастер, и я видел сломанную душу. Я хотел починить, но не смог, Риррит, прости. Но подумай сам, посмотри со стороны: ты живёшь нормально пару лет, а потом срываешься и начинаешь немотивированно убивать механоидов, друг мой. Хороших механоидов. Тех, кого ты именно в момент убийства очень и очень любил. Поэтому о тебе мы больше говорить не станем. – Снова немного изменившись в голосе, он позвал: – Онвар!

– Да, мастер, – отозвался немедленно юноша.

– Я предлагаю разойтись так: я оставлю тебе врача с нотариусом и тем грузом, что они заказывали для себя, и камни, принадлежащие Центру. – Он отвлёкся и позвал: – Вы слышали, доктор? Я отдаю вашего ребёнка в целости и относительной сохранности.

– Это не мой ребёнок, – отозвался тот.

– Ого, – оживился демон, услышав нечто относительно новое, – развлеките нас рассказом тогда!

– Это эмбрион, необходимый для лекарства. У меня болезнь… синдром Сайтора-Эссе.

– О как. Эмбрион на суп. А в Низкий Ветер ты ехал, потому что там ещё не заключено Великое Соглашение, а значит, подобные вещи не запрещены. Даже нотариуса с собой тащишь. Чтобы все знали: ты не совершил ничего плохого. Не сделал ничего, что механоид не имеет права сделать. Молодец! Я могу тебя порадовать: не помогают эти пляски от Сайтора-Эссе. Ты умрёшь. И навсегда останешься виноват в смерти женщины и ребёнка, что ты купил для себя. Вот, Риррит, ты слышал? Не один я тут жесток и ужасен. Словом, жизнь идёт своим чередом. Вернёмся к теме нашего договора: Онвар, ты забираешь их и уходишь. Остальное я оставляю за собой.

Юноша тихо ответил, сосредоточив на чём-то отвлечённом взгляд:

– Да, мастер.

К этому времени мы, видимо, стали приближаться к пункту назначения. Хозяин Луны внимательно следил за чем-то впереди. Через минуту молчания он обронил:

– От ведь…

Онвар встал и вытянул шею, куда-то вглядываясь.

Я спросил у него:

– Что там?

– Пути повреждены. Такое впечатление, что здесь произошло несколько сильных взрывов. Дорога должна вести к огромному зданию впереди, но обрывается между двумя железнодорожными мостами. Чтобы перебраться через плохие пути, того моста из плоти, что мы раньше сделали, не хватит. Ещё… тут небольшая станция и поворотный круг. Паромотрис, вроде нашей, много…

– Ну, – подытожил демон, останавливая наш транспорт, – раз мы сошлись, то все на выход! Здесь расстанемся!

Он быстро надел мои перчатки и вывел груз. Сайхмара при этом осторожно спустил с его странной постели. Со мной обращались как с иммобильной частью груза. Оставили с телами, зафиксировав ремнями на носилках для пассажиров. Когда груз встал на платформе, я очень хорошо видел тело Инвы. Теперь труп открыл глаза.

Хозяин Луны позаботился о теле как мог. Кратко редуцировал повреждения. Восстановил крово- и ликрообращение. Вернул ей румянец на щёки. Он не снял с неё ни перчаток, ни остальной амуниции. Нож отёр и вернул в ножны. Я так хотел коснуться её…

Солнца не видно за мутной взвесью, закрывающей небо. Лишь его лучи, нереально плотные, непереносимо золотые, обнимали холодные камни станции. Блестели в мелкой пыли, она даже здесь висела в воздухе. Под ногами мертвецов плитка оказалась тронута инеем. Оставалось только предполагать, на какой высоте мы сейчас находились.

Мне так нужно снова дотронуться до тела Инвы. Если бы я только мог пошевелить рукой, то я мог бы…

Неприятный звук, преследовавший меня в паромотрисе, и здесь меня не оставил. Теперь ногти в треморе касались металлического обода носилок. Как мне говорил Хозяин Луны? Патоген уничтожил фиброзную ткань – своеобразный шрам на нервной ткани, из-за него костный мозг утратил проводимость. Он заменил его собой. Органика оказалась успешно заменена механикой. Войрой. И так, хотя я и умирал от заражения, я оказался на пути излечения от паралича.

Я мог тянуть руку к Инве. То, что я умирал, – это не так важно. Мы все с самого рождения начинаем умирать. Всё, в чём мы нуждаемся, – время, чтобы сделать всё, что мы хотим успеть. И мне хватало времени сделать всё, что я хотел. Коснуться её руки.

И я тянулся. Понимая, что мои пальцы, скорее всего, не двигаются. Я не мог видеть. Но я надеялся. Я тянул. Сколько нужно времени, ритуалов и сил, чтобы проститься? Сколько нужно, чтобы простить себя, и что я буду делать, если я не дотянусь?

Где-то за телами я услышал голос демона. Он, по всей видимости, провожал Онвара и его спутников:

– Возьмите эту паромотрису! Она хорошая и скоро вас домчит до края долин! Ветка без разрывов, путь прямой. Сто километров в час поверху! Вы будете в Низком Ветре к обеду! Пусть ты не уберёг груз, но сохранил жизнь двоих пассажиров, мой дорогой олух, вернёшься героем, – вещал он, обращаясь к Онвару.

При этом он подошёл ближе ко мне, стащил с тела Инвы рюкзак. Её руки при этом шелохнулись. Коснулись моих? Я не почувствовал. Но мне… мне показались, что перчатки коснулись моей руки. Грубая ткань.

Демон понёс рюкзак с камнями, опять нахваливая молодого механоида:

– Устоял перед всеми искушениями, какими соблазнились твои старшие коллеги. Вернул Центру камни! Ну, так ты, по крайней мере, будешь рассказывать Центру. О том, что тебе в действительности этих таинственных соблазнов никто не предлагал, не говори, а то ещё глупее будешь выглядеть. Я же сразу тебя разглядел, ты редкий талант и юное дарование: в котёл прыгнешь – сухим вылезешь. А если серьёзно: сейчас ты плохо проявил себя, но со временем ты станешь очень хорошим специалистом. В том числе и потому, что не простишь себе этого путешествия. Ну, всех благ!

– До свидания, мастер, – слова Онвара еле-еле донеслись до меня.

Демон начал приближаться к грузу. Я ещё раз попытался пошевелить рукой. Никак не понять, дёрнулся ли палец, или это лишь иллюзия. Я по-прежнему не чувствовал связей вокруг себя. Искрящийся купол неба мне казался безжизненным. Под ним не шло бесконечного энергетического дождя. Часы больше не тикали, но я ощущал их. Остро чувствовал отсутствие звука, движения. Словно бы они, как и положено, каждую секунду звучали, но издавали тишину разного сорта. Тишину на «тик» и тишину на «так».

Я тянул собственную, невидимую мне руку к руке Инвы. Возможно ли, чтобы я дотронулся до неё? Прикоснулся? Этим я требовал то, чего я хотел от неё. Утоления моей нужды. Моей необходимости. Мне требовалось от неё больше, чем она мне когда-либо давала. Больше, чем вообще могла дать: одно прикосновение. Моё собственное прикосновение. Настолько собственное, какого раньше я никогда не знал и каким больше никогда не будет ни одно другое. Я должен отобрать его у немощи. У болезни, у смерти. Вырвать у всего света.

Хозяин Луны подошёл уже совсем близко. Почти наверняка он взял груз на перчатку. Остановился. Звук. Понять сложно. Он поднял голову от мощёной площадки станции? Улыбнулся?

– Сайхмар! А думал, что ты ещё долго проспишь! Больше того – я думал, что ты уже совсем не очнёшься. Мне жаль, что так вышло с тобой, но мне пришлось принимать наш поединок всерьёз, не следовало тебе работать так точно. Мне пришлось с тобой драться. Я хотел от тебя отмахнуться, просто оставить жить, но… прости, одним словом. И знай – ты сам виноват.

Я представил, как Сайхмар стоял перед ним. Сутулый. Со слишком живым взглядом на слишком морщинистом лице. Стоял, как старичок-скрежет из детских сказок. Вот-вот задаст лукавый вопрос. Старичок-скрежет задаёт один вопрос, но с того момента, как он задан, ты трижды на него ответишь, а третий раз ответив – умрёшь. Вот он, этот вопрос. Уже много времени зреет в мышцах и нервах Сайхмара. Он его уже очень долго задаёт. С рождения задаёт.

Он его произносит сейчас:

– Отпустишь?

– Пущу, – шутовским вычурным движением руки Хозяин Луны очертил невидимый для меня простор над Паровыми Долинами. – Что ж не пустить-то? Уходи, коли есть куда идти.

Сайхмар повернулся к нему спиной. Начал приближаться к нам с Инвой.

– Тела женщины тебе не отдам! – предупредил его Хозяин Луны.

И в его голосе сейчас, как никогда прежде, я легко различил неуверенность. Он говорил в спину старичку-скрежету. Он говорил в спину сказкам этого мира. Он пасовал перед ними. Они – яд для него. Он уже ответил на вопрос первый раз. Он этим стал их частью, а значит, начал непростительно далеко отдаляться от Луны.

Наши сказки – это нервы нашего мира. Наши железные дороги – его кости. А мышцы его – сами мы. Его сердце – это мы: живые. Он не понимал сказок земли, но врастал в них ногами. И так, может быть, головой он однажды перестанет касаться Луны.

– Отчего твоя печаль по телу Инвы? – пропел Сайхмар.

Он не собирался брать его с собой.

Ткань перчаток. Ещё не дотянулся, но из-за тремора умирающей плоти я чувствовал, как мои пальцы касаются грубой ткани перчатки на краткие животворящие мгновения. Я продолжил свою борьбу. Переживая необыкновенное наваждение собственных тактильных ощущений, я задержался в прикосновении. Дотянулся. Коснулся. Сумел.

Но теперь мне предстояло совершить ещё более сложное дело. Если бы мне кто-то сказал об этом прежде, я не поверил бы, что смогу. Что смогу однажды снять с чужой руки перчатку своими пальцами. Но я не мог сдаться. Мне необходимо это касание. Я сражался сейчас за него.

– Я выстрелил в голову мастеру Конструктору, – ответил Хозяин Луны, пытаясь очередным монологом подавить в себе суеверную неуверенность. – Мастер Конструктор создал солнце и Луну. Формально он мой отец, и я очень рисковал, стреляя в него! Ты знаешь, он демон другого сорта: держится в одном теле с сотворения мира – хорошая регенерация. Очень мощная, я просто задержал его на пять-шесть часов. Но я на него напал. Я допустил смерть его любимой женщины. Не уберёг её. Не оградил от психопата. Я должен, по крайней мере, отдать ему тело Инвы со всей честностью и всем уважением. Как знак доброй воли, перед тем как мы приступим к переговорам о новом статусе Луны.

Справился с застёжкой. Тянул ткань с пальцев вниз. Самое последнее усилие. Самое сложное движение в моей жизни. Сложнее, чем то, с каким я уходил от смерти. Теперь мне нужно прорваться в жизнь. Сайхмар вырос надо мной. Часы секунда за секундой издавали тишину. Она неслась, гремела, словно идущий на полной скорости поезд. Она собиралась меня подмолоть под себя.

Кожа. Я вплывал в это чувство, словно в бесконечный морской простор, я чувствовал кожу Инвы. Так остро, как ничего не испытывал до того. Единственное, не сопоставимое ни с чем ощущение. Другой механоид. Мимолётное касание. Кончиками пальцев.

Но всё, что не сказано, не осознано, опоздало, – всё в нём. Я больше ничего не смог для неё сделать. Всё в нём – касании, которого она так и не узнала.

