Павел Кольцов

Цикл «Как тесен мир». Книга 2. Миролюбивый поход

1. Большие учебные сборы.

В головном дозоре из двух пушечных бронеавтомобилей БА-10, высланном впереди наступающего на запад танкового батальона майора Персова, за рулем второй машины гордо, с осознанием собственной важности, восседал лучший друг Сани Нефедова по Куряжской колонии и его коллега-шофер по транспортному цеху Харьковского паровозостроительного завода рыжий и веснушчатый Колька Гурин. Передняя броневая заслонка с триплексом была приподнята, и Коля, обдуваемый встречным ветром и редкой пылью, вздернутой передней машиной, с напряжением вглядывался через очки в несущуюся навстречу заграничную незнакомую (хотя, на первый взгляд, и ничем не отличающуюся) страну. Они ни от кого не скрывались. Над каждым броневиком празднично реял небольшой красный флажок, без стеснения указывающий на их принадлежность к Красной Армии освободительнице.

Редкие польские машины и повозки при их приближении быстренько съезжали на обочину. Некоторые местные жители разглядывали их с приветливыми улыбками на лицах или даже махали руками, но большинство все-таки смотрело настороженно: или еще не поняли, как относится к незваным «гостям», или вообще были бы рады не видеть «клятых москалей» на своей земле лет еще эдак триста.

Но не дело Кольки Гурина в политике разбираться. На то другие люди в Советском Союзе имеются. Дан приказ перейти западную границу – перешли. Приказал командир экипажа, он же командир взвода, гнать вперед по шоссе – он и гонит, умело работая рычагами, педалями и баранкой. А сам командир, молоденький лейтенант Владимир Иванович Иванов, откинул вперед широкую полукруглую крышку башенного люка, высунулся по грудь, крышкой же прикрываясь, очки пылезащитные от набегающего потока на глаза надвинул и еще иногда прямо через них в бинокль поглядывает: нет ли впереди засады какой польской опасной. Идут они вторыми, метрах в пятидесяти от передового бронеавтомобиля, радиостанция только на этой, на командирской машине, если первый броневик в переделку попадет – надо же будет своим о подстерегающей впереди опасности сообщить.

Границу на своем участке они переходили не первыми. Первыми вперед пошли танки и пехота. Глупые, но храбрые польские пограничники попытались было задержать «нарушителей». И куда им с винтовками и парочкой пулеметов супротив нашей мощной стальной лавины? Кто вовремя руки не поднял и не успел сбежать – быстренько выбыл из списка живущих на этом свете. Колька заметил несколько трупов в незнакомой зеленой форме, уложенных аккуратным рядком вблизи дороги. И небольшую безоружную группу в таких же мундирах, понуро бредущую под малочисленной охраной на нашу сторону тоже рассмотрел.

Еще недавно, вначале этого месяца, Колька спокойно крутил баранку своей полуторки в Харькове и в ус (которого еще не было по причине регулярного пользования бритвой) не дул. Начавшаяся то ли война – то ли не война немцев с поляками, а потом и еще с кучей европейских стран его вообще никаким боком не задевала и, по большому счету, не интересовала. Потом внезапно накатились на него снежным комом неприятности уже личные. Не вышел вовремя на работу после отпуска и вообще непонятно, куда делся лучший друг его Сашка Нефедов. Жена его Клавка вся на сопли да слезы изошла: что с любимым? Оставил только письмо совершенно непонятное и пропал. Буквально через два дня – арест прямо на заводе. Не успел он свой грузовик в гараж поставить – а его уже в черную чекистскую машину под белы рученьки садят.

И совершенно дурацкие вопросы следователя. Когда Нефедова завербовала германская разведка: еще в Куряжской детской колонии или уже на заводе? А ему, Николаю Дмитриевичу Гурину, гражданин Нефедов когда предложил шпионить на пользу немцев? А жена Нефедова, Клавдия Николаевна Нефедова, когда вошла в шпионскую организацию: до своего супруга или после? А его начальник, Эдуард Павлович Торяник, был знаком с профессором Лебедевым Платоном Ильичом? То есть, каких-либо сомнений у энкавэдистов по поводу шпион ли вообще гражданин Нефедов не было в принципе. В этом у них была стопроцентная уверенность. Им требовалось лишь уточнить некоторые незначительные детали. Все Колькины уверения, что Александр Нефедов – честнейший советский человек, безусловно преданный СССР, Коммунистической партии и лично товарищу Сталину, вызывали у следователя только брезгливую гримаску, как будто он гадость какую-то невзначай раскусил. Его, правда, не били. Чего нет – того нет. Так только, мучили долгими бестолковыми допросами, слепили лампой в глаза до слез и не давали спать. Шантажировать его было нечем: родни никакой, не женат, даже постоянной любимой не было, так, все время меняющиеся заводские легкомысленные девчонки.

Пытались угрожать количеством лет лагерной отсидки, если пустят его по более строгой статье. Но Колька уперся и без очной ставки с Сашкой, вообще отказывался признавать его шпионом. Вдруг, без всяких объяснений, – с вещами из камеры на выход. Опытные сокамерники только посочувствовали: не к добру, мол. А ему в кабинете у следователя бац на стол бумагу: подписка о неразглашении того, что с ним здесь происходило. Бац другую – пропуск на волю. Иди ставший снова товарищем Гурин – работай и лишнего не болтай.

В общаге, правда, его койка уже оказалась занятой, но не беда – выделили в другой комнате, правда, с незнакомыми мужиками. Пришел на другой день на завод – встретили его товарищи шофера на всякий случай довольно прохладно, но он понимал их боязнь и особо не обижался. Полуторку дали, но уже не свою, а другую, постарше и порасхлябанней. Услышал устаревшие заводские новости. Оказалось, арестовали в один с ним день и его начальника Палыча. И тоже вчера выпустили с указанием отделу кадров восстановить в прежней должности. Во, дела какие непонятные творятся. Очень надеялся, теперь и Сашка объявится – вечером съездил к ним с Клавкой домой. Слегка опавшая от переживаний лицом и телом расстроенная Клавка, к сожалению, была одна. Ее, оказалось, тоже забирали куда следует и тоже вчера отпустили. А про Сашку – до сих пор никаких известий.

Только Колька начал ездить на новом-старом драндулете – повестка из военкомата. Прямо на завод принесли. Оказывается, пока он в НКВД на допросах прохлаждался, в стране начались какие-то Большие учебные сборы. Армейские. А еще раньше, еще в конце августа, Верховный Совет СССР приняли закон о всеобщей воинской обязанности. Во как. Даже в общагу после работы вернуться не дали – вместе с несколькими десятками молодых заводских работяг строем повели в районный военкомат. Вечером на поезд и – здравствуй Рабочее Крестьянская Красная Армия, которая «…от тайги до британских морей… всех сильней».

Хорошо хоть призвали его по специальности – не в пехоту. Как-никак, баранку крутить – тоже уметь надо. Что в Харькове на полуторке ездил, то и в армии за ее же привычный руль уселся. Переодели в новенькую, первого срока, защитную форму (ботинки, правда, были изрядно стоптаны кем-то еще до него), несколько дней отвели воинской учебе, приняли присягу на верность Родине и записали за ним старенький, с потертым ложем и воронением, карабин. На стрельбище водили всего один раз и выдали для обучения такому воинскому искусству всего четыре патрона (первый пробный – три в зачет). Отстрелялся он хорошо, командир даже похвалил. Зря, что ли Колька в свободное от работы время стрельбой в тире Осоавиахима частенько занимался (не совсем, правда, добровольно)? Пока другие вчерашние колхозники и работяги, призванные на сборы, изучали уставы, тактику, оружие и занимались самым важным в армии делом – строевой подготовкой, Кольке и другим шоферам пришлось крутить баранку. Кому-то ведь нужно было все привозить-развозить? Само не прилетит. Почему-то.

Вот так ехал он как-то со склада с полным кузовом обмундирования и прочего необходимого снаряжения, солнышко светит, птички сквозь опущенные стекла поют, свежий воздух, хотя и пыльный на грунтовой дороге. Красотища… Здорово оказывается на этих учебных сборах. Навроде загородного отдыха. Настроение замечательное (особенно после тюремной камеры). Глядь, а прямо на дороге зеленый под слоем пыли броневик памятником рукотворным застыл и красноармейцы в темно-синих испачканных комбинезонах и черных танковых шлемах на нем и вокруг. По дороге не проехать. Колька с перегазовкой перешел на первую скорость и осторожно съехал на обочину. И чего они стали, путь добрым людям перегораживая? Может, у них маневры такие? Когда мимо проезжал – глянул. Не, не маневры. Сломались родимые. Водитель верхнюю крышку и обе боковые железные створки капота приподнял и копается в середке. Второй, немного постарше, безусый (похоже, командир), из башни, как палец из кукиша, вверх сердито торчит. Третий, с круглым серьезным лицом, прямо на крыше перед башней уселся – смолит папироску. Четвертый, курносый улыбчивый блондин, ребристый шлем снял, верх комбинезона откинул, гимнастерку с майкой стащил и в траве придорожной уселся – загорает.

Колька осторожно своей полуторкой броневик обминул и обратно на дорогу выехал. Только собрался газануть и на вторую скорость переключиться – глянул на прощанье в зеркало заднего вида. Такое лицо понурое у молоденького командира в башне… Видно уже оценивает количество и глубину проникновения предстоящих трындюлей от начальства за задержку в дороге. И решил он незнакомым хлопцам помочь. Трудно ему что ли? А груз, что в кузове, на складе подождут. Это ведь он про запас везет. Тормознул Колька, врубил заднюю, аккуратно сдал к броневику, заглушил мотор и вышел на дорогу.

– Здравия желаю, товарищ командир, – молодцевато (в армии, как-никак, хоть и всего несколько дней), сам собой гордясь, вскинул он руку к пилотке. – Красноармеец Гурин. Разрешите полюбопытствовать: сломались?

– Сломались, – кивнул с пушечной башни расстроенный лейтенант (Колька только теперь рассмотрел под комбинезоном у него по два кубаря на петлицах).

– Разрешите попробовать вам подсобить? – улыбнулся, сияя веснушками ярче висящего над головой солнца, Колька.

– Разрешаю, – с надеждой тоже улыбнулся в ответ молоденький лейтенант. – Попробуйте, красноармеец Гурин. Мой водитель уже больше часа возится.

– Есть, попробовать, – опять радостно козырнул Колька и стал закатывать рукава. – Что тут у тебя? – спросил он хмурого, перемазанного маслом даже в неожиданных местах красноармейца.

– Да хрен его знает, – пожал тот неширокими плечами. – Стартер крутит – а двигатель не хватает.

– Искру проверял? Есть?

– Есть.

– Свечи?

– Выкручивал. Все в норме.

– Бензин поступает?

– Топливный фильтр был забит. Я разобрал. Прочистил. Все равно не запускается.

– А бензиновой помпы у тебя тоже нет? А где бензобак?

– Эх ты, деревня. На БА-10 бензобаки располагаются вверху в кабине, между отделением управления и боевым. Топливо поступает тем же самотеком, без помпы.

– Понял. Буду знать. Но я не деревенский – городской. Карбюратор разбирал?

– А зачем?

– Зачем… – передразнил Колька. – Сам деревня. На что хошь спорю: жиклеры у тебя в карбюраторе засорились. Давай ключи и кусок брезента расстели. (Колька споро отсоединил громоздкую черную емкость воздушного фильтра, снял и разобрал на куске брезента карбюратор). – Насос неси.

– Какой насос? – удивился водитель.

– Колеса ты чем подкачиваешь? Ртом? Или задницей?

– А-а-а, все-таки ты деревня, – обрадовался Колькин собеседник, что и в этом он опытнее рыжего наглого выскочки, – зачем нам насос? Бронеавтомобиль БА-10 – это тебе боевая машина, а не в тылу тушенку или, скажем, рваные портянки развозить. По нам в бою стреляют, знаешь ли. Поэтому покрышки заполнены специальной губчатой резиной. Их не подкачивают. И насос в комплект инструмента не входит. Понятно?

– Понятно, – кивнул нисколько не смутившийся Колька. – Интересно, а сколько раз по тебе уже стреляли? А?

– Пока еще не стреляли, – смутился уже водитель. Колька пошел к своей полуторке и вернулся с насосом.

– Качай, – сунул водителю насос Колька, и они вдвоем старательно продули все жиклеры разобранного карбюратора. Потом Колька заглянул в воздушный фильтр.

– Ты когда последний раз в нем масло менял, городской? (Водитель молча пожал плечами). Ты ж по грунтовке ездишь. Пыли вон сколько. У тебя ж в емкости фильтра уже не масло, а битум какой-то. Хоть асфальт укладывай. Запасное масло есть? В картере у тебя такое же.

– Нам не давали, – опять пожал плечами красноармеец. – На это служба снабжения имеется. А дома, в МТС, у нас этим слесаря занимались. Мое дело – баранку крутить.

– У нас в гараже на заводе машинами тоже слесаря занимались, – кивнул Колька. – Но в дороге, если станешь, где слесаря взять? Самому тоже знать надо и уметь. И масла запас никогда не помешает. Мало ли, что в пути сломается.

Колька вычистил воздушный фильтр от грязи, потом принес из своего ящика для инструментов небольшую заныканную канистрочку с маслом и бутылку с керосином. С помощью ветоши тщательно промыл керосином фильтр и карбюратор. Вытер все насухо. Залил масло в черную емкость воздушного фильтра и собрал. Поставил все на место. Открыл краник поступления бензина.

– Ну, что стоишь? – улыбнулся он водителю. – Заводи!

Красноармеец, наступив на приваренную ступеньку, забрался в кабину. Зашумел, раскручиваясь, стартер и буквально сразу затарахтел оживший двигатель. Водитель погазовал, проверяя обороты, и, выключив зажигание, смущенный вылез наружу. Не поблагодарив и, не замечая стоящего рядом сияющего веснушками и белыми зубами Кольки, стал закрывать бронированные створки и крышку капота, собирать свой инструмент и брезент. Из башни выбрался на крышу броневика и спрыгнул на дорогу повеселевший командир.

– Молодец, товарищ красноармеец, – радостно похлопал он Кольку по плечу, презрев требования устава, – спасибо тебе.

– Да, чего там, – продолжал улыбаться Колька, – всегда, пожалуйста. То есть, – решил он слегка проявить знания, полученные за несколько дней учебных сборов, и вскинул замасленную ладонь к пилотке, – Служу Советскому Союзу!

– Курите, – командир встряхнул и протянул ему пачку папирос. Колька осторожно, стараясь не испачкать пачку грязными пальцами, зацепил одну высунувшуюся вверх белую гильзу. Лейтенант взял себе вторую, поделился огоньком с Колькой и с наслаждением затянулся сам. – Вы где служите? – спросил он.

– В 36-ой легкотанковой бригаде, в 1-ом танковом батальоне, в хозяйственном взводе.

– У майора Персова? Так мы с вами из одного батальона, получается. Я комвзвода бронеавтомобилей лейтенант Иванов. Вы кадровый или на сборы призваны?

– На сборы.

– Откуда так хорошо в двигателе разбираетесь?

– А что тут разбираться? Он почти один в один, как в моей полуторке, только, как я только что узнал, без бензонасоса. А полуторку я знаю лучше своих пяти пальцев. Не один год езжу. Без хвастовства – любую поломку устраню. Были бы запчасти.

– Забыл: как вы сказали, ваша фамилия?

– Гурин. Красноармеец Гурин, товарищ лейтенант. Разрешите продолжать движение?

– Разрешаю, товарищ Гурин. Красноармеец Гурин. Продолжайте. И спасибо вам еще раз.

В этот же вечер его позвали к командиру хозвзвода. Взводный приказал сдать старшине автомобиль, карабин (который и так стоял в общей пирамиде в оружейной комнате), подсумки для обойм, спальные принадлежности и, согласно приказу комбата товарища Персова, явиться для дальнейшего прохождения учебных сборов к командиру бронеавтомобильной роты капитану Емельянову.

Радостный Колька (боевая машина вместо грузовика!) быстренько собрал свой не хитрый солдатско-шоферский скарб, потихоньку прихватив, между прочим, и кое-что из инструмента и ремкомплекта своей уже бывшей полуторки, и отбыл к новому месту службы.

– Ну что, товарищ Гурин, – приветствовал его, сидя за столом, ярко освещенным лампочкой под жестяным абажуром, скуластый, даже вечером пахнущий «Шипром» молодцеватый капитан. – Приказано на время военных сборов зачислить вас водителем в экипаж лейтенанта Иванова. Будете управлять машиной взводного.

– Есть, товарищ капитан, – радостно козырнул Гурин, – управлять машиной командира взвода лейтенанта Иванова!

– Понравились вы Иванову. Просил он за вас. Вы, я вижу, тоже рады. А справитесь? Бронеавтомобиль – это все-таки – не полуторка, хоть и на ее модернизированной версии и создан. Потяжелее будет. В управлении сложнее и привередливее. И, «если завтра война» – воевать на передовой придется, а не грузы в тылу развозить.

– С управлением, товарищ капитан, уверен, справлюсь. Чуть потренируюсь и справлюсь. Я дюже хваткий ко всему новому. Вот увидите. А «если завтра война», то я так считаю: от судьбы не уйдешь. Пуля или снаряд и в тылу найти могут, если суждено.

– Правильно считаете, товарищ Гурин. Ужинали?

– Так точно, товарищ капитан. Ужинал.

– Тогда так. Найдете свой экипаж, заодно и смекалку проявите, – устроитесь на ночлег. А завтра с утра, после завтрака, первым делом обращаетесь к ротному старшине товарищу Баланде. Он вас экипирует, как у нас положено. Потом – служба. Все поняли?

– Так точно, товарищ капитан. Найти свой экипаж, утром обратиться к старшине Баланде за экипировкой и служить! Разрешите выполнять?

– Разрешаю, – кивнул капитан и углубился в свои бумаги.

Языкастый Колька быстро нашел свой экипаж и познакомился с новыми товарищами: светловолосым курносым смешливым радиотелеграфистом-пулеметчиком Олегом Голощаповым и серьезным коренастым башенным стрелком Геной Минько. Больше всех был доволен молоденький интеллигентного вида командир машины, а заодно и комвзвода бронеавтомобилей лейтенант Иванов.

Наутро, сразу после обильного, но не очень вкусного завтрака (да ему не привыкать), с разрешения командира, Колька отправился на поиски ротного старшины. Нашел. Недовольный темноволосый усатый дядька далеко за тридцать сперва стал возмущаться, что склад пуст, ничего нет, еще не подвезли, и пусть красноармеец Гурин продолжает проходить свои недолгие учебные сборы в ботинках с обмотками без всяких положенных по штату экипажам бронеавтомобилей дополнений в обмундировании, амуниции и личного оружия.

На что Колька, по-прежнему лучезарно улыбаясь, не спорил, согласился с совершенно справедливым мнением многоопытного старослужащего старшины, но пообещал сию же минуту сбегать к ротному командиру товарищу капитану Емельянову и поделиться этим старшинским мнением уже с ним. Незлобиво матерясь дорогой, старшина отвел бойца Гурина в свою каптерку и выдал (как от сердца свое собственное, кровью и потом выстраданное, отрывал) изрядно ношенные сапоги с двумя парами свежих портянок, темно-синий уже испачканный комбинезон, черный танкистский шлем, противопылевые очки и сильно потертую светло-коричневую кобуру. Личное оружие, еще дореволюционный наган 1916 года выпуска, под номером *****, сказал старшина, будет теперь значиться за ним, но храниться по-прежнему в оружейной комнате.

Колька переобулся, с гордостью нацепил потертую пустую кобуру на ремень и, оставив старшине, в виде подарка, свои тоже не первого срока ботинки с брезентовыми обмотками, отправился нести службу на новом месте.

Как он и обещал капитану Емельянову, за несколько дней с помощью товарищей по экипажу и водителей других броневиков взвода, Колька вполне освоился с бронемашиной и с ее не таким уж и сложным управлением. Понравилось ему далеко не все. Водить броневик, конечно, почетнее, чем полуторку, но комфорта в разы меньше. Дерматиновое сиденье неудобное, жесткое, в движении непривычно жарко от двигателя даже при полностью открытой лобовой заслонке (по-походному). Когда попробовал двигаться в боевом положении, при закрытой заслонке, – почувствовал себя вообще невыносимо, тяжелее, чем в парной под самым потолком. Да еще и смотреть на дорогу через узкую щель, закрытую пулестойким стеклопакетом (триплексом), оказалось тем еще «удовольствием»: видимость маленькая, глаза напрягаются и очень быстро устают.

Еще больше «обрадовал» своими рассказами развеселый радиотелеграфист-пулеметчик Олег Голощапов. Сам-то он кадровый, в армии второй год, не воевал, но от каких-то других товарищей слыхивал о недавнем боевом применении таких же броневиков в Монголии. Так вот, не то, что руки-ноги, – голову бы оторвать конструктору, который придумал бензобаки ставить под крышей за спиной у водителя и пулеметчика. Неужели другого места для них не нашлось? Один бронебойный снаряд пробивает броню – взрывается внутри – его осколки дырявят бак – и водитель с пулеметчиком щедро орошаются бензином и сгорают, даже, если их помилуют сами осколки. Спасения нет. Иногда, с близкого расстояния, хватает и одной пули из крупнокалиберного пулемета или обычного калибра, но бронебойной. А если при движении по-походному, при открытой лобовой заслонке, враг пульнет через окошко обычнейшей винтовочной пулей и даже ни в кого из экипажа, допустим, не попадет – только лишь бак пробьет? Результат от раскаленной в полете пули, может быть тем же. А не будь там бака, от одной пули или осколков снаряда, глядишь, и не пострадали бы. Или отделались только ранениями.

Кроме того, передняя стенка бака за спиной пулеметчика не дает ему полностью выдвинуть складной приклад – стрельба получается не очень меткая. И о чем или каким местом эти конструктора только думали? Командир говорил: на заводе итоги монгольских боев учли – сейчас, вроде бы, начинают выпускать улучшенные машины с бронированными бензобаками снаружи, на задних крыльях. Дай-то бог, которого, как он, комсомолец Голощапов, знает, конечно же, нет. Но, «если завтра война» – их экипажу придется героически сражаться (а, возможно, и погибнуть) именно на этом пожароопасном «чуде» советского бронеавтопрома. Нет, нет! Он, красноармеец Голощапов, вовсе не ругает советскую промышленность. Но такую дурь, как внутренние бензобаки прямо наверху за спиной, могли придумать и пустить в производство только враги народа или полные кретины!

Поразмыслив над услышанным, новоиспеченный водитель бронеавтомобиля красноармеец Гурин с мнением радиотелеграфиста-пулеметчика Голощапова согласился. Но проситься обратно на полуторку даже и не подумал (да и кто бы ему это разрешил?). Сколько там тех учебных сборов? Месяц? Два? Да, и войной который год пугают… С детских лет только и слышишь все время: вот-вот нападут подлые буржуины-империалисты. А они все как-то не нападают и не нападают. Военные конфликты, где наша непобедимая и легендарная Красная Армия сражалась, – так они далеко от наших границ были: Испания, Монголия, Китай. Не дрейфь, Колька, прорвемся!

И вот – прорвались. Пока, правда, всего лишь через границу с Польшей. Да и прорывались не они – они лишь в уже прорванный прорыв спокойно вошли. Командир, лейтенант Иванов, приказал двигаться на максимальной скорости и по-походному. Переднюю и боковые заслонки открыли для вентиляции, немного пыльный от первой бронемашины встречный ветер обдувал, но полностью от жары совершенно не спасал. Проскользнула одна небольшая, хотя и подленькая мыслишка: если впереди засада – первыми сожгут не их. Устыдился такой подленькой мыслишки Колька. Он вторым ехать не просился – так командир приказал. Не его в этом вина.

Вчера загрузили в броневик полный боекомплект: почти полсотни (49) снарядов к 45-мм пушке и 33 собственноручно набитых патронами толстых трехрядных диска к двум пулеметам ДТ. Патроны старшина выдал и к личному оружию, которое из оружейной комнаты быстро перекочевало в кобуры. Колька с удовольствием зарядил каморы барабана своего старенького нагана золотистыми латунными патронами с полностью утопленными в зауженные к концам гильзы плоскоголовыми пулями. 14 патронов, полное содержимое картонной пачки, поместились в специальном кармашке потертой кобуры. Еще три с половиной пачки он спрятал про запас в свой вещевой мешок.

Жаль, мало ему пришлось попрактиковаться в стрельбе из револьвера. На стрельбище водили только один раз. Выдали, как и в случае с карабином, четыре патрона и стреляй в свое удовольствие, сколько хочешь: один выстрел пробный – три в зачет. Из нагана Колька отстрелялся, стыдно вспоминать, гораздо хуже, чем из карабина. Практика нужна, опыт. Интересно, а пулеметчик и командир из вооружения самого броневика метко стреляют? От этого, как-никак, теперь и Колькина жизнь напрямую зависит.

Вдали на встречной полосе шоссе показалась пешая темно-зеленая колонна, похоже – польское войско. Передний броневик немного сбавил ход, его комэкипажа Сердюк, в звании отделенного командира, обернулся ко второй машине и показал рукой вперед, на колонну. Лейтенант Иванов по танковому переговорному устройству (ТПУ) велел сбросить скорость и своему водителю. Через время передний броневик остановился; Иванов приказал Кольке медленно выехать на встречную полосу движения, в лоб полякам, и тоже стать, не доезжая до первой машины метров двадцать. Остановилась перед ними и польская колонна, но в стороны не рассыпалась и к бою явно не готовилась. Винтовки продолжали мирно висеть у солдат за плечами.

– Значит так, – услышал Колька в наушниках шлемофона голос командира. – Я сейчас пойду – пообщаюсь с панами поляками. Минько, остаешься старшим в экипаже. Пересядешь на мое место. Следить внимательно. И за поляками и за мной. Зарядить осколочным без колпачка и навести на колонну метров на двадцать дальше от первой шеренги. Если я сниму с головы шлемофон – стреляй, обо мне не думай. Голощапов, выходи на связь с батальоном и сообщи о встрече примерно с ротой пехоты почти сразу за… Какой мы пункт проехали? – Иванов сверился с вложенной в палетку картой, – за Листвином. Если начнется бой, – сразу же им сообщишь. Свой пулемет тоже к стрельбе подготовь. Гурин, двигатель не глуши, близко к себе никого не подпускай, начнется стрельба – закрывай все заслонки в кабине и створки капота. Над двумя машинами старшим остается отделенный командир Сердюк. Ну, я пошел.

Иванов поднял очки на шлемофон, волнуясь, расстегнул кобуру нагана, а потом снова застегнул ее шлейку на шпенек: пусть не думают паны поляки, что боюсь. Вытащил штекер шлемофона из разъема. Зачем-то заглянул в планшет, где среди прочего хранилось, как он надеялся и, как убеждал политрук роты товарищ Рыбкин, «самое мощное оружие»: пачка листовок с заранее переведенной на польский язык речью товарища Молотова в сокращенном виде и выбрался из башни через верхний люк.

Немногочисленное польское войско в составе пехотной роты, прекратив движение, спокойно стояло на месте. Подойдя к передней машине, лейтенант Иванов велел выглядывающему из башни отделенному Сердюку командировать в его распоряжение своего пулеметчика Никитина, сносно разговаривающего по-украински. Распахнулась правая дверца броневика, и на дорогу спрыгнул невысокий ладный пулеметчик.

– Пушку и пулеметы изготовить к бою, – негромко распорядился лейтенант. – Если я снимаю шлемофон – начинай воевать. Первый выстрел осколочным без колпачка даешь по колонне метров за тридцать от ее начала. Потом – по обстановке. Подойдут ближе – картечью. О нас с Никитиным не заботишься, главная задача – сохранить машины. Если, что со мной – общее командование дозором на тебе.

– Никитин, – сказал Иванов, уже направляясь к полякам, – улыбаемся. Ты просто моя свита. Для солидности и для перевода. Надеюсь, украинцы у них имеются. Твое дело переводить и улыбаться. От меня не отходить и на провокационные вопросы не отвечать. Будут что спрашивать лично тебя, – ссылайся на командира, на меня, и опять-таки улыбайся.

Когда до колонны оставался десяток метров – им на встречу вышли тоже двое: один, явно офицер, с тремя звездочками на погонах и в фуражке с жесткой угловатой тульей, другой носил на погонах по две нашивки, а на голове мятую, но тоже угловатую, а не привычно круглую, фуражку. Приблизились. Офицер четко вскинул два отставленных пальца к голове и представился. Иванов разобрал только фамилию – Ольшевски.

– Капитан Ольшевский, – перевел на русский второй поляк. – Капрал Погребняк, – представился сам, тоже ловко козырнув двумя пальцами.

– Лейтенант Иванов, – отдал честь всей ладонью Иванов.

– Красноармеец Никитин, – козырнул за командиром пулеметчик, но паны поляки даже не удостоили его взглядом.

Иванов, продолжая доброжелательно улыбаться, открыл планшет, достал два экземпляра «самого мощного оружия» и вручил обоим панам. Какое-то время у них ушло на чтение и соображение. Запшекал непонятными словами капитан.

– Пан капитан просит пана лейтенанта подтвердить: Красная Армия действительно идет в Польшу, чтобы помочь нам воевать с германцами? – спросил капрал.

– Переведи пану капитану, что мы вошли в Польшу не как захватчики, а как защитники. Или пан капитан надеется, что каким-нибудь чудом Польша сама победит фашистов? Где помощь Англии и Франции? Разве они наступают на Германию? Уже две недели, как войну объявили, а даже, как ему достоверно известно, союзным солдатам не раздают боевые патроны. Где польское правительство? Не ваш ли президент первым сбежал из Варшавы, как только немцы перешли границу?

– Варшава еще держится, – перевел капрал своего капитана.

– Еще! – выделил одно его слово Иванов. – Поляки очень храбрые и умелые солдаты. Вот только с собственным руководством и с союзниками им явно не повезло. Пан капитан прекрасно и сам знает, как бестолково обстоят у них дела в организации обороны от немцев.

– Вы будете вместе с нами сражаться с немцами? Об объявлении Советским Союзом войны Германии в речи пана Молотова ничего не говориться.

– По обстоятельствам, – сделал солидное лицо лейтенант Иванов. Возникнет такая необходимость – будем.

– Что Советский Союз предлагает делать польской армии на территории занимаемой Красной Армией?

– На какое-то время, краткое время, вам придется сложить оружие. Красная Армия, быстро продвигаясь на запад, войдет в соприкосновение с германскими войсками и остановит их. С боями или без – это уж, как получится. Но поляки в этом советско-германском противостоянии участвовать категорически не должны. Таков приказ Советского правительства и требования сложившейся весьма непростой международной обстановки. Если польские части, вопреки пользе для собственной страны, будут препятствовать мирному продвижению Красной Армии – ей, к сожалению, будет применено оружие.

– Рота под командованием пана капитана движется походным маршем в направлении восточной границы по приказу пана полковника Грыня. В бой с Красной Армией пан полковник приказывал не вступать. Что нам рекомендует делать пан лейтенант?

– Я вам, пан капитан, настоятельно рекомендую отвести свою роту с дороги в поле, благо урожай с него вашими крестьянами уже собран, и устроить привал. Винтовки составьте в козлы, рядом сложите пулеметы, патроны, гранаты и прочее оружие, боеприпасы и амуницию. За нами следует наш танковый батальон в составе танковой бригады. Он уже скоро будет здесь. Вам расскажут, что делать дальше. Да, и воткните перед собой на обочине какой-нибудь белый флаг. Чтобы точно избежать каких-либо недоразумений.

– Вы предлагаете нам капитулировать?

– У нас приказ, не оставлять в своем тылу вооруженные польские части. Поймите нас правильно. Я искренне уверен, что это сугубо временная мера. На всякий случай. Когда Красная Армия войдет в соприкосновение с фашистами и защитит восточную часть Польши от порабощения Германией – у вас восстановится порядок и, надеюсь, после определенной проверки большая часть польских солдат и офицеров продолжит воинскую службу, или будет демобилизована и распущена по домам.

– А если дом пана капитана на той стороне, – капрал махнул рукой на запад, – под германцем?

– Извините, пан капитан, но это уже не в моей компетенции, – пожал плечами лейтенант Иванов.

– Пану капитану нужно переговорить со своими офицерами, – сказал капрал. – А мы с вами давайте постоим, покурим.

Лейтенант Иванов достал из планшета и протянул пану капитану еще листовки. Пан капитан их взял, вежливо козырнул и зашагал к своей роте, впереди которой сгрудились, судя по погонам со звездочками и жестким головным уборам, несколько офицеров. Капрал достал пачку сигарет и предложил красному командиру и его сопровождающему. Иванов и Никитин угостились, лейтенант в свою очередь угостил поляка папиросами «Казбек» из мятой пачки. Закурили.

– Откуда вы, пан капрал, так хорошо знаете русский? – спросил Иванов просто, чтобы не стоять молча. – Совершенно чисто говорите.

– Я вырос в Перемышле. Семья у меня русско-украинская. Дома говорили по-русски. В ремесленном училище – тоже.

– Ясно, – кивнул Иванов, глубоко затягиваясь и не особо понимая: о чем с поляком говорить можно, а о чем – нежелательно. Пан капитан дошел до своих офицеров и раздал им листовки с речью Молотова.

– А как у вас в Советском Союзе живется? – спросил, ехидно улыбаясь прищуренными глазами, капрал. – А то у нас разное рассказывают. Не знаешь, прямо, чему и верить.

– Да, хорошо живется, – решительно стал на защиту своей Родины лейтенант. – Капиталистов и помещиков – нет. Частной собственности – нет. Всё: земля, заводы, дома, леса – всё общее, всё народное.

– А колхозы – это хорошо или плохо?

– Конечно, хорошо. Сообща все делать легче: и землю обрабатывать, и скот выращивать и птиц разводить.

– А у нас рассказывали – жуткий голод по деревням был от этих ваших колхозов. Насильно, мол, крестьян туда загоняли, землю, зерно и скот отбирали и городских коммунистов, ничего в этом не соображающих, управлять присылали.

– Да, байки все это, – влез в разговор Никитин, забывший, что ему приказано молчать и тоже решивший отстаивать честь родной страны. – Вражьи сплетни. Я сам деревенский. Колхозник. Ты, приятель, еще скажи, что у нас и бабы общие, – ловко увел он разговор в другую сторону.

– Ну, да, – кивнул улыбающийся капрал, – и такое о вас слышал.

– Вот жаль, – шутливо всплеснул руками Никитин, – что до нашего колхоза это прекрасное новшество не так и не добралось, что мою постылую бабу до сих пор не обобществили. Все сам да сам, как последний дурень, с ней уже который год мучаюсь. А было бы, как у вас тут про нас рассказывают: всех баб в одну избу и приходуй по очереди любую, когда душе или телу потребуется. А домой с поля вернешься – свобода: никто тебе плешь руганью не проедает, никто ухватом не грозит, никто ничем не попрекает… Поел на общей колхозной кухне и отдыхаешь себе спокойно в хате без бабьего и детского визга. Или с мужиками за стаканом первача хоть до утра о житье-бытье и мировой политике рассуждаешь. Вот была бы у меня житуха…

Вернулся капитан. Что-то неразборчиво пропшекал.

– Пан капитан говорит, – перевел посерьезневший капрал Погребняк, – что офицеры его роты согласны сложить оружие. И ждать подхода основных сил Красной Армии. Офицеры спрашивают: можно ли им оставить личное оружие?

– Думаю, можно, – кивнул довольный, что обошлось без боя, лейтенант Иванов. Оставляйте. Честь имею, – вспомнил он выражение царских офицеров из фильмов о Гражданской войне и козырнул. – Нам нужно двигаться дальше.

Попрощавшись, каждый вернулся к своим. На обратном пути лейтенант Иванов почувствовал, что у него слегка дрожат ноги и пот не ручьем, а целой рекой, стекает по спине вдоль позвоночника. Довольный, что поляки сдались без боя, лейтенант даже забыл отругать Никитина, нарушившего его приказ о молчании.

Бронеавтомобили медленно, чтобы не пылить на добровольно смирившихся поляков, покатили дальше на запад. Польская рота отошла с дороги и стала готовиться к привалу: солдаты споро составляли винтовки в козлы и снимали амуницию. Кое-кто приветливо махал проезжающим советским броневикам руками, фуражками и пилотками. Что-то, не разбираемое за рокотом моторов, кричали.

– Вот это я понимаю – война, – похвалил по внутренней связи Голощапов. – молодцом, товарищ лейтенант. Поговорили – и целая стрелковая рота сдалась. Ни единого, мать их польскую богородицу, выстрела!

– Моей заслуги здесь нет, – заскромничал товарищ лейтенант, – это все речь товарища Молотова так на них подействовала. Олег, а ты с батальоном связался?

– Так точно, командир, связался. Удалось. Передал, как вы приказывали, о встрече с пехотной ротной колонной.

– Теперь передай, что поляки согласились сложить оружие без боя и ждут подхода наших сил. Следуем дальше в направлении на Дубно. Вперед.

2. Первые трофеи.

И они следовали. Проезжая мимо лесочка, отстоявшего справа от дороги метров на триста, Колька сквозь равномерное урчание своего мотора услышал постороннюю трескотню, но вначале не придал ей никакого значение. Лейтенант, хоть до этого и ни разу не бывавший под обстрелом, среагировал быстрее – присел на сиденье и скрылся внутри башни, успев до этого снять со стопора и захлопнуть за собой верхний полукруглый люк.

– Закрыть заслонки, – приказал он. Колька, не убирая газ, повернув ручки, опустил сперва лобовую, потом левую боковую, за ними прикрыл и створки радиатора; Голощапов закрыл свою в дверце справа. Без притока свежего воздуха сразу припекло. В первом броневике Сердюк тоже нырнул в башню. – Скорость не сбавлять, – продолжил Иванов. Осколочный. Без колпачка.

Минько, утопив пальцем тугой инерционный предохранитель пушки, многократно отработанным движением дернул назад короткую рукоятку затвора и опустил запирающий клин, открыв голодный зев зарядной каморы. Взял из боеукладки осколочный снаряд, уже побывавший сегодня в пушке, опять снял с него колпачок и вогнал на знакомое ему место. Фланец гильзы, вошедшей до упора, запустил работу автоматического запирания затвора, и вертикальный клин под действием пружины поднялся вверх, закрыв зарядную камору со снарядом и взведя попутно ударник. (При стрельбе без колпачка осколочная граната взрывается моментально при встрече с препятствием, давая максимум осколков; а с колпачком – с небольшим замедлением, позволяющим ей проникнуть вглубь препятствия перед разрывом, производя больше фугасное действие).

– Осколочный. Готово, – отчитался Минько. Иванов вовсю крутил по сторонам панорамным перископом, всматривался, пытаясь обнаружить врага. Колька не видел ничего, кроме узкого участка дороги перед собой и кормы броневика Сердюка метрах в пятидесяти. В узкую левую щель ему тоже ничего стоящего внимания не наблюдалось. Пулеметная трескотня справа продолжалась. К ней добавились и одиночные беспорядочные выстрелы. Как горохом, совершенно безвредно, наконец-то сыпануло по боковой броне. Напряженно вглядывались в свои узкие закрытые триплексами боковые щели и Голощапов с Минько.

– С опушки леса бьют, – наконец определил Иванов. – Стой.

Колька затормозил. Командир, действуя обеими руками, выключил стопоры башни и пушки, задействованные на время движения и, быстро работая маховиком на второй скорости, повернул башню вправо, в сторону леса, почти на 90о. Для большей точности переключил скорость поворота башни на первую, в два раза более медленную и, покинув вращающийся панорамный перископ, уперся лбом в налобник телескопического прицела, совмещенного с осью орудия. Наведя двумя маховиками перекрестье прицела на мелькающий огонек пулемета сначала по горизонтали, а потом и по вертикали, нажал правой ногой на педаль пушечного спуска. Оглушительно грохнул выстрел башенной сорокапятки.

Более короткая, чем при стрельбе бронебойным снарядом, отдача откатившейся назад пушки, как ей и подобает, не смогла самостоятельно открыть клиновой затвор. Натасканный в учении до автоматизма Минько опять дернул за рукоятку затвора – выскочившая горячая гильза, звонко цокнув о тыльную часть гильзоулавливателя, провалилась в его подвешенный снизу брезентовый мешок. Едко пахнуло сгоревшим порохом. Башенный стрелок, как и положено, если командир молчит, опять зарядил пушку осколочным без колпачка.

Колька результата первого для их бронеавтомобиля боевого выстрела не видел. Он только слышал в наушниках шлемофона переговоры командира и стрелка. Еще ему было видно, что броневик Сердюка тоже остановился и, повернув башню вправо, также влупил из пушки по лесочку.

Первый разрыв выстрела лейтенанта Иванова лег ближе сверкающего огонька и левее метров на десять. Вражеские пули продолжали безвредно цокотать по броне. Иванов слегка подкрутил маховики и снова надавил ногой на педаль спуска. Бах! Огненно-дымный невысокий куст ненадолго вырос почти на месте мелькающего огонька пулемета. Стук пуль по броне прекратился. Треск очередей и мелькание огонька – тоже. Еще, на всякий случай, не меняя наводку, два беглых. Бах! Бах!

– Коля, медленно вперед, – скомандовал Иванов, оставив последний снаряд в стволе, и, повернувшись к панорамному прицелу, стал внимательно осматривать опушку леса по обе стороны от уничтоженной пулеметной точки.

Перед тем, как тронуться с места, Колька машинально, как раньше в наружное зеркало полуторки, глянул в левую боковую щель дверцы, прикрытую бронестеклом. За ней мелькнула фигура подбегающего человека в чужой темно-зеленой форме с чем-то горящим в руке.

– Слева! – перепугано заорал Колька и вместо первой передней передачи врубил заднюю. Полный газ. Завизжали, проворачиваясь на щебенчатой дороге, покрышки и тяжелый броневик дернулся, разгоняясь, назад. Теперь Колька ясно видел бегущего к ним по дороге поляка уже через лобовую щель. Заметил его и Голощапов – рядом оглушающе затарахтел его курсовой пулемет – пустые гильзы глухо застучали, ссыпаясь в постепенно растягивающийся вниз брезентовый мешок улавливателя. Поляка сломанной куклой отбросило назад, его бутылка с примотанной к горлышку горящей тряпкой упала на дорогу, лопнула и пыхнула высоким огненным грибом. Колька продолжал ехать задним ходом, стараясь не слететь с дороги; слева из-за копен соломы, стоящих метрах в двадцати от обочины, на дорогу через неглубокий кювет выбегали еще несколько человек. Длинные очереди взбудораженного смертельной опасностью Голощапова. Едкая вонь пороховых газов. Все нападающие попадали. Убиты или притаились. На обочине полыхнул в небо еще один бензиновый гриб. Командир вовсю крутил панорамным перископом, выискивая возможные опасности.

– Стоп, – приказал он. – Олег, упавших поляков видишь? Из пулемета достанешь?

– Вижу, – ответил Голощапов. – Достану.

– Проверь их короткими.

– Есть, проверить короткими, – ответил Голощапов и по очереди отстрелялся двумя-тремя патронами по нескольким лежащим на дороге, на обочине и в поле неподвижным телам. Один поляк дернулся. По нему Голощапов добавил еще. Другой, не дожидаясь очереди, вскочил и бросился бежать влево. – Этого не достану, командир, – крикнул пулеметчик. – Уже в мертвой зоне. Из своего пулемета попробуйте.

Лейтенант переключился на вторую скорость и быстро завертел маховиком, разворачивая башню влево.

– Гена, – сказал он при этом стрелку, – Я наведу грубо, с опережением, а ты берись за пулемет и поупражняйся.

Но поупражняться в стрельбе из спаренного пулемета Минько не успел: бегущего поляка раньше срезал такой же пулемет из быстрее развернувшейся башни первого броневика. Выстрелы прекратились, в усилившейся жаре, тяжело отягощенной еще и удушливой едкостью сгоревшего пороха, сквозь шлемофон Кольке слышалось только слабое тарахтенье собственного мотора на холостом ходу. Лейтенант Иванов внимательно осматривался вокруг, медленно вращая панорамный прицел.

– Не нравится мне что-то первый ряд копен у дороги, – сказал он. – Не к месту они здесь как-то. Да и форма у них неаккуратная и размер меньше. В них, похоже, как раз выскочившие на нас поляки и таились… Так, снаряды тратить не будем, а из пулемета я сам весь ближний ряд прощупаю. Здесь меткость не нужна. Олег, а ты свой диск смени, в нем уже патроны должны заканчиваться.

– Есть, сменить диск, – отозвался Голощапов и заклацал железом.

Лейтенант довернул маховиком башню; опустил спаренную установку и, перенеся ногу с левой педали пушечного спуска на правую пулеметного, прошелся очередью в полдесятка патронов по ближайшей копне в полуметре от земли. Из-за соседней копны, не дожидаясь обстрела, выбрался в сторону дороги безоружный поляк в каске с поднятыми руками. Сдающегося пана Иванов не тронул и перешел к третьей копне.

Бронеавтомобиль Сердюка, повторяя действия командира, тоже развернул башню и стал прочесывать пулеметным огнем ближайший к нему стожок. Из него вспугнутым зайцем выскочил в поле и помчался прочь, нелепо вскидывая ноги в коротких обмотках, высокий поляк. Башня Сердюка слегка повернулась в его сторону – скупая очередь, отчетливо прошедшаяся темным пунктиром по его спине – поляк рухнул. Из-за остальных копен, видно поняв, что бегством не спастись, а продолжать прятаться – получить пулю, выбрались еще несколько безоружных солдат в касках с поднятыми руками.

– Прекратить огонь, – скомандовал Иванов. Покрутил во все стороны панорамой – ничего тревожного не увидел. Откинул крышку башенного люка вперед (мерзко пахнуло горелым мясом) и осторожно выглянул наружу. Высоко не высовываясь, внимательно осмотрелся в бинокль. Поляки с поднятыми руками самостоятельно сгрудились в небольшую кучку на краю сжатого поля: вместе, наверное, им было не так страшно. Две разбившиеся бутылки с бензином на дороге и обочине уже практически догорели. На месте недавних огненных грибов еще тлели в черных ошметках мундиров два обуглившихся трупа их незадачливых метателей.

– Значит так, – сказал Иванов, опуская бинокль и сверяясь с картой в палетке, – Олег, передай в батальон. Между селами Костянец и Липа нарвались на засаду. Из лесочка, расположенного справа, по нам был открыт ружейно-пулеметный огонь. Остановились для уничтожения противника. Прямым попаданием уничтожили пулеметную точку. В это время из-за копен сена, слева от дороги подверглись нападению поляков-поджигателей с бутылками бензина. Часть нападающих уничтожили, часть сдалась. У нас потерь нет.

– Есть, командир. Передаю.

– Я иду к панам, – продолжил лейтенант. – Побеседую. Всем смотреть в оба. Коля, а ты молодец: вовремя заметил поджигателей. Чуть всех к едреней фене не спалили. Так держать.

– Есть, так держать, – обрадовался и похвале командира, и общему спасению Колька. – Я случайно его заметил, – стал он словоохотливым после выброса адреналина от едва миновавшей смерти. – Честно, случайно. Просто глянул влево, я так еще на гражданке привык, – бежит гад. Ну, я и рванул машину назад. Даже сообразить ничего не успел. Руки-ноги сами все сделали.

– Вот и молодец, что, даже не думая, правильно поступаешь. В бою особо раздумывать некогда – воевать надо. И чутье важно. Все молодцы. И Олег и Гена.

Лейтенант, гордящийся в глубине души тем, что он не растерялся в своем первом бою, медленно вылез из люка, спустился с броневика, достал на этот раз из кобуры наган и, держа его в опущенной руке, направился к полякам.

– Русский кто понимает? – спросил, подойдя к ним метров на пять.

Поляки молчали и испуганно зыркали на молоденького русского «офицера».

– Сердюк! – громко крикнул Иванов выглядывающему из башни своего бронеавтомобиля отделенному командиру. – Пришли ко мне Никитина.

Через пару минут быстрым шагом тоже с револьвером в руке к нему подошел невысокий ладный Никитин. Никитин, кадровый красноармеец, служащий уже второй год, хоть и русский по рождению, жил до призыва со своей семьей в украинской деревне где-то под Полтавой. Так у них сложилось. Предпочитал говорить на русском, но и по-украински разговаривал не хуже любого сельского хлопца. Вот пусть с поляками и общается: политрук уверял, что в польском и украинском языках тьма общих слов; да и сами украинцы в польской армии вполне могут повстречаться.

– Спроси у них: кто старший? – велел Иванов. – Кто командир? А то я их знаки различия не запомнил. Путаюсь.

Поляки поняли его еще до перевода Никитина – вперед вышел и козырнул двумя пальцами усатый немолодой, лет тридцати с гаком, вояка с желтым шевроном на погонах.

– Сержант Муховецки, – представился он хоть и по-польски, но вполне понятно

– Кто приказал организовать засаду? – спросил Иванов – Никитин перевел.

– Говорит, что подпоручик Осинский, – ответил Никитин.

– Где он?

«Был в лесу» – без перевода понял Иванов слова сержанта, подтвержденные кивком в сторону далекой опушки.

– Сколько с подпоручиком людей? Сколько пулеметов?

– Одно отделение: восемь солдат оставалось. Один ручной пулемет.

– Сколько человек было с сержантом?

– Два неполных отделения: четырнадцать человек.

– Пусть пан сержант внимательно осмотрит и сосчитает своих сдавшихся и убитых солдат. Все здесь или кого-то не хватает? Если соврет – расстреляю на месте.

Выслушав Никитина, сержант обернулся к сдавшимся товарищам, потом, вертя головой и пришептывая губами, стал, не сходя с места пересчитывать трупы. Лейтенант Иванов в свою очередь занялся арифметикой: пятеро стоят с поднятыми руками плюс сержант – шестеро. Два убитых в поле – восемь. Два на дороге – десять. И три лежат на обочине – тринадцать. Как минимум, одного не хватает.

– Спроси: четырнадцать – это с сержантом или без, – велел Иванов.

– Без, – выяснил Никитин и добавил. – Говорит, двоих не хватает. Кого именно он не видит. Не знает, кого убили.

– Где могут быть эти двое?

– Где-то тут в поле прячутся, за копнами.

– Пусть прикажет им выйти. Я гарантирую им жизнь. Иначе мы подожжем копны и в плен уже никого брать не будем. На размышление время не даю. Кто сразу не выйдет – будет уничтожен.

Сержант прокричал ультиматум. Из-за второго ряда копен поднялись с земли с вздернутыми вверх руками еще два безоружных поляка в касках и пошли сдаваться.

– Пусть сержант хорошенько подумает (от этого зависит его жизнь): теперь все?

– Думаю, он говорит: все, – перевел Никитин слово «вшистко».

– Пусть пошлет одного человека собрать и сложить у дороги все оружие и боеприпасы. Всю их амуницию. И без глупостей. Если кто-нибудь один решит проявить геройство – расстреляем всех. Еще два человека должны собрать всех убитых и сложить там, – лейтенант показал рукой. – Остальным можно опустить руки. Выполнять. И вот еще, – лейтенант, вложив наган в кобуру, достал из планшета листовки. – Скажи: пускай прочитают.

Сержант взял листовки, козырнул, повернулся к своим и отдал распоряжения. Рослый костлявый солдат с грубыми чертами лица отправился за оружием, а двое, менее довольные, – за своими убитыми товарищами. Остальным сержант раздал речь Молотова, оставив одну себе.

Сержант не зря назначил для сбора оружия рослого, как видно отличающегося силой солдата. Этот костлявый здоровяк постепенно навьючил на себя больше десятка винтовок с непривычно загнутыми вниз рукоятками затворов, брезентовые сумки, ремни с плоскими штыками, малыми лопатками, патронными подсумками и кобурами пистолетов, ранцы с шинелями, противогазы и незнакомый Иванову ручной пулемет с коротким нижним магазином. Всю эту гору он небрежно свалил возле лейтенанта и даже не запыхался. Потом флегматично собрал оружие и вещи убитых, уже уложенных его товарищами в ряд на краю поля. Принесли на шинелях даже обугленные скрюченные останки двух солдат, сгоревших от собственных бутылок. Поляки затушили шинелями почти полностью выгоревшее обмундирование и положили их, еще дымящихся и тошнотворно воняющих горелым мясом, с самого краю.

Лейтенант Иванов, пересилив себя, для воспитания собственной мужественности, прошелся, внимательно всматриваясь, перед телами первых убитых его подчиненными чужих солдат. С большим трудом ему удалось сдержать рвотный позыв. Командовать стрельбой и стрелять самому из бронеавтомобиля – это одно, а видеть вблизи залитые еще не свернувшейся кровью тела, безжалостно иссеченные пулеметными очередями… Особенно эти, с краю: обугленные, с провалами вместо выкипевших от огня глаз, с кое-где кошмарно проступающими из черноты белыми костями и скрюченными остатками пальцев… Бр-р-р… Хотя почему это он должен переживать и чуть ли не каятся? Кого жалеть? Наоборот радоваться надо. Улыбаться аж до ушей и приплясывать от неописуемой радости. Если бы не рыжий Гурин (хорошо, что к себе в экипаж его перетащил) – на месте поляков лежали бы они, все два экипажа. Все черные, обугленные, с выкипевшими от жара глазами и скрюченными остатками пальцев… Вот такой вот Миролюбивый поход, однако получается.

– Прикажи сержанту, – сказал Иванов, закончив осмотр убитых, – собрать все солдатские книжки живых (и свою тоже) и отдать мне. (Никитин приказал) А сам займись трофеями. Из всех винтовок достань затворы и сложи в какой-нибудь ранец. Проверь содержимое остальных ранцев. Собери все пистолеты вместе с кобурами, но без ремней, боеприпасы, гранаты и штыки с ножнами. Ручной пулемет тоже заберем с собой. К нему должны быть запасные магазины и запас патронов. Не разбереешься сам – спроси сержанта. Потом обыщешь самих поляков. Личные вещи, фляжки и продовольствие не трогай. Только оружие и боеприпасы.

Никитин принялся разбирать и складывать трофеи, быстро освоившись, как извлекается из незнакомой маузеровской винтовки польского производства затвор. Вернувшийся усатый сержант протянул Иванову стопку солдатских документов. Иванов спрятал ее в командирскую сумку и жестом отослал поляка к своим.

– Товарищ командир, – выпрямился над трофеями хозяйственный Никитин и слегка замялся, – а разрешите четыре штыка, один пистолет и половину ручных гранат для нашего экипажа взять.

– Разрешаю, – улыбнулся Иванов. – Тогда уже и ранец с затворами к себе неси. А ручной пулемет со всеми магазинами и винтовочными патронами – к нам.

– А тут еще ракетница есть с ракетами…

– К нам. У вас в машине штатная имеется.

– Так, и у вас тоже.

– Я не понял? Кто у нас командир?

– Понял, товарищ командир: трофейную ракетницу – к вам. Сейчас поляков обыщу и отнесу.

Пока Никитин обыскивал поляков, Иванов на чистом обороте одной из листовок размашисто написал, слюнявя чернильный карандаш: «Забрал солдатские книжки у восьми сдавшихся в плен поляков, а также винтовочные затворы и прочее оружие. К-р бронеавтомобильного взвода л-т Иванов, 36-я легкотанковая бригада» и отдал сержанту.

– Скажи ему, – попросил Никитина, – чтобы эту записку он отдал советскому командиру, который возьмет их в плен.

Никитин перевел. Сержант кивнул, сложил записку и спрятал в нагрудный карман.

– Товарищ командир, – негромко, повернувшись к полякам спиной, – заговорил Никитин. – Я вот что подумал… А если, когда мы отправимся дальше, к этим вернутся те, которые из леса по нам стреляли вместе с их подпоручиком? Не думаете, что подпоручик, если остался жив, может им приказать снова атаковать наших, которые следом за нами двигаются?

– И что ты предлагаешь? С собой мы их взять не можем, с ними кого-то оставить – тоже. Расстрелять? Безоружных пленных? А что в Полевом уставе РККА говорится об отношении к сдавшимся в плен? (Никитин молчал). Напоминаю: «…к пленному врагу личный состав РККА великодушен и оказывает ему всяческую помощь, сохраняя его жизнь». Вспомнил? (Никитин кивнул). Спроси сержанта: что он будет делать, если после нашего отъезда сюда явится его подпоручик и прикажет опять воевать с Красной Армией? (Никитин спросил – сержант пожал плечами и промолчал). И все равно мы их расстреливать не будем. Передай сержанту, что я о них сообщу по рации следующим за нами войскам. Если они нарушат мой приказ (дожидаться плена на этом месте), то при следующем задержании их без всяких разговоров сразу расстреляют. Всех. Я лично за этим прослежу. Передай ему, что на неправильные приказы своего командира ссылаться нечего. Каждый солдат, да и просто человек, сам делает свой выбор: выполнить ему преступный приказ и убить другого человека, или отказаться выполнять такой приказ и быть наказанным, вплоть до расстрела, самому. (Никитин кое-как, помогая себе в трудных местах жестами, перевел).

– Он просит, на всякий случай, для защиты от подпоручика, вернуть ему его пистолет.

– Верни, – согласился Иванов. – Скажи, что я верю в его здравомыслие. По машинам.

Довольный польский сержант нацепил на себя обратно ремень с массивной черной кобурой пистолета ВИС-35, а Иванов и Никитин, нагруженные первыми трофеями, двинулись к своим броневикам. В спину им что-то прокричал сержант. Они обернулись. Сержант быстрым шагом приблизился и что-то негромко, чтобы не слышали его солдаты, запшекал.

– Он говорит, – перевел Никитин, – что он благодарен вам за оказанное доверие и хочет сообщить, что на железнодорожных путях возле местечка Мирогощи готовятся к отправке на запад несколько воинских эшелонов. Их засада должна была в какой-то мере задержать Советы и дать возможность эшелонам отъехать.

– Это уже интересно, – сказал Иванов. – Сколько там эшелонов? Сколько войск? Каких?

– Этого он точно не знает, – перевел Никитин. – Слышал, что эшелонов несколько. Разные части. Пехота, какие-то службы, тыловые подразделения. Воинское имущество. Продовольствие. Танков, артиллерии и кавалерии нет. Это точно.

– Почему он решил нам об этом рассказать?

– Он не хочет, чтобы продолжали гибнуть польские солдаты. Он верит речи пана Молотова и Красной Армии. И вам. Приказам своего подпоручика, если тот вернется, он подчиняться не станет. Его солдаты тоже.

– Впереди еще засады есть?

– Наверняка он не знает, но думает, что вряд ли.

Лейтенант открыл палетку и посмотрел на вставленную под прозрачный целлулоид карту. Протянул сержанту:

– Спроси, как нам лучше подъехать к этой Мирогоще и заблокировать эшелоны, чтобы заранее не привлекать внимание?

– Он говорит, – Никитин показал грязным пальцем на карте, – что эшелоны стоят вот здесь, перед пересечением шоссе и железной дороги. Если ехать по шоссе прямо до этого пересечения – нас заметят из эшелонов. Лучше заранее, вот здесь, свернуть налево и объехать. Вот так вот. Тогда мы незамеченные выскочим прямо перед выездом на переезд.

– Ясно. Поблагодари его от моего имени. И скажи, что он сделал правильный выбор. Польским солдатам хватит воевать. (Никитин перевел). Пошли. Расскажешь все Сердюку, – уже на ходу договаривал лейтенант Иванов. – Приказ: гнать машину вперед на максимальной скорости. В перестрелки, если они не мешают движению, не вступать. Остановиться у поворота перед Мирогощей, где показал поляк, и дождаться меня.

– Есть, гнать на полной, в перестрелки не вступать, остановиться перед поворотом у Мирогощи, дождаться вас, – повторил Никитин и они разошлись по своим бронемашинам.

Трофеи лейтенант отдал через дверцу довольному Голощапову. Ему же приказал передать в батальон информацию о польских эшелонах в Мирогоще, собирающихся на запад и свое решение их задержать. И снова быстрая езда с поднятыми для обдува бронезаслонками. Недолгая езда. Передний броневик, с выглядывающим из башни комэкипажем, уже замер перед дорожным знаком «Mirogoshcha», налево ответвлялась узкая проселочная дорога. Иванов приказал Кольке подъехать вплотную к Сердюку слева – Колька подъехал.

– Теперь первым двигаюсь я, – сказал отделенному Сердюку лейтенант Иванов. – Ты за мной метрах в десяти. Когда доедем до переезда, сворачиваем направо и едем вдоль полотна, если будет возможно – с двух сторон от железнодорожных колей. Я слева – ты справа. А дальше действуем по обстановке. Да, и флаги красные пока снимаем: нам лишнее внимание сейчас не к чему. Вперед.

3. Сигнальные ракеты.

К месту назначения добрались быстро, вначале выехали на прежнее шоссе, а там – и на сам переезд через двухколейную железную дорогу. По знаку Иванова броневики остановились. Лейтенант внимательно осмотрел в бинокль открывшуюся в нескольких сотнях метрах от них картину. Усатый сержант не обманул: левая колея, насколько хватало видимости, была занята составами. Скудно клубили темно-серым дымом готовые по команде поднять пары разогретые черные паровозы. Суетились вокруг вагонов солдаты в чужой форме и редкие гражданские. Что-то впопыхах грузили, куда-то спешили или просто стояли группами. Все, как в разворошенной муравьиной куче.

– Голощапов, – сказал лейтенант, – передавай в батальон: в Мирогоще действительно польские воинские эшелоны. Сколько именно – не вижу. Готовятся к отправке. Когда сообщишь – берешь сумку с трофейной ракетницей и потихоньку, не привлекая внимания, выбираешься из машины, подходишь к Сердюку и передаешь ему мой приказ. Первое, его Никитин, взяв штатную ракетницу, присоединяется к тебе. Вы с ним потихоньку забираетесь прямо здесь в посадку по разные стороны от железной дороги (ты влево, он вправо), отходите назад за переезд и затаиваетесь. Ракеты заряжаете красные. И внимательно следите за небом над эшелонами. Когда увидите мою красную ракету – пускаете вверх из-за деревьев, не высовываясь, свои. И по посадке бегом обратно к машинам. Постарайтесь обойтись без стрельбы. Если начнется бой – действуйте по обстановке. Наши танки на подходе. Когда доберетесь до уровня броневиков – с разницей в пять минут (сперва ты, потом Никитин, неспешным шагом, вроде отходили облегчиться, возвращаетесь в машины). Второе, передашь Сердюку. Пушку зарядить осколочным без колпачка и двигаться параллельно мне справа от путей. Взять на прицел солдат справа от эшелона. Остановиться вместе со мной. Иди.

Посерьезневший Голощапов кратко повторил приказ, отстучал по рации в батальон (голосовая связь уже не дотягивала) сообщение Иванова; закончив, нацепил слева на пояс трофейную брезентовую сумку с ракетницей и сигнальными ракетами и выбрался через свою боковую дверцу наружу. Пригнувшись, подбежал ко второму броневику. Через время к нему присоединился Никитин. Пулеметчики немного пообщались друг с другом и разбежались в посадки по разные стороны от путей. Иванов снова установил над своим броневиком небольшой красный флаг – тоже самое повторил Сердюк.

– Гурин, вперед, – приказал Иванов. – Медленно. На второй.

Броневик Сердюка тронулся параллельно командирскому справа от железнодорожных путей. Они неотвратимо и уверенно приближались к эшелону. Их, наконец, заметили. Снующие вокруг первого эшелона поляки остановились, но за оружие хвататься не спешили. Они молча стояли кто с винтовками за плечами, кто без, в своих непривычных фуражках с угловатыми тульями или пилотках и смотрели на спокойно приближающиеся к ним с запада советские броневики под красными флагами. Не доезжая полсотни метров до ближайшего слабо пыхающего серым дымом сверху и белым паром снизу паровоза, Иванов приказал остановиться. По другую сторону путей стал броневик Сердюка.

– Попробую взять панов поляков на понт, – сказал Иванов экипажу. – На мою красную ракету не обращайте внимания. На ракеты Голощапова и Никитина тоже. Этот салют будет дан исключительно для поляков. Минько, меняешь в стволе осколочный на бронебойный и наводишь на котел паровоза, если я снимаю шлемофон, или паровоз трогается, или меня подстрелят – лупишь. Три бронебойных по паровозу – чтобы уже наверняка, Потом осколочными с колпачком по вагонам. Дальше – на свое усмотрение. При необходимости – картечью. И приказываешь Гурину отступать задним ходом до переезда. Близко к машине никого не подпускать.

– Товарищ командир, – вмешался Колька, – бензин скоро кончится, его уже немного осталось. Если мотор долго на холостом ходу работать будет – скоро последние капли высосет.

– Понял. Мотор заглуши. Запустишь в случае начала стрельбы.

Иванов застегнул под горло комбинезон, чтобы полностью скрыть лейтенантские петлицы, прицепил на ремень громоздкую брезентовую сумку со штатной ракетницей и патронами к ней, не спеша на виду у поляков вылез из башни и спустился на землю. Медленно подошел, перешагивая через рельсы, к машине Сердюка и тихо сказал ему, по пояс выглядывающему из башни:

– Василий, мотор заглуши – бензина и у тебя, должно быть, осталось мало. Запустишь только в случае боя. На красные ракеты не реагировать. Если я сниму шлемофон, или паровоз тронется, или в меня пальнут – огонь. Если возле эшелона никого не будет – бьешь по первому вагону. При кучном приближении противника – картечь. Все это передай экипажу, а сам выходи – со мной пойдешь. Старшим машины оставишь башенного стрелка. Свой комбинезон застегни до верха – петлицы спрятать. Для поляков ты будешь лейтенантом, командиром бронеавтомобильного взвода. Я для них – майор, командир батальона. Ведем себя с ярко выраженным чувством собственного достоинства. За нами вся мощь Красной Армии. Говорю только я. Ты со значительным выражением лица помалкиваешь. Все ясно?

– Так точно. Ясно, товарищ майор.

Сердюк передал своему оставшемуся экипажу услышанные инструкции и спустился к командиру. Они твердым уверенным шагом, расправив плечи и гордо задрав подбородки, зашагали по утоптанному гравию вдоль железнодорожной колеи в сторону поляков, сгрудившихся возле без остановки фыркающего клубами дыма и пара черного паровоза. Из толпы чужих мундиров вперед выдвинулось несколько человек со звездочками на погонах.

– Майор Иванов, – вальяжно, как убеленный сединами командарм безусым новобранцам, отдал честь лейтенант Иванов, подойдя к полякам метров на пять, – командир передового батальона Красной Армии. Кто-нибудь разговаривает по-русски?

– Поручик Юзефович, – вышел вперед и козырнул двумя пальцами чернявый офицер в фуражке с мятой угловатой тульей.

– Кто вами командует? – спросил Иванов, свысока, задрав подбородок повыше, оглядывая столпившихся за поручиком офицеров с большим количеством звездочек на погонах.

– Пан полковник Збируг.

– Позовите. Я буду разговаривать только с ним.

– Но пан полковник занят. Он руководит погрузкой.

– Если я прикажу открыть орудийный огонь – пану полковнику придется руководить разгрузкой. Даю десять минут на приход пана полковника. Потом… Сами понимаете, пан поручик, что будет потом. Известите пана полковника. Время пошло, – Иванов демонстративно оттянул грязный манжет комбинезона на запястье и взглянул на часы. Поручик вернулся к своим сослуживцам и они возбужденно запшекали. Некоторые слова, похожие на украинские, Иванов понимал – большинство нет. Один из молодых офицеров повернулся и побежал в гущу солдат вдоль состава. Несколько звездно-погончатых поляков вместе с переводчиком приблизились к красным командирам.

– На каком основании, вы ставите нам условия, – перевел поручик Юзефович вопрос белобрысого худощавого офицера с тремя звездочками на каждом погоне.

– На праве сильного и на основании приказа своего командования, – нехотя, как маленькому, – разъяснил Иванов. – Почитайте вместе с панами офицерами, пока мы ждем вашего пана полковника. (Он неспешно достал из планшета и вручил переводчику стопку листовок). Вам все станет понятно. И что. И почему. И на каком таком основании.

Чернявый поручик перевел ответ грозного красного командира, пробежал глазами речь Молотова, повернулся к своим и раздал листовки. Пока паны поляки вникали в речь советского наркома и переговаривались между собой, вернулся запыхавшийся молоденький офицерик, бегавший, как надеялся Иванов, к пану полковнику.

– Пан полковник сейчас подойдет, – перевел поручик. Иванов медленно глянул на часы (прошло уже больше пяти минут) и важно кивнул головой:

– Ладно, я еще подожду. Не заставлять же мне вашего командира, как его молодого офицера, бегом бежать. Это было бы выглядело недостойно перед его личным составом. Лишь бы из моих бойцов кто-нибудь случайно не сорвался и не открыл по вам огонь раньше времени.

Еще через несколько минут сгрудившиеся за польскими офицерами солдаты расступились и пропустили вперед невысокого седоусого тщательно выбритого лощеного военного с тремя полосками на трехзвездочных погонах.

– Полковник Збируг, – перевел поручик козырнувшего лощеного офицера.

– Майор Иванов, – отдал честь сам себя повысивший лейтенант. – Командир передового танкового батальона легкотанковой бригады Красной Армии.

– Что вы здесь делаете?

– Жду разоружения подчиняющихся вам войск. Временного разоружения.

– У меня приказ моего командования, – сдвинул брови полковник, – погрузиться в эшелоны и следовать в западном направлении.

– К сожалению для вашего командования, – спокойно отмел польский приказ Иванов, – это исключено. Вы останетесь здесь, освободите вагоны и сложите оружие.

– Вы с двумя вашими бронемашинами собираетесь меня к этому принудить?

– Ну, – улыбнулся Иванов, которому совсем не хотелось улыбаться: за спиной польских офицеров собиралось все больше вооруженных солдат, некоторые держали винтовки уже не за спиной, а в руках, – почему же только с двумя бронеавтомобилями? Вы, пан полковник, очевидно, недостаточно осведомлены о штатном составе танкового батальона Красной Армии. Под моим началом полсотни танков и полтора десятка бронеавтомобилей. И это только из бронетехники. Те два, которые у меня за спиной (он ткнул за спину оттопыренным от кулака большим пальцем) – всего лишь мой почетный эскорт. Согласитесь, не пешком же мне было к вам идти? Остальные в засаде. Попробуете тронуться – мы откроем огонь.

Полковник недоверчиво покачал холеной седой головой. Иванов опять улыбнулся, пожал плечами и открыл висящую на боку брезентовую сумку со штатной ракетницей ОСП-30. Не спеша достал сигнальное оружие, внешне похожее на смит-вессоновский, еще царский, револьвер; нажав на защелку внизу, откинул толстый короткий ствол; в карманчике сумки выбрал латунный патрон с красной звездкой и вставил его в граненый патронник; закрыл ствол; взвел курок (поляки, как завороженные, молча, следили за его неспешными манипуляциями); уверенно поднял руку вверх и нажал на спусковой крючок. Негромкий хлопок выстрела – сильная отдача в ладонь – бело-дымная быстро тающая на легком ветру полоса на светло-голубом фоне неба и маленький красный распустившийся цветок в конце траектории. Буквально через пару секунд вслед за этим цветком почти синхронно распустились еще два его собрата сзади, в районе переезда. Их быстро тающие дымные стебли произрастали из посадок по обе стороны от железной дороги. Польские офицеры молчали, разглядывая нерадостный для них фейерверк. Иванов, опять откинув короткий толстый ствол, вытащил и выбросил под ноги горячую латунную гильзу; по-прежнему не торопясь спрятал ракетницу и безмятежно уставился в переносицу пану полковнику.

– А еще, как вы пан полковник можете заметить, у меня есть рация, – Иванов мотнул головой в сторону своего броневика, с торчащим вверх длинным штырем антенны. – И не одна. Я уже связался со своим штабом и доложил о вас. При условном сигнале, сюда в очень короткое время прилетят пикирующие бомбардировщики и от ваших эшелонов, боюсь, вообще мало что останется. Оно вам надо? И вот еще, – Иванов достал из планшета речь Молотова и протянул полковнику, – прежде чем продолжим разговор, – пожалуйста, ознакомьтесь. (Полковник внимательно прочел).

– Мне нужно посоветоваться, – холеный полковник не очень вежливо повернулся и прошел за расступившиеся спины своих подчиненных. Поляки снова сомкнулись, угрожающе поглядывая на двух советских командиров, но ближе не подходили.

– Ну, что, Василий, – сказал тихонько Иванов Сердюку, – я думаю, нам тоже надо отойти к машинам. Не стоять же здесь столбами пока его, как говорят поляки, «мосць» советуется. Пошли. Заодно и подкрепиться пора – уже давно время обеда прошло. Не знаю, как у тебя, а у меня кишки чуть ли не верещат от голода; я даже боялся, чтобы паны это неприличие не услышали.

– Подкрепиться – это я всегда с удовольствием, – обрадовался отходу под защиту брони Сердюк.

– Пан поручик, – уже громче обратился Иванов к чернявому переводчику, – когда пану полковнику будет, что нам сказать, просто помашите вот с этого места своей фуражкой. Ближе к броневикам не подходите и своим передайте. Во избежание, так сказать… Ну, сами понимаете. Пулеметчик у меня нервный, еще, не дай бог, примет ваше приближение за нападение. Честь имею. Да, и к месту танковой засады, – Иванов мотнул головой назад в сторону своих затаившихся «ракетчиков» не надо подходить по тем же самым причинам.

Они козырнули и, стараясь идти гордо и уверенно, вернулись к броневикам. Уже возле своей машины Иванов решил добавить линий штришок к «танковой засаде»: опять достал ракетницу, зарядил на этот раз зеленой звездкой и выстрелил назад в сторону переезда, якобы подавая какой-то сигнал. Время работало на них. Танковый батальон их комбата майора Персова, как они надеялись, приближался, хотя и не так быстро, как им хотелось. Пока можно было действительно перекусить: голодные животы уже вовсю играли бравурные марши. Пан полковник советовался долго – экипаж лейтенанта Иванова успел по очереди подкрепиться сухпайком и ознакомиться с отобранными у поляков трофеями. Лейтенант разрешил каждому взять в личное пользование по плоскому штыку в металлических ножнах, один отложили для еще не вернувшегося Голощапова.

Колька обрадовался и сразу нацепил стальные ножны на ремень с левой стороны. Лезвие было толстым – полсантиметра – с широкими закругленными долами и плохо заточенным. Хлеб таким резать, наверное, будет неудобно, разве что, консервы открывать. Но, вообще-то, вещь полезная и солидная. Сразу видно – трофей. И в ближнем бою, если, не дай бог, придется, – сгодится. Четырехгранный игольчатый штык от мосинской винтовки смотрится попроще (или привычнее?), хотя, говорят, в рукопашной с ним сражаться удобнее, и раны от него более опасные: края не закрываются.

Иванов тем временем ознакомился с уже снаряженными запалами польскими гранатами в брезентовых сумках. Они были меньше размером, чем привычные советские РГД-33 бутылочной формы и, похоже, гораздо проще в обращении. Еще в училище Иванов вместе с РГД-33 вскользь познакомился с бывшими французскими гранатами, оставшимися в Красной Армии в ограниченном количестве после Империалистической войны. Использовать их было легче: разогнул усики чеки, выдернул кольцо и держи, сколько хочешь в руке, прижимая рычаг, блокирующий ударник; нужно будет – бросаешь в цель, а пройдет в броске необходимость – можно чеку и обратно вставить. То ли дело штатная РГД-33: потяни ручку гранаты туда, поверни корпус сюда, открой красный глазок там, поверни сям; опусти внутрь запал и собери всю конструкцию обратно; без замаха граната не взрывается (то есть, в случае нужды, себя вместе с врагами ей подорвать трудновато будет); красноармейцы, особенно деревенские, плохо запоминают этапы подготовки и самого броска. Сложная граната. И, наверное, (хотя это и вообще не дело лейтенанта Иванова) в производстве недешевая.

А польские трофеи очень напоминали старые простые французские: те же яйцеобразные небольшие корпуса (у одних – чугунные глубоко рифленые, у других – гладкие стальные); запалы с кольцом чеки и рычагом под ладонь. Выдернул чеку за кольцо, прижав рычаг, и бросай себе во врага спокойно. Думать особо и не надо.

С трофейным ручным пулеметом Иванов высунулся разбираться на верх башни под прикрытием откинутого вертикально полукруглого люка. Массивный, с толстым ребристым стволом для лучшего теплообмена, правда, легче советского дегтярева, особенно, пехотного варианта. Их, стоящая в броневике танковая разновидность вместе с диском тоже тяжелее будет. А ну-ка, что за клеймо на нем возле прицела? «7.92 mm rkm Browning wz. 1928 Warszawa». Ага. Тут даже переводчик не нужен: калибр 7,92 (как у немецкого маузера) Браунинг Варшава. Ясно. А это что за кнопка в скобе спускового крючка? Защелка магазина. Нажимаем, достаем. Магазин короткий двухрядный. Патронов на двадцать, не больше. Быстро расходуется – часто менять придется. У наших ДП, не говоря уже о танковых ДТ, емкость гораздо больше. Слева рукоятка явно для перезарядки. Оттягиваем назад – не тянется. Чуть ниже – переключатель с тремя положениями на три буквы «Р С В». Похоже на предохранитель и переводчик с одиночного на автоматический огонь. Стоит на «В». Переводим на «С». Теперь затвор оттягивается. Ничего сложного. Патронник пуст. Нажимаем на спусковой крючок, направив дуло вверх, – металлический холостой лязг.

Осталось выяснить: какая буква для автоматической стрельбы. Но это потом. Прицел: для близи – целик с треугольной прорезью, для дали – поднимаемая планка с перемещающимся диоптром. Ребята с таким справятся, разве что, Гурину лучше объяснить. И брезентовые подсумки с запасными полными магазинами. Такой пулемет лучше припрятать и в качестве трофея в батальон не сдавать: может и самим пригодиться (хотя и не хотелось бы).

Приоткрылась водительская дверца, и в нее высунулось веснушчатое лицо Гурина:

– Товарищ командир, – позвал он, – там рация мигает – вызов идет.

– Сейчас, – опустил вниз польский пулемет Иванов, выбрался на крышу, спрыгнул на землю и залез на место Голощапова. Подсоединил штекер своего шлемофона к разъему пулеметчика-радиста и щелкнул тангентой. Голосовая связь появилась. Радист командирского танка майора Персова сообщал, что из-за проблем с подвозом горючего и других причин, батальон задерживается в пути. Приказано стоять хоть насмерть, но польские эшелоны категорически на запад не выпускать.

– Есть, – ответил Иванов, скрывая свою досаду на задержку подмоги, – стоять и эшелоны на запад не выпускать. Если пойдут на прорыв – дам бой. С пробитым котлом паровоза далеко они не уедут. Разве что пешим порядком. Тут уж я им без вас помешать не смогу. Конец связи.

– Что, товарищ командир, – спросил Колька, – наши задерживаются?

– Немного, – решил его успокоить командир. – Придется подождать. Не боись, Гурин, прорвемся. Давай-ка я тебя пока что познакомлю с польским ручным пулеметом. Да и с гранатами тоже.

Иванов привычно взобрался на крышу, наклонился в боевое отделение за трофеями, опять вернулся на место Голощапова и дал Кольке краткое наставление по ручному пулемету Браунинга и по гранатам: мало ли, вдруг и водителю воевать придется. «Ракетчиков» все не было, поляки не звали, Иванов вылез наружу и закурил «Казбек». Как по сигналу, из левой посадки ленивым прогулочным шагом, застегивая комбинезон (вроде, он отходил по нужде), вышел Голощапов, медленно обогнул броневик, довольно подмигнул командиру и, открыв правую дверцу, забрался на свое место. Еще через восемь минут во второй броневик вернулся Никитин. Экипажи в сборе. Пока все складывается на удивление удачно и без потерь. А пан полковник все советуется…

Отвлекшегося лейтенанта позвал высунувшийся из кабины Колька:

– Товарищ командир, – крикнул он, – там поляк, с которым вы разговаривали, вышел вперед и фуражкой машет.

– Это он меня зовет, – сказал экипажу. – Пойду – пообщаюсь.

Подошел ко второму броневику и вызвал Никитина – Сердюка решил на этот раз при машине оставить. Вдвоем приблизились к полякам. Полковника видно не было. Возле знакомого чернявого поручика стоял белобрысый худощавый офицер с тремя звездочками на погонах, но без полосок, как у пана полковника, который при первом общении интересовался: «на каком основании красный командир ставит им условия». Он козырнул двумя пальцами и поздоровался, в этот раз, наконец, назвавшись.

– Пан капитан Кузняр, – перевел чернявый поручик. (Советский командир и пулеметчик в свою очередь представились поляку). – Пан капитан будет говорить от имени пана полковника Збируга. Мы проверили: никаких советских танков в посадке сзади вас и на переезде нет. Он просит вас не препятствовать отправлению эшелонов. Пану полковнику очень бы не хотелось воевать с Красной Армией, но у него приказ: незамедлительно отправить эшелоны на запад. У вас здесь только два бронеавтомобиля. Вы не сможете нас удержать. Давайте, не допустим напрасного кровопролития.

– Зеленую ракету видели? – спросил Иванов. – Это был условный сигнал, по которому мои танки передислоцировались в другое место для засады.

– В посадках нет никаких следов от пребывания ваших танков: ни следов гусениц, ни сломанных кустов или деревьев. Их там не было, – продолжал переводить разоблачения поручик.

– Я не собираюсь вам ничего доказывать, – пожал плечами Иванов и нахально улыбнулся. Главное не где были раньше наши танки, а где они стоят в засаде сейчас. А насчет всего двух бронеавтомобилей, которые перед вами… Я и с одним вас удержать могу. Одного бронебойного снаряда вашему паровозу за глаза хватит, чтобы «спустить пар». Солдат у вас много, согласен. Планируете вручную вагоны толкать?

– У нас на платформах противотанковая артиллерия. Если мы ее сгрузим и скрытно перекатим в посадку – сможем вас уничтожить, не дав сделать ни единого выстрела.

– Это не правда, – блефанул, полагаясь лишь на слова давешнего польского сержанта об отсутствии пушек в эшелонах, лейтенант Иванов. – По нашим разведданным артиллерии у вас в эшелонах нет – первый пушечный выстрел будет за нами. Если вы пошлете своих солдат поджечь бутылками или подорвать гранатами наши броневики – возможно, им это и удастся. Возможно. Но далеко не сразу. Первым делом мы приведем в негодность ваш паровоз и завалим польскими трупами пространство вокруг себя. Кроме бронебойных снарядов для котлов ваших паровозов, у нас еще имеются осколочные и картечные выстрелы для пехоты. И по два пулемета в каждом броневике. Нападайте. Паровоз, наверное, со временем вы сможете заменить или отцепите от второго эшелона и будете толкать первый сзади. Но, даже двинувшись на запад, вы попадаете в следующую засаду – уже танковую. Снова уничтоженный паровоз и десятки, если не сотни, убитых и раненых. И неминуемый налет пикирующих бомбардировщиков.

– У вас нет никакой танковой засады.

– А вы проверьте, – пожал плечами и белозубо улыбнулся Иванов. – Стоит вам хоть на метр двинуть вперед эшелон или проявить по отношению к нам какую-либо агрессию – мы открываем огонь без предупреждения.

– Вы с вашими экипажами готовы умереть?

– За Родину и Сталина – да! Кроме того, мы знаем, что нас отомстят наши товарищи. Сполна отомстят. В случае нашей гибели, ваши эшелоны будут уничтожены: сперва остановлены танками, а потом разбомблены авиацией. Оставшихся в живых солдат, возможно, в плен и возьмут, а вот офицеров, виновных в нашей гибели… Очень я в этом сомневаюсь. Они, скорее всего, будут совершенно случайно застрелены вовремя неизбежных при всякой капитуляции случайных казусов.

– Пану капитану нужно доложить содержание этого разговора пану полковнику, – перевел чернявый поручик. Белобрысый пан капитан козырнул, развернулся и быстро зашагал к эшелону.

– Хорошо, – ответил Иванов и лениво кивнул. – Пускай докладывает. Будет что нам сказать – опять помашите. Но близко – ни-ни! Особенно в свете обещания пана капитана нас поджечь или подорвать.

Опять потянулось томительное ожидание. Рация все молчала. Подмоги все не было. Скоро начнет смеркаться – в темноте подобраться к броневикам будет легче. Возможно, поляки как раз темноты для нападения и дожидаются. Иванов распорядился отдыхать по очереди: двое в экипаже спят прямо в машине, сидя на своих местах, – двое на страже.

Совсем стемнело. Сразу поляки нападут вряд ли (если они, все-таки, решили прорываться), скорее – подождут еще. Чтобы у русских бдительность притупилась. И тут неожиданно (и, слава богу, которого, говорят, нет) взошла луна и добросовестно высветила окрестности – хоть в этом им повезло. Чистое звездное небо и яркая луна. Не день, конечно же – но если кто от посадки или вдоль путей двинется – заметить можно вполне. Если конечно не спать. Одному члену экипажа командир приказал дежурить внутри броневика, в башне, а второму – с наганом в руке караулить возле машины.

Кольке досталась смена вместе с командиром. Он упросил лейтенанта и наружу выбрался не только со штатным револьвером в уже расстегнутой кобуре, но и с трофейным ручным пулеметом, повешенным на ремень поперек груди и с двумя польскими гранатами (гладкой наступательной и глубоко рифленой оборонительной) в брезентовой сумке на поясе. Туда же на пояс Колька нацепил четыре брезентовых подсумка с запасными магазинами к трофею; заранее загнал патрон в патронник, передернув рукоять заряжания; поставил на предохранитель и с важным видом принялся бродить вокруг своей машины, неожиданно поворачиваясь и меняя направление движения (чтобы, как он мечтал, обмануть поляков, которые вот-вот из ближайшей посадки на него набросятся).

Поляки все никак не набрасывались. Десять килограмм пулемета системы Браунинга на шее казались уже всеми двадцатью. Запасные магазины и гранаты на поясе тоже перестали радовать – они только мешали ходить. Устал, сказывалось напряжение прошедшего дня, хотелось спать. Но нельзя. Он отвечает за весь экипаж. Его рубеж обороны – первый. Командир тоже не спит, но он в башне. Если поляки нападут, то вначале на него, Кольку Гурина. И он первый должен поднять тревогу. А если ему суждено погибнуть – товарищи услышат стрельбу и откроют ответный огонь. Отомстят гадам. И похоронят его торжественно прямо на этом месте возле железной дороги, и будет, почти как у Аркадия Гайдара: «Проезжают паровозы – привет Кольке! Пролетают самолеты – привет Кольке! А пройдут пионеры – салют Гурину!» Тьфу-ты, рано еще помирать. На хрен мне ваши приветы с салютами на том свете? Которого, к тому же, говорят, и нету вовсе. Еще пожить хочется.

Ему все чудилось движение в ближайшей посадке, в левой. Настороженный Колька перешел на правую сторону броневика; откинул, как показывал командир, сошки пулемета; поставил их на покатый капот и левой рукой прижал приклад к плечу. Кое-как прицелился в темную посадку (мушка в прорези прицела совсем не просматривалась); поводил стволом пулемета из стороны в сторону; поклацал переводчиком огня; напряг зрение. В посадке явно кто-то был. И не один. Что-то тускло блеснуло. Или ему показалось? Так и подмывало нажать на спусковой крючок и проверить работу незнакомого пулемета. Но командир категорически приказал первым не стрелять, если только поляки не полезут из посадки или не станут приближаться вдоль путей. С сожалением Колька опять включил предохранитель, повесил пулемет обратно на несчастную шею и снова принялся кружить возле бронеавтомобиля. Вокруг второй машины с наганом в руке степенно расхаживал Никитин.

У польского эшелона движение постепенно прекратилось: поляки, очевидно, расползлись по вагонам спать. Только перед паровозом, все еще слегка пофыркивающим белым в ночи дымом, между путей стояли и на чем-то сидели вблизи разложенного костерка полдесятка караульных. И что они охраняют? Можно подумать, два советских бронеавтомобиля с восемью членами экипажей первыми нападут на несколько сотен или даже тысяч польских солдат. Делать нам больше нечего. Вы нас не трогайте и спите себе спокойно. До утра. А мы вас трогать не будем (пока подмога не придет).

Из башни высунулся командир и тихо позвал.

– Гурин, подойди. (Коля подошел). Танки приближаются. По рации сообщили. Дуй на переезд. Но не беги. Спокойным шагом. Встретишь их и объяснишь ситуацию. Комбат с ними. Пусть теперь он командует. Мы свою работу, можно сказать, сделали.

– Есть, товарищ командир, – обрадовано козырнул Колька. – Встретить танки и объяснить комбату ситуацию.

Колька перекинул ремень уже опостылевшего ему чертового пулемета через плечо, забросив ставшее тяжелым оружие за спину, и зашагал между путей к переезду. Когда он дошел, танков еще не было, но неясный гул моторов и металлический лязг гусениц уже явственно доносились в ночной тишине. Вскоре приблизились, стали громче, из-за поворота пробились лучи фар. Светомаскировку танкисты не соблюдали. Торопились и не хотели сбиться с дороги, луны им, очевидно, не хватало и скрытностью решили пренебречь, а авиации польской и вовсе не опасались. Пока танки не приблизились, Колька отошел немного от дороги и посмотрел на подходящую колонну сбоку. Танков было пять. Характерные вытянутые силуэты – бэтэшки. Не густо. Не батальон. Но и не два бронеавтомобиля, с которыми они уже несколько часов панам полякам путь на запад геройски преграждают.

Колька вышел на дорогу и пошел навстречу долгожданной подмоге. Когда его осветили фары первого танка, он остановился, поднял перед собой руки крестом и улыбнулся вовсю ширь, сияя белыми зубами на испачканном немытом лице. Его танкистский комбинезон и характерный советский шлемофон узнали. Танк, качнувшись по инерции своей многотонной массой вперед, остановился в паре метров от него и обдал теплом и таким родным запахом бензина, масла, выхлопных газов и разогретого железа. Освещенный со спины фарами второго танка над башней с поручневой командирской антенной виднелся черный силуэт стоящего в открытом люке танкиста. Колька, подойдя к танку сбоку, узнал повернувшееся к нему круглое, наполовину закрытое очками лицо своего комбата и вскинул ладонь к виску:

– Товарищ командир батальона, разрешите, – начал по уставу Колька, но был прерван комбатом.

– Отставить! Фамилия?

– Гурин. Красноармеец Гурин. Водитель лейтенанта Иванова.

– Эшелоны где?

– Вон там железная дорога, – показал рукой Колька, – на ней эшелоны. Сколько – не знаем. Наши бронеавтомобили в пятидесяти метрах перед первым паровозом. Товарища Иванова слева от рельсов, а товарища Сердюка справа.

– Ясно. Залазь на танк, красноармеец Гурин. Показывай дорогу.

Колька перевесил пулемет с плеча наискосок через спину (по-кавалерийски) и, с трудом забравшись на танк, стал позади башни, ухватившись обеими руками за поручень антенны.

– Вперед, – скомандовал Персов своему механику-водителю и танк тронулся. – А это у тебя что, – спросил он, перекрикивая лязг гусениц и кивнув на пулемет.

– Пулемет, – гордо ответил Колька. – Трофейный. Системы, как сказал товарищ лейтенант, Браунинга. Геройски добыт в бою! Мы там поляков покрошили…

– Ты лично сколько покрошил? – улыбнулся майор.

– Да, я сам-то и не крошил, – смутился Колька. – Я же водитель… Зато я первый заметил, как они бросились на нас с бутылками бензина, чтобы поджечь и успел дать задний ход. А уже пулеметчик наш, Голощапов, вот он их и покрошил из курсового ДТ. А потом и товарищ лейтенант подключился, а потом и наш второй броневик… В общем, поляки сдались, а мы трофеи забрали. А вы их видели?

– Поляков ваших? Видели. Но проехали без остановки – к вам спешили.

– Переезд! – крикнул Колька. – Нам направо.

Майор поднял руку вверх и скомандовал своему мехводу остановиться. Справа в нескольких сотнях метров чернели под тусклым лунным светом два застывших по обе стороны от железнодорожных путей броневика; за ними просматривался поддерживающий пары в топке паровоз и маленький огонек костра перед ним. Персов внимательно осмотрел открывшуюся диспозицию в бинокль.

– Гурин, – сказал он, – оббежишь все танки и передашь командирам мой приказ: второй и четвертый съезжают с переезда с правой стороны от рельсов, идут вперед и останавливаются в десяти метрах от бронеавтомобиля с такой же дистанцией между собой. После остановки выключают фары, глушат моторы и разворачивает башни: второй вправо, четвертый – назад. Третий и пятый танки следуют за мной. Дистанция при остановке та же. Третий, остановившись, поворачивает башню влево, пятый – назад.

– Есть, оббежать все танки, – сказал довольный поручением Колька и, как и положено, повторил приказ.

– Да оставь ты свою железяку системы Браунинга, – ухмыльнулся Персов, – не украду. Положи на башню.

Колька с облегчением скинул на крышу башни свой поднадоевший трофей, спрыгнул вниз и побежал передавать приказ комбата. Вернулся, влез на башню, но пулемет больше на себя уже не вешал – просто придерживал его рукой. Командирский танк осторожно съехал с переезда и медленно залязгал траками вдоль путей.

– Гурин, – позвал сквозь лязг гусениц комбат, – звать-то тебя как?

– Колька, товарищ комбат, то есть Коля. Николай.

– Что-то я тебя не припоминаю. На сборы призвали?

– Так точно. На сборы.

– Погоди, так это тебя Иванов на своего прежнего водителя сменял?

– Меня, – обрадовался своей скромной известности Колька.

– А после окончания сборов остаться служить не хочешь? Стать кадровым красноармейцем?

– Да, – смутился Колька, – я об этом, как-то еще не думал.

– Сам-то откуда будешь?

– Из Харькова.

– Да ты что! И я из Харькова. Родился там и вырос. Где работаешь?

– Шофер я. На нашем паровозостроительном полуторку вожу.

– Вот совпадение. А у моих родителей сосед по квартире тоже там на полуторке шоферит. Случайно не знаком? Нефедов Саша?

– Да вы что! – теперь уже удивился Колька. – Товарищ майор, Сашка Нефедов ваш сосед? Это ж мой лучший друг. Мы с ним еще в Куряжской колонии подружились. И на завод вместе пришли. И жену его Клаву я хорошо знаю. Свидетелем у них в ЗАГСе был.

– Вот так совпадение, – тоже обрадовался Персов. – Я Сашу видел как раз в конце августа, когда в Харькове в командировке был. Отошел он уже после своей аварии? Память вернулась?

– Так вы ничего не знаете? – помрачнел Колька.

– Чего не знаю?

– Пропал Сашка. В начале сентября как-то странно пропал. Вдруг оставил Клаве непонятное письмо и пропал. А, скорее всего, арестован. Потом взяли всех, кто с ним был близок: и Клаву, и меня, и начальника нашего цеха и еще многих других. Через несколько дней внезапно, без объяснений, выпустили. Всех, как я понял, кого по его делу брали, выпустили. А сам Сашка так и не вернулся. Что с ним? Меня, как выпустили, буквально на второй день на учебные сборы призвали. К вам. Больше я ничего и не знаю.

– А соседей его по квартире не брали? – забеспокоился помрачневший майор.

– Вроде, нет. Я когда вышел, заходил к Клаве. Надеялся – и Сашка вернулся. Соседей по квартире не арестовывали. Это точно! Я вспомнил. С мамашей вашей, бабой Раей, вы, кстати, на нее похожи (я даже иногда думал: кого вы мне напоминаете?), я столкнулся в коридоре и поздоровался. Мы с ней знакомы.

– Ясно, – кивнул слегка успокоенный Персов. – Стой! – крикнул уже своему мехводу и поднял руку вверх остальным экипажам.

Танки замерли, плавно качнувшись на гусеницах; фары погасли; уставшие на марше перегретые моторы перестали гудеть; и в наступившей тишине до Кольки отчетливо донесся скрип разворачивающихся в нужных направлениях орудийных башен.

– Ну что, земляк, – обратился Персов к Кольке. – Веди к своему командиру. Пулемет свой не забудь. Который системы Браунинга.

И Колька, закинув за плечо опостылевший трофей, повел спрыгнувшего с танка майора к своему броневику. Радостный Иванов уже спешил на встречу. Требования устава слегка похерили оба – честь никто никому не отдавал – командиры ограничились лишь крепким рукопожатием. Лейтенант оперативно ввел майора в курс дела и в конце добавил:

– Вы уж извините, товарищ командир, но я полякам представился вашим званием и должностью. Для большей, так сказать, солидности. Петлицы под комбинезон спрятал и представился.

– Ну, – сверкнул в темноте желтизной прокуренных зубов Персов, – если для солидности, то можно. Только кто теперь, по-твоему, буду я? Полковник? Или сразу комбриг?

– А вы оставайтесь, как и я, майором. Еще одним майором. Почему бы еще одному танковому батальону не прийти на подмогу нашему?

– И то верно. В первом танковом батальоне аж целых два бронеавтомобиля, а во втором – уже прогресс: пять легких танков! Ладно. Разберемся. О! Смотри. Что-то паны поляки забегали возле паровоза. Кто-то даже чем-то машет. Зовет, что ли?

– А! Это наш, то есть их, переводчик, – всмотрелся Иванов. – Поручик польский. По-русски пан хорошо говорит. Я через него с остальными и общался. Я им к нашим броневикам ближе подходить запретил и велел, если что надо, оттуда фуражкой помахать. Слушаются. Пойдемте, товарищ майор, к ним. Пообщаемся.

И они пообщались. Сначала через чернявого поручика-переводчика с белобрысым капитаном. Потом пришел не выспавшийся встревоженный пан полковник в накинутой на плечи, по случаю ночной прохлады, шинели. Зачем Советы подогнали к эшелонам танки? Да так, на всякий случай. Чтобы у панов поляков не возникло желание в потемках сделать какую-нибудь глупость, о которой оставшиеся в живых сами же потом будут жалеть. Полковник уже ни с кем советоваться не намеревался. Он просто пообещал сдаться всеми, как оказалось, четырьмя эшелонами. Но только утром. Пусть солдаты выспятся спокойно перед пленом. Да и темно к тому же. К чему спешить? Никто уже на запад не едет. Котлы в паровозах потушить? Хорошо. Встречаемся на этом месте завтра, нет, уже сегодня в 6.00.

До назначенного срока, когда уже светало, к всеобщей радости, подъехали четыре грузовика с пехотой, еще один с боеприпасами, два бронеавтомобиля из взвода Иванова и бензозаправщик. Персов приказал Иванову обслужить свою бронетехнику, а переговоры с поляками взял на себя. Майор скинул комбинезон со шлемофоном и облачился в черную кожаную куртку с командирской фуражкой. Умылся из фляги и даже успел побриться умелой рукой, не порезавшись.

Во время обсуждения условий сдачи, слух Персова среди польского пшеканья неприятно резануло слово «жид». Круглое лицо майора побагровело и он расстегнул кобуру ТТ:

– Кому-то не нравится моя национальность? – не повышая голос, спросил он. (Все смолкли). – Кто сказал? Пусть выйдет.

– Пан майор, – принялся успокаивать Персова чернявый переводчик, – никто не хотел вас обидеть. Это в русском языке для вашей национальности существуют два слова: обычное, так сказать, «еврей» и, так сказать, с обидным смыслом – «жид». А в польском языке, так сложилось, слово только одно. И обидным оно у нас не считается. Так же, как и «юде» в немецком. Вы уж извините.

– Все равно, – не успокаивался майор, не убирая руку с расстегнутой кобуры, – пусть выйдет! (Поручик перевел и вперед протиснулся побледневший белобрысый капитан). – Что он говорил? Когда меня так необидно назвал?

– Он удивлялся, что в Красной Армии еврей может командовать батальоном.

– Передайте ему, что в Советском Союзе все нации равны. Командир батальона – это ерунда. Евреи у нас командуют и полками, и бригадами, и дивизиями, и корпусами, и армиями. Главное – личные качества. Пожалуйста: командир авиакорпуса – Яков Смушкевич, командарм – Григорий Штерн. Оба только что командовали нашими войсками в победных боях на Халхин-Голе, это в Монголии, если кто не знает или позабыл, где мы японцев разбили. В соседней с нами армии танковую бригаду возглавляет комбриг Кривошеин Семен Моисеевич. Еще вопросы по национальности будут? (Поляки молчали). Тогда продолжаем обсуждать условия сдачи ясновельможного польского панства советскому майору-еврею.

Продолжали недолго. Ясновельможное польское панство приняло все требования, выставленные майором, хоть и евреем. А куда им было деваться? С танками воевать?

Пока поляки аккуратно складывали оружие у эшелонов, экипажи лейтенанта Иванова заправили и привели в порядок свою бронетехнику, пополнили израсходованный боекомплект, плотно позавтракали и улеглись рядышком, подстелив под себя и укрывшись брезентом сверху, отсыпаться в посадке возле своих машин. Ждали прибытия подкрепления в виде танков и пехоты.

4. Встреча на перекрестке.

Вестовой Персова позвал Иванова к комбату. Новое-старое задание – продолжать разведку в сторону Дубно. По коням! Опять впереди всех два броневика с красными флагами на башнях: Сердюка и самого комвзвода. Колька опять через открытую в походном положении бронезаслонку глотает пыль, поднятую первой машиной. Не привыкать. Пыль – не пули. Лишь бы не стреляли.

Проехали село Рачин, встретив, кроме мирных жителей, только усатого полицейского на велосипеде и с карабином за спиной. Полицейский остановил на обочине свой педальный агрегат и спокойно проводил взглядом чужие броневики. Стоящий в своей башне Сердюк приветливо помахал ему рукой – полицейский не ответил, но и убегать не стал. За селом, почти сразу, начиналось Дубно.

На въезде прямо у дорожного знака в седлах расслабленно восседали полдесятка всадников в стальных касках – уланский патруль. Карабины кавалеристов мирно торчали стволами вверх наискосок за спинами, эфесы сабель спокойно желтели отполированной до блеска латунью в закрепленных под левыми крыльями седел стальных ножнах – к бою никто не готовился. Сердюк сбавил ход и медленно приблизился к патрулю. Иванов молчал и Колька, включив нейтралку, осторожно подкатился по инерции к корме переднего броневика.

– Стой, – скомандовал Иванов, и Колька плавно нажал на тормоз метрах в пяти от первой машины. Откинулась правая дверца броневика Сердюка и на дорогу выбрался пулеметчик Никитин. Он о чем-то переговорил с верхоконными и вернулся к своему отделенному. Доложил. Получил у него несколько листовок с речью Молотова и отнес нагнувшемуся с седла улану. Приветливо махнул на прощанье полякам рукой и быстрым шагом вернулся к своей машине. Опять переговорил с Сердюком и, наконец, подошел к терпеливо ожидающему в открытом верхнем люке Иванову.

– Товарищ командир, они говорят, – Никитин кивнул на поляков, – их пан полковник получил приказ в бой с Красной Армией не вступать и сопротивления не оказывать. В городе в основном тыловые части: несколько тысяч солдат и несколько эшелонов с имуществом. Их пан полковник ждет кого-нибудь из советских старших офицеров, уполномоченных вести переговоры.

– Ясно, – кивнул Иванов и слез на землю, – пошли, – скомандовал Никитину. Они уже вдвоем подошли к уланам, сидящим на крупных черных лошадях. Лошади, изредка шевеля губами, позвякивали свисающими удилами и лениво обмахивались хвостами, отгоняя надоедливых осенних мух.

– Скажи им, – приказал пулеметчику, – что офицеров в Красной Армии нет. А наши старшие командиры скоро прибудут и пообщаются с их паном полковником. (Никитин повторил по-украински. Уланы, похоже, в основном поняли). – Спроси: мы можем проехать через Дубно?

– Говорят, – перевел Никитин ответ, – что двумя бронеавтомобилями лучше в город не заезжать. Не все согласны с мнением полковника – не сопротивляться Советам. Есть недовольные и среди гражданских, особенно среди молодежи. Запросто могут на улице бутылку с бензином кинуть.

– Поблагодари за предупреждение, возвращаемся.

Они вернулись к командирскому броневику и лейтенант приказал Голощапову связаться с батальоном, сообщить обстановку и запросить дальнейших указаний. Указания получили: танки и пехота на подходе, не ждать, объехать Дубно проселками, выехать обратно на шоссе и продолжать разведку теперь уже в направлении Луцка. Опять подошли к полякам. Доброжелательные уланы, нагнувшись с коней, охотно объяснили по карте лейтенанта, вставленной под целлулоид палетки, удобный маршрут объезда города. Поблагодарили и распрощались.

По машинам и вперед. Оглянувшись назад, Иванов удовлетворенно заметил показавшуюся вдали на шоссе танковую колонну. Уланы не обманули. Следуя их советам, разведдозор Иванова беспрепятственно объехал Дубно проселками, выбрался на твердое гравийное покрытие шоссе и двинул на северо-восток. Даешь Луцк!

Несколько придорожных сел и местечек проехали без приключений. Армейские части на пути не попадались, даже ни одного полицейского на велосипеде не встретили. В одном селе, похоже, украинском, где им пришлось притормозить, пропуская стадо коров, их угостили кувшином молока, бутылью мутноватого бимбера (самогона), двумя пышными караваями, несколькими кольцами жирной домашней колбасы и корзиной яблок. Взяли, не обижать же приветливый братский народ. Правда, до привала командир запретил пить (особенно бимбер) и есть (разве что, яблоки).

Иванов, выглядывающий по пояс из башни, защищенный спереди поднятой полукруглой крышкой люка, периодически подносил к глазам бинокль и через пылезащитные очки напряженно всматривался вперед и в стороны. Их дозор (он сверился с картой) приближался к очередному перекрестку дорог. По поперечному шоссе с востока на запад в пешем строю двигалась довольно длинная колонна. Военная колонна. Судя по более темному, чем в Красной Армии, защитному цвету мундиров – польская.

Бронеавтомобили, не сбавляя скорости, катили к перекрестку. Поляки почему-то перестали спокойно двигаться на запад и забегали, засуетились. В конце их остановившейся колонны Иванов заметил несколько конных упряжек, свернувших в поле по эту сторону дороги. Наведя на них бинокль, он внезапно понял, что поляки снимают с передков пушки. Две маленькие невысокие пушечки. Похоже, противотанковые. Растянувшаяся в линию пехота сноровисто залегала в кювете за поперечной дорогой. Две группы солдат отделились и побежали навстречу дозору с двух сторон вдоль уже их шоссе взводными колоннами по три человека в ряд, норовя охватить приближающиеся русские броневики с флангов.

– Гурин, стоп! – скомандовал Иванов. – Минько, осколочным без колпачка. Заслонки и створки закрыть. Наблюдать в щели.

Оглянувшемуся, тоже заметившему неладное Сердюку, Иванов сделал знак руками остановиться и показал на снимаемые с передков польские орудия. Первый броневик тут же затормозил, Сердюк нырнул вниз, захлопнув крышку люка, и его башня стала поворачиваться, выцеливая левую пушку. Иванов тоже скрылся внизу, выключил оба стопора и торопливо завертел маховик поворота на второй скорости, поглядывая в оптический прицел. Первую, левую, пушку он пропустил, оставляя Сердюку, а когда в поле зрения показалась вторая, переключился на первую скорость поворота башни, подвел точнее и стал наводить по вертикали. Расстояние до цели было метров четыреста – можно бить прямой наводкой.

Паны явно готовились к бою, но первым открывать огонь ему все же не хотелось: еще оставалась крошечная надежда решить дело миром. В приближающий прицел лейтенант хорошо видел умелые и слаженные действия обученных расчетов. Они развели станины, воткнули в землю сошники, поднесли снарядные лотки, передали снаряды и зарядили. Тонкий хобот правого орудия довернулся и, кажется, смотрел ему прямо в лоб.

– Коля! – крикнул Иванов в ТПУ, – включай заднюю и по моему сигналу рывком назад.

Сам лейтенант повернул башню немного вперед, наведя перекрестье метров на десять левее польской пушки, и, мягко поставив ногу на педаль орудийного спуска, напряженно следил за ставшим на одно колено между пушками поляком с биноклем у глаз, похоже, артиллерийским командиром. Вот он поднял руку вверх: сейчас скомандует стрелять. А хрен тебе, ясновельможный.

– Назад, – резко выкрикнул Иванов, и броневик рванул задним ходом за мгновение до вспышки польских пушек. Командир тут же сам нажал на педаль спуска, и башенная сорокапятка зло огрызнулась огнем – небольшой огненно-черный султан разрыва пыхнул за правой вражеской позицией. Перелет. Упал подбегающий с двумя лотками в руках подносчик снарядов. Лейтенант чуть опустил прицел и взял упреждение – разрыв с недолетом между польских пушек. Трудно попасть в движении.

– Короткая, – скомандовал водителю. – И вперед.

После очередного не меткого выстрела Колька рванул машину вперед. По броне безвредно зацокали пули: расположившиеся вдоль поперечной дороги поляки открыли беспорядочный пулеметно-ружейный огонь. Обе вражеские скорострельные низенькие пушечки продолжали без остановки выплевывать желтые языки пламени и бронебойные снаряды. Минько, раз за разом открывая затвор, выбрасывал в гильзоулавливатель стреляную гильзу и сразу заряжал осколочным, предварительно сняв колпачок. Лейтенант раз за разом промахивался, но и поляки не попадали в рывками непредсказуемо дергавшуюся то назад, то вперед бронемашину.

Сердюк, к сожалению, тронуть с места свой броневик не догадался или не успел. По нему, похоже, попали: он выстрелил только один раз, промахнулся и замолчал.

– Короткая, – в очередной раз крикнул Иванов. – И назад.

Поляки опять промахнулись, а снаряд Иванова взметнулся взрывом прямо перед правой пушкой. Кто-то из орудийного расчета упал, задетый осколком. Броневик, ускоряясь, все катил назад.

– Стоп! – скомандовал Иванов Кольке. – Съезжай в левый кювет, чтобы только башня над дорогой торчала. Так. Хорошо. Еще метр. Стоп!

Броневик удачно скрылся в широкой в этом месте низине придорожной канавы, защитив свой корпус дорожной насыпью и повернув в сторону пушек только маломерный лоб своей низкой башни. Теперь лейтенант получил возможность почти безнаказанно, как на полигоне, расстреливать расположенные практически в чистом поле вражеские позиции. И он их расстрелял. Сперва его поставленный на удар осколочный снаряд угодил прямо в щит правого орудия – откинутая взрывом пушка повернулась вбок и осела. Добавил еще, не меняя наводку. На очереди левая, погубившая броневик Сердюка. Взрыв перед ней. Чуть приподнял ствол. Следующий снаряд метко угодил прямо в цель – отлетело колесо, и пушка ткнулась тонким на таком расстоянии хоботом в землю. Разбегающиеся от покореженных пушек расчеты. По ним зачем снаряды тратить? Из спаренного пулемета их, гадов. Иванов перенес ногу с левой педали пушечного спуска на правую пулеметного и, умело меняя наводку двумя маховиками, дал длинную очередь почти на треть диска. Залегли. Кто убит или ранен, кто затаился.

– Слева подбегают, – внезапно закричал Колька, наблюдая через триплекс в узкую переднюю щель опасно приблизившихся по полю пехотинцев. Около трех десятков поляков бежали плотной взводной колонной метрах в ста слева по сжатому полю, стремясь зайти советским броневикам во фланг. Продолжали безвредно, видно, для отвлечения внимания, стрелять из винтовок и ручных пулеметов солдаты, залегшие (торчали только каски) вдоль поперечной дороги. Броневик Сердюка не двигался и молчал. Но и не горел.

– Картечь, – скомандовал Иванов, переключил механизм поворота башни на большую скорость и в бешеном темпе завертел штурвальчик. Минько быстро, но осторожно, дернув за рычаг затвора, извлек из зарядной каморы уже вставленный в нее осколочный снаряд; подхватил его второй рукой, не дав упасть в мешок гильзоулавливателя; одел обратно колпачок для фугасного действия и вернул в боеукладку. А на его место дослал в ствол картечный выстрел.

Взвод бегущих строем по три в ряд с винтовками наперевес поляков неумолимо накатывался. Вот они уже на уровне броневика Сердюка. Десяток отделился и повернул к нему – добивать экипаж. Остальные продолжали свой бег ко второй машине. Иванов еще чуть подкрутил наводку и уверенно нажал ногой на левую педаль. Выстрел картечью меньше чем с полсотни метров смел два десятка набегающих тесной колонной поляков подчистую. На ногах не осталось никого. Конечно, погибли не все из них, но выжившие предпочли вжаться в землю и старательно изображать из себя мертвых.

Как и положено (пока командир не скомандует «не заряжай» или не назовет другой боеприпас), Минько, немедля ни секунды, опять дослал в пушку картечный выстрел. Иванов довернул башню правее, и следующая порция круглых свинцовых пуль хлестнула расходящимся веером по кормовой броне передней красноармейской машины, сметая обступивших ее врагов. Добивая оставшихся в живых, длинно застрочил курсовой пулемет Голощапова. Патронов Олег не жалел.

– Впереди справа за дорогой до взвода пехоты, – предупредил поглядывавший между обслуживанием пушки в боковую щель и открытый прицел спаренного пулемета Минько.

Иванов повернул башню и ожидаемо заметил вторую бегущую польскую взводную колонну уже справа от дороги. Вот только, увидев бессмысленную гибель своих товарищей по другую сторону шоссе, бежали они уже обратно, к своим. Бежали в беспорядке, сгрудившись толпой и гораздо быстрее, чем сюда. До этого боя Иванов бы их, ясное дело, пожалел и дал уйти. Но не сейчас, не после подбитой машины Сердюка. Для картечи они были уже далековато. Осколочным? Еще залягут после первого же разрыва – потом выковыривай их с поля.

– Гена, меняй диск на полный и сам берись за пулемет, – скомандовал он, поворачивая маховиком башню на новую цель. – Огонь с задних рядов вперед справа налево до полного уничтожения; я буду доворачивать.

Иванов, быстро работая маховиками, грубо подвел прицел спаренной установки к правому заднему убегающему поляку. Минько, схватив рукоятку пулемета, точнее, в пределах свободного хода в 5о по вертикали и горизонтали, навел ДТ на противника и пальцем нажал на гашетку. Пока Иванов, крутя маховик, поворачивал башню обратно, Минько, как косой, скашивал длинной очередью тесно бегущих пехотинцев. Пули сперва настигли задние ряды, а передние, не зная о гибели своих товарищей, вместо того, чтобы упасть на землю еще живыми и затаиться, продолжали бежать во всю прыть, в надежде на спасение. Командир с башенным стрелком, потратив все 63 патрона из толстого трехрядного диска, сшибли на землю всех. Весь взвод. Убитые, раненые, живые – потом разберемся. Так им. Пся крев! За наших! Не хрен было нападать. Минько тут же заменил опустошенный диск на полный.

– Справа! Плюс тридцать. Пушку поднимают! – крикнул Голощапов, заметивший в свою боковую щель, защищенную триплексом, как остатки расстрелянных орудийных расчетов переворачивали обратно одну из подбитых пушек.

– Осколочный без колпачка, – тут же отреагировал Иванов.

Минько заменил снаряд, а Иванов довернул башню, быстро прицелился и выстрелил. В спешке в саму пушку он промахнулся, но близкий разрыв разметал нескольких человек – уцелевшие прыснули в стороны.

– Гена, пулемет. По убегающим, – скомандовал лейтенант. Минько перезарядил пушку и взялся за спаренный пулемет. Несколькими короткими очередями довольно быстро разогнал или положил на землю артиллеристов. Когда прекратилось видимое шевеление на расстрелянной позиции, Иванов опять заработал маховиками. Прицелился более тщательно и вторым выстрелом накрыл саму пушку. Добавил для верности еще один снаряд – теперь вряд ли из нее паны поляки стрелять смогут. Потом, на всякий случай, добил и левое орудие. После частого грохота башенной сорокапятки и треска обоих пулеметов в бронеавтомобиле, удушающе наполненном пороховыми газами и жаром от работающего мотора, наступила, можно сказать, тишина. Не считать же теперь шумом легкое тарахтение собственного двигателя на холостых оборотах?

Иванов смахнул едкий пот с бровей, припал глазами к панорамному перископу и, поворачивая его рукой, принялся внимательно изучать обстановку вокруг. Поляки, залегшие за поперечной дорогой, стрелять перестали. Виднелись только их торчащие в ряд каски защитного цвета. Тела, зеленеющие на коричнево-желтой, после сжатого урожая, земле в нелепых позах слева и справа от шоссе не шевелились. Сзади никто не угрожал.

Иванов довернул башню на ноль, откинул вверх полукруглую броневую крышку люка и осторожно выглянул над ней с биноклем, заодно проветривая боевое отделение. Поляки не стреляли. Бинокль приближал лучше панорамного перископического прицела и смотреть стало удобнее, дышать тоже. Среди лежащей вдоль поперечной дороги цепи Иванов отметил несколько пулеметных расчетов. Слева и посередке виднелись ручные (как их предыдущий трофей) на сошках, а справа, в конце отряда, почти напротив разбитых пушек, за дорогой – парочка плохо замаскированных станкОвых на треногах, которые, наверное, везли на повозках в арьергарде рядом с пушками. На левой части дороги внимание Иванова привлекла группа поляков не в касках, а в добротных угловатых фуражках и не с мягким, как он видел у рядовых, а с жестким верхом; у нескольких были бинокли. Офицеры! Мать их. По команде кого-то из этой группы их и атаковали.

Иванов опять спустился в душную башню, не закрывая люк, и навел пушку на группу в фуражках с биноклями. Еще громче из-за открытого люка бахнула собственная пушка. Небольшой султан взрыва с недолетом поднялся прямо на поперечной дороге перед офицерами. Не меняя прицел, добавил. Погибли польские командиры или нет – было не понятно, но больше никто с биноклями и в добротных угловатых фуражках на этом месте не маячил. Скрылись в кювет и ближайшие к месту обстрела солдаты в касках. Иванов довернул башню вправо на плюс тридцать, где, слегка скрытые дорогой, стояли, растопырив треноги, станковые пулеметы. Навел и семью снарядами разметал их вместе с расчетами к такой-то матери.

Потом решил планомерно заняться огневыми точками ручных пулеметов вдоль дороги. Начал справа. Выстрел. Промах на пять метров вправо. Выстрел. Недолет. Все еще невредимый пулеметчик, подхватив свой браунинг, скрылся в кювете за дорогой. Исчезло и большинство касок над поперечной дорогой – поляки попрятались, оставив только нескольких низко пригнувшихся наблюдателей.

– Гурин, выезжай на шоссе и стань перед машиной Сердюка, – скомандовал Иванов, прекратив мало результативную стрельбу.

– Есть, командир.

Колька осторожно выехал из спасительного кювета на шоссе; стараясь не наезжать на лежащие вокруг переднего броневика вражеские тела (хотя несколько раз ему это не удавалось и тяжелая машина слегка переваливалась на колесах, давя податливую человеческую плоть), объехал бронеавтомобиль Сердюка слева; медленно сдал задним ходом, руководствуясь подсказками лейтенанта, выглядывающего из люка назад, и остановился буквально в паре метров от его капота. Иванов через бинокль очень внимательно огляделся вокруг. Ничто опасности не внушало.

– Замените, если мало осталось патронов, диски, – напомнил экипажу командир. – Голощапов, Минько, во все глаза следите за поляками вдоль дороги. Чуть что – бейте без команды. Лучше лишнего убьете, чем позволите кому-нибудь выстрелить. Гурин, глуши мотор и выходи наружу. Проверь, что с ребятами.

– Есть, командир.

Колька заглушил мотор, расстегнул кобуру и осторожно вышел из броневика, прикрыв, но не захлопнув, обратно дверцу. Иванов нырнул вниз, в боевое отделение, взял трофейный ручной пулемет и брезентовые подсумки с запасными короткими магазинами, снова высунулся из башенного люка, поменявшись местами с Минько, снял оружие с предохранителя и с лязгом передернул затвор. Поручив пулеметчику и башенному стрелку следить за дальними поляками, сам решил обезопасить экипаж и особенно незащищенного броней Кольку от, вполне возможно, затаившихся в поле и на дороге вокруг броневика среди убитых очень даже живых вооруженных врагов.

Подбегая к машине товарищей, Колька заметил пробоину с вогнутыми вовнутрь краями аккурат под передней броневой заслонкой водителя. Пробита была и левая часть маски пушки. Разворочена, похоже, изнутри, бронезаслонка в водительской дверце. Он дернул эту дверцу – заперта. Позвал товарищей, погрюкал кулаком – тишина. Оббежав вокруг, увидел развороченную в двух местах правую сторону бронированного капота и еще одну дыру от снаряда сбоку в конце боевого отделения. Подергал дверцу пулеметчика – тоже не открывается. Опять покричал и постучал – глухо. Как в танке. Хотя, это и бронеавтомобиль. Стал на подножку под дверью пулеметчика; с нее, держась за ствол пушки, повернутой на 30о вправо, – на широкое заднее крыло; оттуда – на крышу башни. Полукруглый башенный люк был опущен, но не заперт на защелку и Колька, потянув на себя, смог откинуть его в вертикальное положение…

Изнутри тошно и едко пахнуло сгоревшей взрывчаткой, свежей кровью и содержимым кишечника. Когда глаза привыкли к полутьме, Колька разглядел на полу боевого отделения под башней два беспорядочно переплетенных между собой тела, соскользнувших со своих сидений. Темно-синие и до этого грязные и промасленные комбинезоны были разорваны и густо залиты черным. Хочешь, не хочешь, а в середку лезть надо. Может, кто и живой остался – раненный. Осторожно, стараясь не наступить на тела товарищей, побледневший от ужаса – аж веснушки пропали – Колька спустился вниз. С трудом сдержал рвотный позыв, пересилил (я же мужик!) ударившую в голову панику и, частично отрешив сознание, осмотрел первое тело. Еще с полчаса назад это был башенный стрелок Семочкин. Сейчас перед Колькой в исковерканной позе лежал еще теплый труп с безобразно развороченной спиной и правым боком.

Колька зачем-то (вроде это было сейчас нужнее всего) прикрыл ему глаза, по возможности бережно отодвинул в сторону и с еще большим содроганием посмотрел на второго. У командира экипажа Сердюка совершенно не было лица, глубоко иссеченная грудная клетка сквозь черную кровь кое-где белела осколками ребер, а из вспоротого живота жутко вывалилось на пол безобразное месиво сине-красных внутренностей. Похоже, бронебойный снаряд, пробив маску пушки, разорвался прямо перед ним. Колька, с трудом преодолев жалость к убитым товарищам и брезгливость к их обезображенным трупам, отодвинул изуродованные останки отделенного ближе к корме; низко нагнулся к залитому черным и липким полу и еле смог заглянуть под переднюю снарядную укладку и бензобаки в отделение управления.

Водитель Дубенко навалился влево на свою дверь и тоже был мертв еще с самого начала боя. Легко преодолевший, хоть и под углом, лобовую броню 37-мм снаряд почему-то не взорвался и, просто как болванка, размозжил ему голову до неузнаваемости. Сделав свое убийственное дело, снаряд изнутри врезался в триплекс и, разворотив его вместе с броневой заслонкой, вылетел наружу.

Остался пулеметчик. Никитин. Завалившийся головой вперед под свой пулемет. Живой! Мать-перемать! Даже застонал, когда Колька его тронул. Никитину еще повезло, что ни один снаряд или осколок не пробил внутренние бензобаки. Если бы это произошло, то, судя по рассказу Голощапова, он бы сгорел вместе с полыхнувшей машиной. А там бы и снарядная боеукладка рванула… Гурину с трудом удалось протиснуться верхней половиной своего небольшого, хоть и мускулистого туловища вперед и приподнять защелку на правой дверце. Пролезть целиком в тесное отделение и так занятое двумя телами (раненным и мертвым) он не смог. Поэтому вернулся в башню, выбрался через верх, спрыгнул на дорогу и распахнул отпертую дверцу пулеметчика.

Внезапно непривычным тарахтеньем совсем рядом заработал незнакомый пулемет (свой ДТ, он запомнил, стучал не так). Колька присел у броневика и судорожно полез в расстегнутую заранее кобуру. Тарахтенье прекратилась. Стрелял командир из трофейного браунинга. По «ожившему» справа на поле поляку стрелял. Теперь поляк умер уже окончательно и притворяться перестал. Иванов помахал Кольке рукой: мол, все в порядке, продолжай.

– Только Никитин живой, – уведомил Колька командира.

– Что с ним?

– Еще не знаю, – пожал плечами бледный как смерть Колька, – но он хоть дышит. Остальные – всё. Мертвы.

– Сам его не тащи из машины. Сейчас Голощапов тебе поможет.

Из броневика, низко пригибаясь, выбрался на дорогу курносый радиотелеграфист-пулеметчик и подбежал на помощь.

Пока они соображали, как сподручнее вытащить раненного товарища наружу, решил пострелять кто-то из поляков, залегших за поперечной дорогой. Самого выстрела они не слышали – пуля неприятно чпокнула в броню рядом с ними, отбив зеленую краску до блеснувшего металла, и ушла в рикошет. Голощапов сразу загородился от польской цепи приоткрытой на 90о дверцей, а Колька перегнулся вовнутрь и, поднатужившись, в одиночку взгромоздил бессознательного отяжелевшего Никитина на его же собственное сиденье.

В ответ на польский выстрел грохнуло осколочной гранатой башенное орудие, и опорожнил до конца вдоль поперечной дороги малоемкий магазин трофейного пулемета Иванов. Поляки попрятали в кювет свои плохо защищенные касками головы и больше не привлекали к себе внимания.

Голощапов перехватил расслабленное тело Никитина под мышки и потянул из кабины, Колька взялся за обутые в грязные сапоги ноги. Нести было неудобно: безвольное тело провисало почти до земли. Положили Никитина прямо на дорогу за кормой своего броневика и стали осматривать. На залитом кровью и забрызганном мозгом комбинезоне никаких лишних дырок не нашли. Осторожно сняли шлемофон: голова в крови, но, вроде, цела. Расстегнули комбинезон и гимнастерку: спереди никаких ран, так, мелкие царапины да синяки. Бережно перевернули на спину – тоже без повреждений. Лейтенант с башни бросил флягу и индивидуальный пакет. Крикнул:

– Голову промойте.

Так и есть: небольшой осколок пробил шлемофон, вошел в череп слева и застрял. Даже край наружу торчит.

– Это от брони осколок оторвался, – оценил ранение более опытный хоть и тоже до Польши не воевавший Голщапов. – Если не глубоко вошел и мозг сильно не поврежден, глядишь, еще и выживет.

Пулеметчик довольно умело перебинтовал голову Никитина поверх осколка и застегнул на нем обратно одежду. Под затылок заботливо подложил его же шлемофон. Порядок. Чем еще товарищу поможешь? В медсанбат бы надо. Командир сверху все видел и распорядился:

– Там тень. Пусть пока полежит. Голощапов, к рации. Свяжись с батальоном. Гурин, броневик Сердюка на ходу?

– Не знаю. Там капот пробит в нескольких местах. Я проверю.

– Давай.

Колька приподнял правую пробитую заслонку капота: снаряд, с легкостью преодолев тонкую противопульную броню, разворотил и мягкий алюминиевый блок цилиндров. Дальше можно было не проверять, и Колька опустил заслонку обратно.

– Каюк двигателю, – ответил на вопросительный взгляд командира. – Может, ребят достать, пока тела не закоченели?

– Правильное предложение. Сейчас Голощапов тебе поможет. Связи все равно нет.

И Олег помог. Вдвоем они вытащили, неприятно измазавшись, всех троих на дорогу, а потом бережно уложили в ряд на обочине, в сторонке от убитых поляков. Колька отрезал своим трофейным штыком кусок брезента и лопатой, взятой с броневика, собрал на него с пола оторванные ошметки тел, стараясь не рассматривать этот кровавый дурнопахнущий кошмар. Связал брезент узлом и положил рядышком с телами.

– Может, похороним? – спросил Колька командира.

– Потом, – вздохнул командир. – Ребята теперь и подождать могут – они теперь не спешат. С батальоном связи нет. Голощапов, – окликнул радиотелеграфиста-пулеметчика, – иди снова пробуй наладить. Нам пока одной машиной дальше двигаться смысла нет, но с оставшимися панами разобраться не мешало бы, – командир кивнул в сторону залегшей в нескольких сотнях метров впереди цепи. Но сначала… Гурин, ты смотрел: там пушка и пулеметы в порядке?

– Вроде, да. Но специально я их не разглядывал.

– Тогда так: нельзя вот этих вот, он кивнул на скошенных картечью и пулеметом поляков вокруг, без проверки оставлять. А то, двинемся мы вперед – с теми за дорогой разбираться, а тут вскочит какой-нибудь притворяющийся убитым, заберется в пустой броневик, да и влупит нам в корму бронебойным. Подойди. На вот тебе твой любимый пулемет. И подсумки с запасными магазинами нацепи. Проверишь: нет ли живых.

– А если есть? Застрелить?

– Ты ведь из Харькова. По-украински говоришь?

– Конечно. В колонии в школе учили.

– Ты вначале подойди к ним поближе и громко крикни, чтобы, кто живой, вставали и сдавались. Мол, кто сам не сдастся, – ты застрелишь. А дальше обойди всех, в чьей смерти сомневаешься – пни ногой или сразу стрельни. Особо не зверствуй: раненых не добивай. Мы, все-таки, Красная Армия, а не германские фашисты какие-нибудь.

– Понял, товарищ командир, в смысле, есть, – кивнул Колька, застегивая на себе второй пояс с подсумками для магазинов и беря тяжелый ручной пулемет поудобнее.

– Для одиночной стрельбы ставь флажок переводчика огня в переднее положение, для автоматической – в среднее. Я на практике выяснил.

– Ясно, – бросил взгляд на переводчик огня Колька.

– Погоди, Гурин, – спохватился Иванов, – постой пока. Я, получается, тебе свой пулемет отдал, а сам останусь тебя прикрывать с одним лишь биноклем и наганом. Голощапов, связи все нет?

– Нет, – ответил тот.

– Тогда сбегай в броневик Сердюка, сними мне курсовой пулемет и принеси. И диски прихвати, сколько сможешь.

Голощапов принес вынутый из шаровой установки ДТ с парой запасных дисков и передал все на башню командиру.

– Вэльмышановни паны ляшськи воякы! – закричал Колька. – Хто з вас щэ жывый, прошу встати бэз збройи з пиднятымы до горы рукамы. Обицяю жыття. Рахую до пъяты. Потим пэрэвирю кожного. И хто сам не встав – вбью бэз жалю. Одын, два, тры, чотыры, пъять – я пишов шукать. Хто нэ встав – я нэ вынэн.

Никто не отозвался и Колька начал с осмотра тел, лежащих на дороге. Судя по многочисленным кровавым ранам на мундирах – вокруг броневика живых не было. Правда, кое-кого он сапогом все-таки пошпынял. Исключительно на всякий случай. Колька вздохнул и углубился в поле, где среди желтеющей на коричневой земле стерни вповалку лежали жертвы первой картечи.

Большим пальцем он поставил флажок переводчика огня в среднее положение и для острастки, а также из чисто ребячьего желания опробовать незнакомый пулемет, дал короткую очередь над полем. Браунинг непривычно и тяжело забился в руках, постепенно задирая ствол вверх, на землю мягко посыпались пустые маслянисто блестящие гильзы. Боязливо приподнялся один солдат, вытягивая вверх трясущиеся руки.

– Йды сюды, – позвал его Колька, – нэ бийся.

Поднялись еще несколько человек, один мог поднять только левую руку: пробитая правая висела окровавленной плетью.

– Ходь до мэнэ! – приказал Колька, – Уси! – и они медленно подошли. Кто хромал, кто просто боялся, многие были ранены.

– Стояты! – остановил Колька первого подошедшего метрах в трех от себя. Остальные поняли и, приблизившись, стали рядом.

– Гэть усю зброю, ножи, амуныцию та набойи кынуты на зэмлю, – продолжал командовать Колька. – Потим я вас усих обшукаю – у кого знайду хоч складаный ниж – розстриляю на мисти к бисовой матэри! Пся крев! (вспомнил он польское ругательство).

Поляки, большей частью поняв ультиматум, послушно скинули перед собой остававшееся на них снаряжение и вывернули карманы. Обыскивать их Колька не стал, а приказал выйти на шоссе в десяти метрах впереди от своего броневика и сесть прямо на дорогу. Руки разрешил опустить. Хромающего последним солдата он задержал.

– Стий, – сказал ему. – Ты поранэный?

Поляк кивнул и показал на пропитавшуюся кровью штанину на бедре.

– Визьмы, що тоби трэба для пэрэвъязкы. И соби, и товарышам, якщо йим тэж потрибно.

– Дьженькуе бардзо, – поблагодарил поляк и, порывшись в груде амуниции, вытащил несколько перевязочных пакетов.

– Йижу та воду тэж визьмы. Скилькы трэба. Дозволяю, – добавил заботливый Колька. Правильно сказал командир: мы ж не фашисты германские.

Поляк вывернул содержимое чужого подобранного ранца на землю и загрузил доверху перевязочными пакетами, фляжками, консервами в жестяных банках и холщевыми мешочками. С трудом забросил набитый ранец за плечи и, слегка обнадеженный, что еще поживет, захромал к своим. У Кольки даже промелькнула мысль помочь раненому нести тяжелую ношу, но он ее от себя отогнал, как легкомысленную и чересчур милосердную. Война, однако. Мы хоть и не фашисты, но пусть паны поляки знают свое место. Не хрен было на нас нападать. Сдались бы, как прочие нормальные поляки уже два дня делают – были бы все живы и здоровы.

Пленные сели на дороге под присмотром пулеметов броневика, а Колька двинулся дальше – проверить не вставших. В смерти большинства сомневаться не приходилось – достаточно было только беглого взгляда. Не требовалось ни сапогом шпынять, ни пулю тратить. Если бы Колька до этого не насмотрелся вблизи на изуродованных смертью товарищей в броневике, он мог бы и не справиться со вновь подкатывающей к горлу тошнотой. Но приходилось держать марку, в том числе и перед панами. Нечего им знать, что это всего лишь его второй бой и вторые увиденные вблизи убитые.

Кто-то из солдат упал лицом вниз и на его спине виднелись выходные отверстия свинцовых картечин: страшные рваные раны, обрамленные клочьями мундира. Кто-то поймал картечину уже на излете, ослабевшую, пронзившую до этого тело товарища. У этих не было пробоин на спине, но неестественные позы: подломленные под себя руки или ноги, вывернутые шеи – однозначно не могли принадлежать живому человеку. Кого-то картечь опрокинула назад. Тут тоже все было ясно: небольшие аккуратные черные дырочки в промокших вокруг от крови мундирах. Кто в грудь получил, кто в живот, кто в лицо под каску.

А этот куда получил? Лежит себе спокойно лицом вниз, мундир на спине целый, ноги не вывернуты, левая рука согнута в локте и в нее уткнулась голова в каске, правой рукой винтовку держит. Сапогом его стукнуть? Или стрельнуть? Э! Да он никак дышит! Колька решил стрельнуть и клацнул переводчик огня в переднее положение. Зачем очередь? Одиночного хватит. «Труп», услышав остановившиеся над ним шаги и слабый металлический щелчок, все понял, повернулся и тоненько заголосил:

– Ни стшэлай.

Колька наставил ручной пулемет на бледного поднимающегося на ноги поляка. Светлоглазый щуплый перепуганный парнишка. Наверное, ровесник самому Кольке.

– Ни руб тэго, – умолял поляк, вытянув вверх трясущиеся руки. Его брюки и низ мундира были мокры, и Колька не сразу понял, что это у него не кровь. Юный солдатик от страха всего лишь обмочился. Говорят, бывает. Сам Колька, даже при страшенном испуге, никогда потребности в этом не испытывал.

– Чому ты нэ здийнявся до горы, колы я пропонував цэ зробыты? – спросил Колька, не отводя от парнишки нацеленный пулемет.

Понял его парнишка или нет, но пропшекал он в ответ, что-то совсем уж непонятное Кольке. Что-то вроде: «Булэм пшоражонэ». Поражен он был что ли? Не все слова, как видно, в польском и украинском сходны. И что теперь? Пристрелить его, как и обещал? Но мы же не фашисты. Испугался его ровесник. Ясное дело. А-а-а. Хрен с ним. Пусть живет.

– Усю зброю, набойи, амуницию, ножи кыдай на землю та йды до свойих. Зассянэць.

Обрадованный парнишка, освободившись от всего, потрусил по полю на шоссе, не опуская задранных рук. Колька продолжил обход павших. Нашел еще двоих живых, но тяжело раненных. Опасности они точно не представляли, но и сами явно идти не могли. Колька воткнул в мягкую землю возле раненых брошенные винтовки стволами вниз, чтобы найти их было легче. И вернулся на шоссе.

Помилованный им парнишка уже не трясся, а перевязывал простреленного в области ключицы раздетого до пояса сидящего товарища. Колька ему велел, где словами, где жестами, как закончит, сходить обратно в поле и перевязать двоих раненых, возле которых торчат вверх винтовки. Потом сразу вернуться. И не вздумать «баловать»! Сам Колька отправился на другую сторону от шоссе, где командир с башенным стрелком на пару так удачно скосили из спаренного пулемета улепетывающий обратно второй взвод. Там выживших оказалось больше: шестеро самостоятельно вышли на дорогу, а четверых перевязали на месте и тоже оставили под воткнутыми винтовками.

Успешно справившийся с заданием Колька вернулся к командиру. Остальной экипаж в его отсутствие тоже не бездельничал. Правда, основная работа досталась Голощапову – Минько и сам Иванов были на страже. Олег по очереди отстегнул от курсового и башенного пулеметов парусиновые растянувшиеся мешки гильзоулавливателей со стальными спиралями внутри, вынес их наружу и опорожнил на обочину, открывая снизу защелки, напоминающие крупный женский кошелек с металлическими шариками на конце.

Повыбрасывал туда же стрелянные, до сих пор еще едко пахнущие сгоревшим порохом, снарядные гильзы. Опустошенные трехрядные магазины пулеметов отнес в подбитый броневик, а на их место в боеукладке вставил набитые оттуда же. Заполнил до отказа и снарядную укладку для орудия. Спросив командира, вытащил из поврежденного бронеавтомобиля все оставшиеся полные пулеметные диски, упаковал их в отрезанные куски брезента и крепко приторочил на задние крылья БА-10 к привинченным над ними цепям Оверолл, используемым для езды по бездорожью. Туда же прикрепил и завернутые в брезент второй пулемет и вынутый, чтобы никто не смог воспользоваться башенным орудием, пушечный клиновой затвор. Занес в кабину гранаты, ракетницу и личное оружие погибшего экипажа и раненого Никитина. Документы отдал лейтенанту. Сел на свое место и опять попробовал радиостанцию – связи с батальоном по-прежнему не было, даже в режиме телеграфа.

По очереди, наблюдая и за пленными (которым Голощапов по приказу командира вынес пару листовок с речью Молотова) и за лежащими вдоль поперечной дороги поляками, подкрепились всухомятку, в том числе и крестьянскими гостинцами (без спиртного, конечно), перекурили. А связи и подкрепления все не было. Залегшие поляки (каски из кювета по-прежнему виднелись) тоже активности не проявляли: и не убегали, и не стреляли.

– Коля, а тебя поляки, которых ты пленил, хорошо понимали? – спросил Иванов.

– Ну, товарищ командир, не так, чтобы очень, слова многие все-таки отличаются. Но жестами я им непонятное кое-как втолковывал.

– Это хорошо. Пошли к ним. Будешь им мои слова втолковывать.

– Спроси, кто у них старший по званию, – велел лейтенант, когда они приблизились к сидящим пленным. Поляки поняли Кольку и вперед вышел солдат с забинтованной рукой на перевязи с тремя желтыми нашивками на погонах. Раненая рука была правой, поэтому он не козырял.

– Старший капрал Грынь, – представился он, и лейтенант Иванов понял это без Колькиного перевода.

– Спроси его, – велел он Кольке, – сколько их, куда направлялись, кто ими командует, и почему приказал напасть на нас.

Колька пересказал вопрос по-украински, подкрепляя слова жестами. Поляк его понял. У них оказался сборный отряд из разных подразделений под командованием майора Скульского. Куда шли – он не знает. Почему майор приказал атаковать, старший капрал тоже не знал.

– Ладно, – кивнул лейтенант, – сделаем вид, что поверили. Переводи. Мы предлагаем его товарищам сложить оружие и не проливать напрасно кровь. За нами идут танки и грузовики с пехотой. Даже наш броневик в одиночку, безо всякого риска для себя, может, приблизившись к залегшему отряду, уничтожить еще много польских солдат. Я ему предлагаю отправиться парламентером к своим товарищам.

Старший капрал, не раздумывая, согласился. То ли действительно согласен уговаривать своих на капитуляцию, то ли думает просто сбежать. Ладно, не велика птица, даже если сбежит.

– Еще добавь. Я жду ровно 15 минут, после его подхода к своим. После этого, если не сдадутся, атакую. Если его товарищи согласятся на сдачу – они должны поднять белый флаг и выйти безоружными на дорогу, вдоль которой сейчас лежат. И вот, – лейтенант Иванов достал из командирской сумки еще тонкую пачку листовок, – пусть почитают, прежде чем решать.

Старший капрал ушел. Идти ему было далеко, время еще было, и командир приказал Кольке дозаправить бронеавтомобиль. Колька хлопнул себя по лбу под шлемофоном: как он сам об этом не подумал? И побежал к подбитой машине. Нашел там пустую канистру, нужный гаечный ключ, залез в жутко пахнущую кабину и, поочередно сливая бензин из обоих внутренних баков, заполнил под завязку свои.

Пока он эти занимался, раненый парламентер дошел до поперечной дороги и скрылся в кювете. Лейтенант Иванов засек время. Он послал Кольку сбегать к сидящим на шоссе пленным, чтобы велеть им передвинуться на поле. Сесть на поле и не разбегаться – ждать приближающиеся части Красной Армии. И не вздумать хвататься за оружие – иначе будет открыт огонь. Они уже повоевали, испытали на себе мощь советского броневика. Еще Иванов велел полякам бережно унести с собой Никитина и ухаживать за ним, как за своим собственным раненным товарищем.

Колька сбегал к пленным и кое-как передал. Пленные согласно закивали головами, замахали руками: что, мол, они не будут ни убегать, ни оружие хватать, и ушли с шоссе. Четверо на раскатанной шинели аккуратно перенесли на поле по-прежнему бессознательного русского пулеметчика.

Когда истек срок ультиматума, вернувшийся Колька запустил еще не остывший мотор, в броневике задраили дверцы, опустили заслонки с триплексами, башенный люк и решительно двинулись в атаку. В плотно закрытой машине сразу стало невыносимо жарко и душно, предстоящий бой с одной стороны, тревожил Кольку, с другой, он был не прочь «отмстить неразумным полякам» за погибших товарищей, хотя особо близок ни с кем из них и не был. Голощапов, напрягая зрение и сжав рукоятку пулемета, пытался следить в узкое отверстие шаровой установки за приближающимися врагами. Лейтенант Иванов обеими руками ласково поглаживал рукоятки маховиков башни и пушки, и внимательно следил в свой телескопический прицел за поперечной дорогой. По мере приближения к ней ему приходилось понемногу опускать пушку. Ногу он на педаль спуска пока не переносил, опасаясь случайного выстрела. Минько поглядывал и в прицел спаренного пулемета, и в правую боковую щель, прикрытую триплексом, и даже в заднюю. Касок над дорогой больше не становилось, основная масса поляков, скорее всего, до сих пор скрывалась в кювете.

Когда до вражеской позиции оставалось метров сто, из кювета неспешно, как-то нехотя, поднялась густая длинная шеренга. Руки не поднимали, но и винтовок в руках не было видно. Заполоскался на слабом ветру небольшой белый флаг. Поляки вышли на дорогу и, очевидно по неслышной на таком расстоянии команде, сжались ближе к перекрестку в четыре более коротких и плотных ряда.

– Ну, что, – с облегчение высказался Голощапов, – похоже, война откладывается. Паны, мать их так, соизволили сдаться.

– Соизволили, – согласился Минько. – Только, Олежка, думаю, испугались они не нашего одинокого бронеавтомобиля и разум с совестью у них вряд ли проснулись. Подмога сзади появилась. Похоже, не меньше роты на грузовиках нас догоняют в сопровождении пары Ба-20. Вот поляки и поумнели невзначай.

– Стоп, – скомандовал Иванов. – Здесь наших подождем.

Броневик остановился, подняли, проветривая, все бронезаслонки и башенный люк; слегка приоткрыли боковые дверцы. Иванов стал на свое сиденье и высунулся из башни назад, радостно встречая подходящую колонну Красной Армии. Колонна шла плотно, без боевого охранения обычным походным порядком, как, вроде, и войны вокруг никакой нет и быть не может (может, они забыли, что уже не у себя в Киевском военном округе, а в Польше?). Впереди два легких пулеметных броневичка, за ними – полуторки тесно набитые запыленной пехотой при полном походном снаряжении: глубокие каски, ранцы со скатками шинелей вокруг; длинные винтовки, уткнутые прикладами в пол, и прочее многочисленное солдатское снаряжение, обвешанное вокруг бойцов. Когда колонна приблизилась к месту недавнего боя, один грузовик, очевидно по команде, съехал на обочину и из него высыпались красноармейцы, держа оружие в руках.

Иванов, приказав экипажу, невзирая на прибывшую подмогу, не расслабляться и следить за панами, выбрался из башенного люка наружу и спрыгнул на щебенчатую дорогу. Легкие броневики, представляющие из себя, по большому счету, слабо бронированные эмки с цилиндрическими пулеметными башенками на крышах, объехали старшего пушечного собрата и остановились впереди него. Причем второй БА-20 выдвинулся параллельно первому и занял встречную полосу движения. Запыленные пулеметчики в синих комбинезонах, они же командиры машин, по пояс высовывались из тесных башенок, откинув назад сильновыпуклые круглые люки.

Остановился передний грузовик. Из кабины соскочил на дорогу улыбающийся невысокий круглолицый пехотный лейтенант, ровесник Иванова. Козырнули, представились друг другу и крепко пожали руки. Поговорили. Нежданной подмогой оказалась стрелковая рота из 45-й стрелковой дивизии. Усиленная рота, подкрепленная двумя бронеавтомобилями и двумя 76,2-мм короткоствольными пушками-полковушками. Командует капитан Проценко. Он в третьей машине. Никаких советских танков лейтенант Карпенко, командир первого взвода, на шоссе между Дубно и этим перекрестком, к сожалению, не встречал.

Подошел серьезный, в отличие от своего улыбчивого лейтенанта, черноусый крепкотелый капитан Проценко. Молча ответил на козыряние Иванова, руку для рукопожатия не протягивал и выслушал краткий доклад. Быстрым широким шагом, переходящим в бег, приблизился еще один командир. Даже не командир, а, судя по большим красным звездам на рукавах, политрук. Старший политрук – по шпале на каждой петлице. Длинный, как жердь, и худющий, как вобла, но мосластый и жилистый.

– Это вы их так накрошили? – без предисловий и, не представившись, грозно спросил он.

– Мы, – спокойно ответил Иванов, заранее почуявший недовольство политработника.

– А вы знаете приказ, по возможности избегать боестолкновений с поляками?

– Так точно, товарищ старший политрук, – кивнул Иванов. – Знаю.

– Тогда почему нарушаете?

– Товарищ старший политрук, а вы у того бронеавтомобиля, – лейтенант кивнул в сторону подбитой машины и начал закипать, – останавливались? Пробоины осматривали? А три наших трупа на обочине видели? А четвертого, пулеметчика, бессознательного, с осколком в голове? Мы его пленным полякам на попечение оставили.

– Никифор, – похлопал капитан Проценко своего политработника по плечу, – успокойся. Лейтенант Иванов поступил абсолютно верно и грамотно. Поляки напали первые. Он защищался. Иначе бы там, на дороге, стояло бы два подбитых броневика и лежало восемь трупов. А вот эти вот замечательные поляки, с которыми велено «по возможности не воевать», запросто из засады расхренячили бы к такой-то матери и наш отряд. Мы бы и пушки не успели от машин отцепить. (Капитан сам кратко пересказал вредному старшему политруку доклад Иванова).

К удивлению Иванова, старший политрук поправил портупею; одернул под ремнем гимнастерку; крякнул, прочищая горло, и обратился к нему с такими косноязычными словами:

– Ты, это, лейтенант. Ну, ты извини. Не разобрался впопыхах я. А ты, оказывается, молодец. Герой. Это ж надо одним бронеавтомобилем столько врагов уничтожить. Да еще и две пушки.

– Служу Советскому Союзу, – улыбнулся лейтенант Иванов и отдал честь.

– Ладно, – вступил в разговор капитан Проценко, – заслуги оценивать будем после. Ты мне скажи, лейтенант, а что ты собирался сейчас делать, если бы мы не подошли?

– Атаковать, – пожал плечами лейтенант, как бы удивляясь вопросу. Мол, а что еще мне оставалось?

– Одной машиной вот эту залегшую толпу? – капитан кивнул в сторону вышедших на дорогу поляков. – Их же там сотни две, если не больше.

– Ну, да, – согласился Иванов. – Где-то так. Но из оружия у них только пулеметы остались, винтовки и гранаты. Если к ним не приближаться ближе метров пятидесяти – они нам совершенно не опасны. Я бы их издали давил огнем. Пока бы они не сдались или не разбежались.

– А почему ты просто на месте не ждал подмоги? В одиночку наступать – мало ли, какая неполадка случится – и твоя машина станет.

– Связи с батальоном не было, – пожал плечами лейтенант. – Что вы на подходе – ни сном, ни духом. А просто так на шоссе посреди поля торчать… Когда в четырех сотнях метров две сотни вооруженных врагов залегли, которые уже делали попытку тебя уничтожить… Уж лучше самому их атаковать. Да и, если честно, я, когда посылал к ним парламентера, надеялся – сдадутся без боя.

– Ясно, – вполне удовлетворился ответом капитан. – Можешь отдыхать, со своим экипажем, пока мы пленными займемся. Или дальше поедешь?

– Мне одной машиной и без связи со своим батальоном дальше ехать – смысла нет.

– Оставайся пока с нами, – предложил капитан. – Будешь для нас очень ценным подкреплением. А со своим батальоном, как связь появится, – определишься. А куда у тебя приказ был двигаться, если это не военная тайна?

– До Луцка дорогу разведать, – не стал скрывать лейтенант. – Какая уж тут тайна, товарищ капитан?

– Так и мы туда направляемся. Присоединишься?

– Так точно и с удовольствием, – улыбнулся Иванов. – А с пленными вы что планируете делать?

– Когда обезоружим, и оружие соберем, оставлю с ними отделение для охраны и отправлю пешим маршем обратно в сторону Дубно, на встречу нашим. А сами – даешь Луцк!

– Там у дороги один мой раненый, пулеметчик. И поляки тоже есть, которые пешком не пойдут.

– Не переживай, лейтенант. Сделаем носилки из польских винтовок и шинелей – и пусть пленные, сменяясь, несут. А там, глядишь, и подводу какую-нибудь у местного населения одолжим. Раненых не оставим. Даже польских. Мы ж не фашисты какие-нибудь. Теперь у меня вопрос: тебе раньше уже воевать приходилось? Испания? Монголия?

– Да нет, – покачал головой Иванов. – Вчера первый раз пришлось. Это у меня второе боестолкновение. А, извиняюсь, вам, товарищ капитан?

– В озере Хасан целебные ванны принимал, – усмехнулся в усы капитан и добавил: – В реке Халхин-Гол не смог – другим был занят. А из тебя, лейтенант, если ты мне правильно свой бой описал, надеюсь, толк будет. Правильно все делал. А в гибели своих солдат ты себя не вини. Мы в этом походе приказом связаны: первыми огонь не открывать. Была бы ситуация, как с японцами – первый врага заметил – первым и бей. Возможно, сохранил бы и второй экипаж. А в нынешних условиях ты все сделал правильно. Молодец.

Молодец опять послужил Советскому Союзу и добавил:

– Товарищ капитан, пока вы с пленными разбираетесь, я своих бойцов похороню.

– Правильное решение. Возьми в помощь и моих орлов – помогут быстрее могилы выкопать.

Броневик Иванова развернулся на шоссе, на его задние крылья и крышу по приказу капитана забрались четверо стрелков с винтовками, и машина с орлами отправилась обратно. Сменяясь, в три лопаты, быстро выкопали на краю поля в мягкой земле три могилы. Тела товарищей завернули в куски брезента, попрощались и похоронили. На свежие холмики положили шлемофоны погибших без гарнитуры танковых переговорных устройств, обнажили головы и дали нестройный залп из наганов и трехлинеек. Хозяйственный Минько прошелся вдоль обочины и где-то раздобыл обломки досок и толстые колья. Обтесал топором, сбил и воткнул эти жалкие временные подобия памятников в мягкую землю. Командир, слюнявя химический карандаш, на обтесанных топором до белизны сторонах досок написал фамилии и даты. Потом отметил место захоронения у себя на карте. Все. Больше они ничего для своих погибших товарищей сделать не могли.

Пока возвращались в голову колоны, Иванову пришла в голову еще одна мысль.

– Товарищ капитан, – обратился он к усатому Проценко, – пока вы еще с пленными не закончили, разрешите мне съездить – проверить позиции артиллерии, что по нам стреляла. Не хочу исправные орудия оставлять, а то еще вдруг кому-нибудь из залетных поляков придет в голову по следующим за нами войскам исподтишка пальнуть.

– Правильно, лейтенант, – тут же согласился капитан, – действуй. И моих орлов опять возьми – могут пригодиться.

И орлы опять пригодились. На месте недавнего боя с одной стороны дороги, на поле, в окружении раскиданных тел и рассыпанных пустых снарядных гильз среди неглубоких воронок лежали опрокинутые взрывами искореженные пушки. А с другой стороны, в кювете и на обочине, кроме двух посеченных осколками станкОвых пулеметов и нескольких убитых, смирно стояли стреноженные кони, запряженные в открытые фургоны защитного цвета и артиллерийские передки. Армейских повозок было две и передков было тоже два. На каждую повозку приходилось по одной лошади, а на артиллерийский передок – четверка цугом. Боеспособных противников вблизи не наблюдалось. Или убежали по кювету вдоль дороги или в плен пошли сдаваться вместе с остальными. Хотя, нет, несколько лежащих без сознания поляков было ранено и даже перебинтовано.

Иванов с Голощаповым пошли к разбитой позиции артиллеристов, Гурин и Минько остались охранять броневик, а пехотинцы занялись осмотром мертвых и раненных поляков в кювете, лошадьми и телегами.

Низенькие противотанковые пушки удачной системы шведской фирмы «Бофорс» польского производства взрывами и осколками повреждены были весьма основательно: у одной разворотило прямым попаданием гидравлический тормоз отката и посекло осколками, как минимум, один из пружинных накатников; у второй – отбита шестерня горизонтальной наводки и оторвано колесо. И это не считая более мелких повреждений. В общем, без капитального ремонта эти пушки совершенно не опасны проходящим по шоссе частям Красной Армии. Со спокойной совестью их можно оставить прямо здесь и даже не вытаскивать замки.

Живых и раненых на артиллерийской позиции не оказалось. По биноклю и звездочкам на погонах Иванов определил командира, лежащего лицом вниз. Окровавленный мундир на его спине был пробит осколками в нескольких местах. Иванов снял с него кожаную командирскую сумку, бинокль, отстегнул ремень с большой черной кобурой и, перевернув на спину, обыскал нагрудные накладные карманы френча (документы, письма, фотографии). Подумав, вложил удостоверение и личные вещи мертвому врагу обратно. Зачем ему это брать? Открыл кобуру и достал громоздкий плоский пистолет, отдаленно похожий на советский ТТ, но крупней и тяжелей. И флажков сбоку у него два. Ну, один, скорее всего, предохранитель, который у ТТ отсутствует. А другой-то зачем? Ладно, потом разберемся. На запястье убитого поляка поблескивали то ли хромом, то ли серебром часы, но снять их Иванову даже в голову не пришло. Он вернулся на дорогу, оставив Голощапова собирать оружие убитых.

Пехотинцы тоже занимались делом, они, освободив место, погрузили на одну подводу четырех перебинтованных раненых, а на вторую сносили брошенное оружие. Иванов полюбопытствовал станкОвыми пулеметами. Таких систем он еще вживую не видел, но в училище о них кратко рассказывали. Пулеметы Гочкиса это. Французы их еще в Империалистическую войну применяли. Здоровенные, однако, и, похоже, довольно тяжелые. Лейтенант с усилием перевернул один пулемет обратно на раскоряченную треногу. Осмотрел: поврежден механизм вертикальной наводки и пробита осколком газоотводная трубка, без ремонта – просто металлолом. Подошел к опрокинутому второму – вроде бы, цел. Напрягшись, поставил и его на ноги: царапины от осколков есть, но серьезных повреждений незаметно. В приемнике болталась выпавшая из своей коробки от близкого разрыва металлическая лента, набитая патронами.

Любознательный к незнакомой военной технике Иванов немного покумекал, подвинул защелку на крышке ствольной коробки, поднял саму крышку и вытащил ленту из приемника. Оттянул рукоять заряжания – на землю выскочил желтый маслянистый патрон; заглянул в патронник – пусто и спустил курок – клац. Захлопнул обратно крышку ствольной коробки и приложился, вроде как, к стрельбе. Конструкция у польского «француза» была довольно непривычная: одна рукоятка внизу, для ведения огня; а другая – овальной дужкой – на затыльнике для наведения на цель. Поворачивался из стороны в сторону этой рукоятью пулемет удобно, хотя, по мнению Иванова, она была и не обязательна: это можно было бы делать и одной нижней. Судя по отсутствию приклада, отдача и тряска при стрельбе должны были поглощаться самим массивным корпусом и трехногим станком. Пять крупных колец радиатора воздушного охлаждения на толстом стволе, очевидно, позволяли длительную стрельбу. Так и подмывало зарядить ленту и опробовать интересный пулемет в работе, но не хотелось будоражить пехоту, занимающуюся пленными. Еще подумают, что на них напали, и тоже палить станут, не дай бог и в их направлении. Поход только начался – успеется.

Лейтенант Иванов подозвал одного из красноармейцев, и они вдвоем, отсоединив длинноствольное тело пулемета от станка, загрузили все его части на повозку с оружием. Не забыли и коробки с патронными лентами. Вернулся нагруженный винтовками, брезентовыми гранатными сумками и кожаными патронными подсумками Голощапов – тоже свалил все добро на подводу. Пора было возвращаться к автомобильной колонне. Среди пехотинцев управлять лошадьми умели только двое. Они сели в повозки с ранеными и оружием. Оставались еще орудийные передки. Бросать не хотелось: на шоссе полно польских раненых – пригодятся. Тогда решили привязать первые пары лошадей артиллерийских упряжек к телегам, а на передки усадить с вожжами в руках остальных двух красноармейцев. Пусть и нет у них опыта возниц, но таким макаром потихоньку до своих доедем.

И доехали. Пленные уже были разоружены, обысканы и строились для пешего марша навстречу Красной Армии. Отдельно лежали забинтованные раненые. Иванова позвал старший политрук:

– Пойдемте, лейтенант, с вами очень хочет поговорить польский майор, командир этого панства.

Подошли к раненым. Лежащий на шинели немолодой польский майор, с перебинтованной под расстегнутым мундиром грудью, сам говорил по-русски, правда, с акцентом.

– Так это вы командовали броневиками? – спросил он, тяжело дыша.

– Я, – кивнул Иванов, без ненависти рассматривая того, по чьему приказу были убиты трое его бойцов и чуть не погиб он сам и его экипаж.

– Вы хорошо умеете воевать. И благородно. Я сам служил в русской армии в Германскую войну. Спасибо, что вы не расстреляли со зла пленных и даже распорядились перевязать наших раненых. Знаю, как это бывает в озлоблении после гибели товарищей.

– Благодарить меня не за что, – пожал плечами Иванов, – мы не фашисты – раненых и пленных добивать. Мы красноармейцы. А теперь я спрошу: зачем вы приказали на нас напасть? Ведь вы командовали этим отрядом?

– Да, я был командиром отряда, – кивнул лежавший майор, – и я же приказал вас атаковать. У меня был приказ двигаться маршем в сторону Берестечка, оказывая сопротивление всем, кто попытается меня задержать. Вы двигались мне наперерез и могли помешать. Скажу честно: я считал, что моя противотанковая артиллерия без проблем справится с вами, и мы сможем быстро продолжить движение. Если бы вы вели себя, как командир вашей первой бронемашины – так бы и произошло.

– Ну, извините, – с горьким сарказмом перебил раненого врага Иванов, – что умирать от ваших снарядов не захотел.

– А я извиняться не буду, что погубил ваших людей. Они солдаты – и я солдат. Они должны были понимать, что вторгаясь в чужую страну, могут погибнуть, – и я знал, что обязан выполнять приказ и сопротивляться вторгшимся Советам.

– Глупый и преступный приказ, – высказал свое мнение лейтенант. – Гораздо большее здравомыслие проявили те ваши командиры, кто отдал приказ своим частям и подразделениям временно сложить оружие и сдаться Красной Армии. Могу, основываясь сугубо на личном опыте, уведомить вас о сдаче без боя пехотной роты на шоссе невдалеке от границы, сдачи четырех железнодорожных эшелонов с войсками и имуществом возле местечка Мирогощи, сдачи не знаю какого количества войск в городе Дубно. И это только лишь то, что я сам видел.

– Ладно, лейтенант, время нас рассудит: кто прав. Не буду вас задерживать. Честь имею, – лежачий майор слабо козырнул двумя пальцами.

– Товарищ командир, – обратился к вернувшемуся Иванову Голощапов, – часики свои обновить не желаете? – и протянул сияющие хромом часы на широком кожаном ремешке, уже до этого виденные лейтенантом на руке убитого артиллериста.

– С мертвого снял? – посуровел лицом Иванов.

– Да, – кивнул Голощапов. – А что?

– Мародерствовать надумал?

– А это как посмотреть, – пожал плечами радиотелеграфист-пулеметчик, совершенно не чувствующий за собой никакой вины. – Мы того поляка в честном бою убили. Он стрелял по нам – мы по нему. Я ведь не у пленного забрал. А с убитого, не я, так похоронная команда снимет. Вот они так точно помародерствуют. Так чего же добру пропадать? Вы, товарищ командир, пистолетик-то у него вместе с кобурой взяли и считаете это вполне нормальным. Нестыдным. А чем часы от оружия отличаются? Или портсигар? Зажигалка? Мне думается: такие же трофеи. Вот пленных грабить – это не хорошо. Согласен. Им эти вещи еще и в плену сгодятся. А мертвых противников… Тобою же в честном бою побежденных… Вы, товарищ лейтенант, может, не заметили, но орлы-пехотинцы, что нам помогали, втихаря всех убитых обчистили, что там лежали. И ранцы польские прошерстили, и карманы. Еще не повоевали, пороху, можно сказать, не нюхали, а уже ушлые, сразу поняли, как себя надо вести. Они и деньги у них повытаскивали. И правильно. Купят себе чего-нибудь. Мы же в Польше. Нам, говорят, и денежное довольствие тоже злотыми дадут.

– И ты деньги взял?

– Вот, командир, – достал из кармана разноцветную тощую пачку Голощапов. – Не себе – для экипажа. В общий котел. Пригодятся. Прикажете выбросить – выброшу. И часы могу выбросить. Или вон пехоте отдам – спасибо скажут и с руками оторвут.

– Ладно, Голощапов, – махнул рукой Иванов. – Логика в твоих словах какая-то есть. Просто не по мне она. Не хочу я их вещей. Оружие – другое дело. А часы, деньги… Не по мне это. Часы можешь себе оставить, у тебя ведь часов не было, или с товарищами поделись. Но у живых поляков, что-либо брать – категорически запрещаю. Это всех касается. И запрещаю у мертвых личные ценности брать: кольца, кресты, медальоны. Не хорошо это. Неправильно. Голощапов, золота-серебра не брал?

– Нет, – не моргнув серым глазом, ответил пулеметчик, имея в кармане золотой медальон мертвого командира-артиллериста. – Не брал. Но портсигары, сигареты, зажигалки забрал – это да. И часы на весь экипаж. Не возражаете?

Иванов махнул рукой:

– Готовьтесь, скоро дальше тронемся.

По приказу капитана Проценко пушечный броневик занял место не впереди колонны, а через два грузовика от начала. Первыми по-прежнему двинулись, но уже на большем расстоянии, два его младших пулеметных собрата.

5. Полуденный привал.

Экипаж Иванова слегка расслабился: едут в составе моторизованной стрелковой ротной колонны, уже не в дозоре, если что – первый выстрел не по ним. Но сам Иванов опять выглядывал по грудь из башенного люка, став ногами на свое сиденье, и периодически подносил к глазам бинокль, высматривая по сторонам очередных притаившихся врагов. Без единого выстрела в полном спокойствии колонна подошла к самому Луцку.

Там их не ждали. Вообще не ждали. На въезде в город не было даже польских патрулей. Ни пеших, ни конных. Советская колонна остановилась. В город своими небольшими силами соваться побоялись. Капитан Проценко выдвинул вперед на шоссе пулеметные броневики; приказал снять с передков оба орудия и, выкатив в поле по обе стороны от дороги, направить в сторону Луцка. Стрелкам было велено спешиться и расположиться двумя взводами вместе со станкОвыми максимами перед орудиями, а третьему – за броневиками. Экипаж Иванова капитан оставил в своем личном резерве, возле опустевших полуторок.

– Командир! – внезапно позвал Голощапов. – Бригада на связи! Персов со своими танками задерживается, но на подходе наш второй танковый батальон! Броневики их головного дозора уже Подгайцы прошли. Совсем скоро будут. Живем! О нашем бое они в курсе: пехотинцы, что пленных обратно ведут, им рассказали.

– Николай, – позвал лейтенант Кольку, – ты у нас самый шустрый, сбегай к капитану – порадуй, что батальон танков скоро прибудет.

Колька сбегал и порадовал. Минут через пятнадцать сзади на шоссе действительно появились, быстро увеличиваясь в размерах, два бронеавтомобиля головного дозора. Еще пять минут – и экипаж Иванова радостно приветствовал товарищей.

Постепенно подтянулись танки. И быстроходные БТ-5 и старенькие медлительные Т-26. Добавилась и пехота из той же 45-й дивизии. И дивизион артиллерии. И тыловые службы снабжения. Еще через полтора часа прибыл и третий танковый батальон почти полным составом. Не хватало только танков Персова, неожиданно посланных комбригом Богомоловым в помощь стрелковой роте соседней дивизии, напоровшейся на крупный польский отряд.

Еще до наступления темноты, командующий польскими войсками в Луцке и его ближайших окрестностях генерал Скуратович без особых уговоров и раздумий согласился капитулировать. Без боя. Перед двумя третями легкотанковой бригады, стрелковым батальоном и дивизионом полковой артиллерии сложили оружие около 9000 человек. Положа руку на сердце, в основном, это были тыловые части, спешно строящие рубеж обороны от наступающих германцев по реке Стырь к западу от города. Обороняться от Красной Армии с востока они не готовились и героически погибать во главе со своим командующим не собирались.

К утру прибыл и задержавшийся в пути поредевший на несколько танков (технические неисправности, воевать так и не пришлось – поляки сдались без боя) батальон майора Персова. Комбат лично выслушал доклад Иванова, как должное принял гибель экипажа Сердюка (мы на войне, как ее не называй: хоть «Миролюбивый поход», хоть «Заграничное путешествие»), скупо (тоже, как за само собой разумеющееся) похвалил за умелые действия и поставил новую задачу: взять снова под свою команду оставшиеся четыре бронеавтомобиля собственного взвода и двигаться впереди бригады по шоссе в сторону Владимира-Волынского. Но не в одиночку: его бронеавтомобильный взвод в составе пяти машин прикомандировывается к уже знакомой ему усиленной стрелковой роте под командованием капитана Проценко. И подчиняется лейтенант Иванов, естественно, старшему по званию. Так в штабе корпуса решили. Дозаправить и проверить технику. В 8.00 колонна строится. В 8.30 выступает. Выполнять – есть, выполнять.

Лейтенант Иванов собрал командиров своих бронемашин, поделился с ними личным боевым опытом (остальные экипажи пока еще в боестолкновениях не участвовали – так уж им повезло) и напомнил тактику борьбы с артиллерией и пехотой. Потом уже вместе с капитаном Проценко договорились о построении совместной маршевой колонны и условились, как реагировать на различные ситуации в пути. Устав – уставом, а опыт и здравый смысл еще никто не отменял.

Тронулись наутро в назначенное время. Прошли плотной колонной по сдавшемуся на милость Красной Армии Луцку. Жители на улицах были. Некоторые улыбались и приветливо махали руками, но большинство смотрело настороженно, не зная, каких перемен им ждать от внезапно вторгшихся Советов. Высунувшиеся из башен командиры броневиков и пехота в отрытых кузовах полуторок с любопытством осматривались по сторонам и с радостью десятикратно отвечали местному населению на малейшие проявления дружелюбия.

Вышли за город, увеличили интервалы и скорость. На запад! Оба легких пулеметных бронеавтомобиля (один радийный) пустили в головном дозоре в полукилометре перед своим сборным отрядом. Непосредственно саму маршевую колонну возглавили два пушечных броневика, еще два шли в арьергарде, после двух пушек на автомобильной тяге, а командирская машина лейтенанта Иванова следовала за грузовиком капитана Проценко (самому Иванову это не понравилось, но капитан настоял).

Совершенно спокойный марш без обстрелов и засад. Встающее все выше сентябрьское солнце в почти безоблачном небе, темнеющие убранные поля по обе стороны от шоссе, редкие лесочки и рощицы вблизи или вдали, сады и непривычно ухоженные села. Небольшой городишко Торчин. Это вам не село: тут и улицы мощеные булыжником и щебнем и дома больше чем одноэтажные. Пулеметный дозор, как и было условлено, подождал основные силы у въезда. Уменьшили интервалы между машинами и осторожно зашли в еще мирно живший тыловой (для германского нашествия) город.

Военные не встречались, но полицейских видели. Двое в темно-синей форме просто стояли на тротуаре и спокойно смотрели на проходящую чужую армейскую колонну. Не убегали, но и не приветствовали. Некоторые из жителей, как и в Луцке, улыбались и приветливо махали руками. Но их, как и в Луцке, было меньшинство. Разведывать обстановку в Торчине им не поручалось, порядок наводить – тоже. Их дело, по возможности без боя, дойти засветло до Владимира-Волынского.

Полдень. Пора сделать привал: дозаправить технику (отряду был придан бензозаправщик) и покормить личный состав. В чистом поле капитан Проценко располагаться не захотел (днем солнце палило еще по-летнему) и велел головному дозору остановиться и подождать отряд в небольшом лесочке, который он заранее приметил на карте. Удобнее было бы сделать привал на улицах Торчина, но капитан решил перестраховаться. В тесной городской застройке, по его мнению, на них было бы удобно напасть. Зачем рисковать?

Вошли в намеченный лесок, деревья теснились с двух сторон от шоссе метрах в десяти-пятнадцати, но тени практически не давали: солнце заползло по небосклону почти в зенит. Приблизились к уже остановившимся пулеметным броневикам и уплотнили колонну почти впритык, оставив буквально по метру-двум между машинами. Привал. Капитан разрешил личному составу, не занятому дозаправкой транспорта, оправиться и пообедать под деревьями, не отходя далеко от дороги. Водители остались при машинах: и для дозаправки, и для охраны. Лейтенант Иванов, обладая определенной автономией в отряде, велел своим экипажам от броневиков не отлучаться. Отходить – размяться и оправиться – можно лишь по одному человеку от экипажа. И еще один обязательно дежурит в открытом люке башни, вертя головой по сторонам. Территория все-таки чужая, неразведанная. Мало ли, вдруг еще, какой пан майор напасть задумает.

Пехотинцы же обрадовались привалу и разбрелись вправо вдоль колонны в слабенькую тень под деревья. Походной кухни в колонне не было; красноармейцы составили винтовки в козлы, запалили из собранного хвороста небольшие костерки и принялись кипятить в котелках чай и разогревать жестяные банки с мясными и рыбными консервами. Обед. Бензозаправщик, ехавший в конце колонны после артиллеристов, вначале занялся заправкой арьергардных броневиков. Когда он приступил к заправке второй машины, сзади, из-за правой кромки леса, тихо появились верхоконные поляки в касках и двинулись к советской колонне между неглубоким пологим кюветом и деревьями. По четыре в ряд. Молча. Слегка привставая на стременах под лошадиный шаг. Приближаясь, ускорились. Перешли на рысь. И все молча. По команде достали из-под левых бедер сверкнувшие на солнце сабли. Понеслись. В первые мгновения никто по ним не стрелял.

Многие красноармейцы их появление вообще не заметили, а кто увидел, по неопытности не понял опасности. Никто не то, что не стрелял, даже не убегал. Как кролики перед удавами. Поляки атаковали не только вдоль шоссе справа – более редкой рассеянной лавой они обрушились на колонну из-за деревьев слева. Эти сабли не обнажали – пан ротмистр им заранее приказал вначале действовать ручными гранатами и пистолетами.

Одной небольшой яйцеобразной гранаты с гладким корпусом, брошенной под бензозаправщик, за глаза хватило, чтобы рванул не только он, но и заправляемый им в этот злополучный момент пушечный броневик. Правда, чрезмерно мощной огненной вспышкой убило и самого верхоконного гранатометчика и разметало несколько проскакивавших с другой стороны вблизи с саблями наголо улан.

Последняя в колонне бронемашина уцелела, но ненадолго: еще один подскакавший всадник метко вкинул ей свою гранату с выдернутой чекой прямо в открытую водительскую дверцу (заправив только что свой броневик, водитель, как раз, отошел в лесок по нужде). От гранаты детонировали бензобаки и снаряды в боеукладке – огонь громко полыхнул из обеих распахнувшихся дверей и откинутого вверх башенного люка, кое-где разошлись даже сварные швы, и вспучилась пробитая изнутри осколками снарядов броня. Пригнувшийся к седлу улан успел за время горения запала гранаты отскакать вперед по ходу движения колонны и, к собственному удивлению, не пострадал, чего нельзя было сказать о почти десятке его товарищей, пробитых железом или сброшенных с седел взрывной волной, и их лошадях.

Всадники в касках с пистолетами и револьверами в руках, атаковавшие колонну слева, подскакивали к грузовикам и с близкого расстояния расстреливали шоферов грузовиков, спешно, но, в большинстве своем, неумело хватающихся за карабины. Магазины, как у караульных, у всех у них были заполнены четырьмя патронами – пятые при заряжании досланы в стволы. Но у большинства поставленное на тугой предохранитель оружие или лежало на соседнем сиденье, или прислонялось рядом. Многие шоферы вообще вышли безоружными на дорогу – размять ноги.

На всем протяжении от конца колонны до броневика лейтенанта Иванова только седоусый, видно, где-то и когда-то успевший повоевать немолодой шофер, сидящий в кабине, при первых же выстрелах успел схватить свое заряженное оружие; оттянул сильными заскорузлыми пальцами тугую неудобную пуговку курка назад; повернул вправо и отпустил, снимая карабин с предохранителя. Привычным движением, не волнуясь, расторопно выставил короткий ствол в левое опущенное окно, плотно прижав приклад к плечу. Почти не целясь, выстрел в грудь выскакивающему на дорогу улану, палящему в него на скаку из пистолета. Насквозь пробитый пулей улан, бросив поводья, откинулся в седле назад, застряв ногами в стременах.

Седоусый моментально передернул рукоятку затвора, выбросив еще горячую гильзу на пол кабины и обратным движением дослав следующий патрон в ствол. Слева в окне, врагов видно не было – все уже успели выскочить на шоссе. Он рычагом поднял заскрипевшее лобовое стекло горизонтально, прицелился в спину всадника, безнаказанно расстреливающего переднего шофера и одним удачным выстрелом в спину сшиб его с коня. Опять перезарядил.

Еще дальше, через грузовик от седоусого шофера, стоял броневик. Похоже, экипаж вовремя успел изнутри задраить дверцы и башенный люк. Поляки крутились вокруг на брызжущих пеной каурых конях, двое даже успели забраться на крышу и башню. Они били дулами карабинов и окованными железом прикладами в закрытые бронестеклами заслонки и цилиндр панорамного перископа, пытались стрельнуть внутрь корпуса через круглые отверстия в башне. Один улан быстро отторочил от седла свою шинель и бросил скатку товарищу наверх. Тот одним взмахом ее расправил и накинул на башню, частично закрыв обзор экипажу.

Седоусый двумя быстрыми выстрелами очистил верх броневика от нападающих. Пятый выстрел, без промаха, – в нижнего улана, поделившегося своей шинелью. По давней привычке, считавший свои выстрелы шофер, не делая ни одного лишнего движения, выбросив стреляную гильзу и оставив затвор открытым, отстегнул клапан поясного подсумка; достал полную обойму; вставил ее в пазы ствольной коробки; преодолевая легкое сопротивление подающей пружины, выдавил большим пальцем все патроны в магазин; выронил на пол пустую жестянку обоймы; обхватив шарик рукоятки затвора, двинул вперед до упора, загоняя верхний патрон в ствол и взводя боевую пружину; повернул рукоять вниз; вскинул приклад к плечу, наводя на очередного кавалериста, и задержал палец на спусковом крючке. Подскакавший сзади улан хищно улыбнулся и, подняв руку с массивным черным пистолетом, нацелил его через опущенное левое стекло прямо ему в лицо меньше, чем с полуметра. Развернуть карабин или еще как-то отреагировать седоусый не успевал. Испугаться не успел тоже. Неожиданно откуда-то сзади спасительно зататакал таким родным в его безнадежном положении голосом пулемет Дегтярева и всадник, простреленный в спину короткой очередью, уже смертельно раненным рухнул на гриву своего коня.

Седоусый застрелил намеченного секундой раньше верхоконного поляка у броневика, перезарядил карабин и бросил взгляд в наружное зеркало. В кузове задней полуторки стоял, пригнувшись, с пулеметом в руках веснушчатый парнишка в танкистском шлеме и синем комбинезоне. Расстреляв поляка, парнишка опустил ручной пулемет прикладом в пол кузова и торопливо откидывал сложенные под дырчатым кожухом сошки. Чьи-то пули застучали по капоту полуторки седоусого справа. Очевидно, заодно с капотом поляки пробили и правое переднее колесо – машина плавно осела в ту сторону.

Передний бронеавтомобиль внезапно дернулся, пыхнул влево сизым дымом из глушителя и начал выезжать на встречную полосу движения. От него дернул коня вбок гарцующий рядом улан. Дернул, но спастись не успел. Берущая разгон тяжелая машина ударила бронированным капотом коня в туловище и легко опрокинула наземь. Левая нога поляка оказалась придавленной; конь бился, бешено лягаясь копытами. Броневик, не обращая внимания на рухнувшего всадника, продолжал разгоняться, натужно ревя мотором. Короткая пулеметная очередь сзади и уже никто из-под коня выбраться не пытается.

Седоусый опять глянул в наружное зеркало: веснушчатый паренек уже поставил растопырившийся сошками пулемет на крышу полуторки и лупил куда-то короткими очередями. Старый солдат откинул левую дверцу, быстро осмотрелся по сторонам и, не заметив поблизости обращающих на него внимание врагов, спрыгнул на дорогу. Он решил присоединиться к своему молодому спасителю: своя машина уже не на ходу, а вместе с бойким парнишкой выбираться из этой передряги будет легче.

Уланы, на рысях с саблями наголо атаковавшие отдыхающих в тени пехотинцев по не больше чем пятнадцатиметровой травяной полоске между кюветом и лесом, первую часть плана своего ротмистра выполнили почти на отлично. Красноармейцы были, можно сказать, безоружны. Мало кто успел выхватить винтовку из козел, еще меньше успели их зарядить из обойм. Передние ряды улан просто мчались вперед вдоль замерших машин, не отвлекаясь на рубку. Их задачей было поскорее добраться до головы колонны. Следующие за ними ряды постепенно сворачивали вправо, стаптывали захваченных врасплох русских лошадьми или наотмашь пластали саблями по чем попало.

Бойцы, отдыхая, поснимали каски, оставшись в пилотках, и шинельные скатки с ранцами; винтовки с порожними магазинами стояли в козлах; из оружия под рукой у большинства оказались только надетые на поясные ремни чехлы с игольчатыми штыками и малыми пехотными лопатками – они были легкой добычей. Поляки рубили почти безнаказанно, безжалостно и умело. Кто-то из красноармейцев пытался, выхватив из козел первую подвернувшуюся трехлинейку, зарядить ее обоймой, или просто размахивать, как дубиной; кто-то пробовал защититься неудобным для хвата рукой игольчатым штыком без ручки или лопаткой. Но остановить сабельную атаку кадровой кавалерии им было не по силам. Многие легли мертвыми или ранеными под копыта одномастных каурых лошадей. Оставшиеся в живых красноармейцы, в большинстве своем еще не обстрелянные, в панике и ужасе без оружия драпанули в лес.

Их ротный командир, капитан Проценко, когда все началось, сидел у костра с бойцами второго взвода. Его наган был при нем, в кобуре. Как командир отряда, он в эти считанные секунды нападения уже ничего поделать не мог (или не сумел). Молча скачущие с саблями наголо враги; оглушительные огненные взрывы в хвосте колонны; беспорядочная трескотня одиночных выстрелов; взрывы и в голове колонны; пулеметные очереди. Капитан, в прошлом году успешно повоевавший у озера Хасан, не то, чтобы растерялся, но управление своим сводным отрядом полностью утратил. Теперь он был просто одиноким бойцом, вооруженным только личным револьвером и желающим если и не выжить, то прихватить с собой на тот свет побольше врагов.

Выхваченный из кобуры наган наскакивающему всаднику в грудь – бах! Увернуться от его коня с завалившимся назад в седле простреленным хозяином. Еще один занес саблю – бах! Мимо. Увернуться. Еще два выстрела: бах, бах! Готов. К машинам не пробраться – верхоконные сплошной стеной отжимают к лесу. Отступать, отстреливаясь. Бах! Бах! Бах! Бах! Клац. Клац. Патроны кончились – перезарядить некогда. В лес. А там – посмотрим. Тяжелый уже измаранный красноармейской кровью клинок польской сабли в руке рядового улана развалил голову капитана Проценко вместе с фуражкой почти до подбородка на две половинки, как переспевший арбуз.

Старший политрук по имени Никифор и по фамилии Матвеев решил во время привала повысить политическую сознательность личного состава роты и рассказывал, бессовестно мешая пищеварению ближних к нему красноармейцев, о сложном международном положении в Европе. Во время своей нудноватой лекции он стоял лицом к лесу возле составленных в козлы ружей и вовсю жестикулировал длинными мосластыми руками. Услышав приближающийся справа стук многочисленных копыт и увидав открывшиеся в изумлении рты сидящих перед ним бойцов, он повернулся, первый сориентировался и громко заорал:

– В ружье!

Сам схватил чью-то ближайшую винтовку из козел, неаккуратно завалив на землю остальные, и нервно передернул затвор, забыв, что магазин пуст. Оглушительно загрохотали взрывы, перемежаемые беспорядочной трескотней выстрелов. Первые ряды улан с уже вздетыми для рубки клинками пронеслись мимо. Старший политрук вскинул приклад к плечу и вхолостую клацнул взведенным курком – щелк. Подсумков с обоймами винтовочных патронов политработнику по штату не полагалось; наган спрятан в застегнутой и отодвинутой для удобства назад по ремню кобуре; подскакивающий усатый улан уже занес зловеще сверкающую саблю и выщерил в хищной улыбке прокуренные желтые зубы; в руках, можно сказать, не очень удобная дубинка. Но жить-то хочется. Даже старшему политруку. С умирать «за Родину, за Сталина» можно и погодить. Пусть прежде него враги сдохнут. И как можно больше. Никифор Матвеев был высокий как жердь и худой как вобла, но жилистый и мосластый. Силенкой его, бывшего зауральского крестьянина, бог (которого, по нынешнему мнению Никифора, и нет вовсе) не обидел.

Поляк еще не успел опустить свою блестящую саблю, а старший политрук с высокой нескладной фигурой уже мощно двинул его наотмашь прикладом, окованным 3-мм железным затыльником, в лицо под каску, держа винтовку одной рукой за дуло возле мушки, а другой рядом за тонкое цевье. Улан, моментально потеряв сознание и утратив целостность лицевых костей черепа, откинулся назад и слетел с седла, запутавшись левой ногой в стремени. Его лошадь, не сбавлявшая шаг, потянула обеспамятевшее окровавленное тело хозяина по траве. За откинутой назад рукой на кожаном темляке волочилась так и не изведавшая комиссарской крови сабля.