Сайхмар, кряхтя, наклонился надо мной. Я почему-то сразу успокоился. Сверхвозможное напряжение, с которым я тянул руку в отчаянной попытке пересечь неодолимые три сантиметра расстояния, рассеялось. Я расслабился, поддался нарастающей слабости и начал проваливаться в небытие.

– Возьмёшь себе паралитика? – спросил сзади нас Хозяин Луны, пытаясь скрыть неясное для него самого внутреннее волнение. – Я, вообще-то, не собирался его отпускать, но ладно! Бери, раз хочешь! Я мог бы защитить его лучше тебя. Взял бы его к себе, на Луну. Он работал бы там, может, даже с первородным веществом, как знать? Но если ты забираешь себе – забирай! Как поступишь? Заключишь сделку с Онваром: вы молчите об одном убийстве, а он о другом? Имей в виду: мастер Конструктор этого без наказания не оставит. Разотрёт в порошок!

– Оставишь не оставишь, а не поднимешь. Не твоя это ноша. Не поднять его, – прошептал на грани слышимости Сайхмар с пророческой суеверной улыбочкой.

Хозяин Луны не услышал слов. Он услышал шёпот. Скрежет. Смерть.

Сайхмар поднял меня и направился дальше – от Хозяина Луны. Я очень отдалённо чувствовал тепло его тела и касание жёсткой спецовки. И это ощущение против воли меня захватило.

– Нет? – спросил его вдогонку демон, уже отправляя груз куда-то дальше по бесконечной платформе, залитой приторным, рассеянным солнечным светом. Отправляя груз бегом штурмовать Первородный Огонь. – Ты готов будешь скрываться всю жизнь ради него? Тебе это не сложно? Ушёл туда же, откуда явился? Пар к пару, прах к праху, Сайхмар? Так, Сайхмар?!

Мой коллега не ответил. Я слишком тяжёлый для него. Мы двигались к короткому паровому составу из головного и пассажирского вагонов. Сайхмар еле поднимал над платформой ноги. Шаркал. Но цель становилась ближе.

Сайхмар занёс меня внутрь головного вагона. Это оказалась такая же паромотриса, как та, на какой мы добрались сюда. Для двоих здесь полно места. Он уложил моё тело на лавку. Сел рядом ненадолго. Убрал с лица бусины пота. Руки тряслись. Потом встал. Начал быстро готовить вагон к отбытию. Я думаю, что Хозяин Луны и груз, что мы раньше сопровождали, уже умчались далеко от платформы. На мощении платформы теперь остались только солнце, иней и тишина. Каменная пыль не задерживалась на ней – пролетала мимо.

Через какое-то время состав двинулся. Я проследил за руками Сайхмара. Как касались они управления. Я понял, что чувствовал головной вагон: он соскучился по пассажирам, тосковал по движению. Он радостно принял на свой борт нас, призраков.

Небо за окном дёрнулось. Двинулось. Мы поехали. Я не имел представления куда. Через несколько минут Сайхмар сел со мной рядом. Начал показывать карты местности. Щёлкал. Делился мыслями.

– Кафф… – прошептал я. Смаргивал с уголка глаз слезу. – Кафф, Сайхмар!..

Он прервался. Посмотрел на меня. Испытывающий взгляд. Добрый. Положил свою ладонь на мою руку. С молчаливым мягким укором. Просил. Мой последний близкий. Мой последний родной. Можно… всё сделать так. Можно с этим всем согласиться. Я не знал, как правильно. Я очень устал.

Поняв, что я больше не настаиваю, Сайхмар что-то пощёлкал себе под нос. Вдохнул. Встал снова у лобового стекла. Через пару минут сел на место машиниста и как будто бы слился с вагоном.

Я уснул. Неожиданно и довольно скоро. Мне снилась всё та же солнечная пелена. Она, проходя сквозь окна, становится прямоугольной. И скользит по полу и стенам. Подрагивает в такт колёсам.

Потом мне приснился настоящий сон. Первый, со времён детства. Мой собственный. Не навязанное воспоминание.

Снилось, что мой лучший друг жив. Что Инва жива. Что рядом со мной моя жена. И день – вот такой же солнечный. Что небо голубое (я не видел во сне неба, но о его цвете оказался осведомлён). Мы все находились в комнате в моём родном городе.

Мы молчали. Я сидел на стуле. Инва стояла, разглядывала что-то на стене. Мой друг раскладывал на столе карты. Жена… держала руку у меня на плече. И тишина. Тишина стояла. А я не понимал: как же так, ведь всё хорошо, все живы. А что же нам теперь делать? Вся жизнь впереди! А как… Как нам… Что нам теперь?

Я проснулся из этого кошмара в другой. С настоящей реальностью. Плотной. Наверное, я проспал час или два. Я чувствовал, что от сна устал только больше. Пересохло в горле. Я знал, что должен провалиться опять. И потом уже снова… что? Мы ехали в золотую пустоту.

Сайхмар замер. Нет. Остановился. Как останавливаются поезда. Он смотрел на что-то за лобовым стеклом. Я не мог понять, что привлекло его взгляд. Поезд замедлялся. Сайхмар остановил его. На пол и стены легла тень.

Я понял всё. По его осанке. По тому, как он отстранился. Как сел рядом со мной. Я обрадовался. Не переживал никакого волнения. Я ждал этого столько лет. Мне стало необыкновенно спокойно. Рельсы. Моя колея. Только я забыл, кто я. Мне снова что-то смутно и настойчиво требовалось.

Сайхмар протянул руку. Коснулся каффа. Я видел. Горечь.

– Пар к пару. – Он вздохнул. – Прах к праху.

Он снял с меня кафф. Повертел в руках. Переломил нетолстый металл. Рукотворная красота ограничения рассыпалась. И я снова почувствовал связи. Невидимый купол межи, внутри они плыли: свободные, мощные. На мгновение я задохнулся их красотой. Перчатки Сайхмара лежали у приборной панели. Я встал. Подошёл. Взял их себе.

Я увидел стоящий на путях носом к нам локомотив. Через стекло, омытое бессчётными сотнями погибших дождей. Я знал, кто это. Я её ждал.

Тихо. Даже несмотря на то, что сильно шумел и стучал в бока поездов ветер.

Перед тем как сойти на шаткую опору железнодорожного моста, я обернулся. Сайхмар поднял голову, но только для того, чтобы увидеть меня, перед тем как проститься. Я различал теперь над ним ореол смерти. Надежда разрушена, и это хорошо. Сосуды мозга слишком повреждены – пара часов до разрыва и смерти. Это хорошая паромотриса. Пар к пару, прах к праху, старичок-скрежет. Это хороший гроб.

На этом всё. У нас не осталось никого родного.

Я ушёл. Без труда добрался до ждавшего смирно локомотива. Поезда, что много раз умирал. С кем я сам соревновался в смерти. Теперь он, прекрасный гость из погибшего мира, пришёл сюда, за мной. Я вскарабкался внутрь. Она там ждала меня.

Не очень похожа на портрет. Если не знать наверняка, то можно не заметить сходства. Её движения – слишком легки. Её плоть – полупрозрачна. Рыжие волосы. Бирюза глаз.

Я прошёл внутрь головного вагона. Сел. Она села рядом.

Сайхмар сдал назад. Мы двигались так до ближайшей стрелки.

Потом мы вместе с ней прошли до конца головного вагона и отцепили весь остальной состав. Грузовые вагоны с первородным веществом. Жилые вагоны, нежно хранившие воспоминания. Оставили всё в прошлом. Не будет больше перерождений. Но и круг, державший её взаперти, отныне и навек разомкнулся.

Это я протянул для неё рельсы над телом мёртвого голема. Это я её выпустил. И я приведу её к цели.

Все эти годы она никак не могла попасть к цехам Первородного Огня. Оборваны все пути. Взорваны. Но там – именно там – пункт назначения.

Хозяин Гор уничтожил эти пути. Он не хотел, чтобы она вернулась однажды к нему. Его жена. Его любовь. Демон-призрак великолепного поезда.

Он знал, что не вернётся с войны. Погибнет вместе с миром. Он знал, что она будет стремиться к нему. Новому, следующему. Но он не мог снова влюбиться в неё. Потому что она старый мир, а его больше нет, а значит, она умрёт в час, когда вернётся, когда достигнет конечной станции.

Такова его природа. Такова механика мира. Он хотел, чтобы она жила. И взорвал все подходы к себе. Но поезда должны приходить в пункт назначения.

Призрак не ушла. Она жила. Она ждала возращения. Она не сдалась. Раз за разом она поднималась. Вставала на рельсы. Раз за разом собирала она по крупицам своё драгоценное сердце, разлетавшееся в пыль. Она искала свою любовь. Искала Хозяина Гор, как свою смерть. Потому что таков её путь. Которого он не смог принять, и от которого она не отказалась.

Следующий час поезд-призрак набирал скорость. Мы ехали к Первородному Огню.

Я должен помочь ей преодолеть разорванные рельсы. Что у меня для этого? Скорость и три нитки на перчатках по металлу. Ещё три нитки в перчатке Инвы, что я стянул, и она лежала там, на станции у поворотного круга. Вот и всё. Я не думал о том, что это сделает со мной. Я ждал этого. Я был готов.

Мы ехали. Туда, за черту, что демонесса-хранительница поезда многие годы не смела пересечь. Туда, где она могла бы снова увидеть своего супруга, Хозяина Гор. Он умер и вернулся к ней из смерти. Увидеть и помочь ему принять новый мир, взяв смерть из его рук, как венчальную чашу.

Она дочь Ювелира? Какого-то демона, неизвестного и ненужного мне? Нет. Она дочь нескольких поколений инженеров, строителей, машинистов, путевых обходчиков, градостроителей. Она дочь грязных рук и светлых глаз, глядящих в немое завтра. Она моя дочь. Она моя жена. Её супружество – союз металла с камнем. Механики и стихии. Она сотни лет не смела подняться наверх и посмотреть в глаза новому миру. Потому что время её прошло.

Но теперь Я здесь. Она ждала всё время этого мира Меня. Я протянул для неё дорогу в сияние неба. Я своими руками уложил для неё путь к её любви. Потому что я – сердце моего мира. Я вёл её к смерти ради спокойствия нового мира.

И мы рука об руку двигались вперёд. Потому что время истекло. Часы встали и в то же время продолжали свой вечный бег.

Она взяла меня за руку.

Невесомо касание призрака.

Мы ехали с ней вперёд.

Набрав скорость, мы мчались к обрыву железнодорожных путей. Всё больше мы выжимали из сердца, всё быстрее приближался край. Я растворился в ней, в её железных боках и мощных колёсах, в изукрашенном носу, циклопическом глазе прожектора. Расстояние между нами и обрывом сокращалось. Сокращалось – между нами и пустотой. Оно таяло, и оно исчезло вовсе.

Я взял поезд на перчатку. Я понёс его за счёт инерциальной скорости по воздуху. И мы неслись в золотом сиянии и последних клоках тумана. Мчались в абсолютном согласии с линиями силы. Я знал, что доведу поезд до возобновления железной дороги и Призрак сможет попасть в пункт назначения. Время пришло.

Мы летели.

Глава 8.

Конец

I

Куда я пришёл и зачем? Куда смотрят мои пары глаз? Что чувствуют мои сотни рук? Какой воздух вдыхают мои грудные клетки? Что мне здесь? Что здесь такое, чего я не нашёл в мире?

Центр? Или моя собственная судьба? Или то мгновение, когда я танцевал единственный раз в жизни, танцевал со своей будущей женой, и время текло сквозь и мимо нас, не мёртвое, не безжизненное, это время – оно жило?.. То ли мгновение, когда я поцеловал её единственный раз, и ради него она осталась со мной навсегда, до конца, и после конца не оставила меня? Из-за него призрак её прикосновения до сих пор со мной.