Следующий кавалерист задумал попросту стоптать строптивого, посмевшего сопротивляться русского своим мощным конем. Никифор по наитию сделал шаг вправо, спасаясь, как от копыт вставшего на дыбы здоровенного животного, так и от сабли его наездника и прямым ударом двинул железным затыльником приклада улану в живот под левую руку, натягивающую узду. Улан согнулся, потеряв дыхание; опустил, едва не выронив, без удара саблю и проскакал мимо.

Третий наскочивший рубака саблю опустить успел, но Никифор успел тоже. Он подставил под падающий тяжелый клинок свою винтовку, держа ее уже растопыренными руками за тонкое цевье и шейку приклада. Сабля легко перерубила верхнюю ствольную накладку, но остановилась на скрытом под ней стволе, смяв свое острие в месте мощного соприкосновения. Несдерживаемый всадником конь пронесся дальше – враги расстались.

Почти сразу со спины промчался на рысях четвертый – старший политрук его не заметил. Никифор в это время уже приметил себе другого быстро приближающегося противника и стал опускать винтовку вниз для замаха. В этот момент улан, проскакивающий у него за спиной, на ходу опустил свою тяжелую саблю, метя в голову. Оба: и улан и Никифор – немного не рассчитали. Никифор не видел поляка. Но и поляк нанес удар еще до того, как винтовка в растопыренных над головой руках красного комиссара опустилась вперед в полной мере. В результате польский клинок своей передней четвертью основательно запнулся о стальную казенную часть трехлинейки; слегка выщербнулся; основательно потерял свою скорость и, с остатком силы, походя, да еще и чуть повернувшись плашмя, тюкнул старшего политрука по темени. Ослабленный удар слегка притупившейся и повернувшейся сабли все же рассек комиссарскую фуражку и кожу головы, но остановился на крепком черепе, только слегка повредив кость и лишив Матвеева сознания. Не сдерживавший коня улан пронесся мимо падающего под копыта следующих всадников комиссара в полной уверенности, что он его таки зарубил.

Коля Губин перед нападением поляков отходил к посадке оправиться и размять ноги, затекшие от долгого сидения на жестком и неудобном (по сравнению с привычной полуторкой) водительском сиденье. Тяжелый трофейный пулемет он больше с собой не носил – дурней нема, но плоский штык в металлических ножнах на поясе и брезентовая сумка с польскими гранатами в дополнение к штатному нагану в кобуре, по его мнению, солидности ему добавляли. Когда все началось, у него даже мысли не возникло: бежать в лес. Как же экипаж без него? Он же водитель. Во время боя его место в броневике. Колька успел достать из брезентовой сумки на поясе трофейную гранату, которая с гладким корпусом. Наступательную. Командир говорил, что ее осколки летят недалеко. Резким рывком выдернул за кольцо предохранительную чеку (усики, по совету командира, слегка распрямил заранее) и бросил в наскакивающую конскую лаву. Вылетев из руки, яйцеобразная граната тут же освободилась от удерживающего ударник предохранительного рычага, неслышно в окружающем шуме чпокнула пробитым капсюлем и задымила тонким белым шлейфом от сгорающего в запале замедлителя. Мягко шмякнувшись метров через десять полета о подвернувшийся конский бок, граната упала вниз и громко прекратила свое существование огненно-серым клубом разрыва. Один всадник свалился вместе с конем; второй откинулся в седле назад, выронив саблю, повисшую на темляке; у третьего конь продолжал идти рысью, но из его рассеченного живота кошмарно зазмеились сине-красные кишки – он дико заржал; остальные продолжали атаку, сверкая над головой вздернутыми клинками.

Вторая граната в Колькиной сумке была тоже яйцеобразная, но с толстым чугунным глубоко насеченным корпусом. Командир советовал ее бросать только из укрытия: мол, осколки летят далеко – можешь сам нарваться. Однова помирать: хоть от польских сабель, хоть от собственной гранаты. Но от его гранаты умрет не только он, что и определило выбор. Колька метнул вторую. Специально недалеко, прямо в наскакивающих улан, но сам сообразил броситься на землю. Более громкий взрыв. Готовящийся срубить на полном скаку советского гранатометчика в танкистском шлеме конник сам получил крупный чугунный осколок в спину и рухнул раненный на гриву своего коня.

От второй гранаты пострадали с полдесятка поляков: у кого лошадь, а кто и сам. Еще несколько коней сами замедлили бег, невзирая на шпоры и шенкеля кавалеристов. Во время вражьей заминки Колька успел вскочить и, расстегивая кобуру, бросился к дороге. Ближе всего к нему были грузовики – его броневик оказался дальше. Он решил проскочить на левую сторону колонны и уже там бежать к своему экипажу.

Когда ему на встречу между двух близко стоящих полуторок вынесся улан, но не с саблей, а с наставленным на него пистолетом в руке, Колька уже успел достать свой револьвер и даже заранее большим пальцем взвести рифленую спицу курка. Оба выстрелили почти одновременно. Но улан стрелял, слегка подскакивая в седле на гарцующем коне, а Колька – остановившись и утвердившись обеими ногами. Улан промахнулся; а Колька, как бы ни плохо он умел пользоваться револьвером, пробил ему грудь двумя плоскоголовыми пулями. В принципе, улан умер уже после первой пули, совершенно случайно угодившей прямо в его сердце, но Колька этого не знал и добавил вторую.

Конь, с завалившимся с седла назад и застрявшим одной ногой в стремени уланом, почему-то остановился в промежутке между грузовиками. Спешащий на другую сторону колонны Колька моментально схватился левой рукой за низкий борт полуторки; ногой наступил на колесо; предплечье правой руки, не выпуская револьвер, закинул за верх кузова; подтянулся руками, толкнулся ногой и тут же упал на деревянный пол, спасаясь от пистолетного выстрела следующего всадника.

Когда голова в каске подскакавшего ближе поляка появилась в ожидаемом над бортом грузовика месте, Колька, сам удивляясь своей меткости, продырявил ее всего одним выстрелом в лицо под самый обрез стального шлема. Видя внезапно возникшую у поляка над левым глазом черную дырочку, второй выстрел он уже не делать не стал.

Слегка приподняв голову в танкистском шлемофоне над бортом, Колька огляделся, чтобы не попасть, как кур во щи. Рядом никого, стремящегося напасть именно на него, на Кольку Гурина, не заметил. Падает подстреленный кем-то всадник возле кабины переднего грузовика. Еще с полдесятка улан насели на его родной броневик, который стоит следующим. Двое даже забрались наверх. С такого расстояния из еще плохо освоенного им нагана Колька понимал, что помочь своим не сможет – не попадет; два только что застреленных улана – скорее везение, а не мастерство. Он зыркнул глазами по кузову: оставленные пехотинцами между досок сидений шинельные скатки, ранцы, деревянные ящики с боеприпасами и выглядывающий из-под вороха солдатской выкладки ручной пулемет ДП, с широкой тарелкой плоского диска сверху.

Олег Голощапов по приказу командира еще до Миролюбивого похода показывал Кольке свой курсовой пулемет, танковую версию вот этого вот пехотного предка. Объяснял, как с ним обращаться. Стрелять, правда, не давал. Зато Колька немного пострелял из трофейного ручного браунинга. Правда, вверх, не по людям. Попугал, можно сказать, поляков. И с этим должен справиться. Что он не первоклассный шофер, что ли, хорошо разбирающийся в технике?

Колька сунул наган обратно в кобуру, не застегивая ее крышку, и вытащил из-под шинельных скаток и ранцев пулемет. А патроны в нем хоть есть? Колька оттянул назад защелку с прицелом, высвобождая широкий тяжелый диск. Перевернул его: в выступающем приемнике золотился винтовочный патрон. Годится. Вставил магазин обратно и прихлопнул сверху по заднему краю, закрепляя его в пружинной защелке-прицеле. Оттянул рукоять затвора, вернее, попытался это сделать – не позволили сложенные под стволом сошки с выступающими нижними пластинками. Вот черт. Попытался отстегнуть застежку сошек, чтобы развести их в стороны – пальцы в спешке соскальзывали. Зато сами сложенные под стволом сошки внезапно провернулись вокруг своего хомута влево, высвобождая место для рукоятки затвора. Колька легко оттянул затвор назад до фиксации шепталом спускового рычага и хватился предохранителя: на танковом дегтяреве его флажок был с правой стороны над спусковым крючком – на пехотном это место пустовало. Вот конструкторы, мать их ети! И где он? А может, и нету? Колька перекинул брезентовый ремень пулемета через голову на левое плечо, слегка привстал в кузове и, держа тяжелое непривычное оружие на уровне пояса, направил на всадников, штурмующих его броневик. Нажал на спусковой крючок – не нажимается. Мать! Мать! Где же этот чертов предохранитель?

Из кабины переднего грузовика раз за разом метко бил карабин – всадники с броневика падали при каждом выстреле. Кто-то рядышком их сшибает, а он, весь из себя такой разбирающийся в технике, не может самостоятельно найти предохранитель на обычнейшем ручном пулемете, предназначенном даже для колхозников. К кабине передней полуторки сзади яростно пришпоривал коня улан с большим пистолетом в вытянутой руке. Колька инстинктивно навел тяжелый ствол в толстом перфорированном кожухе на более близкую цель, крепко сжав, психуя от собственного бессилия, правой рукой шейку приклада. При этом он, сам того сразу не заметив, вдавил средним пальцем небольшой выступ автоматического предохранителя за спусковой скобой.

Снятый с предохранителя спусковой крючок наконец-то поддался нажиму указательного пальца, и пулемет неожиданно и громко забился в мускулистых Колькиных руках, изрыгая длинный язык пламени и свинец, запрессованный в остроносые стальные рубашки. Одинаковыми рывками завертелась в такт выстрелам верхняя часть магазинного диска с кожаной петелькой для переноски, дружно посыпались на пол кузова отстрелянные горячие гильзы.

Неумелому пулеметчику, а еще больше седоусому шоферу грузовика, опять повезло: недалекая спина польского всадника, остановившегося возле кабины передней полуторки и уже наставившего свой пистолет на водителя, приняла на себя едва не половину щедрой очереди. Но этого вполне хватило: простреленное навылет хрипящее тело отбросило на гриву коня и вниз. Колька, принявший очередной успех как должное, решил больше не испытывать свое бесконечное везение и все-таки развести сошки слегка уже освоенного им оружия, чтобы дальше стрелять, как и положено, с упора.

Пружинная защелка теперь, когда он уже не так спешил, легко поддалась его тонким, но сильным пальцам. Колька развел вперед и в стороны сошки; быстро огляделся в поисках врагов; не заметил никого, обращающего на него внимание, и взгромоздил раскорячившийся трубчатыми заостренными опорами пулемет на железную крышу кабины. К этому времени спасенный им шофер полуторки времени не терял и расстрелял со своего места еще нескольких напавших на Колькин броневик всадников. Молодец мужик! Кто бы он ни был. Внезапно оживший родной броневик рванул вбок влево, сбил тяжелым капотом не успевшего отскочить верхоконного и, натужно разгоняясь, помчался вдоль колонны вперед.

Колька короткой очередью добил пытающегося выбраться из-под упавшего коня улана и повернулся с пулеметом направо. Там, на узком пространстве между машинами и лесом, уже почти не осталось живых красноармейцев. Виднелись только гарцующие с опущенными саблями довольные победители. Колька навел пулемет на ближайшую группу и длинной очередью, не заботясь о перегреве ствола и возвратной пружины, основательно ее проредил: кого не подстрелил – тот сам немедля убрался с линии его огня. Колька вел за ними стволом, пока не опустел магазин. Жаль, что магазин не танковый (на 63 патрона), Колька не помнил точное количество, которое называл Голощапов для плоской пехотной тарелки, но было в нем явно меньше полусотни.

Он снял пулемет с крыши на дощаной пол и, пригнувшись, стал рыскать по кузову. Запасные диски нашлись в громоздкой металлической коробке с полукруглым днищем. Целых три набитых патронами диска! Живем! Мать их поляков так и растак! Пока он заменял диск, спереди слева над кузовом возле кабины появилась чужая голова. Колька, заметив ее боковым зрением, уже совсем было собрался стрелять, подхватив заряженный пулемет с пола, но голова оказалась в родной просоленной потом красноармейской пилотке со звездочкой.

– Свои, хлопец, – крикнул седоусый шофер, – не стреляй!

– Ага, – кивнул Колька и потащил готовый к бою пулемет обратно на крышу кабины.

– Слушай, хлопец, – продолжал седоусый, – на месте нам оставаться нельзя – доберутся рано или поздно. Я за руль сяду и за вашим броневиком поеду, – мотнул головой назад, в сторону удаляющейся машины, – а ты из кузова отбивайся. У тебя это здорово получается.

– Лады, батя, – Колька опять бросил пулемет острыми сошками на крышу кабины, – шуруй, что есть мочи, за ними: в том броневике – мой экипаж.

Седоусый быстро и не очень бережно вытащил под мышки из-за руля на дорогу застреленного знакомого шофера, сел на его еще теплое и залитое кровью дерматиновое сиденье, запустил стартером двигатель, вырулил налево и погнал по шоссе вслед за все удаляющейся кормой броневика. Колька теперь уже короткими очередями бил через стоящую колонну грузовиков по мельтешащим вдоль посадки вражеским всадникам.

Командир, он же пулеметчик, головного БА-20, как ему и было приказано, караулил, высунувшись из своей башенки. Его водитель, чтобы проветрить нагревшуюся кабину, открыл свою тонкую броневую дверцу нараспашку. Когда сзади колонны загремели первые взрывы, не успевший всполошиться экипаж головного пулеметного броневика попросту расстреляли из карабинов с небольшой дистанции из-за деревьев даже не сошедшие с седел поляки.

Второй БА-20 был радийным и в нем имелся третий член экипажа – радиотелеграфист. Командира-пулеметчика и водителя постигла незавидная участь товарищей из первой машины, но пока поляки проскакивали на конях узкий участок между лесочком и ротной колонной, радисту удалось захлопнуть обе боковые дверцы. Убитый командир застрял в башенке, а водить машину радист так и не выучился. Но у него, как и положено в радийном броневике, был второй запасной пулемет ДТ. А вот стрелять из него радиотелеграфист, как раз и умел. И довольно-таки неплохо умел.

Он выдвинул металлический приклад с мягкой кожаной подушечкой на конце, вытянул назад до отказа рукоять затвора, передвинул назад флажок предохранителя, рычагом откинул вверх броневую заслонку на водительской двери и выставил тонкое, без пламегасителя (как на пехотном варианте) пулеметное дуло наружу. Застреленный водитель, его друг, которого радиотелеграфист безжалостно сдернул с сиденья на пол, чтобы захлопнуть дверцу, ему мешал. Пришлось даже правую ногу поставить ему на еще мягкое податливое тело.

Первой же короткой очередью он срезал выскакивающего на дорогу улана. Сразу стал поворачиваться вместе с пулеметом, пытаясь через узкую бойницу обнаружить следующих врагов. Обнаружил сзади, примерно на уровне пушечных БА-10. Всадники неслись из леса и еще не доскакали до обочины. Более длинная очередь – один улан, бросив поводья, откинулся в седле назад, а другой на всем скаку кувыркнулся вместе с конем вперед.

Радиотелеграфист не видел, как находящийся в мертвом пространстве (для него) поляк с багровым шрамом на щеке подскакал сзади к невысокой корме его броневика, придержал послушную лошадь, привстал на стременах и протиснул между его застрявшим в башенном люке мертвым командиром и самой башней гранату с выдернутой чекой. Через положенные четыре секунды наступательная яйцевидная граната с тонким стальным корпусом разорвалась прямо на полу боевого отделения. Пулеметные патроны не детонировали, бензобак, расположенный под полом, – тоже, но радиотелеграфисту, чтобы погибнуть, вполне хватило и взрывной волны в замкнутом пространстве тесной кабины.

Водитель первого пушечного броневика, стоящего сразу за пулеметными, решил во время привала подрегулировать карбюратор: барахлил холостой ход. Он поднял броневую крышку капота и с отверткой в руке нагнулся над работающим двигателем. Командир экипажа чернобровый горбоносый отделенный Гусейнов отошел к неглубокому кювету справить малую нужду и покурить. Светловолосый пулеметчик Горобцов открывал плоским трофейным штыком жестянку с мясными консервами, предвкушая сытный бутерброд. На часах бдил, выглядывая по пояс из люка, румянощекий, еще ни разу не брившийся башенный стрелок Синичкин.

Склонившийся над открытым капотом водитель Зуев был застрелен в спину первым же выстрелом. Другой поляк, целивший из пистолета в башенного стрелка, промахнулся и, пришпорив коня, помчался на сближение, снова паля и снова промахиваясь на скаку. Быстро сориентировавшийся Синичкин успел нырнуть вниз и даже захлопнуть широкий полукруглый люк. Пулеметчик Горобцов, услышав дальние взрывы и близкую стрельбу, бросил на пол недооткрытую консервную банку и, вкидывая плоский штык в ножны, крутил головой по сторонам, пытаясь в раскрытые боковые двери и приподнятую лобовую заслонку водителя рассмотреть происходящее.

Пока он крутил головой, к его двери подлетел комэкипажа Гусейнов.

– Зуева подстрелили, – крикнул он. – Пересядь на его место и захлопни дверцу. Поляки напали.

Пулеметчик Горобцов, путаясь ногами в рычагах переключения передач и ручного тормоза, все-таки успел перебраться на соседнее сиденье и захлопнуть водительскую дверь. Но одна пистолетная 9-мм пуля при этом тоже успела. Она успела влететь в еще открытую водительскую дверцу, дзинькнуть в лобовую броню изнутри кабины, рикошетом угодить в курсовой пулемет, а уже от него, помятая и весьма обессиленная, неглубоко вонзиться залезающему в середку Гусейнову под левую ключицу. Еще несколько пуль безвредно и совершенно бесполезно простучали по уже закрытой водительской дверце снаружи и по корпусу.

Подстреленный комэкипажа, охнув от удара и боли, плюхнулся на сиденье пулеметчика и смог захлопнуть за собой правую дверцу. Башенный стрелок Синичкин, сидя на месте командира, снял пушку и башню со стопоров; выключил пальцем инерционный предохранитель; дернув за рукоятку, открыл затвор и зарядил орудие осколочной гранатой без колпачка. Потом попытался что-нибудь рассмотреть, крутя по сторонам панорамным перископом. Мотор, заведенный еще убитым Зуевым, продолжал слабо бухтеть на холостом ходу.

– Зуев убит или ранен, – хрипло сказал Гусейнов Горобцову, зажимая правой рукой кровоточащую рану под ключицей. – Ты повести сможешь?

– Попробую, – сказал Горобцов, выжимая сцепление и втыкая первую передачу. – Хотя, сами знаете, как это у меня хреново получается.

Гусейнов, скрипя зубами, выключил ручной тормоз, забытый плохо освоившим вождение броневика пулеметчиком, три месяца назад призванным на кадровую службу, и скомандовал:

– Трогай плавно и выворачивай направо на обочину: может, Зуев еще жив. Не наедь на него и не заглохни.

Сам же попытался, взяв правой здоровой рукой рукоять курсового пулемета и, поворачивая по сторонам шаровую установку, рассмотреть в узкое отверстие, что происходит снаружи. Но видел он впереди в основном только поднятую водителем крышку капота. Неумелый в вождении пулеметчик Горобцов, поглядывая в боковой триплекс, все-таки смог плавно тронуться (хоть и излишне перегазовывая) и при этом не заглохнуть, но тут что-то близко и громко взорвалось прямо в двигателе – броневик замер, успев только слегка выехать направо на обочину и заглох, никак не реагируя на отчаянные попытки снова его запустить.

Польская яйцевидная граната с тонким корпусом, бело отфыркиваясь сгорающим замедлителем запала, метко влетела в открытый капот под приподнятую крышку. Она не задержалась в двигательном отсеке, а успела, стукаясь о внутренности, провалиться на дорогу. Где благополучно и рванула, превратив подкапотное пространство и левую часть передней подвески в мешанину неподдающихся ремонту оторванных и погнутых деталей. Взрыва бензина, однако, к счастью для экипажа не последовало, только из остатка бензопровода топливо продолжило потихоньку вытекать, моментально впитываясь в пыльную щебенку шоссе.

Гусейнов сообразил перекрыть подачу бензина из бака в развороченный мотор и приказал Горобцову вернуться на свое место к курсовому пулемету, а сам, превозмогая боль и отложив перевязку раны на потом, с матами и стонами полез под бензобаками в боевое отделение. Башенный стрелок Синичкин, подхватив своего начальника под мышки, пыхтя и потея, втащил по эту сторону от неудобно расположенных баков и усадил на свое сиденье справа от пушки, сам же продолжая занимать место командира-наводчика, где располагались оба маховика наводки, панорамный и оптический прицелы. Прикусив губу от боли и ругаясь вперемежку по-русски и по-азербайджански, Гусейнов попытался, вглядываясь поочередно в пулеметный прицел, в правую и заднюю щели, прикрытые бронестеклом, понять обстановку. Уяснив кое-как своими глазами и со слов Синичкина постигший их колонну разгром, ослабевший от потери крови Гусейнов велел башенному стрелку самостоятельно выискивать цели и вести огонь на свое усмотрение; живыми в плен не сдаваться – бить панов до последней возможности.

В следующем БА-10 из машины отлучился башенный стрелок Пелих. Он отошел к пехотинцам, раскладывающим костер в тени под деревьями и курил, весело судача с ними о разной ерунде. Комэкипажа, строгий большеголовый Дементьев, дежурил, высунувшись из башни и тоже смоля папироску. Черноглазый водитель Магнолин и кудрявый веселый пулеметчик Шовкопляс обедали на своих местах сухпайком, подняв, для проветривания, бронезаслонки с триплексами и приоткрыв боковые дверцы, но не настежь.

Курящий Дементьев заметил выскакивающих из левой посадки верхоконных еще до того, как они начали по нему стрелять. Вместо того чтобы сразу нырять в люк и захлопывать крышку, он заорал внутрь башни:

– Боевая тревога! Поляки! Закрывайтесь!

А сам, понимая, что башню быстро не развернешь, без метушни, но быстро достал из кобуры наган, слегка присел вниз и стал метко отстреливать выскакивающих слева из-за деревьев конников. В стрельбе из револьвера он был одним из лучших в батальоне, так что плоскоголовые пули зря не пропадали: семью патронами ему удалось сбить с коней четверых атакующих улан (одного насмерть). Потом отделенный Дементьев все-таки нырнул в башню и захлопнул крышку люка: бьет-то наган в умелых руках метко, но вот скорость перезарядки барабана по одному патрону…

Водитель с пулеметчиком в это время успели вовремя закрыться – ни одна пуля в кабину не залетела. Стрелок Пелих при первых же выстрелах и взрывах, бросил в траву недокуренную папироску и побежал к своему броневику, забыв про револьвер на поясе.

Добежать невредимым он успел, но и комэкипажа к тому времени уже нырнул в башню и захлопнул полукруглую крышку люка; пулеметчик также быстро запер свою правую дверцу. Сообразив, что в отделении управления, где сидят водитель с пулеметчиком, и так тесно и пролазить из него под чертовыми бензобаками тяжело и неудобно, Пелих решил пробираться на свое место, как обычно, через башенный люк. Привычно, оттолкнувшись от подножки, вскочил на широкое заднее крыло и требовательно застучал кулаком по крышке люка, громко крича:

– Командир! Это я! Откройте!

Командир открыл защелку люка и приподнял крышку. Он успел заметить, как выскочивший спереди на правую сторону колонны поляк метров с пяти выстрелил в спину уже поверившего в свое спасение Пелиха. Улан, продолжающий приближаться на скачущем кауром коне, перевел свой пистолет на Дементьева – тому пришлось спешно спрятаться обратно, захлопнув крышку.

Водитель Магнолин без приказа командира запустил стартером мотор, а пулеметчик Шовкопляс разглядел в узкое отверстие своей шаровой установки курсового пулемета наскакивающего улана, застрелившего товарища и, хоть и на мгновение позже, но прострочил его короткой очередью поперек груди.

Улыбчивый круглолицый командир первого взвода лейтенант Карпенко, который вчера первый приветствовал лейтенанта Иванова на перекрестке дорог, сидел в тени со своими красноармейцами почти напротив бронеавтомобиля Дементьева. На выстрелы он отреагировал быстро и не только, как отдельный кадровый военнослужащий, но и, как командир. Правда, несколько спасительных секунд ему и его бойцам, подарил, сам того не ведая, Дементьев, обезвредив из нагана троих ближайших к ним всадников.

Отдыхающие с Карпенко стрелки успели быстро разобрать свои составленные в козлы трехлинейки, выдавить в магазины из обойм патроны и даже примкнуть четырехгранные штыки. Лейтенант построил полтора десятка своих совершенно необстрелянных бойцов маленьким полуовалом, открытым в сторону деревьев, а сам с взведенным револьвером в опущенной руке расположился в середке.

Стрелять приказал залпами: так противнику страшнее.

– Заряжай. Целься. Пли! – скомандовал он – слитный залп разогнал в стороны ближайших поляков. – Заряжай. Целься. Пли!

Красноармейцы послушно и слаженно заряжали, звонко клацая затворами; в спешке не очень удачно целились, напрочь забывая задерживать дыхание; редко попадали. Но сам вид ощетинившегося длинными узкими штыками организованно стоящего подразделения, бьющего по команде залпами, слегка охлаждал пыл поляков, заставляя придерживать каурых коней.

Внезапно у стоящего головным легкого броневичка развернулась башня, и близкая пулеметная очередь полоснула горячим свинцом по красноармейскому строю. Несколько бойцов упали простреленные и сбитые пулями наземь, остальные заволновались, панически озираясь в сторону леса и приседая. Лейтенант Карпенко скомандовал отступить за спасительные деревья, но не разбегаться, а продолжать отстреливаться от всадников.

Из пулеметной башни БА-10 стрелял забравшийся туда польский улан. Он лично подстрелил русского командира, дежурившего в открытом башенном люке головного броневичка и вместе с товарищем, убившим водителя, подскакал к обезлюдившей машине. Бросив товарищу поводья своей лошади, улан спрыгнул с седла; бесцеремонно выкинул из кабины, схватив за грудки, мертвого водителя; забрался вовнутрь; за ноги стащил из башни вниз убитого им же командира и, подтащив к двери, как куль с тряпьем, тоже выбросил на дорогу.

Злорадно улыбаясь, сел на его еще теплое и липкое от крови сиденье под башенкой; быстро разобрался с предохранителем пулемета; отвел рукоятку затвора назад до задержки на шептале и, упираясь спиной в специальный упор, развернул башню направо. Позади в нескольких десятках метрах успешно оборонялись от польской конницы, ощетинившись длинными штыками и залповым огнем, десятка полтора красноармейцев, уперто не желающих, как это им полагалось по плану пана ротмистра, бросить оружие и разбежаться, погибая под копытами и саблями кавалерии.

И польский улан зло хлестнул очередью на четверть диска по советским бойцам из советского же башенного пулемета. Вполне удачно хлестнул. Русские, кто упал, кто присел, кто побежал в лес. Нестойкие и неопытные вояки. А туда же: Польшу им подавай! Он повернул пулемет и стал уже короткими очередями бить по врагам, скрывшимся за деревьями. Далеко в лес они, почему-то, не убегали. Даже выставляя из-за деревьев свои винтовки с устаревшими узкими штыками, которыми не воспользуешься, как ножами, стреляли по его атакующим верхоконным товарищам. Три короткие очереди успел дать улан-пулеметчик – потом он мгновенно умер, разорванный пополам сбитой взрывом со своего погона башенкой.

Башенный стрелок Синичкин не заметил, как поляк проник в головной БА-20, но он увидел в панорамный прицел его товарища, спокойно сидящего в седле рядышком и держащего поводья второго коня; увидел развернувшуюся в сторону леса, где отстреливалась своя пехота, пулеметную башенку; увидел вспышки огня на конце тонкого пулеметного дула и услышал привычное татаканье ДТ. Не дожидаясь приказа раненного командира, он прильнул к оптическому прицелу, довернул маховиками орудие, прицелился и гневно нажал педаль спуска.

45-миллиметровая осколочная граната, со снятым колпачком и тем поставленным «на удар» взрывателем, прямым попаданием с десяти метров, взорвавшись, просто смахнула относительно легкую башенку с корпуса броневика вместе с верхней половиной разорванного польского тела. Чуть довернув свою башню налево, Синичкин уже из спаренного пулемета, нажимая ногой на правую педаль спуска, пристрелил, потратив четыре патрона, улана, державшего поводья лошади своего уже мертвого товарища. Ехать с подорванным двигателем броневик Гусейнова не мог, но вести огневой бой с места – это, пожалуйста. Не было бы счастья, да несчастье помогло: от взрыва польской гранаты под двигателем рухнула обратно вниз крышка капота и теперь пулеметчик Горобцов, вернувшись на свое место, тоже смог принять посильное участие в отпоре полякам, густыми очередями не давая никому приблизиться и к ним, и к двум передним подбитым БА-20 на угол горизонтального поворота своей шаровой установки.

Командир следующего броневика, отделенный Дементьев, поняв только то, что их колонну со всех сторон атаковала польская конница, приказал водителю Магнолину выезжать налево и гнать вперед по шоссе, а пулеметчику Шовкоплясу – стрелять в любого доступного ему гада во вражьей форме. Сам же Дементьев снял спаренную установку с обоих стопоров и самостоятельно зарядил пушку осколочным унитаром. Убит Пелих или ранен – будем разбираться потом. Сейчас главное выскочить из зоны ближнего боя, где трудно полностью использовать преимущество своего вооружения, развернуться и дать гадам отпор с расстояния хотя бы сотни метров.

Лейтенанту Иванову с самого начала не нравилось место привала, выбранное капитаном Проценко. Очень уж тесно стояли вокруг деревья. Тень под ними – это, конечно, хорошо. Но и врага, если решит сунуться, сразу не заметишь. Он, можно сказать, одним своим местом чувствовал неясную тревогу. Смутное движение за разлапистыми деревьями и пышными кустами в лесочке слева от колонны лейтенант Иванов заметил еще до начала атаки: без ветра шевелились ветки, мелькало что-то чужеродное растительности. Когда он поднял к глазам бинокль, то почти не удивился, заметив проступавшие через листву чужие мундиры. Но опять этот «политический» приказ: «первыми огня не открывать». А вдруг поляки прячутся в лесу, чтобы сдаться? Вот сейчас выйдут, договорятся и сложат оружие…

Но часть тела лейтенанта Иванова, на которой он обычно сидел, чувствовала, что поляки там прячутся, вовсе не мечтая поскорее сложить оружие перед доблестной Красной Армией, – сейчас попросту начнется смертоубийство. Не дожидаясь пальбы, он спрыгнул вниз, захлопывая за собой полукруглую широкую крышку люка и решая, каким снарядом зарядить пушку: картечным или осколочным. Уже плюхнувшись на свое сиденье, подумал, что не позвал снаружи водителя Гурина и сейчас их машина – просто неподвижная огневая точка. Но поздно: в мирной солнечной тишине уже загремели вдоль колонны выстрелы и разрывы. Гурин, ясное дело, уже сам все понял (парнишка смышленый, даст бог – выкрутится). Гораздо хуже броневику без него, чем ему без броневика.

– Голощапов, двери и заслонки закрыть, – скомандовал Иванов радиотелеграфисту-пулеметчику. – Потом бьешь из пулемета по всем польским мундирам, что заметишь. Минько, – картечь.

Сам лейтенант крутил по сторонам панорамным прицелом, стараясь подробнее оценить обстановку. Понял, что атакованы они конницей: справа между растянувшейся на дороге красноармейской колонной и лесом несся, размахивая над головами блестящими клинками по четыре в ряд не меньше чем эскадрон – слева наскакивали разрозненные группы, вооруженные пистолетами и, судя по взрывам, ручными гранатами.

Пули безвредно зацокали по их броне, ответно загрохотал, наполняя кабину знакомым едким запахом сгоревшего пороха, курсовой пулемет. Из Голощапова, как и из большинства пулеметчиков, водитель был плохонький, ненадежный: мог и заглохнуть в самый неподходящий момент – пусть лучше отстреливается. Иванов, решив сам повести броневик, приказал Минько развернуть башню влево и пока отстреливаться из пулемета, а сам полез, в очередной раз матеря конструкторов, цепляясь планшетом, кобурой и трофейным штыком, под бензобаками на водительское сиденье.

Вокруг бронемашины, в мертвой зоне пулеметов, уже явственно слышалась польская пшекающая речь, грюкающие удары чем-то железным по броне и по триплексам, кто-то, уже забравшись наверх, пытался поднять запертую изнутри на защелку крышку люка. Пулеметчик Голощапов, не видя атакующих их машину врагов, заметил улан, топчущих и рубящих пехоту. Он повел стволом пулемета вправо и дал длинную очередь в самую гущу. Вместе с выбитыми из седел поляками и подстреленными лошадьми рухнули и несколько красноармейцев. Голощапов так до конца и не понял: то ли их успели срубить перед своей гибелью всадники, то ли их застрелил он сам, красноармейский пулеметчик. Засовестившись, он, на всякий случай, отвел пулеметное дуло левее, вдоль колонны, и стал короткими очередями целить во врагов так, чтобы за ними, безусловно, не маячили свои стрелки.

Минько безуспешно пытался, крутя маховик поворота башни, навести свой спаренный пулемет на быстро мельтешащих всадников. Стрелять-то он стрелял, но ни одного поляка ему еще подстрелить не удалось – все было мимо; целей, подходящих для пушки он вообще пока не видел. В конце концов, ему вообще чем-то снаружи накрыли оба прицела, и он больше ничего не мог рассмотреть с командирского сиденья, разве что, в заднюю, защищенную триплексом щель.

Лейтенант, наконец-то, забрался на водительское место, запустил мотор, резко вывернув руль влево, выехал, разгоняясь, на свободную от машин сторону шоссе и погнал вперед. При этом, в самом начале, броневик своим тяжелым угловатым капотом сшиб на дорогу зазевавшегося улана вместе с его каурой лошадью. Лежащие в беспорядке на дороге людские тела (в чужих мундирах) и редкие конские туши Иванов не объезжал – тяжелую машину периодически подкидывало, как корабль в шторм, когда передние, а потом и сдвоенные задние колеса кровожадно вминали в щебень шоссе мертвую или только раненую плоть и дробили кости.

Сверху машины, похоже, врагов больше не осталось, от набегающего воздушного потока с башни слетело нечто, закрывавшее прицел и Минько снова стал пытаться разглядеть доступные для своего оружия цели, но никак не успевал повернуть в их сторону башню. Иногда бил из спаренного пулемета, но опять-таки безрезультатно.

Больше везло Голощапову: курсовой ДТ в шаровой установке поворачивался гораздо легче и быстрее держащей его рукой, чем тяжелая башня со спаренным пулеметом, подчиняющаяся оборотам маховика. Голощапову удалось, в этот раз без опаски подстрелить своих, срезать двоих зазевавшихся всадников, атаковавших практически беззащитные грузовики.

Комвзвода Иванов с радостью увидел, как в полусотне метров впереди из начала колонны вырвался его бронеавтомобиль, похоже, Дементьева, и устремился вперед. Другая бронемашина, Гусейнова, не выезжала, даже, по всей видимости, имела проблемы с двигателем и передней подвеской, но экипаж еще был жив и палил во все стороны из пулеметов. Хоть это радовало. А вот стоящие головными легкие БА-20 его не радовали, ну никак: самый передний уже лишился своей пулеметной башенки, а у второго башенка хоть и была, но из нее наружу сиротливо свешивался мертвый командир-пулеметчик.

– Олег, – приказал Иванов Голощапову, – впереди поляки кончились – бросай пулемет и берись за рацию. Свяжись с батальоном и информируй о нападении.

Машина Дементьева, отъехав от колонны метров на триста, притормозила, ее башня плавно развернулась в обратном направлении и наставила свою пушку прямо на приближающийся броневик собственного командира, будто выцеливая. Не теряя времени и, рискуя получить польскую пулю в спину, Иванов остановил свой бронеавтомобиль, открыл водительскую дверцу и, высунувшись над ней из кабины, помахал рукой. Его узнали: передняя машина тоже стала, поднялся вертикально башенный люк, и над ним появилась круглая серьезная физиономия комэкипажа Дементьева.

Иванов покрутил у себя над головой сложенными пальцами, нырнул обратно на сиденье и в два приема, захватывая обочину, но не съезжая в кювет, развернул свой броневик на 180о. Машина Дементьева повторила маневр командира и подъехала к нему сбоку почти вплотную.

Из ловушки колонны смогли выбраться не только они: им навстречу летела полуторка с поднятым горизонтально лобовым стеклом и немолодым седоусым красноармейцем за баранкой. Приблизившись, грузовик плавно сбавил ход, съехал на обочину и стал рядом с командирским бронеавтомобилем. В его кузове поднялся, опустив ручной пулемет прикладом на пол, улыбающийся во весь белозубый рот веснушчатый даже под грязью и пороховой копотью Колька Гурин.

Лейтенант не смог сдержать эмоций, не выключая зажигание, а, только дернув на себя ручной тормоз, он выскочил наружу и крепко обнял своего спрыгнувшего на обочину пропавшего, было, водителя.

– Молодец, чертяка, – смеясь, сказал он ему. – Я был уверен, что ты не пропадешь. И не ошибся. Давай на свое место. Я ж тебе не водитель, а, как-никак, командир!

Из кабины грузовика вылез с карабином в руке седоусый невысокий шофер и представился, мимоходом, как необязательное действо, бросив ладонь к пилотке:

– Красноармеец Величко. Шофер.

– Лейтенант Иванов, – ответил комвзвода и тоже козырнул, проявляя уважение к возрасту седоусого.

– И с тобой, хлопец, мы так и не познакомились, – он повернулся к Кольке и протянул правую широкую ладонь, перехватив карабин левой. – Станислав Серафимович. Спасибо тебе за ту очередь. Я твой должник.

– Та, чего там, батя – слегка засмущался Колька, отвечая на крепкое рукопожатие. – Коля я. Гурин. Тоже шоферил на полуторке. А сейчас, вот, на повышение пошел: броневик доверили.

– А что за очередь? – вклинился в разговор лейтенант Иванов.

– А этой очередью, – объяснил седоусый, – ваш парнишка опрокинул улана, который в упор собирался застрелить меня.

– Да ладно, батя. Ты тоже бьешь из карабина, как я еще не видел: ни одного промаха. Командир, это ведь он посшибал поляков, которые на наш броневик забрались. Бах – один упал. Бах – второй. И так, всю обойму.

– Уже доводилось воевать, отец? – спросил Иванов.

– Доводилось, – гордо подкрутил седой пышный ус Величко. – По молодости лет. В Гражданскую.

– Кадровую служите?

– Да нет, – покачал он головой. – Старый я уже для кадровой. А вот, на сборы учебные призвали. Вместе с машиной от нашего колхоза направили.

– Моложе, что, не нашлось?

– Да, – с ухмылкой почесал коротко стриженый затылок под пилоткой седоусый, – так уж получилось. Бабенку одну вдовую с нашим агрономом не поделили – так он, падлюка, на меня донос нехороший послал, куда надо. Спасибо, председатель помог – на учебные сборы по разнарядке отправил, а то бы мог и куда подальше загреметь.

– Ясно.

– Командир, – подошел отделенный Дементьев, – у меня башенного стрелка подстрелили, Пелиха. Убит или ранен – не знаю. Его поляк из пистолета сшиб, когда он уже в башню залезть собирался.

– Ладно, – кивнул ему Иванов, – хорошо, хоть, машину из-под огня сумел вывести. Что с экипажем Гусейнова? Я, когда мимо проезжал, видел что они не на ходу, но огневой бой ведут.

– Им под открытый капот гранату закинули – мой водитель заметил. А их водитель, когда поляки напали, как раз с двигателем возился. Там его и подстрелили.

– Ясно. Слушайте, Станислав Серафимович, – обратился лейтенант Иванов к шоферу, – а вы из курсового пулемета стрелять сможете? Там у нас Дегтярев-танковый.

– Еще не приходилось. А вот из максима – это, да. Это было. В Гражданскую. Но, если покажете, как с вашим танковым управляться – освою быстро. Думаю, там для меня ничего особо сложного не будет.

– Тогда так: сядете пулеметчиком в ту машину, – лейтенант кивнул в сторону Дементьева, – он вам и объяснит все, что нужно. А твой Шовкопляс, – Иванов повернулся к Дементьеву, – пускай пересядет в башню на место стрелка. Справится?

– Справится, – подтвердил Дементьев, – хотя, и не так хорошо, как Пелих. А что вы, товарищ командир, вообще думаете делать? С батальоном связались?

– Думаю я: поляков бить и своих спасать, кто еще цел, – ответил лейтенант и поднял к глазам бинокль. – Что же еще? Два наших бронеавтомобиля – это сила. Своих пушек у панов нет. Разве что, наши полковушки в этом разгроме уцелели, и у поляков кто-нибудь умеет с ними обращаться. Посмотрим. Если же они наши пушки против нас не выставят и если их близко, на гранатный бросок, не подпускать – они нам вообще ничего сделать не смогут. А с батальоном Голощапову пока связаться не удалось. Он их слышит, а они его – нет. Он им даже телеграфировал, но реакции – ноль. Судя, по их разговорам, они в движении, но где сейчас находятся, – хрен разберешь. Ладно. Рассчитываем только на себя. Ты пока подучи своего нового пулеметчика, а я покумекаю, как нам правильнее поступить.

– Есть, товарищ командир.

6. Ответная реакция.

Недавно испеченный артиллерист Лева Гороховский отошел поглубже в лес – облегчиться после обильного завтрака, который ему, благодаря здоровенной комплекции, совершенно уставным образом выдавали двойной порцией (и то не всегда хватало). До призыва на Большие учебные сборы Лева зарабатывал на жизнь портовым грузчиком в своем родном и самом для него прекрасном городе у моря, Одессе, а в орудийном расчете короткоствольной 76,2-мм полковой пушки его, только глянув на внушительные габариты, поставили правИльным (переставлять заднюю часть однобрусного металлического лафета из стороны в сторону, грубо наводя пушку на цель по горизонтали). Это был здоровенный молодой амбал ростом чуть пониже старшего политрука, но раза в два шире, с добрыми, какими-то все время жалостливыми круглыми глазами. По характеру, как и большинство очень сильных мужчин, он был добр и незлобив. Но если наносили обиду ему самому или его товарищам…

Когда со стороны шоссе неожиданно загрохотали взрывы и выстрелы, Лева спешно закончил свои дела и, застегивая на бегу ремень с подсумками, лопаткой и фляжкой, бросился к дороге. Свой карабин он таскал с собой, повесив за спину наискосок, а каску, шинельную скатку, ранец и противогазовую сумку бросил рядом с товарищами по расчету. Между деревьями, не разбирая дороги, ему на встречу стали попадаться перепуганные безоружные пехотинцы.

– Что там, – схватил Лева за руку одного расхристанного солдатика с округлившимися, как у самого Левы, глазами.

– Поляки нас порубали! – нервно вырывал у него руку солдатик, норовя тикать дальше. – Конница!

Лева отпустил струсившего солдатика; сдернул со спины короткий в его ручищах карабин; споро выдавил толстыми пальцами из обоймы в магазин патроны; закрыл затвор, загоняя верхний в ствол и, не ставя на предохранитель, побежал к шоссе. Он захотел все увидеть собственными глазами. За крайними деревьями остановился: на дороге уже чадно горели арьергардные броневики и автомобили; уланы на разгоряченных каурых конях, гарцуя, дотаптывали и дорубали красноармейцев, не успевших скрыться в лесу. На месте, где расположился на привал его орудийный расчет, в неживых изломанных позах раскинулись окровавленные тела товарищей. Особенно его поразила откатившаяся в сторону отрубленная голова его земляка, кадрового наводчика, молодого светловолосого Мишки.

Над этой головой гарцевал с опущенной в руке саблей улан в каске, выкрикивая какие-то непонятные шепелявые приказания. Переступающий ногами конь вот-вот должен был растоптать подкованными копытами мертвое навсегда юное лицо Мишки с удивленно распахнутыми голубыми глазами и приоткрытым ртом. И Лева Гороховский должен был это терпеть? Тикать в лес, как тот струсивший солдатик?

Карабин к плечу и, почти не целясь, с пяти метров из-за дерева пану в грудь – бах! Вторым выстрелом, не думая о пользе дела, желая лишь убрать опасные копыта от Мишкиной головы, коню под ухо – бах! Оба рухнули: сперва сковырнулся с седла назад хорунжий; следом, подломившись ногами, упал набок и его конь (отрубленную Мишкину голову никто из них к Левиному удовлетворению так и не задел). Но самого Леву заметили – несколько улан повернули коней и понеслись на сближение, взметнув блеснувшие на солнце клинки.

Первого Лева подстрелить успел, совершенно случайно попав прямо в ненавистное лицо под каску; а когда в очередной раз передергивал затвор, выбрасывая стреляную гильзу, – следующий подскакавший поляк уже опускал испачканный в крови клинок прямо на него. Дослать патрон в ствол Лева уже не успевал, но успел отклониться в бок за свое дерево, из-за которого и стрелял – опустившаяся со свистом сабля впустую рассекла воздух – разогнавшийся конь пронес своего наездника дальше в подлесок.

Налетевший с другой стороны дерева старослужащий улан с двумя желтыми нашивками намеревался, как на учениях, красиво срубить голову наглому, посмевшему сопротивляться, русскому (его круглые еврейские глаза он не рассмотрел). Но Лева (как он только опять посмел?) вовремя нагнулся и клинок над его головой с глухим стуком неглубоко врубился в твердое дерево. Разгневанный Гороховский уже не чувствовал себя красноармейцем – в нем проснулся портовый грузчик, готовый в пьяной драке рвать и ломать своих врагов голыми руками. Бросив карабин с так и не закрытым затвором, хотя в магазине оставалось еще два патрона, он своими мощными ручищами схватил промахнувшегося всадника за сапог и, как пушинку, пихнул вверх и назад – не удержавшийся в седле поляк просто вылетел из седла, выронив саблю, которая, в свою очередь, не удержалась у него на темляке.

Следующий пан взвил своего коня на дыбы над этим упрямым, никак не желающим умирать русским – Лева, как былинный богатырь, поймал опускающиеся на него огромные копыта и, поднатужившись, отпихнул в сторону. Оступившийся конь крепко стукнул, переломив ему несколько ребер, своего наездника о дерево.

Тем временем сзади развернул коня первый промахнувшийся улан. В этот раз он решил не зарубить, а проткнуть ускользающего противника и нацелил слабо искривленный блестящий клинок сабли в широкую пропотелую спину. Лева услышал приближающийся топот и успел обернуться – опущенное слегка покачивающееся от конского шага острие летело ему прямо в грудь. На каком-то инстинкте Лева молниеносно присел и опрокинулся на спину – раздосадованный поляк и в этот раз пронесся мимо, так и не достав его саблей.

Перед глазами перевернувшегося на живот, чтобы вскочить на ноги, Левы, желто блеснуло начищенной латунью перекрестье с изогнутой под прямым углом дужкой эфеса польской сабли. Лева схватил рукоять с темными буковыми накладками и почувствовал себя уверенней. Он слыхом не слыхивал, ни о каких приемах сабельной рубки или колющих ударах, но с одного удара топора мог, играючи, расколоть самое сучковатое полено твердющей акации. Что ему легонькая трофейная сабелька, под латунную дужку которой он едва смог протиснуть свою широченную лапищу?

Опять очередной наглый пан попробовал стоптать его своей каурой лошадью – Лева, все еще стоя на одном колене, вонзил трофейный клинок невинному, но вражескому животному снизу под ребра, и, не сумевшая остановиться кобыла, сама жутко распластала собственное брюхо вдоль, вываливая наружу вместе с хлынувшей кровью парующие вонью сине-красные внутренности. Лошадь, щеря в диком от боли смертном ржании крупные белые зубы и перестав слушаться всадника, проскакала еще несколько метров, ослабела и рухнула вместе с ним, подминая кусты.

Опускающуюся сверху саблю следующего улана, вставший на ноги Лева без труда отвел, подставив свою. И тут же зверски хватил ее хозяина наискось по правому бедру, перерубив и мышцы, и берцовую кость, и боковую лопасть седла, и потник, и лошадиную шкуру и, даже, надколов несколько лошадиных ребер.

Два улана, что-то крикнув друг другу, придержали своих коней и медленным шагом стали приближаться к Леве с двух сторон. Тяжело дышащий, разгоряченный боем Лева отступил к дереву и прижался к нему спиной, держа саблю вертикально перед собой. Всадники надвинулись и синхронно взмахнули клинками, готовясь одновременно опустить их на советского верзилу: один справа от себя, а другой слева. Но упрямый русский с грустными еврейскими глазами гибнуть (вот упрямый) опять не захотел: когда смерть несущие блестящие лезвия уже разгонялись, почти одновременно опускаясь на шею и плечи, Лева, слегка присев, широко шагнул влево под мордой коня и ткнул острием в правый бок улана, не успевшего сдержать свою рубящую пустое место саблю. Ткнул глубоко: клинок вошел на четверть своей длины.

Выдернув саблю из кричащего и начавшего заваливаться в сторону тела, Лева крутнулся обратно через левое плечо спиной вокруг дерева. Второй улан, развернувший коня, был уже в недосягаемости от его сабли, но ноги его лошади – вот же они! Даже не хекнув, Гороховский отсек (мясники позавидуют) левую заднюю ногу чуть повыше колена. Дико заржавший конь, взбрыкнув крупом, скакнул вперед на трех оставшихся ногах, хлеща кровью из дергающегося обрубка. Его всаднику теперь стало явно не до советского упрямца.

Находившиеся поблизости от бешеного красноармейца с обманчиво добрыми круглыми глазами уланы больше не захотели демонстрировать на нем свое мастерство в сабельной рубке – они потянули из-за спин карабины.

Лева, вовремя заметив такое дело, тоже решил завершить на время свои богатырские подвиги: от винтовочной пули трофейной сабелькой не защитишься; и, без всякого стеснения, быстро показал панам полякам свой широкий тыл, петляя между деревьями вглубь леса. Поляки, не слезая с седел, дали по нескольку выстрелов вслед его мелькающей среди стволов и зелени кустов крупной фигуре, промахнулись и прекратили даром тратить патроны: никуда этот сумасшедший громила-убийца не денется из маленького лесочка, скоро ему, как и всем прочим русским, туда убежавшим, настанет неминуемый конец.

Когда на узкой полоске между разгромленной советской колонной и лесом уже не осталось ни одного живого красноармейца (кроме потерявших сознание или притворяющихся на земле убитыми раненых); поляки, по приказу эскадронной трубы, спешились. Одна часть улан осталась на месте разгрома, а другая, передав своих лошадей немногочисленным коноводам и, сдернув из-за спин карабины, отправилась растянувшейся цепью в лес, загоняя, как охотники дичь, скрывшихся за деревьями русских.

Скрывшиеся русские (а также и прочие советские национальности), в основном безоружные, сразу вглубь леса не побежали. Спасшись от безжалостных клинков и тяжелых подкованных копыт, они, не видя на первых порах преследования, постепенно сбивались в кучки, останавливались, обсуждали друг с другом внезапный жуткий разгром и задавались извечным чернышевским вопросом: «что делать?». Из командиров спасся лишь один лейтенант Карпенко, но он находился со своей почти полностью вооруженной винтовками группой в самом начале колонны, а на остальном протяжении остались в живых только три отделенных командира из второго и третьего взводов.

Спасшиеся стрелки слегка успокоились, кое-кто даже нервно задымил папиросками и самокрутками. Что именно делать они еще не решили, но верилось, что самое страшное для них уже позади: в лесу конница не пройдет, а скоро, глядишь, и наши наступающие следом части подтянутся. В том числе и танки. Увидят их разгромленную колонну – остановятся. Поляки ускачут, как с намазанными скипидаром задницами, если, конечно, не дураки с броней воевать. Тогда уж можно будет и им обратно на дорогу спокойно выйти. А пока отдохнем, славяне, успокоимся, покурим.

Но через время со стороны дороги послышались приближающиеся польские выкрики и выстрелы. Вызвавшиеся разведать добровольцы донесли, что от шоссе движется спешенная польская цепь и постреливает перед собой из карабинов. Естественно, решили отступать дальше, но уже вместе – не разбегаясь поодиночке.

Лейтенанту Карпенко не удалось принять командование над всеми спасшимися в лесу красноармейцами, к его небольшой и уже слаженно (хоть и не очень метко) отстрелявшейся группе присоединился еще примерно десяток безоружных бойцов. Узнав про наступающую от шоссе польскую цепь, лейтенант открыл планшет, достал палетку и сверился с картой. Лесок, где они прятались, был очень небольшой: сотни три метров вдоль дороги и буквально две сотни вглубь. А по сторонам – поля. Правда, еще примерно метров через сто пустого пространства лес начинался опять и на этот раз уже довольно крупный. Что-то паны задумали. Наверняка. Если они их выдавят цепью из этого лесочка – на пустом месте перебьют как зайцев. Там от конницы опять не спрячешься и не отобьешься. Разве что, успеть пробежать эти чертовы сто метров, пока поляки не выйдут на опушку и не станут бить в спину. В большом лесу можно и спастись – правда, если паны не заготовили еще какую-то пакость на вот этой вот стометровой прогалине.

Лейтенант собрал свой небольшой, в два десятка, отряд; построил; кратко объяснил ситуацию; скомандовал: «За мной. Бегом» и, сверившись по компасу, быстро потрусил, во главе его параллельно шоссе, надеясь ускользнуть от надвигающихся слева загонщиков. Тропинки в нужном направлении не было – бежать приходилось, петляя между деревьями и продираясь сквозь кусты. Когда он услышал приближающихся от шоссе покрикивающих и постреливающих поляков – взял направление немного правее, надеясь, все-таки, успеть обойти вражескую цепь, до того, как она к ним приблизится.

Крики и выстрелы стали доноситься чуть глуше, пока они продирающихся в зарослях шагом поляков опережали. Вскоре, бежавший первым с наганом в руке командир, заметил, что деревья и подлесок редеют – впереди проглядывает зеленеющее чем-то не убранным, похоже, капустными кочанами поле. Он остановился и молча поднял руку, продолжая глубоко дышать, – запыханные красноармейцы в пропотелых гимнастерках сгрудились за ним. Тихим голосом Карпенко приказал своему отделенному командиру Сидоренко осторожно приблизиться к опушке и разведать обстановку, себя не обнаруживая. Остальным разрешил присесть, но не расслабляться – быть на стороже. Категорически запретил курить, бряцать оружием и громко разговаривать.

Через несколько минут вернулся быстрый в движениях кадровый Сидоренко.

– Там, товарищ командир, грунтовая дорога между лесом и полем, – тихо доложил он. – На дороге верхоконные патрули по три человека. На расстоянии примерно в полсотни метров друг от дружки.

– Где ближайшие? – спросил Карпенко.

– Один в десяти метрах слева, – махнул рукой Сидоренко, – а другой метрах в сорока справа. А на шоссе, где-то с полкилометра отсюда, два наших броневика пушечных, наверное, из колонны и полуторка пустая. Похоже, тоже вырвались. Стоят, не стреляют; кто-то из люков в бинокли смотрит.

Лейтенант разделил отряд на три части: безоружным велел достать из чехлов малые пехотные лопатки или штыки (что кому сподручнее для рукопашной) и держаться позади, пятерым обладателям винтовок поручался левый ближний патруль, а шестерым – правый дальний. Винтовки с предохранителей снять здесь. Тихонько, не хрустя ветками и не высовывая наружу штыки, занять позиции за деревьями и кустами. Разбиться парами, чтобы на каждого поляка приходилось двое. Сидоренко стреляет в одиночку. Стрельбу вести с колен. Огонь залпом по команде. После залпа безоружные бойцы выбегают на дорогу и подбирают трофейные карабины, добивая раненых. Подсумки с патронами тоже не забывают. А также, сабли и, если будут, ручные гранаты и пистолеты.

Отряд тихонько выдвинулся на позицию, прячась за деревьями и густыми кустами; послушно растянулся вдоль опушки лесочка; распределил между собой цели и по негромкой команде командира дал нежданный поляками залп. Залп, против всех сомнений, удался. Оба патруля, все шесть улан, опрокинулись в седлах. Кто упал на землю, кто застрял в стременах, кто обвис на шее у коня. Убитые, раненые – не важно. Плохо, что двое коней поволокли своих застрявших сапогами в стременах всадников по проселку и их карабины, висевшие наискось за спинами, подобрать не удалось. Остальные четыре маузеровских карабина с загнутыми вниз рукоятками затворов достались прытко набежавшим из леса красноармейцам. Это, не считая сабель и гранат в брезентовых сумках.

На выстрелы споро отреагировали остальные польские разъезды. Вытащив из-под левых бедер сабли, подвешенные в ножнах под лопастями седел, они пустили лошадей в галоп, сгорая от желания, как можно скорее порубать на части русских бандитов, подло из засады расстрелявших их товарищей, а теперь еще и нагло подбирающих оружие. Если бы они не так сильно горели этим желанием, а додумались достать из-за спин собственные карабины и стрелять издали, не приближаясь, – у них бы оставался значительный шанс поквитаться и при этом остаться в живых. Но с саблей наголо на подбирающую оружие приманку, не подозревая о другом десятке русских бандитов, засевших в засаде с уже нацеленными на них винтовками…

Первый же залп смел двух уланов из левой более близкой тройки и одного из приближающейся справа. Справа также упал на всем скаку подстреленный конь, выбросив на дорогу кувыркнувшегося и потерявшего сознание всадника. Пока красноармейцы слаженно передергивали затворами, наскакивающего левого кавалериста с близкого расстояния снял тремя выстрелами из нагана сам лейтенант; а еще один правый, видя бесславную гибель товарищей, вздернув на дыбы, осадил свою каурую кобылу; развернул и, припав к ее шее, пустил с места в карьер, скрываясь за поднявшимся пыльным шлейфом, выбитым копытами. По нему стреляли уже вразброд, да так и не попали. Доскакав до кромки леса, спасшийся поляк резко свернул вправо и скрылся из глаз.

Прежде безоружные красноармейцы, дорубив малыми лопатками или доколов длинными четырехгранными штыками упавших кавалеристов, обзавелись трофейными карабинами почти поголовно, не хватило только троим – им пришлось довольствоваться лишь гранатами и саблями. Судя по звукам, пешая цепь загонщиков приблизилась. Лейтенант построил взбодрившийся успехом, без потерь повоевавший отряд; от души похвалил; приказал, не выходя на дорогу и, не растягиваясь, колонной по два, бежать за ним вдоль кромки леса; а отделенного Сидоренко и еще одного сообразительного коренастого красноармейца Кузнецова послал головным дозором вперед.

Почти добежав до конца леса, Сидоренко обернулся и рукой скомандовал отряду остановиться, а сам с товарищем пригнулся и нырнул направо в кусты – разведать обстановку на противоположной от шоссе стороне леса.

Лейтенант Карпенко тоже спрятал свой небольшой отряд глубже под защиту зелени и стал ждать дозорных. Цепь загонщиков отстала: поляки, в отличие от красноармейцев, шли, а не бежали; да еще и не по дороге, а продираясь сквозь заросли. Небольшой запас времени по любому у них оставался. Резко и громко впереди затарахтели длинными очередями два пулемета. Один буквально там, где скрылись дозорные, другой – дальше, гораздо правее.

Вернулся взбудораженный праведным гневом отделенный.

– Эти с-суки там пулеметы поставили, – злобно скрежеща зубами, выдавил он, – станкОвые, на треногах. Один в этом углу, прямо за опушкой, метрах в десяти, а второй – в том конце посадки, его только по звуку слышно, – он махнул рукой, объясняя. – Наши солдатики, кто на шоссе уцелел и в лес дернул, на прогалину выскочили, чтобы до следующего леса успеть добежать, а они, гады, с двух стволов во фланг и спину перекрестным огнем… Все легли. Кого не подстрелили – цепь подойдет – прикончит.

– Где Кузнецов? – спросил лейтенант за второго дозорного.

– А Кузнецова я там оставил, – мотнул головой Сидоренко, – наблюдать.

– Проводи – хочу сам посмотреть, – сказал Карпенко. – Остальным можно присесть, но быть настороже. Не курить. И не шуметь.

Ближний пулемет стоял метрах в десяти от кромки леса, недалеко от проселка. Своим толстым кожухом с водяным охлаждением он напоминал знакомый красноармейский максим, но был без щитка и на треноге. Стрельба уже прекратилась и пулеметный расчет, не спеша и весело переговариваясь, как после добротно выполненной работы, заменял ленту. Рядом, возле армейской повозки защитного цвета, топтались еще несколько пеших солдат с карабинами в руках, и сидели в седлах, о чем-то громко совещаясь, четверо верхоконных. Дальше, на расстоянии в 20-30 метров, темная полоска земли была густо усеяна неподвижными телами в красноармейской форме. Это были расстрелянные на бегу безоружные спасшиеся от сабель и копыт красноармейцы. Четверка конников внезапно повернула коней, пришпорила и рысью вынеслась на проселочную дорогу, вдоль которой еще недавно бежал небольшой отряд Карпенко. Теперь дорога была пустынна, но всадники, вытянув из-за спин карабины, поскакали к месту бесславной гибели своих товарищей.

– Значит так, Сидоренко, – обратился лейтенант к своему отделенному командиру, – берешь себе под команду семь человек с винтовками и устраиваешь засаду у дороги. Остальных посылаешь сюда ко мне. Сам сидишь тихой мышкой и ждешь, когда всадники, услышав здесь нашу пальбу, рванут обратно. Тут-то ты их и расстреляешь из лесу. Можешь и трофейными гранатами забросать. Напоминаю: распределишь по два стрелка на одного верхоконного.

– Всех порешим, товарищ командир, – люто сверкнув глазами, пообещал Сидоренко – лейтенант ему поверил.

Карпенко отошел чуть вглубь лесочка, навстречу своим бойцам, и, когда они приблизились, негромко поставил боевую задачу. Пехотинцы, уже поверившие в боевое умение и удачу своего командира, взбодренные духом от удачной стрельбы, согласно покивали головами и, стараясь не шуметь, двинулись на исходную позицию.

От слаженного прицельного залпа полегли, хотя и не замертво, почти все поляки: и пулеметный расчет, и остальные, вплоть до ездового, сидящего на облучке армейского фургона. Лейтенант остался в лесочке – наблюдать, а красноармейцы в молчании и гневе выскочили на широкую прогалину и безжалостно добили оставшихся врагов: кто был с родной трехлинейкой – докалывал игольчатым штыком; кто завладел трофейным карабином – проламывал лица под польскими касками железными затыльниками прикладов (поступали так не для экономии патронов, а от обуявшей души лютости); неумелые обладатели сабель – рубили почем попало, дробя кости и рассекая мягкие ткани, мучительно мстя панам за покрошенных такими же клинками товарищей.

С дальнего конца прогалины, с нескольких сотен метров, с опозданием (видно, тоже ленту меняли) ударил очередью второй польский пулемет. Его поторопившийся наводчик после расстрела безоружных красноармейцев оставил прежний прицел и пули не долетели, а лишь вздыбили невысокие фонтанчики земли метрах в двадцати. Недолет. От очереди все красноармейцы на всякий случай попадали на рыхлую почву убранного поля, где стояли. Дальний поляк-пулеметчик, подкрутив колесико тонкой вертикальной наводки, слегка приподнял ствол – следующая короткая очередь легла ближе, уже метрах в пяти.

– Все назад! – закричал лейтенант Карпенко бойцам, а сам, наоборот, выскочил, пригнувшись, им навстречу к отбитому у врагов станкОвому пулемету. Перед смертью пулеметчики таки успели вставить новую холщевую ленту с патронами – ее металлический кончик свисал справа из приемника. С красноармейским максимом лейтенант был на ты – надеялся и с этим его, явным родственником суметь разобраться. Он упал на живот позади трофея и первым делом подпихнул поближе перед собой два мертвых тела, соорудив из них некое подобие бруствера.

Потом, не поднимаясь с земли, рассмотрел снизу казенную часть раскорячившегося на треноге трофея. От знакомого максима он все-таки отличался: рукоятка управления огнем была всего одна, а не две; вместо привычной гашетки – горизонтально торчащий из затыльника спусковой крючок; ручка для перезарядки не качающаяся, а двигающаяся в продольном пазу. Ладно, ничего особо сложного быть не должно.

Карпенко обхватил ладонью выступающую рукоятку и надавил спусковой крючок вверх – ничего не произошло – похоже, затвор еще не взведен. Его противник с дальней части прогалины еще немного приподнял прицел – некоторые пули, простучав сначала по земле, противно зачмокали, вонзаясь в мертвые тела пулеметчиков и слегка теребя их. Карпенко плотнее вжался в землю, пережидая. Когда враг замолчал, он, по-прежнему не поднимаясь, с усилием передернул назад рукоятку заряжания, металлический кончик ленты при этом слегка опустился вниз. Опять нажал на спусковой крючок – пулемет наконец-то громко и тряско забился на станке. Годится. Разобрался. Теперь бы еще гадов к земле прижать.

Вражеские пули снова прошлись по мертвым вражеским же телам, некоторые просвистели над ними. Привстать во время собственной стрельбы и посмотреть на ее результат, чтобы подправить прицел, лейтенант не мог – нащупавший его пулеметчик не дал бы ему ни единого шанса.

– Эй! – крикнул он, повернув лежащее боком на земле лицо в посадку к не видимым польскому пулеметчику красноармейцам. – Соколовский здесь? Отзовись!

– Я здесь, товарищ командир, – отозвался из кустов здоровяк Соколовский, оставивший свой штатный ручной пулемет Дегтярева в кузове грузовика и теперь вооруженный трофейным коротким карабином.

– Будешь меня корректировать. Не высовываясь. Через листву. Польский пулеметный расчет видишь?

– Вижу.

– Теперь следи за моей стрельбой и подправляй.

Лейтенант, подняв только правую руку, дал очередь с десяток патронов в примерном направлении вдоль прогалины, слегка поведя стволом из стороны в сторону. Тут же более длинной очередью откликнулся его противник, и лейтенант моментально опустил свою руку вниз. Одна из летевших густым веером пуль даже дзынькнула куда-то в его пулемет, впрочем, не причинив вреда.

– Метров на двадцать ближе, – внес поправку Соколовский, когда вражеский пулемет замолк. Карпенко слегка подкрутил колесико вертикальной наводки и опять полоснул, поведя стволом. Враг не ответил. – Метров на тридцать дальше, – радостно крикнул Соколовский. – Пригнулись гады! Пешие легли, а конники и повозка вообще за деревья дернули.

Гады снова приподнялись и застрочили, чуть-чуть меняя высоту прицеливания – щедро досталось их убитым товарищам: от мертвых тел полетели клочья мундиров, кровавые ошметки и брызги. Если так пойдет и дальше – скоро ненадежный импровизированный бруствер и вовсе спасать перестанет. Переждав огонь, лейтенант совсем чуть понизил вертикальную наводку и выпустил короткую ответную очередь. Сзади, где должны были засесть вдоль дороги бойцы под командой Сидоренко, донесся слаженный залп. Хлопнули несколько гранат. Треск беспорядочных выстрелов. Тишина.

– Так держите, командир, – крикнул Соколовский. – Нет, лучше, чуть левее. Вот. Теперь прямо по ним. Эти с-суки легли и привстать боятся. Стоп! Командир, прекратите! (Лейтенант перестал давить на спусковой крючок). Там какой-то красноармеец на них налетел. Саблей к хренам собачьим так их и сечет! В капусту!

Лейтенант слегка приподнялся, достал из футляра и приставил к глазам бинокль. Действительно, на пулеметной позиции бушевал с одной лишь саблей в руке боец в красноармейской форме. Одинокий красноармейский рубака, по всей видимости, повоевал удачно: он опустил руку с окровавленной саблей и приветливо помахал в сторону лейтенанта левой свободной ладонью. Карпенко рассмотрел в бинокль его запыхавшееся с открытым ртом лицо, здоровенную, даже на таком расстоянии фигуру в залитой кровью гимнастерке. Этот верзила, так удачно изрубивший поляков с тыла, был явно не из их роты. Он бы такого громилу запомнил даже в другом взводе. Видно, из приданного роте усиления: бронеавтомобилей или артиллерии.

Из леса слышались приближающиеся голоса и редкая стрельба пробирающихся через заросли загонщиков. Снова заработал дальний пулемет, но лейтенант не успевал посмотреть в ту сторону – нужно было разобраться со своим трофеем для торжественной встречи дорогих польских гостей, скоро ожидаемых на опушке леса.

– Все ко мне! – позвал он своих бойцов, а сам, вскочив на ноги; развернул, схватившись за заднюю более длинную опору, пулеметный станок в сторону близкой опушки и влево. При повороте холщевая лента, набитая патронами, частично выскользнула из оставшейся на месте зеленой металлической коробки и упала на истоптанную землю. Судя по провисшему справа ее уже опустошенному короткому отрезку, патронов оставалось еще сотни две. Если поляки полезут из-за деревьев – отбить их первую атаку хватит. Иванов подвинул под самый приемник пулемета зеленую коробку и быстро, не отрушивая от земли, слоями вложил набитую патронами ленту обратно. И сразу подтянул поближе еще две тяжелых металлических коробки. Подбежали и залегли вокруг красноармейцы, выставив перед собой в сторону леса трехлинейки с примкнутыми узкими штыками и короткие польского производства маузеровские карабины без оных. Лица были напряженные, но не паникующие – бойцы в очередной раз уверились: их командир знает, что делать.

А их командир заранее разобрался с защелкой крышки ствольной коробки этого американского родственника хорошо знакомого ему русского максима, чтобы во время боя суметь быстро заменить ленту. Пулемет был далеко не молод (впрочем, как и сам максим), под названием «Браунинг М1917» он успел повоевать еще в конце Империалистической войны, а теперь, слегка модифицированный и выпущенный самими поляками, готовился расстреливать уже своих хозяев. Изготовившийся к бою Карпенко вовремя успел дать первую очередь по мелькнувшим за листвой на опушке чужим мундирам. Прицел он выбрал верно – очередь прошла на уровне животов. Поляки, не ожидавшие такой встречи, собиравшиеся всего-навсего без опаски добить уцелевших безоружных русских, бессовестно оставшихся живыми под их пулеметами, отпрянули и залегли не сразу – некоторые таки успели словить свою пулю.

Ручной пулеметчик Соколовский, хоть и слабо, но знакомый с максимом, без всякой команды лег возле командира вторым номером и стал рукой направлять тряско заглатываемую в приемник ленту. Во время короткой передышки он подтащил поближе еще несколько запасных коробок с патронами и поставил их перед собой. И под рукой, чтобы заменять было быстро, и, какая-никакая защита от пуль.

Сидоренко со своим засадным подразделением все не возвращался, но лейтенант Карпенко почему-то был уверен, что засада отделенному командиру удалась и в нужный момент он даст о себе знать. Снова заработал второй, дальний пулемет, недавний соперник на дуэли. Лейтенант, правой рукой продолжая держать рукоятку своего оружия, левой поднес к глазам бинокль: верзила саблей больше не размахивал, за повернутым дулом к лесу пулеметом лежали двое в советских гимнастерках, трофей длинно и густо поливал опушку свинцом, не давая панам высунуться.

Лева Гороховский еще не успел догнать удиравших перед ним вглубь посадки красноармейцев, как впереди длинно заработали пулеметы. Он сбавил шаг и вскоре осторожно приблизился к открывающейся за кустами широкой прогалине. Отстрелявшиеся пулеметы замолкли. Через просветы в листве Лева, все еще сжимающий в руке липкую от чужой крови трофейную саблю, кое-как смог рассмотреть очередное безнаказанное избиение товарищей. Он увидел довольно улыбающийся пулеметный расчет, громко пшекающий и возящийся со своим смерть несущим механизмом; кучку пеших с карабинами в руках; конных и зеленую армейскую повозку. И результат их работы: усеянную неподвижными красноармейскими телами темную широкую полосу между этим, оказывается таким малюсеньким лесочком и следующим, на вид, гораздо бОльшим.

И что один Лева может поделать в такой ситуации? С одной только сабелькой в руке напасть сразу и на довольных безнаказанным расстрелом пулеметчиков, и на конных поляков, и на пеших с карабинами наизготовку? Добежать до них, может, он и успеет. Тут метров десять будет. Одного-двух, скорее всего, и срубить успеет. Но на открытом месте кто-нибудь непременно успеет его пристрелить: вон, у пеших панов карабины уже взяты на руку. Видать, и патроны уже в стволах – наших ребят, кто недостреленный, добивать приготовились.

Внезапно где-то слева от Левы грохнул недалекий залп. Следом защелкали разрозненные выстрелы. Донеслись слегка заглушенные расстоянием крики. Поляки у пулемета заволновались, что-то им не понравилось, что-то явно пошло не так; они повернули треногу пулемета левее, пригнулись и дали короткую очередь вдоль кромки леса. Первый номер подкрутил наводку и опять застрочил. Неожиданно для Левы, оттуда ответили – череда пыльных фонтанчиков легла в нескольких десятках метрах впереди пулемета – недолет (это, если по-артиллерийски). Опять длинно застрочили в отместку проклятые паны. Следующая ответная очередь прошла уже над поляками – перелет. Верхоконные не стали ждать случайной пули и порскнули вправо, от огня подальше, за близкую, как оказалось, окраину леса; за ними, нахлестывая коней, погнал армейскую повозку и заволновавшийся немолодой возница. Пешие паны с карабинами попадали на поле, где стояли, и пригнули головы.

Лева понял, что это его шанс. Он молча выскочил из-за деревьев на широкую прогалину весь перемазанный чужой людской и конской кровью, с саблей в могучей ручище, еще до того, как фонтанчики выбитой земли перестали плясать за поляками. Пулеметчик повел очередь влево, от леса, и Лева разъяренным зверем, в честь которого был, наверное, и назван, налетел со спины на ничего не подозревающих лежащих врагов. Первому он косым ударом глубоко рассек спину от плеча к позвоночнику; снес, как кочан капусты, приподнявшуюся на шум голову вместе с каской второму; отрубил по плечевой сустав левую руку третьему; пнул своим здоровенным перепачканным кровью и землей ботинком в лицо встающего четвертого, вминая носовой хрящ и зубы ему вовнутрь; перехватил свободной ручищей наставленный на него ствол карабина у пятого и насквозь проткнул ему грудь, кроша ребра и рассекая легкие. Солдаты с карабинами закончились – пришла очередь лежавших за пулеметом.

Первый номер, поднявшись на корточки, лихорадочно разворачивал пулемет, не трогая саму треногу, серая холщевая лента, набитая блестящими золотистыми патронами змеилась вслед за ним из оставшейся на прежнем месте зеленой железной коробки. Второй номер, сидя на земле в неудобной позе, вместо помощи наводчику, судорожно пытался расстегнуть коричневую кобуру. Он был ближе к Леве и первым принял наискось рассекающий грудь опустившийся клинок. Кобуру поляк расстегнуть все-таки успел, воспользоваться своим револьвером – нет.

Первый номер, наконец, довернул пулемет, но Лева, уже шагнув ближе и подставив свое мощное бедро под толстый водяной кожух сбоку, оказался для него в мертвой зоне. Картина маслом, как говорят в Левиной Одессе: залитый черной на обмундировании кровью, тяжело дышащий и плотоядно ухмыляющийся здоровенный верзила с беспощадным клинком в опущенной руке и напротив – сидящий на корточках перепуганный молодой поляк в низко надвинутой на глаза каске.

– Что, хлопчик? Страшно небось? – зачем-то спросил Лева, – Это тебе, курва панская, не безоружных в спины расстреливать.

Двумя руками не желающий умирать поляк все пытался довернуть ствол своего пулемета на никак не должного находиться здесь русского – столбом вросшая в землю ножища в грязном ботинке 45-го растоптанного размера никак не позволяла ему это сделать.

Тогда струсивший наивный поляк, очевидно, вспомнив о цивилизованных правилах ведения войны, решил сдаться. Он поднял грязные ладошки вверх и что-то, непонятное Леве, залопотал. Хищно ощерившийся Гороховский махнул слева направо трофейным клинком и с легкостью отсек ему предплечье правой руки и голову с удерживаемой ремешком каской. И мгновенно обернулся на топот копыт за спиной. Из-за леса на рысях вынеслась тройка верхоконных, скрывшихся там недавно от пулеметных очередей лейтенанта Карпенко. Уланы, развернувшись в короткий ряд, неслись, сверкая саблями, еще не испившими красноармейской крови в этом бою. Пулемет был, как по заказу, повернут срубленным пулеметчиком почти в их сторону. Лева воткнул клинок хорошо послужившей ему сабли в мягкую землю и, сделав широкий шаг, оказался у казенной части скорострельного оружия; припал на одно колено, инстинктивно схватил ручку на затыльнике и надавил вверх спусковой крючок – короткая очередь вздыбила землю перед наскакивающими лошадьми. Крайние уланы, уходя от пулеметного огня, повернули коней в разные стороны, намереваясь охватить его сразу с двух боков. Средний всадник опустил саблю и резко придержал своего жеребца, вздернув на дыбы.

Не зная, как меняется вертикальная наводка первый раз видимого чужого станкОвого пулемета и, не имея ни мгновения на разбирательство, Лева опять применил свой главный козырь – чрезмерную силу. И не такие тяжести еще недавно играючи перетаскивал портовый амбал в родном одесском порту. Что ему эта раскоряченная на трех трубчатых ножках железяка пуда на три, не больше? Он просто, не отпуская правой рукой рукоятки на затыльнике, подхватил левой, размером чуть ли не с лопату, лапищей толстую трубу заполненного горячей водой кожуха снизу, встал на ноги и, не то чтобы, как пушинку, но и, не падая от чрезмерного усилия, взял пулемет наперевес вместе с растопыренной треногой.

Слегка початая холщовая лента, набитая патронами, большей частью выскочила из железной коробки и зазмеилась по земле. Лева повернулся направо и дал неприцельную очередь чуть впереди улана – пулемет громко забился в его ручищах пойманной рыбиной, жадно заглатывая ленту. Фонтанчики начали вздыбливаться слишком близко – Лева слегка приподнял ствол – поляк рухнул вместе с дико заржавшим простреленным на всем скаку конем. Повернув влево, он спокойно срезал короткой очередью снова атакующего его центрального (и тоже вместе с конем) и, не экономя, десятком пуль прострочил в грудь опасно наскочившего на него и уже занесшего было клинок третьего. Тишина. Порожний конец ленты расслабленно свесился и лег на густо усыпанный пустыми блестящими гильзами чернозем; вторая, еще плотно набитая патронами трехметровая часть, слегка покачиваясь, провисла между своим железным коробом и пулеметом.

Не видя больше нападающих, Лева бережно поставил так удачно пригодившийся ему станкОвый пулемет обратно на землю. За спиной послышался глухой топот бегущего по мягкой почве человека – Лева настороженно обернулся. Подбегал красноармеец в окровавленной на боку гимнастерке. Видно, упал раненый под польской очередью, да и замер, притворившись убитым, а теперь, похоже, тоже решил поучаствовать.

– Ну, ты даешь, братишка, – довольно улыбнулся громко дышащий красноармеец. – Один всех покрошил к такой-то матери. Скоро из леса еще поляки появятся. Теперь моя очередь за пулеметом лежать – я ведь кадровый второй номер у максима. Станок давай развернем длинной ногой назад, и коробки с лентами ближе подтащим.

Обрадованный неожиданной подмогой Лева развернул трофей дулом в сторону опушки; сгреб в обе руки тяжелые железные коробки и перенес к левой стороне скорострельного оружия. Красноармеец, стараясь не обращать внимания на касательную кровоточащую рану вдоль ребер, первым делом перезарядил пулемет полной лентой. Затем он выставил ножки у станка, придав ему более-менее горизонтальное положение и, прикладываясь глазом к прицельной планке, зафиксировал зажимом грубую наводку пулеметного ствола по вертикали на уровне чуть выше метра, если стрелять по опушке. Лева в это время аккуратно сложил обратно в железную коробку порожним концом вниз на треть расстрелянную им холщевую ленту.

– Ложись слева, – сказал Леве пулеметчик, – будешь ленту придерживать, чтобы не перекашивалась. И коробки патронные перед собой расставь – прикроют. В другой стороне прогалины застрочил пулемет – высунувшиеся было между деревьями и кустами на опушку загонщики отпрянули обратно. Раненый красноармеец тоже пустил щедрую свинцовую струю напротив себя и повел стволом вправо – поляки отступили вглубь или попадали вниз. Пулеметчик, подкрутив колесико, понизил вертикальную наводку и стал бить короткими очередями по видневшимся кое-где на уровне земли каскам. Из леса отвечали беспорядочной ружейной пальбой: мелькали из-за стволов или через листву редкие вспышки, одни пули цвиркали вокруг, другие выбивали фонтанчики, впиваясь в мягкую почву. Лева и красноармеец, распластавшиеся за пулеметом, периодически низко пригибали головы, стараясь не словить свою смерть.

Со стороны шоссе звонко пропела труба, возобновились пушечные выстрелы, взрывы и пулеметные очереди. Лева сперва даже не понял, что по ним стрелять перестали: исчезли вспышки между деревьев, перестал посвистывать вокруг или впиваться в землю свинец. Спешенные уланы или затаились, или отступили. И как проверить? Будем, как говорили дома в Одессе, подождать…

Неподалеку мучительно бился на земле поляк с отрубленной рукой, стараясь пережать хлещущее кровью плечо. Леве его жалко не было, от слова «совсем»: перед глазами лежала меж переступающих ног коня отсеченная голова земляка Мишки с открытыми глазами. Начал приходить в себя и попытался сесть солдат с изувеченным лицом, которому сабельного удара не досталось вовсе – только тяжелым Левиным ботинком. А где-то рядом с ним валялись упавшие карабины…

Стараясь не подниматься (вдруг в лесочке польские стрелки все же остались?) Лева подтянул к себе труп второго номера польского пулеметного расчета. Достал из его уже расстегнутой кобуры так и не извлеченный револьвер. Внешне это оказался вылитый советский наган, но с надписью не по-нашему: «Radom». Стрелять из него Лева никогда не стрелял, но тем, как это делают герои фильмов о революции и Гражданской войне, любовался в кино множество раз. Узкая и короткая (для него) рифленая револьверная рукоятка неудобно утонула, крепко зажатая, в здоровенной лапище. Лева прицелился (правда, дыхания не задержал) и с близкого расстояния первой же пулей попал, продырявив сбоку стальной шлем, в голову с и так обезображенным ударом лицом. Поляк рухнул, недолго в конвульсиях посучил конечностями, похрипел и затих, навсегда расслабив мертвое тело. Чтобы «успокоить» однорукого, пришлось потратить уже две пули – ворошиловским стрелком из нагана Лева все-таки не был.

Лейтенант Карпенко тоже отметил, что после сигнала трубы и пальбы с взрывами на шоссе, враг перестал отвечать на его пулеметные очереди. Внимательно изучил опушку леса в бинокль – никакого движения и польского присутствия не заметно.

– Товарищ командир! – крик Сидоренко от опушки, – не стреляйте!

Из-за кустов осторожно вышел отделенный, лейтенант призывно помахал ему рукой, и тот подбежал к залегшим у пулемета товарищам.

– Обратно побежали, – рассказал отделенный. – Как труба им пропела, залопотали что-то по-своему и обратно через лес ломанулись. Даже быстрее, чем сюда шли.

– А как с четырьмя всадниками на проселке? – спросил, поднимаясь на ноги Карпенко.

– Всех порешили, товарищ командир. У нас потерь нет. Все было почти, как вы и сказали. Как они вашу стрельбу здесь услышали – так обратно коней и пришпорили. А тут мы их и вдарили во фланг винтовками и гранатами. Потом добили, кто раненый.

– Молодец, Сидоренко.

– Служу Со…

– Это потом, – перебил уставной ответ лейтенант. – Отставить. Скажи лучше, как думаешь, чего они вернулись?

– Скажу, – кивнул Сидоренко. Там, товарищ командир, две наши бронемашины, те, что на шоссе вместе с полуторкой стояли, обратно в сторону колонны двинули. Труба у панов заиграла аккурат перед тем, как броневики к ним приблизились и открыли огонь. Наверное, нА конь их сзывали. Я так думаю.

– Ясно. Теперь, так. Оставь в лесу, возле дороги, двоих. Пусть поглядывают, чтобы паны к нам возвращаться не надумали. Остальных – сюда. И все оружие, что собрали – тоже.

Карпенко повернулся в сторону прогалины, покрытой телами расстрелянных красноармейцев, и громко закричал:

– Товарищи красноармейцы! Кто живой или раненный, не бойтесь, вставайте. Подходите. Поляков мы отогнали.

И действительно, с земли то там, то тут стали приподниматься пережившие смерть бойцы. Одни, везучие и сообразительные, успели упасть на землю, как только поняли, что их расстреливают, другие получили все же свою пулю, но сил подняться и подойти им хватило; третьи, раненые тяжело, но, прибывая в сознании, просто звали на помощь, иногда поднимая руку. Среди легкораненых (касательное, почти царапина на плече) подошел отделенный командир из второго взвода. Фамилии его Карпенко не знал, но в лицо помнил.

– Товарищ отделенный командир, представьтесь, – велел лейтенант.

– Командир первого отделения второго взвода Осташкевич, – представился белобрысый рослый красавец (девки по таким часто сохнут), но чести, ввиду отсутствия потерянной пилотки, не отдал.

– Значит так, отделенный командир Осташкевич. Почему бежали без оружия и даже без головного убора – разбираться будем потом. А сейчас принимайте команду над своими товарищами по бегу. Все здоровые и легкораненые, способные стрелять, должны вооружиться. Мы тут поляков немножко пощипали (показал на валяющиеся вокруг пулемета трупы). Собирайте оружие. В лесу, с краю, тоже должны быть убитые. Проверьте. И отделенный командир Сидоренко с вами с удовольствием трофейным оружием поделится. Правда, Сидоренко?

– Та, пусть берут, – махнул рукой Сидоренко. – Мне не жалко. Воевать-то вместе.

– Вооружитесь – займетесь перевязкой раненых. Да, и подберите среди бойцов, кто разбирается в пулемете, хоть в ручном, – не все же мне первым номером за ним лежать. Пулеметчик Соколовский будет старшим в расчете. Выполнять.

– Есть, выполнять.

Распорядившись, Карпенко посмотрел в бинокль вдоль прогалины: ко второму трофейному пулемету тоже сходились уцелевшие красноармейцы. Два отбитых у врага станкОвых пулемета по углам возле небольшого леса. Они, как два полюса магнита железные опилки, притягивали к себе безоружные и частью раненные остатки разбитой стрелковой роты.

Пришедший в себя после короткого обморока раненный комэкипажа Гусейнов заметил, как стоявший за ними броневик Дементьева завелся, вырулил влево и, ускоряясь, запылил вперед. Через время, за ним последовала и машина взводного. «Мать-перемать, – решил отделенный, – Удрали суки. Бросили гады. Туда их растуда вместе с их матерями славянскими. Как спасаться – так каждый сам по себе».

Справа Гусейнов заметил подскакивающего улана с карабином в руке. Пришлось отпустить ватно-марлевый тампон, прижатый к ране; достать из кобуры наган; подвинуть вверх броневую заслонку, закрывающую круглое отверстие под узкой смотровой щелью, предназначенное для тонкого револьверного дула и попытаться подстрелить этого врага. Подстрелить врага не удалось, но всадник, спасаясь от высунувшегося наружу стреляющего ствола, пришпорив коня, случайно вынесся прямо под курсовой пулемет Горобцову. И уже тот его живым не выпустил – не жалея патронов, срезал вместе с конем.

Башенный стрелок Синичкин по приказу Гусейнова развернул башню назад и, убедившись в панорамный прицел, что живых красноармейцев между шоссе и лесом больше не осталось, стал бить туда осколочными гранатами со снятыми колпачками, перед каждым выстрелом слегка меняя наводку. Гусейнов, одной рукой прижимая к ране под ключицей разорванный индивидуальный пакет, поглядывал поочередно в правую и заднюю башенные щели, защищенные триплексами. Пулеметчик Горобцов короткими очередями не давал никому впереди высунуться на угол горизонтальной наводки шаровой установки курсового ДТ. Заряжать пушку снарядами Синичкину пришлось самостоятельно.

И все-таки к ним подобрались: и в трехрядных вместительных магазинах ДТ патроны заканчиваются – менять нужно, и Синичкин с Горобцовым и раненным Гусейновым не могли одновременно со всех сторон свою подбитую машину оберегать. Несколько поляков с раскатанными шинелями сумели перекрыть все наблюдательные приборы и смотровые щели. И как Синичкин не крутил башней по сторонам, не строчил вслепую из спаренного пулемета, и как Гусейнов не старался подстрелить хоть кого-нибудь через отверстия в башне, забравшиеся наверх уланы были в недосягаемости. Стрелять из пушки неизвестно куда и попусту вращать башню Синичкин прекратил и, воспользовавшись заминкой, наконец-то, перевязал рану командиру, и так уже потерявшему достаточно крови.

– Голощапов, ну, что? – спросил лейтенант Иванов радиотелеграфиста-пулеметчика.

– Уже не только они меня не слышат, но и я их. Совсем связь пропала. Ничего понять не могу. Какие-то польские переговоры я слышу, а батальон пропал. Хрен их знает. Может, в низину зашли. И на других наших волнах тишина или треск. А может, и передатчик наш накрылся; лампа какая-нибудь. Чтобы его проверить, время нужно.

– Ладно, – сказал Иванов и опять принялся изучать ситуацию в бинокль, – рассчитываем только на себя. Половина улан изволила спешиться, построилась цепью и с карабинами наперевес отправилась прочесывать лес. Другие остались с лошадьми слева от колонны. Да вокруг Гусейнова крутятся, шинелями его всего запеленали. Дементьев, – позвал он командира второй бронемашины, – атакуем с двух сторон от дороги. Я слева – ты справа и в двадцати метрах сзади. Заряжаешь осколочным без колпачка и, главное, страхуешь меня. Я останавливаюсь – ты тоже. Я трогаюсь – ты за мной. Поляки с лошадьми сгрудились с моей стороны. У тебя пока никого не видно. Но, кто вылезет – бей пулеметами или пушкой. Не стесняйся. Обступят мою машину – можешь и картечью смести, не обижусь. Вокруг тоже поглядывай. Чтобы тебя не обошли и не приблизились.

– Товарищ командир, – крикнул Дементьев и показал рукой налево, – смотрите.

Иванов поднял бинокль: вдоль перпендикулярной к шоссе части леса от слитного залпа дружно слетели на землю до этого спокойно сидящие в седлах уланы. Выскочившие из-за деревьев красноармейцы набросились на уцелевших. На них, в свою очередь, с двух сторон в атаку понеслись еще верхоконные. Опять залпы из леса. Молодцы пехота. Так их панов. Лишь один дальний улан успел развернуться и ускакать.

Иванов опустился на сиденье и закрыл крышку люка. Броневик фыркнул вбок, влево, выхлопом из глушителя и, набирая скорость, уверенно двинулся в атаку. Отпустив его на двадцать метров, тронулся и Дементьев. Пока выезжали на огневую позицию, через шум собственного мотора, доносились издали длинные пулеметные очереди, ружейная пальба, опять пулеметы. Остановился Иванов, не доезжая метров десяти до первого пулеметного броневичка со сбитой с погона башней. Неожиданно звонко пропела труба, подавая уланам какой-то сигнал.

Иванов удачно положил осколочную гранату в ближайшее скопление лошадей. Пока Минько перезаряжал орудие, лейтенант, перекинув ступню с левого пушечного спуска на правый пулеметный, дал длинную, на треть диска, очередь, по заметавшимся бешено ржущим лошадям. Чуть приподнял орудие – выстрел. Опять пулемет. Снова осколочным. Обезумевшие лошади не слушались коноводов и разбегались от встающих среди них и вокруг разрывов. Часть поскакала навстречу броневику, и лейтенант добил по ним остаток диска. Кое-кто, в том числе и пешие, и верхоконные поляки, скрылись в лесу, некоторые просочились между машин на другую сторону дороги, где попали под огонь Дементьева. Но большая часть, те, кто были в середине и в конце разгромленной советской колонны, вместе с лошадьми успели отступить назад вдоль шоссе и скрыться за лесом.

Иванов прекратил уже бесполезный огонь и внимательно осмотрелся в панорамный перископ. Живых поляков и лошадей вдоль колонны не наблюдалось: кто выжил – разбежались на своих двоих или расскакались на четырех лошадиных. Он откинул вверх полукруглую крышку люка; выглянул назад, сильно не высовываясь; и жестом подозвал Дементьева подъехать поближе. Дементьев понял, и его машина, подъехав справа, стала рядышком с командирской.