Сотни моих глаз видели шпили, тянущиеся ко скрытому за каменной завесой солнцу. Мои сотни ног бежали к огромным воротам, пересекавшим ведущие внутрь рельсы для вагонеток. Бирюза и яхонт на них. Малахит и почерневшее серебро. Мои сотни тел чувствуют, как сражаются между собой войра-лекарство и войра-патоген. Как стремится развиваться одно и другое. Но первое из них уже знает логику второго, уже видело его рассвет и знает о его грядущем упадке. Лекарство – это пророчество. Предсказание неизбежности гибели. И патоген вёл свою священную отчаянную битву против судьбы в этот час. Свою войну за право быть признанным. Я не желал его победы, но я сочувствовал его борьбе.

Я лёг на связи. Прочувствовал сердце Первородного Огня. Я никогда прежде не ощущал подобной мощи. Я оробел. Перед тем, насколько сбалансированы в нём камни, насколько точно они подобраны друг к другу и насколько яркие связи, крепкие связи порождает оно. И когда робость прошла, рассеявшись в моём сердце мягкой, хорошо знакомой мне лёгкостью, я упёрся в это сердце крепко. Я встал в связи, понимая и чувствуя всю их неизречённую сложность.

И я почувствовал, как отворяются ворота во чрево моё. Как входят внутрь меня, тянущего голову к небу, ушедшего в землю по пояс, сто сорок восемь пар моих ног. И я остановил их. Я повернул свои мёртвые головы.

Я посмотрел своими неживыми глазами, и я сказал:

– Хватит.

– О, паралитик! – не слишком внимательно ответил Хозяин Луны, осматриваясь внутри. – А я-то переживал, что под конец останусь без твоего чарующего общества, но рад, что этого не случилось. Зачем ты вернулся?

Я ответил ему, говоря из всех моих ртов:

– Этот груз – мой. Отпусти его мне.

Он вздохнул в ответ, поставив руки на пояс и пытаясь вспомнить кратчайший путь к центральному цеху Машины.

– Формально он – мой. Я его заказывал, я его забрал. Ты сделал то, за что тебе заплатили, так что проваливай.

– Заказчик не вы, Хозяин Луны.

– А кто заказчик, позволь полюбопытствовать? – выбрав направление для дальнейшего движения, он собрался сбить меня со связей, но я оказался пластичней и остался в контроле.

– Мир.

– Ну, – вздохнул он, – звучит не слишком конкретно, согласись. Прошу тебя сейчас беззлобно и не имея ничего против тебя лично: уходи из контроля. Ты же понимаешь, что мне несложно будет с тобой справиться и морально уничтожить тебя, ведь ты фактически не существуешь. Всё, что ты сделал в жизни, мог бы сделать и кто-то другой. Неважно кто. Твоего следа в мире нет. Ты просто обычная сменная деталь в механизме мира. Винтик. На этом мы с тобой и расстанемся.

Он холодно оборвал связи и повёл груз вперёд. Через главную галерею к рабочим помещениям Первородного Огня. К главному цеху, где бесконечно льётся вниз тонкая струя первородного вещества, воспламеняясь в падении, распадаясь пышным оранжевым огнём на чёрное вещество и устремляясь во тьму, в самую суть мира. Огненная волна бесконечно нисходит вниз, сквозь полторы сотни метров, пока огонь не утихнет и не останется только рождённое в этом падении чёрное вещество: первооснова всякой материи. Только пророчество о будущем мира.

Я встал в связи. Я прикипел к ним за счёт перегретого пара, нагнетаемого цехами, работавшими на пустых циклах, ждавшими своих операторов. Цехами, так и не остановившимися, и жившими сейчас за счёт дыхания Первородного Огня. Великой Машины, приобретающей силы за счёт охлаждающихся в недрах долины гранитов, тех, что она сама и сотворяет своим несмолкающим дыханием пламени. Машины, самой питающей себя, самой воздвигающей себя и заставляющей мир наступать на Хаос. Сталкиваться с ним. Она не даёт ему останавливаться.

Я встал в связи так, как стоит в миру Первородный Огонь. Я стал им.

И мои сотни ног замерли. Шорох, расстелившись серым ковром по уходящему наверх полу, замер. Где-то за перекрестьями коридоров, за пространством цехов, за рельсами, за шлюзовыми дверями ждал демон, не проснувшийся к сознанию.

Ему сказали сотни моих неживых ртов:

– Хватит.

Хозяин Луны даже не обернулся к моим лицам:

– Сотворитель с тобой, Риррит, не упрямься! Допустим, ты опьянел от правильности здешнего сердца. Решил поспорить со мной. Но то, что тебя делает сильнее, и меня сильнее сделало. Соотношение наших возможностей никуда не делось. Если ты стал мощнее, то представь, насколько я теперь хорош, и ответь себе честно: куда тебе до меня? А? Ты мне симпатичен, и поэтому тебе пора остановиться. Я не хочу тебя убивать, но так же, как это случилось и с Сайхмаром, если нужно будет – я сделаю то, что должен.

– Железные дороги под кожей этого мира. Ликра и кровь в его первооснове. И нигде там нет тебя.

– Я вне его, но вижу больше, чем ты себе можешь вообразить, – пресно бросил демон.

– Если молодой город не получит вовремя свою ликру, то дома умрут. Твой собственный город умрёт, не родившись.

Он ответил кратко, без той бравады, за которой так долго и так глупо прятался:

– Мне жаль. В действительности я не знал, что сроки настолько напряжены. Но что ж, мне второго шанса не выпадет. Цена всё растёт. Я иду вперёд, и всё больше трупов мне приходится перешагивать. Но этому миру нужен Хозяин. Иначе нельзя, – шепнул демон и вернул себе контроль, но я снова перехватил его.

Коротко. Молча и крепко.

Демон выдохнул:

– Риррит, я теряю очень ценное время, но я всё же объясню тебе: этот груз не имеет для тебя никакого значения. Он тебе не нужен. И на молодые дома Низкого Ветра тебе наплевать ещё больше, чем мне. Вот. – Он отпустил контроль. Оставил попытки перехватить его в отношении всех тел, кроме рыжей женщины. – Забирай всё.

Без его противодействия я словно оказался в странной пустоте одиночества.

Я произнёс:

– Это не весь груз.

– Ну и что? Изначально ты вёз сто шестьдесят два тела. Здесь теперь сто сорок семь. Вы уже потеряли довольно много трупов при следовании, но каждый раз выбирали с умом, и в итоге набор всё ещё остаётся набором: образцы всех ликровых признаков в нём сохранены. Эта женщина, что я единственную оставил себе, не владеет ничем особенным, ведь ликровые признаки у неё самые обычные, ты знаешь это сам, как и я это знаю: ведь это я настоял на включении её в набор. Твой груз на месте, при тебе. Забирай. Уходи.

– Нет, – громко рявкнули сто сорок семь глоток.

Злобой налились двести девяносто четыре глаза. Только труп Инвы молчал. Это тело не принадлежало мне. И именно глядя на него, Хозяин Луны тихо ответил мне:

– Вот видишь: тебе нужна только она.

Связи затрепетали под его напором и точностью движений. Сила, что он вкладывал в поединок со мной, никак не вязалась с той внимательной грустью, с какой он на меня смотрел. На мой груз. На тело моей жертвы. Пошатнулись стены Первородного Огня, уставшие от одинокой борьбы с холодным ветром высоты. Пошатнулись под нескончаемым каменным дождём мои стены.

И побежали вперёд мои сотни ног, их вела вперёд чужая рука. Пересекая широкие коридоры, тоскующие по былой суете. Тоскующие по времени, когда звук наполнял их до краёв. Эхом отражались в стрельчатых арках топот шагов, складываясь там в тонкой, словно серебряная игла, высоте и в яркой, словно пылающее пламя, бездне в многогранный калейдоскопический шёпот, поющий величайшую песню нового мира. Песню пустого мира. Песню вечного, как эхо погибшего в войне, где, не родившись, я умер.

Где забыто оставшееся за несущейся вперёд по извечным холодным ветрам каменною стеною солнце? К нему не пробиться, его не коснуться, никак не достать, но нам очень нужно к нему. Нам очень нужно в небо.

Кто-то должен туда попасть.

Я там, глубоко внутри Первородного Огня, в самом сердце этого огромного строения. Я в его связях, и я в его камнях. В этом проникновении я становлюсь больше и лучше себя самого. Но Хозяин Луны уже там, прежде и крепче Меня. Он уже внимательнее и чувствительнее Меня. Он аккуратнее, и он сильнее. Он чувствует лучше, он слышит острее. Он успевает быстрее меня везде, где Я пытаюсь закрепиться в тщетных усилиях вернуть себе своё.

Он угадывает мои мысли и скидывает меня, когда Я иду прямой логикой, он чувствует меня и не даёт проникнуть к телам, когда Я иду больной логикой поезда-призрака. У Меня лишь одно преимущество, но преимущество это незыблемо. Поскольку ушёл Я по пояс в землю и голова Моя касается небес. Поскольку из зева Моего течёт в Моё чрево жидкий огонь и творит всё, что есть сущее. Неколебим Я оттого, что у Меня всего одна жизнь. И Я не боюсь за неё. Я готов идти сквозь неё, по колено в смерти, но своей и только своей дорогой.

И Я стою в связях.

В нашем незримом поединке я снова и снова доходил до своего предела. Каждый раз мне не хватало сил. Я пытался открыть замок, но он становился сложнее, по мере того как я подбирал к нему отмычки. Я перебирал варианты, я всё глубже и глубже чувствовал сердце Первородного Огня, а в это время мои трупы мчались по изукрашенным переплетениям внутренних коридоров. Они бежали туда, где ждал пробуждения к сознанию Хозяин этого места. Для того чтобы прийти и болью привязаться к этому миру. Для того чтобы кровью освятить его землю. И стать металлом от металла его души. Отнять у этого мира его собственную душу и подарить её Луне.

Чем будет Хозяин Мира, скрепивший себя вечными узами с Луной? Марионеткой в ловких руках хитрого мастера? Или демоном, навсегда утратившим шанс полюбить этот мир всей кровью своего сердца, демоном, единственный раз и навечно отказавшимся от союза с иной частью собственного бытия? Безумным демоном?

Я должен сделать этот выбор, теперь и сейчас. Сделать выбор за мир и за его Хозяина. От всего многоголосого, бескрайнего, полного неизведанных чудес сообщества живых, здесь теперь только…

– Я! – крикнули истошно мои тела.

Нет, я не смог взять груз себе, но сбить Хозяина Луны со связей мне удалось. Трупы упали, марионетки, с обрезанными лесками, повалились вниз. Мы оба: я и демон бросились к ним, и я успел первым. Он осаждал меня, но я держался.

– Я! – ревели тела низким утробным каноном, поднимаясь на четвереньки. – Я должен это решать!

Хозяин Луны обернулся и, снова потерпев неудачу, громко обратился ко мне:

– Хорошо, я возьму свои слова назад. Ты не винтик в машине мира, Риррит. Ты гвоздь. Можно выдернуть или согнуть тебя, но пытаться вертеть тобой бесполезно.

– Я! Я! Я! – орали мои глотки.

Он, снова оставив глупые шутки, спросил меня спокойно. Дал мне возможность свидетельствовать о себе:

– Что ты есть?

– Я – Центр! Я – Судьба! Я – Хозяин! Это – Мои Трупы!

– Всё правильно, Риррит. Ты. Всё это – ты. Вот только… тебя – нет.

– Я! – прорычали, глядя исподлобья, мои тела.

Они вставали на ноги неравномерно, искажённо. Зло сочилось в каждом движении перенапряжённой мускулатуры.

Хозяин Луны снова взял у меня контроль, но я уже нашёл его уязвимость. Он забыл, что мы стояли с ним в мире, что создали мертвецы. Что мы ехали по железным костям, что они протянули вперёд, в неизвестность, в самую глубину ничто. И из ничто, из пустоты они создали города, и нас научили создавать их.

Хозяин Луны забыл, мы были с рождения и вперёд благословлены нежным, крепким прикосновением своих предшественников, что они дали нам силы и пути идти в небо. Что мы живые наших мёртвых. И что это уже никак и никогда нельзя изменить. Это – первооснова мира. И именно поэтому этот мир никогда не будет принадлежать Луне.

Он забыл, что смерть – это о жизни. Вне борьбы она совершенно теряет смысл. Мы живём в домах, возведённых усопшими, по законам, выстраданным ими, и наши души согревают истинной красотой искусство, созданное мертвецами. Когда мы горюем о мёртвых, то жалеем не их: это мы и только мы – носители чёрной пустоты, в которой тепло невозвратимо. Но смерть – это о жизни. Мы придумали понятие смерти, чтобы сказать, глядя на идущий вперёд мир: «Смерти – нет».

Смерти – нет. Даже мёртвыми, мы остаёмся частью какого-то большего механизма, какого-то великого движения. Мы остаёмся деталями, а значит – в чём-то живыми.

Я бросился внутрь крови и ликры груза. Я прочувствовал как машину сто сорок восемь моих тел. Я прочувствовал как машину болезнь и лекарство, сражавшуюся сейчас внутри них. Ощутил их как неразрывное целое, как великую нескончаемую песнь, время её – мгновение. И я взял контроль над этими телами, двигаясь изнутри. Поскольку я стал частью этой борьбы так, как каждая неживая часть часов является составным элементом живого механизма, я стал больше, чем внешняя сила по отношению к грузу. А значит, меня уже нельзя исключить. Я стал частью: последней, гибельной и чистой, частью песни карманных часов, что тянулась из прошлого мира в этот.

Груз встал.

– Хватит! – заорали мои тела.

Хозяин Луны оглянулся на меня. Он смотрел в мои глаза. Он показался мне выше. Он показался мне чище. Он изменился в один неуловимый момент.

Спросил тихо:

– Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты вернул моё мне.

– Нет. Потому что здесь нет твоего.

– Я – моё. И ты – моё. И вокруг – моё. И внутри – моё. Я – моё. И сто сорок восемь раз вокруг – моё. Ты – моё.

– Я – твоё. Хорошо. Вот она – твоё. – Он пригласил движением руки тело рыжеволосой девушки вглубь машины тел. – Что ты сделаешь с ней?

Она пошла, озираясь между неживыми телами, они молча провожали её поворотом головы. Она всматривалась в пустые, лишённые выражений лица. Она искала в машине меня.

– Она – твоё, – повторил Хозяин Луны, глядя на то, как высматривает танцовщица что-то в мутных хрусталиках глаз, – и я – твоё, и ты – твоё, и сто сорок восемь раз вокруг – твоё. Но где ты, Риррит? – Девушка шла внутрь машины. Она искала меня в безучастных лицах. – Где ты во всём этом, маленький преданный всеми мальчик? Ты так много титулов назвал мне. Так много имён для себя придумал. Но всё это – маски с пустотой вместо глазниц.

Одно за другим Мои лица провожали точёную фигурку мёртвой танцовщицы. Я с ужасом следил за тем, как страхом отвечает Мне её взгляд. Слишком хорошо сработанный. Слишком живой.

– Она просила найти внутри неё ту искру Сотворителя, что сделала бы её для тебя больше, чем объектом манипуляций, больше, чем частью рукотворного мира, но ты не стал с ней искать. Она просила пойти с ней вглубь той боли, которую ты так и не посмел коснуться внутри себя, – боли рождения, Риррит. Ты не пошёл с ней до конца. Ты испугался. Той последней, сакральной двери, той ультимативной бесконечной боли, что приводит душу в этот мир. Тебе же так проще, ведь ты так легко отказался от собственной души. Зачем теперь ты следуешь за ней и почему готов преследовать здесь, в сердце мира, брошенном сотни лет назад?

Мой ответ разошёлся шёпотом, словно поветрием над тёмным механическим лесом:

– Потому что я видел в ней искру жизни.

– Ты знаешь, что где-то там, глубоко внутри, она живая, моя милая девочка? – крепко прошептал Хозяин Луны, и мне показалось, что он хотел получить от меня тот ответ, который предчувствовал. На который кротко надеялся.

Я дал ему этот ответ легко, дал холодно его:

– Да.

– Тогда ты её уже предал, – заключил демон и закрыл глаза, освобождая её, ту самую: неизведанную, непереносимую, белым по крови уродливую, до крайней степени чистую и преступную, грешную оттого… боль созидания.

Он отпустил её в мою женщину, он наполнил ею тонкий стан и хрупкие пальцы, хранившие в себе эхо того выразительного напряжения, им танцовщицы рассказывают миру об огне, им пожирает во время танца их души.

И я с ужасом смотрел, как тонкая рука тянется к ликровому клапану на жилистом запястье трупа. Я не шелохнулся ни одной из всех своих мышц. В благоговении и страхе, в вожделении, которого никогда не знал раньше, я ждал, когда они соприкоснутся. И она соединилась со мной. Не ждала, не медлила и не сомневалась. Она отдала мне ту боль, отсутствие которой я никогда не мог простить себе. Которую я так боялся вдруг найти в мире. Которой я открылся теперь полностью и без остатка. И потекла в меня она – боль моего созидания.

Мои руки обняли хрупкие плечи, пальцы сошлись в рыжих густых волосах. Мои глаза плакали. Плакали горячо, но эта рукотворная теплота механистических объятий, эта влага, которая, как объект искусства, лилась из неживых глаз… это всё казалось мне какой-то жуткой констатацией нашего падения. Нашей не-жизни, ужаса, куда мы сами поместили себя. Не сейчас и даже не год назад. Всю свою жизнь мы вели себя к этому. Наши объятья появились во всех этих мышцах, в моей голове так давно… Они стали естественным продолжением какого-то старого, страшного, вечного движения. Смерти в поисках теплоты.

Смерти – нет.

И я захотел её взять. Взять её себе так же, как до этого снова и снова вонзал зазубренное лезвие в живот её отца. Владеть её телом и болью. Я собирался взять её силой. Столькими телами, сколько только смогут до неё дотянуться, использовать для себя. Вобрать её в себя всю. Войти в неё. Существовало мгновение, когда я мог бы отказаться от этого. Но сомкнулись вокруг и над ней мои тела. И скрыли собой свет.

Я видел ужас в глазах, я чувствовал страх в движениях, когда она отталкивала мёртвые руки, тянущие её к себе, я слышал крик, исходивший из её лёгких. Я понимал её отчаянье. Безотчётный первобытный страх, исходивший из самой глубины её естества. И я хотел видеть теперь этот ужас, я питался им, я им владел. Я забрал её себе, я зажал её между собой и собой, я проникал в неё, и я пил её боль и её жизнь. Дышал воздухом, исходившим из её лёгких, грелся теплом от шёлковой кожи, по которой скользили грубые мужские и нежные женские пальцы моих рук. В каждое её отверстие я проникал. Поступательно. Снова и снова.

Я хотел бы, чтобы она захлебнулась моей спермой. Но это всё невозможно. В мёртвом теле невозможно создать сперму. И поэтому я тыкал пустые члены в её тёплое лоно. И ждал, когда разродится оргазмом, дойдя до истины, до высшего предела белая, искренняя, истинная… любовь, которую я убивал.

Трепетала, билась в клетке неживых рук, содрогалась от ласк холодных влажных языков, как от ледяного бесчувственного ветра, её искра. Живая! Живая! И для меня. Невозможно закончить, но так нужно, так естественно продолжать. Пить её беспомощность. Происходящую от моего бессилия, от моего уродства…

И перетекала из меня в меня и из меня в неё невыносимая, прекрасная, жуткая, священная боль, её я всё больше и больше желал, и себя ненавидя, и искренне рыдая по себе.

– Такова нерукотворная любовь, скажи? – тихо позвал меня Хозяин Луны, но я не прислушался к нему.

Я пожирал свою бедную девочку. Свой лучик надежды, свою тихую песню освобождения и становления. Мою милую, мою последнюю любовь. Потому что она казалась такой прекрасной в отчаянных попытках освободиться от меня, такой красивой в выражении страдания, где я был с ней. Был её болью. Я – был! Я пил её изогнутое в моих объятиях тело, натянутый живот, кожу, очерчивающую рёбра, страх в исходящих слезами глазах, я чувствовал, что могу порвать её всю и так принять в себя окончательно, что могу выжимать и выжимать, и питаться ей. И любить её, бесконечно ею причащаясь жизни.

И в эту секунду нагого и жуткого своего триумфа я увидел лицо Инвы. Она стояла поодаль от того страдающего, свитого туго кома неживой плоти, в которую я превратился. Она смотрела. Молча.

– Такова нерукотворная любовь, скажи?! – крикнул демон, и я замер.

Замер потому, что этот вопрос отражался в глазах танцовщицы. Отражался мольбой и, хуже того, надеждой. Я не смог ничего сказать. Я не знал ответа.

– Что ты хотел сделать с моей дочерью? – вновь нарушил тишину слишком спокойным голосом Хозяин Луны.

Зажимавшийся, пульсировавший вокруг рыжей девушки узел из плоти застыл. И усилием демона начал раскрываться, подобно уродливому бутону страшного механического цветка. Хозяин Луны смотрел на него внимательно, смотрел сквозь и мимо него, разнимая паутину сцепленных судорожно объятий моих рук, возвращая свою девочку, свой шедевр, надежду на продолжение жизни чужого мира – себе. Спасая её от меня – жуткой машины из мертвецов. В которой меня самого уже никак не найти.

Я не знал, что ему ответить.

А он спрашивал и спрашивал снова, голосом прорезая мою последнюю хрупкую вуаль надежды на тишину:

– Для этого нужна тебе жизнь в ней – изгадить? Отнять невинность и внутренний свет? Всё себе? Изнасиловать труп невозможно, ведь у него нет воли, но с ней всё по-другому, иначе. Она – то, что было мёртвым, но смогло взрастить в себе жизнь, светлое отражение тебя самого – его можно изнасиловать, смять и подчинить себе. И так, и через это – доказать своё собственное бытие. Для этого ты пришёл за ней в середину пустоты?

Я не знал.

Разнимались мои сотни рук, обнажая середину жуткого кокона. Самую суть. Огненные волосы, ясные глаза, полные слёз. Горячих слёз. Настоящих слёз. Как я боялся пошевелиться лишний раз, если с кожи моей тогда упадёт вниз случайно попавшая туда солёная бусина. Выстраданная. Живая.

Я держал её в своих объятиях и пил последние крохи ужаса из её глаз. И резало сто сорок восемь моих тел острое ощущение наполненности. Разливался по моим членам приторный яд души. Жгли неживую кожу капельки её слёз. Мне теперь больно, мне теперь холодно, и мне теперь неописуемо ясно оттого, что я не одинок в своей боли.

Хозяин Луны всё больше и больше приобретал контроль над грузом, всё больше разматывал сжавшийся в оголённом, траурном, вывернутом душой наизнанку клубке трупов капкан, где поймана его дочь.

Осталось совсем чуть-чуть. Осталось последнее объятие.

И я снова скинул его. Он поддался мне необычайно легко, рождая во мне чувство полного превосходства. Ощерились мои тела. Одновременно повернув к нему головы. Показали зубы в оскале, зарычали низко, зарычали утробно.

Крикнули, повторяя друг за другом:

– Страшно?