– Дементьев, – велел Иванов выглянувшему из башни отделенному, – двигаешься по шоссе до конца этого леса, – показал рукой влево, – повернешь к нему, переедешь через дорогу и будешь контролировать огнем обе его перпендикулярные стороны. Кого в польской форме увидишь – бей, не давай им высовываться. Наши рано или поздно подойдут. А я сейчас машину Гусейнова проверю, а потом этот угол леса контролировать стану. Если понадобится моя помощь, пускаешь две красные ракеты. Я также поступлю, если ты будешь нужен. Действуй.

Колька на первой скорости съехал с дороги, перевалил через пологий кювет и медленно двинулся по траве вдоль двух мертвых пулеметных бронеавтомобилей; остановился он, как велел командир, возле укрытой со всех сторон вражескими шинелями машины Гусейнова.

– Минько, – велел Иванов башенному стрелку, – проверь.

Стрелок, внимательно оглядевшись по сторонам, не спеша вылез из башни и спрыгнул на дорогу. Достал на всякий случай из кобуры наган и подошел к двери пулеметчика:

– Хлопцы, – гулко постучал он рукояткой револьвера по броне, – это я. Минько. Не стреляйте. Поляки разбежались – сейчас я шинели с машины поснимаю.

И стал свободной рукой сдергивать их на дорогу. Чтобы полностью освободить башню, ему пришлось залезть на заднее крыло. В машине его услышали. Снова увидевший свет панорамный перископ покрутился по сторонам, оглядывая обстановку, и остановился на лоснящейся от пота знакомой физиономии стрелка. Откинулась вперед-верх полукруглая крышка башенного люка, и с улыбкой до ушей на не знающем еще бритвы лице выглянул его товарищ, тоже башенный стрелок, Синичкин.

– Ну, Генка, – засмеялся он, – как же я рад тебя видеть! Ты даже представить себе не можешь! А мы уж, был грех, подумали, что вы удрали и нас бросили.

– Удрали? – всерьез обиделся на такое предположение Минько. – И вы такое могли на лейтенанта подумать? Что он вас бросит? Плохо вы его значит знаете. Удрали! Надо же.

– Да ладно, Генка, не обижайся. Поляки дернули?

– Аж пятки с копытами засверкали. Что у вас? Все живы?

– Гусейнов в грудь ранен. Я его перевязал, но он, видно, крови много потерял – сейчас без сознания. Зуев, не знаю, жив ли. Его с той стороны возле капота в самом начале подстрелили. А мы с Горобцовым живы.

– Ладно, – сказал Минько, – будь начеку, а Зуева я гляну. И Пелиха тоже. Вон он на дороге в своем комбинезоне лежит.

Минько, не пряча наган, сбегал проверить обоих – оба были мертвы. Причем водителя Зуева, подстреленного с левой стороны броневика, еще и кто-то переехал, кроваво расплюснув ноги. Или их машина, или Дементьева, или полуторка. Что тут говорить. Либо Гурин, либо Магнолин не заметили его тело через узкую лобовую щель, закрытую толстым бронестеклом, или приняли за поляка; у седоусого шофера Величко обзор был не в пример лучше, но и он мог. Что тут выяснять и искать виноватого? Остается надеяться, что к тому времени Пелих уже был мертв. Помрачневший Минько вернулся к своему командиру и доложил обстановку. Потом опять подошел к Синичкину, чтобы не кричать издали, и передал ему приказ, держать оборону в своей машине и не переживать – наши на подходе.

Бронеавтомобиль Иванова, подобрав Минько, сдал задним ходом вдоль шоссе до поперечной грунтовой дороги вдоль леса. Лейтенант с биноклем огляделся: вдалеке возились над трупами поляков явно красноармейцы. Лейтенант достал револьвер и пальнул вверх, привлекая внимания. Никакого результата. Тогда он попросил Минько подать ракетницу с зеленой ракетой и выстрелил в сторону пехоты. Опять навел бинокль – теперь его заметили. Лейтенант призывно замахал рукой, подзывая. Но бойцы оставались на месте. Кроме одного. Этот один побежал назад и скрылся за кромкой леса. Иванов длинно выматерился такой бестолковости. И оказался не прав: красноармеец, оказывается, или бегал за трофейной лошадью, или кого-то оповестил. Теперь он или его товарищ гордо, галопом, и довольно умело сидя в седле, вынесся из-за деревьев и поскакал к шоссе. Приблизившись, красуясь и явно получая удовольствие от верховой езды, всадник осадил коня возле пушечного броневика.

– Отделенный командир Сидоренко, – представился, не козыряя (пилотка, во избежание потери от скачки, была засунута за ремень), и кратко доложил о действиях красноармейцев под командованием лейтенанта Карпенко. Иванов, в свою очередь, рассказал ему, как они сейчас отогнали поляков от шоссе.

– Получается, товарищ командир, – поразмыслил Сидоренко, – паны или с той стороны леса, но туда ваш второй броневик поехал, или в самом лесу вместе с лошадьми прячутся. А на прогалину за лесом мы их с двумя трофейными станкОвыми пулеметами не пустим. Разве что, они прямо в лесу в седла сядут и атакуют в конном строю. Тогда да, сколько-то их прорвется – не удержим.

– Ну, Сидоренко, лес прочесывать у нас силы мало. Некем. Подождем. До темноты еще времени много. А там, глядишь, и наши все-таки подойдут.

Дементьев миновал сдури подорванные поляками полковые пушки (выставили бы они их сейчас – он бы так спокойно здесь не ехал); оставил позади чадно исходящие жирным дымом и пламенем в конце колонны броневики с бензозаправщиком; подвел свою бронемашину к началу лесочка; повернул, как было приказано лейтенантом, вбок и увидел впереди себя на перпендикулярной к шоссе проселочной дороге табун оседланных лошадей с редкими вкраплениями всадников. Осколочными гранатами в самую их гущу: бах! бах! бах! Из двух пулеметов длинно: тра-та-та-та… Обезумевшие уцелевшие кони рванули в разные стороны, некоторые даже навстречу выстрелам. Снова пулеметами их в упор: тра-та-та-та… Лошадей без всадников, спасавшихся в поле, Дементьев приказал оставить в покое. Ну их. Пускай скачут. Вот всадники, улепетывающие вдоль леса – это другое дело. Снаряды тратить бесполезно – в два пулеметных ствола их: тра-та-та-та…

В наступившей тишине, когда на обоих пулеметах одновременно меняли толстые трехрядные магазины, часть верхоконных все-таки успела доскакать до спасительного, как они считали, края леса и свернуть влево, скрываясь от губительного огня беспощадной бронемашины. Но захваченный Гороховским станкОвый пулемет неожиданно открыл по ним кинжальный огонь прямо в упор. Уже полностью растерявшие гонор поляки даже не подумали взять кучку красноармейцев, сгрудившихся вокруг захваченного трофея, в сабли. А такой ненулевой шанс у них был: расстояние до пулеметного расчета близкое, улан еще хватало, кони идут аллюром три креста. Конечно, многие бы успели словить свою пулю (и не одну), но не все же. Парочка рубак пощаженных свинцовым градом посекла бы этих пулеметчиков в кровавый гуляш. Но… Гонора у еще недавно уверенных в своей полной безнаказанности панов уже не осталось. Совсем не осталось. Без остатка испарился бравый боевой дух. Непредвиденная неудача за неудачей. Прекрасный план пана ротмистра, должный практически без потерь принести победу польскому оружию, не задался почти с самого начала. И уцелевшие уланы трусливо повернули коней правее по прогалине к стоящему в ста метрах манящему спасением большому лесу.

В броневике Дементьева заменили порожние пулеметные диски на полные, и их щедрые очереди добавились к бьющему без отдыха на всю ленту трофейному станкОвому браунингу с водяным охлаждением ствола. Падали с седел всадники, с разбега валились наземь перепугано ржущие лошади – спастись удалось немногим. Наступила тишина. Пулеметчик Шовкопляс, подменивший башенного стрелка и севший на его место у курсового пулемета седоусый Величко опять отсоединили порожние трехрядные диски.

Лева Гороховский, оставив кадрового пулеметчика менять почти опустевшую холщевую ленту на полную и, все еще не отошедший от пережитого боя, диких усилий и эмоций, поднялся на ноги. Потянулся богатырскими ручищами, чуть не разрывая на груди заскорузлую от чужой крови гимнастерку, и с многоэтажной заковыристостью, по портовому, выматерился, снимая напряжение.

– Хлопцы, – позвал Лева подтянувшихся к ним с прогалины уцелевших при расстреле красноармейцев. – Айда поляков добьем. Гляньте: кое-кто еще промеж конями шевелится, мать их так через коромысло и якорь им в тухес до упора.

Некоторым недорасстрелянным хлопцам, подошедшим с прогалины первыми, досталось трофейное оружие убитых, другие, вытащив из брезентовых чехлов свои четырехгранные штыки или малые пехотные лопатки, с удовольствием пошли добивать, вымещая на упавших поляках и свою месть за убитых товарищей, и свой стыд за собственное бегство, и недавнее позорное бессилие. Жалости, даже к раненым, никто из них не испытывал. Еще живые уланы лопотали что-то по своему, явно прося пощады, часть даже пыталась поднять руки. А хрен вам в глотки! Как саблями рубить, конями топтать да из пулеметов в спину палить – о жалости не думали – пленных не брали. Получай, с-сука! Н-на!

Лева для дорезания поляков опять подобрал давешнюю в уже запекшейся крови уланскую саблю, так хорошо послужившую ему против собственных же хозяев. Трофейный польский наган, в котором еще оставались патроны, засунул себе просто спереди за ремень. Внимание Левы привлек пытающийся достать придавленную ногу из-под упавшего, но еще дрыгающего копытами коня, офицер с богато расшитым серебром воротником и тремя звездочками на погонах.

– Пан меня понимает? – Лева острием сабли осторожно приподнял подбородок лежащего поляка.

– Да, – к его удивлению ответил офицер по-русски.

– Ты кто?

– Помоги достать ногу.

– Зачем?

– Я сдаюсь.

– И что мне с того?

– По правилам ведения войны, если солдат или, тем более, офицер хотят сдаться в плен – их не убивают.

– Я таких правил не знаю.

– Позови своего офицера – он знает.

– У нас нет офицеров – только командиры.

– Так позови своего командира! – повысил голос поляк. – И убери от моего горла саблю!

– Как я позову своего командира, когда вы его убили? (Лева сильнее вдавил острие клинка под подбородок – выступила кровь). Твои солдаты и убили.

– Это был бой по всем правилам. А теперь я хочу сдаться.

– А ты, вообще кто такой? Звание?

– Ротмистр.

– Не знаю такого звания.

– В кавалерии ротмистр – это, как в пехоте капитан.

– А! Ясно. Сколько вас всего было-то?

– Немногим больше ста пятидесяти.

– То есть, почти полторы роты по-пехотному? (Ротмистр промолчал и Лева сильнее надавил острием). – Перестал русский понимать?

– Примерно.

– Так это ты всеми командовал?

– Я. Но мне приказали устроить засаду. В штабе полка приказали. Я только выполнял приказ. У меня много важных сведений для вашего командования. Я могу быть полезен.

– А когда твои уланы моему другу-земляку Мишке голову с плеч рубили, почему они его в плен не взяли? Может, у него тоже важные сведения для вас были? Снесли ему молодую красивую голову без всяких разговоров о плене и все. И не только ему. А здесь, на прогалине, кто велел пулеметы поставить и наших солдатиков в спину расстреливать? (Ротмистр молчал). Почему им плен не предложили? Они бы, думаю, сдались. Безоружными ведь бежали. Молчишь, пан ротмистр? А как сам в дерьмо обеими ногами вступил, так сразу о правилах войны каких-то вспомнил. Неправильно это.

– Много моих солдат еще прячется в лесу, – продолжал торговаться за свою жизнь ротмистр. – Я могу им приказать выйти и сдаться.

– Думаю, и без тебя всех переловим или перебьем. Трусливая твоя панская душа. Ишь ты, правила войны у тебя, как припечет. А вот хрен тебе в глотку. Или саблю. По рукоять.

За спиной послышался приближающийся топот копыт, Лева обернулся, повременив рубить поляка, и схватился левой рукой за торчащий за ремнем трофейный наган. На коне сидел не улан: гимнастерка была явно наша, красноармейская. Лева опять повернулся к ротмистру, чтобы его прикончить.

– Эй! – донесся крик верхоконного, – Товарищи красноармейцы! Лейтенант Карпенко приказал всех не убивать. Нужны языки.

Лева опять придержал саблю. Запал дорезать проклятого ротмистра прошел. Как язык, к бабке не ходи, он был полезней своих подчиненных. Всадник приблизился и умелой рукой осадил разгоряченного каурого коня. Судя по петлицам, два треугольника, – это был отделенный командир. Пехота.

– Смотри, отделенный, – обратился к нему Лева, – ротмистр твоему командиру подойдет? Это он, сука, эскадроном командовал. И по-нашему говорит, как мы с тобой.

– В самый раз подойдет.

– Так остальных мы тогда дорежем?

– А смысл, артиллерия? Хрен с ними. Пускай живут. Им приказали – они нас и убивали. Потом мы их. Война, однако. В смысле, поход. Миролюбивый. Эй, хлопцы! – крикнул отделенный. – Оставьте панов на развод, если еще живые имеются.

Красноармейцы согнали полдесятка недоколотых штыками и недорубленных лопатками и саблями улан в одно место и усадили на мягкую землю. Ротмистра пришлось вытаскивать из-под пристреленной в ухо, чтобы не мучилась, лошади и, сам он идти не мог (если не притворялся), под белы барские ручки препроводить туда же.

– Слушай, артиллерия, – обратился отделенный Сидоренко к Леве, – а кто у вас командует?

– А черт его знает, – пожал налитыми силой плечами Лева. – Мы как-то об этом и не думали вовсе. Сперва я этот (он показал окровавленной саблей) пулемет отбил; потом ко мне ваш ротный пулеметчик, недострелянный в спину, присоединился; потом еще с поля выжившие подтянулись. Все в одном красноармейском звании. Так что командиров у нас и нету. Даже отделенных.

– Ясно, – кивнул Сидоренко. – Тогда, хоть ты и артиллерия, назначаю тебя старшим над всей вокруг тебя пехотой. Временно.

– Есть, товарищ отделенный командир, – кивнул Лева, не отдавая чести в связи с непокрытой головой. – Быть старшим. Временно.

– Звать-то тебя как?

– Лева я. Гороховский.

– А ты не ранен, Лева? Весь в крови.

– Вроде, нет, – пожал плечищами бывший грузчик и оглядел свою заскорузлую гимнастерку. – А! Это не моя кровь – панская и конская.

– И где это ты так вымазался?

– Да… Сначала там, – Лева махнул головой в сторону шоссе, – у колонны. Потом тут, у пулемета…

Сидоренко оглядел измазанного кровью Леву, потом разбросанные недалеко от станкОвого пулемета мертвые тела.

– Ты, чо, – спросил он, – саблей их порубал, что ли?

– Да, кого как, – пожал плечами Лева. – Пеших – саблей, потом троих конников из этого пулемета срезал.

– Один?

– Один, – кивнул Лева. – Остальные хлопцы тогда еще вовсю мертвыми на поле прикидывались.

На слабый гул, донесшийся издалека, они оглянулись одновременно: из-за невысокого пригорка на шоссе выползали танки. Свои родные. Много танков…

Сидоренко направил коня к сидевшим на земле пленным, а Лева пошел к своей сборной команде.

– Пан ротмистр, – вежливо обратился с седла отделенный, – а где ваш горнист?

– Убит, наверное, – невозмутимо пожал плечами ротмистр, снявший каску. – Он скакал рядом со мной, но здесь я его не вижу. Думаю, – он кивнул в сторону шоссе, где виднелся бронеавтомобиль Дементьева, – от его огня.

– А какой он сигнал до этого подавал, что ваша цепь загонщиков отступила?

– Вернуться к лошадям.

– Зачем? Тогда еще, вроде, броневики в атаку не пошли.

– Зато эти, – ротмистр кивнул на приближающиеся танки, – уже на подходе были.

– Разведка донесла? (Ротмистр кивнул.)

– Тикать собирались?

– Отступать, – поправил с пренебрежением к малограмотному нижнему чину офицер.

– Не-е-ет, пан ротмистр, – злорадно ухмыльнулся Сидоренко, – тикать. Как нашкодившие обгадившиеся коты. Напали неожиданно, порубали, потоптали, безоружными на пулеметы погнали, а как обломилось вам – так сразу и тикать. Мы ведь вас и без танков к херам собачьим разгромили. Хоть у нас красноармейцы в основной своей массе и необстрелянные вовсе. Вон, верзила с саблей, артиллерист, который вас дорезать собирался, пока я не остановил. Он один ваших пулеметчиков и пеших улан в капусту порубал.

– Если бы только их, – покачал головой ротмистр. – Этот русско-еврейский Голиаф и возле шоссе порезвился: покромсал моих солдат вместе с их лошадьми, как сам хотел.

– Ладно, пан ротмистр, оставим нашего Голиафа. Своих солдат, которые в лесу прячутся, спасти хотите?

– Что я должен для этого сделать?

– Сигнальную трубу собой замените. Пойдемте со мной к лесу: покричите своим солдатам, чтобы выходили и сдавались. Чего зря время тратить? Танки с пехотой подойдут – лес прочешем – все равно всех вылущим. Но тогда – не обижайтесь.

– Вы в каком звании – я в ваших петлицах не разбираюсь?

– Отделенный командир. Пехотным отделением командую.

– Хорошо, пан отделенный командир. Я благодарен вам, что вы не дали меня зарезать этому мяснику. (Он кивнул в сторону Левы, выстроившему свой отряд возле пулемета.) Я честно сдался в плен и хочу, чтобы без боя и лишних смертей сдались мои солдаты, прячущиеся в этом лесу. Ходить с вами вокруг леса и звать моих солдат мы будем долго. Разрешите мне самому сходить к ним. Я соберу своих людей, все им объясню и выведу их всех вместе, куда скажете, с поднятыми руками. Сами понимаете, начинать с вами новые боевые действия ввиду подходящих танков, нам никакого смысла нет.

– А что, – почесал двумя пальцами курносый лоснящийся от пота нос Сидоренко, – воевать вам действительно смысла нет… Тем более в пешем строю. Сбежать до подхода танков – не успеете. Лес этот мы по четырем углам контролируем и все периметры простреливаем… А давай-ка я тебе, пан ротмистр, поверю. (Панибратски перешел на ты Сидоренко.) Иди. Разрешаю. Фамилия твоя, кстати, какая будет?

– Буковский. Ротмистр Буковский.

– А русский откуда знаешь?

– У нас в семье говорили и на русском тоже. Я из Гродно. Отец служил штабс-капитаном еще в царской армии.

– Ясно. Ну, иди к своим – уговаривай. Выводить их будешь на тот угол (Сидоренко показал в сторону отряда лейтенанта Карпенко.) Там наш командир. Пусть он вас принимает. Оружие в лесу не бросайте. Сложите на опушке. И без глупостей. Второго предложения плена не будет. Один выстрел или кто бежать надумает – покосим пулеметами всех.

– Не переживайте. Это не в наших интересах.

Ротмистр снова надел каску на голову, застегнул под подбородком ремешок, тщательно отряхнул и оправил китель и зашагал в сторону леса. Верхоконный Сидоренко шагом подъехал к небольшому отряду Левы, ввел его в курс дела и, дав трофейной лошади шенкелей, пустил ее бодрым галопом к своему командиру; выбитая копытами пыль низко заклубилась за его спиной.

Майор Персов напряженно рассматривал в бинокль, стоя в башенном люке, разгромленную и еще местами изрядно чадящую жирным дымом механизированную стрелковую колонну, которую должны были сопровождать его броневики. Танковый батальон остановился метрах в трехстах от тревожного места. Вперед, разведать, рванул на максимальной скорости головной БТ-5. Через шлейф пыли, выбрасываемый его гусеницами, проглядывал БА-10, съехавший с дороги вправо, из его башни, приветливо махал рукой боец в синем комбинезоне и характерном черном советском танкистском шлеме. Но лица не разглядеть. Свой? Переодетый поляк? Лучше подождать. А народу побили знатно. И технику взорвали-сожгли. Вон, арьергардные бронемашины до сих пор черной гарью в небо исходят. И трупы вдоль посадки чуть ли не сплошным ковром лежат. Прямо, как у Михаила Юрьевича: «Смешались в кучу кони, люди…». Видно, в засаду попали. Эх, Иванов, Иванов… Два дня успешных боев и такой разгром, вроде, и талант проявился, и опыта уже немного набрался…

Ушедший на разведку танк остановился. Ему навстречу подошел спрыгнувший заранее с броневика боец в танкистском шлеме – они недолго поговорили. Командир танка пустил вверх зеленую ракету и Персов приказал батальону трогаться вперед. А головной БТ-5 уже медленнее объехал по обочине чадящие остатки бензовоза и, стараясь не давить мертвых (даже в чужих мундирах), зашумел гусеницами по щебенке вперед.

Следующий раз майор остановил колонну, когда сам поравнялся с машиной Дементьева. Помрачневший Персов спустился на землю и принял краткий доклад комэкипажа, насколько тот сам был в курсе произошедшего. За урчанием танковых моторов на холостом ходу, комбат не сразу расслышал конский топот. На роняющем пену с намученных трензелями губ кауром жеребце подскакал улыбающийся чумазый отделенный командир в пропотелой гимнастерке. Он резко придержал свое копытное средство передвижения, рассмотрел из-под расстегнутого комбинезона две майорские шпалы на петлицах Персова и залихватски соскочил с седла (мало, что ли, до армии он у себя в колхозе с лошадьми дела имел?).

– Товарищ майор, – начал он, докладывать чужому командиру, потом вспомнил о засунутой за ремень пилотке и водрузил ее на голову, чтобы отдать честь. – Командир первого отделения первого взвода первой роты 2-го стрелкового батальона…

– Чему улыбаешься, отделенный командир? Разгром какой – а тебе весело.

– Так, товарищ майор, мы их все равно победили. Сдались к такой-то матери поляки. Вышли из леса и все сдались. Там, на прогалине, (Он махнул рукой.) за этой посадкой. Значит, все-таки наша взяла. Вот и радуюсь. Ну, и побили мы их знатно.

– Кто у вас в пехоте старший остался?

– Лейтенант Карпенко. Мой комвзвода.

– Где он?

– Там, за леском. (Махнул рукой Сидоренко.) И пленные все с ним.

– А комроты?

– Хлопцы, которые уцелели, говорят, что зарублен. Из нагана все патроны израсходовал и получил саблей по голове. И политрук наш, тоже сражался, правда, врукопашную – здоровый мужик был. И тоже в голову рубанули. За остальных взводных командиров не знаю, но командование принял наш Карпенко.

– Ясно. Паны все сдались?

– Не уверен. Могли и в лесочке затаиться – мы не проверяли. Но сейчас этот участок мы вместе с вашими броневиками контролируем по периметру. Сбежать они не смогут. Прочесать бы…

– Ясно. Теперь так, твой лейтенант в седле держится?

– Не-а, – покачал головой по-прежнему улыбающийся Сидоренко, – никогда не пробовал и не хочет. Но командовал он нами знатно. Я б сказал, только благодаря ему мы, пехота, живы и остались.

– Ладно, пришлю ему карету. Дементьев! Поедешь следом за отделенным, примешь на крыло его лейтенанта и доставишь ко мне сюда. И рысью! У меня времени нет – здесь задерживаться. Ладынин, – крикнул в башню своему стрелку-радиотелеграфисту. – Вызови ко мне сюда всех моих ротных, причем, бегом, и пехотного капитана. Капитан пускай выезжает на дорогу влево от танков и следует со всеми грузовиками сюда.

– Попов! – крикнул Персов командиру переднего танка, – столкни с дороги эти остатки. (Показал на сгоревший и покореженный взрывом бензовоз.) Перед этим глянь: трупов в кабине нет? Если есть – достань на обочину.

Командиры сбежались, грузовики съехались. Майор Персов приказал приданной ему пехоте очистить, для прохода танков, шоссе от тел (наших сложить отдельно) и внимательно пересмотреть всех павших с другой стороны колонны, где трупы громоздились друг на друге. А один взвод, немедля, растянуть в цепь и отрядить на прочесывание леса. Прочесывать с примкнутыми штыками и патронами в стволах. Всех встречных поляков в лесу, как не пожелавших добровольно сдаться в плен, – уничтожать на месте. Перед выходом на противоположную опушку, вначале голосом просигнализировать находящейся там пехоте нашей пехоте. Они будут предупреждены о вашем появлении. Машины прочесывающего взвода направить в обход леса в сопровождении четырех танков лейтенанта Гординского. Выйдя из леса, взвод немедленно садится по машинам и вместе с танками выезжает на шоссе уже впереди колонны. И ждет дальнейших указаний. К исполнению приступить.

Красноармейцы освободили дорогу от трупов и танковая колонна потихоньку, лязгая гусеницами и поскрипывая каретками катков, двинулась вдоль разгромленных грузовиков. Сбоку наперерез танкам, размахивая длинными руками, вышел нескладный верзила с перевязанной окровавленным бинтом головой. Уже проезжая мимо, Персов заметил на его рукаве звезду политсостава.

– Стой! – крикнул своему водителю и поднял руку, останавливая задние машины.

– Старший политрук Матвеев, – приблизился нескладный верзила. – Вы командир?

– Я, – ответил комбат. – Майор Персов. Мне доложили, что вы погибли.

– Как видите, не до конца. Получил саблей по голове, потерял сознание, но остался жив. Где уланы? Удрали?

– Отделенного командира Сидоренко знаете?

– Грамотный и бойкий хлопец из первого взвода.

– По его словам, оставшиеся в живых уланы сдались вашему лейтенанту Карпенко еще до моего подхода. Не без помощи моих бронемашин, конечно.

– Это замечательно. Молодец Карпенко. И ваши хлопцы тоже. Каковы ваши планы дальше?

– Долго я с вами задерживаться не могу. График. И так отстаем. Ваша колонна должна была еще засветло подойти к Владимиру-Волынскому, моя следом за вами тоже. Так что лес прочешем, грузимся – и вперед. Свои уцелевшие бронеавтомобили я забираю. А вы и лейтенант Карпенко с пленными поляками остаетесь. Следом еще войска идут – помогут.

– А что вы с пленными собираетесь делать?

– В смысле? Вам оставлю. Охраняйте. Потом сдадите, как и полагается.

– Товарищ майор, пойдемте, я вам хочу кое-что показать.

– Что?

– Пойдемте. Это не займет много времени, я хочу, чтобы вы сами убедились.

Матерящийся про себя заминке, но заинтригованный Персов спрыгнул на шоссе и пошел за старшим политруком. Матвеев привел его к положенным рядком на траве мертвым красноармейцам.

– Смотрите, – сказал он и стал указывать майору на проткнутые с левой стороны груди окровавленные гимнастерки. Некоторые тела он переворачивал и демонстрировал такие же проколы острием сабли со спины. – Их добили. Польский офицер приказал что-то вроде: «Докончи е». Я сам слышал, когда очнулся. И спешенные уланы пошли проверять, кто еще жив. И саблями в сердце. Патроны жалели. Кто из раненных красноармейцев был в сознании – просили пощадить, хотели сдаться. А их просто перекололи, как свиней.

– А вы как выжили?

– Когда я в себя пришел – на мне сверху мертвый боец лежал, прикрывал. Поляку, наверное, лень было его снимать – так он решил нас разом проткнуть. Вон, глядите, я тоже в лопатку получил, но дальше кости сабля уже не пошла, видно, в верхнем парнишке загрузла. (Матвеев повернулся спиной и продемонстрировал разрезанную и окровавленную гимнастерку.)

– И что вы предлагаете?

– Библейское, товарищ майор. Хоть мы с вами и не верующие. Око за око.

– То есть, требования устава, касающиеся пленных, похериваем? Приказ об отношении к польским военнослужащим – тоже? Я удивлен. Казалось, это вам, политработнику, следовало бы меня остановить, если бы я вознамерился поубивать пленных.

– Наши раненые тоже хотели сдаться – их добили, – упрямо повторил старший политрук.

– Сколько в плен попало, вы не в курсе?

– Нет.

– Ладно. Я послал броневик за вашим лейтенантом. Приедет – расскажет. Как голова? На танк забраться сможете?

– Думаю, смогу.

– Тогда, поехали.

Танки медленно прогромыхали по шоссе до конца лесопосадки. Навстречу спустившимся с танка Персову и Матвееву подошел Иванов, доложил своему комбату о боевых действиях вверенных ему бронемашин, немного дополнив Дементьева. По проселочной дороге вдоль леса как раз приближалась, неимоверно пыля на большой скорости, бронемашина Дементьева со стоящим на заднем крыле и держащимся за открытый башенный люк круглолицым пехотным лейтенантом; торчащая вперед пушка броневика кивала вверх-вниз на неглубоких колдобинах.

Командиры сошлись. Лейтенант Карпенко доложил о действиях своего сводного отряда и сдавшихся уланах. Вместе с ротмистром остались в живых 42 поляка. Полностью боеспособных красноармейцев осталось 18, раненых, в том числе легко, – 23. Старший политрук повторил помрачневшим лейтенантам свой рассказ о закалывании саблями раненных красноармейцев и опять потребовал мести. Категорически не согласился Карпенко, лично гарантировавший полякам жизнь при сдаче в плен. Иванов был не против, а его комбат Персов просто не хотел брать на себя такую ответственность, чтобы потом не оправдываться в особом отделе.

Последнее слово, как за старшим по званию, все-таки было за майором. И он принял соломоново решение: из двух уцелевших бронеавтомобилей Иванова и отряда Карпенко на двух грузовиках формируется головной дозор, который будет следовать впереди его колонны в прежнем направлении на Владимир-Волынский. Старший политрук Матвеев возглавляет остающихся на месте легкораненых и ему же вверяется охрана трофейного оружия, пленных и своих тяжелораненых до подхода основных сил. Что Матвеев и его команда будут делать с пленными – комбата Персова ни в коей мере не интересует. Естественно, если поляки, видя, что их охрана малочисленна и ранена, попробуют сбежать или даже напасть – старшему политруку, как это ни печально, придется открыть огонь на поражение. Тут уж ничего не попишешь. На том, хоть и не все довольные, разошлись.

Лейтенант Иванов пересадил башенного стрелка Синичкина из обездвиженного броневика Гусейнова в экипаж к Дементьеву. Его товарищ, пулеметчик Горобцов, временно перешел в мотопехоту: он извлек из шаровой установки один из ДТ и вместе с сошками и десятком толстых дисков в брезентовом мешке погрузил в грузовик, за руль которого вернулся седоусый Величко.

Обе полковые пушки, расположенные в конце разгромленной колонны, от взрывов гранат оказались в совершенно непригодном к бою состоянии. Да и из артиллерийской прислуги, кроме правИльного Левы Гороховского, выжили только два вовремя убежавших подносчика снарядов. И те раненные. Лева подобрал с краю посадки свой брошенный карабин, и слегка отмыв от чужой крови лицо и руки, тоже уезжал с пехотинцами, и тоже в машине Величко. Хоть по форме ему и не полагалось, но на левом боку у него теперь красовалась на кожаной портупее сабля в стальных хромированных ножнах. Очень уж ему понравилось такое оружие ближнего боя. Если припомнить, то он сегодня больше всего поляков уничтожил именно в рубке. Нынешний его временный командир лейтенант Карпенко ничего против лишнего трофейного оружия не имел. Отделенный командир Сидоренко, с удовольствием принявший здоровенного рубаку под свое начало, тоже.

Но зачем брать простую солдатскую саблю? Из-под мертвого, уже окоченевшего коня так к его сожалению и недорезанного им ротмистра Лева извлек офицерскую, с более вычурным эфесом. Сабля оказалась достойной: клинок не с одним широким долом, а с тремя узкими; все лезвие украшено вытравленными польскими орлами, орнаментами и непонятными надписями; рукоять не деревянная, как на солдатской, а обтянута черной кожей и перевита плетеной проволокой; золотистый колпачок латуни покрывает не только торец рукояти, но и тянется сзади до самого закругленного к лезвию перекрестья. Просто шик! С такой бы по Приморскому бульвару променад устроить – все местные девки и мадамы ахнут и дыханье затаят. Правда, портупеей для такого шикарного трофея пришлось довольствоваться простой солдатской: офицерская так и осталась на плече у ротмистра.

По-быстрому, наконец-то, пообедав, заправившись и пополнив боекомплект, головной дозор лейтенанта Иванова в составе двух бронеавтомобилей и пары полуторок с отведавшей горечь потерь и вкус победы пехотой двинулся вперед. Связь наладилась: Голощапову удалось быстро обнаружить неисправную лампу в передатчике и раздобыть ей замену в батальонной ремонтной мастерской. За ними, чуть погодя и с меньшей скоростью захрустел по щебенке траками остальной танковый батальон с приданной моторизованной пехотой. Красноармейцы, плотно сидящие на досках в открытых кузовах, уже отъезжая, слышали, как за лесом длинно заработали, перебивая друг друга, пулеметы. Замолкли. Короткая россыпь отдельных выстрелов и – тишина, только встречный ветер с поднятой десятками танковых гусениц пылью привычно обдувает лицо и заставляет слезиться глаза…

7. Приветственный салют.

Как не торопились, к Владимиру-Волынскому отряд Иванова подошел, когда сентябрьское солнце уже готовилось скатиться с неба, но сумерки еще не наступили. За дорожным указателем пригородной деревеньки «Władzimierowka», находящейся где-то справа за убранными полями, с двух сторон от шоссе выделялись невысокие баррикады из мешков с песком или землей. Дементьев, идущий первым, слегка сбавил скорость. Когда оставалось метров сто – из-за мешков глупо хлестнул одиночный винтовочный выстрел – броневик Дементьева остановился. Иванов, опустившийся в башню, приказал Кольке выехать на левую полосу дороги и стать чуть позади первой машины. Грузовики, с насторожившейся пехотой тоже притормозили.

Еще одиночная вспышка от мешков. Ответная, в направлении вспышки, короткая очередь из курсового пулемета машины Дементьева. И, как эскалация противостояния, длинно заработал, пережевывая ленту, укрытый за баррикадой станкОвый пулемет. Цоканья пуль по броне слышно не было – дотошный пулеметчик выбрал вполне уязвимые для его огня полуторки.

Лейтенант Иванов, впечатленный кровавым привалом, с самого начала в нарушении всех инструкций приказал двигаться с осколочными снарядами в стволах. Еще при первой встречной винтовочной вспышке, он снял свою пушку и башню со стопоров, а Минько пальцем выключил инерционный предохранитель ударника. Цацкаться больше с поляками никто не собирался. Стреляете? Ну-ну. В два ствола, почти дуплетом, броневики пыхнули башенными сорокапятками по жалким баррикадам. Со ста метров не промажешь – яркие оранжевые вспышки, черные клубы дыма и пыли, разлетающиеся непонятные ошметки. Сразу добавили, не меняя прицел, чтобы мало не казалось. От разваленных «редутов» побежали в сторону обступивших шоссе скудных посадок пригнувшиеся фигурки. По фигуркам прошлись курсовыми ДТ оба пулеметчика: Голощапов и Шовкопляс. Кто-то упал – остальные успели добежать до спасительных деревьев.

Иванов посмотрел в заднюю, прикрытую триплексом, щель башни: красноармейцы в грузовиках ощетинилась ручными пулеметами и винтовками с примкнутыми штыками. Нормально. Хотя, не совсем: лобовое стекло передней полуторки пошло трещинами от пулевых пробоин. Откинул крышку люка и осторожно высунулся с биноклем. Впереди, метрах в трехстах, громоздилась следующая баррикада, более серьезная и перегораживающая уже и проезжую часть. Кроме мешков просматривались какие-то бревна и бочки. Лейтенант рассмотрел два плохо замаскированных пулеметных гнезда и густо торчащие поверх каски солдат. В посадках по сторонам шоссе ничего рассмотреть не удалось, хотя, он бы на месте польского командира, расположил бы засаду и там. За редкими деревьями и густыми кустами посадки чернели пустые поля.

Иванов обернулся к пехотинцам и сделал рукой приглашающий жест. Из простреленной кабины первой полуторки, пригнувшись, выскочил и подбежал к нему лейтенант Карпенко.

– Все живы? – первым делом спросил Иванов.

– В кузове двоих ранило. Одного – серьезно.

– А вы с шофером как уцелели? По лобовому, смотрю, очередь прошла.

– А меня Серафимыч, сразу после первого выстрела вниз сдернул и сам сполз – буквально только глаза над капотом оставил, когда рулил.

– Ясно. Молодец у тебя Величко. Тертый дядька. Теперь так. Метрах в трехстах еще одна баррикада, уже посерьезнее этих. Что-то мне подсказывает, что и по бокам, в посадке, могут быть сюрпризы. Пошли своих хлопцев с двух сторон разведать. В бой, по возможности, не вступать. Но гранаты пусть на всякий случай приготовят. Мне важно, чтобы пушек там не было. Я с тобой поделюсь трофейными ракетницами: потребуется огневая поддержка – пусть просигналят направление красными – стукну из орудий.

– Договорились.

Две пятерки красноармейцев спрыгнули с машин и, перебежав открытые пространства, скрылись за деревьями по разные стороны от дороги. Возглавили группы отделенные командиры: Сидоренко и не захотевший оставаться с другими ранеными Осташкевич с туго перебинтованным, по касательной задетым вражьей пулей плечом. Вместе с Сидоренко напросился в разведку и Гороховский.

Иванов опустился на сиденье в боевом отделении и опустил, не запирая на защелку, крышку люка. Немного повернул башню влево и стал напряженно вглядываться в телескопический, с узким полем зрения, прицел пушки, готовый моментально довернуть двумя маховиками перекрестье на указанную разведкой цель. Тоже самое, только с поворотом вправо, сделал Дементьев. Тишину в машине Иванова нарушал лишь привычно урчащий на холостом ходу двигатель. От жары, при полностью закрытых заслонках и люке, пот ручьями потек из-под шлемофона; пропитал и так влажную гимнастерку и чуть ли не хлюпал в сапогах. На жару накладывалось и напряженное ожидание боя.

Примерно на уровне разгромленной первой баррикады сначала справа, а потом и слева за деревьями, замелькали вспышки винтовочных выстрелов. Кто? В кого? Сигнала ракетами не было и помочь огнем броневики не могли, чтобы не ударить по своим. Застрочил пулемет. Его мелькающий между деревьев огонек хорошо просматривался со стороны Иванова. Разведка с собой ДП не брала – поляки. Лейтенант завертел маховиком, доворачивая башню, но его помощь там не понадобилась: дымно хлопнула граната и пулемет захлебнулся.

– Коля, – велел Иванов Гурину, – вперед на первой.

Броневик медленно двинулся по щебенке шоссе, Дементьев, следивший за командирской машиной, тоже тронулся с места. Вторым эшелоном, под прикрытием их брони, покатились грузовики с оставшейся пехотой. Ручные пулеметы растопырились сошками на крышах кабин (над кабиной седоусого Величко добавился вторым и ДТ Горобцова), винтовки пригнувшихся солдат с примкнутыми штыками щетинились над бортами. Длинно зашелся злобой станкОвый пулемет на баррикаде. Первым ответил ему Дементьев. Иванов добавил. И, раз уж пошла такая катавасия и о мирном общении больше речи не шло, оба бронеавтомобиля, не прекращая движения, стали бить просто по самой баррикаде осколочными снарядами с неснятыми колпачками (для фугасного действия), постепенно разметывая ее взрывами к такой-то матери.

Опять одиночные выстрелы за деревьями. Внезапно в левой посадке вспыхнула красная звездочка сигнальной ракеты.

– Стой! – крикнул Иванов Гурину и тяжелая бронемашина резко стала, качнувшись на рессорах. – Без колпачка!

Иванов довернул башню на еще догорающий красный огонек, навел по вертикали и нажал педаль спуска. Бах! Минько моментально выбросил пустую гильзу и вкинул новый снаряд, в этот раз, по команде командира сняв колпачок и увеличивая поражение осколками. Бах! В это же место добавил и Дементьев. И еще раз. Броневики снова тронулись на первой скорости. Опять вспышки выстрелов за редкими деревьями, уже дальше. Разведка свое дело знала туго – опять невидимая цель, помеченная красной ракетой. Опять броневики в два ствола отработали по указанному месту за деревьями.

Вспышки винтовок над баррикадой – ответные крушащие взрывы осколочных гранат. Красная ракета справа – перенесли огонь на новую подсвеченную цель. Разведка постепенно продвигалась, то и дело запрашивая огневую поддержку. Били короткими очередями по посадке и баррикаде и ручные пулеметы с грузовиков. Когда броневикам до баррикады оставалось метров сто, а группам разведки с полсотни, уцелевшие поляки не выдержали – побежали под защиту деревьев и по посадке в сторону города, спасаясь от Советов.

Первыми полуразрушенного завала поперек шоссе достигли пехотинцы. Убедившись, что он покинут защитниками, – вышли на дорогу и жестами подозвали бронемашины. Иванов решил дальше своими скромными силами врага не преследовать, а подождать поддержку. Прибытие его родного танкового батальона вместе с приданной пехотой ожидалось (Голощапов по рации успел пообщаться) буквально в течение часа. Остальные части их легкотанковой бригады и стрелкового полка тоже должны были подтянуться.

Иванов спрыгнул на дорогу, осмотрел остатки баррикады, и решил оставить бронемашины пока с этой стороны, для большей защиты, в случае появления польской артиллерии или танков. Башни над завалами виднеются, стрелять могут, и ладно. Курсовые пулеметы, если понадобится, и снять можно. У разведчиков оказался один убитый и два раненых – легко. По их словам, в посадках по бокам дороги огнем броневиков (и самих разведчиков) были уничтожены расчеты двух противотанковых орудий, один станкОвый пулемет, два ручных и больше десятка пехоты (раненных докололи штыками, чтобы не возиться и продолжая мстить за побитых уланами товарищей). За баррикадой обнаружилась еще пара искореженных гочкисов на треногах и тела ее защитников. Тела проверили – пятеро еще были живы. Лейтенант Иванов запретил их докалывать и распорядился перевязать.

Небольшой дозорный отряд подготовился к обороне: за слегка подправленной баррикадой – броневики; пехота, прихватив ручные пулеметы, заняла позиции в посадках по бокам от дороги на полсотни метров ближе к городу. Такой себе вытянутой подковой. Но не вся. Чтобы не обошли с тыла, по два бойца отправились в секреты на те же полсотни метров назад. Между тыловыми секретами и броневиками на дороге стали обе полуторки, под охраной своих шоферов.

Польские трупы оттянули на обочину, а их перевязанных раненых усадили и уложили перед баррикадой: будет атака – пусть их пристрелят свои же. Говорящий по-украински лейтенант Карпенко позвал Иванова и в его присутствии с грехом пополам, дополняя речь жестами, допросил пленных. Солдаты знали немного или просто не хотели отвечать: численность войск во Владимире-Волынском неизвестна; есть артиллерия, дальше по этой дороге – артиллерийские казармы; много пехоты и кавалерии; гарнизоном командует генерал Сморавиньский. Насчет танков и бронемашин лейтенанты до конца так и не поняли: пленные бормотали о каких-то «самохуд панцерни» и, показывая на советские броневики, отрицательно мотали головами.

Поляки больше не беспокоили: даже из винтовок издали постреливать перестали. Красноармейцы, не теряя бдительности, по очереди покурили, оправились и перекусили всухомятку, запивая теплой невкусной водой из фляг. Минут через сорок сзади послышался долгожданный гул, а потом и лязг подходящей броневой колонны. Когда танки и грузовики тесно сгрудились, упершись в баррикаду, вдали послышались глухая канонада невидимых орудий. Высокие кусты разрывов неожиданно выросли на дороге, обочинах и в посадках – паны, похоже, приготовили артиллерийский налет по заранее пристрелянным площадям. Одному БТ-5 снаряд, летящий по круто навесной траектории, угодил прямиком в моторное отделение – танк полыхнул – выбраться наружу успел только механик-водитель и то объятый пламенем. Мехвода вовремя потушили пехотинцы своими быстро раскатанными шинелями. Другим снарядом, разорвавшимся прямо в кузове полуторки, было разметано на части практически все стрелковое отделение. От ударных волн и осколков досталось и кабинам, и двигателям, и колесам, и гусеницам танков. От близких разрывов падали убитые и раненые, теряли сознание или блевали контуженые.

Рота бэтэшек по приказу Персова пошла в атаку по шоссе: танки с двух сторон рванули через неглубокие кюветы в объезд завала. А обе роты «двадцать шестых», легко проломив редкие деревья придорожных посадок, поползли в окружающие поля. Еще не бывавшая в бою необстрелянная пехота сперва запаниковала, разбегаясь со своих грузовиков во все стороны, но командирам удалось большей частью собрать подразделения и направить бегом вдогонку за танками. Комбат решил сходу наступать на не разведанного противника: ждать под артиллерийским огнем – только гибнуть и терять боевой дух. Основные силы легкотанковой бригады и приданного ей в усиление стрелкового полка с артиллерией были на подходе.

Оба броневика тоже завелись и двинулись вслед за бэтэшками по шоссе. Лейтенанты Иванов и Карпенко по-прежнему действовали сообща: поделившись на две группы, пехота, не отставая, побежала трусцой за медленно катящими во втором эшелоне бронемашинами.

Поляки (очевидно, где-то в зоне прямой видимости сидел корректировщик) перенесли артиллерийский огонь ближе – пехота поневоле залегла, спасаясь от разрывов. Танки и броневики продолжали наступать на город широким фронтом и по дороге между посадок, и по раскинувшимся полям вокруг. Артиллерия опять передвинула огневой вал вслед за танками, и пехотным командирам удалось поднять в атаку свои подразделения. Противника еще никто не видел, но кто-то громко закричал «ура!». И все дружно подхватили:

– Ур-а-а-а! – перекатывалось над бегущими, как на учениях, выставив вперед винтовки с примкнутыми длинными штыками красноармейцами в полном походном снаряжении (с ранцами, скатками шинелей, малыми пехотными лопатками, флягами, несколькими брезентовыми сумками, кожаными патронными подсумками и глубокими касками).

Традиционным для русской армии в наступлении возгласом красноармейцы подбадривали самих себя и друг друга. Из-за следующего завала поперек шоссе заработали несколько станкОвых пулеметов, беспорядочно затрещали винтовки. Из лесопосадок по шоссе опасно загромыхали скорострельные противотанковые пушки. Вспыхнули или обездвижили несколько танков, остальные, несмотря на отставание пехоты, продолжали атаковать, ведя собственный огонь сходу. Командирский БТ-7 майора Персова несся вторым по начинающей жухнуть траве между шоссе и посадкой. Его башенный стрелок Ладынин без устали вбрасывал очередной осколочный снаряд в пушку, а сам Персов, раз за разом бил в сторону приближающейся баррикады, правда, не очень удачно.

Закрутился на месте, разматывая перебитую гусеницу, шедший перед ним БТ-5. Персов заметил пушечную вспышку слева из посадки и скомандовал мехводу короткую остановку. Пока он доворачивал башню, вертя изо всех сил на второй скорости маховик, притаившийся в зарослях расчет успел сделать еще выстрел прямо в бок уже подраненному танку. БТ вспыхнул, превратившись в братскую могилу – люки даже не распахнулись. Майор выпалил осколочным меньше чем со ста метров в эту замаскированную пушку. Добавил вторым снарядом, перенес ногу на правую педаль и прошелся спаренным пулеметом – поляки замолчали. Комбат слегка остыл и огляделся в панорамный перископ. Атака шла полным ходом, во всяком случае, вдоль шоссе. Наконец-то догнала танки залегшая было пехота. За обступающими дорогу посадками ничего не было видно. Связался по рации с командирами наступающих там рот «двадцать шестых» – бой развивался нормально. Вскрылась затаившаяся польская оборона и танки огнем и гусеницами успешно ее давили. Пехота подтянулась и, как и положено, не давала забрасывать подшефную броню гранатами и бутылками с бензином.

Уцелевшие поляки, защищавшие баррикаду поперек шоссе, не выдержали огневого напора приближающихся танков и попробовали спастись бегством по лесопосадкам с двух сторон от дороги. Удалось это далеко не всем. Первые бэтэшки, достигшие обезлюдевшей баррикады, проломили деревья по бокам и выехали на ту сторону. Вражеский корректировщик, похоже, или был убит, или менял позицию и не мог работать, или ему перебило телефонный провод. Во всяком случае, с закрытых позиций артиллерийский обстрел больше не возобновлялся.

Следом за первыми танками на ту сторону от завала перебрались и обе бронемашины. К высунувшемуся из башни Иванову подбежал запыхавшийся Карпенко. Его разгоряченные бойцы, все в мокрых (хоть выжимай) от пота гимнастерках, остановились рядом, устало опираясь о винтовки.

– Мы поручика раненого допросили, – прокричал лейтенант лейтенанту, перекрывая рев многочисленных моторов, – он показал на карте, где их артиллерия, что по нам била. Прямо в районе казарм артполка. Здесь недалеко.

– Доложи майору, – крикнул в ответ Иванов.

Карпенко сбегал к комбатовскому танку, доложил и (как всегда в армии: инициатива наказуема) вернулся с приказом для Иванова: немедленно брать на броню десантом пехоту и атаковать артиллерийские позиции в казармах, пока паны не очухались. Атаковать не с шоссе, а с фланга или с тыла (определиться на месте). Танки пойдут следом. Два красноармейца подвели пленного поручика с перевязанной окровавленным бинтом рукой и лейтенанты по карте обсудили с ним лучший подход к артиллерийским казармам. Оставшись вдвоем, они разработали примерный план атаки, с надеждой уповая на то, что поляк, пожелавший пожить еще, рассказал правду.

Иванов взял на каждый броневик по четыре бойца с винтовками на задние крылья, велев им соскакивать при малейшей стрельбе или по сигналу. Остальные стрелки Карпенко во главе со своим командиром теснее положенного набились в кузов более-менее уцелевшей полуторки седоусого Величко со всего лишь простреленным ветровым стеклом; второму их грузовику осколки посекли задние скаты и шофер, скатившись на обочину, возился с их заменой. Маленькая штурмовая группа рванула вперед. За ней вдогонку с небольшим отставанием и меньшей скоростью по шоссе поползли танки, тоже увешанные гроздьями ощетинившегося штыками десанта (большая часть их автомашин после польского артналета тоже нуждалась в ремонте или вообще выбыла из строя).

Вторая танковая рота капитана Курлова, успешно проломившись через неширокую посадку, наступала слева от шоссе. Старенькие Т-26, уже порядком натрудившие свои моторы и прочие не менее важные части конструкции во время марша, тем не менее, вполне успешно лязгали узкими гусеницами по убранному от урожая полю, неимоверно пыля подсохшим черноземом на бегущую следом спешенную пехоту. Сзади громко и страшно взметнулись разрывы снарядов невидимой артиллерии – пехота залегла – танки продолжали наступать одни, все еще не видя противника. Разрывы переместились вперед и принялись вздымать землю между короткотелых головастых машин, стучать по броне, иногда пробивая, осколками. Снова поднялась и пошла в атаку подгоняемая командирами и политруками пехота – через танковый скрежет и грохот разрывов донеслось притихшее, было русское «ура-а-а!»

Капитан Курлов с трудом рассмотрел в оптический прицел, качающийся вслед за неровностями подминаемого гусеницами поля, мелькающий желтый огонек заработавшего станкОвого пулемета, отсекающего от его бронированных машин пехоту, и ударил в том направлении осколочным без колпачка – промахнулся. Дал длинную очередь из спаренного пулемета. Попал или нет, но опасный огонек мельтешить перестал. Заметил плохо замаскированную траншею, обозначившуюся разрозненными винтовочными вспышками над невысоким бруствером и, больше для испуга противника, опустив ствол, выпалил в нее снарядом. Дальше, в двух сотнях метров, начинались сады: неслись навстречу невысокие еще зеленые деревья, кусты, какие-то легкие строения. Оттуда впрочем, вполне ожидаемо, ударили навстречу притаившиеся противотанковые пушки.

Мехвод Курлова вел танк по полю на максимально возможной скорости, к тому же, слегка виляя из стороны в сторону. Проскакивая траншею, он раздавил левой гусеницей недавно замеченное пулеметное гнездо; два номера его расчета попытались дернуть в сторону, но упали, срезанные чьими-то выстрелами сзади.

Кроме стрельбы из пушки самому, капитану Курлову еще приходилось поглядывать и за своими танками, и за приданной ему пехотой. Одна его машина уже пылала; другой танк с отбитым ленивцем и размотавшейся позади гусеницей остановился, не доехав до окопов двадцати метров, но продолжал часто бить из орудия. На ходу вели огонь все танки, пусть и не прицельно, но очень уж давяще на вражескую психику. Среди садов повсеместно вспухали невысокие разрывы 45-мм осколочных гранат. Пехота, достигнув неглубокой, только недавно отрытой траншеи, достреливала и докалывала узкими штыками не успевших убежать поляков, мстя за все свои страхи и потери товарищей, заодно набираясь боевого духа и опыта. Пленных в горячке боя не брали, даже, если кто и поднимал, как полагается, руки.

Пылящие лязгающие танки на относительно большой (для своих лет и конструкции) скорости ворвались в сады, круша устаревшими 10-тонными клепанными броневыми корпусами невысокие тонкие деревья, сминая кусты и кроваво втаптывая узкими гусеницами в мягкую почву упавшие польские тела. Один из танков сходу наскочил на огневую позицию 37-мм противотанкового «бофорса», от которого не успел вовремя драпануть весь расчет. Ему удалось покорежить и частично вдавить в податливую землю невысокую пушечку вместе с чересчур увлекшимся стрельбой наводчиком и замешкавшимся заряжающим, но узкая гусеница не выдержала нагрузки и, чрезмерно напрягшись, лопнула между катков, зазмеившись позади короткого корпуса. Зачистив траншею, подоспела взбудораженная своим первым и довольно удачным боем пехота – уцелевшие поляки прытко бежали, истаивая среди уцелевших фруктовых деревьев, местами все еще увешанных плодами, и уже обобранных ягодных кустов.

Передовые танки Курлова выбрались на узкую грунтовую улочку, поперечную шоссе. На той стороне виднелись огороженные невысокими заборами или плетнями жилые усадьбы. Польские мундиры не наблюдались даже в бинокль. Местные жители тоже попрятались, лишь над печными трубами кое-где курились скудные дымки. Навстречу никто не стрелял. Мирный и еще теплый сентябрьский вечер. Начало смеркаться. Вкусно пахло яблоками и сладкими подгнившими сливами. Какая к черту война? Курлов скомандовал роте остановиться на достигнутом рубеже. По рации с ним как раз связался комбат Персов – выяснил обстановку и велел жилые подворья не давить (если стрельбы оттуда не будет), одному танковому взводу и одному стрелковому занять позиции вдоль грунтовой дороги, а остальным по этой же дороге выехать обратно на шоссе.

Пока капитан Курлов распоряжался, комбат передал уточняющий приказ: на танки, выходящие на шоссе, посадить пехотный десант и двигаться в город. Атаковать казармы артполка, находящиеся справа от шоссе, в лоб, от главного входа. Быть внимательными, не перестрелять своих. С другой стороны казармы будут атакованы ротой БТ и броневиками. Опознавательный сигнал – две зеленые ракеты.

Впереди наступающих первыми броневиков Иванова промелькнула небольшая группа верхоконных улан, развернула коней и умчалась обратно, растворяясь в быстро опускающейся темноте и боковых улочках, густо обсаженных деревьями. Огня никто не открывал. Посадки по бокам шоссе закончились – потянулись жилые подворья за невысокими заборами. Казармы, судя по схеме, сделанной пленным поручиком, располагались справа прямо у шоссе, где (кто бы сомневался) приготовлена наступающей Красной Армии горячая встреча. Зачем лезть, как кур во щи? Вправо между дворами отходит узкая немощеная дорога. Сворачиваем. Из-под колес разбегаются, кто успел, куры. Спешащие броневики неимоверно трясет на ухабах и десант едва не слетает под колеса. Битком набитая стрелками полуторка глотает пыль следом. Поворот налево. Через несколько сотен метров показался сквозь все набирающий силу сумрак темный на фоне еще закатного неба кирпичный забор с рядами колючей проволоки поверху – двор казармы. Похоже, не обманул пленный поручик.

Подъехали ближе – броневики, не глуша моторы, остановились – Иванов велел десанту спешиться: и с броневиков, и с полуторки. В кузове грузовика остался для охраны тыла Горобцов со снятым со своего поврежденного броневика курсовым пулеметом, поставленным на сошки, в кабине – седоусый Величко. Лейтенант велел Кольке разогнаться и на второй скорости к такой-то матери таранить забор. Пятитонная бронемашина взяла короткий разбег и сперва бампером, а потом и крепким V-образным капотом врезалась в тонкую (всего в полкирпича) кладку между более толстыми, квадратными в сечении, столбами. Без труда перевалив через небольшую осыпавшуюся груду битого кирпича, в красной пыли и обломках, броневик Иванова, лисой в курятник, ворвался во двор казарм, откуда его не ждали.

Колька включил фары (загорелась только уцелевшая правая) и, напряженно вперившись в узкую щель, закрытую триплексом, гнал броневик вперед. Голощапов заметил чуть правее по курсу задравшие короткие стволы вверх орудия с обступившей их прислугой и сразу же сыпанул длинной очередью в том направлении. Въехавший следом через готовый пролом уже с двумя включенными фарами броневик Дементьева сразу послал осколочную гранату без колпачка в направлении артиллерийских позиций.

Броневики – не танки, давить пушки даже не пробовали. Они просто мчались, огибая их сбоку, и расстреливали застигнутую врасплох прислугу орудийным и пулеметным огнем. От удачно попавшего 45-мм снаряда мощно детонировали разложенные у одного из орудий ящики с боеприпасами, круша взрывной волной и осколками собственных солдат. С криком «ура-а-а!», перемежаемом матюками, подоспел пехотный десант хоть и малочисленный. Красноармейцы, закидав ручными гранатами и щедро полив пулеметными очередями и так пришибленных внезапным нападением и потерявших боевой гонор поляков, сблизились и пошли в рукопашную, вонзая в перепуганных панов длинные узкие штыки и нещадно размозжая толстыми железными затыльниками прикладов белеющие в наступающей темноте лица под касками. Поляки пытались огрызаться плоскими штыками и, кто успел схватить, карабинами. Лева наискосок закинул свой карабин за широкую спину и уже привычно зверствовал трофейной офицерской саблей, отсекая с одного удара головы и конечности, круша кости и вспарывая животы. Немного не рассчитав в полутьме, кое-как рассеиваемой только тремя фарами броневиков, он вместо пригнувшегося очередного поляка рубанул верхний край пушечного щита. Толстый пуленепробиваемый щит победил: в руке у Левы остался лишь обломок сабли длиной чуть более половины клинка. Мощным ударом пробив сабельным обломком грудь недорубленного поляка, Лева вытащил сильно укороченное оружие обратно, длинно и вычурно в сердцах выматерился и бросил под ноги. Немногие уцелевшие поляки в панике бежали, побросав пушки. Раззадоренный десант без жалости доколол раненых, не слушая просьбы и жесты о милосердии. Подмога еще не подошла, а контратака была вполне ожидаема. Кому пленных сторожить?

Короткий бой затих. Лева не стал долго горевать о сломанной офицерской сабле (ничего, для променада по Приморскому бульвару еще раздобуду) и с чисто профессиональным (хотя и с очень недавнего времени) интересом осмотрел, из чего их на шоссе обстреливали. На знакомую ему полковую 76,2-мм пушку не похоже: калибр больше, миллиметров, наверное, все сто будет; затвор не поршневой, а клиновой; вертикальная наводка очень высокая; ствол короткий – гаубица это, к бабке не ходи. Что с советской полковушкой роднит, так это устаревший однобрусный лафет, который тоже нужно правИльному номеру расчета поворачивать из стороны в сторону вручную. И таких гаубиц, и целых, и поврежденных, Лева насчитал восемь – из двух батарей их крыли, так получается.

Лейтенанты, понимая, что поляки скоро опомнятся и попробуют отбить пушки обратно, организовали оборону. Они расположили свое малочисленное, но окрыленное очередной почти малокровной победой (один убитый, трое раненых и даже нетяжело) войско полуовалом, лицом к трехэтажной казарме с по-мирному светящимися некоторыми окнами и к расположенному правее длинному ряду одноэтажных построек с высокими воротами. Красноармейцы развернули трофейные гаубицы и укрылись за их щитами; бронемашины, чуть отступя назад, стали на флангах.

– Товарищ лейтенант, – подошел к Карпенко Лева, – а нам артиллерийская поддержка нужна?

– Думаешь, эти использовать? – сразу понял его Карпенко и кивнул на ближайшую гаубицу.

– Думаю, – самоуверенно согласился Лева.

– А справишься? Ты ведь, я так понимаю, с полковой пушкой дело имел, да и то лишь лафет по сторонам ворочал.

– Я их посмотрел. Стрелять по таблицам с закрытой позиции я, конечно, ни в зуб ногой. Но прямой наводкой, скажем, по окну в казарме, если пулемет выставят, или по наступающей пехоте – думаю, смогу.

– Сколько бойцов тебе в помощь выделить?

– Один заряжает, – начал загибать пальцы Лева, – наводит и стреляет, второй снаряды подносит, третий – гильзы, четвертый лафет для горизонтальной наводки поворачивает. Итого, вместе со мной четверо. Троих дайте – это минимум.

– Хорошо, – согласился лейтенант. – Хоть нас и мало – дам. Командуй, Лева-артиллерист. Наведи для начала свою орудию между казармой и постройками, что-то мне говорит, что паны оттуда полезть могут.

Лева быстро организовал свой урезанный до минимума расчет: сам стал и за командира, и за наводчика, и за заряжающего; одному бойцу велел подавать из деревянных ящиков снаряды, другому – гильзы с метательными зарядами (с выставлением в нужное положение взрывателей он решил не заморачиваться, так же, как и с уменьшением пороховых зарядов в гильзе); самого крепкотелого (хоть и невысокого) красноармейца Кузнецова, поставил вместо себя правИльным – поворачивать тяжелый конец однобрусного лафета.

С направлением первой контратаки лейтенант Карпенко не угадал: сперва поляки полезли из-за левого угла казармы, ближнего к шоссе. А перед этим, потушив предварительно свет, открыли огонь из окон верхних этажей: коротко застрочили ручные пулеметы, демаскируя себя в черных провалах окон огненными вспышками, беспорядочно затрещали винтовки. Малочисленный десант затаился за пуленепробиваемыми щитами гаубиц и не отвечал. Отвечать начали броневики. 45-мм осколочными снарядами с пары сотен метров по окнам, отмеченным язычками огня. Промахнуться с такого небольшого расстояния было трудно. Снаряд рвался внутри – яркая в темноте вспышка, озаряющая и соседние окна – пулеметы один за другим умолкали.

Больше для обучения своего малочисленного расчета, чем для пользы дела, Лева тоже решил вдарить по казарме. С орудийной панорамой, да еще и в наступившей темноте, у Левы (кто бы сомневался) не заладилось, и он решил навести гаубицу прямо через ствол. Самолично открыл клиновой затвор и, поглядывая в темное жерло, крутил маховик вертикальной наводки, находящийся справа от ствола, пока не попал примерно на уровень окон второго этажа. Потом, командуя Кузнецовым, поворачивающим конец лафета с сошником, грубо навелся на одно из окон по горизонтали и немного подправил, подкручивая другой маховик уже с левой стороны.

– Осколочный! – командно крикнул Лева (хотя ящиков с другими снарядами поблизости и не было). Один красноармеец впихнул в казенник увесистый 16-кг снаряд, второй дослал туда же короткую гильзу. Лева, повернув рукоятку, запер клин затвора, взведя заодно ударник.

– От орудия! – крикнул Лева и отошел в сторону сам, держа в руке спусковой шнур. Дернул. Гаубица оглушительно бахнула, длинно откатив короткий ствол. У всех рядом заложило уши и ослепило особенно яркой в темноте вспышкой. Сама гаубица, сошник лафета которой не был вкопан в грунт, отскочила на пару метров назад, чудом не покалечив новоиспеченный расчет вместе со своим неопытным командиром. В само окно Лева, конечно же, не попал, но 100-мм снаряд, со взрывателем, поставленным, как оказалось, на фугасное действие, вполне успешно разворотил весь межоконный простенок.

– К орудию! – прокричал Лева, и полуослепший-полуоглохший, но обрадованный результатом своей стрельбы расчет послушно вернулся на свои места. – Хлопцы, (сказал он то, что не подумал или забыл сказать перед первым выстрелом) в следующий раз, когда я крикну: «От орудия!» – зажмуривайтесь и закрывайте уши руками.

Вторым выстрелом гаубица снова разворотила стену казармы, снова не попав в нужное окно, и откатилась еще дальше. Но расчет, видя мощный результат своей работы, не унывал и перешучивался.

– Слушай, командир-бомбардир, – крикнул Кузнецов, – я, конечно, не такой опытный артиллерист, как ты, но мне кажется, что еще пара таких выстрелов и мы вместе с пушкой откатимся аж за забор, если вообще не до Киева.

– Совершенно верное замечание, товарищ правИльный, – согласился, слегка задетый за живое справедливым замечанием Лева. – Поэтому берешь лопату (вот она, сбоку на лафете закреплена) и быстренько копаешь ровик под сошник. Вот здесь, – Лева провел по земле короткую черту здоровенным ботинком.

– Лева, – стал спорить Кузнецов, – так это ж долго будет. А стрелять-то когда? Давай лучше уже готовые, поляками выкопанные, ровики используем, он показал рукой вперед. Просто подкатим к ним пушку и используем.

– Ладно, умник, – согласился с полезным предложением Лева, – покатили. Я поздоровее тебя, такого умного, буду. Так что лафет у сошника я приподниму, а вы втроем из-за щита толкайте. И-и-и… Взяли! Сама пошла…

До намеченного ровика гаубицу докатить они так и не успели: поляки толпой внезапно бросились в наступление из-за левого угла казармы – пришлось спешно разворачиваться в ту сторону. Винтовочный огонь малочисленного десанта из-за гаубичных щитов был малозаметен, но длинные очереди курсового пулемета Голощапова и взрывы осколочных 45-мм гранат, посланных лично Ивановым, сбили панскую спесь с атакующих и вынудили залечь. Кто-то удачно подвесил над залегшим противником осветительную ракету и Лева, максимально низко опустив короткий ствол, пальнул по хорошо выхваченной из темноты цели из трофейной гаубицы.

Тяжелый стальной снаряд под острым углом соприкоснулся с землей, не вдавив свой взрыватель, и просто-напросто рикошетировал от плотной, хорошо утоптанной поверхности. Но рикошетировал он прямо в угол казармы, так что взорваться ему все-таки довелось – в клубе мощного разрыва рухнул угол здания на уровне первого этажа. Стальные осколки и куски кирпича сыпанули над залегшими солдатами, ранив четверых и слегка оглушив взрывной волной остальных. Но паника сильнее осколков: вскочил и драпанул, не слушая команды офицера, один; за ним еще двое; а потом дернули обратно за угол и все остальные, оставив на месте до десятка мертвых и раненых.

За грохотом своей и вражеской пальбы никто из красноармейцев не услышал долгожданного подхода танковой роты. Зато увидели: с тыла внезапно вспыхнули фары легко проломившихся через кирпичный забор бэтэшэк. Лейтенант Карпенко моментально обозначил свою позицию двумя пущенными вверх зелеными ракетами. Хотя при свете танковых фар советские бронеавтомобили на флангах тесно сгрудившихся гаубиц говорили сами за себя. Поляки, явно увидевшие заполонившие казарменный двор танки, больше контратаковать не пытались; стрельба из окон, вызывавшая ответный снаряд уже не только на каждую пулеметную очередь, но и на ружейный выстрел постепенно сошла на нет.

Танки остановились позади трофейных гаубиц и погасили фары. Следом, ощетинившись примкнутыми штыками с винтовками наперевес, подбежали спешившиеся красноармейцы, доставленные до самого забора на броне и в уцелевших в артналете на шоссе полуторках. Комбат Персов, возглавивший свою первую роту (ее командир был ранен в своем подбитом танке еще на шоссе), спрыгнул на землю; посланный им вестовой разыскал и подозвал Иванова. Быстро уяснив от лейтенанта обстановку, Персов распорядился продолжать атаку территории артполка, пока поляки не опомнились. Со стороны шоссе (передал по рации капитан Курлов) к казармам подходила вторая рота с десантом на броне.

Майор оставил сводный бронеавтомобильно-пехотный отряд лейтенантов на уже занимаемой ими позиции для охраны захваченных гаубиц и контроля за казармой с этой стороны. Первому танковому взводу он назначил направление атаки влево, за угол казармы, откуда только что отбили поляков, второму взводу приказал двигаться между правым углом казармы и одноэтажными строениями, а третьему – объехать эти строения справа, по-над самым забором. Каждому танку придавалось личное отделение пехотинцев для тесного взаимодействия (такое категорическое требование пришло в бригаду из штаба корпуса буквально перед самым началом Миролюбивого похода). Всем взводам на исходную позицию, одновременная атака по сигналу радиостанции. Сам Персов для координации и командования остался со своим личным танком на позиции гаубиц вместе с лейтенантами и их тесно сплоченным сегодняшними боями воинством.

Танки выдвинулись: дольше всех на свой самый дальний рубеж начала атаки выходил третий взвод. Пехота подъехала на броне, плотно облепив железные коробочки, и спешилась. Комбат скомандовал своему стрелку-радиотелеграфисту – 11-тонные машины одновременно взревели моторами и медленно двинулись по трем направлениям вперед, освещая дорогу фарами, – личная пехота в размере стрелкового отделения не отставая шла рядом со своей броней.

Второй взвод под командованием лейтенанта Виктора Гординского в количестве четырех БТ-5, оставшихся после обстрела и боя у баррикад на шоссе, не спеша, чтобы не отставала пехота, вошел, грозно лязгая гусеницами, в широкий проем между трехэтажным зданием казармы и длинной сплошной вереницей одноэтажных (складских?) помещений. Фары освещали дорогу – противника видно не было. Красноармейцы с примкнутыми штыками и готовыми к стрельбе винтовками, как и было приказано, настороженно вглядывались вокруг и особенно на верхние окна казармы. Охрана танка – прежде всего: не дать полякам бросить гранату или бутылку с бензином. Стрелять на поражение при малейшем подозрении на опасность. Один из пехотинцев заметил чуть впереди по ходу движения в открытом окне второго этажа вспыхнувший огонек: может, кто плохое против них задумал, а может, всего-навсего, прикурил.

– Второй этаж, – крикнул насторожившийся красноармеец, прижал приклад винтовки к плечу, и потянул спусковой крючок. За ним пальнули (большинство мимо) в подозрительное наполовину приоткрытое окошко полдесятка пехотинцев и добавил свою лепту верзила-пулеметчик с дегтяревым–пехотным наперевес. К всеобщему удивлению за обстрелянным окошком неожиданно полыхнула яркая вспышка огня, осветив изнутри и соседние окна: одна из пуль не пропала зря – она ранила польского солдата, подпалившего тряпку, заткнутую в бутылку с горючей смесью. Солдат упал – бутылка разбилась на дощаном полу – смесь вспыхнула, поджигая и освещая помещение.

Из более близкого окна, как раз напротив шедшего вторым танка лейтенанта Гординского, все-таки успела вылететь такая же бутылка с пылающей тряпкой. Но поляк немного не рассчитал – до цели она не долетела – взвилась вверх огненным грибом метрах в трех сбоку от гусениц, забрызгав своими горящими каплями двух красноармейцев. Один успел сам скинуть занявшуюся, было, на нем скатку шинели и прямо загрубелой крестьянской ладонью сбил огонь с прогорающих галифе. Второго бойца пришлось, повалив на землю, тушить товарищам. Они быстро с этим справились, плотно накрыв своими раскатанными шинелями.

Колонна остановилась; пехотинцы с опозданием открыли винтовочный огонь по злокозненному окошку, бесполезно простреливая потолок за ним. Более результативно отреагировал третий танк: он повернул башню, поднял пушку и под углом всадил с двадцати метров осколочный снаряд прямо в проем. Полыхнуло за окном гораздо сильнее, чем просто от разрыва небольшой 45-мм гранаты – похоже, там находился целый запас «противотанковых» бутылок. Кто-то в горящей одежде даже выпрыгнул, крича благим непонятным матом, наружу и заорал еще громче от неудачной встречи с плотно утоптанной землей. Его прикололи с одного удара штыком, не столько из ненависти или сострадания, сколько для тишины.

Пока все внимание красноармейцев было отвлечено казармой слева, из темноты, с длинной крыши тянущихся одноэтажных построек справа, сыпанул щедрой очередью чуть ли не на весь 20-зарядный магазин вражеский пулемет. Пострадали двое (один был ранен в грудь навылет, а другой убит наповал) – остальные успели упасть на землю или укрыться за танковой броней. Вражеский пулемет замолк, выдающий его расположение в темноте ярко мелькающий из дула огонек погас, но комвзвода Гординский запомнил примерное место, повернул башню и шандарахнул снизу прямо под темнеющую на фоне ночного неба крышу из пушки. Его осколочная граната успешно разворотила взрывом верх тонкой, в полкирпича, стены и часть крытой железом почти плоской крыши. Добавлять было уже не нужно.

Командир головного БТ откинул крышку башенного люка и, выстрелив из ракетницы, подвесил над одноэтажными постройками справа осветительную ракету. В полусотне метров впереди заметили еще низко пригнувшуюся группу «встречающих». Пальнули в том направлении сразу два башенных орудия: одно послало снаряд слишком высоко, и где он взорвался – никто не понял; в снаряде другого, взрыватель без колпачка сработал от встречи с мягким человеческим телом. Это польское тело разорвало буквально в клочья, а его товарищей вместе с ручным пулеметом разметало по крыше взрывной волной и осколками.

Раненного в грудь красноармейца перевязали и оставили у стены казармы, убитого отнесли с дороги вбок и положили чуть дальше; колонна продолжила медленное продвижение вперед. Не доходя метров десяти до угла казармы, танки остановились. Двое пехотинцев, пригнувшись, побежали вперед; прижались к стене и один из них, отделенный командир по фамилии Рязанцев, став на колено, осторожно одним глазом заглянул за угол. В густой темноте ничего не заметил и тихо велел подчиненному:

– Ракету.

Красноармеец, не высовываясь, выставил руку с заряженной ракетницей и пальнул, ненадолго осветив темное пространство шириной в несколько десятков метров между трехэтажными стенами двух казарм. В пределах скудной видимости от осветительной ракеты было пусто. Дальше, на расстоянии нескольких сотен метров, виднелись какие-то низкие не просматриваемые постройки. Рязанцев поднялся с колена и рукой поманил к себе первый танк. Танк медленно тронулся, залязгал гусеницами и остановился, не высовываясь за угол. Из башенного люка выглянул командир экипажа.

– Что там? – спросил он.

– Метров на двести-триста ничего не видать, – ответил отделенный. – Дальше – не понятно: какие-то строения невысокие.

Подбежал невысокий круглощекий, с пшеничным вихром, торчащим из-под шлемофона, лейтенант Гординский. Услышал пехотинца и приказал командиру первого танка отделенному Попову:

– Съедешь с дороги левее и потихоньку двигаешься, как можно ближе до угла, но не высовываешься. И ждешь. Ты, товарищ, – обратился к Рязанцеву, – дуй туда же, к углу, и следи. Я на скорости пронесусь до следующего здания. Если начнут стрелять – засекай место. Скажешь Попову. А ты, Попов, тогда на скорости выворачиваешь за угол и бьешь осколочными. Бьешь без остановки. Третий танк тоже ждет за углом и, если нужно, с поворотом выдвигается чуть дальше и тоже лупит в ту сторону. А четвертый в это время на всей скорости мчит за мной. По местам. А ты, – обратился он к стоящему рядом красноармейцу, – сбегай к третьему и четвертому танкам и передай мой приказ.

– Есть, передать приказ, – козырнул пехотинец и все повторил.

Все приготовились. БТ Гординского, вовсю ревя авиационным мотором, помчался вперед. Сопровождающая пехота рванула следом, но отстала. Поляки не стреляли. Даже из винтовок. Остальные танки и красноармейцы тоже без потерь миновали широкий промежуток между казармами. Освещаемое впереди фарами пространство было безлюдным, с правой стороны по-прежнему тянулись одноэтажные постройки, а слева опять вытянулась трехэтажная стена следующей казармы с темными окнами. Паны или сбежали, или попрятались, или приготовили очередную засаду.

Фары светили недалеко, выпущенная вперед осветительная ракета ничего не показала – потихоньку тем же порядком двинулись вперед. Послышалась пальба танковых пушек и пулеметные очереди откуда-то слева: то ли первый взвод с поляками схватился, то ли вторая рота на тихоходных стареньких Т-26 по шоссе на подмогу подошла. Справа, по-над забором, где должен был продвигаться по намеченному маршруту третий взвод – тишина. Впереди замаячил темный просвет между одноэтажными постройками справа – танки остановились, а два красноармейца побежали разведать. Пустили осветительную ракету – выглянули – один, Рязанцев, вернулся.

– Там пушка, – сказал он выглянувшему из башни Попову. – Низенькая такая. И солдаты присевшие вокруг.

– Ясно, – кивнул Попов. – А я уж думал, что все драпанули.

– Проскочить может не получиться, – покачал головой Рязанцев, – вполне успеют вам в борт снаряд влепить.

– А с крыши их достанете? – спросил Попов.

– Давайте попробуем, товарищ командир, – согласился Рязанцев. – Только вы танк свой под стенку подведите, чтобы мы залезли.

Попов аккуратно подвел машину боком к длинной одноэтажной постройке, и полдесятка бойцов, забравшись на танк, осторожно выглянули через край. Длинная слегка покатая крыша плохо просматривалась в темноте. Из-за угла снова подвесили ракету, вполне прилично осветив местность вокруг: две распластавшиеся на железной кровле группы «встречающих» проявились, как на фотопленке. Пока поляки нагибали головы в касках, считая, наверное, что так они меньше заметны, на башню танка, пыхтя, взобрался кадровый верзила-пулеметчик по фамилии Дрокин и растопырил сошки своего ручного пулемета на краю крыши. Две длинные кинжальные очереди с полсотни и сотни метров буквально как метлой смели обе засады. Кто погиб – кто успел живым скатиться вниз подальше от бешеных Советов.

Пулеметчик Дрокин споро заменил почти опустошенную широкую тарелку магазина, на полную, поданную вторым номером, и чуть подвинулся в сторону, давая возможность товарищам по отделению, подсаживая друг друга, забраться наверх. Половина стрелкового отделения, низко пригибаясь и стараясь не шуметь ботинками по крытой тонким кровельным железом крыше, двинулась поверху к вражеской пушке. Отделенный Рязанцев и еще один красноармеец закинули винтовки ремнями наискосок, по-кавалерийски, за спину, и приготовили к бою бутылочной формы гранаты РГД-33 с надетыми рубчатыми «рубашками» для усиленного осколочного действия. Верзила-пулеметчик с нетяжелым для него ДП наперевес шел предпоследним, придерживая свое скорострельное оружие левой рукой за откинутую в бок сошку, а правой – за шейку приклада. Его второй номер кроме своей винтовки за спиной тащил за ним здоровенную металлическую коробку с тремя запасными дисками.

Красноармейцы тихо обошли по крыше несколько неподвижных тел и присели. Пушечную позицию внизу выдавали звуки: стонали раненые, тихий нерусский говор, какой-то непонятный стук-грюк. Рязанцев с гранатой в руке осторожно подполз до самого края и выглянул – даже сквозь темноту проступали очертания пушки и ее расчета. Он обернулся и жестом подозвал второго гранатометчика. Оба, не высовываясь, повернули чеки на ручках своих гранат так, чтобы открылись красные точки, чуть приподнялись, почти синхронно взмахнули руками и бросили «гостинцы» вниз. Сами упали на крышу, отодвинувшись подальше от края. Сдвоенный почти слитный разрыв, осветивший общей вспышкой пространство между постройками; град простучавших по кирпичным стенам и пушке осколков; взрывная волна, прошедшая безопасным дуновением поверх красноармейцев вместе с разорванными кусками железа; душераздирающий жалобный вопль покалеченного; глухие стоны раненных.

Снизу из-за угла опять подвесили ракету. Рязанцев махнул рукой товарищам, подзывая. Красноармейцы привстали и, выставив оружие, настороженно приблизились к самому краю крыши. Опускающаяся ракета освещала хорошо: вокруг небольшой противотанковой пушечки лежали в изломанных позах убитые; шевелились и стонали раненные и контуженные; жалобно вопил от боли и ужаса сидящий у станины солдатик, придерживая обеими руками на коленях вывалившиеся темные внутренности; другой поляк вскочил на ноги и, позабыв о карабине, дернул между построек подальше от злобных русских.

Вопящего и остальных шевелящихся пристрелили из винтовок, убегающего метко срезал короткой очередью в спину Дрокин, растопырив сошки ДП на краю крыши. Довольно переговариваясь после удачного и без собственных потерь уничтожения противотанкового расчета, красноармейцы, уже громко топоча по крыше, вернулись к своему танку.

Два неполных взвода стареньких и медлительных «двадцать шестых» капитана Курлова подходили к казармам артполка позже всех. Уже были захвачены гаубицы, отбита ненастойчивая контратака поляков, и три взвода первой роты бэтэшек без особого сопротивления охватывали территорию за забором с трех направлений, а они только приближались. Мощеную булыжником широкую улицу перегораживала освещаемая танковыми фарами бесформенная невысокая баррикада. Заработали затаившиеся за ней пулеметы, стараясь уничтожить обнаруживающие их источники света. Пехотный десант моментально ссыпался с брони назад, танковая колонна раздалась вширь, прихватив обочину, остановилась и открыла ответный огонь осколочными снарядами, поставленными «на фугас». Полетели ошметки завала – пулеметы умолкли – колонна медленно продолжила движение – неповрежденные фары светили по-прежнему. Пехота с винтовками наперевес и полной выкладкой трусцой бежала за каждым танком, прикрываясь броней. Ожил недобитый пулемет на баррикаде – два передних танка, не останавливаясь, опять ударили по нему из башенных орудий – враг замолчал.

В правый бок танка Курлова настойчиво застучал железным затыльником приклада винтовки бегущий рядом красноармеец. Танк остановился, откинулся вперед верхний люк и высунулся стрелок-радиотелеграфист.

– Чего тебе? – не очень приветливо поинтересовался он.

– Там, по-над забором, – указывал рукой низкорослый красноармеец в наползающей на глаза глубокой каске, – пушка за деревом. Низенькая. Я вижу.

Из второго люка высунулся капитан Курлов и поднял к глазам бинокль.

– К орудию, – быстро скомандовал он и нырнул обратно в башню. Старший капрал, командир расчета польской противотанковой 37-мм пушки системы «Бофорс», из-за встречного света фар, даже в бинокль не увидел суету возле остановившегося русского танка. Он все тянул с приказом открыть огонь, считая свое орудие хорошо замаскированным и желая бить только наверняка. И просчитался. Первый же 45-мм осколочный снаряд, выпущенный с двухсот метров прямой наводкой, взорвался прямо на его пушечном щите, частично пробив его. Маленький, неправильной формы зазубренный осколок не снаряда, а самого щита легко рассек суконный мундир на уровне живота старшего капрала и непоправимо разворотил ему внутренности. Был убит наводчик и ранен подносчик снарядов. Остальных номеров слегка оглушило взрывной волной. Пока они приходили в себя, капитан Курлов успел выстрелить еще раз, не меняя наводку. Следующий снаряд опять взорвался от удара о щит, повредив осколками тормоз отката и еще несколько прижавшихся к земле перепуганных тел. Для наступающих советских танков эта артиллерийская позиция больше никакой опасности не представляла.

– А ты, глазастый, – похвалил низкорослого красноармейца высунувшийся из башенного люка капитан Курлов. – Молодец! Больше ничего опасного не видишь?

– Каски вижу за баррикадой, не разбежались паны. Все им неймется. А пушек больше не вижу. А глазастый я – потому как охотник. Из-под Читы.

– И ночью охотился?

– Не то, чтобы ночью, но в темноте приходилось, – ответил красноармеец.

Курлов еще раз внимательно осмотрелся в бинокль. Над слегка поврежденной баррикадой действительно кое-где темными прыщами торчали каски. Справа из-за забором, с территории артполка, периодически доносилась стрельба танковых сорокапяток, взрывы и ружейно-пулеметная трескотня. По рации капитан приказал командиру второго взвода, как только первый взвод начнет обстрел завала, проломить кирпичный забор в двух местах, въехать на территорию казарм и атаковать баррикаду с тыла. Пехоте вплотную следовать за танками.

Все получилось, как и задумывал Курлов. Когда три оставшиеся танка первого взвода и экипаж самого капитана открыли огонь по баррикаде – две машины второго взвода даже не разгоняясь, совершенно без усилий, только развернув пушки назад, подмяли под себя тонкий забор с колючей проволокой поверху и перемололи в щебень гусеницами и своим весом рухнувшие кирпичи. Беспрепятственно войдя во двор, танки развернули башни обратно, слаженно повернули влево, подождали подоспевшую пехоту и пошли вдоль забора параллельно улице. Остальные три танка, грозно скрежеща гусеницами, ползли следом. Вплотную за каждым, ощетинившись длинными игольчатыми штыками, шли красноармейцы.

Первый взвод прекратил стрельбу – Курлов высунулся с биноклем наружу – над осевшей баррикадой вражеские каски не наблюдались. Он махнул рукой, приказывая остальным экипажам наступать, и скомандовал «вперед» своему механику-водителю. Метрах в тридцати перед завалом, чтобы нельзя было докинуть гранату или бутылку с бензином, его четыре танка остановились. Справа за баррикадой виднелись высокие железные ворота, закрывающие въезд во двор казарм. С той стороны донеслось знакомое татаканье спаренных танковых пулеметов и винтовочная трескотня, чьи-то вопли и русский мат. Звонко рухнули наружу выдавленные изнутри запертые железные ворота. Показался выезжающий из пролома по ту сторону баррикады знакомый головастый силуэт Т-26-го. Можно преодолевать завал – защитники, кто не погиб, сбежали.

Из открытого окна казармы на третьем этаже со стороны захваченной гаубичной батареи вывесили белую простыню. Там загорелся свет и показался размахивающий еще одним белым лоскутом силуэт.

– Не стреляйте! – донеслось оттуда по-русски. И через время, – примите парламентеров!

С этой стороны казармы после отбитой контратаки и так никто не стрелял. Не начали и сейчас. Из открывшегося невысоко расположенного окна на первом этаже тоже помахали небольшим белым лоскутом, а потом спрыгнули наружу две фигуры. Коля Гурин по приказу Иванова развернул в их сторону бронемашину и осветил оставшейся фарой. Парламентеры остановились, не доходя метров двадцати, и опять помахали самодельным флажком. Майор Персов, связавшись по рации, велел Иванову взять с собой сопровождающего и сходить узнать: чего вельмишановные паны желают? Может, сдаться? Так мы примем. Свой экипаж Иванов оставил на месте, а с собой позвал вовремя подошедшего к бронемашине лейтенанта Карпенко.

– Подпоручик Чехович, – четко козырнул двумя пальцами сухощавый молодой офицер. Что-то невразумительно пропшекал его усатый сопровождающий, прислонивший к плечу саблю с привязанным белым лоскутом. Советские лейтенанты тоже представились, небрежно отдав честь.

– Пан полковник Пыркош, – с небольшим акцентом по-русски произнес подпоручик, – командир 27-го артиллерийского полка просит прекратить боевые действия и обсудить условия перемирия.

– А чего тут обсуждать, – нетерпеливо передернул плечами лейтенант Карпенко. – Сдавайтесь, панове. Обещайте сложить оружие и сдаться – и мы, конечно же, прекратим стрелять.

– Я не уполномочен говорить о сдаче, – покачал гордо поднятой головой бравый подпоручик. – Пан полковник просит вначале договориться о перемирии.

– Перемирие возможно, только если ваш артиллерийский полк в полном составе сложит оружие и сдастся. Тогда, думаю, ваш пан полковник имеет шанс избежать наказания за обстрел наших войск на шоссе из этих, – Иванов показал отставленным от кулака большим пальцем за спину, – гаубиц.

– Вы пришли на нашу землю (мало нам германцев) – напали на нас – мы и защищались. Кроме того, у нас приказ начальника гарнизона пана генерала Сморавиньского: сопротивляться до последней возможности.

– Пусть ваш пан генерал поинтересуется у своих армейских коллег (возможно телефонные линии еще работают), генералов и полковников, только в полосе действия нашей легкотанковой бригады без боя и взаимных жертв, сдавших Торчин, Луцк, Дубно и множество небольших населенных пунктов, воинских эшелонов и частей. Вы же нас сразу, без разговоров, встретили сперва ружейно-пулеметным, а потом и артиллерийским огнем, вроде мы – германские фашисты. Вот, – Иванов достал из планшета несколько листков с речью Молотова, – прочтите сами и передайте пану полковнику. Красная Армия вступила на территорию Польши только для спасения вас от полного порабощения Германией. А вы нас из гаубиц встречаете, почем зря. Баррикадами дороги перегораживаете, противотанковые пушки в засаду ставите… Нехорошо получается, пан подпоручик.

– Как вы правильно сказали: я всего лишь подпоручик, – пожал плечами поляк и взял у Иванова «самое главное оружие», – выполняю приказы своего командования. Что мне передать пану полковнику? Вы прекратите боевые действия против нас, пока он ознакомится с этим, – поручик потряс листочками, – посоветуется и даст ответ?

– Сейчас я выясню у своего командира, – сказал Иванов и повернулся. – Подождите.

Коротко переговорив с Персовым, Иванов неспешной походкой возвратился. Где-то поблизости все еще продолжали сражаться: изредка гремели башенные орудия, рвались снаряды, коротко тарахтели пулеметы и хлестко вразнобой били винтовки. Звуки стрельбы и разрывов порой дополнялись яркими в темноте сполохами.

– Мой товарищ командир сказал так, – передал вердикт Иванов. – Полчаса на ознакомиться-посоветоваться-решить у вашего пана полковника будет. А потом или ваш артполк добровольно складывает оружие и сдается, или мы продолжаем боевые действия. Кстати, по рации передали, что на подходе остальные части нашей танковой бригады и механизированной дивизии (насчет танковой бригады лейтенант сказал верно, а до размеров механизированной дивизии раздул мыльным пузырем два неполных стрелковых батальона, посаженные на грузовики). Долго будете думать – наши командиры могут захотеть взять не только казармы вашего артполка, но и весь Владимир-Волынский силой, исключительно в качестве учебного боя для своих войск. Сверим часы: на моих – 21.23. С 21.30 мы прекращаем огонь и наступление. Если до 22.00 от вас не поступит сигнала о сдаче в плен – продолжаем. И уж тогда не обессудьте.

Польский подпоручик с молчаливым усатым сопровождающим ушли, комбат Персов по рации приказал обеим танковым ротам вместе с сопровождающей пехотой остановиться на занимаемых позициях и прекратить огонь. Быть начеку, стрелять только в ответ и ждать дальнейших распоряжений. Минут через десять радостное известие по рации от комбрига Богомолова: танковые батальоны уже на въезде в город, на месте короткого боя перед баррикадой. Персов объяснил командиру ситуацию – комбриг велел пока ничего не предпринимать и ждать его прибытия.

Очень скоро со стороны шоссе донесся греющий душу долгожданный гул и лязг подходящей танковой колонны. Теперь живем! Держитесь, паны! Полдесятка БТ, освещая себе путь фарами, через уже готовые проломы в кирпичном заборе спокойно вползли в казарменный двор и приблизились к захваченной гаубичной позиции. Из башенных люков над приподнятыми округлыми крышками виднелись командиры экипажей. Майор Персов выбрался из башни своего танка, спрыгнул вниз и, привычным жестом оправляя комбинезон под широким ремнем, подошел к танку комбрига.

Мехвод комбрига заглушил двигатель и Богомолов спустился навстречу к своему комбату-1. Кожаная куртка поверх комбинезона на ладной фигуре, кожаный шлемофон с поднятыми наверх противопылевыми очками, умное лицо с подбритой, как у Чарли Чаплина (и Гитлера) короткой щеточкой усов. Взаимное козыряние и радостное рукопожатие. Комбат подробнее, чем по рации, доложил обстановку. За забором казармы, на шоссе, продолжала гудеть и лязгать все прибывающая техника. Комбриг еще не успел принять окончательного решения, а в знакомом окне на первом этаже казармы, снова замахали белым флагом. Спрыгнули на землю и подошли к советской позиции уже знакомые подпоручик и усатый сопровождающий с белым лоскутом на сабле.

– Иванов! Кравченко! – крикнул Персов, – примите панов парламентеров. Лейтенанты приблизились к полякам, остановились и молча ждали.

– Пан полковник согласен сдать территорию казарм полка и все оружие, включая стрелковое, – начал подпоручик. – Но личный состав должен быть отпущен. Пан полковник дает слово офицера, что его солдаты больше не будут принимать участие в сопротивлении Красной Армии, а проследуют на запад, исключительно для войны с Германией.

– Мы не правомочны соглашаться на уступки, – покачал головой лейтенант. – Вам был поставлен ультиматум: или вы складываете оружие и сдаетесь в плен, или мы продолжаем боевые действия. Тем более, сами видите и слышите: наши войска все прибывают. Мы вас не обманули. Время ультиматума истекло.

– Пан полковник все-таки просит передать его условие вашему командиру.

– Вы просто тянете время, пан подпоручик. Вы и ваш пан полковник. А у нас свой график. Нам тоже на запад двигаться надо. Чтобы как можно больше вашей же польской территории от немцев защитить.

К пререкающимся парламентерам подошли, отбросив субординацию, комбат и комбриг. Представились. Комбриг, отодвинув ладонью левый рукав, посмотрел на свои часы:

– Значит так, – четко произнес он. – Сейчас 22.04. Ноги в руки и бегом к своему пану полковнику. Мне ждать некогда. Или весь личный состав полка выходит сюда во двор и складывает оружие, или ровно в 22.20 я отдаю приказ на штурм. И тогда мои разгоряченные боем красноармейцы, исключительно по причине чрезмерного возбуждения и нервного срыва, могут вообще забыть, что поднявшего вверх руки противника нужно брать в плен. Просто уничтожат вас всех до единого к едрене фене. Время пошло. Уже 22.05. У вас осталось ровно пятнадцать минут.

Парламентеры молча козырнули и, позабыв о панском гоноре, рванули бегом обратно. Меньше чем через десять минут они опять помахали белым флагом из окна, спрыгнули вниз и той же рысью запыхавшиеся подбежали к курившим на прежнем месте лейтенантам.

– Мы согласны капитулировать, – задыхаясь от быстрого бега, сказал взопревший подпоручик, но можем немного не уложиться по времени. Пан полковник просит вашего командира бригады отнестись к этому с пониманием. Наши солдаты, дислоцированные в этом корпусе, выйдут из дверей и подойдут, сложить оружие, сюда во двор, как вы требуете. Но многие находятся в отдаленных местах и их еще нужно собрать. Дайте приказ своим войскам, не препятствовать нашим офицерам, которые побегут их известить о сдаче в плен.

– Хорошо, – согласился Иванов, – выводите солдат отсюда, – он кивнул подбородком на ближайшую казарму, – и отправляйте офицеров за остальными. Наш комбриг, товарищ Богомолов, не зверь. Он согласится с небольшим оправданным опозданием. Команду по рации остальным танкам мы передадим. Препятствовать вашим сходящимся сюда подразделениям не будем, но идти все должны с винтовками за плечами и поднятыми руками. Я вас больше не задерживаю.

Подпоручик козырнул и побежал обратно, но уже не так быстро, поняв что его задержка большой роли не сыграет. Его усатый сопровождающий с двумя нашивками на погонах решил больше ноги не утруждать – все равно сдаваться. Он немного отошел от лейтенантов, демонстративно бросил на землю свою саблю с привязанным к лезвию белым лоскутом, снял сабельную портупею со стальными блестящими ножнами, кожаные патронные подсумки с ремня, достал из кисета трубку, набил табаком и спокойно закурил, окутываясь дымом. Для него, как он считал, война уже закончилась.

Лейтенант Иванов подошел к обсуждающим ситуацию над освещаемой фарами картой комбригу с комбатом и передал свой разговор с парламентером. Комбриг одобрил продление срока сдачи и послал вестового к стрелку-радиотелеграфисту из экипажа Персова, чтобы передать команду всем взводным командирам.

Пока польские артиллеристы подходили разновеликими невеселыми группами и со скорбным грохотом сбрасывали во все растущую кучу личное оружие и снаряжение, Богомолов отдал по рации необходимые распоряжения своему штабу: танковым и стрелковым подразделениям объехать Владимир-Волынский с двух сторон по проселочным дорогам и плотно блокировать все выезды из города. Не впускать и не выпускать никакой транспорт, никаких отдельных военнослужащих или подразделений. Гражданских пешеходов не трогать, но мужчин досматривать. Если есть подозрение, что это переодетые солдаты, – задерживать. В сам город не углубляться. Если поляки решатся на прорыв – давать решительный отпор всей огневой мощью и при необходимости вызывать подкрепление.

С комбригом настоятельно желал пообщаться сам командир артиллеристов полковник Пыркош. Богомолов, возложив остальную организационную работу по блокировке Владимира-Волынского на своего начштаба, тоже посчитал такую встречу полезной и согласился. Привести перед этим в порядок свой внешний вид он как-то не посчитал нужным. В отличие от пропыленного во время долгого марша и лицом, и кожаной курткой товарища комбрига, спустившийся во двор пан полковник выглядел довольно свежо: тщательно выбритое чистое лицо, отглаженный мундир, офицерская фуражка с жестким четырехугольным верхом – хоть сейчас на парад, не то, что сиволапый неухоженный русский. На лице лощеного поляка коротко промелькнула брезгливая гримаска (русский командир мог бы проявить уважение к сдавшемуся противнику: и умыться, и пыль стряхнуть или даже переодеться). Переводил давешний подпоручик-парламентер. Командиры, отдав честь, представились друг другу.

– Пан полковник спрашивает, – перевел поручик, – где вы собираетесь сейчас расположить его солдат.

– Да в одной из ваших казарм пусть до утра и располагаются, – ответил Богомолов. – Под нашей охраной. Какова ваша численность?

– Окончательно еще не подсчитали. Вы не думайте, что у нас в полку был полный штат. У нас даже гаубиц было всего две батареи – остальные на фронте или на ремонте. Большинство солдат и офицеров – резервисты. Мы комплектовались и обучали мобилизованных перед отправкой на фронт с германцами.

– Германцы – теперь наше дело. Так решило советское правительство. Так сколько по списку?

– Еще сегодня утром было 428 солдат и офицеров. Часть погибла или ранена, часть могла и разбежаться. Думаю, будет 300-350, включая раненых. Часть раненых мы уже перенесли в наш полковой лазарет, но многим требуются операции – им нужно в городской госпиталь.

– Согласен, – кивнул Богомолов. – Всех раненых можете отправить в госпиталь. Красная Армия с ранеными не воюет. Остальных своих подчиненных, когда все соберутся, постройте и пересчитайте. Тогда и определимся, сколько помещений им нужно, чтобы переночевать под охраной. Теперь у меня к вам вопрос: кто командует гарнизоном города?

– Пан генерал Сморавиньский.

– Он знает, что ваш артполк сдался?

– Да.

– У вас с ним связь?

– Да. По телефону.

– И как он к этому отнесся?

– Был против.

– Он приказывал вам сражаться с нами дальше?

– Нет. Приказывал отступить с оружием в город.

– А вы все-таки решили сдаться?

– Он плохо представлял наше положение. Как мы могли отступить, когда вы нас окружили и постепенно уничтожали? Половине погибнуть, прорываясь?

– Какие дальнейшие планы у пана генерала?

– Не знаю. Он мне не докладывал.

– Тогда спрошу так: как вы думаете, какие планы у начальника гарнизона? Вы ведь не могли об этом не задумываться.

– Думаю, как можно больше войск отвести на запад, чтобы поддержать сражающиеся с германцами части. Пан генерал был вообще-то противником сражения с советскими войсками.

– Тогда почему вы на нас напали?

– Мы не нападали – мы только оборонялись – нападали вы.

– Ну да. Артобстрел гаубицами на шоссе – это совсем и не нападение – такое себе традиционное польское дружественное приветствие.

– Нет. Это защита. Если бы вы не приехали сюда на танках – никто бы вас не обстреливал.

– Ладно, пан полковник. Это бесполезная дискуссия. Мне некогда вас вразумлять. Проведите меня к телефону, по которому вы общались со своим генералом. А вы, подпоручик, будете переводить.

Комбриг Богомолов прихватил с собой отделение охраны из еще не участвующей в сегодняшних боях пехоты с грозно примкнутыми на винтовках штыками и пошел следом за польскими офицерами в казарму. Телефон находился в кабинете командира полка. Обычный черный городской телефон. Охрана осталась в коридоре, а офицеры прошли в кабинет. Пан полковник предложил свое кресло во главе стола комбригу, сам расположился на стуле сбоку и велел подпоручику набрать номер. Подпоручик набрал и объяснил адъютанту генерала обстановку. Подождали, пока на том конце линии решали, что делать. Через время подпоручик протянул черную эбонитовую трубку комбригу со словами:

– Генерал Сморавиньский говорит по-русски.

– Комбриг Богомолов, командир легкотанковой бригады, – представился советский военачальник.

– Бригадный генерал Сморавиньский, – с легким неправильным акцентом ответил собеседник, – начальник гарнизона Владимира-Волынского.

– Если по-нашему – тоже комбриг? Так что ли? (И не дождавшись ответа). А вы хорошо говорите по-русски, пан генерал, – похвалил Богомолов.

– Полгода в царской тюрьме, почти два года ссылки в Екатеринославе – и не захочешь – научишься.

– Чем же вы так нашему царскому режиму не угодили?

– Очень Польшу любил. Хотел независимости.

– Ясно. Царскую власть не любили. В прошлую войну с какой стороны сражались?

– Если для вас это имеет какое-то значение – отвечу – с австрийской. Добавлю: в 1920-ом году воевал против Красной Армии. Командовал пехотной бригадой.

– Ясно. Теперь тоже повоевать с нами надумали? Советскую власть, я так понимаю, любите не больше царского режима.

– Вы мне можете не верить, но при всей нелюбви к Советскому Союзу я вовсе не сторонник войны с вами. Просто сейчас, я считаю, для Польши главный враг – Германия. 18 числа я даже издал приказ: не вступать в боестолкновения с Красной Армией.

– Да неужели? Пан генерал! А гаубичный обстрел на шоссе перед Владимиром-Волынским – новая форма торжественного салюта?

– К сожалению, некоторые командиры частей и подразделений в городе и окрестностях не согласны с моим приказом и проявляют чрезмерную инициативу. Неожиданное вторжение Советов в дополнение к Германии, также внесло определенную сумятицу в Войско Польское. Мое влияние, опять же, к сожалению, ограничено.

– Вы хотите сказать, что командир артполка сам решил нас так замечательно встретить? Вы ему этого не приказывали?

– Я и мой штаб не приказывали. А сам или нет – не знаю. Я ему приказывал готовиться к маршу на запад.

– Почему же никто не отошел? У вас ведь еще много войск в городе?

– Не думали, что ваши танковые части так быстро подойдут. Начало нашего марша было запланировано на завтрашнее утро. А насчет количества войск в городе – много. Если бы я хотел от вас обороняться, уж поверьте, я бы организовал правильную оборону, а не несколько несерьезных баррикад на шоссе и неглубоких траншей вокруг, которые вы без труда разгромили или обошли. У меня к вам просьба: не входить в город ночью. Утром, начиная с 8.00, я планирую начать отвод войск в западном направлении. Прошу мне в этом не препятствовать. Когда мы оставим город – я планирую к 12.00 передать вашим войскам Владимир-Волынский в целости и сохранности без ненужного обеим сторонам кровопролития.

– У меня, пан генерал, к вам встречное предложение. Завтра с 8.00 ваши войска организованно выходят из города и складывают оружие в указанных нами местах. Временно вы все становитесь военнопленными. Подчеркиваю – временно. Старшим офицерам будет оставлено личное оружие.

– А если я не соглашусь?

– К сожалению, тогда мне придется штурмовать город.

– Будут неизбежные жертвы и среди ваших солдат, и среди мирных жителей. Зачем напрасное кровопролитие? Вы ведь утверждаете, что пришли спасти нас от германцев.

– У меня приказ: не оставлять на занимаемой Красной Армией территории вооруженных польских частей. По вашим же словам – войск у вас много. Я так понимаю: тысяч 6-8. Винтовки, пулеметы, какое-то количество артиллерии. И во главе, можно сказать, ярый противник России и Советского Союза.

– Во-первых, зря вы меня считаете своим ярым противником. Это совсем не так. Я просто польский патриот. И если на каком-то историческом этапе я считал противниками Польши царскую, а потом и Советскую Россию, – это не говорит, что в нынешних условиях я не смогу увидеть в ней союзника в борьбе с Германией. Во-вторых, мы не останемся на занимаемой вами территории. В наших планах либо война с Германией, либо интернирование через венгерскую или румынскую границу и опять-таки война с германцами уже с территории Франции, которую в итоге мы надеемся достичь.

– Хорошо, слова насчет «ярого противника» беру обратно. Не хочу вас обижать. А в остальном – Красная Армия должна сама войти в соприкосновение с вермахтом и остановить его продвижение на восток. Территории, где бы вооруженные части польской армии могли продолжать сражаться с Германией, в планах советского правительства отсутствуют.

– Не понимаю, какую вы нам отводите роль? С одной стороны вы, судя по речи вашего комиссара иностранных дел, господина Молотова, идете спасать нас от германского нашествия, а с другой – разоружаете и берете в плен войска, которые с удовольствием могут вам в этом деле ощутимо помочь.

– Пан генерал. Я бы не хотел по телефону обсуждать этот вопрос.

– Хорошо. Предлагаю встретиться. У меня в штабе. Я пришлю за вами машину.

– Встретиться согласен. Но машины не нужно. Я ведь сюда не пешком пришел.

– Хотите ко мне на танке подъехать?

– Автотранспорт у нас тоже имеется. На крайний случай, бронеавтомобилем воспользуюсь.

– И все-таки я вам предлагаю свой транспорт. Хотя бы для того, чтобы кто-нибудь из моих солдат или местного населения не вздумал проявить глупый героизм – не обстрелял вас или не бросил бутылку с бензином. Вашу безопасность на переговорах со мной, чем бы они не кончились, я гарантирую своей офицерской честью. Все польские подразделения по пути вашего следования будут предупреждены.

– Хорошо, – согласился Богомолов. – Я вам верю. Моя смерть или пленение совершенно ничем вам помочь не смогут. Присылайте свой транспорт.

Через полчаса комбриг уже ехал на встречу к генералу на заднем сиденье длинного германского «опеля» с серебристой фигуркой дирижабля на капоте. С собой он взял, исключительно для солидности, штабного майора и отделение красноармейцев под командованием взводного лейтенанта на грузовике. Штабной майор совершал сегодняшний марш, более-менее удобно сидя в штабном автобусе – поэтому был чист, отутюжен и даже слабо (осталось после утреннего бритья) благоухал «Шипром». Сам Богомолов все-таки решил смыть пыль с лица, скинуть кожаную куртку, танкистский комбинезон и заменить черный шлемофон фуражкой. Вид все равно был не ахти, но его это не смущало – не на параде был – весь день в танке провел. Пусть пан генерал понимает.

Шли небольшой колонной: грузовик с польскими солдатами, легковой «опель», полуторка с красноармейцами (штыки к винтовкам не прилаживали, но магазины патронами заполнили) и замыкающий польский грузовик. Ехали без неприятностей и приключений. Охрана редких баррикад на улицах была предупреждена заранее, и никто их не останавливал. Когда прибыли, комбриг приказал охране во главе с лейтенантом ждать внизу, а сам вдвоем со штабным майором поднялся к генералу. Их встретил лощеный адъютант с тремя звездочками на погонах, попросил штабного майора подождать в приемной и проводил в кабинет одного Богомолова.

Начальник польского гарнизона бригадный генерал Сморавиньский (сплошь расшитый серебром воротник; массивные аксельбанты на груди справа; наградные кресты на груди слева; насупленные брови над жесткими глазами и усы щеточкой – точь-в-точь, как у самого Богомолова) встал на встречу и сдержанно поздоровался. Пригласил присесть за стол напротив.

– Пан генерал, – начал комбриг, – то, что я хочу вам сказать, должно остаться строго между нами. Официального подтверждения моим словам пока не будет. Красная Армия вступила на территорию Польши действительно, чтобы воспрепятствовать Германии захватить ее всю целиком. Сами понимаете, при всем желании вашей армии сражаться, при всем героизме польских солдат и офицеров, для Германии – это только вопрос времени. Но и воевать с вермахтом Красная Армия пока не намеревается. Недавно подписанный договор о ненападении между СССР и Германией был заключен не для того, чтобы мы его тут же нарушили. Точного разграничения между нами и немцами я не знаю (предполагаю, что до Вислы), но мне приказано двигаться на запад в составе корпуса, не отрываясь от тылов и вторых эшелонов, как можно быстрее, чтобы, войдя рано или поздно в соприкосновение с вермахтом, иметь за спиной как можно большую территорию.

– Четвертый раздел Польши?

– Временный. А какая может быть сейчас альтернатива? Вы бы в одиночку смогли отогнать Гитлера? Нет. Вы бы целиком, всей страной подпали под его власть. Ваши замечательные англо-французские союзнички много вам помогли? Как вы помните, год назад, в Мюнхене, они приказали независимой Чехословакии капитулировать и не вздумать сопротивляться. Довольная Германия облизнулась и дополнила свою экономику чехословацкими заводами и рабочими, а армию – войсками и вооружением. Теперь они навалились на вас – Англия с Францией опять в стороне: вроде, и войну объявили, но прийти на нее и сражаться как-то забыли. В нескольких местах поначалу перешли германскую границу, чуть-чуть подвинули не особо сопротивляющихся им немцев, но линию Зигфрида, все как-то штурмовать не спешат. На месте крепко стали и все чего-то ждут: то французы еще не полностью отмобилизовались, то британцы еще через пролив мало войск прислали. Вот ка-ак накопят сил, ка-ак размахнутся по-молодецки, ка-ак двинут по линии Зигфрида… Правда, для вашей Польши уже может быть слишком поздно. Да вы это все и сами лучше меня знаете.

– Знаю, – тяжело вздохнул генерал.

– Отдать всю Польшу целиком Германии – не в интересах СССР. Но и воевать сейчас с немцами на вашей стороне мы не можем. Тем более что ваше правительство, очень быстро сбежавшее из Варшавы, а теперь, на днях, как я слышал, и из Польши, категорически отказывалось принимать от нас помощь. Так же, как в 1938-ом году оно отклонило предложение СССР о помощи Чехословакии против Гитлера и отказалось предоставить Красной Армии коридоры, для прохождения войск.

– И какие перспективы для Польши в этой ситуации вы видите, товарищ комбриг?

– Я, пан генерал, думаю, Гитлер, почувствовав аппетит, не остановится. В Европе опять заполыхает большая война. Он ведь никогда и не скрывал своих планов о жизненном пространстве для немцев на востоке, имея в виду и наши территории. Наш договор с ним – только передышка. И это понимают оба: и он, и товарищ Сталин. И тут наступает взаимный интерес у нас и у вас: Советскому Союзу совершенно не лишни польские военные формирования, а Польша совместно с Красной Армии имеет все шансы освободить от немцев свои западные земли и снова воссоединиться. Но пока, чтобы не всполошить заранее наших немецких друзей – разоружение и сдача в плен польских войск.

– Повторю мой вопрос насчет пропуска моих войск в Румынию или Венгрию. Можно и без оружия.

– Нет, – покачал головой Богомолов. – Ваши солдаты, хоть с оружием, хоть без, могут в дальнейшем попасть к немцам. А они нам будут нужны по эту сторону границы. И обновленной в будущем Польше – тоже. Только сдача оружия и временный плен. Одно могу сказать, насколько я в курсе, условия содержания польских солдат в плену будут максимально приближены к условиям их пребывания в собственных казармах. Повторюсь: мы крайне заинтересованы в дружественных Советскому Союзу польских воинских формированиях. Но, как вы понимаете, этот разговор не должен выйти за двери этого кабинета. Хотя уверен, Гитлер и сам все это прекрасно понимает. Понимает, что рано или поздно будет воевать со Сталиным, и Сталин, в свою очередь, об этом догадывается.

– А если мы не сложим оружие и будем выходить в сторону Западного Буга?

– К сожалению, мы будем вынуждены вам препятствовать всей своей огневой мощью, к вящей радости Гитлера.

– У меня больше 8000 солдат с артиллерией. Есть танки и бронеавтомобили. Будут большие жертвы с обеих сторон, но мы прорвемся – вы не сможете нас удержать.

– Во-первых, я знаю точно, танков у вас нет – только пулеметные танкетки – это не серьезно. Во-вторых, у меня приказ и мои войска будут стоять перед вами насмерть. А если вы надумаете отсидеться в городе и обороняться – то с каждым днем, как вы понимаете, советских войск вокруг Владимира-Волынского будет все больше и больше. Кроме того, пока мы будем сторожить вас здесь, немцы будут все дальше продвигаться на восток.

– Мне нужно подумать и посоветоваться.

– Думайте, пан генерал. Советуйтесь. Ваше право. Я вам даже срок назначать не буду. Уже завтра подтянется наш гаубичный полк. При необходимости я могу запросить и авиационную поддержку.

– Запугиваете?

– Зачем? Просто сообщаю факты.

Раздался телефонный звонок – генерал Сморавиньский поднял трубку – молча насупив брови, выслушал – повесил трубку.

– Ваши танки, – сказал недовольный генерал, – открыли огонь по моим солдатам на западной окраине города. Есть убитые и раненые. Уничтожены грузовые автомобили.

– Уверен, – ответил комбриг, – что мои танки вначале предупредили вашу, как я понимаю, автомобильную разведку, которая пыталась выйти из города в сторону, очевидно, Западного Буга, чтобы она остановилась и повернула обратно, пока мы с вами не договоримся.

– Пока мы с вами здесь договаривались, ваши войска скрытно окружили город?

– Могу с тем же недовольством сказать: «пока мы с вами здесь договаривались», ваши войска пытались скрытно уйти из города. Я не имею права вас выпускать. Только в качестве пленных.

– Товарищ комбриг, – помолчав, сказал Сморавиньский, – свой ответ на ваше предложение я дам утром. Не позже 7.00. Как я смогу с вами связаться?

– Я буду на территории артиллерийских казарм, ответил Богомолов. – Просто позвоните в кабинет пана полковника. Не запомнил его фамилии.

– Пыркош, – подсказал генерал. – Пан полковник Пыркош.

8. Встречи под Вербой и за ней.

На следующее утро польский гарнизон Владимира-Волынского сложил оружие и организованно, под немногочисленной охраной, двинулся пешим порядком в сторону Луцка. Генералу Сморавиньскому и старшим офицерам подали автотранспорт. Их же собственный автотранспорт.

Штаб корпуса приказал 36-й легкотанковой бригаде и приданным ей стрелковым батальонам временно прекратить продвижение вперед, расположиться вокруг города, подтянуть тылы, привести в порядок технику и личный состав, попутно вылавливая остающиеся в окрестностях польские подразделения и ждать прибытия стрелковых частей второго эшелона для закрепления территории. Чем бойцы и командиры и занялись, радуясь относительному отдыху.

Но, если большая часть бригады остается на месте – это совсем не значит, что ей не нужно высылать по сторонам разведдозоры и иметь представление, что твориться вокруг, скажем, на севере, в направлении Ковеля. А кого послать? Конечно, группу бронеавтомобилей в сопровождении пехоты на грузовиках, а можно и быстроходных танков БТ добавить для усиления. А кто у нас лучше всего с этим справиться? Кто за эти дни больше всех боевого мастерства набрался, проявив и командирскую сметку, и показав элементарное везение? Лейтенант Иванов, командир бронеавтомобильного взвода (от которого, правда, осталось в наличие всего две машины). Но и его личный, и его экипажей боевой опыт дорогого стоит – каждый броневик, каждый красноармеец – за трех может считаться. С пехотой на трех грузовиках отправится отлично понимающий его в бою с полуслова лейтенант Карпенко. И пару БТ-5 им, так сказать, для «поддержки штанов» под командой третьего лейтенанта – Гординского.

И пока вся бригада продолжала приводить себя в порядок, ждать свои подтягивающиеся тылы и пехоту второго эшелона, смешанный отряд под командованием лейтенанта Иванова (комбат Персов решил всех подчинить ему) через день, утром 21 сентября, выдвинулся по шоссе в сторону этой ночью занятого Красной Армией Ковеля. Впереди броневик Дементьева; вторым – Иванова; следом две полуторки сплоченных в боях красноармейцев Карпенко (артиллерист Гороховский и пулеметчик Горобцов по приказу начальства покинули пехоту и отправились продолжать службу по своим воинским специальностям) и третья с приданным в усиление отделением Рязанцева, успешно повоевавшим на территории казарм; в арьергарде – два танка.

Разведдозору было приказано в бой по возможности не вступать, на помощь бригады особо не рассчитывать, при встрече с поляками уговаривать к сдаче в плен и посылать в сторону Владимира-Волынского, можно даже не разоружая. Дойти до Ковеля и напрямую связаться с нашими стрелковыми частями, занявшими город. Вернуться без потерь.

Дозор на большой скорости пылил по засыпанному щебенкой шоссе, командиры броневиков и танков, нацепив широкие очки, выглядывали по пояс из башенных люков; стрелки встречали плотный набегающий воздушный поток открытой грудью и обветренными лицами. Успели отъехать буквально на полтора десятка километров и сразу за небольшим придорожным селом Верба увидели впереди приближающуюся навстречу польскую воинскую колонну. Советский отряд остановился: броневики выстроились параллельно друг другу, перекрыв обе полосы дороги, красноармейцы остались в кузовах машин, а танки через неглубокие кюветы сползли в окружающие поля по разные стороны от шоссе.

Поляки тоже остановились в нескольких сотнях метров; у них была смешанная колонна: с десяток грузовых автомобилей, плотно набитых солдатами и примерно эскадрон кавалерии. Возможно, была у них и артиллерия, сколько лейтенант Иванов не всматривался в бинокль – разглядеть не удавалось. Вид польских улан вызывал плохие ассоциации и у экипажей бронеавтомобилей, и у выживших после недавнего привала пехотинцев. Тем более, почти сразу за виднеющимся концом польской колонны с двух сторон от шоссе начинался лес.

На переговоры к панам отправился лейтенант Карпенко. С собой из отделения Рязанцева он взял коренастого красноармейца Плахотнюка с Винничины, не только говорящего по-украински, но и сносно понимающего польский язык. На встречу к ним вышли два поляка. Стороны сблизились, откозыряв, представились (уланский вахмистр вполне прилично говорил по-русски):

– Лейтенант Карпенко.

– Капитан Томашевич. Почему вы перекрыли нам дорогу?

– Чтобы вы остановились, и мы могли переговорить. Куда вы направляетесь?

– Если вас интересует конечная цель нашего маршрута – в Венгрию.

– Но сейчас вы направляетесь во Владимир-Волынский. А там уже Красная Армия. Вам все равно придется сложить оружие и сдаться, как вчера это сделал весь гарнизон города.

– У нас другой приказ. Мы должны прибыть на венгерскую границу и интернироваться, чтобы продолжить борьбу с Германией с территории Франции. Освободите дорогу – и мы вас не тронем.

– А у нас другой приказ – не пропускать в сторону Владимир-Волынского вооруженные польские части, – стал спорить и преувеличивать приказ лейтенант Карпенко, которому очень не понравился гонор поляка.

– Тогда мы будем прорываться силой.

– Попробуйте. Четыре пушки и шесть пулеметов (это, не считая стрелкового оружия пехоты) разметут вашу колонну в клочья. А если сдадитесь в плен – гарантируем условия содержания, сопоставимые с вашими казарменными.

– На ваши танки и броневики у нас свои пушки имеются. И, самое главное, – мужество и высокий боевой дух. Мы вас попросту уничтожим. Лучше пропустите.

– Нет, – покачал головой лейтенант. – Не имеем права. А кто командует колонной? Ведь не вы?

– Командует нами подполковник Скульский. Я вам передаю его требование.

– А я вам передаю требования своего командира: разоружитесь, мы вас не пропустим.

– Это ваше последнее слово?

– В завершение, пан капитан, могу сказать: как бы мы не желали решить вопрос миром, при малейших ваших действиях, которые можно недвусмысленно трактовать, как подготовку атаки или просто опасное приближение к нам – открываем огонь на поражение из всех стволов без предупреждения. Честь имею! – лейтенант Кравченко откозырял, четко развернулся, чуть ли не щелкнув каблуками, и зашагал к своим в сопровождении промолчавшего всю встречу так и не пригодившегося в качестве переводчика Плахотнюка. Возле броневиков их уже с нетерпением ждали остальные лейтенанты.

– По всему, похоже, – сказал Карпенко, – они собираются через нас прорываться. Категорически. Врут, или нет, – говорят, у них в колонне пушки. Мечтают интернироваться на венгерской границе, чтобы опять воевать с Гитлером, но уже с территории Франции.

– Согласно приказу, – хитро прищурился лейтенант Иванов, нам велено в бой по возможности не вступать.

– А разве у нас будет такая возможность, – подключился к обсуждению командир танкистов, догадавшись, куда клонит Иванов, – когда они на нас попрут?

– Правильно, – кивнул Иванов. – Их нельзя к нам на близкое расстояние подпускать – пожгут. Мы на расстоянии сильны. И к Владимиру-Волынскому их тоже нельзя подпускать. Мало ли, чего они там устроят? Слабенький заслон на шоссе, так точно снесут и имени не спросят. А у нас бойцы обстрелянные, можно сказать, бывалые. Мы их не пропустим. Возражений нет? Товарищи лейтенанты?

– Повоюем, – кивнул Гординский, – приказывай, командир.

– Согласен, – подтвердил Карпенко. Лейтенанты обговорили порядок совместных действий и разошлись по машинам: Иванов и Гординский заняли свои места в башнях, а Карпенко объявил боевую тревогу красноармейцам в грузовиках. Все четыре башни и пушки сняли со стопоров и выключили инерционные предохранители для моментальной стрельбы. Осколочные снаряды были заряжены в стволы еще на выезде из Владимира-Волынского. Красноармейцы примкнули граненые штыки для меткой стрельбы из пристрелянных с ними вместе винтовок; на железных крышах кабин растопырились сошками ручные пулеметы с полными дисками; в ручные гранаты РГД-33 вставили запалы и поставили на боевой взвод, оставив только чеки в предохранительном положении (осколочные «рубашки» не одевали – не из укрытия бросать). Подготовиться успели вовремя. В польской колонне тоже совещались и думали не долго. Они решили сбить малочисленный заслон Советов и продолжить движение по намеченному маршруту. Ближе к концу колонны в две стороны от дороги съехали на поле запряженные цугом шестерки лошадей с орудийными упряжками, развернулись и вознамерились, было сняться с передков.

Иванов рассмотрел в бинокль четыре пушки – это были не уже знакомые низенькие противотанковые «бофорсы» и не короткоствольные чехословацкие 100-мм гаубицы, а что-то среднее: калибром дюйма на три и с более длинными стволами. И чего ждать? Блефуют поляки или нет? А если нет, и первыми огонь откроют? Разве мало за последние дни было жертв из-за излишней щепетильности, чтобы не стрелять первыми? Командиры обоих танков и Дементьев, высунувшись из башен, с нетерпением смотрели на своего командира.

– Огонь по орудийным позициям! – громко скомандовал Иванов. – Танки – по крайним. До полного уничтожения расчетов или пушек! Огонь по готовности.

Все командиры экипажей скрылись в башнях, опустили крышки люков и, прильнув к окулярам прицелов, быстро заработали маховиками наводки. Польские расчеты еще не все успели сняться с передков, а кто снялся, не успел изготовиться к стрельбе, как вокруг них начали рваться осколочные, пусть и относительно малокалиберные, снаряды. Дальность была около трехсот – трехсот пятидесяти метров. С такого расстояния, да с места, да промахнуться? Невысокие кусты разрывов густо накрыли крупные мишени. Безжалостные осколки секли прислугу и лошадей, взрывные волны расшвыривали уцелевших и добавляли паники. Не были простыми наблюдателями и оба пулеметчика на броневиках: Голощапов и Шовкопляс. Их курсовые пулеметы в шаровых установках короткими очередями добавляли сумятицу и смерть по обе стороны дороги, прошивая и бьющихся в упряжи лошадей, и разбегающихся канониров.

В бессильной злобе с передних польских грузовиков открыли ответный огонь ручные пулеметы, бессмысленно поливая свинцом пуленепробиваемые броневики и танки. Им ответили советские дегтяревы, поставленные сошками на кабины полуторок. И тогда поляки перенесли огонь на них, как на более доступные для их калибра цели. Три советских пулеметчика против примерно десятка польских не выдержали и укрылись на полу кузовов, спасаясь от дырявящей тонкую жесть кабин и деревянные борта свинцовой смерти в остроносых стальных оболочках. Шоферы тоже пригнулись, прикрываясь капотами и, в какой-то мере, стоящими впереди броневиками. Красноармейцы по команде лейтенанта Карпенко высыпались из кузовов, залегли редкой цепью с двух сторон от дороги и, отложив винтовки с примкнутыми длинными штыками, принялись окапываться своими малыми пехотными лопатками.

Башенные сорокапятки при поддержке курсовых пулеметов быстро покончили с четырьмя польскими орудийными упряжками. Три так и остались на месте в окружении раскиданных трупов людей и лошадей, а обезумевшие кони четвертой, лишившись ездовых, утянули свою железную ношу дальше в поле, где остановились только тогда, когда пара упавших тяжелораненных лошадей своими бьющимися на рыхлой земле телами окончательно застопорили движение.

Покончив с пытавшейся занять огневые позиции артиллерией, бронеавтомобили перенесли огонь осколочными снарядами по началу колонны, их пулеметчики, заменили уже по второму толстому диску и тоже вовсю подключились к уничтожению солдат в машинах. Оба танка под небольшим углом к дороге разъехались в поле, охватывая с обоих боков колонну и стреляя по грузовикам, плотно набитым солдатами. В нескольких машинах ярко полыхнули потревоженные бензобаки. Солдаты выпрыгивали на дорогу и многие, побросав оружие, бежали в поле, попадая под огонь спаренных пулеметов: танки к себе никого не подпускали. Уланы тоже не стали геройствовать, никто из них не собирался с саблями наголо атаковать бронетехнику. Они быстренько поворотили коней и драпанули в обратном направлении по обочинам в надежде успеть доскакать до недалекого леса.

Голощапов и Шовкопляс меняли уже по четвертому диску. От длительной и, можно сказать, безопасной для самих пулеметчиков стрельбы перегревались стволы курсовых ДТ, а цели в узких прицелах шаровых установок все не кончались: то это была пехота в грузовиках, то тесные группы верхоконных, так и просящиеся на мушку. Подключились к избиению переставших сопротивляться поляков и ручные пулеметчики, оставшиеся на полуторках. Когда пули перестали свистеть над ними и густо стучать в тонкое железо кабин и дерево бортов, они вовсю отыгрались за свое недавнее бессилие и страх, твердой рукой и верным глазом щедро добавляя рои свинцовых пуль в ад, безжалостно накрывший польскую колонну. «А нечего было угрожать и пушки против нас выкатывать! – проносилась общая мысль во множестве разгоряченных победным боем советских голов. – Сразу бы сдались – были бы живы».

Танки, пропылив гусеницами по полю до конца колонны, остановились и продолжили поливать пулеметными очередями несущихся в сторону близкого леса верхоконных улан и бегущих солдат. Кто-то падал, пробитый пулями или в надежде спастись, прикинувшись мертвым, кто-то успевал достичь леса и скрыться среди деревьев. Потихоньку цели для стрельбы заканчивались, и вовсю парующие перегретым маслом и пороховыми газами пулеметы замолкали. Как-то незаметно после грохота пушек и трескотни пулеметов наступила тишина, нарушаемая только тихим рокотом работающих на холостом ходу танковых моторов и осиротевших без убитых или сбежавших водителей польских грузовиков.

Бэтэшки остались на месте последнего боя, бронеавтомобили съехали на обочины, чтобы контролировать разгромленную колонну слегка с боков. Из неглубоких, только начатых окопчиков поднялась пехота и стала редкой цепью, опустив винтовки с примкнутыми штыками прикладами в землю. Вперед лейтенант Карпенко направил все того же красноармейца Плахотнюка. Красноармеец, слегка волнуясь и не очень правильно выговаривая польские слова, громко потребовал от оставшихся в живых бросить оружие и сдаться в плен, обещая в противном случае немедленную смерть. За ним медленным настороженным шагом, взяв наперевес винтовки с примкнутыми штыками, двинулась прочесывать место бойни редкая пехотная цепь. Карпенко приказал сдающихся в плен панов категорически не трогать, раненых не докалывать. Оружие применять только в случае явного нападения.

С земли и со щебенки нехотя вставали очумелые солдаты в испачканных или окровавленных мундирах и поднимали вверх руки. Некоторые раненые, не в силах встать самостоятельно, – садились или просто приподнимались и жалобно просили о помощи. Красноармейцы не спеша прошли разгромленную колонну из конца в конец, согнав ходячих выживших панов направо от дороги. Туда же на шинелях оттащили и раненых. Оставив поляков под небольшой охраной и, приказав, перевязать друг друга, красноармейцы собрали брошенное оружие и проверили уцелевшие машины.

Лейтенант Иванов, взяв к себе в сопровождающие башенного стрелка Синичкина из своей второй бронемашины со снятым спаренным пулеметом наперевес, осмотрел так и ни разу не выстрелившие по ним трофейные пушки. Это оказались, судя по клеймам на казенных частях орудий и маркировке снарядных ящиков, 75-мм французские орудия еще времен империалистической войны. Пушки были на деревянных колесах и с однобрусными лафетами. Три, на его взгляд, в рабочем, хоть и слегка посеченном осколками состоянии, а у четвертой взрывом был поврежден тормоз отката и перебиты две деревянные спицы на одном окованном железом по ободу колесе.

Среди пленных не нашли ни подполковника, командующего колонной, ни капитана-парламентера, с которым говорил лейтенант Кравченко. Или успели сбежать в лес или затерялись среди убитых: некоторые трупы были весьма изувечены. Самым старшим по званию оказался раненый в плечо уланский вахмистр. Несколько солдат и улан говорили по-украински и сносно понимали русский. Их беглый допрос показал, что Ковель действительно занят пехотой (численность пленные не знали) Красной Армии. Польский гарнизон частью сдался в плен, частью дезертировал, а частью организованно покинул город, кто в западном – кто в южном направлении. Их колонна состояла из отдельных разрозненных подразделений, решивших вместе пробираться (а если придется, и пробиваться) в Венгрию, а оттуда во Францию, чтобы продолжить войну с германцами. Ну да. Сами французы в немцев даже не стреляют, а как набегут к ним через Венгрию или Румынию доблестные поляки – так сразу и начнут.

Советские командиры сошлись втроем и посовещались. Связь по рации с бригадой не удалось установить ни из танка Гординского, ни из броневика Иванова; и лейтенанты решили дальше на Ковель не идти (поляки, очень на то похоже, говорят правду), а вернуться с пленными и захваченными трофеями обратно. Среди сгоревших и посеченных железом и свинцом грузовиков нашлись четыре более-менее на ходу. Пробоины не в счет и двум пришлось заменять пробитые баллоны. Домкраты нашлись, а запасные взяли у поврежденных. В один грузовик навалили почти доверху оружие и прочую амуницию, а в три посадили здоровых пленных, и уложили раненых. За баранки посадили уцелевших польских шоферов, а рядом с ними – по красноармейцу с винтовкой.

Орудийные упряжки были в довольно плачевном состоянии, да и лошадей в них практически не осталось. Запрягать вместо них уцелевших уланских, ходивших под седлом и, возможно, не согласных менять профессию, не решились. Да и ездовых к ним не нашлось. От пушек только отсоединили поршневые затворы и добавили к трофеям, мало ли, вдруг прячущиеся в лесу поляки захотят устроить засаду? Если из такой пушки, пусть она и устаревшая, влепить с нескольких сотен метров в танк или броневик даже осколочным снарядом – на экипаж можно писать домой похоронку. Правда, попасть из нее по движущейся цели из-за однобрусного лафета и очень маленького угла горизонтальной наводки тоже сложно, но к чему рисковать?

Захваченные грузовики поставили в середину колонны и двинулись обратно. У каждого пехотинца теперь висел на ремне плоский трофейный штык в стальных ножнах; некоторые запаслись и более удобными, чем штатные РГД-33, яйцеобразными гранатами. Вернулись к временному месту дислокации без приключений, доложились комбату, сдали пленных и трофеи (не все). У лейтенантов, еще когда они совещались, проскакивало в разговорах и мыслях опасение, насчет недовольства комбата или комбрига боестолкновением, мол, нужно было не стрелять первыми, а пропустить упрямых панов по шоссе до Владимира-Волынского, а тут бы их и без смертоубийства уговорили сдаться. Но майор Персов, выслушав подробный доклад, их, напротив, похвалил. Он правильно оценивал значительную пользу и для командиров и для красноармейцев от каждого нового боя. Настоящий бой, где действительно рискуешь жизнью, никаким учением не заменишь. Обстрелянный боец десятерых неопытных стоит. Особенно, когда бой заканчивается победным разгромом врага. Да еще и полным, можно сказать: в сухую. Ни одного убитого с советской стороны и всего четверо раненых от беспорядочного пулеметного огня. Правда, двое довольно серьезно. Согласился комбат и с решением Иванова не продолжать разведку в сторону Ковеля, а вернуться с появившимся трофейным обозом обратно. Велел всем привести оружие и технику в порядок и ждать дальнейших распоряжений.

36-я легкотанковая бригада с приданым усилением в составе стрелковых батальонов и артиллерии, приведя себя в порядок после длительного марша и относительно мелких, но победных боестолкновений своих передовых подразделений, буквально рвалась продолжать Миролюбивый поход на запад. Но, когда 20 сентября начались переговоры Москвы и Берлина, уточняющие демаркационную линию между советской и германской зонами в разделяемой Польше, – комбригу Богомолову велели задержаться на месте. На следующий день высокие стороны, наконец, договорились и штаб корпуса приказал с утра 23 сентября продолжить движение.

Бригада Богомолова разделилась. Два танковых батальона с приданной моторизованной пехотой, артиллерией и тыловыми подразделениями продолжали двигаться вдоль прежнего шоссе на запад в сторону Устилуга и дальше через Западный Буг. А батальон майора Персова получил задачу наступать сперва на север, как раз до развилки у села Вербы (места недавнего разгрома польской колонны отрядом Иванова); а оттуда уже не на Ковель, как в прошлый раз, а на Вишнев; потом поворот налево, на запад, и форсирование Западного Буга уже там. В качестве усиления танковому батальону Персова придавались две стрелковые роты на грузовиках и две батареи 76,2-мм полковых пушек на машинной тяге. Промежуточной целью ему пока был назначен небольшой городок Хелм, а конечной – Люблин.

Впереди наступающей объединенной группы выслали разведку. Усиленную. Лейтенант Иванов уже не удивлялся и не обижался, что командовать ею комбат назначил опять-таки его. Разведку послали усиленную, но быстроходную: Иванову добавили еще по два БА-10 из второго и третьего взводов его роты, но забрали танки, оставили пехотинцев Карпенко, дополненных отделением Рязанцева. Теперь по гравийному шоссе поднимали пыль шесть броневиков и стрелковый взвод на трех полуторках. Отряду поручалось захватить и удерживать автомобильный мост через Западный Буг до подхода основных сил батальона.

Впереди шли бронемашины Дементьева и самого Иванова, а за ними, метрах в двухстах, – остальные. До места давешнего удачного разгрома польской колонны не доехали – свернули на развилке налево раньше. Но еще до поворота лейтенант Иванов разглядел в бинокль покореженные остовы грузовиков, сдвинутые на обочину. Брошенных пушек в поле видно не было, похоже, их увезли трофейщики.

В полях и придорожных садах виднелись работающие крестьяне. Никто не убегал и не прятался, некоторые даже приветливо махали руками. По бокам шоссе стали чаще попадаться села. На грозную, всю в пушках и броне, советскую колонну с любопытством, но явно без ненависти и страха смотрели из-за плетней или невысоких заборов местные жители. Польские военные не встречались. В одном из сел за обочиной, возле плетня, лейтенанта Иванова призывно поманил прохладной водой сруб колодца. Он глянул на часы – марш уже длился больше двух часов – можно и короткий привал сделать: проверить технику, освежить и размять засидевшийся личный состав.

– Колонна по знаку командира уплотнилась и остановилась в медленно оседающей пыли. Наученные кровавым опытом недавнего привала в лесу, красноармейцы под командованием отделенных командиров всерьез отнеслись к охране своей небольшой боевой группы. Все же свободные от караульной службы с удовольствием подняли свои уставшие тела с жестких деревянных скамеек полуторок и малоудобных сидений бронетехники и вылезли размяться. Везунчики, успевшие первыми к колодцу, пили сводящую холодом зубы воду, переливая ее из привязанного ведра в свои котелки и фляжки, и умывались, с удовольствием освежая запыленные потные лица. В очередь к колодцу выстроились и водители с ведрами – долить слегка оскудевшие на воду радиаторы.

Подружившиеся за несколько дней лейтенанты сошлись поблизости от колодца и закурили, лениво переговариваясь. Из-за ближайшего плетня на весело гомонящих красноармейцев уставилась статная, кровь с молоком, темно-русая деваха в белой вышитой сорочке и длинной темной юбке. Она не отвечала на шутки откровенно любующихся ею парней, выдернутых в армию, кто на срочную службу, кто на сборы из женского общества, а только улыбалась наливными щечками и кокетливо щурила знающие себе цену серые глазки. К девахе подошел хмурый усатый дядька в жилете и городской фетровой шляпе. Дядька достал изо рта дымящуюся изогнутую трубку и что-то недовольное гаркнул. Деваха нахмурила темнее волос бровки, но спорить не стала – повернулась и ушла, как нарочно покачивая широкими бедрами. Дядька, заметив, что привлек внимание советских командиров, приподнял рукой шляпу и кивнул, приветствуя. Белозубо улыбающиеся лейтенанты с загорелыми обветренными лицами добродушно кивнули ему в ответ. Круглолицый Кравченко даже помахал рукой. Дядька тоже помахал, но, уже не приветствуя, а подзывая.

Лейтенанты переглянулись и решили подойти к местному жителю. Дядька говорил по-украински, но немного не так, как в селах под Киевом, где командиры провели последние несколько месяцев перед Походом. Карпенко, выросший в Запорожье, его понимал, общий смысл беседы улавливал и Иванов.

Дядька поведал, что село у них украинское, но издавна живут и поляки. Спросил, останутся ли солдаты здесь или поедут дальше. Карпенко ответил, что поедут дальше.

– А какая теперь у нас власть будет? – продолжал интересоваться дядька.

– Пока, наверное, какая и была, – пожал плечами Карпенко. – Мы сменой власти не занимаемся. Мы передовой отряд Красной Армии, вошедшей в Польшу, чтобы защитить вас от немцев.

– У нас немцев не было, – покачал головой дядька, – а вот дальше, – он махнул рукой в направление движения колонны, – в Любомле несколько дней тому назад они были (лейтенанты переглянулись). Наших солдат разоружили, забрали все оружие, продовольствие и поехали себе назад за Буг.

– Иванов достал палетку с картой и посмотрел: небольшое местечко Любомль находилось буквально вплотную к селу Вишневу, где им надлежало повернуть налево, на запад, но не на шоссе, а немного дальше, за железной дорогой.

– Спроси, – обратился Иванов к Карпенко, – а в Вишневе они были?

Дядька глубоко затянулся обкусанной трубкой, пыхнул самосадным дымом и кивнул:

– Говорят, были и там. Еще, говорят, в Любомле они какую-то свою полицию велели сделать. Даже немного оружия жителям обратно раздали. Но потом, когда германцев уже не было, туда зашел наш польский отряд и всех, кто захотел с немцами сотрудничать, постреляли. Так-то, панове офицеры.

– Мы не паны и не офицеры, – строго сказал Карпенко. – В Красной Армии таких званий и обращений нет. Мы – товарищи командиры.

– Хорошо, – безразлично пожал покатыми плечами дядька, – пускай, товарищи командиры. Как скажете вас величать, так и будем. Нам-то шо?

Со двора к плетню подошли прежняя искоса улыбающаяся деваха и статная серьезная женщина постарше. В руках они волокли тяжелые корзины наполненные дарами из собственного сада и глиняные кувшины, повязанные поверх широких горл белыми холстинами. С помощью дядьки женщины переставили корзины через плетень и стали снимать холстины с кувшинов.

– Скажите своим солдатам, пускай угощаются, – кивнул дядька на корзины, щедро наполненные яблоками, грушами и сливами. – И подставляйте что-нибудь: флягу или казанок, – молоком угоститесь. С утра доили.

Красноармейцев звать не пришлось – они и сами быстро скумекали, что к чему и, радостно горланя, слетелись на угощение. Наперебой под белые жирные струи молока из кувшинов подставлялись котелки или их крышки. Загорелые руки расхватывали спелые плоды из корзин. Все благодарили. Молодые парни, весело стали перешучиваться с красавицей-девахой. Дядьке, как видно, отцу, это не понравилось – он опять что-то ей тихо гыркнул и она, вылив остатки молока, в котелок курносому смеющемуся красноармейцу, ушла, специально для русских военных парней чрезмерно покачивая крутыми бедрами под длинной юбкой.

Идиллию прервали чужие крики. Все обернулись. Караульные красноармейцы остановили на дороге десяток возбужденно гомонящих мужиков и парней в цивильной одежде, перед собой они толкали окровавленного человека в пыльном разодранном мундире. Мундир был темно-синего цвета – не военный. Похоже, полицейский. Иванов крикнул караулу: «Пропустить!». Руки явно избитого мужчины в мундире были стянуты сзади, на голову ему криво нахлобучили его же измазанную в грязи мятую фуражку. Несколько крестьян держали в руках охотничьи двустволки. А один, больше всех шумящий, уже успел нацепить на себя отобранный у избитого обладателя мундира ремень с револьверной кобурой и с гордостью размахивал польской версией нагана.

– Оружие спрячьте, – спокойно велел ему Карпенко по-украински. – Не надо перед нами размахивать. Еще пальнете случайно, так придется вас расстрелять за нападение на Красную Армию. Прямо на месте. И вы все, – он обратился к остальным, – повесьте ружья на ремни.

Когда оружие убрали, гомон возобновился.

– Тихо! – гаркнул Карпенко. – Один кто-нибудь говорите.

– Пан офицер, – заговорил, когда все замолчали, на не совсем привычном украинском мужчина с отобранным наганом, – это наш полицай, – он пихнул в спину избитого мужчину. – Он враг Советского Союза. Арестовывал в нашем селе коммунистов. Нас, украинцев, притеснял. Мы хотим, чтобы вы его расстреляли.

Избитый полицай шмыгал носом, пытаясь подобрать кровавые сопли, один его глаз полностью заплыл фиолетовой опухолью.

– Мы не уполномочены никого расстреливать, – строго ответил Карпенко. – И вы тоже не имеете права устраивать самосуд. Если ваш полицай виноват – им займутся компетентные органы. И приговор ему вынесет суд!

– А какой суд? – хитро спросил мужик с наганом. – Наш или ваш?

– Думаю, ваш.

– Так наш польский суд его отпустит, – парировал мужик. – У нас и суд, и полиция всегда заодно.

– Послушайте, – вздохнул Карпенко, – как у нас говорят, «не спешите поперед батьки в пекло». Мы всего лишь головной дозор нашей танковой бригады, разведка. Мы не можем в каждом селе заниматься польскими полицейскими и наводить порядок. Потерпите несколько дней. Еще сегодня подойдут танки, за ними – войска второго эшелона. А потом и тыловые службы. Насчет врагов Советского Союза и новой обновленной Польши – к ним. И сами не вздумайте никого стрелять – иначе, под суд попадете уже вы. Считаете, что полицейский враг, – заприте его куда-нибудь: в погреб или сарай – и ждите. Наши компетентные органы разберутся.

Вооруженные мужики и парни, притащившие избитого полицейского, недовольно насупились, но спорить не стали. Между ними и лейтенантами неожиданно протиснулась давешняя статная деваха с новым кувшином молока и большой эмалированной кружкой.

– Давайте, пан командир, – сказала она громко, – я и вам налью. А то ваши солдатики пили, а вам и не досталось, – она бесцеремонно совала в руки опешившему от ее молодого напора Карпенко кружку. – Батько велел сказать, – тихонько, чтобы не слышали односельчане, добавила деваха, – если вы полицая с собой не заберете – его хлопцы убьют.

Карпенко взял кружку, позволил наполнить ее пенящимся молоком и поблагодарил девушку. Лейтенант с удовольствием отпил из кружки – молоко было охлажденным, видно хранилось в погребе, и жирным, еще не сепарированным. Он утер второй ладонью белые «усы» вокруг рта и, почему-то, испытал жалость к избитому немолодому дядьке, хрипло втягивающему воздух окровавленным ртом.

– Вы полицейский в этом селе? – спросил он его.

– Да, – с трудом прошамкал дядька разбитыми губами.

– Коммунистов арестовывали?

– Как начальство приказывало, – медленно ответил по-украински польский полицейский. – Да и не коммунисты они были. Так, бузили слегка.

– Как это не коммунисты? – вмешался опоясанный наганом заводила, – Орест Яремчук, по-твоему, не коммунист?

– Отец его, Зиновий, – парировал полицейский, – да, был коммунистом еще в двадцатые годы. А сын его, Орест, никогда, насколько я знаю, в коммунистах не состоял. У нас он таким не числился.

– Так за что ж ты его арестовал?

– Бумага из города пришла: арестовать и доставить. Я и выполнил. А что, да почему – у начальника полиции интересуйся. Знаю, брошюрки у него нашли, против власти. За независимую от Польши Украину брошюрки, за борьбу с «ополячиванием» и про все такое прочее.

– Врешь ты все – «за борьбу с ополячиванием». А у начальника полиции мы еще поинтересуемся! Будь уверен! Все ответите за свои преступления!

– Я на государственной службе, – через боль оправдывался полицай, – что приказывали – делал. А по своему желанию, ты же, Григорий, знаешь, я никого из вас не обижал. На многое даже глаза закрывал. По-соседски.

– Глаза он закрывал! – продолжал брызгать слюной Григорий с наганом, – навек теперь глаза закроешь, падлюка ляшская!

– Ладно! – прервал пререкание Карпенко, – всем тихо! Вашего полицая мы забираем и передаем в особый отдел бригады.

– Дмитрий, ты чего? – удивился Иванов. – На черта он нам нужен? У нас свои задачи. Боевые.

– Володя, угощайся, – протянул Карпенко свою недопитую кружку командиру и товарищу. – Не спорь. Его надо забрать. Потом объясню.

Иванов пожал плечами, принял кружку и отхлебнул – пить прохладное молоко было приятно.

– Ладно, – не стал спорить лейтенант. – В особый отдел, так в особый отдел. Поручаю его тебе. Сам им и занимайся. Привал окончен! – громко добавил он красноармейцам. – По машинам!

– Сидоренко, – подозвал лейтенант Карпенко своего отделенного, – возьмешь поляка и отведешь в мою машину. В кузов. Ты за него отвечаешь.

– Есть, – козырнул Сидоренко и кивнул избитому полицейскому:

– Пошли, пан.

– Оружие полицейского отдайте, – Карпенко приблизился на пару шагов к все еще взбудораженному Григорию и протянул ладонь.

– Чего это? – возмутился и положил руку на кожаную трофейную кобуру сельский ватажок.

– А для порядка, – спокойно ответил Карпенко. – Полицейского вашего мы должны передать в особый отдел вместе с его табельным оружием. А будете возмущаться – отберем у вас заодно и все охотничьи ружья – по зайцам будете из пальцев стрелять.

– Мы ведь за вас. За Советы, – продолжал доказывать Григорий. – Нам самим оружие нужно, для поддержания порядка в селе.

– Товарищ Григорий, для поддержания порядка в вашем селе будут назначены и люди и уполномоченные службы. Потерпите. И сами не нарушайте порядок. Снимайте револьвер – не надо со мной спорить. Или вас тоже арестовать за компанию с полицейским и сдать нашим особистам?

Невнятно загомонили крестьяне с ружьями, но громко возражать не решились. До Григория тоже дошло, что если он не снимет револьверную кобуру сам – ему помогут красноармейцы.

– И, хлопцы, – обратился к местным жителям Карпенко, принимая висящую на ремне коричневую кобуру, – я вам очень не советую самим заниматься наведением порядка у себя в селе. Подождите Красную Армию. Не своевольничайте. Тем более, говорите, что вы за Советы. Не занимайтесь партизанщиной. Сейчас не 20-е годы. Расходитесь. А нам пора следовать дальше.

Когда оба лейтенанта отошли от кучки местных жителей, Карпенко объяснил Иванову спасение им поляка от разъяренных односельчан. Иванов без раздумий одобрил: ему тоже не понравился звериный энтузиазм польских украинцев. Убивать в бою нападающих первыми польских солдат – это одно. Докалывать иногда штыками пленных и раненых – уже попахивало дерьмово, хотя и со скрипом оправдывалось обстоятельствами. Ну, а избиение десятком вооруженных мужиков своего немолодого деревенского полицейского с последующим убийством – было им как-то уж совсем не по душе.

Пока Иванов забирался в башню командирского, с длинной антенной, бронеавтомобиля, Карпенко вернулся к своему автомобилю. Польский полицейский уже сидел на узкой деревянной скамейке в кузове полуторки. Рядом Сидоренко уже успел пристроить охрану – худенького лопоухого красноармейца, примкнувшего узкий штык к своей трехлинейке. Руки поляка по-прежнему были стянуты за спиной и явно доставляли ему мучения.

– Слушай, пан, – обратился к нему негромко Карпенко по-украински. – У тебя семья где?

– Жена здесь, дочка замужем в Замостье.

– Жену добрые односельчане не тронут?

– Думаю – нет. Она местная. Украинка. У нее здесь родня. Правда, мою веру приняла, когда замуж шла.

– Поблизости у тебя родственники или друзья есть?

– Начальство у меня в Любомле. Товарищи по службе там же. Не знаю, что с ними. В селе рассказывали, что там германцы были, разоружили солдат, полицию и ушли. И потом обратно какой-то наш, польский, отряд заходил – кого-то пострелял. Вроде бы, даже какую-то новую германскую полицию.

– А кто-нибудь знакомый из гражданских лиц у тебя поблизости есть?

– Кум есть. Тоже в Любомле живет.

– Теперь так. Мы не собираемся тебя сдавать ни в какой наш особый отдел. Считаю, пока не за что. Я тебя забрал, чтобы ты живым остался. Мы будем проезжать Вишнев. Оттуда, как я понял, до твоего Любомля рукой подать. Там тебя высадим, и иди к своему куму или к товарищам полицейским – пережидай, пока все наладится.

– Пан офицер, – задрожал разбитыми в кровь губами немолодой полицейский, – всю жизнь Бога буду за вас молить!

– Тихо ты, – осадил его благодарность Карпенко. – Во-первых, не шуми. Не привлекай внимание. А во-вторых, не за меня моли, а за девушку, что молоко мне поднесла и за отца ее. Он через нее предупредил, что тебя здесь наверняка убьют. Только не распространяйся об этом никому, чтобы им односельчане не мстили.

– Понял, – через силу изобразил на изуродованном лице подобие улыбки полицейский. – Это дальняя родня со стороны моей жены. Хорошие люди. Но за вас я все равно Бога и Деву Марию молить стану – вы ведь могли их и не послушать.

– Ладно. Моли. Мне без разницы. А руки тебе развяжут, когда от села отъедем. Пускай ваши мужики считают, что ты уехал на заклание.

– Понял, – кивнул поляк.

– Сидоренко, – тихо окликнул Карпенко отделенного командира, – как от села отъедем, чтобы местные не видели, развяжешь пану руки. И посади заранее рядом с ним санитара – пусть потом займется его физиономией и прочими телесными повреждениями, если есть.

В небольшом придорожном селе Вишневе, стоящем на перекрестке двух шоссе, ни немцев, ни польских солдат не оказалось. Теперь путь, согласно приказу, сворачивал на запад, но лейтенант Иванов решил, на всякий случай, проверить и соседний городок Любомль, лежащий совсем рядом за железной дорогой. Не нравились ему эти слухи о немцах, действующих в советской оговоренной на правительственном уровне зоне и о поляках, кого-то там расстреливающих. Еще долбанут во фланг следующему сзади батальону.

Два броневика и один грузовик с пехотой Иванов оставил на шоссе в Вишневе под командой лейтенанта Карпенко, приказав проявлять особую бдительность, а сам с в два раза большим отрядом отправился разведать окраину городка. Благодарный спасенный полицейский сам вызвался проводить отряд и помочь выяснить обстановку у местных. Красноармеец, выполняющий обязанности санитара во взводе, еще в дороге помог поляку в меру своего умения и возможностей: обмыл и обработал йодом раны на лице, сделал холодный компресс и перебинтовал заплывший фиолетовым глаз. Карпенко вернул ему кобуру с наганом и даже оставил патроны. Довольный поляк нацепил обратно ремень с табельным оружием; кое-как отряхнул измятый и местами изорванный мундир от пыли и с трудом натянул потерявшую вид круглую, а не угловатую, как у военных, фуражку на забинтованную голову.

Колонна шла настороже, но люки и броневые створки не закрывали; командиры экипажей привычно выглядывали по пояс из башен, держась за поднятые вертикально стальные крышки. Местные жители, напуганные за последние дни постоянной сменой власти, едва заслышав шум моторов, стремились скрыться с окраинных улиц, заставленных одноэтажными домами. По совету полицейского свернули вправо и остановились на небольшой привокзальной безлюдной площади. Для опроса местных вместе с полицейским, бережно спущенным из кузова, отправилось полдесятка красноармейцев во главе с отделенным Сидоренко.

В небольшой станционной пристройке не нашли ни начальника станции, ни телеграфиста. В одном, скорее техническом, чем служебном помещении обнаружился пьющий чай с толстыми бутербродами седой полноватый мужчина в железнодорожной спецовке, как оказалось, путевой обходчик.

Он рассказал полицейскому, что все станционные работники вместе с начальником еще со вчерашнего дня сказались больными и прячутся по домам. Ждут, чья власть, наконец, установится более-менее надолго.

– А ты чего здесь? – спросил полицейский.

– Дома жена не в духе. Скандалит сильно. Мне спокойнее здесь, – ответил тот. – А путевой обходчик всякой власти нужен. Все по железной дороге ездят. Как без этого?

– Чьи войска в городе? – прервал его размышления полицейский.

– С утра никого не было, – пожал полными плечами обходчик, продолжая жевать и прихлебывать из эмалированной кружки. – Думаю, и сейчас никого: стрельбы не было слышно, тихо.

– А где полиция? На месте?

– Так нашу старую полицию, где вы, пан, судя по форме, служили, германцы еще пару дней назад разоружили и разогнали. Где они теперь – кто знает? Кто дома прячется, кто с нашими, в смысле с польскими, отрядами на запад или на юг подался. Были и такие – я видел.

– Почему говоришь: «старая полиция»? Была еще и новая?

– Буквально пару дней, но была, – кивнул обходчик. Германцы туда людей набрали, кто им симпатизирует; раздали трофейные винтовки и пистолеты. И поручили за порядком в городе следить, пока остальные германские войска подойдут. Но когда эти германцы, загрузив составы продовольствием и отобранным оружием, уехали обратно на запад, в городе откуда-то появились наши, польские, отряды. Злые как черти. Поставленную немцами полицию за поддержку врага насмерть постреляли. А потом и сами ушли. Да вот со вчерашнего дня никого и не видно. Теперь вот Советы приехали. Как думаете, пан полицейский, надолго?

– Один бог ведает в этой свистопляске, – тихонько высказал свою точку зрения немолодой полицейский и громче спросил:

– А телефонная связь работает?

– С утра работала, – кивнул обходчик.

– Аппарат у начальника?

– Да. Но там заперто. Начальник ключи с собой уносит.

Полицейский, добросовестно переводивший на украинский для Сидоренко все ответы обходчика, сам предложил выбить дверь в кабинет начальника станции и получить доступ к городскому телефону. Так и сделали. Два мощных удара толстым железным затыльником винтовочного приклада в крашенную серым цветом филенчатую дверь – и отколовшаяся часть дверного косяка выпустила наружу блестящий язычок английского замка. Телефон действительно работал. Полицейский позвонил по нескольким номерам, переговорил с нужными людьми и подтвердил отделенному: ничьих войск со вчерашнего дня в Любомле нет. Продовольствия и горючего – тоже. Что не вывезли немцы – забрали свои, поляки. Все учреждения и магазины с лавками закрыты.

– Красноармейцы с полицейским вышли на маленькую площадь, заставленную боевой советской техникой. Лейтенант Иванов, выслушав Сидоренко, решил больше на разведку Любомля время не тратить, а следовать на запад согласно приказу. Спасенный ими польский полицай, он чувствовал, говорил правду. Его собеседникам, если сам полицейский им верил, тоже не было смысла врать. А прочесывать городок с малыми силами – не самая умная затея. Дружески простились с остающимся здесь воспрянувшим духом служивым и, объединившись с оставленной в Вишневе частью отряда, двинулись дальше.

9. Мост преткновения.

Судя по карте, до Западного Буга оставалось около двадцати километров. Все эти километры по гладкому, покрытому плотно укатанным щебнем шоссе промелькнули довольно незаметно. Как один.

Крошечное, утонувшее в садах, село Старовойтово с раскинутыми далеко друг от друга усадьбами было последним перед рекой. Его прошли на скорости, не задерживаясь. И вот уже мост. Остановились, немного не доезжая. Ни с той, ни с этой стороны никого, даже если в бинокль посмотреть. Несколько красноармейцев настороженно, с винтовками, взятыми на руку, прошли на тот берег. Еще двое сбежали по прибрежному пологому откосу к воде и осмотрели, насколько смогли, пролеты над быками снизу. Ничего подозрительного никто не заметил. Первым пропустили по мосту пустой грузовик с седоусым Величко за рулем, его вооруженные пассажиры перешли следом на ту сторону пешим порядком. Красноармейцы рассыпались перед мостом широким редким полукругом. Следом спокойно переехали реку броневики отделенных Полуэктова и Крюкова из второго взвода. Четыре броневика и две полуторки с пехотой остались на восточном берегу. Приказ комбата выполнен – мост захвачен. Теперь только осталось дождаться подхода батальона.

Голощапов попытался связаться по рации с батальоном, но связи, как уже часто случалось в этом Походе, не было, даже в режиме телеграфа. Иванов на всякий случай организовал оборону моста с двух сторон. На западном берегу броневик Полуэктова расположился прямо на шоссе, а Крюкова притаился за каким-то запертым деревянным сарайчиком. Полуторка Величко съехала с дороги на обочину, а негромко зароптавшим между собой красноармейцам их отделенный командир Сидоренко передал приказ Карпенко окопаться с двух сторон от шоссе. Рыть окопы лейтенант задумал не столько из боязни вражеской атаки, сколько для совсем не лишней учебы своих бойцов и чтобы бездельем не маялись. Тем более что в помощь к малым пехотным лопаткам в брезентовых чехлах у каждого на поясе в полуторке и на бронеавтомобилях имелись штыковые лопаты нормального размера.

На восточном пологом и более лесистом берегу реки лейтенант Иванов поставил свой и Дементьева броневики на дороге перед самым мостом уступом с небольшим интервалом между ними, перекрывая обе полосы движения; остальные две бронемашины загнал в засаду между деревьями в придорожные кусты, замаскировав срубленными ветками. Половина красноармейцев тоже принялась зарываться в землю по сторонам от шоссе, а другая, радуясь, что не нужно копать, засела в лесу вместе с броневиками.

Немного переждав суету появившихся чужих солдат, привычным мостом попробовали воспользоваться местные. С западной стороны подъехала телега с какими-то мешками и бидонами. Пегой с обвислым животом лошадью правил молодой парень в жилетке и городской шляпе. Он вопросительно остановился, не доезжая метров десяти до броневика Полуэктова.

– Проезжай, пан! – крикнул ему молодой солдат с винтовкой на ремне и приглашающе широко махнул рукой. Одетых в цивильное и не вызывающих подозрение мужчин, а также стариков, женщин и детей командир приказал пропускать без досмотров и расспросов. Пан молча кивнул, тряхнул вожжами, трогая лошадь, и проехал, настороженно поглядывая из-под густых бровей на чужих солдат.

В обратную сторону хлопчик лет восьми прогнал длинной хворостиной упитанных серых гусей. С опаской проехал на велосипеде почтальон в форме, его тоже ни о чем не спрашивали. Шли селяне и пешком в обе стороны поодиночке и группами.

Одна группа, идущая с восточного берега на западный, не понравилась отделенному командиру Рязанцеву, дежурившему около переднего броневика. Пятеро коротко стриженых мужчин разного возраста в гражданской одежде, очень похоже, что с чужого плеча.

– Стойте! – крикнул по-русски Рязанцев, подняв руку. Мужчины настороженно остановились. В отрытом окопе сбоку от дороги верзила пулеметчик Дрокин повернул свой растопырившийся сошками на бруствере ДП с широкой тарелкой диска в сторону группы и прижал приклад к плечу, поддерживая снизу левой рукой.

– Давно форму скинули? – спросил Рязанцев.

– Нье розумием, – ответил один из поляков. Подошел коренастый красноармеец Плахотнюк, спросил по-украински:

– Дэ ваша вийськова форма?

– Нье розумием, – повторил поляк.

– А вот зараз розстриляем вас у канави – зразу розумиты почьнэтэ, – пригрозил Плахотнюк, назло не переходя на польский и, для подтверждения своих слов снял винтовку с плеча. Сразу же другой мужчина стал понимать украинский.

– Мы жители Любомля, – ответил он, – идем на работу в Хелм. Мы не солдаты.

– Да неужто, не солдаты? А документы покажите.

– Какие документы? – неубедительно удивился поляк? – Мы всегда здесь без документов ходили.

– Плахотнюк, обыщи их, – велел Рязанцев. Подошли еще два красноармейца с винтовками в руках и стали напротив. Плахотнюк выстроил мужчин в ряд и стал поочередно обыскивать, охлопывая своими широкими загрубевшими ладонями. Нашел большой плоский пистолет ВИС-35 с запасной обоймой, две гладкие яйцеобразные гранаты и солдатские книжки. Обладатель пистолета оказался старшим капралом.

– Так говорите, не солдаты? – саркастически спросил Плахотнюк, передав отобранное Рязанцеву. – На работу в Хелм идете?

– Армия развалилась, – пожал плечами немолодой поляк. – Мы по домам разошлись. Отпустите нас, будьте так добры.

– А пистолет вам зачем? Гвозди забивать? А гранаты – рыбу глушить?

– Просто оставили. Жаль было выбрасывать. А винтовки бросили. Отпустите нас. Мы против Советов ничего не имеем.

– Товарищ командир! – крикнул Рязанцев. – Это солдаты переодетые. Что с ними делать?

Карпенко подошел, оправляя гимнастерку, просмотрел документы, взял в руки тяжелый пистолет.

– Спроси, – велел Плахотнюку, – откуда идут?

– Из Ковеля, – ответил поляк. – Наша рота почти вся разошлась по домам. Кто переоделся, кто в мундире ушел. Отпустите нас.

– Не могу, – покачал головой Карпенко. – У нас приказ: всех польских солдат задерживать.

– Зачем мы вам нужны? – продолжал уговаривать поляк. – Мы все мирные жители. Нас только с началом войны мобилизовали. Дома семьи ждут.

Подошел Иванов. Вник в ситуацию.

– Слушай, Володя, – тихонько сказал Иванов Карпенко, – а на хрена они нам сдались? Ну, переоделись мужики и разбежались из армии по домам. Оружие у них забрали и пусть валят с богом.

– А приказ: всех польских солдат задерживать, разоружать и отправлять в плен? Кто-нибудь из твоих или моих солдатиков настучит куда следует – потом объясняйся. Оно того стоит?

– Ладно, Дима, – пожал плечами Иванов, – ты прав. Доблестно берем их в плен, до подхода батальона. Распорядись их охраной.

Попавшихся поляков отвели в немного в сторону, в тень, под одинокое дерево, и усадили на землю. Напротив стал в караул с винтовкой у ноги невысокий и худенький лопоухий красноармеец по фамилии Пырин в грязной мешковатой гимнастерке и неаккуратно накрученных обмотках.

Голощапов все-таки сумел связаться по рации с батальоном. Ждать прибытия основных сил оставалось не меньше двух часов. В принципе, недолго. Продержимся.

И тут вдали из-за поворота шоссе, ведущего с востока, показались всадники. Лейтенант Иванов навел бинокль – польские уланы. Вначале прошла верхами небольшая группка. Через время выехала длинная вереница по четыре в ряд. Иванов распорядился всем приготовиться к встрече. Ну, не нравились ему уланы. После нападения на привале почему-то не нравились. Одни красноармейцы заняли недавно отрытые окопы, другие притаились за деревьями. В броневиках сняли башни и орудия со стопоров, выключили инерционные предохранители. Плененных поляков лопоухому несуразному Пырину, на всякий случай, велели загнать под мост.

–Уланы приблизились. Навстречу передовому разъезду уверенной походкой вышел лейтенант Карпенко и стал, заложив большие пальцы за широкий командирский ремень. Сопровождал его с винтовкой на ремне красноармеец Плахотнюк. Встретились они метрах в двадцати от передового броневика. Карпенко, доброжелательно улыбаясь, поднял руку – всадники придержали коней.

– Что у вас за отряд? – спросил он по-украински. Поляки переговорили между собой по-своему – и вперед выехал сумрачный чернявый дядька лет сорока с усами темной подковой и с одной нашивкой на погонах

– А вы кто будете? – спросил он тоже на украинском.

– Мы-то? – переспросил Карпенко. Мы – бронеавтомобильная рота танковой бригады Красной Армии.

– А мы – уланский полк Войска Польского.

– Кто вами командует?

– Пан полковник Бабич.

– Пригласите его сюда.

– Зачем?

– Чтобы обсудить с паном полковником условия сдачи вашего полка. (Сумрачный улан передал командиру разъезда с тремя нашивками на погонах требования Советов и выслушал его ответ).

– Какая еще сдача? – сказал он. У нас целый полк. Вы нас не остановите. Даже не пытайтесь. Мало нам германцев, так еще и вы к нам вторглись? У нас приказ вас не трогать, пока вы не попытаетесь нас разоружить. Попытаетесь нас задержать – мы вас атакуем.

– С саблями наголо на броню? – белозубо усмехнулся Карпенко. – Надеетесь проткнуть?

– С саблями или не с саблями, а может и с пушками. Но кавалерийский полк на два броневика и горстку пехоты – да мы вас в лепешку раскатаем и в грязь втопчем. Лучше, панове большевики, пропустите нас на ту сторону по-хорошему.

– Не имеем права, – грустно покачал круглой головой Карпенко. – К большому моему сожалению. Приказ. К тому же мы только лишь передовой отряд, а на подходе наша танковая дивизия с моторизованной пехотой. Позовите сюда для переговоров пана полковника или какого-нибудь офицера.

Поляки переговорили между собой, не попрощавшись, развернули коней и галопом понеслись, выбивая подкованными копытами облачка пыли из втоптанной щебенки дороги, обратно к своему полку, остановившемуся метрах в двухстах позади. Полк или не полк. Сколько Иванов не рассматривал в бинокль, высунувшись из башни, растянувшуюся по шоссе массу конницы – понять он не мог.

– Не нравится мне их настроение, – покачал головой Карпенко, вернувшись к командирскому бронеавтомобилю. – По-хамски разговаривали. Говорят, у них целый уланский полк. Требуют пропустить. Ускакали вообще посреди разговора, не прощаясь. Прямо по-английски.

Впереди польской конницы выехали на серых лошадях офицеры и стали внимательно разглядывать в бинокли советские позиции у моста. Несколько десятков улан быстро спешились, передав поводья коноводам и, перебежав неглубокие кюветы по обе стороны дороги, скрылись между деревьев.

– Их нельзя близко к бронемашинам подпускать, – сказал Иванов. А пехоты нашей в лесу мало. Дима, пошли к ним вестового – пусть к мосту возвращаются. И машины и красноармейцы. Здесь будем оборону держать. На расстоянии.

Через время замаскированные броневики неожиданно для поляков выползли, ревя моторами и треща ломаемыми ветками, из придорожных укрытий и, сопровождаемые сзади своим пехотным прикрытием, вернулись к мосту. Прибежавшие красноармейцы, взявшись за малые и большие лопаты, вполне понимая серьезность момента, без понукания командиров, принялись зарываться в землю. Иванов рассмотрел в бинокль, как большой отряд польской конницы из арьергарда колонны поворотил коней и рысью пошел назад, а потом свернул вправо. Его осенило. Оставив бинокль висеть на узком ремешке, лейтенант открыл палетку с картой, вставленной под целлулоид. Посмотрел. Справа, примерно в километре от охраняемого его отрядом автомобильного моста, находился другой мост – железнодорожный.

– Они нас сейчас обойдут, – сказал он боевому товарищу-подчиненному и показал пальцем на карте. – Так, Дима, я остаюсь здесь, а ты берешь под свое начало два моих бронеавтомобиля, что были в лесу; одно свое отделение садишь в грузовик; переезжаешь с ними на ту сторону и вот по этому проселку (провел пальцем) гонишь вдоль реки. Переезжаешь мост снова на восточную сторону и занимаешь оборону. Должен успеть. Им, судя по карте, скакать дольше. Если паны не будут стрелять по тебе, а только станут опасно приближаться – дашь пулеметную очередь поверх голов. Если не поймут – бей на поражение. Нам бы два часа (он глянул на часы), даже уже час сорок пять продержаться – а там и танки подойдут. Попробую опять с батальоном связаться и поторопить.

– Может, не боем, а переговорами время потянуть? – предложил Карпенко.

– Да я и не против, – согласился Иванов. – Осталось только, чтобы и поляки предпочли говорить, а не атаковать.

Отделение Осташкевича быстро и без суеты заняло места в кузове своей полуторки, броневики развернулись, и небольшой отряд Карпенко помчался через мост. Группка польских офицеров продолжала наблюдать в бинокль издалека.

– Отделенный, – подозвал к себе Рязанцева Иванов, – берешь с собой еще одного бойца, кто у тебя по-польски или по-украински говорит, и идешь навстречу к панам. Винтовки возьмете на ремень. Скажете, что через железнодорожный мост они зря надеются проскочить – там их тоже ждут. Нам главное – потянуть время, – пояснил Карпенко. – Наши танки на подходе.

– Есть, товарищ командир, потянуть время. Это я могу, – ухмыльнулся Рязанцев. Кликнул уже бывшего в должности переводчика массивного Плахотнюка и пошел вместе с ним к уланам. Навстречу на рысях вынеслись двое верхоконных: молоденький светловолосый офицерик с одной звездочкой на каждом погоне и давешний сумрачный усатый улан. Говорили опять по-украински и коверкать польский язык Плахотнюку не пришлось.

– Спрашивает, что мы хотим? – перевел он, хотя это особо и не требовалось, Рязанцеву.

– Чтобы вы передали своему пану полковнику, что железнодорожный мост тоже перекрыт. Может не проверять. Вам лучше сдаться.

– Если мы атакуем – вы нас не удержите. Ни здесь, ни на железнодорожном мосту.

– Пан в боях участвовал? – спросил Рязанцев.

– А какое это имеет значение? – гонористо задрал узкий подбородок офицерик.

– А такое, – спокойно отвечал через Плахотнюка Рязанцев. – Что я уже за эти несколько дней насмотрелся, к чему приводят взрывы осколочных снарядов в тесных рядах польской конницы. Также замечательно все и всех сметает (если с близкого расстояния) картечь. Впечатляет и кинжальный огонь курсовых и спаренных пулеметов. Мечтаете завалить нас своими трупами и по ним прорваться на ту сторону? Может, кто и прорвется. Но далеко не все. Оно вам надо?

– То же самое и мы можем спросить вас: «Оно вам надо»? Да, кого-то из нас вы, конечно, убить или ранить сможете. Но атаку уланского полка на пущенных в галоп лошадях вашим нескольким броневикам и горстке пехоты не остановить – сметем и на ту сторону прорвемся.

– А зачем вам на ту сторону? – продолжал тянуть время Рязанцев. – Там уже немецкие отряды, как по бульвару, на своих бронетранспортерах и танках разъезжают. Слышали, небось: они пару дней назад даже с этой, восточной, стороны Буга, в Любомле были. Выгребли подчистую оружие и продовольствие. Ваших поляков постреляли почем зря.

– Про германцев в Любомле мы слышали, вот и идем на ту сторону – их бить. А против бронетехники и их, и вашей, у нас тоже пушки имеются.

– Ох! Напугал! – оскалил, острые, желтоватые от табака зубы в усмешке Рязанцев. Пытались нас уже пушками напугать. Да вот, как раз, два дня назад. Возле деревеньки… Как она называется… Ива… Не. Ветла… Не. О! Верба! Мы под этой самой Вербой вашему польскому отряду чин чином, как полагается, сдаться предложили. Так нет же, они выкатили в поле батарею и начали с передков снимать…

– Слышали мы про этот бой, – подтвердил сумрачный дядька в уланском мундире. – Много вы наших там сгубили. А ваш пан Молотов утверждал, что с миром в Польшу идете.

– Вы читали речь товарища Молотова?

– Командиры читали. Пишет он там одно, а вы сюда, как и германцы, пришли захватчиками. Польшу между собой делите.

– А вы предпочитаете, чтобы ее всю целиком Гитлер захватил?

– Мы предпочитаем, чтобы ни его, ни вас на нашей земле не было.

– И что дальше? Почувствовав такое ваше предпочтение, немцы сами уйдут? Разбить и прогнать вы ведь их не можете. Вы полмесяца до нашего появления здесь только отступали.

– Ладно, говорить о таком – не наше дело. Наше дело выполнять приказы. Мы передадим ваше предложение пану полковнику.

Двое поляков, так же невежливо, как и в первый раз, не попрощавшись, завернули коней и рысью пустили обратно. Красноармейцы вернулись к машине Иванова и отчитались в переговорах.

– Да, – кивнул лейтенант. – Пушки у них в колонне вполне могут быть. Какие-то упряжки в конской толчее просматриваются. Давайте так. Рязанцев, возьми топор, сруби где-нибудь прямую ветку метра полтора длиной, обтеши, привяжи к ней белую материю, хоть бы и портянку (только свежую), и сходи с Плахотнюком опять вперед, метров на сто. Вон, видишь, куст слева на обочину выдается? Пожелтевший.

– Вижу, – всмотрелся Рязанцев.

– Вобьешь этот флажок возле дороги на уровне куста. Крепко вобьешь, чтобы ветром не свалило. Уверен, поляки к вам опять подскачут. Скажешь им, что дальше этого флажка им заходить и заезжать запрещается – открываем огонь без предупреждения. Также передашь, что мы тотчас ударим из пушек, если они свои орудийные упряжки свезут с дороги. Только увидим, что их орудия не на шоссе – бьем на поражение. Насколько мы говорим серьезно – пусть еще раз вспомнят Вербу. Касается это и спешенных улан, которых послали в лес. Заметим их по эту сторону флажка – стреляем. И стреляем не только по ним, но и по колонне. Просто воспримем этот факт, как нападение на нашу позицию.

– Есть, товарищ командир, вбить флажок и предупредить поляков, – браво козырнул довольный Рязанцев и побежал выполнять приказ. Двое верхоконных поскакали навстречу Рязанцеву и Плахотнюку еще до того, как они успели дойти до указанного Ивановым куста.

– Куда вы направляетесь? – спросил сумрачный дядька.

– Куда командир приказал – туда и идем, – ответил Плахотнюк, несший на плече прямую полутораметровую заостренную топором ветку, на которую была повязана почти белоснежная свежая портянка. Поляки поставили коней поперек шоссе, мешая проходу красноармейцев. Рязанцев и Плахотнюк попытались обойти их с разных сторон, но уланы, понукая шенкелями и поводом свои фыркающие средства передвижения, опять загородили им дорогу.

– Слушай, пан, – зло улыбнулся крепкий телом и кулаками Плахотнюк сумрачному усатому улану, – добром прошу: не мешай – штыком пырну.

– А саблей пан по шее получить не желает? – дядька похлопал левой рукой по сверкающему начищенной латунью эфесу клинка, наискось закрепленного в ножнах под левой лопастью седла. – Пусть даже и по такой бычьей, как у него.

Плахотнюк на грубый комплимент своей крепкой шее не обиделся и снова попробовал обойти лошадь, и снова улан его не пропустил. Плахотнюк длинно и матерно высказался о дядьке, его матери и коне под дядькой, предположив некий противоестественный физиологический процесс между ними в разной последовательности; выронил белый флажок на дорогу; схватил поляка двумя руками за левый сапог, резко вырвал его назад из стремени и мощно толкнул ногу вверх. Сумрачный дядька не успел ничего предпринять, как вылетел из седла на другую сторону и тяжело рухнул на довольно жесткое покрытие шоссе. Молоденький офицерик успел было схватиться правой рукой за свою саблю, но длинный граненый штык трехлинейки Рязанцева уже остро уперся ему в нагнувшуюся грудь.

– И не пробуй, пан, – сказал по-русски отделенный и покачал головой. – Проткну к хренам собачьим.

Офицерик вполне уразумел русскую речь, подкрепленную острием штыка, убрал руку и гордо выпрямился в седле. Грохнувшийся на плотно утрамбованный щебень улан выпутал застрявшую правую ногу из стремени, сел и, охая от ушибов, потянул из-за спины висевший наискосок карабин.

– Не успеешь, – наставил на него свою винтовку Плахотнюк и снял с предохранителя. – Убери, пан, руки. Сам встать сможешь?

– Нет, – покачал головой улан. – Не смогу. Ты, гад, пся крев, меня покалечил.

– Тебе штыком помочь? – ядовито ухмыльнулся Плахотнюк. – Или пристрелить, чтобы не мучился? Вставай! Нечего было конем на меня наезжать и саблей грозить. Пан сам виноват.

Еще более сумрачный, чем до падения дядька, скорчив жалобную, физиономию, кряхтя и постанывая, все-таки самостоятельно поднялся на ноги и оперся на послушно оставшегося стоять на месте коня. Засуетились, было, поляки в начале колонны, потянули из-за спин маузеровские карабины, но, остановленные своими офицерами, на помощь парламентерам не помчались. Небольшая драка без применения оружия по непонятной на расстоянии причине – это еще не повод начинать бой с пушечными броневиками Советов.

– Плахотнюк, – велел Рязанцев, – скажи панам, чтобы спокойно ехали впереди нас шагом вон до того куста (показал рукой). И шутки не шутили: за оружие не хватались и нестись галопом к своим не пытались. Будем стрелять в спину без предупреждения.

Возле назначенного лейтенантом Ивановым куста все остановились. Уланы повернули коней к злобным представителям Советов и недовольно (особенно ушибленный дядька) на них уставились, ожидая разъяснений. Плахотнюк вытащил из-за ремня прихваченный топор и крепко вбил обухом возле намеченного придорожного куста белый флажок.

– Как велел наш товарищ командир передать вашему пану полковнику, – начал Плахотнюк, засовывая топор обратно за ремень, – вот это место (он показал грязным толстым пальцем) объявляется границей охранной зоны моста. Если кто-нибудь из вас, вэльмышановные, пройдет или проскачет за нее – открываем огонь. Если вы свои пушки свезете с полотна дороги или просто начнете снимать с передков – открываем огонь. Если посланные вами в лес спешенные уланы покажутся из-за деревьев нам на глаза ближе вот этой границы – открываем огонь.

– Какое право имеет ваш товарищ командир приказывать нашему пану полковнику?

– Право сильного, – пожал крепкими плечами Плахотнюк, – и приказ нашего советского командования. Хотите его оспорить – попробуйте. Насколько я слышал: башенные орудия уже заряжены. Огонь откроют моментально. И без предупреждения.

Красноармейцы и поляки разошлись в разные стороны от белого флажка. Медленно потянулось время. Уланы по-прежнему сидели в седлах и орудийные упряжки – лейтенант Иванов часто поглядывал в бинокль – на обочину не скатывали. Опять удалось связаться с батальоном. Рота бэтэшек во главе с комбатом ускорилась и могла подойти примерно в течение часа. Время работало на советский отряд.

Направив все свое внимание на уланский полк (или меньше, может, паны и привирают в большую сторону) Иванов (к собственному стыду) совершенно упустил положение на западной части моста, где открыто на дороге стоял броневик Полуэктова; за деревянным сарайчиком притаился броневик под командой Крюкова; а в двух коротких окопчиках по сторонам от дороги засело отделение Сидоренко. Неожиданно Иванов увидел между собой и поляками опускавшуюся с неба красную сигнальную звездку, судя по траектории, выпущенную сзади, с той стороны реки. Он резко обернулся.

Ракетой привлек его внимание Полуэктов, по пояс выглядывающий из башенного люка. Полуэктов помахал рукой на запад, но Иванов и сам уже увидел выползающую в полукилометре из-за поворота дороги новую напасть. Поднял бинокль: впереди катил небольшой безбашенный броневичок, похоже, пулеметный; за ним непонятные машины покрупнее и с башнями – подробнее не рассмотреть из-за пыли и расстояния. Поляки стремятся на восток? Вряд ли. Наших там быть еще не должно. Да и техника какая-то незнакомая. На Ба-10 и БА-20 не похожа… Немцы? Окраска какая-то серая. Ни тебе флагов, ни опознавательных знаков не видно… А у нас? Мать-перемать – тоже ведь хрен что за обсевшей пылью рассмотришь. И красные флаги перестали на башни вывешивать… М-мать! Расслабились. Иванов нагнулся в люк и крикнул Минько:

– Гена, красный флаг подай! Живее!

Минько подал свернутый небольшой флажок на коротком древке. Иванов его расправил и помахал им Полуэктову. Тот понял – достал свой и прикрепил на башне. Легкий ветер развернул небольшое полотнище, показывая красноармейскую принадлежность отряда приближающемуся войску. То, что это немцы, Иванов больше не сомневался. Понял ли это Полуэктов? Лейтенант подозвал из окопа ближайшего красноармейца и послал его пешим галопом на тот берег: предупредить, чтобы не вздумали огонь по союзникам открывать. Зря, что ли в Москве договор о ненападении недавно подписали? Здорово, что немцы появились, теперь вместе с ними поляков точно удержим до подхода батальона.

Что было в голове у немецкого командира – непонятно. Но когда до моста оставалось метров триста, его отряд неожиданно рассыпался в стороны: один броневик съехал через неглубокий кювет влево (если смотреть с советской стороны), на узкую полоску травы между полотном дороги и близким лесом; четыре выехали на довольно широкое покрытое невысокой уже начинающей жухнуть травой, пространство вправо; а два остались на дорожном полотне. Теперь Иванов хорошо рассмотрел в бинокль союзников: один легкий броневичок без крыши и с пулеметом за щитком (он остался на дороге, но пропустил вперед себя более крупного башенного собрата); и шесть массивных, чем то в профиль даже похожих на его БА-10, угловатых машин. За броневиками, дальше по шоссе, остановились крытые серым брезентом грузовики, как оказалось, полные солдат. Солдаты в серо-зеленых мундирах и глубоких касках моментально спешились и группами пристроились за броней. Немцы вполне профессионально (каждый экипаж и каждый солдат знали, что им делать) развернулись в атакующий порядок и неотвратимо, как на учениях, двинулись на советские позиции на том берегу. Они что, с ума посходили? Не видят, что у моста не польские паны, а Красная Армия? Или, может быть, видя польскую колонну на этом берегу, хотят нам помочь?

Полуэктов тоже забеспокоился таким проявлением дружелюбия и послал навстречу союзникам красноармейца из отделения Рязанцева с белым сигнальным флажком, который только что прибежал к нему от Иванова. Красноармеец быстрым шагом пошел посередине шоссе, размахивая над головой общеупотребимым парламентерским символом. Его форма явно отличалась от польских мундиров и цветом и фасоном. Спутать с поляком его мог только слепой или напрочь бестолковый. Опять же, белый флаг над головой. Но передний угловатый башенный броневик на шоссе неожиданно выплюнул короткую пулеметную очередь прямо ему в грудь – красноармеец выронил флажок и упал на спину, отброшенный несколькими пулями; недолго посучил ногами, не желая расставаться с молодой жизнью, и затих.