Он не ответил. Он смотрел внутрь моего жуткого творения. Окинул взглядом руки, застывшие словно сучья ужасающего механического леса, в самом чреве которого осталась распятой его маленькая дочь.

– Страшно?! – заорал я, показывая зубы, разжимая и протягивая к нему неестественные механистичные пальцы. Я мог сделать с ним то же, что сделал с ней. Я мог ловить одно его тело за другим и уничтожать внутри себя бесконечно. Я мог питаться его телом и сексуальным унижением. Здесь и сейчас я полностью доминировал над ним.

– Страшно?!

– Нет, – спокойно ответил мне Хозяин Луны, он вошёл вслед за своей дочерью внутрь моего леса.

Цеплялись за одежду и волосы руки-ветви, преграждали дорогу стволы-тела. Я подумал, что должен защищать свою девочку, свою добычу, что смогу получить Хозяина Луны себе, что через его посредство сделать для своей машины тел собственного демона-покровителя, как того хотела чёрная войра там, на заброшенной станции.

И мои тела схватили его. Он напрягся всем телом. Я понял, что он испугался. Замер, понимая, что я сейчас сделаю с ним, но взглядом не оторвался от дочери. И этот взгляд что-то тронул у меня внутри.

– Ты всегда думал, что что-то изменило тебя, – тихо заговорил демон, – сделало менее восприимчивым к чувствам, что… тебя что-то сломало, но ведь это не так, верно? Твоя мастерица и раньше тебя не любила, она и раньше боялась тебя. Та её реакция… пощёчина за то, что ты выжил… Она, конечно, не профессиональна, и уж, конечно, не продумана… Это обычная реакция простого человека. Ты был отвратителен ей. И ты не менялся. В тебе всегда это таилось. Ты всегда был таким, как сейчас, – произнёс Хозяин Луны.

Мои руки-ветви, мои тела-стволы на мгновение приблизились к нему и отпрянули назад. Я мог не пустить его к своей сердцевине. Не отдавать ему своё сокровище. А он сказал мне:

– Ты всегда был этим жутким узлом из неживого. Ты всегда носил в себе смерть. Я думал, что мне не удалось исправить тебя, но я ошибался. Теперь ты идеален. Сейчас я Тебя починил.

Мои лица повернулись к нему, шурша механическими сочленениями тел. Мои рты ощерились. Показали клыки. И он продолжил совсем тихо:

– Я принимаю тебя. И таким я люблю тебя. Потому что иного тебя нет, и, каким бы ты ни был, я тебя принимаю.

И мой лес его поглотил. С яростью я накинулся на него, чтобы разорвать в клочья, но, коснувшись, остановился. Я мог забрать его внутрь себя навсегда, но он…

Я захотел смотреть на то, как он идёт внутрь меня. Вглубь меня. Как касается моих неживых рук, как разнимает наши последние объятия. Поднимает на руки дрожащее истерзанное тело моей последней любви, баюкая её, и нежно касаясь щекой, и унося её прочь из меня, от меня, против меня. И одновременно – я не хотел этого.

Я приказал ему:

– Отдай моё мне и уходи жить.

Он, расцепив последнее объятие, прижал к себе крепче дочь и замер.

– Я отдал тебе всё, что мог. Я признал тебя. Я дал тебе…

– Отдай моё мне и уходи… – застонал я.

– Ты не смог понять любовь своим сердцем, не смог узнать её, когда был любим, не смог принять, когда тебе её принесли в тёплых ладонях. А я – смог. Силой разума и науки… я создал её. То, по чему ты потоптался. Изуродовал, изорвал. То, что ты смог только отвергнуть. Уничтожить. Что ты ненавидишь потому, что свет оголяет пустоту внутри тебя.

– …И уходи жить.

Он пошёл прочь из моего леса. Он уносил тело дочери прочь из моих оков. И я отпускал его, я плакал по ним, я болел жуткой болью, я всё ещё, по мере того как уходили они прочь из моей власти, шаг за шагом, их обоих прощал.

И вот он вышел вне моих пределов. Моя девочка, моя любовь вышла из меня. И я зарычал страшно, не желая признавать, что её во мне больше нет.

– Я – Центр! Я – Судьба! Я, – закричали мои рты, – мир! Я – Хозяин мира! Я! Хозяин! Своих! Мертвецов!

– Риррит…

– Я – Хозяин своих мертвецов.

Демон Луны с сожалением отдал мне знак отрицания, с горечью сложив в него умелые пальцы. Он шепнул:

– Ты проиграл себе, Риррит. Но послушай меня: я – тот, кто владеет. Кто не даёт в обиду слабых. Тот, кто утешает плачущих детей. Я хочу, чтобы у мира тоже был Хозяин. Кто войдёт в твоё прошлое и обнимет тебя. И умирит твой плач из прошлого в будущее. Мальчик, которого ударили, наконец перестанет плакать. Откажешься от этого? Отринешь от себя, чтобы продолжать ходить по колено в смерти и дальше?

Я не смог бы. Я не отказался бы от этого никогда, если бы когда-то давно я не поднялся на верхний этаж разрушавшегося дома и не спас бы ребёнка, которому было страшно. Если бы я его не нашёл. Было два мальчика – которого ударили и которого утешили. И, выбирая между этими двумя детьми, я уже никогда не мог бы сказать, что я хотел бы, чтобы боль внутри меня улеглась. Чтобы она перестала существовать там, когда-то давно. Это она привела меня на верхний этаж, это она, моя травма, позволила мне пройти весь мой путь.

В моей жизни был взрослый, кто прорвался через стихию и кто, несмотря на то, что мир рушился вокруг, пришёл и спас. Пришёл и утешил. В моём мире был этот взрослый – это я сам. И если бы я излечился, если бы мир не был ко мне так жесток, погиб бы тот маленький мальчик, кого я, изувеченный и сломленный, спас.

И пусть я – боль. Я – нескончаемая травма. Не палач и не жертва. Лишь опыт, переносящий информацию о виктимности и пустоте вокруг себя. Распространяющий память о травматичности вокруг. Носитель жестокости, носитель вины. Я всё же знал, что могу и должен делать: я знал, от чего и кого спасать. И теперь, пройдя по колено в смерти свой путь до конца. Сейчас, в сердце мира, в точке ничто, выбирая между собой и тем безымянным ребёнком, чьёго лица я не помню, кто только тепло своего страха оставил в моей памяти, выбирая между ним и собой, – я выберу его. Потому что…

– …Меня нет.

– Риррит, – начал говорить мой демон после странной глубокой паузы, которую я понял в полной мере только после того, как он, произнеся моё имя, разрушил её, – подожди меня здесь. Я вернусь, когда сделаю это дело. Я вернусь, и мы вместе отыщем тебя, где бы ты ни был. Я вернусь и… Я вернусь и… я тебя спасу.

– Возьми всё, раз меня нет, – сказал я своими ртами бесцветно, со всех своих сил укрепившись в контроле.

– Ты слишком крепко держишь. – Я не видел лица демона, но я знал, я всё знал, потому что мне не нужно было видеть, чтобы знать, как сдавленно его горло. – Я не могу, не убив тебя.

– Возьми! – крикнули мои рты.

Девушка с рыжими волосами зажала запястьями уши. Сжалась, спрятав лицо на груди уносящего прочь от боли к боли отца.

– Риррит, остановись, – попросил он, не скрывая горечи ко мне, – мы ведь так далеко продвинулись. Ты ещё мог бы всё вернуть. Я… Я хорошо относился к тебе. Я слушал через тебя сказки твоей земли. Мир слаб и болен, я хочу исцелить его. Не сам. Не желая власти над ним, я хочу, чтобы слёз в нём стало меньше, Риррит. Ведь я говорил тебе: здания перестанут рушиться. Смертей станет меньше. Отныне я разрешаю твою боль: ты больше не механический паук, что смотрит вокруг себя многими глазами. Потому что нет жертв и палачей ни в мире, ни в Храме, ни на Луне – нету. Есть травмы. Бесконечные, чёрные бездонные дыры, съедающие души и заменяющие их собой. Ты – травма. Одна большая, ходячая, пожирающая других. Я пригрел тебя и почти исцелил. Я делал для тебя всё то, что врач должен делать, но я не успел, и я не уберёг Инву, но я хотел… Я… Я хотел найти в комке боли и отчуждённости какие-то крохи души и дать тебе возможность самому сделать себя. Из боли, тумана и пепла создать себя. Создать из эха той боли, что ты породил в себе и в других, и эха той любви, что я породил в вас обоих. Но я не смог. Так случилось. Нас раньше нашли. Нас обнаружили и обнажили раньше времени, Риррит! Я проиграл, я потерпел поражение, и ты чудовище теперь, но не наказывай мир из-за этой моей ошибки. Пожалуйста… – он остановился, и я чувствовал, какими тяжёлыми стали вдруг для него слова, – не умирай, Риррит. Тебе здесь не за что умирать. Это я. Это я должен… Должен и буду за это снова и снова умирать, друг мой…

Я должен был противостоять. Сражаться дальше, но за что? Я должен был противостоять, но так велика была та странная, та неясная и всеблагая нелогичность, что лежала между нами. Что тянулась ко мне и постила меня простить. Не так, как я поступил с женой, не так, как я поступил с другом. Не сбежать, не сдаться и не наказывать. Простить, как принести жертву чему-то большему. Первородному Огню. Я отпустил контроль.

– Спасибо, – прошептал Хозяин Луны, понимая, насколько серьёзен этот дар.

Он мягко поставил тело своей дочери на ноги. Он словно отпустил её в свободное вращение танца. Это была древняя, древнее одного, и двух, и десяти поколений память о гармониях движений. Инстинктивная память пластики. Я не смел противиться этой памяти, потому что это было своеобразное, отражённое многие разы в сводах над миром эхо моей Инвы. Поминальная песнь по ней. Я мог, но я не посмел её прервать. Я окунулся в свою слабость в жертву своей любви миру. И в этот момент я проиграл битву за груз с Хозяином Луны.

– Не ходи к нему, девочка, не люби, – шепнул вдохновенно на ухо телу рыжей женщины, умиравший многие сотни раз, демон.

Он мягко коснулся её волос, он убрал их за плечи. Быстрыми, необъяснимо нежными и аккуратными движениями он заплёл ей волосы. Он снял порванную одежду. Ласково коснулся губами затылка. Надел на неё перчатки, которые снял с себя, которые снял с меня прежде…

– Пойду, мастер. Отпустите ли?

– Пущу.

Он отпустил.

Я не смог вынести того, что она уходит отсюда. Что идёт куда-то, где ей никогда не будет места. Я потянулся за ней, я забыл всего себя в этом броске, но точность контроля, требовавшаяся от меня, возросла почти в сто пятьдесят раз, и я сорвался.

– Ты не проигрываешь, Риррит, – с болью в голосе говорил мне Хозяин Луны, оставаясь за её плечами. Он был сейчас, как и я, одинок. – И мы не враги. Что такое любовь? Риррит?

Я молчал.

– Риррит, что такое любовь? Почему твои глаза плачут? Иди и стань в сто пятьдесят раз точнее ради неё. И если ты полюбил её сильнее, чем Хозяин Мира сможет её полюбить, то останови! Получи контроль над ней, но знай, помни об этом, Риррит: когда ты победишь, тебе будет уже нечего в ней любить.

Я смотрел ей вослед своими глазами. Она застыла.

– Попрощайся. На счёт три она разлюбит тебя и больше не вернётся никогда.

Она обернулась.

Впервые в жизни я глядел в глаза своей жертве. Достаточно ли боли я отдал ей? Достаточно ли горести я ей сообщил? Сможет ли она её вынести вне нас, сделать её открытой, трепещущей, чтобы там, где ни меня, ни её никогда не будет, кто-то нашёл и исцелил её – нашу боль. Исцелил и запомнил. Исцелил и сделал нас этим бессмертными?