«Хватит! – молниеносно пронеслось в голове Иванова, – с поляками в первый день первыми огонь не открывали – потеряли экипаж Сердюка. Фашисты прекрасно видели – в кого стреляли».

– Коля, заводи и разворачивайся! – крикнул Иванов Гурину и показал по пояс виднеющемуся из башни второго броневика Дементьеву, круг над головой. – К бою! Меняй на бронебойный! – добавил заряжающему Минько, а сам опустился на сиденье и опустил крышку люка.

Комэкипажа Полуэктов тоже все видел, наблюдая за приближающимися немцами, высунувшись из башенного люка. Приказ командира «не стрелять» приказом, но откровенное убийство красноармейца с белым флагом все поставило на свои места и сняло маски. В пушке, у Полуэктова тоже был заложен осколочный снаряд со снятым колпачком на случай атаки улан. Он мгновенно соскочил вниз на свое сиденье и, сняв со стопоров, лихорадочно закрутил ручки маховиков, пытаясь поймать в перекрестье оптического прицела броневик, расстрелявший красноармейца.

– Следующий бронебойный! – успел крикнуть Полуэктов своему башенному стрелку и нажал на педаль пушечного спуска. 45-мм осколочная граната, не задев взрывателя, отрикошетила от покатого под острым углом верха немецкого капота и разорвалась лишь при ударе о 14,5-мм вертикальную переднюю часть кабины между закрытыми броневыми заслонками водителя и радиста, сделав в ней вмятину и не опасно ранив отколовшимися изнутри осколками одного и второго.

Почти одновременно по советскому броневику, совершенно открыто стоящему на шоссе, ударили короткими трассирующими очередями 20-мм автоматические пушки трех немецких бронемашин. И в лоб и слегка сбоку. Шансов у экипажа Полуэктова не было никаких: мотор был еще заглушен, маневрировать он не успевал, бронебойный снаряд только подносился к открытой казенной части пушки башенным стрелком. О том, чтобы покинуть еще не поврежденную машину не было даже мыслей. 150-граммовые остроголовые стальные снаряды меньше чем с трехсот метров почти все (несколько попавших в борта отрикошетили) с легкостью вспороли всего лишь противопульную 10-мм броню советской машины и разорвались внутри. Взрывчатого вещества в каждом таком снаряде было немного (каких-то несколько граммов), но разнести на осколки собственный стальной корпус – вполне хватило. Небольшое количество мелких осколков безжалостно посекло экипаж и пробило дурацки расположенные внутренние бензобаки. Один из последних разорвавшихся снарядов своей маломощной вспышкой воспламенил пары вытекающего бензина…

Пулеметчик сразу потерял сознание от осколочных ран, а водитель, раненый не опасно, но в пропитанном со спины бензином и вспыхнувшем комбинезоне успел откинуть боковую дверцу и выскочить наружу. Он дико кричал, сгорая заживо, сбежал с дорожного полотна на пожухлую траву, упал и, катаясь, тщетно пытался сбить пламя. Немцы по нему не стреляли. То ли из садизма (пусть помучается), то ли не видя надобности тратить патроны на того, кто и так нежилец.

Сразу погиб башенный стрелок, пробитый в грудь острой головной частью малокалиберного снаряда еще до его разрыва. Собственный бронебойный снаряд, который он так и не донес до зарядной каморы, бесполезно грюкнул о железный пол боевого отделения.

Командир экипажа Полуэктов получил осколочные ранения в оба бедра и левое плечо. Сознания он не потерял, но выбраться из загоревшейся машины самостоятельно уже не смог. Правой рукой ему удалось открыть защелку крышки люка и даже откинуть тяжелый полукруг вперед-вверх, но встать на сиденье и вылезти из башни, подтягиваясь лишь одной правой рукой – сил не хватило. Горящий бензин все больше вытекал на пол из пробитых баков, увеличивался жар. 22-летний Полуэктов с болью и ужасом ждал неминуемой страшной развязки. В последние мгновения он, почему-то, больше всего пожалел, не о том, что так и не успел добиться близости от симпатичной продавщицы Тани из местечка, где они перед самым Миролюбивым походом стояли, а о том, что из-за раненных ног не может нажимать на педаль спуска и бить по проклятым фашистам хотя бы из спаренного пулемета. От жара, наконец, взорвался не до конца вытекший бензобак, прекратив физические и душевные мучения мало целованного парня.

Второй на западном берегу броневик, укрывшийся за деревянным сараем возле леса, тоже успел выстрелить в длинный борт одной из немецких бронемашин, но тоже осколочной гранатой. Граната удачно угодила в переднее правое колесо и взрывом напрочь повредила подвеску. Трехосный серый броневик слегка клюнул длинным капотом и остановился в невысокой траве. Комэкипажа Крюков решил пока остаться за хлипким прикрытием сарая и бить фашистов из укрытия, впрочем, его водитель уже запустил мотор и был готов маневрировать. Следующим снарядом, уже бронебойным, Крюкову удалось поразить обездвиженную вражескую машину в борт, под башню. Но и немцы его засекли по вспышкам орудийных выстрелов. Серые броневики стали охватывать сарай широкой сжимающейся подковой, поливая короткими трассирующими очередями. Третьим выстрелом Крюков промахнулся, а сам получил парочку снарядов в капот – двигатель, работающий на холостом ходу, дернулся и заглох. После четвертого выстрела Крюкова фашист наконец-то густо задымил и больше не огрызался. С обратной стороны немецкой машины выбрались два солдата в черных мундирах и, поддерживая друг дружку, спотыкаясь, медленно потрусили назад.

Отрывшие неглубокие окопы с двух сторон от дороги бойцы Сидоренко попытались прижать огнем двигающуюся за броней многочисленную вражескую пехоту. Длинными очередями поливал серо-зеленые фигурки из своего Дегтярева-пехотного, расставившего сошки за бруствером, пулеметчик Соколовский. Вразнобой и почти безрезультатно палили из винтовок с примкнутыми игольчатыми штыками остальные красноармейцы. Если в ближнем бою они уже набрались хоть какого-то успешного опыта, то попадать с нескольких сотен метров по бегущим (пусть даже навстречу) мишеням еще не научились. А стрелковая подготовка в мирное время была у них, как и у большинства, явно недостаточной.

Но немцы тоже хотели жить, а не принимать пули незащищенной грудью – группа солдат, которую щедро обхаживал своим свинцовым вниманием Соколовский, частично забежала от его огня за броневик, а частично залегла в невысокой пожухшей траве. Залег и пулеметный расчет с МГ-34. Прекрасно знающие свое дело немецкие пулеметчики молниеносно открыли густой прижимающий огонь уже по советской позиции. Пули сперва веером прочирикали по-над самым окопом. И только высокий Соколовский успел пригнуться, как более низкая очередь насквозь прошила слабый бруствер – комки выбитой глины застучали по его каске.

Седоусый шофер Величко решил от греха подальше, пока не подбили, отогнать свою полуторку в сторону от наступающих немцев. На ту сторону реки, через мост, – уничтожат. Только влево, на проселочную дорогу, по которой недавно проехали два своих броневика и грузовик. Бегством он это не считал: помощь от его карабина против немецкой брони и примерно роты пехоты небольшая, посадить своих красноармейцев обратно в кузов и спасаться вместе с ними – не получится (и при посадке их постреляют, и потом, кто живой сядет – в движении очередями через деревянные борта посекут). Кстати, и группу Карпенко сюда на помощь позвать не помешает. Шофер той полуторки, когда проезжал мимо, крикнул ему, что они к железнодорожному мосту вниз по реке неподалеку направляются.

Величко сразу свернул с дороги и на полном газу, подпрыгивая на кочках и выбоинах, помчал к недалекому проселку. Кто-то из немцев дал запоздалую трассирующую очередь и прошил ему борт. 10-зарядный магазин бронебойных снарядов, предназначенных для советской бронетехники, фашист сменить не успел и никакого ущерба, кроме крупных (от самих снарядов) и мелких (уже от их осколков после разрыва) дырок в деревянных бортах и днище кузова, полуторка не получила. Угол леса на пересечении шоссе и проселка быстро скрыл слегка раненный, но не потерявший подвижности грузовичок от немецкого огня.

Обездвиженный броневик Крюкова все продолжал, по мере сил, огрызаться. Бронебойные вражеские снаряды, разносящие в хлам деревянный сарай, вреда ему пока не причиняли: они рвались еще до соприкосновения с его броней. Сам же он начал дуэль со второй, развернувшейся к нему узким угловатым носом вражеской машиной. В покрытом низкой пожелтевшей травой поле были небольшие кочки и неровности, на которых слегка переваливался трехосный вражеский броневик. Это сбивало наводку, как немецкой 20-мм автоматической пушке, бьющей короткими злыми очередями, так и мешало участвующему в своем первом реальном бою отделенному Крюкову, попасть в вихляющего врага одиночным выстрелом своей более мощной сорокапятки.

На восточном берегу реки машины Иванова и Дементьева, наконец, развернулись и тоже вступили в бой. Первыми выстрелами промахнулись оба: и командир отряда, и его подчиненный. Пока оба башенных стрелка перезаряжали пушки, некоторые немцы успели отреагировать на новую опасность: перестав разносить в щепки сарай, они направили на другой берег трассы коротких очередей, нащупывая новые вступившие в бой цели.

Восточный берег был, как и положено природой для рек, текущих примерно вдоль меридианов, пологий, а западный – крутой, с небольшим обрывом. Иванов видел, как взорвалась от немецких трассеров машина Полуэктова, и решил по мере возможности, укрыть свой корпус, как его это выручило во время недавнего боя на перекрестке.

– Коля, – скомандовал он Гурину, – давай вниз к реке. Только на склоне очень медленно, я скажу, когда остановиться.

Колька сперва резко рванул вперед, чтобы уйти от вражеского трассирующего огня, а потом, уже съехав под пологий уклон, стал притормаживать. Он и сам понял задумку командира и, когда в узкую лобовую щель заметил, как ровная поверхность на другой стороне начинает скрываться обрывистым берегом, выжал тугую педаль тормоза до отказа.

– Еще чуть-чуть скатись, – велел Иванов, наблюдающий в телескопический прицел башни на полметра выше водительской щели. – Еще. Оп! В самый раз. На стояночный тормоз поставь. Мотор не глуши.

Дементьев послушно повторил за командиром его маневр и тоже съехал вниз. Но его кадровый водитель Магнолин, разогнавшись, слегка не рассчитал и не успел вовремя затормозить. В итоге башня броневика оказалась ниже уровня противоположного берега. Лихорадочные потуги водителя взобраться наверх задним ходом успехом не увенчались – тяжелая машина буксовала и просто зарывалась в мягкий глинисто-песчаный берег, покрытый редкой травкой. Дементьев приказал спуститься еще ниже и попробовать подняться с разгона – опять не получилось. Тогда он дал команду Магнолину съехать до самого низа, развернуться и попробовать подняться передом.

На другом берегу в безрезультатно продолжающуюся дуэль между Крюковым и немцем вмешался то ли случай, то ли, согласно закону Фридриха Энгельса, переход количественных изменений в качественное. Через большую дыру, раздолбанную в деревянных стенах сарая предыдущими очередями, три следующих бронебойных снаряда все-таки смогли, не растратив свой агрессивный пыл на доски, пронзить противопульную броню БА-10 и разлететься осколками уже в кабине.

Взрыв одного 20-мм снаряда почти весь принял своим телом комэкипажа Крюков и сразу умер. Его башенный стрелок был легко ранен осколками второго снаряда в бок и ногу, но контуженный близким разрывом до потери сознания сполз со своего сиденья на железный пол. Третий остроголовый бронебойный снаряд случайно угораздил прямо в узкую боковую щель водителя, прикрытую триплексом. Положенная задержка взрывателя позволила ему успешно ворваться (проломив бронестекло и слегка раздвинув края щели) внутрь кабины и, пробив шлемофон, буйно разметать изнутри череп водителя на составляющие. Разлетевшаяся жуткими бело-серо-кровавыми кусками и брызгами голова спасла внутренние бензобаки, охладив и основательно затормозив стальные осколки.

Совершенно невредимый, но ужасно перепуганный, первый раз попавший под обстрел, весь забрызганный бывшим содержимым разнесенной головы товарища пулеметчик Семененко, не пытаясь узнать, что происходит в боевом отделении у командира и башенного стрелка, и, не подумав извлечь из шаровой установки свой курсовой пулемет, настежь распахнул правую дверцу и вывалился наружу. Переставший огрызаться огнем советский броневик добил короткой очередью его дуэльный противник. Двух снарядов, прошивших тонкую лобовую броню над капотом и рванувших в кабине, с лихвой хватило, чтобы пробить и воспламенить внутренние бензобаки.

Пришедший в себя на железном полу от вспыхнувшего на нем бензина башенный стрелок тоже успел выбраться наружу через распахнутую дверцу пулеметчика буквально за мгновение до огненного взрыва, пыхнувшего вверх и вбок из бронемашины. Не чувствуя ран от осколков, дико крича от обжигающей боли и ужаса смерти, он побежал разгорающимся факелом прочь от машины.

Выскочивший раньше него перепуганный пулеметчик Семененко и не подумал попытаться спасти товарища: опрокинуть на землю, сбить пламя. Он просто захотел оказаться подальше от всей этой убийственной пальбы; наступающего врага, вроде бы, бывшего союзником; огня и смерти. Совершенно невредимый Семененко, слегка пригибаясь, дернул вспугнутым зайцем до крутого берега и спрыгнул под откос. Сгорающего живьем башенного стрелка избавил от невыносимых мук «добрый» немецкий стрелок, не пожалев четыре патрона из спаренного с пушкой пулемета.

Отделение Сидоренко, засевшее в двух неглубоких окопах с двух сторон от шоссе, уже потеряло двух человек убитыми от густых пулеметных очередей, сметающих ненадежный неширокий бруствер и торчащие над ним каски. Перед мостом у немцев теперь не осталось живых противников (если не считать трусливого Семененко), кроме двух горсток красноармейцев, большую часть времени спасающихся на дне окопов. И три неумолимо накатывающихся башенных бронеавтомобиля вместе с небольшим открытым пулеметным броневичком, не считая идущей за ними быстрым шагом роты пехоты, сосредоточили свой огонь на этих жалких мишенях, не давая им высунуться над землей.

Оставшаяся пара германских броневиков затеяла артиллерийский поединок с машиной Иванова на другом берегу реки. Пока Колька гнал к спуску и съезжал вниз, немцы успели дать сходу по нескольку коротких трассирующих очередей – промахнулись. Теперь же им была едва видна лишь небольшая лобовая часть советской башни. По возможности обезопасив свою бронемашину от вражеского огня, Иванов продолжил бой. Он совершенно спокойно раз за разом наводил на цель поворотами маховиков перекрестье прицела и, услышав после характерного лязга клинового затвора, автоматически закрывающегося за очередным досланным в казенник снарядом, выкрик Минько: «Готово!», нажимал ногой педаль спуска.

Первым он уничтожил башенный броневик с большой рамочной антенной сверху (очевидно, командирский), наступающий прямо по дороге. На это у него ушло три снаряда. Броневик вначале задымил, из него высыпался в оба бока уцелевший экипаж, а потом и полыхнул веселым рыжим пламенем с клубящейся на ветру черной пышной опушкой. Второй, меньший, и без башни пулеметный броневичок на шоссе лейтенант решил пока не трогать – другие опаснее. Он повернул башню левее и занялся отдельно продвигающейся вдоль леса бронемашиной. Чужой угловато-покатый корпус слегка нырнул на очередной рытвине, и снаряд Иванова прошел над его башней. Лейтенант чуть опустил пушку, надавил педаль и следующим выстрелом попал сбоку в расширяющийся под острым углом к середине длинный капот – снаряд лишь выбил заостряющимся на конус боком искру, не инициировав донный взрыватель, и отрикошетил, снова не причинив «немцу» вреда. «Немец», в свою очередь, палил по нему с перерывом на замену магазина, короткими трассирующими очередями, но все на ходу – промахивался. Также безрезультатно начал опустошать свои 10-зарядные пушечные магазины и еще один фашистский броневик, медленно переваливающий свое остроугольное тело по заросшему травой полю справа от дороги.

10. Неожиданное вмешательство.

Красноармейцы Рязанцева, занимавшие окопы на восточном берегу с двух сторон от шоссе между мостом и польскими уланами, по команде своего отделенного развернулись в сторону реки и по мере своего умения (довольно скудного на таком расстоянии), открыли огонь из ручного пулемета и винтовок по бегущим вдали за броневиками фигуркам. От целей стрелки находились метров на сто дальше, чем отделение Сидоренко на западном берегу, поэтому, толку от их стрельбы было еще меньше. За поляками в тылу по приказу Рязанцева остался наблюдать лишь один Плахотнюк.

– Товарищ командир! – похлопал отделенного, в очередной раз передергивающего затвор своей мосинки, по плечу Плахотнюк, – паны скачут! Во весь опор скачут!

Рязанцев дослал очередной патрон в ствол, оставил винтовку лежать на земле и повернулся назад: прямо на него во всю ширь дороги накатывалась галопом кавалерия. Сабли над головами не сверкали, в такт подпрыгивающие в седлах всадники держали поводья обеими руками. Над их левыми плечами колыхались густым лесом короткие дула карабинов. И как десяток красноармейцев с винтовками и одним ручным пулеметом может их остановить? Мать-перемать. Стопчут, не останавливаясь, и имени не спросят. Тудыть-растудыть. И броневики не помогут: съехали к реке и бьются с немцами. Так их тоже растак.

– Беги к лейтенанту, – крикнул отделенный командир Плахотнюку, – предупреди.

Красноармеец выбрался из неглубокого окопа и, слегка пригнувшись, с длинной от примкнутого штыка винтовкой в опущенной руке побежал к броневикам. Остальные бойцы тоже начали оглядываться назад и вопросительно посматривать на командира.

– По панам не стрелять! – громко крикнул Рязанцев. – Если, конечно, первые не начнут рубить и топтать.

Плахотнюк сбежал вниз к часто и громко бьющей из башенного орудия машине лейтенанта и звонко застучал в кормовую броню толстым железным затыльником приклада, сбивая защитную краску. Никакого ответа. Плахотнюк прислонил к броневику винтовку и залез, став на подножку, на заднее крыло. Дождавшись очередного, совсем уже оглушительного вблизи, пушечного выстрела, надрываясь, закричал в вентиляционное отверстие:

– Товарищ лейтенант! Это Плахотнюк! Откройте!

Иванов услышал, цилиндр панорамного перископа на верху башни повернулся и уставился своим утопленным зеркалом на красноармейца. Слегка приоткрылся люк:

– Чего тебе? – спросил, не высовываясь наружу, лейтенант. Сверху над ними просвистели очередные огненные трассы немецких снарядов – Плахотнюк предусмотрительно лег на башню, прижав лицо к едва приоткрытому люку.

– Поляки сзади толпой скачут. Что делать?

Иванов еще чуть приподнял крышку и высунул над задним краем башни буквально одни глаза. Поляки уже доскакали до конца леса и дружно спешивались, передавая поводья коноводам. На советские окопы по сторонам от дороги они демонстративно не обращали никакого внимания.

– Передай Рязанцеву: ничего не делать. Все равно уже поздно. Посмотрим, что будут делать они.

Совсем рядом пронеслась близкая трассирующая очередь, в этот раз пулеметная, едва не сметя на тот свет Плахотнюка. Иванов захлопнул крышку и вернулся к орудию, а Плахотнюк спрыгнул вниз, подхватил прислоненную к борту винтовку и, пригибаясь, поспешил к своим товарищам. Ему навстречу, рассыпавшись в густую цепь, бежали спешившиеся уланы с карабинами в руках. Плахотнюк остановился, взяв трехлинейку с примкнутым штыком на руку (если и погибнуть – то в бою). Но поляки, держа карабины наперевес, оббегали его с двух сторон, как столб, не обращая никакого внимания, и залегали вдоль начала пологого спуска к реке. Убедившись, что панов можно не опасаться (во всяком случае, пока) и уже поздно спешить к Рязанцеву с приказом Иванова «ничего не делать», Плахотнюк закинул ремень винтовки на плечо и двинулся спокойным шагом к своим окопам.

Красноармейцы его отделения перестали вести бесполезный огонь по немцам, из боязни попасть по мелькающим перед ними спешенным уланам, и поднялись в окопах во весь рост, крутя головами по сторонам. Случайно это было или по приказу, но поляки их полностью игнорировали.

Уланы действовали спокойно и слаженно, как на учениях: пока спешенные кавалеристы залегали, выставляя перед собой карабины и ручные пулеметы на откинутых сошках вдоль покатого берега, коноводы отвели лошадей в лес по обе стороны от дороги, освободив шоссе и обочины. Следом за кавалерией вынеслись к мосту запряженные цугом четверки лошадей с низенькими противотанковыми «бофорсами». Расчеты умело, не тратя лишних секунд, поснимали орудия с передков и разгрузили возимый в них боезапас в металлических лотках – упряжки с артиллерийскими передками тотчас умчались под прикрытие деревьев от греха и немцев подальше. Пушек было шесть – целая батарея. Артиллеристы, оценив полезный пример Советов, вручную слегка скатили их вниз по склону, уменьшив, насколько возможно, видимую немцам с того берега и без того небольшую высоту орудий. Расчеты слегка подкопали лопатами грунт, углубив колеса до упора, вбили сошники разведенных в стороны станин, подтащили снарядные лотки и по команде своего капитана открыли частый огонь.

Немцы, потеряв вместе с командирской машиной и своего командира, припозднились с открытием огня по новым участникам боя. Поляки развернулись с минимальными потерями и вступили в схватку. Спешенные уланы: часть, лежа густыми рядами вдоль берега, а часть, спустившись слегка по откосу вниз и с колена – открыли густой ружейно-пулеметный огонь по пешим германцам, сопровождающим броневики. Хоть стреляли поляки (каждый в отдельности) и не намного лучше красноармейцев Рязанцева, но количество – есть количество. Рой пуль, густо просвистывающих мимо и время от времени находящих тела товарищей, впечатлил немецкую мотопехоту – они залегли. В двух немецких бронеавтомобилях заряжающие сменили 10-зарядные магазины с бронебойными снарядами на осколочные и принялись обстреливать еле видимые из-за обреза западного берега, часто пыхающие огнем польские 37-мм пушечки.

Иванов, наконец, впечатал бронебойный снаряд прямо в капот своему противнику – немец еще немного проехал по инерции, остановился и слегка задымил, но продолжал коротко огрызаться из башенной автоматической пушки, правда, каждый раз промахиваясь. Внезапно лейтенант, наводящий перекрестье прицела на башню неподвижного врага, расслышал чужую пушечную пальбу совсем рядом. До него дошло, что и ружейно-пулеметный огонь стал в разы гуще: одно пехотное отделение такую какофонию произвести не могло в принципе. Поляки? Он еще не успел нажать педаль спуска, а в немца уже явно попали два снаряда: один дал сверкнувший искрами от корпуса рикошет, а другой метко поразил башню. Из обездвиженной подбитой машины вывалились остатки экипажа в черных мундирах и, пригибаясь, поковыляли назад. Иванов, так и не нажав педаль спуска, отодвинулся от телескопического прицела и глянул в прикрытую триплексом заднюю щель. Насколько ему позволял угол обзора, он увидел позади массу поляков и лежа, и с колена бьющих из карабинов по тому берегу. А в левую боковую щель он разглядел на глинистом пологом откосе, чуть повыше его машины, и две противотанковых пушки с низко пригнувшимися расчетами, явно ставших в этом бою с немцами на советскую сторону. Это удивляло, но радовало.

Иванов повернул башню вправо и принялся выцеливать перекрестьем следующий броневик. Справа от шоссе на другом берегу уже чадно дымил черными клубами еще один враг – явная жертва польских артиллеристов. Молодцы паны, однако. Здорово бьют, ничего не скажешь. Хорошо, что не в нас.

Какое-то время немцы еще пытались подавить пушечными очередями с места и едва видимого Иванова и еле выглядывающих польских артиллеристов, но потом еще не потерявшие подвижность две оставшиеся на ходу башенные машины и пулеметный броневичок, так и не съехавший с дороги, стали медленно отползать задним ходом. Остальные вражеские броневики уже усиленно коптили небо черными клубами дыма, красочно подсвеченными рыжеватым задорным пламенем. Поднялась и, пригибаясь, побежала обратно залегшая было мотопехота в серо-зеленых мундирах. Немецкая атака на мост явно захлебнулась и господа фашисты решили уйти, не прощаясь и ничего не объясняя.

Возле машины Иванова одной долгой очередью застучал раскорячившийся на трехногом станке здоровенный гочкис. Пулеметчик, расставив ноги, умостился на маленьком стальном сиденье, прикрепленном к задней длинной опоре станка, и, поворачивая левой рукой за рукоять на затыльнике его длинный ствол с характерными массивными радиаторами воздушного охлаждения, с превеликим наслаждением совершенно безнаказанно поливал роем пуль спины проклятых германцев. После нескольких коротких очередей ему удалось взять верный прицел, и проклятые германцы повалились, как скошенные, на землю, доставляя поляку чуть ли не первый раз за всю войну огромное удовлетворение. Второй номер расчета рукой придерживал быстро втягивающуюся в приемник пулемета металлическую ленту, чтобы не перекашивалась. Еще один улыбающийся из под каски германскому разгрому молоденький парнишка из пулеметного расчета сидел возле нескольких зеленых железных коробок с набитыми патронами лентами, готовясь подать их товарищам по первому требованию.

Второй раз народившимися на свет посчитали себя уцелевшие красноармейцы отделения Сидоренко, съежившиеся в своих неглубоких окопчиках в ожидании неминучей смерти, когда их ненадежные брустверы неожиданно перестали разметываться густыми пулеметными очередями и прекратился сплошной посвист пуль, поневоле не дающих поднять голову. Гораздо реже стали раздаваться и короткие очереди автоматических башенных пушек со стороны немцев; прекратилось длинное тарахтенье их пулеметов. Зато в разы участилась пальба с восточного берега: грохали, чуть ли не залпами, пушки; длинно, но как-то незнакомо строчили пулеметы и густо трещали винтовки. Наши подошли? Танковый батальон с приданной пехотой поспешил? Или другая часть?

Сидоренко осторожно выглянул сперва в сторону переставших по ним долбить немцев, а потом назад, на восточный берег. Три уцелевших немецких броневика медленно отступали задним ходом, не разворачиваясь, их пехота тоже бежала обратно, а развернувшиеся на другой стороне реки в боевой порядок, судя по мундирам, поляки чихвостили фашистов в хвост и в гриву. А где наши? На том берегу оставались две бронемашины и, наверное, отделение пехоты. Погибли? От немцев или от поляков? Так поляки враги или союзники против почему-то напавших немецких «союзников»? Аж голова кругом. Мать его перемать во всю ивановскую.

Вслед за своим командиром стали подниматься в узких окопчиках и отряхиваться основательно присыпанные землей красноармейцы. Крутили головами в пыльных касках и пытались разобраться в ситуации. Один из бойцов пальцем показал Сидоренко на едва видимую из-за обрывистого западного берега пыльно-зеленую башню советского бронеавтомобиля, продолжавшую, судя по вспышкам, переходящим в быстро рассасывающиеся на ветру серые облачка, посылать в фашистов снаряд за снарядом. Неподалеку от нее часто бухали низенькие едва выглядывающие пушечки, и длинно садил станкОвый пулемет, явно не наш максим. Похоже, союзники и враги в этом нелепом бою поменялись местами.

Бронемашина Дементьева, по недосмотру своего водителя промахнувшаяся на пологом спуске и не сумевшая подняться задним ходом, не смогла заехать обратно даже, развернувшись внизу передом, – задние колеса все равно буксовали и зарывались в песчано-глинистый склон. Пришлось всему экипажу натягивать на две пары задних ведущих колес гусеничные цепи Оверолл, специально для езды по бездорожью прикрепленные над задними крыльями. В полугусеничном варианте броневик Дементьева выполз наверх уже к шапочному разбору. Немцы на том берегу отступали и очень не прицельно огрызались, а с этого берега объединившиеся советско-польские подразделения, не жалея боеприпасов, били им вслед. Дементьев решил не укрывать корпус машины на склоне, а вступить в сражение прямо сверху: вероятность схлопотать немецкий снаряд уже была довольно низка. Частый, хоть и запоздалый, грохот его башенного орудия и трескотня курсового пулемета Шовкопляса нашли свое место в общей какофонии боя.

Внезапно по сигналу трубы уланы, подгоняемые своими офицерами, прекратили ружейный огонь, забросили карабины наискось за спины и группами побежали обратно к шоссе. Им на встречу из леса коноводы уже выводили под уздцы привычных к пальбе лошадей. СтанкОвые пулеметы и противотанковые пушки до поры до времени огонь не прекращали, пытаясь добить еще зло огрызающиеся желтыми трассами снарядов германские броневики, и отступающую пехоту.

Пока уланы садились нА конь, ситуация на западном берегу еще улучшилась: с проселка, идущего вдоль реки на том берегу, неожиданно ударили немцам во фланг (молодец, Карпенко!) два вернувшихся от железнодорожного моста БА-10.

Еще до совершенно непонятного нападения немецких союзников, в километре отсюда, перед железнодорожным мостом, встретился небольшой советский отряд, успевший снова перейти на восточную сторону, и эскадрон улан, направленный своим полковником в объезд. Польский ротмистр, увидев перед мостом две советских бронемашины и залегшую по бокам горстку пехоты, бросаться с саблями наголо на броню, подкрепленную пушками и пулеметами, не захотел. Эскадрон остановился метрах в ста, и начались вялые – со стороны Карпенко на затягивание времени – переговоры: пропустите – сложите оружие, мы вас постреляем – а мы вас порубаем и повзрываем-подожжем. И все в таком духе.

Ситуация чуть не разрешилась действительной кровавой кашей, когда со стороны автомобильного моста донеслись орудийные выстрелы, пулеметная трескотня и разрозненная винтовочная пальба. Хорошо, что как раз в это время через переводчика из числа поляков вместе беседовали оба командира. Первым вполне естественным побуждением у обоих было схватиться за собственную кобуру, достать личное оружие и пристрелить собеседника, обстоятельствами уже переведенного в статус врага. Лейтенант Карпенко выхватил свой ТТ, а ротмистр Скшипиньский извлек его более массивного и крупного калибром польского «двоюродного брата» – пистолет ВИС-35. Оба почти синхронно передернули левыми руками затворы, готовясь без раздумий продырявить друг дружку с близкого расстояния, но ротмистр внезапно поднял обе руки (в том числе и с пистолетом) вверх, как бы сдаваясь, и быстро запшекал на своем языке.

– Пан ротмистр говорит, – перевел стоящий рядом улан, успевший вытянуть из-за спины карабин, но опустивший его дулом вниз, – что там стреляют германские танковые автоматические пушки. Он этот звук хорошо запомнил. Таких пушек нет ни на ваших броневиках, ни у нас. Там появились немцы.

Карпенко опустил готовый к немедленной стрельбе пистолет и тоже прислушался: вдалеке раздавались знакомые редкие выстрелы башенных сорокапяток; протрещал пулемет Дегтярева то ли танковый, то ли пехотный; редко и в разброд сыпанули винтовки; но, перекрывая все, тарахтели еще какие-то незнакомые по звуку очереди. Одни, более громкие, были редкими и короткими. Другие, те, что потише, – более частыми и длинными. Эти очереди действительно не походили ни на свои родные, ни на уже встречаемые в прошлых боях польские. Похоже, ротмистр не врет. И в кого немцы стреляют? Они ведь наши союзники. Может, в поляков? И наши броневики бьют… Получается, наши и немцы лупят по полякам, чтобы не пустить их на мост. А пан ротмистр просто заговаривает зубы, чтобы без потерь прорваться на ту сторону.

– Товарищ лейтенант! – подбежал отделенный Осташкевич. – Я заранее послал красноармейца на дерево. Он сверху частично видит, что происходит возле того моста на восточном берегу: два наши броневика развернулись, пальнули на другую сторону из пушек и поехали вниз к реке, а с той стороны по ним кто-то густо лупит трассирующими очередями. Западный берег ему не виден: лес мешает.

– Похоже, пан ротмистр, вы правы, – быстро сориентировался Карпенко, ставя курок ТТ на предварительный взвод и пряча пистолет в кобуру, – там немцы и они зачем-то схватились с нашими. С-союзнички, мать их растак через колено.

– Пан лейтенант не желает помочь своим солдатам? – передал вопрос ротмистра переводчик.

– Я помчусь помогать, а вы своим эскадроном нам в тыл ударите?

– Кто сражается с германцами – нам не враг. Мы готовы ударить по германцам вместе с вами.

– У меня приказ: не пускать вас через мост.

– Вмешательство германцев меняет ситуацию. Там убивают ваших товарищей. Я вам предлагаю послать совместную разведку. Кто-нибудь из ваших солдат ездит верхом? Я дам коня и пусть двое наших солдат поскачут вместе – разведают.

– Согласен, – кивнул Карпенко. Подбежавший юркий деревенский паренек, недавно призванный из колхоза на учебные сборы, умело заскочил в еще теплое уланское седло и пустил коня рысью следом за рванувшим к мосту поляком. Звонко простучав подковами по железному настилу, разведка подняла легкую пыль на проселке и скрылась за деревьями.

Ожидание было не долгим – скоро они воротились. И каждый, осадив своего коня, не слезая с седла, доложился своему командиру.

– Товарищ лейтенант, – рассказал запыхавшийся, вроде он не скакал в седле, а бежал всю дорогу на собственных ногах юркий красноармеец, – мы полуторку нашу встретили, сейчас она сюда приедет. Водитель сказал, что немцы неожиданно на наших напали. Там у них с полдесятка броневиков и где-то рота пехоты на грузовиках. Он к нам как раз за подмогой кинулся, чтобы мы немцам во фланг ударили. Когда, говорит, уезжал, один из наших броневиков немцы уже подбили. Туго там приходится. Пушки, говорит, у немцев в башнях какие-то малокалиберные, но очередями бьют. Трассирующими. Правда, короткими. Наша броня их снаряды не держит.

Карпенко без долгих размышлений решил плюнуть на оборону железнодорожного моста от поляков и мчаться на подмогу своим против подлых гадов союзников. Впрочем, невзирая на недавно поменявшуюся официальную риторику, немецких фашистов он в глубине души и не переставал считать врагами. Лейтенант распорядился пехоте грузиться в кузов, а броневикам разворачиваться и заранее зарядить пушки бронебойными выстрелами.

– Пан лейтенант, – обратился к нему польский переводчик, – пан ротмистр опять предлагает вам ударить по германцам вместе. У нас к ним большие счеты.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Карпенко и кивнул. – Я согласен.

С проселка на западном берегу подкатила, оставляя высокий шлейф пыли, полуторка с простреленными деревянными бортами. Из кабины, прихватив карабин, выпрыгнул невысокий седоусый шофер. И призывно замахал рукой. Уже развернувшиеся два броневика и грузовик с мотопехотой Карпенко переехали железнодорожный мост ему навстречу и остановились. Остановился и идущий следом верхами польский эскадрон.

Карпенко выпрыгнул из кабины навстречу седоусому шоферу в пропотелой гимнастерке, доставая палетку с картой, рядышком спешились и уланский ротмистр с переводчиком. Шофер Величко, водя заскорузлым пальцем с никогда не отмываемым черным ободком вокруг ногтя по карте, разъяснил обстановку; командиры посовещались; договорились, как действовать; разделились и – вперед на всех парах по двум расходящимся проселкам. Эскадрон послал коней рысью по дальней дороге, стремясь зайти немцам в тыл. А небольшой советский колесный отряд затрясся на ухабах через еще не опустившуюся пыль от полуторки Величко по проселку вдоль реки, чтобы ударить фашистам во фланг.

Подъезжая к автомобильному мосту, Карпенко подробно рассмотрел в бинокль через опущенное боковое стекло кабины боевое советско-польское братство в действии: дружно посылающие в одну сторону снаряды советские броневики и польские противотанковые пушечки; длинно бьющие станкОвые пулеметы и озаренные частыми вспышками густые цепи спешившихся улан.

Бронеавтомобили и грузовики, как и было намечено, остановились, не доезжая полсотни метров до шоссе. Отделение пехоты высыпало из кузова и во главе с лейтенантом углубилось в лес. Оба шофера с карабинами в руках, оставив бесхозные полуторки на обочине, временно переквалифицировались в разведчиков и потрусили впереди медленно двинувшихся следом БА-10 к месту боя.

Рассмотрев из-за кустов на пересечение проселка и шоссе обстановку и оставив там наблюдать второго шофера, Величко подбежал к первому броневику и доложил его командиру, выглядывающему из люка, что два башенных немецких броневика медленно пятятся метрах в ста левее по полю с той стороны от шоссе; еще один, с пулеметчиком за щитком в открытой кабине, прикрывает свою драпающую к грузовикам пехоту прямо на дороге.

Командиры экипажей, распределили между собой цели и плавно двинулись к шоссе. Величко бегом вернулся к напарнику и (чего зря время терять?), не высовываясь из зарослей, с колена стал посылать пулю за пулей в убегающие серо-зеленые спины. Промахивался старый солдат редко. Богатая практика, хоть и давняя, однако. Плюс, куда без него, и врожденный талант к этому делу имелся.

Польский эскадрон на другом берегу, прекративший ружейную стрельбу и вернувшийся в седла, еще не вышел на рубеж атаки, а два БА-10, незамеченные отступающими немцами, остановились, не глуша моторы, у кромки леса, спокойно навели башенные сорокапятки и с малой разбежкой по времени влупили в покатые длинные корпуса сбоку. Оба немца стали, так и не разобрав, что новый опасный враг у них появился уже на этой стороне реки. В настоящем бою командиры экипажей еще не участвовали, но на стрельбищах результаты показывали довольно неплохие. На то, чтобы окончательно расколошматить обездвиженные мишени у одного ушло еще три снаряда, а у второго – всего два. Правда, по уже обездвиженным фашистским броневикам продолжали прилетать бронебойные польские и советские снаряды и с противоположного берега Западного Буга.

Оставшийся пулеметный броневичок, лишившись своих более толстокожих старших собратьев, решил побыстрее спасать свою тонкую железную шкуру. Отступать на задней передаче ему было довольно неудобно и медленно. Но когда водитель стал разворачиваться, захватывая обочину, чей-то снаряд с той стороны реки разворотил ему заднее колесо вместе с полуосью, машина осела и оба уцелевших члена экипажа быстренько, даже не прихватив пулемет, драпанули вслед своей отступающей пехоте. Уцелевшими они были недолго. Один из польских станкОвых пулеметчиков удачно подвел длинную очередь прямо им в поясницы.

Красноармейцы под командой Карпенко приблизились к опушке леса вдоль шоссе и, не афишируя своего присутствия, продолжая скрываться за кустами и деревьями, открыли прицельную стрельбу по убегающим немцам метров с полтораста. Кто попадал, кто зря тратил патроны, но боевого стрелкового опыта набирались все. Распирались груди, как всегда бывает у победителей, боевым духом – хоть сейчас «Даешь Варшаву, взят Берлин…».

Плодотворнее всех в отделении, опустошая один за другим плоские дисковые магазины, косил немцев кинжальными очередями первый номер ручного пулемета. Его помощник только успевал подавать очередную двухкилограммовую тарелку на замену.

– Прекратить огонь! – громко скомандовал сам не стреляющий, но внимательно наблюдающий за боем Карпенко. На «сцене» в тылу у немцев появился эскадрон ротмистра Скшипиньского. Уланы вынеслись на рысях из леса с какого-то проселка позади приткнувшихся вдоль дороги крытых грузовиков, умело развернулись лавой, засверкали над касками смертоносными саблями и «марш, марш» бросились в атаку на уже потерявших всяческий боевой пыл германцев. Так совпало, что в сабельную атаку пошел через мост и уже севший в седло один из эскадронов с берега восточного.

Уцелевшие от пулеметных очередей и винтовочной пальбы немцы, так и не добравшиеся до своих «Опель-Блицев» начали массово бросать оружие и тянуть к небу руки. Но разгоряченные скачкой и имеющие на них зуб уланы не обращали на такую ерунду никакого внимания. Сверкающие клинки раз за разом со свистом опускались, порубленные солдаты в серо-зеленых полевых куртках и глубоких касках, один за другим падали под копыта. Поняв, что пощады и плена ждать не приходится, еще уцелевшие немцы снова попытались взяться за оружие, но шансов у них уже не было. Под беспощадными саблями и равнодушными копытами полегли почти все.

На западную сторону реки вслед за уланами медленно переехали по мосту и броневики Иванова и Дементьева (его экипаж уже разул свою машину, вернув ей колесный вид), сопровождаемые бегущими редким строем красноармейцами Рязанцева (их вовремя не спрятавшаяся от огня полуторка пришла в полную негодность, но шофер успел укрыться в лесу). Им навстречу из своих окопчиков вылезли радостные уцелевшие бойцы отделения Сидоренко. Увидев на этом берегу командира, к нему подъехали и две другие бронемашины, так удачно отстрелявшиеся по немецким бортам в своем первом бою. Подтянулось из леса и довольное собой отделение Осташкевича во главе с взводным Карпенко, не понесшее совершенно никаких потерь. Последними подвели оставленные на проселке перед атакой грузовики Величко с напарником. Изрядно поредевший красноармейский отряд был в сборе. Радость победы над немцами у обоих лейтенантов омрачалась непониманием, как теперь вести себя с поляками (о потерях пока не переживали – еще успеется). Они теперь кто? Союзники? После боя плечом к плечу опять уговаривать их сложить оружие? А не согласятся – воевать? И, скорее всего, погибнуть, даже и забрав с собой на тот свет энное количество улан?

Иванов спрыгнул с башни на землю, оправил мятый комбинезон под ремнем и, улыбаясь, крепко обнялся с подошедшим Карпенко.

– Молодец, Димка! – сказал он ему. – Правильно сделал, что бросил свой мост и зашел немцам во фланг. С панами, как? Не вздорили?

– Как у вас пальба началась – я, как раз, с их ротмистром общался – за пистолеты было схватились. Но, слава богу, быстро разобрались. И атаковали уже согласованно. Вроде, нормальным паном оказался их ротмистр. Не подвел. Что, Володя, теперь думаешь с ними делать?

– Спроси, чего полегче, – покачал головой Иванов. – Еще не решил. Слушай, Дима, там, из подбитых машин (он кивнул на все еще чадящие густыми черными клубами броневики Полуэктова и Крюкова), может, кто выскочил, и раненый неподалеку лежит – пошли своего санитара с парой бойцов – проверить.

– Уже послал.

– Панове офицеры, – обратился к ним по-русски придержавший рядом коня улан с одной звездочкой на погонах, – а позвольте спросить: кто у вас главным будет?

– Я командир отряда, – ответил Иванов и назвался.

– С вами желает говорить пан полковник Бабич, командир нашего полка.

– Не возражаю, – кивнул головой Иванов. Улан выпрямился в седле, обернулся назад и призывно замахал поднятой вверх рукой в перчатке. Шагом подъехала группа со стоячими воротниками сплошь расшитыми серебром – офицеры. Спешились, оставив поводья сопровождающим нижним чинам; подошли; четко козырнули двуперстием; представились по-своему. Офицер с одной звездочкой перевел. Советские лейтенанты тоже козырнули и тоже представились. На фоне полковника, майора и прочих ротмистров, их лейтенантские звания выглядели довольно скромно. Полковник Бабич был высоким и широкоплечим. Без особого панского лоска. Мятый пропыленный мундир, плохо выбритые щеки и в красных прожилках усталые блеклые глаза на крупном лице.

– Спасибо за помощь, пан полковник, – от души поблагодарил его Иванов. – Без вас мы бы, честно скажу, вряд ли устояли.

– Я был рад сражаться бок о бок с Советами против общего (переводчик подчеркнул это слово) врага, – ответил полковник.

– Что дальше планируете делать, пан полковник? – поинтересовался Иванов.

– Следовать намеченным до встречи с вами маршрутом. Надеюсь, теперь вам не придет в голову угрожать мне своими пушками и пулеметами? Тем более что большая часть моего полка уже здесь, на западной стороне реки.

– Ах, пан полковник, пан полковник… – белозубо улыбнулся Иванов. – У нас говорят: кто старое помянет – тому глаз вон. Конечно, я не собираюсь, да, уже и не имею такой возможности, чтобы воспрепятствовать вам, если вы захотите, двигаться на запад. Но что вы собираетесь делать дальше? Одним уланским полком разгромить всех немцев, вторгшихся в Польшу? Кстати, а хоть одного живого немца вы оставили? Хоть не на развод, так допросить. Очень уж мне хочется узнать, какого черта они нас, Красную Армию, атаковали.

Полковник повернулся к своим офицерам и отдал распоряжение. Один из офицеров подозвал сидящего в седле молодого улана с нашивками на погонах и озадачил лично его. Улан козырнул, дал коню шенкелей, чмокнул губами и умчался, подняв легкое облачко пыли. Иванов продолжил разговор с полковником.

– Что нас ждет, если мы не пойдем на запад? – спросил пан полковник.

– Разоружение и временный плен, – пожал плечами лейтенант.

– Вы считаете умным и достойным шагом, уланскому полку с противотанковой батареей сдаться в плен четырем броневикам и взводу пехоты?

– Дело не в количестве вас и нас, – опять равнодушно передернул плечами Иванов, – а в конечной пользе для Польши и Советского Союза.

– Никакой пользы для Польши в капитуляции нашего полка я не вижу, – парировал пан полковник. Они продолжали вежливо доказывать каждый свою правоту, пока к ним на рысях не подскакала группа верхоконных. Уланы довольно невежливо стащили на землю перекинутого через шею коня расхристанного белобрысого немца с кровоподтеками на перепуганном молодом лице. Один из уланов, как оказалось, знал немецкий и взялся переводить. Перепуганный немчик без каски смотрелся просто мальчишкой, непонятно почему, одетым в серо-зеленую армейскую куртку и коричневатые брюки. На вопросы отвечал охотно и заискивающе смотрел больше на советского лейтенанта, чем на польского полковника. У Иванова создалось такое впечатление, что он больше ждет милосердия от него, на отряд которого они зачем-то предательски напали; чем от поляков, у которых за три недели уж точно накопилось достаточно причин для мести.

Пленный в рядовом чине стрелка (шютце) оказался шофером грузовика. Живым его оставили, потому, что он в бою не участвовал – сидел у себя за баранкой и даже за карабин не хватался, когда с тыла вынеслись уланы. Он (предупрежденный, что, если скажет правду – останется жить) показал, что их отрядом командовал капитан (гауптман) Визенер, который находился в командирском броневике с большой рамочной антенной над башней и, вероятно, погиб (погиб, подтвердил один из уланов). Херр гауптман знал, что мост обороняют русские, подтвердил немец. Но все равно приказал атаковать, хотел посмотреть, какие вы в бою. А потом сказать, что принял вас за поляков. Еще перепуганный немец рассказал, что случайно слышал разговор гауптмана со штабс-фельдфебелем, его (шютце) непосредственным командиром, который ездил рядом с ним в кабине. Так вот, они говорили о том, что приказ «пощупать» при случае русских исходит от старшего начальства. Неподалеку от Хелма, еще занятого польским гарнизоном, уверял немец, находится их разведывательный батальон, подкрепленный танковой ротой и артиллерией. А еще западнее наступают широким фронтом и другие части их моторизованной пехотной дивизии. Юный немчик добавил, что сам он ничего против русских и коммунистов не имеет, считает их союзниками, очень рад подписанию договора о ненападении между их странами и вообще, его родной дядя (по матери) был социал-демократом и с 33-го года посажен в концлагерь. Когда пленный ответил на все вопросы полковника и лейтенанта, его увели в сторону.

– Ну, так что, пан полковник? – спросил Иванов. – По-прежнему собираетесь схватиться с немецкой дивизией и с честью, но бесполезно для Польши, погибнуть?

– Таково наше солдатское ремесло, – пожал широкими плечами полковник, – сражаться и гибнуть, забирая с собой на тот свет как можно больше врагов.

– Не думаю, чтобы это было лучшим вариантом, – покачал головой Иванов. – Хоть я и гораздо младше вас по званию, да, и по опыту, но, уверен, сражаться надо так, чтобы враги гибли, а свои солдаты оставались живыми. Лучше, на время, пойти в советский плен, чем идти сознательно в самоубийственную атаку из воинской гордости и шляхетского гонора.

– Но ведь и вы, пан лейтенант, перед немцами не капитулировали. Вы ведь решили, я уверен, стоять насмерть. И если бы не наша скромная помощь – вы бы все здесь и полегли.

– У нас просто другого выхода не было, – теперь пожал гораздо более скромными в размахе, чем у рубаки-полковника, плечами лейтенант. – Если бы мы не ответили немцам огнем, они бы нас просто перебили. В плен, я уверен, они нас брать, и не собирались, чтобы не оставлять свидетелей своего предательского прощупывания. А у вас сейчас выход есть – сберечь свой полк, своих людей в советском плену. Я, конечно, не могу ручаться головой, но слышал от своих командиров, что условия вашего плена не будут сильно отличаться от ваших же казарменных условий.

Шагом подъехал ротмистр Скшипиньский, спешился, оставив поводья улану, что-то пропшекал, козырнув, своему пану полковнику, потом повернулся с чистосердечной улыбкой к Карпенко и, продолжая говорить по-польски, крепко затряс ему руку. Карпенко, добродушно посмеиваясь, ответил ему по-русски и похлопал по плечу. Они, довольные удачным совместным боем и возникшим боевым братством, поняли друг друга и без переводчика.

– Товарищ лейтенант! – раздался тревожный крик подбегающего лопоухого солдатика. Все замолчали и повернулись к нему. Запыханный Пырин опустил винтовку с примкнутым штыком прикладом на землю и левой трясущейся рукой стал показывать себе за спину. Одна обмотка у него распустилась, и ее замызганный край волочился сзади. – Поляки у меня задержанных забрали.

– Чего кричишь, – осадил своего бойца Карпенко, слегка досадуя за его непрезентабельный вид перед лощеными панами союзниками. – Объясни толком. Какие задержанные?

– Ну, те, что переодетые солдаты. Я ведь их охранял. Как приказывали. Когда стрелять начали, я их под мост отвел. Сам так решил. Они хотели было убежать – я не дал – винтовкой им грозил. А теперь пришли другие поляки, покричали, наставили на меня свои ружья и увели тех, первых. Что я мог сделать? Кругом были одни поляки, куда не глянь. Я им и так, и эдак говорил, что, мол, нельзя их у меня забирать, что я поставлен их охранять, караульный, стало быть; а они, может, не понимают по-нашему, в меня дулами тычут; по-своему «пш-пш» кричат и все равно всех забрали. По уставу, я, конечно, должен был в них стрелять, но уж очень их много вокруг было. Меня бы точно самого пристрелили и кто бы тогда вам все про это доложил?

Что-то загомонили промеж собой польские офицеры. Потом переводчик разъяснил, что те люди, которых забрали, – дезертиры. И по законам военного времени им положен расстрел без всякого суда и трибунала. Пан полковник, по приказу которого дезертиры были арестованы, извиняется за своих улан, если при этом пострадали честь и достоинство советского солдата, их караулившего. Но это исключительно внутреннее польское дело. Лейтенант Иванов принял вполне вежливое извинение и продолжил уговаривать пана полковника сдаться. Лейтенант Карпенко велел лопоухому несуразному красноармейцу привести себя в порядок и присоединиться к своему отделению. К Иванову подошел как всегда жизнерадостный пулеметчик-радиотелеграфист Голощапов и, нарушая правила субординации, быстро прошептал ему на ухо, что танки на подходе. О бое с немцами он комбату доложил. Иванов кивнул в ответ, но в лице не поменялся (зачем полякам его радость видеть?).

Затянувшуюся советско-польскую беседу прервал трескучий близкий залп: у кромки воды выстроенный в линию десяток улан расстрелял своих дезертиров. Все обернулись к месту быстрой казни и замолчали. Краснолицый полнотелый немолодой улан с шевронами на погонах подошел к упавшим телам в гражданской одежке с чужого плеча, потыкал поочередно всех сапогом и двоих еще дострелил из револьвера.

– Вас это шокирует? – спросил полковник.

– В общем-то, нет, – покачал головой Иванов. – Это действительно ваше дело. Но я бы на вашем месте так не спешил. Тем более что, возможно, мы с вами все-таки договоримся насчет плена.

– Насчет плена мы с вами не договоримся. Исключено. А дезертиров нужно расстреливать, чтобы другие не решили последовать их заразительному примеру.

На рысях подскакал улан, резко осадил теряющего с удил пену гнедого коня и что-то тихо доложил. Иванов догадывался что. Пан полковник переспросил – улан, кивая головой, уточнил.

– Ситуация меняется, пан лейтенант, – передал переводчик слова полковника. – Подходит ваша танковая колонна.

– Я этого и не скрывал, – сказал Иванов. – Мои люди предупреждали об этом ваших представителей еще до появления немцев.

– Они дадут нам беспрепятственно уйти?

– Если честно – очень в этом сомневаюсь.

– Нам собираться к маршу не долго. Вы нас не догоните, особенно, если мы расставим пушки на этом берегу.

– Пан полковник предлагает нам убивать друг друга на радость Гитлеру?

– Кто командует вашими танками?

– Командир моего батальона майор Персов.

– Проводите меня к нему.

– Хорошо.

Полковник Бабич отдал распоряжения своим офицерам, вставил ногу в стремя и одним махом взметнул свое крупное тело в седло. Иванов решил ехать на другой берег в кабине полуторки Величко. Чего броневик зря гонять? Он очень надеялся, что воевать с уланами не придется, но пусть, на всякий случай, боевая машина побудет здесь. По мосту переезжали на западный берег последние армейские повозки со станкОвыми пулеметами и полковым обозом. Противотанковая батарея была уже здесь. Все шесть низеньких «бофорсов», стоявшие колонной вдоль обочины, оставались взятыми на передки.

Пан полковник в сопровождении переводчика и ординарца тронул коня шагом по мосту. Величко, в кабину которого сел Иванов, на первой скорости покатил следом. Польские фургоны слегка прижались к перилам, и полуторка вполне смогла пройти мимо них. Выехав на шоссе, кавалеристы перешли на рысь; Величко тоже переключил передачу. Встреча с батальоном произошла метрах в двухстах от моста. Поляки остановили коней заранее; Величко затормозил свою машину за ними и лейтенант Иванов вышел из кабины, привычным жестом оправляя комбинезон под ремнем.

Качнувшись запыленными клепанными корпусами в десяти метрах перед ними стали идущие впереди батальонной колонны четыре БТ-5. Через взлохмаченную первой машиной пылюку Иванов узнал в башенном люке второго танка своего недавнего соратника, круглощекого лейтенанта Гординского. Обойдя сидящих в седлах улан, Иванов улыбаясь заскочил на надгусеничную полку к товарищу и радостно пожал ему чумазую руку.

– Здорово, Виктор! – поприветствовал Иванов. – А я вас уже заждался.

– Привет, Володя! – ответил Гординский, поднимая противопылевые очки на шлемофон, – рад тебя видеть в добром здравии. Вам, говорят, панов стало мало – так вы наших немецких союзников расколошматили к едреней фене?

– Если бы не паны, – эти гребанные фашистские союзники, расколошматили бы нас. Ну да ладно. Это долгий разговор – я тебе потом все расскажу. Подробно. А пока я должен проводить польского полковника к комбату. Ты пока свой взвод вперед не двигай, перекури, не нервируй поляков. У них, кстати, противотанковая батарея на том берегу имеется: шесть 37-мм «бофорсов».

– Как скажешь, постоим – покурим.

Иванов вернулся к полуторке, чтобы следовать дальше вдоль остановившейся колонны до комбатовской машины, но Величко его окликнул:

– А комбат у вас не гордый, – сказал он и кивнул на дорогу, где по встречной полосе лязгал гусеницами приближающийся командирский БТ-7, – сам решил подъехать, навроде того Магомета с горой.

Комбатовский танк остановился – майор Персов тоже поднял очки и спрыгнул на шоссе. Полковник Бабич и переводчик спешились и отдали поводья ординарцу. Сошлись. Козыряние. Знакомство. Короткий обмен приветствиями. И опять взаимные уговоры: сложите оружие – да оставьте нас в покое и мы спокойно, никого не трогая, уйдем на запад; вы попадете в плен к немцам – отобьемся; у нас приказ – у нас тоже; ваше правительство, отдавшее приказ, бежало – это ничего не меняет, мы все равно хотим бить немцев… И так, чуть меняя аргументы и их опровержения, тянулась бесконечная сказка про белого бычка. Персову это надоело, и он слегка повысил голос, добавив нотку раздражения:

– Послушайте, пан полковник, что я вам скажу. Ваша цель и воинский долг, как я понял, – громить фашистов. Так?

– Так. Но еще и защищать Польшу.

– Так какого дьявола вы меня здесь задерживаете? Голову мне морочите? Чем дальше на запад пройдет Красная Армия – тем меньше пройдет на восток германская. Неужели вам это не понятно? И вы, пан полковник, неужели не понимаете, что для вашего полка, при всей его храбрости и умении воевать, выбор стоит только в том, кому вы в итоге и в каком количестве сдадитесь в плен: нам сейчас или немцам потом, потеряв часть людей убитыми и раненными?

Полковник помолчал, снял каску, пилотку, достал из кармана галифе носовой платок и тщательно вытер потное, покрытое пылью, темное от загара крупное лицо. Постоял с непокрытой головой, подставляя ее под мягкий обдувающий ветерок, подумал. Майор его не торопил с ответом.

– К сожалению, – вздохнул полковник, – вы, по-видимому, правы. Выбор у меня только в том, кому в конечном счете сдать полк. Ладно. Я его сдам Советам. Договорились. Очень надеюсь, я не совершаю ошибку.

– Это не официальная информация, но я почему-то уверен, что наш союз с Германией долго не продлится. А вот наше с вами боевое братство, пан полковник, еще будет иметь продолжение. Кстати, в плен вы проследуете верхом на своих лошадях. Под нашей охраной, естественно, и без оружия.

– На лошадях? Первый раз слышу о таких условиях плена.

– Это не моя инициатива, – пожал плечами Персов. – Начальство распорядилось оставить вам в пользование конский состав. В плену будете сами за ним и ухаживать. А все ваши офицеры могут оставить себе личное холодное оружие. И поверьте, сдаваясь временно нам, вы принесете куда большую пользу своей Польше, чем если бы вы даже смогли окольными путями через другие страны пробраться во Францию. Ну, вы ведь лучше меня знаете, как ваши союзники-французы сейчас воюют. Я слышал, что сидят перед линией Зигфрида и боятся ее атаковать, все какие-то оправдания себе придумывают. Вы ведь не думаете, что с прибытием польского подкрепления они внезапно бросятся в атаку?

– Ладно, пан майор. Договорились. Мы складываем оружие. Я возвращаюсь на западный берег и отдаю распоряжения. Ваш лейтенант (полковник кивнул на Иванова) сообщит вам по рации, когда ваши танки смогут переехать мост. А пока вы лучше не нервируйте моих солдат. Не нужно, чтобы наша сдача в плен выглядела, как вроде мы испугались ваших танков. И не нужно вам разворачиваться в боевой порядок на этом берегу реки.

– Я вас прекрасно понимаю, пан полковник, и буду по мере сил щадить польское самолюбие и воинскую гордость. Езжайте к своим.

В течение часа уланский полк аккуратно сложил свое оружие и построился для марша на восток в сторону Луцка. Батальон Персова с приданной пехотой и артиллерией перешел мост. Для конвоирования верхоконных поляков пришлось выделить два БА-10 – тех, что так удачно отстрелялись по немцам с фланга. Охрана выделялась больше не для того, чтобы уланы не разбежались, а чтобы встречные советские части их не трогали.

Горы польского стрелкового и холодного оружия вместе с противотанковой батареей и обозом пока оставили на месте под охраной отделения красноармейцев. С любопытством собрали немецкие трофеи. Карпенко хотел было приспособить для своих нужд союзные немецкие грузовики, но Персов не разрешил. Пусть лучше начальство с немцами разбирается. И так из-за этого боя, к бабке не ходи, дерьма не оберешься. Хоть немцы напали и первые, но и погибли-то в основном они. Причем, чуть ли не поголовно. Наверное, в Москве и Берлине договорятся считать, что здесь советских войск вообще не было – немцы сражались с одними поляками. Поэтому нам с их трофеями показываться совсем не резон.

Вовремя выскочивший из подбитого броневика пулеметчик Семененко, благополучно отсидевшийся большую часть боя под обрывом, как ни в чем не бывало, пока Иванов ездил с поляками на переговоры, присоединился к своим товарищам из бронеавтомобильного взвода. Многословно, хотя и косноязычно, рассказал, как он героически из курсового пулемета косил несметные фашистские цепи, как последним покинул подбитую загоревшуюся машину, как потерял сознание от близкого разрыва снаряда и только-только пришел в себя и вернулся, готовый снова биться с проклятыми фашистами (жаль, что вблизи фашистов не осталось). Товарищи, все еще возбужденные боем, ему поверили, лишних вопросов не задавали и щедро поделились табачком.

Лейтенант Карпенко отправил меньше всего участвовавшее в бою отделение Рязанцева, упражнявшееся, можно сказать, всего лишь в стрельбе из окопов с восточной стороны реки, осмотреть сожженные броневики Крюкова и Полуэктова и проверить: может, кто успел из них выбраться и выжил? Кроме экипажей этих броневиков погибли еще двое бойцов в отделении Сидоренко и трое получили ранения. Отделение Осташкевича отстрелялось из леса немцам во фланг совершенно без потерь со своей стороны.

Как оказалось, среди немцев уцелело всего двенадцать человек. Из них восемь были серьезно ранены – им просто повезло, что их не добили уланы: сперва приняли за убитых, а потом, когда горячка сабельной рубки схлынула, по просьбе лейтенанта Карпенко и приказу своих офицеров оставили в живых. Их даже перевязали и сложили в крытый брезентом кузов одного «Опель-Блица». За руль вернули допрошенного молоденького шофера, а рядом посадили советского конвоира с винтовкой. Выживших союзников решили вернуть вермахту при первой же возможности и поставили немецкий грузовик в арьергарде батальонной колонны.

По рации торопил Персова комбриг Богомолов. Он, не встречая немцев, с двумя танковыми батальонами бригады, моторизованной пехотой и артиллерией уже подходил к Хелму, охватывая город с юга. По сведениям разведки, польский гарнизон готовился оборонять город и от германцев, и от Советов. Обстрелянный дозор Богомолова заметил недавно отрытые траншеи и позиции артиллерии, въездные дороги перекрывались баррикадами. Выполняя приказ комбрига, майор Персов приказал спешно выступать. В этот раз оставшимся двум броневикам Иванова дали заслуженный отдых: в головном дозоре пошли другие, а Иванов и взвод Карпенко, погрузившийся в три полуторки (третью, для отделения Рязанцева, взамен подбитой, им выделили, уплотнив других красноармейцев), заняли место в общей колонне.

11. Увлекательная экскурсия по городу.

Чуть больше двадцати километров от Западного Буга до Хелма батальонная колонна прошла меньше чем за час и без происшествий. Ни польские, ни немецкие подразделения навстречу не попадались; никто не открывал огня из фланговых засад и не бросался под колеса и гусеницы с бутылками. Где-то в польских просторах растворился заявленный пленным немцем-шофером его разведывательный батальон вместе с ротой танков и артиллерией.

Польский патруль у хлипкой невысокой баррикады на окраине Хелма зачем-то обстрелял из станкОвого пулемета, конечно, безрезультатно, передовые броневики Персова и сам был разметан ответным огнем башенных орудий. Видя такую негостеприимную встречу, комбат приказал развернуться в боевой порядок по обе стороны от шоссе. Удалось установить локтевой контакт со вторым батальоном, и Хелм оказался в полукольце с юга и запада. Для полного окружения города легкотанковой бригаде сил не хватало, да и не требовалось его окружать сплошным кольцом. Все равно проводить полноценную осаду было некогда: торопил штаб корпуса. Хелм приказали, как можно скорее, брать штурмом и принудить гарнизон к сдаче или даже выдавить к такой-то матери прочь из города.

Комбат Персов предпочел бы не терять в атаке на, хоть и не очень хорошо, но укрепленный населенный пункт людей и технику, а попытаться в очередной раз решить вопрос переговорами. Но его подгонял комбриг, того комкор и так, очевидно, аж до самой Москвы. Из Кремля виднее – не поспоришь. Как видно, речь уже шла о том, чтобы захватить, опередив немцев, как можно большую территорию Польши (хотя неужели они там, наверху, не договорились заранее, где чье?).

В 14.30 прямой наводкой отработали осколочно-фугасными выстрелами с не снятыми со взрывателей колпачками по слабеньким предместным укреплениям короткоствольные 76,2-мм полковые пушки; двумя неумолимыми стальными волнами пошли по окружающим город чернеющим полям гремящие на ходу орудиями и поливающие впереди себя свинцовыми струями пулеметных очередей танки, заботливо сопровождаемые сзади спешенными красноармейцами. Расчеты полковушек, снимая со снарядов колпачки для осколочного воздействия, перенесли огонь дальше, туда, где между окраинными домами и подворьями замелькали огоньки ответных выстрелов. С юга по второстепенным дорогам под грохот орудий и долгий треск пулеметов входили в Хелм части под непосредственным руководством комбрига. Батальон Персова не отставал, успешно прогрызаясь с восточной стороны. Уцелевшие поляки бежали, бросая позиции, в переплетенье улиц и лабиринты дворов.

Рота медлительных «двадцать шестых» капитана Курлова в плотном взаимодействии с приданной пехотой неумолимо прорывалась к центру города прямо по шоссе, прокладывая себе путь башенными орудиями, пулеметами и гусеницами. Красноармейцы, прикрываясь броней, не давали огнем винтовок и ручных пулеметов приблизиться к своим танкам вражеским солдатам-поджигателям с бутылками в руках. А танки, часто по заявке своей пехоты, уничтожали прижимающие ее к булыжной мостовой пулеметные гнезда в окнах домов и на чердаках. Баррикады, перегораживающие шоссе, сперва взрыхлялись поставленными «на фугас» снарядами на прямой наводке, а потом, проверенные пехотой на предмет затаившихся поджигателей, раздвигались стальными клепаными корпусами и давились узкими гусеницами.

Две выживших бронемашины взвода Иванова вошли в Хелм во втором эшелоне позади бэтэшек лейтенанта Гординского в сопровождении спешенной пехоты Карпенко. Им приказали отделиться от танков, свернуть в одну из боковых улочек и прочесать ее на предмет польских опорных пунктов; если встретятся – уничтожить, если нет – следовать в общем направлении на запад. Также по другим боковым улицам расползлись, в сопровождении пехоты, танки остальных рот и оставшиеся БА-10.

Броневик Иванова с опущенными на окошки бронезаслонками и прикрытым башенным люком медленно катил посредине булыжной мостовой на первой скорости. Отделение Сидоренко, разбившись на две группы, шло гуськом параллельно бронемашине по тротуарам, внимательно оглядывая окна и крыши многоэтажных домов на противоположной от себя стороне. Одну такую группу вел отделенный, а другую возглавил сам комвзвода Карпенко. Метров через десять в таком же построении шла машина Дементьева и отделение Осташкевича.

Следом двигались три полуторки, в кузовах которых расположилось, распределившись по нескольку человек, отделение Рязанцева. На крыше первого грузовика, который вел седоусый Величко, верзила-пулеметчик Дрокин растопырил сошками свой ДП; его второй номер присев на поперечную лавочку и заранее откинув крышку железной коробки с запасными дисками, внимательно поглядывал на проплывающие справа дома, сжимая в руках винтовку. Еще двое бойцов сидели у бортов спиной к движению и наблюдали назад. Вторую машину усилили трофейным ручным пулеметом Браунинга (чего зря добру пропадать?). А из арьергардной грозил назад станкОвый длинноствольный гочкис на закрепленной в кузове треноге.

В броневиках, еще ни разу не выстреливших при штурме Хелма, пушки были заранее заряжены осколочными выстрелами; выключены стопоры башен и орудий; пулеметы сняты с предохранителей и их затворы отведены назад, за шептала; экипажи настороже: только укажите цель – моментально влупим на всю катушку. Сопровождающие пешие красноармейцы сжимали в руках винтовки с примкнутыми штыками и загнанными в стволы патронами; их глаза под козырьками касок напряженно рыскали по зданиям на противоположной стороне. Улица вымерла, окна домов закрыты – кое-где и ставнями – и задернуты, от греха подальше, занавесками. Доброжелательно встречающих местных жителей, как это часто бывало по ту сторону Западного Буга, почему-то не видно. Ладно, перебьемся и без ваших приветствий, лишь бы не стреляли и не бросали гранаты с бутылками вместо охапок цветов.

При таком единодушии в закрытии окон, естественно, обращали на себя повышенное внимание створки распахнутые. С чего бы это? Невысокий, но широкоплечий красноармеец Кузнецов сам не знал, почему он прикипел взглядом к одному такому окошку на третьем этаже дома напротив. Он как уставился на него, так больше никуда и не смотрел, даже под ноги, пока не поравнялся с ним. Кузнецов уже было решил перестать пронизывать его взглядом – не оглядываться же ему и не идти задом наперед, как увидел в окне любопытного парнишку в цивильной одежке и успокоился; даже руки на винтовке расслабил. Хоть и успокоился, но на парнишку зачем-то смотреть продолжил и даже улыбнулся ему, поймав его встречный взгляд. Но парнишка улыбкой не ответил и, как показалось Кузнецову, глянул с нешуточной ненавистью.

Интуитивно Кузнецов задержал шаг, пропуская мимо себя боевых товарищей, и повернулся к недовольному парнишке всем телом, зачем-то приподнимая к плечу винтовку. Заметя его движение, остановился и пулеметчик Соколовский с тяжелым дегтяревым на ремне через плечо наперевес, который он придерживал двумя руками за шейку приклада и отогнутую влево сошку. Темное окно, откуда злобно любопытствовал парнишка, внезапно осветилось снизу из-под подоконника; вроде парнишка зажег зачем-то днем керосиновую лампу. Кузнецов, не успев подумать, на инстинкте, молниеносно прижал приклад к плечу и, почти не целясь, пальнул вверх. Он не попал, но парнишка отшатнулся от встречного выстрела вглубь комнаты. Запоздало громко забился тяжелой дрожью пулемет в сильных руках Соколовского, бесполезно кромсая свинцом потолок на третьем этаже, смутно белеющий через оконный проем.

И вот из окна все-таки вылетела бутылка с примотанной к горлышку пылающей тряпкой, чего Кузнецов подспудно и опасался. Парнишка, отогнанный от окна выстрелами, не смог бросить прицельно, и бутылка, перелетев броневик Иванова, жарко расцвела высоким огненным грибом на узком тротуаре. Красноармейцы, предупрежденные стрельбой, успели поднять головы, увидеть вылетающую бутылку и рассыпаться в стороны. Только одному, слегка запоздавшему, горящие капли бензина попали на галифе и брезентовую обмотку, но его товарищ, быстро успел сбить пламя своей выдернутой из-под каски пилоткой. Малолетнего поджигателя поздно выпущенные пули, скорее всего, не задели. Оставлять такого «доброжелателя» в тылу не хотелось, и лейтенант Карпенко крикнул отделенному Рязанцеву послать двух красноармейцев наверх – разобраться на месте. Не хрен, тем более гражданскому, поджигать нашу бронетехнику. А малый возраст – ему не защита. Как бутылку бросать – так считал себя взрослым.

Отряд продолжил движение, а крепкотелый надежный Плахотнюк и несуразный лопоухий боец Пырин, который весь бой с немцами просидел под мостом, охраняя задержанных, послушно спрыгнули из кузова на мостовую и вбежали в подъезд. На третьем этаже Плахотнюк загрохотал здоровенным кулаком в дверь квартиры, где прятался малолетний поджигатель, напрочь игнорируя кнопку электрического звонка. Никто не открывал, за массивной дубовой дверью сгустилась тишина. Лопоухий красноармеец, обладатель более скромного, чем у товарища, кулачка, тоже решил проявить активность, но воспользовался не голой рукой, а толстым железным затыльником приклада. От его ударов дверь глухо заухала, отдаваясь эхом в подъезде, но открывать ее хозяева все равно не спешили. Плахотнюк остановил лупящего почем зря прикладом товарища: судя по наружным петлям, дверь и открывалась наружу – в середку ее не выбьешь.

Кое-как перемежая польские слова и русский мат, Плахотнюк громко объяснил жильцам, что если они, так их растак, тотчас не отворят дверь, то он, туды их растуды, подорвет ее гранатой к такой-то божьей матери, которая к тому же и Дева Мария, и все равно войдет. Но пристрелит, как врагов Советской власти, всех находящихся в квартире. Его язык и угрозу услышали и поняли, в коридоре послышался дробный стук женских каблучков по деревянному полу, защелкали замки и засовы – дверь отворилась. В перепуганное красивое женское лицо уставились две винтовки, грозя длинными примкнутыми штыками. Хозяйка залопотала что-то, непонятное даже Плахотнюку, и попятилась. Красноармейцы распахнули дверь и настороженно вошли вовнутрь.

Плахотнюк оставил слабосильного несуразного товарища в коридоре, велев стеречь входную дверь (взволнованный Пырин на всякий случай снял заряженную винтовку с предохранителя), а сам приступил к поискам малолетнего поджигателя. Туалет, ванная комната – никого; кухня – заглянул под стол, в шкафы, тумбочки – никого. Какой-то чулан – никого. Заставленная темной мебелью комната с задернутыми шторами и с лежащей под толстой периной на широкой кровати стонущей больной, как видно, бабкой. Включил свет, заглянул в шкафы, под бабкину кровать, занавешенную почти до пола пышной периной, – пусто. Комната явно подростка с моделью парусного корабля на полке, фотографиями на стенах лошадей и кавалеристов, открытым окном и изрешеченным пулеметной очередью Соколовского потолком – пусто; только пыль от штукатурки до сих пор не осела, да паркет покрыт белым налетом. Третья шикарно обставленная комната, – тоже пусто… И где же гаденыш-поджигатель?

Опа, а что это за белые следы ведут из обстрелянной комнаты в бабкину? Ну-ну. И кончаются эти следы аккурат у бабкиной кровати. Молодцы, придурки, затереть не догадались или не успели. Плахотнюк рывком сдернул со стонущей бабки толстую перину и, отступив на шаг, перехватил винтовку двумя руками. К упитанному боку фальшиво стонущей бабки, лежащей в постели не, как положено больной, в одной белой сорочке, а в цветастом халате и грязном кухонном переднике, прижался давешний парнишка лет пятнадцати уже не со злобными, а с перепуганными глазами.

– Вставай! – грозно приказал Плахотнюк. – Ишь, какой герой. В бабкиной кровати спрятался.

Между Плахотнюком и бабкиной кроватью, как птица, защищающая птенца, бросилась открывшая дверь красивая женщина, очевидно, – мать поджигателя. Она что-то лопотала, упрашивала, отталкивала винтовку и пыталась даже поцеловать грязную мужицкую руку, сжимающую тонкое ружейное цевье.

– Пырин! – громко позвал лопоухого солдатика Плахотнюк. – Хватит у двери столбом стоять. Сюда иди! Убери от меня эту пани к такой-то матери, пока я ее прикладом промеж глаз на хрен не зашиб.

Лопоухий Пырин, путаясь в опять почему-то распустившейся обмотке, взятой двумя руками поперек винтовкой, стал оттирать красивую пани от старшего товарища. Малолетний поджигатель вцепился в переставшую стонать бабку и вылезать из ее кровати явно не спешил, полностью игнорируя приказы Плахотнюка на польском. Его взбудораженная моложавая мамаша отходить от Плахотнюка не хотела и в свою очередь вцепилась в винтовку Пырина. Пытаясь освободить свое оружие и бестолково дергая его из стороны в сторону, несуразный красноармеец случайно и молниеносно насадил красивую пани на свой длинный четырехгранный штык.

Удивленная пронзившей ее болью пани даже не сразу закричала. Острый четырехгранный штык с четырьмя выфрезерованными долами легче, чем в учебный мешок, набитый сеном, вошел в ее мягкий живот до самого обреза винтовочного дула. Моложавая красавица-пани, как яркая бабочка на булавку, нанизанная на игольчатый штык, опустила глаза и только тогда до ее мозга полностью дошла жуткая огненная боль в смертельно проколотых внутренностях и весь непоправимый ужас свершившегося. Она схватилась обеими руками за тонкое цевье винтовки, чтобы вытащить из себя смертельное острие, и истошно завизжала. Испугавшийся не меньше ее Пырин, тоже пытаясь поскорее выдернуть из пани штык, случайно зацепил пальцем спусковой крючок – оглушительно, для небольшой комнаты, громыхнул выстрел. Получив рядышком к сквозной штыковой ране еще и сокрушающий удар винтовочной пули, на выходе из спины значительно расширившей свой раневой канал, красавица полячка разжала белые изящные рученьки и, потеряв от болевого шока сознание, а от выстрела приобретя импульс назад, легко соскользнула со штыка и безвольной тряпичной куклой буквально ссыпалась на паркет к ногам ополоумевшего Пырина, еще не убившего ни одного человека.

– Мать! Мать! Мать-перемать! – заорал Плахотнюк. – Ну, на хрен ты ее убил? Недоносок чертовый! Вызвездень жопоухий!

– Я н-не винова-а-ат, – блеял перепуганный Пырин, – она с-сама на штык н-налезла… Сама-а-а…

– Вот же дал отделенный помощничка. Звиздюк говнорылый. Тебе опаснее лопаты в руки ничего давать нельзя. Эй, ты (неудавшемуся поджигателю уже по-польски), вылазь! Или за мамкой на тот свет отправишься! (Парнишка игнорировал его крик и продолжал тесно прижиматься к переставшей корчить из себя больную бабке). Ах, ты ж сучий выпердыш! До вечера мне тебя ждать некогда, огнепоклонник, в задницу быком оприходованный.

Плахотнюк оставил винтовку в правой руке, а левой сгреб парнишку за ворот и вышвырнул через бабку на окровавленный пол возле сомлевшей и отходящей в мир иной матери.

– Тебе кто велел нас поджигать? – спросил Плахотнюк, до крови придавив острием штыка подростковое тонкое горло.

– Никто.

– Сам, значит, решил нас бензином угостить? (Парнишка молчал и смотрел перепуганными глазами). Ну, значит сам своей жизнью и ответишь. А как ты думал? Если бы тебя, подлеца, вовремя не заметили – мог бы и броневик с экипажем сжечь. А там ведь тоже люди живые, мои боевые товарищи.

– Мы вас к себе не звали, – преодолел свою трусость парнишка и снова его глаза налились злобой. – Что Советы, что германцы – наши враги. Жаль, что я промахнулся и зря помру. Но вас всех все равно сожгут. У нас весь класс договорился ваши танки бутылками жечь.

– Ну и дурни, это у вас в заднице романтика зудит, а соображения никакого. Куда вам хлопчикам с регулярной армией воевать? Передавим как щенят и имени не спросим. Вон и мамка из-за твоей безмозглости на штык напоролась. Это ты виноват в ее смерти, полудурок малолетний, ты, а не мы. Сидел бы себе тихо – и она бы была жива и ты.

– Мой отец за нас отомстит! Он вас всех покрошит! Он уланским полком командует!

– Ух ты, напугал, уже трясусь. Уланский полковник! Ты ж понимаешь. Поднимайся, становись к стене – я тебя кончать буду. Кстати, могу тебя удивить перед смертью: один уланский полк сегодня утром сперва помог нам разгромить отряд немцев, а потом и сдался нам же в плен. Как тебе такая новость?

– Ты врешь!

– А чего мне тебе врать? На хрен ты мне сдался, чтобы я тебе врал. Вставай к стене – я тебя аккуратно заколю – прямо в сердце – и не почувствуешь. Или трусишь?

Парнишка, презрительно поджал губы и приподнялся. Глянул на переставшую дышать окровавленную маму; не выдержал, зарыдал и, упав на колени, обнял ее неживое тело. Плахотнюк решил ему дать минутку попрощаться с покойной (что он, зверь что ли?) и обвел глазами комнату. Его привлекли фотографии в рамках на стене – подошел поближе и рассмотрел: лицо военного на нескольких снимках было знакомо. Мать-перемать! Да это же тот уланский полковник, который сегодня им против немцев помог…

– Это кто? – постучал Плахотнюк толстым грязным пальцем по одной из фотографий (парнишка продолжал плакать на убитой маме). – Я тебя спрашиваю! Отвечай!

– Отец, – ответил сквозь слезы малолетний поджигатель. – Это мой отец.

– Твой отец, – покачал головой Плахотнюк. – Так это твой отец со своим полком и сражался с нами сегодня бок обок против немцев. Я его узнал. А ты, недоносок, бензином нас попотчевать намеревался. Призвездок. И мать твою, можно сказать, не мой товарищ убил, а ты! Вот и казни себя теперь сам. До конца своей жизни помни, сопляк, – и мучайся! Я тебя убивать не стану. Не хочу убивать сына человека, который сегодня утром спас, можно сказать, меня и моих боевых товарищей от немцев.

– Ты врешь! – закричал парнишка. – Это не я маму убил! Это тот (он показал пальцем на Пырина) ее штыком проткнул, а потом и застрелил.

– Дурак ты, – ответил Плахотнюк, качая головой, – хоть и сын полковника. Во-первых, мой товарищ ее штыком колоть вовсе и не собирался – она сама за его винтовку бездумно схватилась, начала отбирать, толкать и совершенно случайно напоролась. И выстрелил он также случайно. Не хотел он этого. А во-вторых, если бы ты в нас не кинул бутылку с бензином, то мы бы к тебе в гости и не наведались. Разве нет? И если у тебя хоть капля справедливости в душе осталась, то пусть не сейчас, а когда немного успокоишься, ты со мной согласишься. И отцу своему, полковнику, когда вы встретитесь, ты расскажешь правду. Пырин, вытри штык о перину, перемотай обмотку и пошли отсюда.

Уже подойдя к входной двери, Плахотнюк остановился, вернулся обратно в бабкину комнату и хмуро спросил у рыдающего над мертвой матерью парнишки:

– Телефон у вас есть?

– Есть.

– Тогда мой тебе совет, хлопец: обзвони всех своих друзей-одноклассников, кто собрался нас бутылками «угостить» и отсоветуй. Больше мы никого щадить не будем. Ты жив остался только из-за моей благодарности к твоему отцу. Остальных гражданских, даже детей, кто будет с нами воевать, – поубиваем на месте. И их семьи тоже не пожалеем.

На улице внезапно послышалось разноголосое стрекотание пулеметов; беспорядочно затрещали винтовки; резко ахнула, отдаваясь эхом на тесной улочке, башенная сорокапятка. Плахотнюк с Пыриным сбежали вниз по лестнице и выскочили из парадного. Впереди метрах в ста, возле перекрестка, их отряд попал в переделку.

Колька Гурин медленно вел свой броневик на первой скорости, кое-как ориентируясь через узкую лобовую щель, прикрытую триплексом. Иванов, держа левую руку на маховике башни, правой вертел по сторонам панорамный перископ, оглядывая окружающую обстановку. Прижав левой рукой к плечу не полностью выдвинутый приклад курсового пулемета, а правой сжимая его рукоятку, глядел в крошечное отверстие прицела шаровой установки Голощапов. В готовности моментально зарядить пушку новым снарядом, напряженно поглядывал то вперед, то в свою боковую щель башенный стрелок Минько.

СтанкОвый пулемет в слуховом окне на чердаке трехэтажного углового дома не заметил никто. До той поры, пока он сам себя не обнаружил, сыпанув долгой очередью вниз. Пули пришлись по красноармейцам, идущим по правому тротуару – двое передних упали, пробитые навылет свинцом; остальные успели рассыпаться в стороны. Кто подбежал и укрылся за броней, кто прижался к небольшой впадине подъезда, кто перебежал на левый, не простреливаемый тротуар, кто просто отскочил на булыжную мостовую и присел на колено, вскинув к плечу винтовку в сторону пулеметной точки.

Первым из экипажа Иванова заметил, откуда бил пулемет, Колька.

– Пулемет, – крикнул он, – минус десять, серый трехэтажный дом на перекрестке, слуховое окно на крыше.

Иванов, крикнув Кольке: «Стоп!» – прильнул к телескопическому прицелу и быстро завертел маховиками наводки. В перекрестье сперва появился угол серого дома, а потом и грязно-красная крытая местами поржавевшим железом крыша. В слуховом окошке приглашающе мелькал огонек пулемета, уже повернувшегося к мостовой и распугавшего рикошетами по булыжнику бойцов Сидоренко. Иванов нажал на педаль спуска – осколочная граната попала рядом с целью, взрывом разворотив красные листы крыши. Минько, дернув рукоятку затвора, извлек стреляную гильзу из откатившейся пушки и вкинул следующий осколочный снаряд – «Готово!». Иванов, чуть довернув башню, послал на чердак второй 45-мм «гостинец», поставленный в этот раз «на фугас». Снаряд как бумагу пронзил тонкое кровельное железо чуть пониже слухового окна и сработал внутри – больше с чердака стрелять было некому и не из чего.

Зато открылась разрозненная пальба из окон окружающих домов: справа со второго этажа коротко зачастил вниз ручной пулемет, из распахнувшихся или разбитых створок захлопали винтовки. По ручному пулемету удачно отстрелялся остановившийся сзади Дементьев: его снаряд с первого же выстрела попал в открытое окно и рванул внутри комнаты. Похоже, там еще были приготовлены и бутылки с бензином – полыхнуло знатно, сильнее, чем просто от осколочной гранаты. Пехота тоже не только пряталась от панских пуль, но и в меру своих сил повела огонь по открытым окнам, освещаемым изнутри вспышками выстрелов. Внесли свою свинцовую лепту и бойцы в грузовиках: для станкОвого гочкиса, направленного на закрепленном трехногом станке назад, целей не было, но оба ручных пулемета, растопырившихся сошками на крышах кабин, короткими очередями, но часто, не жалея патронов, ударили по окнам. Поляки попрятались за подоконники и простенки и, если и палили в ответ, то не прицельно, выглядывая лишь на мгновение.

Оба броневика, быстро расправившись с пулеметными точками, не погнушались и отдельными стрелками из винтовок: перекрестье прицела наводилось на враждебное окно – грохот башенного орудия, отраженный близкими стенами домов, – яркая вспышка в темном помещении – вылетевшие наружу осколки соседних стекол и на одного или нескольких поляков, желающих не пустить в город русских, становилось меньше.

Потихоньку разгорелся подпаленный изнутри бензином дом. Из подъезда на улицу начали выбегать перепуганные жители. Несли на руках детей и разношерстные вещи, зачастую вовсе не самые ценные и нужные вещи. Все непонятно голосили и громко возмущались. К советскому отряду погорельцы не приближались, но часть красноармейцев все равно на всякий случай ощетинилась штыками в их сторону.

Слева из ближайшей подворотни внезапно выскочили два поляка в мундирах с уже подожженными бутылками в руках. Добежать до броневиков они не успели – вовремя заметившие их стрелки открыли частый, хоть и малоприцельный огонь с близкого расстояния. Развернулся к ним и Соколовский с дегтяревым наперевес, только переменивший с помощью своего второго номера широкую тарелку диска, – полоснул длинной очередью из тяжело забившегося в руках пулемета – опрокинутые пулями наземь вражеские солдаты, уже мертвые, вспыхнули в собственном бензине из разбившихся на тротуаре бутылок.

Стрельба затихла. Двух убитых красноармейцев положили в кузов средней полуторки и накрыли их собственными раскатанными шинелями. Еще троих раненых перевязали и отправили туда же. Собрали и забросили в последнюю машину трофейное оружие. Ходить по квартирам, где были огневые точки, не стали – некогда.

Подбежавшие к шапочному разбору Плахотнюк и Пырин доложились Карпенко. Лейтенант одобрил, что сына спасшего их уланского полковника оставили в живых, и обложил забористым матом понуро стоявшего Пырина, по собственной рукожопости заколовшего его жену. Отряд привел себя в порядок, пулеметчики и башенные стрелки броневиков звонко опорожнили на край мостовой брезентовые гильзоулавливатели пулеметов и повыбрасывали еще теплые, едко воняющие сгоревшим порохом снарядные гильзы; из кузова полуторки пополнили боекомплект. Медленное напряженное движение вглубь Хелма продолжилось.

Продолжилось недалеко – до следующего перекрестка. Слева метрах в двадцати за углом дома, на пересечении с более широкой улицей, куда заглянули посланные вперед красноармейцы, от дома к дому протянулась невысокая хлипкая баррикада. Из-за нее по высунувшимся красноармейцам ударили вразнобой и не метко винтовки. Не попали, но быстро спрятаться обратно заставили. Пушек, вроде бы, за углом не заметили, и Иванов решил «выглянуть» броневиками. Лейтенант заранее развернул башню влево и опустил орудие. Дементьев подъехал и стал параллельно ему справа, развернув свою башню в противоположную сторону. Отделение Сидоренко укрылось между броневиками, остальные прижались к стенам домов.

Бутерброд из броневиков и стрелков медленно выполз на перекресток. Слева, как и ожидалось, открыли безрезультатную пальбу по броне из винтовок, даже пулемета на баррикаде не оказалось. Справа не было вообще никого. Иванов приказал остановиться, навел перекрестье прицела в какую-то телегу, поваленную на бок, и выстрелил осколочной гранатой с не снятым колпачком. Взрыв откинул остатки разнесенной на крупные куски подводы и разбросал в стороны еще какую-то рухлядь – в баррикаде скромно засияла брешь. Убедившись, что справа ничего не угрожает, Дементьев развернул башню прямо; немного заехал за командирскую машину; повернулся к завалу передом, чтобы дать возможность поработать и своему пулеметчику из курсового ДТ, и открыл огонь.

Иванов свою машину поворачивать не стал, продолжая прикрывать своим длинным надежным корпусом пехоту. В два орудия броневики довольно быстро разнесли собранную на скорую руку баррикаду: в стороны разлетались остатки какой-то мебели, ящики, бочки, наполненные землей и камнями мешки. Бессмысленный ружейный огонь защитников прекратился буквально при первых же разрывах. Какое-то время поляки еще прятались, пригнувшись, но убедившись в неуязвимости железных машин и недоступности для их легкого стрелкового оружия русской пехоты, они поодиночке и группами, пригибаясь, бросились прочь. В армейских мундирах были не все, некоторые защитники города от непрошеных гостей щеголяли во вполне себе цивильной одежде.

Вслед неудавшимся защитникам, подгоняя, а некоторых и насмерть сшибая с ног, ударили пулеметы броневиков и высунувшейся по сторонам пехоты. Красноармейцы не очень метко отстрелялись по движущимся мишеням из винтовок – хотя мертвых и раненных тел на мостовой и тротуарах слегка прибавилось. А нечего засады устраивать. Сдались бы, как прочие здравомыслящие польские солдаты сдавались, – были бы живы и здоровы. Сумевшие спастись поляки почти все быстро и бесследно рассосались по окрестным подворотням и подъездам.

Карпенко послал отделение Осташкевича проверить разбитую баррикаду. Раненых велел не добивать, но и на перевязки время не тратить; оружие подобрать. Красноармейцы, держа винтовки с примкнутыми штыками наготове, преодолели через проломы частично раскиданный снарядами завал. Несмотря на милосердный приказ лейтенанта, раздались несколько винтовочных выстрелов, короткая очередь из ручного пулемета вдоль улицы и скоро все вернулись обратно. С собой красноармейцы привели запачканного очкарика в мятом гражданском костюме-тройке, опоясанного поверх пиджака широким армейским ремнем с подсумками для маузеровских винтовочных обойм.

– Поторопили убегающих, – объяснил, командиру стрельбу своих подчиненных Осташкевич. Раненых мы не трогали. А этот пан не ранен. Целехонек. Убитым решил прикинуться, а на самом – ни царапинки. Поговорить с ним не желаете?

Ни по-русски, ни по-украински пан очкарик не понимал – позвали Плахотнюка. Его далекий от литературного польский язык пан кое-как понял, и краткий допрос состоялся.

– Вы кто? – спросил лейтенант Карпенко.

– Учитель гимназии.

– Почему с оружием?

– Я без оружия.

– А на поясе что? Сумки для пенала и чернильницы? (Пан промолчал)

– Почему вы, гражданский человек такой мирной профессии, решили убивать красноармейцев?

– Я никого не убил.