Я не прощался. Упивался каждой секундой, что продолжался наш безмолвный контакт. Наш танец без прикосновений. Там, глубоко в ней, была искра Сотворителя. Её создал Хозяин Луны, и я холодным безжалостным ветром раздул её ярче. Заставил её больше… жить. Демон досчитал до трёх, и, прежде чем он меня сбросил с последней попытки контроля, в глубине её глаз погасла какая-то искорка вдохновения, понятная только мне.

И я закрыл сто сорок восемь пар своих глаз.

Ступали по полу, истоптанному жильцами погибшего мира, миниатюрные ступни. Казался совсем крошечным на фоне массивной закрытой двери обнажённый силуэт. Я потянулся к ней, но не смог прикоснуться.

Я испугался. Мне стало неистово, неимоверно страшно. Всё, что я только что признал для себя, словно бы исчезло. Словно истлело за одно мгновение и навечно. Я не хотел больше быть собой, я не мог её потерять. Я потянулся в сражении за контроль над ней. Я проиграл. Я не смирился. Я бесновался, я дёргал за все связи без разбора. Я шёл до конца, я требовал от Хозяина Луны честности: контроля над женщиной, которую любил, или смерти. Смерти или полного контроля!

Какой чудовищной издёвкой казалось мне теперь собственное признание в том, что я не существую! Что я не палач и не жертва. Что всё, что есть во мне, – некая совокупность опыта, не более. Что всё, что есть в ней, – лишь последовательность химических реакций. И нет искры Сотворителя между нами. Что не существует ничего, что было бы выше и сильнее меня. Превозмогало бы любые обстоятельства. Что она разлюбила по чьей-то чужой указке, и та кроткая нежность между нами, соподчинённость страдания, уже невозвратима.

Что утрачено, пропало навсегда это чумазое бесцветное счастье. Это грязное, обмыленное, сухое счастье, когда двое сидят за одним столом. Без жарких объятий, без ярких взглядов и отчаянных чувств. Сидят за столом в серой комнате и просто едят. Когда предсказуемы движения. Когда вытравлены чувства. Когда так холодно и пусто между ними, когда пусто, когда морок, когда всё одинаково, и нету, нету совсем цветов. Как нужно мне это смурное, неприглядное счастье. Как хотел я пригреть и успокоить его у себя на груди теперь! Теперь, когда она уходила прочь.

Но не будь оно утрачено, я не понял бы его так, как понимал сейчас.

Я потянулся к возлюбленной и соскользнул. Провёл ласково по спине разноцветной росписью силовых линий. И исчез для неё. Остался далеко позади.

– Не ходи к нему, девочка, не люби его, – нежно повторил Хозяин Луны слова, которые по традиции каждый мастер работного дома говорил девушке, первый раз выходящей замуж, уходящей этим навсегда из рук своих воспитателей.

– Я должна, мастер, пойду, – произнесли неживые губы.

И с этим тёплые чужим трудом руки коснулись последней двери. И огромные створки мягко поползли в разные стороны. Сотни моих глаз увидели фигурку танцовщицы на фоне огромного зала, обрывающегося в огненный водопад, что уходил вниз, далеко под фундамент здания. И больше в этом зале – никого.

– Не ходи туда, девочка, не люби, – произнесли сотни моих ртов.

Она оглянулась. Чистая моя, ясная. Сверкнула радость одобрения в хрустальных глазах. Прошептала мне:

– Люблю его, мастер, пойду.

И она отправилась туда.

Горячий воздух трепал тугие кудри. Они порхали по нему огненными птицами, пойманными за шеи и на силок.

Там, за дверями, куда так сложно было добраться, что распахнулись в бескрайнее пространство так легко, за тяжёлыми дверями, ведшими к Первородному Огню, я увидел локомотив Призрака.

Величественный, огромный, он прибывал на место разгрузки состава с первородным веществом. Туда, куда много сотен лет, сокрушая и собирая из осколков своё сердце вновь со дня начала нового мира, не мог попасть.

В огненном ветре, поднимавшемся из глубины бездонного колодца, трепетали узоры на его гордых боках. Он остановился и застыл, умолкнувший навсегда, возвышаясь над залом, словно памятник ушедшим дням и пророчество дням грядущим.

Сто сорок девятый мой труп.

Я привёл их сюда. Сто сорок восемь тел механоидов и одно тело локомотива.

Я видел, как Призрак оставила поезд и, босая, прекрасная, пошла по направлению к рыжей танцовщице. С каждым шагом она, сжимая сильно кулак, становилась всё материальнее, становилась всё более и более хрупкой с каждой обронённой со щёк слезой. Росли её сила и её решимость.

И там, внутри, устремив взгляд поверх танцующих ярко на горячем волос двух женщин, Хозяин Луны увидел моё последнее тело.

– Проклятье. Что ты сделал с собой? – тихо выдохнул он, уже сорвавшись на бег.

Сколько раз он жалел, что не способен перемещаться мгновенно, что, в отличие от большинства демонов, пойман во плоти и та не может оказаться по своему желанию в одну секунду там, где хочет.

Демон не тратил уходящих в небытие драгоценных секунд, необходимых для того, чтобы спасти. Он вскарабкался по длинному вытянутому носу локомотива в пару движений, он положил руки на лобовое стекло, где в кресле машиниста лежало тело с вытекшими глазами и обугленными кистями рук. Тело его друга. Моё тело.

Хозяин Луны не смел медлить. Он нажал, пропустив всю энергию сердца без перчаток, прямо через себя. Он не выдержал испепелявший нервные окончания боли, он закричал, взвыл, но он не отпустил ладоней, и стекло пошло трещинами. Раскрошилось внутрь.

Демон провалился вместе с ним. Вздёрнул себя на ноги, стараясь выбраться из малинового марева парализующей боли. Он наклонился над телом, что он обещал спасти, обещал успеть, но осёкся, только коснувшись плоти.

Кожа уже остыла.

Демон расстегнул рабочую куртку и, оставляя свежие тёмные капли крови на испачканной ткани, двигаясь так, будто ломая сковавший внутри его мышцы и кости толстый лёд, достал часы.

– Отец! – закричала, сорвавшись в конце, рыжая девушка.

Он выпрямился. Оглянулся.

Танцовщица ещё сдерживала руку Призрака, глубоко утопившую в теле девушки нож, но алая, льющаяся толчками кровь уже текла по их сцепленным в последнем противостоянии пальцам.

Старый мир руками Призрака сражался за себя. Он не желал принимать свою судьбу и уходить в смерть. Он за себя дрался.

Хозяин Луны побежал назад. Ни с чем не разбирался. Свернул шею Призраку одним движением.

Наклонился над дочерью, стараясь взять её тело под контроль:

– Всё будет хорошо, моя девочка. Это косметический дефект. Я знаю, как с этим справиться, – прошептал он, пригладив её по волосам.

– Я умру, – выдохнула она.

– Нет.

– Я мертва.

– Нет, нет, моя милая. – Он тепло улыбнулся сквозь слёзы. – Ты только что начала жить.

Ему удалось остановить кровь, но кровопотеря казалась ему слишком опасной. Он огляделся, ища глазами судорожно способы задержать момент, когда перчатка уже не сможет скомпенсировать отказ внутренних органов.

Он простёр руку, и навстречу к нему побежало одно из тел, на ходу разрывая себе плоть, чтобы можно было поделиться той кровью, что текла в его мёртвых венах.

– Отец, не бойся за меня, – попросила девушка

Он отозвался:

– Всё будет хорошо

– Отец, – обратилась она, заходясь в дрожи, – зачем ты отдал меня ему?

Он осёкся, посмотрел на её бледнеющее лицо, не находя подходящих слов и обронил:

– Потому… потому что я слабый. Потому что я люблю его. Я очень хотел, чтобы он жил. Чтобы он преодолел свою смерть. И я умоляю тебя меня за это простить.

– Зачем же столько смертей нам знать, отец?

– Я не знаю, – начал оправдываться он, ласково наглаживая её впитывающие кровь с его пальцев локоны, – я не знаю, родная. – И, ловя то мгновение, когда начал проясняться устремлённый сквозь и мимо него взгляд, он закричал, желая упросить мироздание: – Живи!

А в той тишине, что оставил после себя его голос, раздалось тиканье часов. Оно гремело. Оно крушило в пыль рёв падающего вниз бесконечно пламени, оно подминало под себя пространство цеха, лёгшее между Хозяином Луны и призраками. Оно пело ровную чистую песнь, оно торжествовало.

Демон опустил взгляд на маленький механизм, теперь взявший слово в его споре со смертью. Демон смотрел на часы. Тонкое лезвие понимания теперь пронзало его. Он был так близко всё это время. Но так хотел спасти своего друга. Что не заметил…

Он открыл заднюю крышку часов. Он увидел там. Он увидел там всё, что надлежало ему заметить уже давным-давно. В часах отсутствовала большая часть деталей. Мелких, старого образца. Их уже давным-давно не купить. Только делать на заказ, а это стоило огромных денег, а их никогда не водилось. И эти часы тикали уже более ста лет, потому что операторы заставляли их тикать. Поддерживали жизнь в этой крохе. Всегда. Каждый день и каждую ночь. Будучи здоровыми и больными, счастливыми и несчастными. Будучи живыми и будучи…

– Ты мёртв уже не меньше часа, Риррит, – обронил демон горько, – тогда кто же…

– Нет. Речь далеко не о часе, – ответил Я ему, тихо приближаясь со спины своим последним телом.

Демон обернулся. Направил взгляд в провалы моих пустых глазниц:

– Как долго?

– Оператор, державший себя на перчатке много лет и привычный к этому, – рассказал я, – погиб от травмы головы в момент столкновения двух поездов. В это мгновение я взял над ним контроль, надеясь снова воссоединиться со своей супругой. Сама она не могла найти дороги ко Мне.

– Ты не совсем… идентичен себе… – процедил Хозяин Луны, поднимаясь с колен, – Твоё сознание не настоящее. Это – эхо твоей прошлой жизни, рождённое тем, что Призрак всё это время находилась рядом. Она не давала прошлому миру уйти. Ты понимаешь это, Хозяин Гор?

– Твои слова истинны, – произнёс я, приближая шаг за шагом к нему моё последнее тело, – я действовал во многом неосознанно, поэтому так далеко отпускал инерциальную память этого тела. Но всё ушло. И теперь только Я здесь.

– А те големы, что на нас напали, вовсе и не были бегунами, – догадался мой собеседник. Он дрожал, несмотря на жар, пыщащий в этом цехе. – Это тела здешних рабочих, погибших после войны, отсюда и эти клейма-символы районов Машины.

– Всё верно.

Хозяин Луны закрыл крышку часов. Осторожно убрал их в карман, приняв контроль над ними, и заключил:

– Доброго вам дня, Хозяин Гор, я думаю, что на этом наше первое знакомство можно считать завершённым.

Он направился было назад, легко сбив меня с контроля над телом рыжей девушки и подняв её на руки, нежно прижав к себе.

– Так что же с Луной? – спросил его я, обнажая в каждом гласном звуке широко перепачканные кровью и мелким пеплом зубы. Мелким пеплом, налетевшим в открытый рот мертвеца. – Ты хотел, чтобы Луна стала свободной от мира, разве нет? Тебе нужен частичный контроль над Хозяином Мира, но ты врал о своих мотивах.

– Мои мотивы вас не касаются, мастер Гор.

– Ты хочешь Луне собственный Зал Творения. Собственный доступ к Хаосу, бесконечный источник первородного вещества. Так ты сможешь сделать Луну вторым миром. А себя – Хозяином второго мира.