– Просто потому, что не получилось. Можно подумать, что вы в нас не стреляли. (Пан молчал). Осташкевич!

– Я!

– Поставь пана учителя к стене и пристрели такой-то матери. Был бы солдат – взяли бы в плен. А гражданским лицам на нас нападать не полагается. Он в нас не по приказу стрелял, а по велению, так сказать, своего польского сердца. Ненавидит он нас. И своих учеников тому же учит. Лишний он теперь в этом городе.

– Есть пристрелить! Пошли, пан.

Как-то так получилось, что разговор Карпенко с Осташкевичем пан учитель понял без всякого перевода. Прямо на глазах прозрел в знании русского языка. И не только понимать стал, но и моментально разговаривать научился.

– Вы не имеете права меня расстреливать, – заблажил он с легким акцентом уже по-русски, тряся редковолосой головой. – Я сдался! Это против правил войны! (Осташкевич, цепко впившись плечо, тащил его к кирпичной стене дома.) Вы должны взять меня в плен!

– А молодых гимназистов вовлекать в войну против нас вы, пан учитель имели право? Вливать в неокрепшие умы, как это романтично, благородно и героично, бросать в ненавистные Советы бутылки с бензином или стрелять из-за хлипенькой баррикады.

– Я своих учеников ни во что не вовлекал.

– Ну, да, не вовлекал. На этой же улице нас один гимназистик, сын уланского полковника, уже радостно поприветствовал зажженной бутылкой. Мы-то без потерь, а у него мать погибла. Из-за него дурака погибла. Чего вы трясетесь? Умрите хоть по-мужски. Где ваш знаменитый шляхетский гонор?

– Я не шляхтич, я из рабочей семьи. Не убивайте меня, – упирался учитель. – Я могу вам показать, где еще баррикады. Знаю, наш командир хвалился, где приготовлена большая засада против ваших танков, что наступают по центральной улице. Могу даже вас к ним в тыл провести.

– Все вы, как прижмет, из пролетариев и чуть ли не коммунисты. А почему мы тебе должны верить? – спросил Карпенко. – Может, ты нас, наоборот, заманить и погубить хочешь?

– Я жить хочу! Неужели вы это не понимаете?

– Кто тебя знает, чего ты больше хочешь: жить или нас извести? Может, ты польский Сусанин? Был у нас в России (кстати, в войне против ваших поляков) такой герой-крестьянин, который в 17-ом веке завел ваш панский отряд на смерть в болото. Осташкевич, а ну-ка, подведи его сюда. Где, ты говоришь, засада? Нарисуй (Карпенко достал из планшета бумагу и подал учителю карандаш).

– Я нарисую, а вы меня расстреляете. Давайте, лучше я вас лично туда провожу.

– А что мне помешает расстрелять тебя потом, когда проводишь лично? – пожал плечами Карпенко. – Рисуй. Не соврешь – останешься жив. Обещаю. А проводить нас ты все равно проведешь. И, если что не так, помрешь. Мучительно помрешь. Не сразу.

Учитель покрутил в подрагивающих пальцах карандаш, подумал, взял поданный лейтенантом планшет с листом бумаги поверху и набросал грубый план. Действительно, если он не врал, танки роты Курлова, идущие по шоссе в центр города, попадали в опасную западню. Пропустив советскую колонну без выстрелов вдоль центральной улицы, поляки собирались неожиданно атаковать ее крупными отрядами с флангов, заперев с тыла и фронта. Отряды накапливались в прилегающих дворах и домах. С поперечных улиц спереди от танков и сзади должны были в нужный момент выкатить на перекрестки автомобили и телеги, груженные снятой с мостовых брусчаткой, мешками с землей и прочими тяжестями, перегораживая шоссе и запирая русских с двух сторон. Сверху из окон и чердаков сперва намечалось открыть массированный ружейно-пулеметный огонь, а следом забросать бутылками и гранатами. В довершение из подворотен должны были выбежать польские солдаты, в ближнем бою поджечь уцелевшую технику и добить оставшихся деморализованных русских.

– Осташкевич, позови лейтенанта Иванова, – распорядился Карпенко. Отделенный послал к командирскому броневику своего красноармейца, и Иванов скоро подключился к обсуждению ситуации. Посмотрел криво начерченный план, сам переговорил с поляком и решил довериться этому прохвосту. Похоже, учитель и впрямь струсил и жаждет выкупить себе жизнь. Пана под охраной отослали в сторону, а сами занялись обсуждением атаки на польские позиции с тыла. Опять подозвали учителя, задали уточняющие вопросы, окончательно определились и Иванов бегом вернулся в бронемашину. Голощапову удалось связаться с батальоном. Иванов переключил связь на себя и лично объяснил комбату ситуацию по засаде на шоссе. Комбат одобрил их с Карпенко план, в броневиках опять пополнили израсходованный боекомплект, все красноармейцы погрузились в полуторки, прихватив пленного учителя, и небольшой отряд двинулся вперед.

Первой теперь пустили машину с седоусым Величко за рулем и отделением Сидоренко в кузове. На сиденье возле шофера расположился лейтенант Карпенко, а поляка усадили в кузов под ноги пулеметчику, расставившему сошки своего ДП на железной крыше, чтобы пан мог подсказывать дорогу через отсутствующее заднее стекло кабины. Поехали быстро, на третьей передаче. Неприятно трясло на неровной брусчатке, особенно броневики с твердыми шинами. По сторонам настороженно следили, но по открытым окнам не стреляли. Сверху тоже не летели бутылки с горючей смесью и не гремели выстрелы. Немного, следуя указаниям пана, попетляли, в том числе и через проходные дворы, обходя известные учителю заслоны на улицах.

Не доезжая метров двадцати до очередной подворотни, остановились. Величко осторожно загнал полуторку правыми колесами на тротуар, прижавшись к стене трехэтажного здания и освободив узкую проезжую часть мостовой. Вперед осторожно проехали броневики. Остановились, не глуша моторы. В темную подворотню осторожно забежали, держа винтовки на руку, Кузнецов с товарищем. Минут через десять они вернулись, к выглядывающему из башенного люка Иванову; туда же подошел и Карпенко. Красноармейцы рассказали об увиденном, лейтенанты посовещались и приняли решение, Кузнецов сбегал и передал приказ по остальным машинам.

Тяжелые высокие бронемашины, едва не задевая башенными перископами верхнее перекрытие (длинный прут антенны заранее пригнули и подвязали назад), с трудом протиснулись через тесную темную подворотню; следом во двор, залитый солнцем, заехали и полуторки. Отряд медленно проследовал друг за дружкой мимо каких-то деревянных сараев, мимо густых, начинающих желтеть деревьев и кирпичных одноэтажных флигелей. Впереди открылась ровная площадка с ухоженными цветочными клумбами и крашеными вкопанными скамейками, за ней над невысокими кустами краснел кирпичный забор, отгораживающий следующий двор. Броневики выстроились бок обок и замерли. Сзади из полуторок, стараясь по мере сил не шуметь, спешились красноармейцы, выгрузив из кузова и трофейный станкОвый гочкис. Бойцы, сохраняя тишину, рысцой подбежали к забору и замерли двумя группами по краям площадки, оставив между собой пространство метров в пятнадцать.

Бронеавтомобили, резко взревев моторами, слаженно рванули с места; в блин раскатали клумбы; продавили небольшие кусты и с легкостью разнесли своими бамперами и угловатыми капотами тонкий (в полкирпича) забор. Ворвавшись по рассыпавшимся обломкам в облаках красной пыли и шуме в следующий двор, они проехали еще метров десять и затормозили. Следом через пролом ворвались и рассыпались густой цепью позади брони все три отделения. Красноармейцы взяли наизготовку трехлинейки с примкнутыми штыками; пулеметчики с ручными дегтяревыми и браунингами попадали на землю, направив свои опирающиеся на расставленные сошки скорострелки на поляков; расчет длинноствольного станкОвого гочкиса довольно споро установил его треногу на правом фланге и заправил металлическую ленту в приемник. Буквально в полусотне метров напротив них, перед неоштукатуренной стеной двухэтажного дома – кто стоя, кто сидя на корточках или траве – замерли в разнообразных позах польские солдаты. Примерно рота. Картина Репина «Не ждали». Во всяком случае, с этой стороны.

– Олег, – приказал Иванов Голощапову, кончив поворачивать башню, – полосни слева направо над головами, но не задень никого. И по окнам не бей.

Голощапов прицелился и аккуратно повел длинную частую очередь, прочерчивая ярко красный пунктир в потемневшем от времени кирпиче над окнами первого этажа. Польские солдаты дружно распластались на земле, и не пытаясь отстреливаться. Голощапов отпустил гашетку пулемета – наступила звенящая в ушах тишина. Из красноармейской цепи вышли Карпенко и, в качестве переводчика, бессменный Плахотнюк. В наступившей тишине поляки поднимали головы, защищенные касками, встать не решались. То там, то тут среди лежащих раздавалось клацанье винтовочных затворов, загоняющих патроны в стволы. Но огонь пока никто открывать не спешил.

– Панове польские солдаты, – приблизившись, обратился через Плахотнюка лейтенант Карпенко (Плахотнюк кое-как переводил), – не нужно грозно щелкать затворами. Если с вашей стороны раздастся хоть один выстрел, не важно, пострадает кто-либо среди нас или нет, – броневики просто сметут вас картечью к такой-то матери. Выживших добьют пулеметы. Оставшихся доколем штыками. Предлагаю вам сложить оружие и сдаться. Всем добровольно сдавшимся в плен гарантируем гуманное отношение. Кто у вас командир? Поднимитесь. Не бойтесь.

Встал с земли, отряхнулся, расправил под ремнем китель и подошел среднего роста сухощавый офицер лет тридцати с одной звездой и двумя нашивками на погонах. Козырнул двумя пальцами и представился:

– Майор Зинтель.

– Лейтенант Карпенко. Вы командуете этими людьми?

– Я.

– Прикажите вашим солдатам сдаться. Не нужно зря польскую кровь проливать. Шансов у вас нет. Никаких.

– Что с нами будет, если мы сдадимся?

– Пока посидите здесь, во дворе. Потом вас под конвоем отведут в лагерь для военнопленных. Нам только сегодня в первой половине дня на Западном Буге сдался в плен полнокровный уланский полк. Перед этим мы с этими уланами плечо к плечу сражались с немцами. Так получилось.

– Тогда, пан лейтенант, зачем нам сдаваться в плен? Давайте вместе бить немцев?

– Пан майор, – улыбнулся Карпенко, – я не против. Но есть большая политика. И пока это невозможно. Но, я уверен, только пока.

– А если мы не сложим оружие?

– Мы будем вынуждены открыть огонь на поражение. Приказ нашего командования: как можно быстрее занять Хелм, чтобы не пустить сюда немцев. Вы же, пан майор, понимаете, что этот город все равно кто-нибудь займет: или мы, или немцы. Вам его не удержать. Предпочитаете Гитлера?

– Хорошо, – кивнул, немного подумав, майор, – мы сдадимся вам. Не вижу смысла подставлять своих солдат под вашу картечь и пулеметы. И Гитлер мне нравится еще меньше, чем Советы.

– Тогда прикажите своим людям сложить оружие и боеприпасы вот сюда (Карпенко показал пальцем) и отойти в угол между забором и домом.

Майор повернулся к своим солдатам, приказал встать, разоружиться и построиться. Солдаты вставали, шумели, но оружие складывать не торопились. К майору подскочил молоденький офицерик тоже с одной звездочкой на погонах, но без всяких нашивок, и стал что-то доказывать, размахивая руками («Требует не сдаваться» – тихонько перевел Плахотнюк); потом офицерик повернулся к поднявшимся с земли солдатам и стал громко обращаться уже к ним. Солдаты, не выпуская из рук польские маузеровские винтовки, заволновались, тоже стали кричать и спорить друг с другом. Майор расстегнул свою кобуру, спокойно извлек большой черный ВИС-35, второй рукой передернул затвор и плотно приставил офицерику к спине. Офицерик все понял, подавился очередной гневной фразой и затих.

Майор (в переводе Плахотнюка) грозным голосом опять приказал солдатам сложить оружие и сдаться Советам. Не слушать глупого молокососа подпоручика и не дать себя совершенно бесполезно для Польши расстрелять из пушек и пулеметов. Закончил он торжественным выкриком, что Польша еще не сгинула и скоро возродится.

Из строя вышли еще несколько офицеров со звездочками и подофицеров с нашивками и шевронам. Они, судя по переводу Плахотнюка, приняли сторону майора и тоже принялись убеждать солдат сдаваться. Солдаты еще немного пошумели и послушно стали скидывать в кучу перед собой винтовки и амуницию. Туда же побросали и каски.

Майор Зинтель аккуратно перевел курок пистолета в положение предварительного взвода, повернул флажок предохранителя, вложил массивный ВИС-35 обратно в кобуру и невежливо подтолкнул в спину к куче с оружием молодого подпоручика. Неподдержанный солдатами в благородном порыве геройски сразиться с Советами офицерик снял с ремня свою кобуру и с размаху, вымещая злость, бросил на винтовки. Забыв снять каску, отошел в сторону и уселся прямо на землю, обхватив высоко задранные худые колени руками. Когда разоружился и отошел в сторону последний солдат, майор расстегнул свой ремень и стал снимать с него кобуру с тяжелым пистолетом.

– Пан майор, – окликнул его Карпенко и перевел Плахотнюк, – личное оружие можете пока оставить. Я вижу, вам вполне можно доверять.

– Хорошо, – пожал плечами расстроенный капитуляцией майор и застегнул ремень обратно.

– Это все ваши люди? – спросил Карпенко.

– Что вы имеете в виду? – сделал вид, что не понимает вопроса, майор.

– Здесь сколько? Рота? А вы в звании майора. У вас должно быть в подчинении еще, как минимум, две роты. Где остальные?

– Раньше я действительно командовал полноценным батальоном. А сейчас… У меня в подчинении вот эта рота и еще взвод неполной численности.

– Где взвод? На чердаках пулеметы приготовил и в окнах с бутылками бензина засел?

– Вы, я вижу, хорошо осведомлены о наших планах.

– Да, пан майор, осведомлены. И, как у нас говорят, сказав «А», говорите и «Б». Если вы сдали нам роту, сдайте и оставшийся взвод, пока ваши солдаты стрелять и поджигать не начали. Зачем нам лить славянскую кровь друга? Мы пока сюда к вам по улицам добирались, уже попадали в такие засады. Двое убитых у нас и ответным огнем башенных орудий уничтоженные пулеметные гнезда и одиночные стрелки из окон у вас; и расстрелянные в упор, а потом и сами сгоревшие от своих бутылок ваши поджигатели.

– Вы правы, – кивнул майор. – После сдачи роты, нет смысла нападать на вас взводом. Я могу сходить за солдатами сам или послать поручика с фельдфебелем.

– Сходите сами – я вам доверяю. Но без глупостей. И пусть ваши солдаты принесут с собой все свое оружие, включая пулеметы и бутылки с горючим.

Минут через двадцать вернулся майор Зинтель, идя впереди примерно трех десятков солдат. Кроме винтовок и ручных пулеметов поляки несли еще два разобранных станкОвых браунинга с толстыми водяными кожухами на стволах, железные коробки с запасными лентами и разнокалиберные бутылки, обвязанные у горлышек тряпками. Оружие сложили в общую кучу, а бутылки аккуратно, чтобы не разбить, составили в пустые деревянные ящики.

Со стороны улицы раздались пулеметные очереди и беспорядочная ружейная пальба; грохнули танковые сорокапятки: не один отряд майора сидел в засаде на этой улице. Пленные заволновались, кое-кто поднялся с земли. Встал и не желавший сдаваться голенастый подпоручик. Он курил сигарету, нервно и глубоко затягиваясь. Потом, злорадно нахмурив брови на юном красивом лице, двинулся в сторону сброшенного оружия. Плахотнюк, не дожидаясь приказа, выбежал вперед и преградил ему путь, сдернув с плеча и наставив винтовку.

– Назад! – велел офицерику. – Вернись, пан, назад!

Молодой пан схватился левой рукой за длинный четырехгранный штык, упершийся ему в грудь, еще раз глубоко затянулся и через голову Плахотнюка бросил тлеющий окурок в ближайший ящик с бутылками. Плахотнюк, не задумываясь, одним коротким тычком проткнул промеж ребер вредного подпоручика, выдернул окровавленный штык из насквозь смертельно раненного тела и обернулся. Тлеющий окурок угодил по назначению – взялась огнем пропитавшаяся бензином тряпица, воткнутая в одну из бутылок. Что может натворить взрыв двух ящиков бутылок с бензином – точно не знал никто, но догадывались многие: как минимум – пострадают ближайшие поляки и красноармейцы, как максимум – может плеснуть огнем и на правый броневик.

Первым, на удивление, среагировал майор Зинтель. Он бросился к ящику, выхватил бутылку с загоревшейся тряпицей и швырнул в сторону от своих и советских солдат. Бутылка упала на траву и не разбилась – только продолжала гореть тряпка на горлышке. Майор обеими руками выхватил из ящика еще две занявшиеся бутылки и швырнул их следом. Одна из бутылок треснула, ударившись о что-то в траве, и пыхнула огненным грибом. Следом лопнули жарким рыжим пламенем и остальные. Майор снял каску; оставшись в пилотке, вытер вспотевший лоб и обратился с гневной речью к солдатам. Перевод Плахотнюка не требовался, речь шла и о песьей крови, и о курвах-матерях, и о странном способе полового сношения почему-то в глаз (хрен в око). В качестве резюме, майор приказал солдатам не мешать Советам, занимать Хелм, пока его не заняли германцы и не губить бесполезно самих себя, как глупец подпоручик.

Майор, очевидно, пользовался авторитетом, солдаты успокоились и снова уселись на землю, Плахотнюк удостоверился в смерти подпоручика и тщательно вытер липкий от крови штык о полу его же кителя. Карпенко от всей души потряс руку майору, который в ответ только грустно покачал головой и трясущимися руками полез в металлический портсигар за сигаретой. Угостить советского лейтенанта пан не додумался, но лейтенант понял его состояние и не обиделся. Стрельба на улице затихла, так и не разгоревшись. В броневиках заглушили моторы и приоткрыли дверцы, башенные люки и лобовые створки для проветривания (у экипажей, замкнутых в стальные коробки с гоняющими жар двигателями, насквозь промокли гимнастерки и галифе под комбинезонами; пот буквально хлюпал в сапогах).

Голощапов связался по рации с батальоном и доложил об удаче. У танковой роты Курлова тоже все более-менее складывалось: под обстрел попали, но успешно отбились. Комбат приказал Иванову оставить пленных под охраной одного отделения; из двора, где находятся, на центральную улицу не высовываться (пусть остальные поляки по-прежнему считают, что там их готовая к атаке рота); а скрытно обойти с тыла расположенную через два квартала крупную баррикаду и захватить ее. Иванов выбрался из люка, спрыгнул на землю и подошел к Карпенко, прикурившему от сигареты пана майора свою папироску. Представился польскому командиру, похвалил за понимание ситуации и геройский поступок с бутылками и отвел своего пехотного товарища-подчиненного в сторону. Вдвоем вышли за забор к полуторкам, где в кузове под охраной оставался пленный учитель, посовещались вместе с ним над нарисованным планом. Приняли решение и вернулись к отряду.

Один из грузовиков развернулся задом и вплотную подъехал к пролому в заборе – шофер вышел из-за баранки и откинул задний борт. Карпенко приказал пану майору выделить два десятка солдат для погрузки оружия в полуторку и за несколько ходок больше сотни винтовок, штыков, пистолетов, пулеметов, гранат и патронных подсумков заняли, чуть ли не половину кузова. Каски, противогазы и прочее неопасное в боевом отношении снаряжение грузить не стали – некуда. Горючее содержимое бутылок от греха подальше вылили под забор. В бензин для загустения было добавлено еще что-то: то ли мазут, то ли солярка, то ли какое-то масло. Охранять пленных, расположившихся на траве в углу между стеной здания и забором, при штатном дегтяреве и трофейном ручном браунинге осталось отделение Рязанцева. Остальные красноармейцы, перейдя обратно за пролом забора, быстро погрузились в оставшиеся свободными полуторки. Броневики фыркнули запущенными моторами, развернулись и, переваливаясь тяжелыми железными корпусами на битых кирпичах, тоже покинули двор. Чтобы не обижать недоверием пленных, лейтенант Карпенко велел пулеметы на них не направлять. Свой штатный ДП верзила-пулеметчик Дрокин раскорячил на сошках и прикладе, раструбом пламегасителя в сторону свежего пролома в кирпичном заборе, а другой пулеметчик с браунингом на коленях, сидя на пустом ящике, охранял подворотню, выходящую на улицу.

Первой опять повел свою машину Величко, пленный учитель снова подсказывал правильный путь из кузова. Назначенную к захвату с тыла баррикаду объезжали по широкой дуге – чтобы наверняка – и улицами, и проходными дворами. Где-то неподалеку снова послышалась стрельба. Сперва польские пулеметы с винтовками – потом более громкий ответ башенных сорокапяток и советских ДТ. Взрывы. Пальба нарастала. В одной тенистой улочке, только выехав из тесного проезда между домами, наскочили на небольшой польский патруль: пять человек в мундирах с карабинами за плечами. Брать в плен было некогда, и Соколовский на ходу скосил их одной длинной очередью из своего ДП, установленного на крыше кабины. Пробитые насквозь кинжальным огнем солдаты попадали, не успев даже сдернуть оружие с плеч. Двое свалились прямо на узкую булыжную мостовую на пути советской колонны, и тяжелые машины равнодушно раскатали их тела тугими рифлеными скатами в кровавое месиво.

Не доезжая до очередного перекрестка, учитель дал знак остановиться. Сбегавшая на угол разведка подтвердила, что буквально в полусотне метров за поворотом действительно загородила широкую улицу мощная баррикада с множеством засевших за ней защитников. Часть солдат вела частый огонь вдоль улицы из винтовок и пулеметов, часть – в резерве – стояли и сидели на бордюрах и всяческом хламе, принесенном, но не пошедшем на строительство сооружения. И к бабке не ходи, что на просьбу сложить оружие, они просто развернутся и дружно ответят свинцом.

Голощапов доложил по рации комбату, что они на месте. Стрелок-радиотелеграфист Персова сообщил, что с баррикады бьют из чего-то стрелкового, но крупнокалиберного, легко дырявя лобовую броню и башни «двадцать шестых». Уже убили двоих и тяжело ранили троих танкистов. Еще два танка поляки подожгли бутылками – центральная улица оказалась заблокирована для следующих машин. Лейтенанту Иванову приказ – незамедлительно, не ведя никаких переговоров, атаковать баррикаду с тыла.

Иванов решил ознакомиться с объектом предстоящей атаки лично. Он молодцевато спрыгнул из башни на землю, взмахом руки подозвал Дементьева, и они вместе подбежали к перекрестку. Сзади их сопровождало спешившееся отделение Сидоренко вместе с Карпенко. Иванов осторожно выглянул за угол и осмотрелся, намечая цели для себя и Дементьева. Потом поманил ближе своего подчиненного, пригнул его высунувшуюся в черном шлемофоне голову ниже своей, и вполголоса пояснил план действий – отделенный согласно кивнул и повторил.

Получивший свою задачу Карпенко, жестами подозвал второе отделение Осташкевича – красноармейцы, стараясь не шуметь, выпрыгнули из кузова и подбежали, таща с собой кроме штатного оружия и станкОвый гочкис вместе с зелеными коробками пулеметных лент. Расчет быстро привел трофейное оружие в боевое положение, вставил слева в приемник металлическую ленту и, частично прикрываясь углом дома, навел в спины полякам.

Иванов с Дементьевым вернулись к броневикам, забрались в башни нетерпеливо дрожащих на холостом ходу машин и захлопнули крышки люков. Броневики не спеша, стараясь излишне не рычать моторами, плавно выехали на перекресток, повернулись передом к баррикаде и остановились на расстоянии примерно десяти метров друг от друга. За ними выбежали два отделения красноармейцев; рассыпались цепью и, выставив винтовки с примкнутыми штыками, изготовились к стрельбе с колена. Первые номера ручных пулеметов, залегли за своими расставившими сошки дегтяревыми. Вторые номера, прикрывшись коробками с запасными дисками, приготовились к стрельбе из винтовок лежа. Лишь несколько не стреляющих поляков из резерва их все-таки заметили, но открыть огонь и предупредить товарищей – не успели.

Первым нажал ногой на педаль орудийного спуска Иванов, с небольшой задержкой выстрелил и Дементьев. Пушки были заряжены картечными выстрелами и наведены так, чтобы первый удар пришелся по краям баррикады. Два роя свинцовых пуль, конусами разлетающихся из пушечных стволов, с полсотни метров буквально изрешетили незащищенных защитников баррикад и их резерв. Взахлеб застучали частыми очередями, на перегрев стволов и возвратных подствольных пружин, курсовые пулеметы, поворачивая узкие черные дула без раструбов пламегасителей в своих шаровых опорах. Не жалея трофейных патронов, бешено затрясся на трехногом станке, стоящем на тротуаре, скромно выглядывающий из-за угла гочкис. Равномерно, под действием разворачивающихся заводных пружин, завертелись верхние части плоских дисковых магазинов обоих дегтяревых, без устали подавая патроны в стволы под удары каленых бойков. По команде Карпенко дружно гаркнули винтовочным залпом почти два десятка красноармейцев.

Башенные орудия израсходовали по два картечных выстрела каждый. Пулеметчики бронеавтомобилей с короткими остановками опорожнили по 63-зарядному толстому диску курсовых ДТ. Длинноствольный гочкис практически на одном дыхании «прожевал» слева направо почти всю 250-патронную металлическую ленту. Ручные ДП опустошили почти по два 47-зарядных дисковых магазина. Красноармейцы слитно отстреляли залпами по две обоймы. Результат – беспорядочно наваленные на асфальте перед баррикадой, еще местами слегка шевелящиеся окровавленные тела: мертвые вперемешку с ранеными и затаившиеся между ними невредимые.

Шансов у защитников баррикады не было. Никаких. Понадеявшись на охранные дозоры с флангов на окружающих улицах, они не выставили наблюдателей непосредственно за собственным тылом. Оглушенные собственной пальбой поляки, в подавляющей массе своей, как токующие глухари, не услышали выехавшие позади броневики и выбежавших красноармейцев. Те, кто выжил при первом граде свинцовых картечин и первых пулеметных очередях, успели повернуться, чтобы глянуть своей смерти в лицо. Кто-то успел поднять винтовку для ответного выстрела или повернуть ручной пулемет; кто-то упал, чтобы спастись, на мостовую; кто-то дернул в манящую спасением темную подворотню или в ближайший подъезд; кто-то с перепуга даже перевалился на другую сторону баррикады. Но смертельный шквал не прекращался, пока на ногах оставался хоть один польский защитник. Первыми картечь и пули снесли сидящие и стоящие резервы; следом пришел черед солдат, непосредственно ведущих огонь с баррикады. Не успели добежать до подворотен и подъездов большинство стремящихся к спасению там. Безжалостно посекли очередями и винтовочными залпами и тесно вжавшихся в асфальт. Чуть дольше прожили перескочившие на другую сторону баррикады (но и они получили свое от обозленных потерями танкистов Курлова и сопровождающей их пехоты).

Стрельба затихла, едко курились пороховым дымом и сгоревшим ружейным маслом раскаленные стволы и ствольные коробки пулеметов. В броневиках, чтобы проветрить удушливо загазованные башни и кабины, подняли люки и броневые заслонки. Карпенко приказал красноармейцам не расслабляться и внимательно наблюдать за крышами и окнами близлежащих домов. Но если где и были пулеметные гнезда или солдаты с зажигательными бутылками – они, очевидно, предпочли не высовываться.

Гоняться по дворам и подъездам за спасшимися с места разгрома поляками Карпенко не посчитал нужным и Иванов это одобрил: не те силы – следом подтянувшаяся пехота прочешет. Разбирать окровавленную кашу мертвых и раненых тоже не спешили – пусть сперва подойдет подкрепление с той стороны баррикады. В наступившей тишине броневики развернулись для контроля перекрестка с тыла. Красноармейцы поднялись с колен и, взяв трехлинейки на руку, ощетинились штыками во все стороны, готовые залповым огнем встретить противника с любого направления.

Голощапов, заменив второй отстрелянный диск курсового пулемета на полный, по приказу Иванова обрадовал комбата по рации, что враг за баррикадой полностью разбит и «милости просим, товарищ майор». Через баррикаду вначале перевалила пехота, а потом, растолкав ее частично в стороны стальными корпусами, прошли к перекрестку и танки.

– Что, лейтенант, – поприветствовал Иванова спрыгнувший с башни своего командирского БТ-7 майор Персов. – Опять молодец? Прямо на ходу воевать учишься. Какие у тебя потери?

– Еще раньше, товарищ комбат, двое красноармейцев из пехоты погибли и несколько получили ранения: пулемет с чердака не сразу заметили. А эту баррикаду взяли, можно сказать, без потерь. Только один боец у Карпенко пулю схлопотал. Санитар сказал: «Не опасно».

– Молодец, Иванов! И ты, и Карпенко, и все бойцы твоего отряда! Я в тебе не ошибся. Но, смотри, не загордись. Не теряй бдительности. Теперь так, немного задержимся здесь, приведем себя в порядок и продолжим движение. Комбриг меня торопит. Он с батальонами с юга продвигается, но медленно, гарнизон оказывает большое сопротивление. Против него и пушки действуют, не только бутылки с бензином, как у нас. Кстати, ты на баррикаде не смотрел: из чего они мои танки подбили?

– Нет, – покачал головой Иванов. – Мы еще не разбирали ни трофеи, ни побитых поляков. Там, – Иванов кивнул в сторону наваленной груды тел, – могут и живые остаться. Надо бы разобраться.

– Правильно мыслишь, вот сам и распорядись.

Через некоторое время красноармейцы принесли необычную винтовку. Винтовка была длиной в рост человека, очень толстоствольная, с массивным дульным тормозом и сошками возле передней части деревянного ложа. Принесли бойцы и ремень с окровавленными брезентовыми подсумками. В подсумках находились плоские магазины с необычными, сверкающими латунью, патронами, по три патрона в каждом. Калибр пули, на взгляд, такой же, как у винтовочного маузера, 7,92-мм, но гильза патрона была сантиметров на пять длиннее и гораздо толще. Больше пороховой заряд – больше скорость пули.

– А интересно, – сказал майор, крутя в руках мощный патрон, – калибр у пули обычный, а в танковой броне отверстия побольше диаметром остались. Как так? Раньше я с такими винтовками не сталкивался. В Красной Армии, насколько я знаю, такого компактного бронебойного оружия по штату не предусмотрено. В Испании и на Халхин-Голе наши тоже с таким оружием у противника не сталкивались. Выходит, 13 миллиметров брони наших «двадцать шестых» им не помеха. Сейчас они били метров с трехсот. Интересно, а лобовую броню моего БТ они тоже возьмут? Она у меня побольше будет, 22 миллиметра. И с какого расстояния?

– Так что, товарищ майор, – панибратски пошутил с командиром все еще взвинченный боем Иванов, – разрешите попробовать? Я отойду с этим здоровыдлом по улице метров эдак на триста и долбану вашему танку прямо в лоб.

– Да с удовольствием разрешу, – кивнул, поддерживая шутку, Персов. – Только стрелять будешь не ты. Ты в это время в моем танке посидишь. Чтобы, так сказать, самолично, из первых рук, а может, груди или лба, мог узнать бронепробиваемость и мне потом доложить.

– Не бережете вы свои ценные кадры, товарищ майор, – улыбаясь, покачал головой Иванов. – Не бережете.

– Так, а если эти ценные кадры не хотят беречь мой личный командирский танк? Хотят в нем лишних дырок понаделать, чтобы меня на марше продувало?

– А вдруг, ваша броня такой дуре будет не по зубам.

Пока они перешучивались, красноармейцы подвели польского солдата средних лет в сплошь залитом кровью мундире с четырьмя нашивками на погонах.

– Под мертвыми прятался, – пояснил рябой красноармеец с серым обветренным лицом. – Чуть мы его не проглядели (Персов кликнул своего переводчика).

– Вы ранены? – спросил комбат.

– Нет, – покачал непокрытой темно-русой головой поляк, – это кровь убитых вами моих товарищей.

– Если бы ваши товарищи по нам не стреляли – были бы живы, – пожал широкими покатыми плечами майор. – Сами виноваты. Другие ваши товарищи, больше роты, благополучно сдались меньше часа назад вот ему, – он кивнул в сторону Иванова. – И все живы-здоровы.

– Если бы вы к нам в город не вторгались, мы бы в вас не стреляли.

– Ох-хо-хо, – устало вздохнул Персов, – все время одни и те же аргументы… Вы больше немцев любите?

– Я больше поляков люблю.

– Пан в каком звании? Я в ваших нашивках пока еще плохо разбираюсь.

– Взводный.

– Судя по названию звания – взводом командуете. У нас этому соответствует звание лейтенанта. А я майор, батальоном командую. Мне что-то вам доказывать, объяснять политику Советского Союза, как-то не с руки. Тем более пленному. Жить хотите?

– Смотря что для этого я должен сделать.

– Просто ответить мне на пару вопросов?

– Смотря каких.

– У пана взводного много излишнего гонора. Не нужно со мной так разговаривать. Для меня ваши ответы не настолько важны, чтобы я терпел ваш торг. Могу и к вашим товарищам отправить. Без всяких вопросов.

– Спрашивайте, – пошел на попятный поляк.

– Что это? – майор показал на длинноствольную винтовку.

– Противотанковое ружье.

– Вы из него стреляли?

– Нет. Я пехотным взводом командовал.

– А где его расчет?

– Может, убиты, – пожал плечами поляк, – может, убежать успели.

– Как с ним обращаться знаете? Каковы его характеристики?

– До войны это считалось у нас секретным оружием. В нашей роте только три солдата обучались обращению с ним. Даже капитан, командир роты, мало о нем знал. А мне уж и подавно было не положено.

– Какую толщину брони и с какого расстояния оно пробивает?

– Не знаю. Я же говорю: это были секретные сведения.

– Вот именно, что были, – начал закипать майор. – Послушайте, пан взводный, мне некогда вас, как у нас говорят, «тянуть за язык». Или я услышу от вас что-то мне интересное – и вы спокойно отправляетесь в плен, или вы продолжаете показывать свой неуместный в вашем положении шляхетский гонор и ваше понятие о воинской доблести – и отправляетесь на встречу к своим мертвым товарищам.

– Хорошо, – перестал кочевряжиться поляк. – Скажу, что слышал, а устроит ли это вас – не знаю. Польские танки похожи на ваши. Не на вот этот, – он ткнул пальцем на командирский БТ-7, – а на вон те, – он показал на Т-26. Какая у кого из них броня – не знаю, но слышал, что наш танк наше же противотанковое ружье пробивает в лоб метров с 200-300. С большего расстояния стрелять не советовали; хотя, вообще-то прицел рассчитан на все 400. А вот у пушечных германских танков броня потолще будет. Их уже, если в лоб бить, то не дальше чем со ста метров полагалось. В борта можно опять же с 200-300. Есть еще у вермахта чехословацкие танки. У них бронирование примерно такое же. Если бить по вашим танкам – целиться в первую очередь советовали в механика-водителя: чтобы остановить машину. А потом уже и по башне, по командиру-наводчику. Он, если смотреть со стороны ружья, справа находится, там, где перископ над башней торчит. Еще слышал, что стволы наших ружей выдерживают полтысячи выстрелов и больше не годятся. Поэтому к каждому ружью идут в придачу несколько запасных. Но на баррикаду их не взяли. Они в казарме остались.

– Где казарма?

– Там, – махнул в сторону центра взводный. – Между нашей казармой и этим местом еще много польских войск и заслонов.

– Это все, что вы можете сказать о противотанковом ружье?

– Больше ничего не слышал, – пожал плечами поляк, – считаете, что сказал мало, – можете расстрелять.

– Ладно, пан взводный, живите. Я ж не зверь, хоть и советский майор.

– Товарищ комбат! – громко позвал, высунувшись из башни командирского танка, его стрелок-радиотелеграфист. – Вас товарищ комбриг вызывает.

Переговорив с комбригом, Персов по рации связался с командирами первой и третьей танковых рот, действующих отдельно, и дал им приказ остановить наступление: с командованием польского гарнизона достигнута договоренность о сдаче города. Правда, не сегодня, а завтра. Штаб корпуса одобрил задержку на один день и даже разрешил не препятствовать польским частям, желающим покинуть город, сделать это через еще не занятые советскими войсками участки. Батальону Персова с приданной пехотой приказано закрепиться на достигнутых рубежах, поляков близко к себе не подпускать но, если первыми не нападают, – огня не открывать.

Лейтенант Иванов с облегчением воспринял приказ оставаться на месте. Захватывать польскую территорию вперед немцев занятие, конечно, слов нет, – почетное, но он ведь со своими двумя бронеавтомобилями не единственный в Красной Армии. Можно и отдохнуть денек, привести в порядок личный состав и технику. Слава богу (которого, как учит марксизм-ленинизм, нет), на охрану занятой части Хелма комбат остатки его взвода не назначил – приказал набираться сил перед новым маршем: еще предстояло брать Люблин. И кто опять пойдет в головном дозоре? Такой же отдых выпал и красноармейцам Карпенко, к которому вернулось, освободившись от охраны пленных, отделение Рязанцева.

Бойцы с удовольствием наполнили котелки и кружки горячей пищей из подъехавшей полевой кухни, насытились, покурили после еды и по команде командиров занялись привычным солдатским ремеслом: приводить оружие и технику в порядок. Вечер приближается, целый день, можно сказать, воевали. Если повезет – на сегодня все – отбой. Пехотинцы Карпенко, получив у старшины из вскрытых цинков картонные пачки патронов, уже снаряженных в обоймы, пополнили подсумки, а, кое-кто, и запасы в ранцах; почистили от порохового нагара винтовочные стволы и затворы. Расчетам ручных дегтяревых кроме обслуживания самих громоздких пулеметов, пришлось самостоятельно набивать и свои опустошенные широкие тарелки (один держал магазин вверх дном и равномерно проворачивал за ременную петельку ставшую низом подвижную крышку, закручивая заодно спиральную пружину; второй быстро вставлял наискось, пулей вперед, патроны в освобождающуюся при этом горловину приемника). Также обслужили трофейные пулеметы и вручную набили патронами магазины с лентами и бойцы, по приказу лейтенанта временно сменившие свои штатные винтовки на более скорострельное и нужное отряду оружие.

Экипажи бронемашин, что поделаешь, приводили в порядок свою боевую технику еще дольше. Пока лейтенант Иванов, соорудив себе более-менее удобное место из разбитых частей баррикады, писал химическим карандашом подробный отчет о сегодняшних боевых действиях отряда (особенно о бое с союзниками-немцами); его экипажи, поднеся деревянные снарядные ящики на пять выстрелов, пополнили боеукладку; дружно пробанили после стрельбы орудийные дула; пулеметчики и башенные стрелки, вскрыв специальными ключами патронные цинки, в картонных пачках которых патроны были без винтовочных обойм, набили все свои опустевшие пулеметные диски; водители заправили бензобаки, долили воду в радиаторы, проверили моторы и ходовые части. Наведя порядок и оставив одного часового на две поставленные рядом бронемашины, вымотавшиеся физически и морально экипажи нашли во дворе под деревьями свободное местечко, выкурили по папироске, расстелили брезент, улеглись вместе с командиром тесной группой, накрылись вторым брезентом и дружно провалились в сон без сновидений.

12. Неудачная поездка.

На следующее утро в Хелм стали подтягиваться пехотные части второго эшелона и артиллерия. Подтягивались по-умному: пеших маршей не делали – солдатские ноги и время жалели. Штаб корпуса распорядился отправить грузовики моторизованных подразделений навстречу пешим маршевым батальонам и они, плотно загружаясь довольными красноармейцами, сновали ткацкими челноками взад-вперед. Прибывающая пехота прочесывала уже пройденные кварталы, отлавливая по дворам не отступивших польских солдат. Дома и квартиры пока не проверяли – успеется – не хотели излишне будоражить местное население. Стычек не было, выстрелы в городе практически прекратились.

Разведка, отправленная еще с вечера на дороги, выходящие из Хелма на запад и север, еще не заблокированные советскими частями, доложила, об отходе по шоссе в сторону Красностава нескольких крупных отрядов польской кавалерии и автотранспорта. 36-я легкотанковая бригада и пехота им не препятствовали (не поймешь далекое высокое начальство: то никого не выпускать – только плен; то не препятствовать и выпустить без боя). Черт с ними, нужно скорее двигаться на Люблин – немцы с то стороны поджимают. А бой с нежелающими сдаваться поляками только задержит и ослабит.

После обеда оставшийся гарнизон Хелма мирно и аккуратно сложил в отведенных местах оружие и сдался на милость Советов. Бригада Богомолова, оставив город на прибывшие стрелковые части, забрала обратно собственный транспорт для своей И приданной пехоты и двинулась тремя расходящимися колоннами широким фронтом на Люблин. Батальон Персова в этот раз наступал по асфальтированному шоссе, остальным достались второстепенные, покрытые утоптанным щебнем, дороги слева и справа.

В головном дозоре привычно двинулся сцементированный боями отряд Иванова из двух бронеавтомобилей и трех грузовиков. Танки, отставая с каждым километром, лязгали узкими гусеницами следом. Сопровождающая танки пехота на полуторках поневоле приноравливалась к их не быстрой ползущей скорости.

Колесные броневики и автомобили по асфальту катили быстро – только ветер свистел. Уже через час внимательно наблюдающий из башенного люка Дементьев после очередного плавного поворота шоссе обнаружил в бинокль примерно в километре впереди стоящую вдоль дороги чужую технику. Военную технику. Он приказал своему водителю Магнолину затормозить и поднял руку, останавливая весь дозор. Иванов велел Кольке подъехать к Дементьеву слева и стать рядом. Впереди, между редких уже начавших покрываться желтизной посадок по обе стороны от шоссе, он рассмотрел группу боевых серых машин. Немцы. А больше и не кому. Хоть крестов на технике с такого расстояния и не рассмотришь. А техника грозная: два пушечных танка с двух сторон на обочинах и еще что-то непонятное с, похоже, пулеметным щитком сверху. Очередной броневик, что ли? После вчерашнего боя возле моста, хотелось сразу бить на поражение. С-союзнички, мать их так-перетак промеж глаз да в растопырку раскаленной кочергой.

Подошел лейтенант Карпенко, тоже успевший в свой бинокль рассмотреть далекую группу.

– Немцы? – переспросил он Иванова.

– Они, – кивнул Иванов. – Зарядить бронебойными, – приказал Дементьеву и своему башенному стрелку, – и красные флаги на башни выставить.

– Будем воевать? – спросил Карпенко.

– Не хотелось бы, – пожал плечами Иванов. – Но на всякий случай приготовимся. Как-то нет у меня больше доверия к этим «верным» союзничкам.

– Что думаешь делать? На встречу ехать или здесь батальон ждать?

– Опасно к ним на встречу ехать. У них танки пушечные. Если первыми выстрелят – нам кранты.

– Послать на встречу парламентера?

– Могут расстрелять, как у моста. Ладно, подождем батальон. Не хочу людей терять. Олег! – крикнул Голощапову, – свяжись с комбатом.

– Нет связи, – откликнулся через время радиотелеграфист-пулеметчик.

– Как всегда. Туды ее в качель. Ладно, пробуй периодически, может, как приблизятся – появится.

– Володя, с какой дистанции они могут твои бронеавтомобили подбить? – спросил Карпенко.

– Броня у нас ерундовая, только противопульная. Если у них хотя бы 37-мм танковые пушки – они нас даже с такого расстояния (здесь, думаю, километр и будет) прошьют – если попадут, конечно.

– А ты их отсюда достанешь?

– А, черт их знает, какая у них лобовая броня. Моя пушка, по своим характеристикам, должна с километра брать 28 мм. Какие у них танки – я отсюда определить не могу. Если это легкие – я их подобью, а если это средние с лобовой броней в 30 мм, – может и не получиться.

– Так, может, вообще назад, за поворот отъехать, а здесь только дозорного оставить?

– Думаю, не надо им наши опасения показывать. Останемся здесь. Опа! А к нам гости.

Из-за танков показался мотоцикл с коляской и, ускоряясь, равномерно затарахтел двухцилиндровым мотором навстречу. Иванов спрыгнул на асфальт и вместе с Карпенко стал впереди броневиков. Буквально через пару минут перед ними затормозили немцы. Уже ставшие ненавистными серо-зеленые куртки; серо-коричневые штаны, заправленные в сапоги и глубокие каски. Из коляски, отвернув в сторону приклад прикрепленного на вертлюге пулемета, с чувством собственного достоинства выбрался на асфальт поджарый не очень молодой (слегка за тридцать) немец со строгим загоревшим лицом; на правом плече он придерживал висящий на ремне непривычный кургузый автомат без деревянного приклада. «Ему что, пулемета мало?» – зачем-то подумал Иванов. Второй немец, водитель, в широких пылезащитных очках и коричневых крагах с раструбами до локтей, оставшийся за рулем, выключил зажигание – мотоцикл перестал назойливо тарахтеть. Советские лейтенанты молча стояли перед немцами, не проявляя никаких эмоций и активности. Ждали. Немец с автоматом привычным движением оправил под ремнем куртку и, подойдя ближе, представился, отдав честь, на ломаном русском языке:

– Фельдфебель Клоцше.

Оба лейтенанта, небрежно козырнув, назвали себя.

– Херр лЁйтнант Туркхеймер, просить менья от его имья привьетстфофать в ваше лицо Красний Армий. Он очьшень рад, что мьежду нами ньет польски зольдатн.

– Мы тоже рады вас встретить, – строго ответил Иванов. – Хотя, не ожидали встретить так скоро.

– Ви куда ехать?

– Мы ехать в Люблин, – исковеркал, зачем-то подражая немцу, родной язык Иванов.

– Доблестний германьський армий будьет рад привьетстфофать вас в этот город.

– Вы уже заняли Люблин?

– Да. И Пяски, тоже.

– Пяски? – переспросил Карпенко и достал палетку с картой. – Володя, смотри, – показал он пальцем Иванову, – похоже, их пост как раз возле поворота на Пяски и стоит.

– Пяски, Пяски, – закивал железной головой фельдфебель. – Наша рота – Пяски.

– А почему вермахт занял Пяски и Люблин? – изобразил на лице негодование Иванов. – По договору между Советским и Германским правительствами: наша зона Польши – до Вислы.

– Приказ! – пожал плечами фельдфебель. – Херр лЁйтнант Туркхеймер приглашайт доблестний красний официр на свой пост для разговор. Битте.

– Ладно, – кивнул Иванов, – поговорим. Раз «бите», значит «бите». Ну, что, Дима, поедем к союзникам?

– Думаю, можно, – согласился Карпенко. – Давай поговорим с херром лейтенантом.

– Тогда, по машинам. Херр фельдфебель, вы возвращайтесь – мы за вами.

– Надо же, как оно по-русски звучит занятно: «херр», – хмыкнул Карпенко, когда немец отошел. – Я едва не рассмеялся.

– Ты какой язык в школе учил?

– Никакой. Учителя у нас в городке не нашлось. А ты?

– А я немецкий кое-как осваивал. Херр – это у них господин. Кстати, к твоему сведению, в русском языке «хер» – это не совсем то, что ты думаешь. Аз, Буки, Веди, Глаголь… Знаешь, что это такое?

– Вроде, до революции так буквы называли? Слово «азбука» оттуда пошло.

– Правильно. Называли. А «Хер» – это просто название буквы «Ха». И ни чего неприличного в этом слове нет. То, что с этой буквы начинается и наше с тобой мужское достоинство – ничего не меняет. Поехали.

Немецкий мотоцикл браво развернулся малым радиусом и затарахтел обратно, но уже не так быстро, как в эту сторону. Советский отряд снова вытянулся колонной и без спешки, на малой скорости, покатил следом; первым теперь двигался броневик командира. Иванов приказал застопорить пушки и башни в походном положении; эти немцы, он был уверен, нападать не собираются. Подъезжая, лейтенант внимательно рассмотрел германскую технику. Ответвление дороги возле указателя со стрелкой «Piaski» контролировали два танка и полугусеничная бронированная машина. Танки, насколько он помнил образцы на рисунках фашистской техники, были чехословацкие. Клепанные прямоугольные корпуса, 37-мм пушки с толстыми бронированными откатниками сверху, два непривычно далеко торчащих из башни и корпуса пулемета. Гитлер без выстрела с милостивого разрешения Англии и Франции забрал у Чехословакии все с потрохами. У третьей машины, очень угловатой, с покатыми бронированными бортами и открытой сверху, спереди были колеса, а дальше, под всем оставшимся корпусом – гусеницы; из вооружения виднелся только пулемет за щитком над кабиной. Бронетранспортер, вспомнил Иванов, у Красной Армии такой техники не было в принципе.

Встречал подъехавших советских командиров дружелюбно улыбающийся германский офицер в черной танкистской форме и объемном черном же берете, чем-то плотно набитом изнутри. В отвороте короткого кителя немца непривычно интеллигентно (для полевой формы Красной Армии) чернел галстук поверх серой рубашки. Большая черная кобура на ремне не справа на боку, как у советских лейтенантов, а слева от пряжки. Рядом в качестве переводчика подвизался уже знакомый фельдфебель в каске с неразлучным кургузым автоматом на ремне. Все три лейтенанта сошлись; козырнув, представились и пожали друг другу руки. Советские командиры, хочешь – не хочешь, тоже одели на лица дежурные улыбки, хотя в их душах тлела воспитанная несколькими годами государственной агитации ненависть к фашистам (и недавний бой у моста через Западный Буг только подтвердил ее правильность). Политика, мать ее ети с подвывертом до печенки-селезенки и глубже.

Херр лейтенант достал из кармана штанов металлический портсигар, щелкнул крышкой и элегантно предложил союзникам:

– Битте, камарадн.

Советские командиры угостились сигаретами; Карпенко, достав коробок спичек, дал всем прикурить; затянулись. Немецкий табачок был слабенький. Так, одно лишь название, что заграничный.

– Почьему ви стоять и не подъезжать, кокта уфидеть нас? – перевел фельдфебель вопрос херра лейтенанта. – Ви думать – ми ест пОляк?

– Нет, – ответил Иванов, струшивая пепел. – Я в бинокль рассмотрел цвет вашей техники и понял, что вы – немцы.

– Токта почьему?

– Пару дней назад мы уже встретились с вашими камрадами. На мосту через Западный Буг встретились. Как раз на этом шоссе.

– И что?

– Ваши камарады, прекрасно видя, что перед ними советские бронеавтомобили с красными флагами, открыли по нам огонь. Огонь на поражение.

– Это биль ошипка! Ест догофор о не нападений!

– Нет, – покачал головой Иванов. – Это была не ошибка. Об этом потом рассказал пленный германский солдат. Это было добросовестное исполнение капитаном, возглавляющим взвод бронеавтомобилей и роту мотопехоты, приказа своего вышестоящего начальства: «при случае прощупать Советы».

– Найн! Ньет! Германський комантофанье, нье может дать такой приказ. Ми ест союзьник. Это ест ньедорозуменье.

– Хорошенькое недоразумение. Ваши камарады без предупреждения сходу уничтожили два наши бронеавтомобиля. Погибли мои люди. Х-хе! – покачал головой, язвительно улыбаясь, Иванов. – Недоразумение!

– На фОйна так быфайт, – пожал плечами фельдфебель. – А чьем всьё законьчилься?

– Чем закончилось, – глубоко затянулся Иванов, бросил окурок ерундовой сигаретки на асфальт, сплюнул следом и смачно, как гниду, раздавил сапогом, – а тем, что от ваших шести пушечных броневиков, одного пулеметного и роты солдат, в живых остались только около десятка человек, больше частью раненных. Остальных пришлось похоронить. Без воинских почестей.

– А сколько и какой панцатехник биль у вас? Сколько зольдатн?

– А вот это уже военная тайна, – напустил туману Иванов. – Не имею права разглашать.

– А почьему так мало пльенний и раньений? В бою раньений всьекта ест больше, чьем убитий.

– Так получилось, – пожал плечами Иванов. – В том бою было гораздо больше убитых, чем раненых.

– Ваши зольдатн убифайт германьский раньений?

– Кто его знает, когда наши убивали ваших, – пожал плечами Иванов. – Может, до того, как ранили, а может и после. Горячка боя, как вы сами сказали: «На войне так бывает».

– На фОйна быфайт пльенний. А ви почти всьех убифайт. Так не ест карашо. Это протиф закон фОйна!

– А «при случае прощупать Советы» хорошо? А насчет пленных, так поляков мы много в плен взяли за эти дни. Очень много. Так что, законов войны мы придерживаемся. Но подлости, тем более от тех, кто по договору обещал на нас не нападать, не прощаем. Никогда. Пусть ваши командиры примут это к сведению. Нас опасно «прощупывать».

– Карашо, камарадн. Нье бутьем сьорицца. Ми ест союзьник! Гитлер и Сталин – дрюжьба! Вермахт и Красний Армий – дрюжьба!

– Будем надеяться, – солидно кивнул Иванов, – что так оно и есть, и будет.

– Что ви делайт тепьерь? Ехайт в Люблин? Там штаб наша дивизион.

– А мы свою дивизию подождем. Танковую. Следом за нами идет.

– Танк? Панца? Это ест карашо! Это главний текник соврьемьений фОйна. Блицкриг. Панца – главный текник блицкриг.

– Это ведь у вас не германские танки, – решил проявить свою образованность Иванов. – Чехословацкие? Верно?

– Очэнь вьерно. Но Словакай – ест союзьник Германия. А Бёмен и Мерен – ест под ее протекторат.

– Что такое «Бёмен и Мерен»?

– Это ест цвай, два, части Чехиен.

– А! Понятно.

– И вся их оружье и текник – теперь ест германьский.

– А своих танков что, не хватает? Или у чехов лучше?

– Ньет. Германський лючше. Но панца лишний не быфайт. Потому взять и эти. У них калибирь пушька, как у наш германьский панца-драй. Панца э-э-э трьи. (Фельдфебель показал три пальца). Карашо ходовой часть. Но корпус мьеньше, тьесно для экипаж и, как ето… Тьоньше бронь? Понимайт?

– Понимайт.

– И закльиопка. Нье такой крепки, как сварка. Вашь зольдатн будут сьидеть в машин? – закончил разговор о танках херр лейтенант. – Они могут делайт отдых под дьерьефо.

– Могут. А ваши ведь зольдаты не просто отдыхают под деревьями. Они сидят с оружием. И в бронетранспортере, я погляжу, пулеметчик дежурит.

– Могут ехайт польськи зольдатн. Ми их дольжен задержайт. Ви нам не доферяйт?

– Как у нас говорят: доверяй, но проверяй. Ладно. Отдохнем под деревьями. Дима, поставь караулы и выгружай своих. Привал. Будем ждать Персова здесь.

Этот привал не был кровавым, как незабываемая мясорубка с уланами. Немцы вели себя вполне дружелюбно, солдаты двух армий, составив винтовки в козлы, общались между собой на ломаных языках и жестах, обмениваясь куревом и едой. Употреблять спиртное Иванов категорически запретил. Успеется. Голощапову наконец-то удалось связаться с комбатом и рассказать о немцах – майор велел ждать и обещал поспешить.

Через час во главе с комбатовской семеркой подошел, лязгая по асфальту гусеницами, взвод БТ-5 Гординского и полуторки, набитые пехотой. Выгрузились. Тоже устроили себе привал. Пока Персов выслушивал Иванова, не подходя к фашистской технике, из села Пяски, занятого немцами, подъехал по грунтовой дороге, высоко вздымая за собой пыльный шлейф, еще один танк, как видно, вызванный херром лейтенантом по рации. Танк был другой, не чехословацкий. Если Иванов правильно помнил – T-III, «тройка»: солидный сварной прямоугольный корпус; 37-мм пушка без громоздкого, как у чехов, бронированного откатника сверху и два спаренных пулемета в слегка суженной к верху угловатой башне; еще один пулемет чернел дулом справа от смотровой щели механика-водителя; из высокой командирской башенки гордо высовывался, опираясь руками на откинутые в стороны створки люка, офицер в объемном черном берете.

Танк плавно остановился возле своих иностранных младших собратьев, слегка качнувшись серым корпусом с широкими черно-белыми крестами; сзади, на проселке не спеша оседала пыль, поднятая гусеницами. Офицер с серебристыми погонами, резко выделяющимися на черной короткой куртке, не спеша выбрался на крышу башни и, сверкая начищенными до блеска сапогами, проворно спустился на шоссе. Поправил слева на поясе большую треугольную кобуру и в компании херра лейтенанта и фельдфебеля-переводчика уверенным шагом подошел к вышедшим навстречу советским командирам.

Советский майор Персов и фашистский капитан Вайцман вежливо пообщались с помощью фельдфебеля. Фальшиво поулыбались друг другу. Покурили. И разошлись. По словам капитана, впереди были сплошь немцы. Территория до Вислы, которую бригаде Богомолова приказали занять как можно скорее, уже была занята германскими союзниками. Польских войск, опять-таки, если ему верить, там больше не было. И что теперь? Входить в Люблин, уже занятый вермахтом? А не тесно будет, даже если их туда пустят? В село Пяски, к примеру, херр капитан им заходить настоятельно не рекомендовал, мотивируя такую свою невежливую рекомендацию чрезмерно большим количеством германских войск в маленьком населенном пункте и, как следствие, повышенной теснотой.

Когда капитан Вайцман отбыл на своей «тройке» обратно, сопровождаемый опять взлетевшей за кормой тучей пыли, Персов вернулся к своему БТ-7 и велел радисту вызвать комбрига. К удивлению Иванова, стоящего рядом, связаться получилось. Богомолов, услышав «радостные» новости о занятии немцами «советской» польской территории приказал оставаться на месте и ждать дальнейших указаний. Пусть вышестоящее начальство решает, в корпусе и выше. С немцами вести себя дружелюбно. С-союзнички, мать их так за уши да об колено, раз десять. Пока начальство где-то наверху решало, танкисты и пехота успели плотно, хоть и всухомятку пообедать, в очередной раз осмотреть-обслужить технику и, свободные от караула, завалиться в теньке на отдых.

Когда Персов получил приказ: выслать на двух бронеавтомобилях в Люблин делегата с письменным требованием к германскому командованию: освободить занятую польскую территорию в соответствии с советско-германскими договоренностями о разграничении сфер – он долго не думал: кого послать. Иванова, конечно. Написав короткий текст и запечатав пакет комбат позвал своего взводного:

– Ну, что, Иванов, твои люди отдохнули?

– Так точно, товарищ майор, – по-уставному ответил ставший смирно, Иванов, – экипажи отдохнули, технику заправили и обслужили. Жду дальнейших приказаний.

– Чего ты хорохоришься, Владимир? Не на параде. Отставить. Догадался ты правильно: будут дальнейшие приказания. Куда без них? В Люблин съездишь. Оттуда приказ (Персов ткнул пальцем вверх): передать в штаб германской дивизии пакет и, заодно, проверить лично, правду ли нам немцы сказали. И послать велено только два бронеавтомобиля. Без пехоты и танков. Дружественный, так сказать, визит к союзникам. Поедешь ты. Очень надеюсь, воевать в этот раз тебе не придется. В Люблине подождешь ответ на письмо и доставишь обратно. Возможно, немцы будут тянуть, запрашивать Берлин. Возьмешь у старшины продовольствия, кроме НЗ, дополнительно еще на сутки. С немцами вести себя предельно вежливо и достойно советского командира. Держи пакет.

– Сделаю, товарищ майор, – не по-уставному ответил Иванов, пряча пакет в полевую сумку, и улыбнулся. – Все сделаю.

– Ты пойми, Володя, – по-отечески похлопал его по плечу майор, – тебе поручается ответственное и важное дело. Потому и тебя посылаю, отдохнуть опять не даю. Очень важное. А ты, как вижу, ко всем своим положительным командирским качествам еще и везучий.

– Не сглазьте, товарищ майор.

– Я не глазливый. Красный флаг прикрепишь на башню побольше, я распорядился. Пойдем еще с немцами погутарим, предупредим.

Немцы благожелательно восприняли идею дружественного визита советских бронеавтомобилей в штаб германской дивизии, расположившийся в Люблине. Херр лейтенант пообещал предупредить по рации германские подразделения на шоссе, чтобы не было «недоразумений», как у моста. Пока экипажи догружали дополнительными сухпайками машины и крепили на башнях большие красные флаги (Иванову достался флаг с нарисованными золотыми звездой и серпом с молотом), херр лейтенант, очевидно, успел доложить по рации о советской инициативе своему капитану и получил соответствующие инструкции.

– Херр лЁйтнант – подошел к Иванову уже знакомый фельдфебель, – я имьеть приказ, чтобы избежайт нmедоразумьений, сопровождайт ваш панцавагн, броньефик, в Люблин.

– Здорово, – от чистого сердца обрадовался Иванов. – Правильное решение. И для вас и для нас. А то, если по нам кто стрелять начнет, – в долгу не останемся. Привычка такая. На чем вы нас будете сопровождать? На мотоцикле?

– Да. Моторрад. Мотоцикль на рюсськи.

– А зачем вам и автомат и пулемет? – неожиданно полюбопытствовал Иванов.

– Мой оружий – машиненпистоле, – похлопал фельдфебель по кургузому автомату, – аутомат, как говорьят рюсськи. А пульемьет на мотоцикль не мой ест.

– Так вы не на мотоцикле ездите?

– Найн. Ньет. Я ест группнфюра. Командир отдьелений. Я ездить шютцепанца, – фельдфебель показал на стоящий на обочине бронетранспортер с пулеметом за щитком.

– А-а, – покивал головой Иванов. – Ясно. Бронетранспортер. Хорошая для пехоты вещь. Полезная. У нас такие тоже выпускать готовятся, – соврал он, чтобы не ударить в грязь лицом, – пока испытания проходят, но скоро и в войска пойдут. А почему у вас автомат без приклада? Так ведь стрелять неудобно. У наших ППД он есть. Я сам видел.

Фельдфебель, не ответив, слегка улыбнулся; снял с плеча куцый автомат и откинул снизу из под ствольной коробки складной металлический приклад:

– Битте, херр лЁйтнант, – протянул оружие Иванову.

Иванов, испытывающий интерес ко всякому новому оружию, принял в руки и с любопытством рассмотрел германское «чудо», на котором он слегка дал маху, не заметив складной приклад. Советского ППД он в руках не держал – видел только издали. Но «немец» был явно компактнее. Никакого тебе деревянного винтовочного ложа с привычным прикладом. Только металл и пластмассовые (похожие на материал телефонных аппаратов) накладки снизу на корпусе и рукоятке. Черт его знает, как он ведет себя при стрельбе, но удобен. Спору нет. Очень удобен. Лейтенант покрутил автомат в руках, приставил к плечу, направив ствол в сторону от людей, и не накладывая палец на спусковой крючок. Вернул фельдфебелю. Вспомнил из плохо изучаемого в школе немецкого и сказал:

– Гут!

– Зер гут! – ответил немец, принимая оружие и вешая обратно на плечо. – Я пошьол к мотоцикль. Едьем.

– Едем, – ответил Иванов и крикнул своим:

– По машинам!

– Да, – повернулся внезапно фельдфебель, – херр лЁйтнант. Мой вам совьет: не нато там, – он махнул рукой в сторону Люблина, – гофорьить, что ви фоефать с германьськи зольдатн. Не надо.

– Я вас понял, камрад фельдфебель, – кивнул Иванов и улыбнулся. – Вы абсолютно правы. Не надо.

И они двинулись в Люблин. Немецкий мотоцикл с фельдфебелем в коляске впереди – два советских бронеавтомобиля с гордо развивающимися по ветру от быстрой езды красными флагами – следом. Иванов и Дементьев, нацепив противопылевые очки, высунулись из башенных люков; для проветривания открыли все бронезаслонки: стрельбы не опасались. Езды было, если судить по карте, километров 25; по асфальту, хоть и не очень ровному и местами выбитому, минут 30-40. Ближе к городу стали попадаться немцы. И крытые брезентом грузовики, размером с советскую трехтонку, и уже знакомые полугусеничные бронетранспортеры, и еще не виденные ими легкие пулеметные танки, и пешие колонны солдат. Что-то было не похоже, чтобы немцы заняли эту территорию Польши «по ошибке». Многовато войск для очередного «недоразумения». Конечно, не дело лейтенанта Иванова об этом думать. Его дело передать в Люблине пакет, и дождаться ответа. А то, что херр лейтенант вместе со своим капитаном не врали, что вермахт занял Люблин – в этом Иванов уже убедился.

Их небольшую колонну никто не останавливал. Многие немцы, завидя красные флаги над незнакомыми зелеными броневиками, приветственно махали руками и пилотками, что-то веселое и непонятное кричали.

Пост на въезде в город. Уже знакомый чехословацкий танк, станкОвый пулемет с дырчатым кожухом на треноге за мешками с песком или землей и десяток солдат, расположившихся на обочине. Фашист с большой металлической бляхой, на цепи, свисающей с шеи на грудь, вышел вперед и повелительно поднял тонкий жезл с бело-красным кружком – мотоцикл фельдфебеля, подъехав первым, остановился, броневики тоже. Фельдфебель показал свои документы и о чем-то переговорил с важным фашистом. Потом вылез из коляски и вместе с ним подошел к машине Иванова.

– Это ест фельджандарм. Военний полиций. Просит ваш папиэ. Докьюментн.

– Еще чего, – покачал головой Иванов. – Я командир Красной Армии, посланный с пакетом в штаб германской дивизии. И предъявлять свои документы вашему жандарму – не намерен. Предъявлю их только в штабе. Я ему не подчиняюсь. А если он нас не пропустит – получит люлей от собственного начальства – мало не покажется.

Фельдфебель перевел фельджандарму речь упрямого советского командира, самостоятельно заменив непонятные «люли» на немецкое неприличное название женского полового органа, и тот, поджав узкие губы и смерив унетерменша презрительным взглядом, подошел к охраняющему шоссе танку. Фельджандарм что-то приказал выглядывающему из башенного люка танкисту с наушниками поверх большого берета. Тот, сказав: «Яволь», опустился вниз. Через пару минут танкист снова высунулся из башенного люка и передал вредному полицаю, как понял Иванов, принятое по рации решение вышестоящего начальства. Скорчив еще более недовольное и высокомерное лицо, посрамленный фельджандарм, не глядя на Иванова, что-то буркнул фельдфебелю-переводчику и отвернулся, показывая всей своей широкой прямой спиной, что ему нет никакого дела до этих диких русских, нарушающих установленный германский порядок.

Броневики Иванова вслед за немецким мотоциклом втянулись в город и, немного попетляв по улицам, заехали, следуя жестам фельдфебеля, на когда-то зеленую лужайку в обрамлении высоких деревьев перед солидным зданием. На смятой и большей частью вытоптанной пожухлой траве уже располагалась в строгом порядке германская колесная техника, стояли и сидели солдаты, с доброжелательным любопытством поглядывающие на вновь прибывших. Высокий сухопарый немец в пилотке и серебристых погонах что-то гаркнул командным голосом фельдфебелю, а потом жестами объяснил наблюдающему за ним Иванову, куда поставить броневики. Иванов понял и без переводчика и, выглядывая из башни, проруководил Колькиными движениями; Дементьев подъехал и стал рядом. Заглушили моторы. Приехали.

– Значит так, – сказал Иванов своему экипажу и прислушивающемуся к нему Дементьеву. – От машин до моего возвращения не отлучаться. В середку немцев не пускать, но заглядывать, если сильно захотят, не препятствовать. Держаться дружелюбно, но спиртного – ни-ни. Пустыми машины не оставлять: кто-то один все время в кабине, лучше, в башне.

– А если по нужде приспичит? – поинтересовался балагур Голощапов.

– Поссышь себе под колесо.

– А если по большой нужде?

– Посрешь под колесо и будешь нюхать, пока я не вернусь. Чего ты мне дурацкие вопросы задаешь, красноармеец Голощапов? Скучно? Давно наряд вне очереди не получал? Сказано не отлучаться – значит, не отлучаться. Старшим в экипаже Минько, а в отряде – Дементьев. Приступить к исполнению. А я в штаб. К союзникам. Мать их ети в три погибели да целой ротой всю неделю.

– Херр лЁйтнант, – сказал Иванову сопровождающий фельдфебель, – мне приказ бить с ваш зольдатн. А ви с херр майор, – он повернул голову и уважительно посмотрел на офицера в пилотке, – итти в штаб. Битте. Вас ждать.

– Ладно, камрад фельдфебель, – кивнул Иванов. – Пойду с херром майором. А ты уж пригляди за моими зольдатами. Помоги, если что. Они ж по-вашему ни бельмеса.

– Яволь. Помогу. А что ест «ни бельмеса?»

– Не понимают, – пояснил Иванов и ушел в сопровождении майора в штаб, а бывшие неподалеку скучающие немцы с доброжелательным любопытством потянулись к советским броневикам.

Первыми охранять технику изнутри остались Минько и Дементьев; оба стали ногами на свои сиденья, по пояс высунувшись из распахнутых башенных люков. Остальные с удовольствием выбрались наружу, потягиваясь после тряской езды по мощеным улицам Люблина. Колька по еще шоферской привычке обошел вокруг своей машины и чуть было не постучал ногой по колесам, проверяя, не спущены ли. Фельдфебель, оставив каску в коляске мотоцикла, громко объяснял стянувшимся солдатам, что тут делают русские броневики под красными флагами. Немцы улыбались и одобрительно кивали головами, лопоча по-своему. Винтовок и автоматов ни у кого не было, лишь у некоторых висели слева на ремнях черные пистолетные кобуры. Они обступили красноармейцев и стали в разноголосицу что-то говорить и жестикулировать, фельдфебель сперва пытался переводить, но потом махнул рукой и, отойдя немного в сторону, закурил. Все галдели почти одновременно, протягивали красноармейцам сигареты из мятых пачек и портсигаров и дружелюбно хлопали по плечам. Экипажи бронемашин улыбались в ответ и, не понимая вопросов, не в лад отвечали по-русски. Всеобщая радость и братание двух армий. Появились фотоаппараты. Немцы жизнерадостно позировали своим товарищам на фоне советских броневиков и красноармейцев. Самые любопытные забирались на задние крылья, щупали пушки и тонкие дула пулеметов, безуспешно пытались объясниться с Минько и Дементьевым.

Раздвигая громким веселым криком соотечественников, вперед протиснулся упитанный жизнерадостный немец с лоснящимся румяным лицом и в когда-то белом перепачканном фартуке; в обеих руках он держал по нескольку закрытых плоских котелков, на шее висели кольца колбасы, подмышками зажаты две буханки хлеба, а согнутую правую руку оттягивала плетеная корзинка, прикрытая вышитым полотенцем. Под хвалебные возгласы солдат, упитанный немец подошел к броневику Иванова и с помощью добровольных помощников накрыл сытный стол прямо на слегка покатом еще горячем капоте. На расстеленном полотенце немец широким кухонным тесаком нарезал большими крошащимися ломтями белый хлеб, толсто накромсал колбасу, открыл крышки с ароматно парующих котелков – битте, руссише камарадн! Плетеная корзина была полна наливных яблок.

Еще сытые после недавнего обеда на привале, красноармейцы, переговорив между собой, решили не обижать принимающую сторону отказом, достали свои ложки и с трудом, через «не могу», налегли на обильное угощение. Упитанный немец что-то радостно шпрехал камарадам – они ему одобрительно отвечали. Кроме еды у немца на ремешке через плечо оказался еще и большой термос с кофе – экипажам пришлось доставать кружки. И в армии, и в Харькове Колька кофе не пил – только чай. Он хлебнул из кружки непривычное горячее горьковато-сладкое темное питье и остался доволен. Непривычно, но вкусно.

Неподалеку, не подходя близко, маячили и поляки – гражданское население. Они с непонятным любопытством разглядывали чужих братающихся солдат. Похоже, Люблин немцы брали без боя: во всяком случае, разрушений, снарядных воронок, россыпей стреляных гильз и прочих признаков штурма по дороге сюда Колька не заметил. Может, оттого и жители спокойные? Не все поляки спешили по делам – много было и просто любопытных зевак.

Насытившись, Колька полез в карман и достал мятую ополовиненную пачку «Беломора», выменянную у ротного старшины на лишний трофейный штык; закурил. К нему протиснулся совсем еще молоденький невысокий темноголовый немчик, чуть ли не младше самого Кольки протянул не початую пачку своих сигарет и жестами попросил поменяться. Колька пожал плечами на такой невыгодный немцу обмен и махнулся. Паренек еще чего-то допытывался – Колька не понимал, улыбался в ответ и пожимал плечами. Подошел знакомый фельдфебель и перевел:

– Он спрашифайт: ви фоефать с пОляк?

– Пришлось, – кивнул Колька.

– Убифать?

– Да.

– Ви стреляйт из пюшка?

– Нет, – покачал головой Колька.

– Пульемет?

– Я, вообще-то, водитель, – ответил Колька, – я в бою баранку кручу, в смысле руль, а не стреляю. Такая у меня работа. Но однажды пришлось и убивать. На нас вовремя привала польские уланы напали, конница. Меня не было на своем месте. По нужде отошел, в смысле, в лес отлить (для лучшего понимания, Колька показал это действие жестом). Так что обратно пришлось пробиваться и гранатами, и наганом (он похлопал себя по кобуре), и даже ручным пулеметом.

– И много ви упить пОляк?

– А черт его знает. Так точно и не скажешь. Две гранаты бросил (польские же, трофейные) – уланы и кони падали. А кто убит, кто ранен – не знаю. Вот с нагана – знаю точно: двоих почти в упор застрелил. Тут сомнений нет. Потом ручной пулемет в кузове подобрал. Не танковый (Колька показал на курсовой пулемет Голощапова), а пехотный. Он похож, но не совсем такой. Так вот, из пулемета я одного улана застрелил без сомнений: видел его спину продырявленную. А скольких других – точно не скажу. Еще почти два диска расстрелял. Поляки и падали, и разбегались. Точно не скажу.

– Он гофорьить, что зафидует вам. Ви ест херой. Он тоже водьитель. Автоводьитель. Но он ни разу не стреляйт в пОляк. Он просить посмотрьеть внутрь (фельдфебель показал на броневик).

– Могу показать, но только показать. В середку командир приказал никого не пускать.

– Гут, – согласился парнишка-водитель.

– Гена, – обратился Колька к возвышающемуся из башенного люка Минько, – тут камрад, – он кивнул на парнишку, – просит кабину внутри глянуть. Можно?

– Да пусть сморит, – согласился башенный стрелок, – твое сиденье от этого не протрется. Но только смотрит.

Колька откинул вбок свою тяжелую дверцу и посторонился. Какие секреты от союзников? Вместе с белобрысым шофером открытую дверцу обступили и другие любопытные. Вовнутрь, вняв предупреждению фельдфебеля, никто не залазил, но насмотрелись немцы всласть. Один обладатель фотоаппарата попробовал было фотографировать, но, подумав, не стал: вспышки у него не было, а без нее в полутемной кабине щелкать спуском – только зря пленку переводить.

– Вас ист дас? – спросил парнишка водитель, показывая на два больших бензобака за спинками сидений водителя и радиста-пулеметчика.

Колька понял и без перевода отошедшего в сторону фельдфебеля и внезапно решил не говорить правду (кто знает, не придется ли опять с немцами перестреливаться?)

– Вода, – сказал Колька. – Вода для охлаждения мотора.

Для большего понимания он показал на кружку, на термос, показал, как он пьет.

– Васса? – переспросил улыбающийся немчик. – Мотоо?

– Я-я! – подтвердил Колька, – Васса! Вода! Мотор!

– Правильно, Колька говоришь, – негромко одобрил Голощапов. – Незачем этим «друзьям» знать, что у нас за спинами над головами полно бензина висит. Не ровен час опять схватиться с ними придется. Хотя, думаю, их разведка все и так про наши броневики знает.

– Наверняка, – согласился Колька. – Разведка знает. Командиры знают. Вот только солдаты немецкие не все это знают. Иначе не спрашивали бы. Пусть хоть эти считают, что у нас там просто вода.

– Пускай, – махнул рукой Голощапов и с хрустом откусил большое желто-красное наливное яблоко из немецкого угощения.

Еще через час вернулся командир с явным недовольством на лице.

– Возвращаемся, – скомандовал он, – по машинам!

– Какой ответ дали? – спросил, убрав привычную улыбку с лица, Голощапов. – Что-то мне сдается, что херры немцы из Люблина никуда уходить не собираются. По-хозяйски обосновались. Надолго, как они считают.

– Похоже на то, – согласился Иванов, стоя располагаясь на своем командирском месте и высовываясь из башни. – Никакого ответа не дали. С-союзнички, м-мать. И велели мне возвращаться обратно. Обещали потом ответ дать. Они, сказали, что на уровне дивизии ничего не решают. Получили приказ занять Люблин и окружающие населенные пункты – заняли. А то, что господин Молотов с херром Риббентропом раньше договаривалась, о какой-то там границе по Висле – им неведомо. Сия тайна для них велика есть. Поехали.

Проехав чуть меньше половины пути, поднял руку выглядывающий из башенного люка Дементьев, показывая остановку. Броневики стали. Подъехал обратно и удалившийся было «цундап» с немцами. Вот незадача: в машине Дементьева сорвался резиновый патрубок с радиатора – вода, естественно, гонимая помпой, вытекла к хренам собачьим на дорогу. К починке подключился Колька. Он незлобиво и тихо, так, чтобы не слышали Иванов с Дементьевым, покрыл по матушке водителя Магнолина, не подтянувшего перед маршем очевидно расслабившийся хомут на патрубке. Магнолин также тихо отвечал, что хомут проверял. Еще перед выездом в Люблин проверял. Колька не стал спорить. Зачем? Приладить на место слетевший патрубок – плевое дело. Вот где воду взять? Во фляжках много не наскребешь.

Впереди справа, в нескольких сотнях метров от шоссе, виднелись утопающие среди садов хаты. Иванов сверился с картой. Похоже – село Казимировка. Придется ехать к колодцу. Кого послать? Самому на броневике съездить?

– Херр лЁйтнант, – обратился вникший в ситуацию фельдфебель, – я могу на мотоцикль в село за вОда.

– А не опасно одним мотоциклом в село соваться? Ваших там может и не быть. Может, лучше на броневике?

– Мотоцикль бистро. Ест пульемет.

– Ладно, – согласился Иванов. – Магнолин, – приказал облажавшемуся водителю, – возьмешь ведро, сядешь сзади и привезешь себе воду. Скажи камрадам спасибо, а то бы сам пешком топал.

Магнолин с ведром в правой руке оседлал сиденье, прикрепленное над задним колесом «цундапа»; Иванов оглядел в бинокль ближайшие хаты – ничего подозрительного – и сказал:

– Нальете воду – сразу обратно. Если на улице колодца не видно – попросите на первом же подворье. В село не углубляйтесь. Будьте у нас на виду. Мало ли. И по сторонам внимательно поглядывайте.

Мотоциклисты немного проехали по шоссе и свернули в сторону деревни; грунтовая дорога с двумя широкими колеями, разделенными полоской уже пожухлой травы, была хорошо утоптана и пыль за ними почти не курилась.

– Голощапов, – окликнул радиотелеграфиста-пулеметчика Иванов, – связь с батальоном есть?

– Нет, товарищ командир, не слышу, – ответил Голощапов. – Еще далековато, наверное.

– Ладно. Дементьев, на всякий случай и башню, и пушку сними со стопоров. Затвор открой, но пока не заряжай. Пулеметы приготовь. Всем повышенное внимание. А я к съезду на проселок передвинусь – подстрахую наших водовозов. Коля, за руль. Повернешь на проселок и станешь передом к селу, мотор не глушишь. Действуй.

Командирский броневик занял позицию на проселке еще до того, как мотоцикл въехал в село. Иванов снял башню и пушку со стопоров, обратно высунулся из башни над откинутой вертикально полукруглой крышкой люка и, задрав очки наверх, стал внимательно наблюдать в бинокль. Ни в окружающих полях, ни на ближайших подворьях ни единого человека; даже деревенской живности не наблюдалось. Как вымерли все. Или попрятались. Мотоцикл остановился. Магнолин, очевидно, не увидев колодца на улице, подошел к первому штакетнику слева. Постоял. Кричал хозяевам или нет, за тарахтеньем на холостом ходу собственного мотора, было не слышно. Услышал Иванов только выстрелы. Вразнобой, громко даже с такого расстояния хлестнули винтовки. Упал навзничь, выронив ведро, отброшенный в грудь свинцом Магнолин; рухнул вниз на собственный руль немец-водитель, запрокинулся головой назад в коляске фельдфебель. Откуда стреляли, Иванов так и не заметил, но судя по тому, что Магнолина отбросило назад, – его застрелили как раз с левого подворья, куда он и направлялся.

– Вперед! – крикнул Иванов, молниеносно спрыгивая на свое сиденье и закрывая крышку люка. – Осколочный с колпачком. Заслонки опустить.

– Колька умело разгонял по проселку тяжелую машину, быстро переключая скорости. Иванов крутил панорамный прицел, но так ничего подозрительного и не заметил. Выстрелы стихли, вокруг снова стояла мирная тишина. Не доезжая полсотни метров до мотоцикла, Иванов велел Кольке резко свернуть налево и въехать в подозрительное подворье со стороны окружающего поля. Переключившись с третьей скорости на вторую, Колька свернул и уже медленнее повел тяжелую бронированную машину по убранной от урожая кочковатой стерне.

– Слева дом объезжай, – велел лейтенант. – Теперь не гони.

Броневик хрустко подмял под себя плетень и заехал на огород. Грядки, кустики, местами вскопанная земля, и никого. Иванов велел развернуться вправо, в сторону стоящего в двадцати метрах среди плодовых деревьев и кустов добротного кирпичного дома под крытой кровельным железом зеленой крышей; приподнял маховиком пушку со спаренным пулеметом и, поворачивая на первой скорости башню, нажал ногой на педаль пулеметного спуска. Полтора десятка пуль равномерно прочертили пунктир понизу железной крыши. Проверив чердак, Иванов опустил пушку и навел перекрестье прицела на виднеющееся небольшое окошко.

– Гена, – сказал башенному стрелку, – окрой крышку люка, но за нее не высовывайся. Прокричи на украинском, что если не выйдут, кто стрелял, – мы уничтожим дом. Даю им минуту на размышление.

Минько, прячась за откинутой вертикально крышкой люка, прокричал требуемое; Иванов засек время. Минута еще не кончилась, а из-за дома показалась полнотелая женщина в сером холщевом переднике поверх одежды, похоже, хозяйка. Заголосила, приблизившись:

– Ни мами жолнежи! Ни стшелай! В дому дечи!

– А хто наших солдатив хвылыну тому постриляв? – спросил Минько, краем лица показываясь женщине из-за приподнятой крышки люка.

– Ниц ни вим. Ниц ни вицжауем, – развела руками женщина.

– Точно я ее не понимаю, – доложил командиру Минько, – но, по-моему, она говорит, что солдат у нее нет, и в доме дети. Думаю, врет курва.

– Я тоже так думаю, – согласился Иванов, поворачивая по сторонам панорамный перископ. – Нюхом чую: из этого двора стреляли. Но выйдем обыскивать – нас самих, как уток влет, поснимают.

И Иванов, не колеблясь (хватит смертей среди своих), нажал на педаль пушечного спуска. Взрыватель осколочной гранаты с не снятым колпачком, не среагировал на тонкое оконное стекло и с замедлением выполнил свое предназначение, только проломив выложенную в полкирпича внутреннюю стену дома. Граната рванула уже в следующей комнате. Из боковых окон в клубах серого дыма вместе со стеклами и рамами вылетели непонятные ошметки; ходуном затряслась крыша. Полячка обернулась и застыла в молчаливом ужасе с открытым ртом, разведя руки в стороны.

Минько, выбросив из казенника пустую гильзу, зарядил тем же боеприпасом, Иванов опять подкрутил пушку вверх и послал осколочную гранату, по прежнему поставленную «на фугас», в нижний край зеленой крыши. Граната рванула в глубине чердака, разметав железную кровлю и частично стропила. Вывернув курсовой пулемет до отказа влево, внезапно застрочил Голощапов. Иванов, поискав панорамным прицелом, заметил мелькающую между деревьев фигурку в неподпоясанном польском мундире. Напоровшись на очередь, фигурка дернулась, споткнулась и упала, скрывшись за кустами. Голощапов, не жалея патронов и не очень думая о перегреве ствола; разметывая в стороны листья, ветки и землю, густо тхлестал свинцовыми плетьми место ее падения.

С улицы, от мотоцикла, неожиданно зататакал редкими короткими очередями автомат или пулемет. В ответ громко бахнула винтовка. Стука пуль по броне не было – стреляли не по ним.

– Коля, объезжай дом слева. Потихоньку. На первой.

Броневик медленно двинулся, подминая грядки и кусты, между домом и какими-то хозяйственными постройками в сторону сельской улицы.

Бревенчатый, крытый некрашеным тесом длинный сарай, чем-то не понравился Иванову. Интуитивно не понравился. Он приказал Кольке остановиться и послал осколочную гранату в низ крыши. Граната рванула в середке чердака, разбросав обломки серых потрескавшихся досок и сено, сложенное там на зиму. Заревела раненная или перепуганная скотина внизу. Опять с улицы простучала короткая очередь. Опять в ответ пару раз хлестнула винтовка. Иванов заметил, как от хлева, обстрелянного им, побежал в сторону человек в гражданском пиджаке, но с ружьем в руке. Голощапов, если не развернуть броневик, не достанет – мертвая для шаровой установки зона. Иванов решил разобраться с беглецом самостоятельно: он довернул башню, опустил спаренную установку, навел перекрестье немного впереди вооруженного мужчины и нажал ногой на пулеметный спуск. Загрохотал, выплевывая короткий язычок огня из ствола, спаренный пулемет; человек сам набежал на свинцовую струю, и, дернувшись, рухнул ничком в траву. Иванов заметил, как его пули дырявили пиджак на спине беглеца, и добивать упавшего не стал. Незачем. За домом продолжалась вялая дуэль пулемета и винтовки.

– Вперед, на первой, – велел Иванов Кольке. Над снесенной взрывом крышей хлева показались вырастающие прямо на глазах рыжие языки пламени: занялось сено. Броневик, медленно проехав между домом с выбитыми окнами и поврежденными стенами и загоревшимся хлевом, оказался перед садом, отделяющим дом от невысокого, по пояс, редкого штакетника. С той стороны виднелась деревенская улица и немецкий мотоцикл с мертвым водителем, упавшим на руль. Быстрые огоньки коротких очередей вспыхивали над землей из-за пустой коляски мотоцикла – бил кто-то из уцелевших своих: Магнолин или фельдфебель. Значит, из винтовки отвечает враг. Откуда отвечает? Иванов крутил панорамой по сторонам, но никого не замечал.

– Командир, – крикнул Минько, всматривающийся между заряжанием пушки в боковую щель и прицел спаренного пулемета, – за грушей гад с карабином лежит. На плюс тридцать, в десяти метрах, поворачивай башню.

Иванов повернул башню на тридцать градусов вправо и завертел маховиком, опуская спаренную установку. Опустил до отказа, но цель в перекрестье прицела так и не появилась – слишком близко и низко. Для курсового пулемета Голощапова лежащий под толстой грушей поляк тоже был недостижим, но уже по горизонтали. Нужно было разворачивать вправо броневик, но мешали стволы деревьев и стена дома или отъезжать назад.

– Гена, здесь метров десять. Достань его гранатой. Польской. Той, что с гладким корпусом. Сумеешь?

– Сумею, командир. Я понял, как ей пользоваться.

– Бросишь – сразу в башню от осколков ныряй.

Минько достал из брезентовой сумки трофейную гранату с уже ввернутым запалом, поднял вертикально крышку люка, стал ногами на сиденье, отогнул блестящие усики, вырвал за кольцо чеку и метнул в направлении поляка негромко хлопнувшее капсюлем и задымившее сгорающим замедлителем гладкое стальное яйцо. Смотреть на результат не стал – нырнул обратно под защиту башенной брони. Близкий взрыв, редкий град мелких осколков по броне. Тишина. Ни винтовка больше не стреляет, ни пулемет. Минько, достав из кобуры наган, снова выглянул: опаленная взрывом и вырванная трава, неподвижное тело в местами посеченном польском мундире.

– Кажись, готов, – сказал Минько. – Граната в полуметре от него бахнула. Не шевелится.

– Проверь из нагана, – велел Иванов. Минько для более точной стрельбы заранее взвел большим пальцем курок; выставил руку наружу и оперся о крышу башни; прицелился и выстрелил. Не будучи особо метким стрелком, с такого расстояния, тем не менее, попал. Попал, куда и целился: прямо между лопаток. Тело слегка дернулось просто, как от удара, и замерло. Поляк явно погиб еще от гранаты.

– Гена, – приказал Иванов, – покричи в сторону мотоцикла. Там кто-то выжил: или Магнолин или немец.

– Иван! – закричал Минько, осторожно выглядывая из-за откинутой вертикально крышки люка. – Магнолин! Это ты там? (Помолчал, выжидая). Камрад! Фельдфебель! Кто у мотоцикла? Откликнитесь. Это мы. Экипаж лейтенанта Иванова.

С улицы никто не отвечал, но из-за коляски мотоцикла бессильно махнула чья-то рука.

– Командир, – сказал Минько, – никто не отвечает, но кто-то рукой из-за мотоцикла махнул. Рукав, по-моему, немецкий.

Иванов попытался рассмотреть выжившего в панорамный перископ – мешал штакетник, хоть и редко прибитый.

– Коля, выезжай на улицу, к мотоциклу. Всем внимание по сторонам.

Броневик, объезжая крупные деревья, проломился через ягодные кусты, подмял под себя невысокий редкий заборчик и развернулся возле мотоцикла, взяв под прицел полуразгромленное подворье. Минько осторожно осмотрелся: опрокинутый навзничь у калитки Магнолин устремил незрячие глаза в небо; на руле мотоцикла неподвижно обвис мертвый немец-водитель; а за коляской приподнимался на локте ослабевший фельдфебель в окровавленном мундире.

– Командир, это фельдфебель стрелял. Он ранен – я к нему слезу.

– Давай. И спроси, может он заметил, откуда по ним стреляли?

Минько с взведенным револьвером в руке спустился на землю; настороженно оглядываясь по сторонам, приблизился к неподвижному Магнолину и, безуспешно попытавшись нащупать на его тонкой шее пульс, окончательно удостоверился в смерти товарища. Пришел черед фельдфебеля, подойдя к мотоциклу, красноармеец склонился над привалившимся к колесу раненым.

– Ну что, камрад, живой?

– Йя-а, – слабо простонал тот.

– Ты, ты, – не понял немецкого «да» Минько. – Держись, братишка, сейчас я тебя перевяжу. Куда тебя ранило? Ну-ка, дай посмотрю.

Пуля попала немцу в грудь чуть пониже левой ключицы. Видно, целили в сердце, да промахнулись, или он вовремя пригнулся. Повезло фельдфебелю: единственный из троих выжил. Минько без выстрела, придерживая большим пальцем рифленую спицу, спустил курок и спрятал револьвер в кобуру, не застегивая петельку на шпенек. Освободил постанывающего немца от ремней амуниции, распахнул едко пропахшую застарелым солдатским потом и напитавшуюся свежей кровью его серо-зеленую куртку и осторожно стащил. Винтовочная пуля прошла насквозь: маленькое до сих пор сочащееся кровью отверстие над майкой спереди и пошире, в самой майке, на спине.

Минько зубами разорвал прорезиненную оболочку индивидуального пакета, развернул пергаментную бумагу и достал из нее бинт с ватно-марлевыми подушечками, пропитанными раствором сулемы. Прижал первую подушечку к входному в грудь пулевому отверстию и велел немцу придержать ее правой рукой. Вторую, свободно перемещающуюся по бинту подушечку, крепко придавил к простреленной спине под майкой. Туго перевязал раненого и скрепил конец бинта прилагающейся к пакету булавкой. Поверх первого бинта перетянул вторым – жалко, что ли? Авось, теперь кровью не изойдет. Одел обратно китель, застегнул и прислонил утомленного медицинской процедурой немца обратно к колесу мотоцикла.

– Данке, – поблагодарил немец, – спасьибо, камарад.

– Да, не за что, товарищ. Ты лучше скажи, если заметил, откуда по вам стреляли?

– С двОра, – мотнул головой немец в сторону поваленного штакетника.