– Я хотел, но передумал. Я не отдам ради этого тебе свою дочь. Живое существо, которое я создал. Я защищаю её, и я её храню. Не меньше Луны. Ты отнял у меня Риррита, и на этом остановишься. Больше ничего ты, отняв у Меня, не приобретёшь Себе.

– Но я не желаю и не желал твоей дочери, – улыбнулся я. – Не она принесла мне весть о гибели мира и о его слезах. А ты. Войди в союз со Мной, и Ты получишь всё, ради чего сюда пришёл, а я снова обрету сознание.

– Ты не можешь. Ты умер. Твоё сознание – просто эхо, – картонно улыбнулся Хозяин Луны, баюкая в руках тело дочери. – Его больше нет.

– Да. Но если ты заключишь со мной союз, то мы оба перестанем существовать. Мы сольёмся. Станем единым демоном. И он сможет диктовать свои условия Храму. Его уже нельзя будет контролировать с помощью любви к смертной женщине, будь то механоид или демон-призрак. Это – большее, чем ты желал получить, стремясь сюда.

– Этот демон станет свободным от любви, – согласился он со мной. – Он станет свободным от боли внутри. Так не должно быть. Я не позволю.

– Этого хочет Луна. Ради этого Ты здесь. Отпусти же Луну стать свободной. Отпустишь?!

Хозяин Луны посмотрел в провалы моих глаз и произнёс в последний раз, выбрав.

– Нет. Мёртвое должно остаться мёртвым. Старый мир должен перестать душить новый. Наше время прошло, Хозяин Гор. Прощайте теперь, – с этими словами он снова направился прочь.

– Остановись! – потребовал я.

Он развернулся. Выдержал взгляд моих пустых глазниц.

– Как глупо вышло-то, – тихо произнёс мастер Луны, ухмыльнувшись, – жила в миру женщина, которая могла полюбить переставшего чувствовать механоида. Но она умерла до того, как они встретились. Он влюбился в её труп, но умер до того, как она воскресла. И вот он теперь снова жив, другой, уже второй своей искоркой жизни… – Он крикнул в мои пустые глаза: – Ведь я чувствую, что где-то глубоко ты снова жив, Риррит! Но она…

– Не перестала его любить, отец, – произнесли губы женщины, которая снова жила. Она, произнеся эти слова, умолкла и перевела на меня взгляд. – Даже несмотря на то, что ты со мной сделал. Что вы оба сделали со мной.

Она протянула белые кисти, освобождаясь от объятий отца. Её слабые движения разнимали его руки так, словно он не мог противиться ей.

– Не надо, моя девочка.

На самой кромке Первородного Огня она встала на ноги, прямо глядя туда, где у меня могла быть душа, если бы у демонов вовсе были души. Я остановил её. Я не хотел, чтобы она подходила или смотрела на меня.

– Ты – ничто и ничего не можешь предложить ни мне, ни миру. Тебе нечего Мне отдать!

– Ты никогда не представишь себе, как много могут отдать те, у кого ничего не осталось, – прошептала она.

Она не звала меня и не искала во мне ничего. Не искрилось надежды в спокойном взгляде, полном нежностью прежде, чем полнилось чем-то ещё.

И я не смог сдержаться.

Я поднял руку, чтобы… может быть, просто коснуться. Дотронуться до щеки, пусть мимолётно. Конечно, в последний раз. Даже если бы я хотел, то не смог бы противиться этому движению, потому что в нём содержалась что-то больше, чем Я сам. Что-то глубоко внутри мёртвого тела превозмогало мою волю. Оно требовало воскресить опять боль, прорваться из мрака забвения, чтобы обугленные культи рук пропустили через себя, подарили этой плоти ещё одно мгновение контакта с…

– Верни этому миру небо, – попросила меня моя женщина, за мгновение до того, как я коснулся её щеки, и сделала уверенный шаг в сторону. Туда, куда падал бесконечный поток огня.

Я перехватил контроль над своим телом, я вытеснил демона, ведшего всё это время меня, я воскрес, чтобы удержать её над самой бездной.

Через толщи бесчувствия, через стену неосознанности я двигался вверх, я рвал своё сознание в клочья. Я вернулся ради неё из смерти, но я не успел.

Она скользнула вниз и исчезла.

А я – остался у края один.

За моей спиной прозвучал выстрел. Это Хозяин Луны не смирился с выбором своей дочери. Сам он уже выбрал трижды: отпустил друга, отпустил дочь, но не отпустил Луну, не дал ей совершить ошибку. Он не пожелал нашего союза. Отверг его навсегда. И этим заставил меня снова ждать, когда в Первородный Огонь придёт женщина, что подарит мне меня самого. Заключит животворящий и великий, скорбный союз мира с самим собой.

Мёртвое тело мастера Луны упало на пол главного цеха Первородного Огня. Его расчёт выиграть время за счёт самоубийства оказался верным: новый демон пришёл уже внутри бездны. Он пытался, споря со всякими законами природы, защитить от страшной участи дочь, закрыть собой… Они вместе сгорели.

И больше он уже не пришёл. Луна не простила ему решение оставить её свободной.

Серебряным вихрем ворвался в зал великий Дракон. Великий Хранитель Храма. И на нём держался с трудом, но прямо, мастер Конструктор. Ореолом сияла от света Первородного Огня серебряная шкура Хранителя, изукрашенная филигранью и хрусталём.

Возможно, это произошло не сразу после смерти Хозяина Луны. Быть может, прошли часы или сутки… я уже не мог достаточно чётко отслеживать время. Я уже уходил во тьму.

Мастер Конструктор спешился.

Он наклонился над телом Хозяина Луны, своего сына, моего брата по отцу и, поняв всё совершенно правильно, не дал остановиться часам.

II

Я вывел груз из цехов Первородного Огня на станцию. До этого места меня сопровождал мастер Конструктор.

Чуть раньше, ещё в цехе, я вынуждено наблюдал, как гаснет при виде трупа Инвы в глазах мастера Конструктора только что разгоревшаяся, против всякой логики, надежда на то, что его жена выжила и он сможет снова её обнять. Я полностью был готов разделить с ним боль утраты, но я не мог так же мастерски, как и Хозяин Луны, изобразить на своём мёртвом лице эти чувства.

Демон Храма произнёс тихо, глядя наверх, на солнце:

– Спасибо, что ты сохранил набор и вернул мне её, оператор.

– Запрашиваю разрешения на окончание транспортировки груза вашими силами, мастер, – произнёс я устами Инвы, – в крови и ликре тел содержатся антитела к патогенной войре. Она из этого места уже много лет распространяется по миру.

Я следил за тем, как демон утратил контроль над собой. Как вытер лицо, снова попытался говорить по делу:

– Да… эпидемия уже началась, и я… благодарен от имени всех… я… Я приведу груз в Низкий Ветер, господин…

– Риррит. Меня зовут Риррит. Я родился в этом мире, жил и умер здесь.

Демон поднял на меня взгляд, спросил тихо:

– Как так может быть, что мы говорим теперь?

– Не могу знать, мастер. Будто что-то взяло на перчатку мою душу в момент смерти. Оно позволило мне некоторое время существовать так, будто ничего не произошло, потом завладело моим телом, полностью, оттеснив сознание, но позже – отпустило опять. Пришло и ушло, как приливная волна. Но я уже очень устал. Мне пора уходить.

– Да… конечно. – Он поспешно достал из-за пояса перчатки, красивее которых я раньше не видел. И не увижу больше. – Оператор?

– Да, мастер.

– Я никогда не слышал, чтобы Инва… Она никогда не говорила со мной.

Я улыбнулся тепло. Не мышцами, душой.

– Вы знаете, я понял недавно, что всегда мечтал услышать её голос.

– Очень скоро я приму груз и отпущу тебе твой долг, оператор. Не уходи сразу. Мне не с кем разделить её уход… я… так ждал, что она найдёт то, что искала так долго и так глубоко, что она вернётся ко мне. Её руки, её глаза обещали. Она обманула. Не уходи как можно дольше, оператор.

– Да, мастер.

Через два удара сердца он принял груз у меня.

Он поднял тело Инвы на руки и медленно пошёл вдоль пустого перрона, тихо напевая старый мотив её устами. Напевая нам колыбельную.

Под ноги ему падал закрывавший нам небо тяжёлый песок. Его, поверх инея, рассыпал по перрону ветер.

Я продержался ещё минуту или две. Я не заметил, когда я умер, ни в первый раз, ни теперь – во второй.

Но я успел увидеть, как мир начал возвращать себе небо.

Глоссарий

Особенности мира

Дорогие читатели, представленный вашему вниманию мир – это результат тянущейся из поколения в поколение колонизации Хаоса. От сотворения мира (то есть до первого запечатлённого воспоминания о нём) мир граничил с Хаосом – собранием бессистемно действующей энергии и перемещающейся материи. Каждый месяц в полнолуние мир (у грани которого стоит великий город-механизм Храм) приближается к Хаосу настолько близко, что может быть уничтожен им, и в эти часы начинается их противостояние. Включаются сакральные паровые Машины Творения, и в условиях, когда каждая ошибка может уничтожить мир, Машины Храма отнимают у Хаоса достаточно материи, для того чтобы отдалиться от него. В течение месяца отнятое из Хаоса первородное вещество расширяется, становясь менее плотным и превращаясь в материю мира, и к следующему полнолунию Хаос снова оказывается у Последнего порога Храма.

В этом мире не существует людей, но основная раса – механоиды – антропоморфна.

Живыми здесь признаются механизмы и всё, что имеет чёткую цель существования. Почти всё живое связано единой сложной информационной сетью через особую жидкость – ликру.

В этом мире вы не найдёте никаких упоминаний о странах, поскольку ни одной нет. Носителями суверенитета являются предприятия, которые также отвечают за социальную защиту своих работников.

Ниже я приведу значение некоторых часто встречающихся терминов в алфавитном порядке

Айры (айровое освещение) – равномерное освещение замкнутых помещений без точечных источников света, происходящее из свечения безвредного для живых существ газа, через который пропускаются слабые энергетические связи от сердца – источника энергии здания (поезда, иного вида помещений).

Белое вещество (белая земля) – неизменяемая материя, полученная путём сакрального преображения чёрного вещества (закалки).

Войра – субстанция, состоящая из микроскопических механизмов, способная к работе по биологически создаваемой программе и (в том числе) опосредующая регенерацию родной механики.

Голем – живое существо, созданное искусственно и состоящее только из механических частей, не имеющее крови и имеющее сердце, работающее на самоцветном камне, а также сформировавшее собственную душу, отличную от души камня, использованного в сердце.

Демон – персонифицированный закон внутреннего регулирования мира. Демоны имеют как антропоморфный, так и не антропоморфный вид. Они обладают ограниченной свободой воли и главной целью своего существования имеют исполнение предназначения, ради которого были созданы. Тела демонов не подвержены старению, но, как правило, смертны. В случае смерти демона и при условии, что его предназначение, с точки зрения Сотворителя, не теряет актуальности, в мир приходит новая персонификация, имеющая аналогичные функции. Демоны считаются неживыми существами, но подобными живым.

Дойдо – первородное вещество, находящееся между солнцем и миром, предназначенное для разработки не Первородным огнём, методом холодной мелотаракии.

Живое существо – существо, имеющее душу. Как правило, определение жизни связано с возможностью обогащать ликру.

Животное – органическое квазиживое существо, имеющее внешний вид и строение, аналогичное механической ипостаси оборотня. Животные рождаются от животных и от оборотней, это генетическая мутация. Некоторые животные способны к телепатическому речевому общению и рождению оборотней. Некоторые животные имеют в составе своих тел механические части и войровые вены.

Зал Творения (Седьмой порог Храма, Последний порог) – пространство, расположенное максимально близко к Хаосу. В Зале Творения расположены Машины Творения, ёмкости приёмки первородного вещества.

Закалка вещества (закалка мира) – сакральный процесс превращения чёрного вещества в белое.

Звёзды – система механизмов, расположенных выше мира и используемых для различных целей точной настойки мира. Низкая звезда – звезда, расположенная ниже неба. Высокая звезда – звезда, расположенная в небе или выше неба.

Квазиживое существо (существо, подобное живому) – существо, внешне похожее на живое, но не имеющее души и не способное в своём теле обогащать ликру.

Лабиринт – 1) представление о загробном мире как о некоем мистическом лабиринте, который должна после смерти пройти душа, чтобы вернуться в мир; 2) реально существующая альтернативная модель мира, но существующая внутри Хаоса и не конфликтующая с ним.

Ликра – особая субстанция, опосредующая обмен веществ между механическими частями тел механоидов, големов и механизмов. В контексте города ликра обеспечивает единую информационную сеть, поддерживающую множество уровней доступа к информации.

Ликровая вена – ликроносный сосуд, по которому ликра движется внутри тела механоида, голема или механизма, в том числе внутри домов и магистралей города.

Ликровая заводь – ликровый клапан на крупных механизмах (доме, поезде).

Ликровый квартал – информационная и административная часть города, в пределах которой возможен беспрепятственный обмен информацией по ликровой сети.

Ликровый клапан – часть тела голема или механоида, через который возможен обмен ликрой с другим существом.

Ликровый секрет (разг. «ликровое молоко») — вещество, которое выделяется при ликрообмене в крупном механизме (дом, инженерные коммуникации города, поезда). Ликровое молоко – самая простая еда. Это калорийная пища, которая содержит достаточно питательных веществ для поддержания жизни механоида. Большинство продуктов (особенно чай, табак) – это результат фильтрации и дополнительного обогащения ликрового молока.

Ликровые ополоски – небольшие части ликрового молока, которые неизбежно содержатся в ликровых венах крупных механизмов. Это скудная пища, однако она также может спасти от голода.

Ликровые признаки – отличительные свойства ликры, которые позволяют разделить виды ликры на группы. Признаков ликры и их комбинаций очень много. Обмен ликрой с различными признаками обеспечивает очистку ликры.

Луна – массивное механическое живое существо, расположенное над небом и принимающее участие в точной настойке мира.

Лунные узоры – видимые для демонов и некоторых големов магнитные линии, с помощью которых можно получить дополнительную информацию о мире.

Машины Творения – механизмы, непосредственно вступающие в контакт с Хаосом и отбирающие первородное вещество у него.

Мелотаракия – превращение первородного вещества в черное. Делится на горящую (через Первородный Огонь) и холодную – процесс, производимый демоном Часовщиком через Холодный мир другого демоена (как правило, одного из первых из нерождённых)

Механоид – антропоморфное существо, состоящее из органических и механических частей. Наличие механики у механоида врождённое и зависит от генетических особенностей индивида. Среди механоидов встречаются полностью механические и полностью органические особи, а также индивиды с иными особенностями (оборотни, механоиды с внешними механическими частями тел: рогами, крыльями, хвостами и пр.). У механоидов четыре основных гендера: кроме существ мужского и женского, также встречаются две бесполые разновидности, которые, однако, способствуют увеличению населения: нойя и тойя. Механоиды – основная раса мира.

Механизм – живое существо, не имеющее в себе органики, ликровых вен и не обладающее ярко выраженным сознанием, но имеющее чётко определённую цель существования и характер (напр.: велосипед, чайник, книга).

Межи – невидимые энергетические границы городов, которые участвуют в формировании комфортного микроклимата в городской черте и способствуют контролю за миграцией населения (межи невозможно пересечь без назначения со стороны Центра).

Мир – 1) совокупность всего, что было создано из Хаоса; 2) то, что было создано Хозяином Гор; 3) совокупность материи, лежащей вне Храма; 4) совокупность культурного опыта, накопленного с сотворения.

Молчащий (молчаливый) металл – механика и механические детали, не являющиеся частью живого механизма и не имеющие в себе ликровых вен.

Насыщение (ликры, войры, крови) – изменение химического состава субстанции (ликры и т. д.) за счёт взаимодействия с живым существом или с окружающей средой. Различают позитивное насыщение, в ходе которого субстанцией приобретаются полезные для живых существ свойства, и негативное насыщение, в ходе которого приобретаются вредные для живых существ свойства.

Найэве – профессиональное лицо, чья работа состоит в зачатии ребёнка от клиента.

Назначение – химическое изменение состава ликры или крови, дающее возможность пересечения межей. В широком смысле термин «назначение» используется также как определение по месту работы, допуск к определённым сведениям (финансовым, секретным), разрешение на распитие алкогольных напитков и т. д.: любой вид разрешений, который может быть выдан механоидам или големам и проверен на специальных устройствах. Свободное назначение – право на пересечение всех без исключения межей. Слепое назначение – отсутствие назначения по основному роду деятельности, незанятость. Не имеющие постоянного места применения навыков и не чувствующие себя занятыми механоиды со временем приобретают необратимые пороки личности.

Небо – умозрительно разграниченная часть надземного пространства, в котором уже невозможно градостроительство, но ещё возможно безопасное существование живых существ.

Нойя – бесполое существо, не имеющее в теле крови, имеющее ликровые и войровые вены, способное переносить в себе генетические коды механизмов и воссоздавать механические формы жизни.

Оборотень – механоид, не имеющий цельных внутренних органов из механики, но способный в определённые дни месяца перекидываться в механическое животное.

Око Отца Тишины – информационная оболочка, расположенная вокруг сакра и хранящая всю информацию о каждой крупицы материи внутри неё и распределяющая эту материю в случае изменений, затрагивающие

Операторская перчатка (разг. «перчатка») — прибор, позволяющий телекинетическое перемещение предметов определённого рода за счёт энергии связей. То, какие предметы может перемещать перчатка, зависит от того, как она сделана и как именно взаимодействует со связями. Перчатки классифицируют по типу предметов, на перемещение которых они направлены: тяжёлые (металл, камень и т. д.), лёгкие (плоть, жидкости и т. д.), бумажные (газы). «Взять на перчатку» – управлять перемещением предмета с помощью перчатки.

Очистка ликры – жизненно важный для всего живого процесс ликрообмена, в результате которого ликра избавляется от лишних примесей и происходит обмен информацией, имеющей значение для развития иммунитета. Без чистки ликры живое существо может умереть в течение недели от ликровой интоксикации.

Первородное вещество – субстанция, добываемая из Хаоса. Первородное вещество имеет очень высокую плотность, при его разрежении мир расширяется и придвигается к Хаосу.

Первородный Огонь -машина для мелотаракии, которая с помощью Предназначения Хозяина Гор превращает первородное вещество и черное и размещает его внутри мира или других сакров.

Первый порог – граница Храма и мира.

Последний порог – граница Храма и Хаоса.

Сакр – закрытая в Оке Отца Тишины материя, состоящая из черного, белого вещества или Сияния. Самым большим сакром является мир

Самоцветный камень (энергетический камень, разг. «камень») – камень, который демон Ювелир извлёк из души одного из лучших представителей мира в момент наивысшего пика раскрытия его особенного дара и принёс в дар Храму.

Самоцветное сердце (разг. «сердце» чего-либо: города, поезда) – механизм, действующий на основе самоцветных камней и опосредующий перемещение внутри механизма воды, ликры и войры. В городах самоцветные сердца могут также выполнять и иные функции (напр.: регулировать расширение города).

Саркофаг – защитная оболочка самоцветного сердца.

Святилище – религиозный центр Храма. Место, где расположено нерукотворное изваяние Сотворителя.

Сморгнуться – мгновенно переместиться из одного места в другое (как правило, применительно к демону).

Сотворитель (Создатель, Отец) – единственное божество мира, проявляющее свою волю через Часовщика и явления и (или) изменения демонов.

Точная настойка мира – совокупность физических явлений взаимного влияния частей мира, в результате которой мир функционирует бесконфликтно.

Тойя – бесполый механоид, способный благодаря тактильным контактам получать генетическую информацию от иных механоидов и усилием воли влиять на генетический код эмбрионов, которые формируются в его лоне посредством партеногенеза.

Родной камень – камень, по свойствам напоминающий волшебные самоцветные камни, но имеющий несравнимо меньшую энергетическую ёмкость. Родные камни формируются в телах механоидов естественным путём и являются источниками дополнительной энергии для работы родной механики.

Родная механика – механические части тела механоидов и големов.

Шаг вперёд – совершаемое в полнолуние столкновение мира и Хаоса, в результате которого Машины Творения набирают достаточно первородного вещества для продолжения творения мира.

Хаос – первозданная субстанция, состоящая из первородного вещества, а также иных неклассифицируемых объектов, находящаяся за гранью мира и имеющая постоянное стремление уничтожать всё, с чем соприкасается.

Храм – священный город-механизм, построенный вокруг границы мира и Хаоса, являющийся самостоятельным административным и духовным центром мира. Храм не имеет точного географического местоположения. В него можно попасть из любой точки мира, имея специальное назначение от Центра.

Центр кадрового администрирования (сокр. «Центр») – глобальная организация по подбору персонала, миграции населения и образованию. Она имеет монополию на посредничество в заключении трудовых договоров, выдачу прав на пересечение межей, обучение всех уровней. Центр на праве монополиста выращивает и воспитывает детей, проводит профессиональную подготовку и переподготовку кадров. Официально у Центра нет единого руководителя, фактически он полностью подчиняется Часовщику (демону).

Чёрное вещество (чёрная земля) – созданная из первородного вещества материя, которая тем не менее ещё сохраняет ограниченную пластичность (примерно 90% мира состоит из чёрного вещества).

Энергетические связи (разг. «связи») – энергетические линии, исходящие от энергетических камней, которые могут чувствовать специально обученные этому существа.

Основные демоны

Зима – верховная демонесса Храма. Супруга Часовщика. Её предназначение – становиться свидетельницей событий, которые повторятся в будущем. Используя то, что всё, что она видела, однажды повторится, Часовщик закрепляет и увеличивает свою власть.

Конструктор – первый среди демонов. Он создал Луну, солнце, Машины Творения и первые города. Конструктор всегда видит всё так, каким оно будет в будущем.

Часовщик – верховный демон Храма, говорящий с Создателем. Он понимает мир как огромный часовой механизм, понимает и поддерживает его существование. Он один может слышать волю Сотворителя. Один из двух демонов (наряду со Всадником Хаоса), способных благословлять Машины Творения (совершать магические действия, благодаря которым они начинают работать).

Ювелир – демон, который превращает души лучших представителей мира в драгоценные камни, на которых работают Машины Творения, самоцветные сердца. Ювелир создал Храм.

Хозяин Гор (Хозяин Мира) – демон, создающий чёрное вещество из первородного вещества. Верховный демон мира.

Призрак города – демон-хранитель города.

Список книг серии

• 150 моих трупов (издано)

•  Лис, который раскрашивал зори. Рассказы (издано)

•  Сияние Восходящей Луны. Рассказы (издано)

•  Сны Зимы – Цикл «Демонология и я» (издано)

•  Сердце Золотых Крон – Цикл «Демонология и я» (готовится к изданию в 2021)

•  Всё о жизни чайных дракончиков (издано)

•  Имя Хаоса (издано)

Content

150 моих трупов
Нелл Уайт-Смит

Предисловие автора

Сто пятьдесят моих трупов

Глава 1. Поезд

Глава 2. Не поезд

Глава 3. Поезд

Глава 4. Не поезд

Глава 5. Поезд

Глава 6. Не поезд

Глава 7. Поезд

Глава 8. Конец

Глоссарий

Список книг серии