– Только оттуда? – переспросил Минько. Немец молча кивнул. – А сколько их было? Заметил?

– Не мьеньше драй. Трьи.

– Ну, троих-то мы точно убили. Ладно. Ты посиди здесь пока. Подожди. Я командиру доложу.

– Йоган, – просительно кивнул в сторону обвисшего на руле немца фельдфебель.

– Мертвый твой Иоганн, – чисто для проформы пощупал застреленного водителя Минько и вернулся к броневику.

– Командир, – сказал он, – немец говорит: не меньше трех поляков с этого двора стреляли.

– А троих мы уже уничтожили, – кивнул выглядывающий из башни Иванов. Но, может быть, и еще кто прячется.

– Или убежал, – добавил свою версию Минько.

– Или убежал, – согласился Иванов. – Но шерстить все село мы не можем: силы не те и времени нет. Нас комбат ждет. А где тетка, что выходила? Полька? Не видел?

– Да, как вы в дом снарядами влупили, – она заголосила и руками развела, а мы сюда поехали. Больше я ее и не видел.

– Ладно. Нам все равно вода нужна. Коля, выходи наружу – поможешь Гене.

– Я браунинг возьму, на всякий случай, – опять вспомнил о тяжелом, но скорострельном трофее Гурин.

– Бери. Найдете на подворье воду – наберете ведро. В дом и по сараям не суйтесь. Затворы из винтовок возле убитых позабирайте. А то другие паны еще кого пристрелят.

Иванов достал из спаренной установки ДТ и примостился с ним за откинутой крышкой башенного люка. Голощапов караулил у своего курсового пулемета, направленного на подворье. Колька с ручным пулеметом Браунинга наперевес и Минько с наганом в одной руке и грязным оцинкованным ведром в другой настороженно пошли к проломленному штакетнику.

За толстой грушей нелепо раскинулся мертвым телом погибший от близко упавшей гранаты поляк. Минько, сунув револьвер за ремень и поставив ведро на землю, вытащил из-под убитого польский вариант германского карабина, отогнул слева на ствольной коробке пружинную защелку, извлек затвор с удобно загнутой вниз ручкой и спрятал в карман комбинезона. Другого оружия у убитого не было. Пошли дальше. За кустами рыдала, склонившись к мужчине в гражданском пиджаке, выходившая им навстречу полная селянка в фартуке. Завидев подходящих красноармейцев, она неожиданно схватила с земли винтовку убитого и стала неумело дергать затвор.

– Брось, дура! – закричал Колька, наставив на нее ручной пулемет. – Бросай! Стрелять буду!

Разъяренная женщина дослала все-таки патрон в патронник и вскинула приклад к плечу. Колька, хоть и снял свой 20-зарядный трофей с предохранителя, все никак не решался нажать на спусковой крючок: где-то глубоко внутри у него срабатывал тормоз, что в женщин стрелять неприлично; не по-мужски как-то. У Минько такого тормоза не было. Раз им угрожают оружием – надо бить первым. А у кого в руках оружие: у женщины, старика или даже ребенка – не имеет ни малейшего значения. Небольшая плоскоголовая пуля нагана с пяти метров тюкнула польку промеж рук, держащих ружье. Аккурат в середину ее широкой, обтянутой фартуком налитой груди тюкнула. Женщина охнула, подогнула моментально ослабевшие ноги и безвольно свалилась спиной на еще зеленую траву. Подойдя ближе, Минько, и для верности, и, чтобы не мучилась, вторую пулю вогнал ей в белый лоб под повязанную косынку. Забрав и второй винтовочный затвор, он, по-прежнему не говоря ни слова, откинул справа на револьвере крышку барабана и, прокручивая его, по очереди вытряхнул себе под ноги три пустые гильзы; достал из кармашка кобуры запасные патроны и спокойно дозарядил освободившиеся каморы.

– Спасибо, Гена, – наконец произнес побледневший сквозь пыль и грязь, так, что еще сильнее выступили веснушки, Колька, – если бы не ты…

– Да, чего там, Коля-Николай. Ты только в другой раз не зевай. Хлопцам и командиру я не скажу – засмеют. Такой боевой водитель, столько уланов на второй день войны самолично положил, и чуть баба деревенская не застрелила. Запомни, намертво запомни: наставили на тебя оружие – бей, не раздумывая. Нечего разговоры разговаривать и увещевать. Не хрен на нас дуло наводить. Ваню, вон, нашего убили за ведро воды. Немца-мотоциклиста опять же. Фельдфебеля насквозь в грудь ранили, случайно не убили. Чего теперь было эту бабу польскую жалеть?

– Думаешь, эта полька по ним тоже стреляла?

– Я думаю, что вот этот, в пиджаке, – Минько тронул сапогом убитого, – ее муж. Или, еще какой другой родственник. Польская армия рассыпалась, он и прибежал домой. Вместе с винтовкой. Переоделся в мирное. А остальные двое или с ним явились, или после примкнули. Теперь уже не важно. Вот какого хрена они по нашим палить начали? Сволочи. Броневики-то на шоссе они, думаю, не заметили. Решили, видать, что мотоцикл один-одинешенек и решили на нем все свои накопившиеся обиды выместить. За поражение, так сказать, рассчитаться. С-суки белопанские. А Ваня Магнолин теперь неживой лежит да в небо смотрит. Пошли третьего проверим. Он где-то там, за малиной упал.

Третий поляк был весь расколошмачен щедрыми очередями Голощапова буквально в кровавое месиво. Минько даже обыскивать его не стал, чтобы не вымазаться, – ограничился только очередным винтовочным затвором. Вовсю разгорелась крыша длинного сарая, частично разнесенная в хлам взрывом снаряда; снизу через запертые ворота и крошечные окошки доносился многоголосый перепуганный животный рев и мычание, запертая скотина в смертном страхе и жажде жизни тщетно билась в бревна и доски. Минько, сам выросший в деревне, двинулся туда, Колька за ним. Минько не успел откинуть засов, как ворота отлетели в сторону и во двор неудержимо ринулись коровы. Пусть бегут, спасаются – они же по нашим не стреляли – тоже жить хотят.

Минько осмотрелся по сторонам и пошел к другому деревянному строению; оставил у входа ведро и, велев Кольке прикрывать, зашел внутрь, держа наставленный дулом вперед револьвер у пояса. Конюшня. В скором времени Минько вышел с большим свернутым тюком армейского брезента и сыромятными вожжами.

– Зачем тебе это, Гена? – удивился Колька.

– Думаю, командир захочет Магнолина и погибшего немца с собой забрать. Здесь похороним – могут местные надругаться. Перевозить придется. Вот и завернем.

– Молодец, Гена. А я и не подумал об этом.

– Ничего. Подрастешь – научишься и думать, а не только баранку крутить. Пошли теперь воду наберем.

Колодца они не нашли, но возле конюшни стояла почти доверху наполненная деревянная бочка, прикрытая крышкой. Минько вложил револьвер в кобуру и, нагруженный брезентом на плече, вожжами на шее и полным ведром воды в руке, двинулся к выходу со двора. Колька с пулеметом наперевес прикрывал, усердно крутя серьезным веснушчатым лицом по сторонам.

– Все в порядке, – степенно доложил командиру башенный стрелок, ставя ведро и скидывая брезент на землю. – Трех убитых нашли и затворы вытащили. А тетку ту в расход списать пришлось: сама стрелять по нам собиралась.

– И черт с той теткой – заслужила. Брезент для убитых принес?

– Ну да, товарищ командир, в смысле, так точно.

– Правильное решение. Молодец, Гена. Значит так, вместе с Колей заверните оба тела и прикрепите на задние крылья. Камрад фельдфебель поедет в своей коляске, а за руль мотоцикла сядет Олег. Он умеет.

Еще не закостеневших убитых завернули в брезент и уложили на задние крылья, прикрепив сыромятными вожжами к цепям Оверолл. Раненному фельдфебелю, постанывающему даже от плавных движений, помогли забраться в коляску. Сверху багажника коляски, за уже притороченными там свертками, жестко привязали ведро с водой, плотно обернутое выделенной Колькой из запасов прорезиненной клеенкой.

– Не боись, камрад, – улыбнулся, садясь за руль, Голощапов кривящемуся от боли в потревоженной ране фельдфебелю, – доставлю с ветерком, но не растрясу. Скоро у своих шнапс пить будешь.

– Спасьибо, товарьищ, – от души поблагодарил немец.

– Слушай, а звать-то тебя как? А то камрад, да камрад.

– Рауль.

– А меня Олег.

– Ольег.

– Правильно. А скажи мне, Рауль, чтобы я понимал, вдруг в дороге, не дай бог, конечно, пригодится: почему ты по поляку не из пулемета (он кивнул на закрепленный на вертлюге впереди коляски пулемет), а из автомата стрелял?

– Мотоцикль стоять так, что из кольяска из пульемет не достать. Снять не успель. Прьятаца за мотоцикль.

– А-а. Теперь ясно. А в пути, в случае чего из пулемета стрелять сможешь? Мне на тебя рассчитывать?

– Одна рука мОгу.

– Ну и хорошо, Рауль. Это я так, на всякий случай спрашиваю – авось и не придется. Командир машет – поехали.

Обратно второй броневик вел сам комэкипажа Дементьев. Остальные его бойцы хоть и осваивали специальность водителя, но так в этом деле и не преуспели. Доехали без приключений, хотя всю дорогу были в тягостном напряжении. Ерундовая, казалось бы, поездка за водой, так печально окончившаяся, призывала всех к повышенной бдительности. Глупо как-то все получилось (впрочем, а разве всегда на войне гибнут по-умному?): из-за расслабившегося не вовремя хомутика на водяном патрубке убиты товарищ (сам, возможно, и недосмотревший), немец и четверо поляков (ну, их-то не жалко), еще один нормальный мужик (хоть и немец) тяжело ранен.

Приехав, «обрадовали» комбата и отсутствием немецкого ответа на письмо, и действительно оккупированной немцами территорией, и нелепой гибелью Магнолина. Но грустить было некогда: дел невпроворот.

– Ладно, Володя, сказал Персов. Ты свою задачу выполнил – можешь отдохнуть. Батальону велено до особых распоряжений располагаться прямо здесь, на шоссе, в месте соприкосновения с немцами. Правда, обоз отстал и палаток нет – будем устраиваться по-походному: брезент и шалаши. А ты, как больше всех сегодня потрудившийся, будешь ночевать с удобствами: отправляйся своими двумя машинами в Хелм. Там уже комендатуру организовали. Доложишься и располагайся на отдых. Похоже – активная часть боевых действий на нашем участке закончилась. Теперь в верхах пусть договариваются: где, чья территория. От нас уже, думаю, больше ничего не зависит.

– А бойцы лейтенанта Карпенко, что с нами последние дни все делили? Им что делать?

– И их с собой забирай. Распоряжение тебе выдаст начштаба. Что, сдружились с лейтенантом?

– Нормальный мужик оказался. Надежный. С ним хоть в бой, хоть в разведку – полностью положиться можно.

– Это хорошо. Броня и моторизованная пехота вместе – сила. Хоть в городе, хоть в поле. Прекрасно дополняют друг друга.

– Полностью согласен с вами, товарищ командир.

– А ты молодец, Володя, быстро воевать освоился. Талант у тебя оказался к этому делу. Я, честно скажу, даже не ожидал, что ты так проявишься. Даже больше того. Считаю – орден заслужил. Уже подал на тебя рапорт крути дырочку под «Красную Звезду».

– Да я не за ордена, хотя кто же откажется. Да и везло мне к тому же, и бойцы хорошие подобрались. А как только чуть расслабился – водитель погиб. Нужно мне было туда сразу на броневике ехать.

– Верю, что не за ордена. Верю, что и везло к тому же. И в бойцов твоих хороших верю. Но честно заслуженные ордена на груди еще никому помехой не были. А насчет погибшего водителя – уверен, нет в этом твоей вины. Не казнись. Войны без потерь не бывает. Про комроты своего слыхал? Емельянова?

– Нет, а что?

– Да ранили его тяжело. В госпиталь отправили. Так что, принимай роту, лейтенант. Все, что от нее осталось. Двенадцать бронемашин с твоей вместе. Пока, временно, а там, может, на роте и останешься; думаю – потянешь. Приказ я уже подписал. И дырочки в петлицах верти – думаю, еще по кубарю получишь. Я ходатайствовал. Станешь старлеем раньше выслуги лет, как оно во время боев и случается.

– Есть, товарищ майор, принимать роту и вертеть дырочки, – улыбнулся запекшимися губами Иванов.

– Кстати, у тебя в экипаже водителем оказался знакомый моих родителей по Харькову. Рыжий такой парнишка. Жизнерадостный.

– Коля Гурин знаком с вашими родителями?

– Как оказалось. Тесен мир. Он друг их соседа по коммунальной квартире. Как он воевал?

– Вы знаете, пришел на учебные сборы совершенно до этого не сталкивавшийся с армией паренек и очень быстро втянулся. Как шофер – ас. И как автослесарь. Технику любит и нутром неисправности буквально наперед чует. Храбрый, инициативный. В бою с полуслова все схватывал. Иногда даже делал то, что я еще не успел приказать, хотя и собирался. В первый день Похода именно он броневик от поджигателей с бутылками спас. Я рад, что он случайно мне тогда на проселке подвернулся, и я его к себе в экипаж смог перетянуть.

– Ясно. Не посрамил Харьков.

– Товарищ майор, а ведь награды и члены моих экипажей заслужили. И пехота лейтенанта Карпенко. Храбро мужики воевали. Достойно.

– Хорошо, дашь в рапорте представления на каждого, думаю, медали комбриг своей властью выделит.

Убитых похоронили рядом, и рейнского немца и волжского татарина; на перекрестке шоссе и проселка на Пяски. Временные памятники поставили разные: немцу – крест с табличкой и его каской, красноармейцу – просто обтесанный столбик с дощечкой и его шлемофоном. Дали совместный советско-немецкий залп. «Странная чехарда, какая-то», – думалось Кольке. – «Только вместе с поляками били немцев, теперь с немцами – поляков».

Обратно в Хелм вернулись уже в сумерках; разыскали комендатуру и получили направление на ночевку и талоны на питание. Поставили технику во дворе бывшей польской казармы под охраной своего караульного, поели из собственных запасов, оставив талоны в столовую на завтра, и впервые за несколько дней заночевали на кроватях, даже застланных бельем. Правда, чужим и несвежим. Но какая же это была несущественная ерунда. Заснули, раздевшись до пропотелого белья, как убитые.

13. Шпион офензивы.

Утром, после обильного, хотя и невкусного завтрака в казарменной столовой, когда экипажи во дворе обслуживали свои изрядно потрудившиеся машины, к ним быстрым шагом подошел незнакомый широкоскулый командир с красной звездой политсостава на рукавах и двумя кубиками в петлицах в сопровождении двух хмурых бойцов с винтовками с примкнутыми штыками за плечами.

– Лейтенант Иванов? – утвердительно спросил незнакомый командир.

– Так точно, – не спеша повернулся Иванов, вытирая ветошью замасленные руки, и отдал честь.

– Сержант госбезопасности Буров. Оперуполномоченный особого отдела бригады. Сдайте свое оружие (сержант протянул руку) и пройдемте с нами.

– Зачем?

– Там вам все расскажут. И не дурите, – добавил особист, кладя руку на кобуру своего пистолета. Хмурые бойцы синхронно сняли с плеч винтовки и взяли их на руку, наставив длинные игольчатые штыки на Иванова.

Экипаж Иванова остолбенело переглянулся, рядом насторожились и двое дементьевских во главе со своим отделенным командиром. Сам Иванов застыл с грязной ветошью, так и не дотерев руки. У всех бойцов заряженные боевыми патронами наганы в кобурах или висели на поясе, или лежали в кабинах; рядом – заскакивай и воюй – стояли их боевые машины с пулеметами и пушками. Напротив: всего лишь два тыловых бойца из комендантского взвода с винтовками и особист с ТТ. Если бы Иванов крикнул: «Это польские шпионы! Ату их!»; возможно, экипажи и взялись бы привычно за оружие по приказу своего командира, как делали это последние почти две недели. И показали бы этим тыловым шкурам, кто в армии хозяин. Но привычное несопротивление безвинных людей органам (там разберутся – я ж не виноват – и отпустят) и на этот раз сыграло свою обезоруживающую роль.

– Экипажам продолжать регламентные работы, старшим остается – отделенный командир Дементьев, – слегка севшим голосом приказал Иванов, вытер, наконец-то, руки, аккуратно положил ветошь на пустой ящик от снарядов и достал из нутра броневика ремень с кобурой и портупеей. Я скоро вернусь (обмотал кобуру ремнями и передал криво ухмыльнувшемуся на «скоро вернусь» особисту).

Командира увели. Огорошенные его арестом экипажи собрались вместе покурить.

– Как думаете, за что его? – спросил Минько.

– Был бы человек – статья найдется, – криво усмехнулся, затягиваясь польской сигареткой Голощапов. От, суки тыловые. Такого мужика взяли. Он же, как командир, нужен армии и стране. Я уж молчу, что, скорее всего, он вообще ни в чем не виноват. Но, он ведь просто-напросто нужен! Полезен! Если уж так говорить. А они ж, падлы, его замучают, заставят признаться, в чем им нужно, и – привет. Стенка или лагеря. Вот это вот и есть самое настоящее вредительство, когда арестовывают полезного стране человека. Сволочи.

– Голощапов, ты бы себе язык укоротил, – угрюмо посоветовал Дементьев.

– Зачем? Я, например, уверен, что среди нас доносчиков и стукачей нет. Или я не прав? Сколько боев вместе прошли. Я вам, мужики, всем верю.

– Так-то оно так, но лучше на эту скользкую тему не говорить – целее будем. Причем, все.

– Да-а, – протянул пулеметчик Шовкопляс, – если к ним попал – обратно не выпустят, заставят признаться.

– А меня выпустили, – поведал Колька.

– Тебя тоже брали?

– Да, мужики, в начале сентября. Не били, врать не буду. Просто задавали совершенно дурацкие вопросы. Какие – сказать не могу – подписку дал. А потом вдруг выпустили. А как Большие учебные сборы объявили – меня с завода, от греха подальше, сюда и направили. Так что, надежда увидеть нашего командира живым и здоровым, думаю, еще есть.

– От тебя первого слышу, чтобы они выпускали. Но я тебе, Коля, верю.

– Олег, – спросил Минько, – а до комбата по рации достанешь?

– Да нет, – покачал головой Голощапов. – Далеко.

– Надо бы его в известность поставить. Может, чем поможет?

– Так, – встал с ящика Дементьев, – машины к маршу готовы?

– Мне еще минут двадцать, – сказал Колька.

– Через тридцать минут, – Дементьев глянул на часы, – в 10.50 выступаем. Едем обратно в батальон. Здесь мы командиру точно ничем не поможем. За работу, хлопцы.

На десять минут раньше намеченного времени два бронеавтомобиля с неполными экипажами, никем не задерживаемые, выехали на шоссе в сторону Пясок.

Распоясанного Иванова, позорно проведенного по занятому, в том числе и с его помощью городу, с руками за спиной под конвоем солдат, доставили в трехэтажное здание с часовым у входа. Провели по коридорам; забрали комбинезон и замасленную рабочую пилотку; обыскали, отобрав все содержимое карманов, и впихнули в тесную грязную комнатушку с махоньким зарешеченным окошком, выходящим на задний двор. Оставили одного. Около часа просидевший на голом, лоснящемся от грязи топчане лейтенант ломал себе голову о причине. Потом железная дверь противно не смазано заскрежетала, и плохо выбритый красноармеец с винтовкой за плечом повел его на второй этаж. Постучал, доложил, грубо впихнул вовнутрь и остался за дверью.

– Садитесь, гражданин Иванов, – кивнул на табурет перед своим столом кряжистый практически лысый особист с одной шпалой в петлицах. – Помощник уполномоченного особого отдела бригады лейтенант госбезопасности Рогачев. Для начала мы с вами заполним протокол. Обычная рутина, так сказать.

Иванов продиктовал прекрасно все и так знающему особисту свои автобиографические данные, которые тот скрупулезно и не спеша занес на бланк черной самопиской. Сбоку от стола, не вмешиваясь, сидел доставивший его сюда широкоскулый сержант ГБ.

– Ну что ж, – сказал особист, аккуратно откладывая ручку. – С этим мы покончили. Теперь рассказывайте.

– О чем? – вздернул темные брови Иванов.

– Когда? Где? Кто? Завербовал вас в офензиву. Я слушаю.

– Куда?

– Решили поиграть? Прикинуться, что не знаете такого названия? Хорошо. Я не гордый. Напомню. Офензива – это польская разведка.

– Да вы что? Товарищ лейтенант госбезопасности? Какая еще польская разведка?

Сержант с равнодушным лицом медленно поднялся со стула и, почти без замаха, двинул Иванова костистым кулаком в ухо. Оглушенный Иванов слетел на пол; привинченный к полу табурет остался на месте.

– Вставайте, – как ни в чем не бывало спокойно сказал кряжистый особист. – Продолжим. Во-первых, не «товарищ», а «гражданин». Во-вторых. Когда? Где? Кто? Завербовал вас в офензиву. Через кого держали связь?

– Да это просто глупость какая-то несусветная, – пожал плечами Иванов, садясь на табурет. В голове от удара гудело. Болело ухо и локоть, ушибленный о дощаной пол.

– По-вашему, особый отдел бригады глупостями занимается?

– Я думаю, что от ошибки не застрахован никто. Даже особый отдел нашей бригады. Я и польская разведка – просто бред какой-то!

Остававшийся за спиной сержант ударом кулака в противоположную ушибленному уху челюсть опять умело сшиб Иванова на пол.

– Слышал я (Иванов поднялся с пола, голова гудела до тошноты, онемевшая челюсть мешала говорить), что наши доблестные органы бьют подозреваемых. Но всегда считал это вражьими наветами. Не верил. Но вы меня переубедили. Я боевой командир Красной Армии, воевал с первого дня Миролюбивого похода, комсомолец, а вы битьем хотите меня принудить дать на самого себя ложные показания?

– Вы ошибаетесь, – спокойно покачал круглой блестящей головой кряжистый особист. – Вы – мелочь, ничего для нас не стоящая. Мы хотим знать, с кем из руководства батальона и бригады вы сотрудничали в своей преступной деятельности. Покайтесь чистосердечно. Разоружитесь перед Советской властью. Помогите органам. И заодно облегчите свою участь.

– Да вы что? Какая еще преступная деятельность? Я честно воевал все эти дни. Не скромничая скажу: удачно воевал.

– Хорошо. Вы считаете, что вы удачно воевали. Ладно. Тогда поговорим об одном из ваших «удачных» боев. Конкретно, о бое возле моста через Западный Буг 25 сентября.

– Что вы хотите знать?

– От кого вы получили приказ преступно атаковать вместе с белопольскими панами наших союзников-немцев?

– Да вы что? Спросите у бойцов. Все же знают, как было дело. Немцы сами на нас неожиданно напали и сходу расстреляли два моих бронеавтомобиля. Только тогда я принял решение им отвечать. А польские уланы уже потом подоспели, вмешались и нам помогли. Я им, конечно, был благодарен (иначе бы немцы бы нас, скорее всего, раскатали), но сам их о помощи не просил. И не думал даже. Да вы что?

– А ваши бойцы говорят другое. Прошу (особист достал из картонной папки исписанный каракулями лист бумаги и передал Иванову).

Иванов внимательно – буквы поначалу разбегались, и смысл ускользал – прочитал текст. Потом глянул на фамилию автора. Пулеметчик из их роты, из второго взвода, Семененко, единственный выживший в том бою из экипажа Крюкова. Светленький такой. Невзрачный и недалекий. Непонятно где находившийся во время того боя. Интересные вещи сообщал Семененко: «Командир нашего дозорного отряда лейтенант Иванов сперва послал своего соучастника по антинародной вредительской деятельности пехотного лейтенанта Карпенко навстречу польской коннице, с целью вступить с белополяками в преступный сговор. Договорившись, Иванов приказал начать внезапную, ничем не спровоцированную орудийную стрельбу по нашим немецким ничего не подозревающим союзникам, спокойно приближающимся в это время с западного направления. Добивали не успевших сориентироваться в обстановке немцев уже совместно с белопольскими уланами». Глуповатый Семененко и «не спровоцированная стрельба? сориентироваться»? Да не знает он таких слов. А если и знает – не напишет. Под диктовку особистов писал. К бабке не ходи. Гаденыш трусливый.

– И много вы его били, пока он такое не написал? – похлопал по бумаге Иванов. – Даже написано все не его языком. Явно кто-то из ваших ему надиктовал.

– По-вашему, органы НКВД занимаются подлогом?

– В широком смысле – не знаю. В данном конкретном случае – да.

– В данном конкретном случае, в данной конкретной комнате Я! представляю органы НКВД. И проявляя недоверие ко мне – вы проявляете недоверие ко всему Народному комиссариату внутренних дел. Даже в этом, гражданин Иванов, проявляется ваша подлинная антинародная сущность. Мне страна и партия доверили выявлять врагов народа, затесавшихся в ряды нашей доблестной Красной Армии. И я оправдаю это высокое доверие! Ты, гнида, вошь лагерная, у меня во всем признаешься! Всех подельников сдашь! И сам л-лично признание подпишешь. Вопрос только в том, долго ли тебя уговаривать придется. И в каком состоянии ты после этого будешь: здоровым или на всю тебе оставшуюся короткую жизнь покалеченным. И дальнейшая твоя участь зависит только лишь от тебя: расскажешь все сразу – буду ходатайствовать перед военным трибуналом об облегчении твоей участи (получишь пять лет лагерей); а будешь упрямиться – вплоть до высшей меры.

– То есть, гражданин лейтенант, выяснять, как все было на самом деле, вы и не собираетесь. Вы уже все знаете и вам просто нужно, чтобы я расписался в том, что вы мне продиктуете. Да еще и соратников сдал из вышестоящих командиров, которых вы мне сами и назовете. Так?

– Вы правильно рассуждаете, – опять перешел на вы особист. – Будьте благоразумны.

– Да вы ведь с таким подходом сами враг народа. Битьем и пытками или просто призывами к моему благоразумию вы собираетесь вынудить меня дать совершенно ложные показания, да еще и обвинить моих вышестоящих командиров.

– Погоди, – остановил особист сержанта, собирающегося в очередной раз сбить Иванова на пол. – Ты, кого это, шкура шпионская, врагом народа называешь? Меня? Лейтенанта госбезопасности? Да ты в моем лице все НКВД врагами народа называешь! По-твоему на такую ответственную должность, как у меня мог пробраться враг? Значит, и тот, кто подписал приказ о моем назначении, тоже враг народа? Не-ет, гнида, ты, я вижу, не хочешь добровольно разоружаться перед Советской властью.

– К чему такая игра словами, гражданин лейтенант госбезопасности? В НКВД, насколько я помню, этих самых врагов народа было, хоть пруд пруди, хоть дорогу вымащивай. Даже на высшие должности, бывало, пробирались. Напомнить? Генрих Ягода. Николай Ежов. А уж в вашем-то звании… Да вы лучше меня знаете, сколько таких, как вы, лейтенантов госбезопасности в итоге оказались врагами народа и шпионами иностранных разведок. Вот вы надо мной измываетесь и думаете, что кум королю. А потом р-раз – и сами за вот такую вот фальшивую, вредную для интересов страны деятельность под трибунал пойдете.

Особист сделал разрешающий знак сержанту и Иванов в очередной раз слетел с табурета на пол.

– Ты, мразь, еще и родню свою за собой потащишь, – сказал особист тяжело поднимающемуся с пола лейтенанту. – Я постараюсь. Кто там у тебя имеется? Мать и младшая сестра? Обе сполна получат.

– И это говорит защитник Советской власти? Борец с иностранными шпионами в рядах Красной Армии? Что вам сделала моя мать, которую я уже года четыре не видел или моя сестра-школьница?

– А вот мы, как раз и разберемся, может, они тоже соучастники в твоей шпионской деятельности? Вот до чего же я люблю с боевыми командирами работать. Хоть после Испании, хоть после Монголии. Они почему-то уверены, что если в боях побывали – то уже смелые и храбрые. И Родина им уже что-то должна. Заслужили, мол. И все им можно. Хер-рои, м-мать. Иди в камеру и до завтра подумай.

Назавтра полдня Иванова не трогали. Примерное время (часы отобрали) он понимал по положению солнца через зарешеченное оконце. Затем опять отвели к особисту Рогачеву. Сержанта в комнате не было. Неужели бить не будут? Или сам лейтенант ГБ соизволит свои белы рученьки измарать?

– Ну, что, Иванов? – вполне доброжелательно обратился к нему особист. – Не надумал еще правду рассказывать?

– Я вам вчера рассказал одну только правду, – пожал плечами Иванов. – Но она вас не устроила. Другой правды у меня нет. А наговаривать на себя и других – не буду.

– Значит, не будешь, – хмыкнул Рогачев и достал из папки исписанный лист. – Тогда, на вот. Почитай. Приятель твой пишет. Боевой, так сказать, товарищ и подчиненный в том преступном действе. Лейтенант Карпенко Дмитрий Васильевич. Как оказалось, внук купца второй гильдии из Екатеринослава. И как его с таким ненадежным происхождением только в пехотное училище взяли? Ты не знаешь? Ну, это так, к слову. Почитай, почитай, не стесняйся.

Иванов взял бумагу и прочитал. Вкратце там говорилось, что командир сводного отряда лейтенант Иванов приказал своему подчиненному лейтенанту Карпенко вместе с ним неожиданно атаковать из засады ничего не подозревающих германских союзников, мотивируя такой приказ заранее полученным распоряжением от командира батальона майора Персова. Для чего приказал ему сперва договориться о взаимодействии с подошедшим польским кавалерийским полком. Целью нападения было внесение раскола в советско-германские отношения. После совместного уничтожения немцев, уланы без выстрела сложили оружие перед батальоном Персова, чтобы затаиться в плену и впоследствии вредить СССР и Германии.

– Во-первых, гражданин лейтенант госбезопасности, насчет происхождения лейтенанта Карпенко. Сам товарищ Сталин (или для вас его мнение ровно ничего не значит?) сказал еще в 1935 году, что «сын за отца не отвечает». А тут вообще дед и внук. Какое значение имеет дореволюционный дед-купец? Да еще и низшей гильдии? У Владимира Ильича Ленина вообще дворянское происхождение. Или вы и с этим будете спорить? Теперь по факту того боя у моста. Если это писал Карпенко (Иванов похлопал ладонью по бумаге) – устройте мне с ним встречу – пусть он мне все это в лицо повторит.

– Во-первых, гражданин Иванов, происхождение вождя мирового пролетариата товарища Ленина я с вами обсуждать не намерен. Равно, как и высказывания товарища Сталина. Что касается вашей очной ставки с Карпенко, так не переживайте – устроим. Карпенко умнее вас. Быстро понял, что с особым отделом лучше не спорить – все равно по-нашему будет. Как положено. Вот еще ознакомьтесь: показания командира того самого уланского полка полковника Бабича. Вот его показания на польском, вот их перевод.

Иванов мельком глянул на исписанный непонятной ему латиницей лист и взялся за приложенный перевод. Хорошо фантазия у особистов работает – можно книги художественные писать. Значит, по их версии, лейтенант Иванов заранее по рации договорился с полковником Бабичем о совместном нападении на немцев. Вся операция была тщательно спланирована и умело проведена преступной советско-польской шпионской группой. По мнению полковника Бабича (если это действительно писал он), лейтенант Иванов действовал не по личной инициативе, а по приказу своего руководства. Скорее всего, даже не командира батальона Персова, а, бери выше, комбрига Богомолова.

– Общался я с полковником Бабичем, – сказал Иванов, положив перевод. – Хотя, и не много. Тем не менее, я совершенно уверен, что он такого написать не мог. Вранье все это.

– Вранье, говорите, ну, ну. С паном полковником тоже очную ставку желаете? Он вам сам подтвердит.

– На каком языке? На польском? Я его не понимаю. Хоть вы и стремитесь сделать из меня польского шпиона.

– У нас переводчик имеется.

– Ваш переводчик. Который переведет, как вам надо.

– Какой вы, право, несговорчивый, гражданин Иванов. Ладно. Сделаем очную ставку. Приведи, – велел особист, подняв черную трубку телефона. Через пару минут конвоир втолкнул в дверь пулеметчика Семененко. Синяков на его лице не было. Просто неумытая белобрысая физиономия, с бегающими блекло-серыми глазками.

– Ну, гражданин Семененко, узнаешь? – спросил особист.

– Узнаю, – кивнул красноармеец. – Так точно, гражданин уполномоченный особого отдела бригады. Это командир первого взвода нашей роты лейтенант Иванов.

– Помощник уполномоченного, – добродушно поправил особист. – Расскажи про бой у моста через Западный Буг.

– Я сам, вообще-то, во втором взводе служил, у другого взводного, значит, у товарища лейтенанта Жичкина. Вот. Но наши два броневика майор Персов злонамеренно добавил под его преступное начало. Под лейтенанта Иванова, значит. Вот. И из третьего взвода ему тоже два броневика дали. Да.

– Майор Персов хорошо относился к лейтенанту Иванову? – прервал замедленное блеяние Семененко особист.

– Даже, я бы сказал, слишком хорошо. Хвалил все время и в пример совершенно незаслуженно ставил. Вот. Я аж удивлялся такому. Даже думал временами: что-то тут не чисто.

– Дальше рассказывай. Не отвлекайся.

– Ну, вот. Значит, как пришли мы к мосту, в скором времени и польская конница с востока показалась, откуда и мы пришли. Да. Я еще подумал, странное какое совпадение… А потом вспомнил: лейтенант Иванов, в каком-то мелком городишке по пути…

– В Любомле, – подсказал особист.

– Ну, да. В Любомле. Правильно вы говорите. Посылал шустрого отделенного командира из пехоты на железнодорожную станцию. Якобы разведать, но на самом деле – позвонить. Вот, значит, тогда, как я понимаю, он поляков по телефону и предупредил, что пора, дескать, выдвигаться. Да. Так вот. Как уланы показались, он, то есть лейтенант Иванов… Его еще можно лейтенантом называть, гражданин уполномоченный, то есть, его помощник, особого отдела нашей бригады?

– Можно, – ухмыльнулся Рогачов. – Называй. Пока.

– Так вот. Он выслал к полякам на встречу двоих людей. Из пехоты выслал. Друга-лейтенанта своего. Подельника во вредительстве, можно сказать. Карпенко по фамилии. И красноармеец с ним был. Здоровый такой бугай. Фамилии не знаю, но лицо его запомнил. И они уже до конца обо всем договорились. Поляки, значит, сперва попрятались, чтобы немцы, наши союзники, их не заметили. Да. А наши, красноармейские, то есть, шесть броневиков он расположил в засаде супротив немцев. И пехоту тоже. Они, пехота, окопы отрыли по сторонам от дороги. Я видел. Во-от. Ну, а немцы, как появились, Иванов велел им красными флагами помахать. Мол, подъезжайте товарищи дорогие ближе. Не боитесь. А как они, немцы то есть, приблизились – он, то есть, лейтенант Иванов, приказал стрелять из пушек по нашим беззащитным германским друзьям. Так-то вот и началось-завертелось. Немцы, я думаю, сперва думали, что мы ошиблись – и не отвечали. А потом, конечно, тоже ответили. Как полагается, ответили. А кто бы на их месте по-другому поступил? Но я их в этом совершенно не виню. Нет. Конечно, ответишь, когда в тебя так подло из засады стреляют. Я, гражданин лейтенант госбезопасности, не стрелял. Ну, вот ни капельки. Сказал своему комэкипажа Крюкову, что, мол, пулемет у меня заело. Выдумал такое нарочно. Я ж понимаю! Союзники, как-никак! Как по ним стрелять? А потом уловил момент, дверцу открыл, наружу выпрыгнул и – к реке. Думаю, надо мне обязательно живым остаться, чтобы потом товарищам, то есть гражданам, из особого отдела всю настоящую правду рассказать. Чтобы этим польским шпионам, врагам-двурушникам, пролезшим в красные командиры, стремящимся разрушить советско-германское братство, не удалось скрыть свое подлое преступление.

– Ну как? – спросил Иванова довольно ухмыляющийся особист. – Он ведь это и в трибунале повторит.

– То, что этот (Иванов брезгливо мотнул в сторону Семененко головой) повторит свой бред, подсказанный ему вами, где угодно, я совершенно не сомневаюсь. Нисколько. Повторит. Его для этого даже бить не нужно. Это ведь трус. Трус, бросивший своих товарищей в бою; в первые же мгновения германского обстрела убежавший со своего боевого поста у курсового пулемета и схоронившийся на берегу под обрывом. Некогда мне было с ним тогда разбираться – наступали на Хелм, – а, по-хорошему, его нужно было еще тогда под трибунал отдать. В этом я виноват – каюсь. Больше ни в чем моей вины нет.

– Ой, ли?

– Вы, гражданин лейтенант госбезопасности, думаете, – это последние боевые действия Красной Армии? Больше боев не будет? Опытные, не побоюсь этого слова, командиры больше не нужны?

– Ой, только не надо говорить о своей исключительности. Мол, «я так замечательно воевал, кто же меня заменит?». Найдутся, кто вас заменит. Нет у нас незаменимых. И комбата вашего, отдававшего вам преступные приказы, заменят, и, даст бог, до комбрига доберемся. Ишь ты, кубло шпионское в бригаде развели.

– Никаких преступных приказов, ни майор Персов, ни комбриг Богомолов мне не отдавали, – твердым голосом отчеканил Иванов, выпрямляясь на табурете. – Да вы и сами это прекрасно понимаете.

– Ну да. Не отдавали. А семь германских броневиков и роту мотопехоты просто корова языком слизала? Так, что только жалкий десяток из них в живых остался. И то, большей частью, раненых. Кто за это ответит? Молчишь? А с меня спрашивают.

– Я все подробно в рапорте изложил. Все, как было. И вы, думаю, сами понимаете, что я написал правду. И не только я рапорт составлял. И все красноармейцы, участвующие в том бою могут подтвердить. И пленные уланы. А что, по-вашему, я должен был делать, когда немцы первыми открыли по мне огонь на поражение? Или чуть позже, когда поляки сами решились на нашей стороне вмешаться? Не отвечать немцам огнем? Так они бы нам даже отступить не дали – просто уничтожили бы всех к такой-то матери. А по полякам, по-вашему, я должен был сам огонь открыть, за то, что они стреляют в немцев? И погибнуть уже от них.

– Да если бы вы все там погибли вместе с вашими железяками и пехтурой – для Красной Армии было бы только лучше. Ишь ты, что надумали: вместе с врагами-белополяками бить союзников-немцев. Совсем ополоумели в своих железных коробках? Короче, то, что ты польский шпион – даже не обсуждается. Сдавай добровольно вышестоящих подельников. (Иванов покачал головой). Не хочешь добровольно разоружаться перед Советской властью?

– К чему эта лицемерная демагогия? (Особист позвонил и Семененко увели из комнаты).

– Ладно. Бить тебя сегодня не будем. Пока не будем. Зайдем с другой стороны. Из Брянска зайдем. Надо же, мама-учительница и сестра-школьница и вдруг – глубоко законспирированные польские шпионки.

– Какая же ты с-сука, лейтенант. Даже, если ты по своему скудоумию или тупости действительно считаешь меня шпионом, то мать и сестра причем?

– Эк, ты заговорил, враг ты мой любезный. На ты, обращаешься. Скудоумным назвал… Сержанта Бурова позвать? Или сразу троих? Чтобы кровью под себя до конца своей короткой жизни ссал? Зубы и глаза лишние? Носовые хрящи надоели или ногти на руках? Кости, думаешь, у тебя слишком крепкие? Чего ты, дурачок, упираешься? Ты пойми, у тебя просто нет другого выхода. Уже решено, что в нашей бригаде завелось шпионское кубло. Наверху решено (он показал пальцем в потолок). Потому и германцы погибли. Так что давай, тоже лейтенант, хотя и не госбезопасности, помогай Родине. Не ерепенься и не строй из себя целку. В этом сейчас состоит твой воинский и комсомольский долг. Ты ведь готов был в бою умереть за Родину? (Иванов насупился и молчал). Во-от. Уверен, что готов. А тут, в интересах Родины, ты должен помочь раскрыть шпионский заговор в бригаде. Да, сдай ты этого жидка Персова. Кто он тебе? И получишь максимум пять лет лагерей, а мать с сестрой – обещаю – вовсе не тронем.

– А не боишься, гражданин лейтенант госбезопасности, что точно также кто-нибудь решит раскрыть вражеский заговор уже в нашем бригадном особом отделе. И на прикрученном табурете здесь или в другом месте будешь сидеть уже ты? И другой гэбист-особист будет настоятельно уговаривать тебя признаться, что ты, к примеру, германский шпион?

– А ты за меня не переживай. Сейчас о себе подумай. И о родне брянской. Хорошо подумай. Иди в камеру. И подумай. Хер-рой, млять…

Ни завтра, ни на следующий день Иванова на допрос на водили. Неизвестность изводила хуже зубной боли. Для себя лейтенант твердо решил на шантаж и избиения не поддаваться и бредовые признания на себя и других не подписывать. Не то, чтобы он ставил собственную судьбу и судьбу своего комбата выше судеб собственной, матери и сестры (хотя в бою, согласно устава, своего командира требовалось спасать даже ценой собственной жизни). Он просто считал такой лживый навет на самого себя и майора Персова несправедливым. Несправедливым и совершенно не совпадающим с интересами Родины, советского народа, с коммунистическими идеалами. Да просто – подлым, не мужским. И особист Рогачев, по его мнению, был обыкновенным поддонком, циничным и лицемерным негодяем, неумелым в поисках настоящих врагов и с помощью подлога, пытающийся выслужиться; получить за раскрытие липового «шпионского кубла» в бригаде орден, очередное звание, благодарность от начальства или, что там ему еще полагается. А если даже с него это требует собственное начальство – все равно ему нет оправдания. Подло спасать свою шкуру, гробя другого, пусть даже тебе неблизкого и незнакомого человека. Подло и не по-коммунистически, не по-советски и даже не по-мужски. А мама и сестричка… Они бы первые глянули на него с презрением, если бы он, заботясь о них, так поступил. Такое твердое решение он принял. Правда, в глубине души мерзко шевелился червячок сомнения, сможет ли он выдержать пытки, не ленивые удары сержанта, а самые настоящие пытки. В этом лейтенант на все сто уверен не был.

Три раза в день Иванова скудно и совершенно невкусно кормили и поили. На третий день утром, после завтрака, привычный хмурый конвоир с винтовкой за плечом позвал арестанта на выход. В этот раз повел не на второй этаж к Рогачеву, а вдоль по коридору первого. Завел в комнату, где лейтенанта в первый день «принимали»: обыскивали, заполняли документы. Немолодой служивый с усами седой короткой щеточкой, с пустыми петлицами и звездами политсостава на рукавах, получив от конвоира документ, принес из-за стеллажей зеленый брезентовый мешок с подписанной химическим карандашом картонной биркой. Бросил перед Ивановым на стол и равнодушно сказал:

– Проверяйте.

Иванов, не очень понимая, что происходит, развязал мешок и достал из него свой грязный промасленный комбинезон, пилотку, портупею с ремнем и кобурой, часы и прочие изъятые у него вещи вплоть до спичечного коробка. Судя по весу, кобура была не пуста. Иванов вытащил наган – спереди каморы барабана желтели плоскоголовыми пулями, утопленными в гильзы. Это что же такое происходит? Выпускают? Ну, дела-а-а… Рядом с вещами служивый положил командирскую книжку, пододвинул раскрытый журнал, какой-то бланк и до невозможности замызганную чернильницу с ручкой.

– Здесь, – он ткнул заскорузлым толстым пальцем в строчку журнала, – напишите свою фамилию с инициалами и распишитесь, что все свои вещи, оружие и документы получили. А это, – он постучал по бланку, – подписка о неразглашении. Здесь вы должны написать своей рукой, что обязуетесь не разглашать все связанное с вашим пребыванием в особом отделе бригады и претензий к нам не имеете.

– Не имею? – переспросил все еще не пришедший в себя Иванов.

– Не имеете, – кивнул усатый. – Без этого документа я не имею права вас отсюда выпускать – вернетесь в камеру. И прошу для себя отметить ссылку на статью Уголовного кодекса. Если вздумаете разглашать – вас непременно посадят. Уже по вот этой вот самой статье.

Понимая, что пререкаться с рядовым работником особого отдела глупо и совершенно бесполезно, Иванов подписал и заполнил все, что от него требовалось. С удовольствием перепоясался ремнем и передвинул тяжелую кобуру назад; поправил на голове пилотку; рассовал по карманам вещи. Промасленный комбинезон решил не одевать и просто скатал его в небольшой сверток.

– Что теперь?

– Идите. Вот ваш пропуск на выход.

– Где мой батальон?

– А я почем знаю? Справьтесь в штабе бригады.

– А где штаб?

– В этом же здании, с обратной стороны. Обойдете по улице – увидите.

Все еще огорошенный неожиданным спасением из лап, которые, казалось бы, загнуты только так, чтобы хватать, а на свободу никого никогда не выпускают, Иванов постоял немного на улице перед особым отделом, подышал полной грудью свежим, пьянящим после тюремной камеры воздухом, порадовался теплому осеннему деньку, солнцу, пробивающемуся через пыльные, начинающие желтеть деревья, и пошел в штаб бригады. Перед штабом, окруженным автомобилями и автобусами, трудолюбивыми муравьями сновали туда-сюда красноармейцы и командиры: выносили из здания и грузили в кузова через откинутые борта какие-то ящики, мебель, связки папок, брезентовые мешки, футляры пишущих машинок. Штаб явно готовился к переезду.

Часовой на входе с винтовкой у ноги глянул на его командирскую книжку и важно мотнул головой в сторону двери:

– Проходите, товарищ лейтенант.

– А что у вас здесь происходит? Переезжаете на новое место?

– Не имею права объяснять.

– Ладно, сам разберусь.

Зная, что начальство не любит сидеть на первом этаже, Иванов поднялся по лестнице и, стараясь не мешать снующим туда-сюда с вещами чистеньким штабным работникам, стал заглядывать в и без того распахнутые двери. И случайно столкнулся с относительно знакомым лейтенантом. Чисто выбритый до синевы, круглые очки в пластмассовой оправе на близоруких глазах, ворох свертков и папок под мышкой. Они встречались, когда лейтенант раздавал в роте Иванова новые листы карт. Как его зовут – Иванов не знал или не помнил.

– Слушай лейтенант, – остановил его бывший узник, и тот, быстро семенящий по коридору короткими ножками, чуть не выронил свою объемную поклажу. – Здорово! Ты меня помнишь?

– Здравствуйте, товарищ. Бронеавтомобили? – наморщил бледный над очками лоб штабной работник.

– Они самые. Комвзвода бронеавтомобилей лейтенант Иванов. Слушай, не в службу, а в дружбу, подскажи, где сейчас первый батальон майора Персова?

– А почему вы этого сами не знаете? Потерялись?

– Долго рассказывать. Подскажешь? Или скажи: у кого узнать? И вообще, вы куда-то переезжаете?

– А вы, товарищ лейтенант, сами откуда свалились, что ничего не знаете?

– Ладно, если тебе так интересно, объясняю: был временно задержан особым отделом. Просидел четыре дня и только что освобожден. Разыскиваю своих.

– А-а-а… – вяло протянул очкарик. – Тогда ясно. Объясняю. И штаб и вся бригада передислоцируется за Буг. За Западный Буг. Приказ. Ваш танковый батальон уже там. Где именно – не имею ни малейшего представления.

– Мы отступаем? – удивился Иванов? – Что случилось-то?

– Не наше с вами это дело. Наше дело – выполнить приказ и вовремя отсюда убраться. Здесь, к западу от Западного Буга, будет немецкая территория оккупации. Наша – через реку, восточнее.

– Опа, а мы так за Хелм с поляками дрались… Спешили… Обидно…

– Всем обидно. Не только вам. Но наверху виднее. Там лучше представляют международную обстановку и знают, что делают.

– Слушай, друг, а ты меня с собой в машину не возьмешь? А то я сейчас безлошадный. Что же мне пешком идти или немцев здесь ждать?

– Помогите донести, видите, рассыпаются. (Иванов принял от него часть свертков и пошел следом за ним). Мне вообще-то чужих брать запрещено. Но я вас помню – не чужой. Только в кузове ехать придется – в кабине мест нет.

– Да я готов хоть на подножке стоять – лишь бы в свой батальон добраться.

– Курочкин? Ты кому карты дал? – закричал лейтенанту на лестнице незнакомый штабной капитан. – Совсем офонарел? Там же секретные сведения!

– Т-товарищ капитан, – начал оправдываться Курочкин. – Это наш лейтенант из 1-го батальона майора Персова. Я его знаю. Командир бронеавтомобильного взвода. Он от своих отстал. Просит подвезти.

– Тебе приказ не ясен? Посторонних не брать! Под трибунал захотел? А с вами, лейтенант, особый разговор будет. Нужно еще разобраться, зачем вы картами интересуетесь. Сейчас же отдайте карты!

– Да возьмите, пожалуйста, свои секретные карты, товарищ капитан (Иванов невежливо вывалил свертки в руки открывшему рот командиру). Разрешите идти?

Иванов снова вернулся на второй этаж и пробежался по коридору, заглядывая в комнаты – никого из начальства или знакомых так и не нашел. На третьем этаже вообще в пустых комнатах только сиротливо скучали на истоптанном паркетном полу окурки, смятые обрывки газет, пустые консервные банки, пустые бутылки и прочий оставленный после себя штабными мусор. Лейтенант, втихомолку матеря не вовремя повстречавшегося капитана, спустился на улицу. Небольшая колонна крытых брезентом и открытых грузовиков, слегка прореженная легковушками и штабными автобусами, готовилась к маршу. Иванов прошелся вдоль машин, высматривая знакомые лица командиров. И наткнулся на комбрига Богомолова. Он не был лично знаком с командиром своей бригады. Вряд ли и Богомолов знал о существовании лейтенанта Иванова. Не по чину это ему совершенно. Но у кого еще правды искать прикажете?

– Товарищ комбриг, – четко вскинул ладонь к рабочей замасленной пилотке Иванов, придерживая под локтем другой руки не менее грязный скатанный комбинезон. – Разрешите обратиться. Лейтенант Иванов. Командир 1-го взвода бронеавтомобильной роты 1-го танкового батальона.

– Ну, что еще, лейтенант, – недовольно обернулся к нему Богомолов.

– Товарищ комбриг, прошу вас подсказать, у кого я могу узнать, где находится мой батальон.

– Лейтенант, что у вас за вид? – окинул его строгим взглядом комбриг. – Небриты, грязны, пропотели весь, форма измята. Вы что, ополоумели, ко мне в таком виде обращаться?

– Никак нет, товарищ комбриг. Не ополоумел. Не имел возможности побриться-умыться-прогладиться по причине задержания особым отделом нашей бригады. В таком виде меня только что без всяких объяснений выпустили и велели самостоятельно узнать в штабе бригады, где мой батальон. Штаб переезжает. Мне никто не желает ничего сообщать. Прошу от вас дальнейших указаний.

– Особый отдел, говоришь? 1-й взвод бронеавтомобильной роты 1-го танкового батальона?

– Так точно, товарищ комбриг.

– Так это ты немцев на мосту расколошматил?

– Так точно. Я. Точнее, отряд под моим командованием совместно с польским уланским полком.

– Ну, орел! Слышал. Слышал от Персова. И рапорт читал. Так тебя выпустили? И, смотрю, оружие вернули?

– Так точно. И выпустили, и оружие вернули.

– Анисимов! – крикнул комбриг лощеному майору, наблюдавшему неподалеку за погрузкой тяжелого несгораемого ящика в кузов полуторки. – Возьмешь лейтенанта к себе в машину. И покормишь в дороге, думаю, он голодный.

– Есть товарищ комбриг, – ответил чистый и отглаженный штабной работник, недовольно разглядывая навязанного ему затрапезного попутчика.

На восток, обратно по шоссе, недавно пройденному на броне, Иванов ехал с комфортом на мягком широком заднем сиденье эмки рядом со старающимся отсесть от него как можно дальше штабным младшим лейтенантом, густо благоухающим «Шипром». Дремать не хотелось – выспался в камере. Недовольный майор Анисимов сидел впереди и морщил нос от едкого запаха давно немытого и нестиранного лейтенанта. Ну да, «Шипр» – оно, конечно, приятнее. На брезгливое, сквозь зубы, предложение майора перекусить, Иванов из упрямой гордости ответил отказом. Ничего, выпустили из-под ареста – везут в батальон – там и перекусит. Со своими ребятами. Потерпит.

Меньше чем через час колонна остановилась перед печально знакомым Иванову мостом через Западный Буг.

– Товарищ майор, – подбежал запыхавшийся посыльный, – лейтенанта Иванова к себе товарищ комбриг требует. Я провожу. И вам, товарищ майор, тоже велено явиться.

– А мне? – встрепенулся младший лейтенант?

– А про вас, товарищ младший лейтенант, мне ничего не велели.

Втроем они быстрым шагом подошли к группе штабных командиров; по дороге Иванов с любопытством и горечью по погибшим товарищам, оглядывал место недавнего боя. Полностью выгоревший броневик Полуэктова стащили с дороги на обочину, чтобы не мешал движению; и он неприкаянно и грустно просел на голых и уже покрывшихся от дождей ржавчиной колесных дисках; все дверцы и башенный люк бесстыдно распахнуты, хобот когда-то грозной пушки понуро свесился вниз, пулеметов не видно. Погибшую закопченную машину Крюкова оставили на месте, возле обгорелых, провалившихся вовнутрь останков сарая, там она никому не мешала; мертвое дуло орудия по-прежнему целилось в подбитого им врага. Также поступили и с уничтоженной немецкой техникой: с шоссе броневик спихнули, а в поле и вдоль посадки не трогали и каждый поник там, где его настигла заслуженная (по мнению Иванова) гибель.

– Вот, товарищи командиры, – сказал комбриг окружающей его группе, – герой, так сказать, этого боя. Лейтенант Иванов. Я думаю, сейчас лейтенант нам расскажет, как было дело. Правильно я думаю, товарищ Иванов?

– Так точно, товарищ комбриг, – четко отдал, подходя ближе, честь Иванов. – Расскажу.

– Сейчас, лейтенант, разрешаю без козыряния. Просто расскажи. Товарищам штабным командирам будет полезно узнать об этом бое с нашими нынешними союзниками, тем более с наглядными результатами (комбриг кивнул на почернелые, кое-где даже начавшие ржаветь остовы машин и длинный ряд могил).

И Иванов рассказал. Подробно рассказал, когда нужно, показывая рукой на «наглядные результаты».

– А скажи нам, лейтенант, без польской помощи ты бы выстоял? – спросил комбриг.

– Вряд ли, – покачал головой Иванов. – Я думал над этим. После гибели двух моих бронемашин на этом берегу, какое-то время бой с немецкой броней вел один только я. На одну мою пушку, пусть даже и сорокапятку, – четыре скорострельных немецких (две мы с Крюковым к тому времени уничтожили). Второй мой броневик, комэкипажа Дементьева, скатился ниже уровня западного берега и смог подняться наверх, только обув цепи Оверолл. Одного-двух противников я бы еще, думаю, успел подбить. Но, в конце концов, достали бы и меня. И одевающего внизу у реки цепи Дементьева. Если бы мой заместитель, лейтенант Карпенко, ушедший к железнодорожному мосту, не договорился с поляками вместе ударить по немцам, его бы броневики сюда тоже вовремя не подоспели и во фланг не ударили. И, совершенно однозначно, немцы бы полностью уничтожили наше стрелковое отделение, занимавшее вот эти (показал рукой) окопы. У них шансов не было бы вообще никаких. А там бы пришел черед и пехоте на восточном берегу. В общем, я считаю, что помогли нам поляки в тот раз. Солидно помогли. И в живых остаться, и победить.

– А как ты оцениваешь немцев? Их технику?

– Точно после одного боя сказать не могу. Но мне кажется, что они сильно натасканы на свой порядок. Чуть ли не молятся на него. В этом их и сила, и слабость. Как их приучили воевать – так и действуют. Четко и умело действуют – это да: при атаке броневики быстро и равномерно расходятся в стороны, моторизованная пехота без суеты спешивается и идет за назначенной ей заранее броней… Но, если происходит какой-то сбой, ломается строгий план, – они теряются, не успевают перестроиться. А техника… Я после боя лазил, смотрел их подбитые машины. Лобовая броня у них толще, чем у нас, раза в полтора. Но для нашего бронебойного снаряда это не проблема. Берет, если не срикошетит (под большими углами наклона броня расположена). Пушка у них помельче, двадцатка, но бьет очередями. Короткими. Не могу сказать, что она лучше нашей сорокапятки. Когда я за береговым обрывом укрылся – они в мою виднеющуюся часть башни так и не попали ни разу. Вот бензобаки у них над экипажем не висят. Это да. С их баками гораздо безопасней. Более живучие у немцев броневики. В этом наши советские конструкторы что-то не додумали. Их бы (в смысле баки) убрать, куда наружу из кабины – и людей бы сберегли, и технику.

– Насчет баков докладывали в Автобронетанковое управление, – согласно кивнул комбриг. – И по итогам Халхин-Гола командиры докладывали. Обещали переделать. Какие у тебя еще замечания есть?

– Радиостанции. Не знаю, как у них в других подразделениях, но у этих (кивнул головой в сторону сгоревших) на каждой машине рация стояла. Правда, приемник и передатчик только на командирской, у остальных – одни только приемники. А у меня на шесть машин – только собственная, для связи с батальоном. Я ведь не мог даже позвать обратно часть отряда от железнодорожного моста (хорошо, Карпенко сам вернулся, вернее, его о начавшемся бое шофер полуторки просветил). И в бою командовать остальными экипажами неудобно. Получается, как стрельба пошла, – у нас каждый командир экипажа действует чуть ли не по собственному разумению. Сигнальными флажками, как устав велит, в бою общаться не получается. А вот у немцев – командир может всеми своими управлять. Большой плюс.

– И с радиостанциями ясно. Но пока промышленность не справляется. Еще.

– А еще, товарищ комбриг, очень мало нас в мирное время боевой стрельбе учили. Экономили патроны и снаряды, а как до боя дошло – оказалось, что у многих просто практики не хватает. Элементарно стрелять не умеют. Особенно пехота. Рассказывал мне один красноармеец, на учебные сборы призванный, – что он до начала Миролюбивого похода стрелял из винтовки всего один раз. Дали ему на стрельбище четыре патрона: один пробный – три в зачет. Разве так можно научиться? Вот и палила пехота в основном в белый свет, как в копеечку, учась уже в бою. Да и командиры некоторых моих бронеавтомобилей, и пулеметчики тоже были без достаточного опыта стрельбы. Лучше, думаю, больше потратить боеприпасов в учебе – дешевле для страны в реальном бою обойдется.

– И с этим я с тобой согласен, лейтенант, и не ты один так думаешь, но не мне это решать. А как тебе показались поляки? Как солдаты?

– Трудно сказать, – пожал плечами Иванов. – То они с легкостью, без боя, складывают оружие, то нападают исподтишка, то сами становятся союзниками, а потом, не сопротивляясь, сдаются… Мне со своей колокольни показалось, что они просто остались без центрального командования и растерялись. Сами не понимали, что им делать: сдаваться или сражаться. Но с немцами, когда у них такого вопроса не стояло, а все было ясно, – они действовали вполне храбро и слаженно. Как говорится, я бы с ними в разведку пошел.

– Ладно, лейтенант, свободен. Может, еще и пойдешь с поляками в разведку. Товарищи командиры, по машинам.

Майор Анисимов, когда возвращались к машине, предложил Иванову закурить. Лейтенант не отказался – угостился и подкурил от вычурной зажигалки майора, явно сработанной в ремонтных мастерских. Анисимов, ни разу не бывавший под огнем и слышавший вблизи выстрелы только на стрельбище, услышав подробности о его бое с немцами, проникся к молодому и уже успешно повоевавшему лейтенанту уважением. Неухоженный вид и тяжелый запах отошли для него на второй план.

– Товарищ майор, – решил спросить Иванов, – а вы не знаете, где расположился первый батальон? Батальон Персова?

– Знаю, – кивнул Анисимов. – В Любомле.

– А мы куда едем?

– Во Владимир-Волынский.

– А вы меня по дороге не высадите? Мы ведь мимо Любомля проедем.

– А Богомолов тебе что приказал?

– Да, как-то ничего конкретного. Я к нему обратился, что, мол, не знаю, где мой батальон, а он велел с вами ехать. Других приказаний от него не было.

– А почему ты отстал от своих? И где твой броневик?

– В особом отделе отдыхал.

– В особом отделе?

– В нем самом. Объяснять ничего не имею права – давал подписку о неразглашении.

– Объяснений я у тебя и не прошу. Один только вопрос: тебе что-то шили? Был в качестве подозреваемого-обвиняемого?

– Да, – помолчав, ответил Иванов, решив, что таким признанием он подписку не нарушает.

– А потом, как я понимаю, – продолжал майор, – без всяких объяснений тебя взяли и просто выпустили.

– Да, – подтвердил удивленный такой прозорливостью Иванов.

– ПЗХ, – непонятно сказал улыбнувшийся майор.

– Что? – еще больше удивился Иванов.

– Так солдатский телеграф уже успел окрестить данный феномен. Очевидно, кто-то из радиотелеграфистов, телефонистов, вестовых или еще кого из служивых, трущихся поблизости от командования, услышал и разнес. Говорят, оттуда (майор показал пальцем в безоблачное небо), всем армейским особым отделам передали негласный приказ: «Перестать заниматься херней». Так красноармейцы мигом и окрестили – ПЗХ.

– Давно бы так, – с облегчением вздохнул лейтенант. – ПЗХ! Очень хотелось бы в такой полезный приказ верить… А ведь точно, не знаю, как с другими, но со мной было именно это – сплошная херня. На ровном месте, ни за что, обвиняли в черт знает чем. Вот вы на меня косились, что я весь грязный, потный, вонючий… А что я мог сделать? Как из боя вышел – на следующее же утро, мы как раз с экипажами технику обслуживали, – сразу под грязны ручки в особый отдел, в камеру. А там ни мыться, ни бриться, ни стираться – сами понимаете. Вот прибуду к своим – приведу себя в порядок. А пока вы уж меня таким потерпите.

– Не переживай, лейтенант, – доброжелательно улыбнулся майор и панибратски похлопал по спине. – Я твою ситуацию понял. Все в порядке.

Анисимов велел младшему лейтенанту пересесть вперед, а сам, уже не брезгуя, разместился на широком заднем сиденье рядом с Ивановым. Всю дорогу до поворота на Любомль они, можно сказать, дружески беседовали, невзирая на звания. Иванов при этом жадно поглощал из вскрытой консервным ножом банки мясные консервы, любезно предоставленные майором, и заедал, соря крошками, хлебом. Завидев нужный дорожный указатель, предупрежденный водитель сам выехал из колонны на обочину и остановил машину, не глуша мотор. Майор Анисимов тепло простился с повоевавшим попутчиком, и лейтенант пешком зашагал к недалекому местечку, на окраину которого он примерно неделю назад заходил, настороженно выглядывая из башни броневика.

14. Занятное политзанятие.

Старший поста на въезде в Любомль, худощавый серьезный отделенный, долго и подозрительно изучал командирскую книжку лейтенанта, бумагу из особого отдела, сличал фотографию с несколько дней не бритым оригиналом. Потом все-таки пропустил и даже подсказал, где расположились танкисты.

Дежурным по батальону оказался боевой товарищ, командир взвода БТ-5 круглощекий и белобрысый под фуражкой лейтенант Гординский, вместе с которым они так удачно разгромили польскую колонну у села Вербы. Очевидно, слух о его задержании особистами дошел до ушей Гординского. Он чистосердечно обрадовался, увидев Иванова и, не брезгуя, все понимая, пожал ему руку и крепко обнял, охлопывая по плечам. Штаб батальона расположился в одноэтажном доме явно казенного, а не жилого вида; у дверей стоял часовой с карабином на ремне. Гординский, не переставая улыбаться, проводил Иванова к комбату.

– Товарищ майор, – зашел в комнату первым танкист, – посмотрите, кто к нам пришел!

– Товарищ майор, – Иванов, зайдя следом, четко отдал честь, – лейтенант Иванов прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Удивленный и искренне обрадованный Персов вышел из-за стола навстречу.

– Здравствуй, здравствуй, лейтенант Иванов, – крепко потряс ему руку майор. – Володя! Рад тебя видеть. Очень рад. Рассказывай. Разобрались? Все в порядке теперь? Товарищ лейтенант, продолжайте дежурить (отослал из комнаты Гординского). Да ты садись к столу. Не стесняйся.

– Товарищ майор, – начал Иванов, усевшись за стол напротив комбата и кладя перед ним бумагу из особого отдела. – Подробно я рассказывать не имею права, сами понимаете: давал подписку о неразглашении. Но в общих чертах – я сам ни черта толком не понял. Обвиняли в полном бреде. А потом внезапно выпустили. Мне тут – пока я к вам ехал – один штабной командир рассказал о якобы спущенном сверху так называемом приказе ПЗХ. Слыхали о таком?

– Слыхал, – кивнул майор бритой круглой головой. – И ко мне солдатский телеграф донес. Но официального приказа такого не видел. Очень хотелось бы надеяться, что это правда. Подписка подпиской, но ты мне вот что скажи… Или даже можешь не говорить, а головой молча кивать или мотать. Тебя, случайно, не просили меня оговорить?

– Могу и сказать, товарищ майор. Хоть и подписку давал. Я вам доверяю. Просили.

– Я так и понял. Очень мне не понравилось после твоего задержания общение с Рогачевым из особого. В штабе бригады, в коридоре, с ним столкнулся. Все он, как-то намекал ехидно, что, мол, скоро и я буду у них «гостить». И что общаться я с ним буду уже в другом качестве, не как комбат. И что я совсем не тот, за кого себя выдаю. Он тобой занимался?

– Он, – подтвердил Иванов. – Рогачев. Но я ни на себя, ни на вас ничего лживого не показал.

– Верю. Правильно поступил. Я так говорю не из трусости, не из заботы о своей личной шкуре. А потому, что нельзя им в этом потакать. Неправильно это. Дай бог, чтобы солдатская байка о ПЗХ оказалась правдой. Но твой случай, вроде бы, это подтверждает. Когда в 37-ом стали брать военных одного за другим – никого не выпускали. Брали и брали, пока сам всесильный Ежов неожиданно тоже врагом не оказался. Во всяком случае, я о массово отпущенных обратно не слышал, так отдельные фигуры. Ладно, поговорили и забыли. Теперь давай о деле. Когда тебя взяли, на другой день, мне пришлось назначить командиром бронеавтомобильной роты Жичкина; а твои две оставшиеся машины я влил во взвод Курбатова. Теперь в роте осталось два взвода. Обещают пополнить. Со временем. Я не хочу снимать Жичкина с комроты, хоть ты к этой должности и больше подходишь. И Курбатова обижать не хочу. У меня к тебе другое предложение. Я получил приказ: направить один пушечный бронеавтомобиль с отличившимся в боях опытным экипажем в учебный центр. Под Луцком организуют. Обучать пополнение. Делиться, так сказать, боевым опытом.

– В инструкторы хотите меня перевести?

– Володя, я бы мог тебе просто приказать. Но не хочу. Хочу услышать твое мнение. Откажешься – останешься у меня – придет пополнение – опять взвод получишь. Я ценю тебя и как командира, и как человека. Но, могу добавить: в свете, возможно, неостывшего интереса к тебе нашего особого отдела, твой перевод из-под их юрисдикции в учебный центр может быть тебе очень даже полезен.

– Бежать от них предлагаете?

– Успокойся, Володя. В таком бегстве ничего постыдного для тебя, безусловно, храброго в бою, нет. Вы с особым отделом не в равных условиях: они тебя могут схватить, могут отпустить без объяснений. А ты? Ты можешь им сопротивляться? Сядешь в свой броневик и ринешься в атаку? То-то же. И еще. Даже, отбросив особистов. Подумай, а где ты Родине полезней будешь? Вот сейчас, в наступившую от боев передышку? На должности комвзвода? Или, пускай, со временем, даже комроты? Или в учебном центре, где ты еще множество рот поможешь обучить?

– Вы правы, товарищ майор, – не тратя времени на долгие раздумья, кивнул Иванов. – Наверное, пока в боях затишье, полезнее я буду в учебном центре. Согласен. Посылайте. Экипаж со мной направляется?

– И экипаж и твоя машина. Сегодня же вас в список внесу. Иди, лейтенант, отдыхай.

Возле составленных в ряд на небольшой плотно утоптанной площадке оставшихся бронеавтомобилей роты дежурил с карабином на ремне и трофейным плоским штыком в ножнах на поясе один часовой – молодой приземистый красноармеец из третьего взвода. Иванова в лицо он знал, про арест особистами, похоже, что нет. Часовой говорливо поведал, что все экипажи разбрелись, кто куда: кто в местечко прогуляться, на файных паненок поглазеть; кто на пруд искупаться; кто просто где-то отдыхает – служба-то все равно идет. Старшина роты в выделенной ему каптерке спит; дневальный в доме, отведенном под казарму, караулит, а он, красноармеец Кисляк, здесь технику сторожит.

Иванов растолкал переливисто храпящего в своей каптерке ротного старшину Баланду, быстро проглотившего вылетевшие было из-под его усов недовольные матерки; забрал у него свой сохраненный брезентовый мешок с личными вещами и, узнав, где можно искупаться, с наслаждением смыл под теплым душем многодневную грязь; аккуратно сбрил подросшую темную щетину; постирал в железной, когда-то оцинкованной, лоханке все вещи, за исключением промасленного комбинезона и, на время просушки, сменил повседневную полевую форму на парадно-выходную. Оглядел себя – бравый штабной офицер, да и только. Поручив часовому, охраняющему технику, наблюдать и за его сохнущими развешенными на веревке вещами; получил на кухне обед, правда, остывший и сел в одиночку насыщаться (банка мясных консервов майора Анисимова вместе с хлебом уже растворились в молодом оголодавшем за время ареста организме практически без остатка). Когда оставалось допить компот из местных фруктов, в столовую с гамом и топотом ворвался его экипаж, кем-то оповещенный о появлении командира. Все трое. Красноармейцы, нарушая субординацию, завладели своим лейтенантом (ему еле удалось допить компот) и потащили в замечательное, как они сказали, местечко.

– А как же служба? – улыбаясь, поинтересовался лейтенант.

– Технический регламент работ соблюдаем, – солидно ответил временно исполняющий обязанности комэкипажа Минько, – в наряды ходим согласно очередности. А из служебных дел на сегодня намечено только ротное политзанятие. В 17.00, прямо перед ужином. До этого часа мы полностью свободны.

– Ладно, – согласился Иванов, – ведите в ваше замечательное местечко.

Небольшой польский городок был переполнен советскими войсками. Судя по встречающейся на бойцах и командирах форме и эмблемам на петлицах, здесь, кроме броневиков и танков, расположилась и пехота, и артиллерия, и многочисленные тыловые службы. Красноармейцы прохаживались по еще недавно заграничным мощенным брусчаткой и булыжником улочкам и группами и поодиночке. Большинство было в хорошем настроении – улыбались, громко и весело между собой переговаривались.

Иванов слегка удивился, когда ребята завернули к дверям дома где, судя по вывеске, располагался городской полицейский участок.

– Именно здесь находится «замечательное местечко»? – спросил он.

– Здесь, здесь, командир, – похлопал Иванова по плечу Голощапов, – заходи, не бойся. Мы здесь свои люди.

– Мы к начальнику, – походя, по-русски бросил Минько дежурному полицейскому в темно-синей форме с карабином за плечом. Дежурный, соглашаясь, кивнул, и они прошли дальше по коридору.

Начальник полиции в кабинете был не один: в беззастенчиво распахнутую Колькой дверь Иванов заметил сидевших перед его столом двух мужчин в гражданской одежде и одного полицейского в форме.

– Пан сержант, – улыбаясь, без всякой почтительности встрял в кабинетный разговор Колька, – будь ласка, на хвылыночку.

– О-о! Кого я бачу! – непритворно обрадовался пан сержант, разглядев профессиональным взглядом за Колькой Иванова. – Панэ лэйтэнант!

В пане сержанте Иванов с удивлением узнал рядового польского полицая, спасенного ими примерно неделю назад в недалеком отсюда селе от разъяренных украинских мужиков. Бинты с головы полицейский уже снял, но следы синяков, поменявших цветовую гамму больше в сторону желтизны, вокруг глаз еще сохранялись.

– Зараз, хлопци, зараз, – раздвинул, выходя из кабинета, красноармейцев пан сержант. – Пишлы.

Немолодой кряжистый полицейский, успевший за неделю получить уже сержантские шевроны и, как понял Иванов, чин начальника полиции в этом городишке, открыл своим ключом дверь в конце коридора и пропустил советский экипаж в середку. Посреди небольшого помещения стоял под белой скатертью небольшой круглый стол, окруженный венскими стульями, продавленный и потертый до рыжины черный кожаный диван и небольшой темного дерева буфет. Красноармейцы, явно не впервые сюда заглянувшие, вольно расселись вокруг стола и затащили с собой лейтенанта. Недавно испеченный сержант-начальник открыл буфет и споро накрыл на стол: домашние пирожки, круги жареной домашней колбасы, яйца, какое-то аппетитно выглядевшее овощное месиво в глиняной миске, пол краюхи высокого белого хлеба, большая початая бутыль, похоже, что с бимбером и вся необходимая посуда. Поляк, не садясь за стол, плеснул бимбер по небольшим стаканчикам, поднял свой за советского лейтенанта, благодаря которому он до сих пор жив и в добром здравии и, сославшись на неотложные служебные дела, удалился, прося дорогих русских гостей чувствовать себя как дома и отдыхать в этой приветливой комнате, сколько душа пожелает.

– И часто у вас душа желает здесь отдыхать? – спросил Иванов, когда пан начальник удалился.

– Да нет, – ухмыльнулся Голощапов, нарезая ножом колбасу, – мы его гостеприимством не злоупотребляем. Сегодня второй раз будет. Но если он, его, кстати, Войцехом кличут, фамилию никак не запомню, кузнечная какая-то, но по-украински: Ковалевич? Ковальный? Ковалевский?

– Ковальчик, – подсказал Минько.

– Точно! Ковальчик! – обрадовался Голощапов. – Так вот, этот пан Ковальчик сам в первый день, как мы здесь обосновались, нас прямо на улице узнал и зазвал к себе в гости: отметить встречу и отблагодарить за свое спасение. Его уже к тому времени начальником полиции здесь назначили и сержанта дали. Он, оказывается, в Любомле и окрестностях чуть ли не один из всей местной полиции уцелел. Остальных кого постреляли, кто сбежал, кто руководить не способен или к нам не лоялен. Мы не гордые – согласились. И пан Войцех настоятельно попросил и впредь не стесняться: у него в участке всегда для нас будет накрыт стол и налито в стаканы. Вот мы с ребятами и подумали: где еще спокойно с любимым командиром посидишь, поговоришь, как не в польской полиции? Твое здоровье, командир!

Все выпили – слегка расслабились. Иванов вкратце, без конкретики, сообщил подчиненным о своем задержании и неожиданном необъяснимом освобождении. Слухи насчет якобы спущенного сверху приказа ПЗХ до экипажа доходили и раньше, но они боялись в них верить. И вот, похоже, приказ действительно существует и дает первые (во всяком случае, для их уважаемого командира) плоды.

– Ладно, товарищи-хлопцы, – резюмировал Иванов, – про меня больше говорить нечего. Давайте оставим эту тему. Теперь слушайте боевой приказ: в скором времени отбываем всем экипажем в учебный центр. Будем с вами вместе готовить пополнение для доблестной Красной Армии.

– В смысле? – удивился Минько.

– В прямом смысле. Комбат приказ получил: откомандировать один бронеавтомобиль с опытным повоевавшим экипажем в учебный центр. Предложил мне – я согласился.

– Правильно, – солидно кивнул Минько. – Опыт боевой у нас есть. Передадим новобранцам.

– И я доволен, – засмеялся Голощапов. – В учебке инструктором – завсегда веселее и спокойнее, чем в армии красноармейцем.

– А меня не демобилизуют? – спросил Колька. – Я ведь у вас не кадровый – только на учебные сборы призван.

– А ты-то сам, Николай, как бы хотел? – участливо спросил Иванов. – Если бы была твоя собственная воля.

– Я бы… – почухал, сдвинув на лоб пилотку, затылок Колька. – Да, что мне на гражданке-то делать, товарищ командир? Своего имущества у меня была только продавленная койка в общежитии. Да и та не моя. Лучший друг, Сашка Нефедов, пропал внутри наших доблестных внутренних же органах. Одной сильно любимой у меня никогда не было. Так, романы несерьезные. С вами остаюсь. Раз надо в учебку – значит в учебку. Чего тут думать? Передам свой опыт, если в армии оставят. Мне не жалко.

– Оставят. Куда ж такими ценными кадрами разбрасываться, – белозубо засмеялся Голощапов. – Одни веснушки чего стоят. Сверкают так, что ночью фары не нужно включать.

Назад в казарму шли жизнерадостные, с легкой бесшабашностью в слегка захмелевших от нескольких порций бимбера мозгах. Пришли как раз к началу политзанятия. Иванову, как взводному командиру, присутствовать там было и не обязательно, но дел у него никаких не намечалось и не хотелось расставаться с вновь обретенным, ставшим, по сути, родным, экипажем. За неимением подходящего размером помещения, политзанятие проводили прямо на свежем воздухе, на лужайке еще покрытой местами пожухлой травой. По причине октябрьского похолодания и приближающегося вечера, красноармейцы утеплились ватниками и шинелями. Расселись прямо на еще не до конца исчезнувшей на зиму траве, многие подстелили под себя что-нибудь из верхней одежды; негромко гомонили, смолили папироски. Вперед вышел ротный политрук Рыбкин с газетой в руках. Рыбкин был невысок, сухощав и жилист, с острыми скулами, обтянутыми загорелой кожей и идейным блеском в длинных желтых глазах. В боях Рыбкин в тылу не отсиживался – участвовал, как командир бронемашины, наравне со всеми, хотя, и особых достижений не проявлял.

– Ну, что, товарищи, есть предложение: начать наше политзанятие, – сказал Рыбкин и привычно без улыбки пошутил, – возражений нет?

– Первым вопросом я хочу ознакомить вас с речью товарища Сталина, произнесенной вчера на московской партконференции и напечатанной в сегодняшней газете «Правда» (политрук поднял над головой сложенную газету и солидно потряс ею).

Лейтенант Иванов, обычно думающий на политзанятиях о своем, почему-то встрепенулся, услышав о речи товарища Сталина. Еще до ее прочтения, интуитивно, он догадался, о чем она будет. Нутром почуял и местом, на котором сидел. И не ошибся. Товарищ Сталин неожиданно обеспокоился вредительской и во многом показушной работой органов дознания НКВД. Оказывается, на некоторые (отнюдь не все) высокие посты (вплоть до начальников управлений, отделов, коллегий, секретариата) вероломно пробрались иностранные шпионы, вредители и замаскированные враги народа и Советской власти. Эти подлые продажные предатели, желая, как можно больше затормозить неминуемое построение коммунизма в СССР, вместо того, чтобы находить и обезвреживать действительных врагов советского народа, арестовывали совершенно безвинных, всей душой преданных своей Родине патриотов.

Нечеловеческими пытками и шантажом арестованных заставляли признаваться в выдуманных, зачастую даже абсолютно абсурдных для конкретно этих людей преступлениях, в пользу иностранных государств или белогвардейских эмигрантов; оговаривать своих знакомых, сослуживцев и даже близких родственников. Кроме гибели и физического страдания довольно большого количества советских людей, а также духовных мучений и, что тут скрывать, подспудно зреющего недовольства и недоверия советского народа к органам внутренних дел, правительству и даже Коммунистической партии, наша страна из-за таких преступных деяний неимоверно много теряла и в экономическом, хозяйственном смысле.

Разве целесообразно посылать талантливого профессора, грамотного инженера, опытного врача, кадрового командира или даже хорошего токаря валить лес или добывать руду в шахте? Это подлый и циничный заговор против всего советского народа. Заговор, щедро проплаченный буржуазным золотом, иудиными серебряниками.

Теперь с этим преступлением против всего советского народа будет покончено. Главные враги, засевшие в высших эшелонах НКВД, арестованы и уже дают признательные показания. На местах идут аресты их пособников вплоть до рядовых следователей. В ближайшее время специальные партийные комиссии пересмотрят ВСЕ обвинительные дела в отношении лиц, уже отбывающих наказание в исправительно-трудовых лагерях и еще находящихся под следствием; и ВСЕ невинно пострадавшие будут полностью оправданы и немедленно освобождены.

Теперь каждый советский гражданин может быть полностью спокоен за свою судьбу, судьбу своих близких. Больше никто не будет арестован за анекдот, неверно перекрученную фразу, опечатку, лживый донос завистливого соседа или сослуживца. Анонимные доносы больше рассматриваться не будут, а за клевету последует уголовное наказание. Ни один следователь НКВД больше не посмеет, не имея никаких улик, заставлять любого советского гражданина сознаваться в несовершенном им преступлении.

Советскому Союзу, с напряжением всех сил преодолевающему вековечную отсталость царской России от передовых стран Европы и Америки, ценен каждый советский человек на своем месте, где он может принести наибольшую пользу своей Родине: профессор – на кафедре и в научном институте, инженер – в конструкторском бюро, военный – в армии, учитель – в школе, токарь – у станка, строитель – на стройке, артист – на сцене, тракторист – в поле, врач – в больнице…

Сказать, что зачитанная политруком Рыбкиным речь товарища Сталина ошеломила слушателей – ничего не сказать. Такого поворота от Великого Кормчего не ожидал никто (хотя верить в это подспудно хотелось, как наивный народ всегда верит в доброго царя). Хоть солдатский телеграф и разносил приказ ПЗХ, но о таком и не мечтали. Какое-то время сидящие на траве красноармейцы молчали, переваривая неожиданную новость. Потом, как в цепной реакции, стали подниматься и горячо, как на собрании, аплодировать. Меньше, чем через минуту вся рота стояла; хлопала в ладоши, отбивая руки; обнималась; улыбалась и радостно орала здравицы товарищу Сталину и просто «ура-а-а!».

Политрук, сам довольный и содержанием речи и ожидаемой реакцией роты, дал время красноармейцам выплеснуть счастливые эмоции. Когда крики и шум пошли на спад, Рыбкин громко потребовал тишины. Через несколько минут тишина наступила, но все оставались на ногах.

– Садитесь, товарищи, – обратился к притихшим бойцам политрук, – теперь перейдем ко второму вопросу наших политзанятий. Я знаю (он сильно выделил «знаю»), что многие из вас удивляются: почему, мол, в Польше люди живут лучше и богаче, чем у нас в СССР. И хаты у них добротнее, и живности крупной и мелкой на подворьях больше, и одежка даже у крестьян похожа на городскую, и внутри обставлены дома и квартиры не в пример советским, и кушают они сытнее, и магазины полнее. Так?

– Так! – выкрикнули несколько голосов, осмелевших после заслушивания речи Сталина.

– И возникают в некоторых несознательных умах такие мыслишки: а нет ли тут вреда от социалистического строя? От Советской власти? От колхозов? От, того, что заводы-фабрики принадлежат государству, а не буржую-капиталисту? От, в конце концов, руководящей роли Коммунистической партии?

– Возникают! – смело и задорно подтвердили из задних рядов.

– Хорошо. А теперь, товарищи, ответьте мне на такой вопрос: чья армия сильнее? Наша или польская? Много ли вы польских танков на своем пути встретили? Самолетов? Артиллерии? (красноармейцы молчали). А откуда в Красной Армии взялись бронеавтомобили, на которых наша рота воюет? Армады танков? Самолетов? Может, со времен царя остались? А заводы, на которых эта наша советская мощь куется? А новые станки на этих заводах? Откуда все это? А новые промышленные города, выстроенные на месте старых захолустных городков и поселков или просто в чистом поле? А Днепрогэс? А Магнитка? А тракторы на полях? Разве в царской России тракторы выпускали? Или танки? Так вот, товарищи. А кто это все выпускает, кто строит новые заводы и города? Кто работает на заводах? Отвечаю: рабочие и строители, инженеры и конструкторы в большинстве своем – вчерашние крестьяне. Вы, товарищи красноармейцы, и без меня прекрасно знаете, от своих дедов и родителей, что до Октябрьской революции царская Россия была страной с преимущественно крестьянским населением. Причем, в подавляющем большинстве, безграмотным, не умеющим даже читать.

А в европейских странах и даже в Финляндии, в Прибалтике, в части Польши, входивших тогда в Российскую империю, дела обстояли по-иному: почти поголовная грамотность, и, соответственно, бОльшая культура и жизни, и производства. Вы, товарищи, не хуже меня знаете, чего мы достигли за время первых пятилеток. В том числе добились в значительной мере и ликвидации безграмотности. У нас сейчас, хоть в городе, хоть в селе, – семилетнее бесплатное образование. Дети не умевших читать родителей становятся инженерами, учеными, врачами и писателями. Но невозможно такой отрыв от цивилизованной Европы проскочить за несколько лет. Может быть, потребуются двадцать-тридцать лет, может, и больше. Но будут и у вас просторные дома или отдельные квартиры с добротной мебелью, красивые одежды и в достатке сытной еды. Но пока Советскому Союзу для защиты своих границ, для защиты своего социалистического строя требуются танки, пушки и самолеты. И мы их вынуждены производить вместо добротных домов и квартир, красивой одежды и полезной мебели, вместо широких асфальтированных шоссе между городами и сытной разнообразной еды. Пушки, так сказать, вместо масла, как выражались в свое время наши немецкие союзники. А куда деваться? Сильно помогла полякам против вермахта их относительно благополучная жизнь? В добротной одежде и с сытым пузом, мобилизовавшись из хорошо обставленной квартиры или дома, верхом на лошади с саблей в руке или пешим порядком с винтовкой наперевес против танка особо не попрешь. Так? Я сам, товарищи, родился в Царицыне, нынешнем Сталинграде. За годы Советской власти в нем построены три крупнейших завода, выпускающих очень нужную Красной Армии продукцию; Сталинградская ГРЭС, для обеспечения этих заводов и города энергией; благоустроенные многоэтажные жилые кварталы для жителей. А как, за счет чего, строились и обеспечивались станками промышленные гиганты? За счет чего в относительно короткий срок, меньше чем за 10 лет, произошла индустриализация бывшей крестьянской России? Большинство оборудования для наших заводов закупалось за рубежом, за твердую валюту, за золото. А где Советский Союз мог их взять? Только продав то, что у него есть, зачастую, даже не лишнее и для собственного народа: хлеб и другую продукцию колхозов. Вот и получается: чтобы построить новый завод – нужно, грубо говоря, отобрать часть хлеба да еще и вместе с маслом у своего народа и продать буржуям за рубеж. Чтобы Красная Армия была сильна, нужно вместо фабрики по производству мебели, посуды или пошиву одежды построить завод по производству танков или самолетов, да и, в конце концов, станков. А без этого – никак. Как совершенно правильно говорил знаменитый Наполеон Бонапарт: «Народ, не желающий кормить свою армию, будет кормить чужую». И еще. Хочу сказать о квалифицированных рабочих. Товарищи, поднимите руки, кто до призыва в армию работал на заводе, к примеру, слесарем, токарем или фрезеровщиком. (Поднялось несколько рук). Вот, допустим, вы, товарищ, – политрук указал на одного из поднявших руку красноармейца, – кем вы были?

– Токарь я, – ответил, поднимаясь на ноги, молодой красноармеец.

– Долго учились профессии?

– Два года в школе ФЗУ отучился. Получил второй разряд. Потом на завод устроился. Почти три года до призыва в армию отработал. За это время повысил квалификацию и сумел выйти на четвертый.

– Вот, товарищи. Чтобы родился токарь четвертого разряда – не один год нужен – целых пять. А в промышленно развитой Европе и заводы со станками в достатке еще с конца прошлого века были, и рабочие квалифицированные, и их постоянное обучение налажено. Все у них налажено! А мы их вынуждены догонять. И заводы с нуля построить, и станки за рубежом закупить, и рабочих для правильной работы на них выучить. Сами видите. Так что, товарищи, ничего удивительного в пока еще отставании нашего жизненного уровня от европейского нет. Как говорил товарищ Сталин еще в феврале 1931 года на конференции работников социалистической промышленности: «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Сейчас у нас уже октябрь 1939-го. Прошло уже больше восьми с половиной лет после той памятной речи, и вы сами видите, товарищи красноармейцы и командиры, насколько изменилась наша с вами жизнь. Под мудрым руководством нашей Коммунистической партии и нашего любимого вождя товарища Сталина мы с опережением сроков нагоняем эти самые передовые страны по всем показателям! И будьте уверены: если какой враг к нам посмеет сунуться – нам будет, чем защититься в отличие от Польши!

Красноармейцы снова дружно зааплодировали и поднялись на ноги. Дав им опять излить переполняющее их души всамделишнее ликование, профессионально чувствующий настроение слушателей политрук жестом попросил всех снова сесть.

– Что, товарищи, какие будут вопросы?

– Красноармеец Калиберда, – встал усатый средних лет красноармеец. – У меня, товарищ политрук такой вопрос имеется. Вот, говорят, будет еще война. Нужно, мол, готовиться к войне. А с кем воевать-то придется? Кто наш вероятный противник?

– На этот вопрос, товарищ Калиберда, я вам ответить не могу, даже если бы знал наверняка. Сами должны понимать.

– А наши нынешние союзники, немцы, могут на нас напасть?

– Я так могу сказать. Если бы у нас армия была, как у Польши – то, думаю, запросто. Если бы мы не имели того количества танков, самолетов, пушек, обученных солдат, что имеем сейчас, думаете Гитлер стал бы с нами договор о ненападении подписывать? Проглотил бы, как Чехословакию или Польшу, и не поперхнулся. Только сильная и хорошо вооруженная Красная Армия может надежно защитить мирный труд советских людей! Так что, вопрос о вероятном противнике, давайте лучше отложим. Наше с вами дело, товарищи, всемерно совершенствовать свое военное мастерство и быть готовыми дать отпор любому наглому агрессору. Еще вопросы будут? Тогда переходим к третьей части сегодняшнего политзанятия: я вам расскажу о международной обстановке в Европе в связи с нежеланием империалистических правительств Англии и Франции прекратить уже бесполезную, хотя и практически бескровную (на суше) войну с Германией и подписать мирный договор…

По окончании совершенно непривычного политзанятия с ошеломительной речью товарища Сталина, неожиданно, но с, хотелось бы надеяться, огромной пользой для страны, как опытный кормчий, развернувшего корабль на 180о, красноармейцы, уже поднявшись на ноги, не спешили расходиться, а продолжали бурно обсуждать услышанное. Вместе со всеми взлетал до небес окрыленной душой и лейтенант Иванов. Внезапно он всмотрелся в спину невысокого щуплого красноармейца и громко, перекрикивая радостный гомон вокруг, заорал строгим командирским тоном:

– Красноармеец Семененко! Ко мне!

Вокруг сразу притихли, вспугнутый криком Семененко слегка присел и обернулся. Увидев оклеветанного им командира, расширил глаза, по-идиотски приоткрыл рот и стал пятиться назад.

– Красноармеец Семененко! – громко повторил Иванов. – Ко мне!

Семененко продолжал пятиться, пока один из красноармейцев не уперся ему в спину широкой ладонью. Тогда он замер, но подходить не собирался.

– Или ты, гад, подойдешь ко мне сам, – продолжал вскипать обычно спокойный Иванов и положил руку на кобуру, – или я тебя своей властью кончу прямо на месте без всякого трибунала!

К ним через толпу сгрудившихся красноармейцев протиснулся вновь испеченный командир роты лейтенант Жичкин.

– В чем дело? – спросил у Иванова.

– Я приказал красноармейцу Семененко подойти ко мне, – гневно объяснил Иванов, не убирая руку от кобуры. – Он отказывается выполнить мой приказ.

– Семененко! – прикрикнул комроты, – ты плохо слышишь? Подойди!

Шаркая нечищеными сапогами, Семененко приблизился, слегка успокоенный присутствием Жичкина.

– Расскажи-ка мне, красноармеец Семененко, да и командиру роты товарищу Жичкину тоже, – зловеще улыбаясь, начал Иванов, после речи товарища Сталина плюнувший на свою подписку о неразглашении в особом отделе, – как это я договорился с поляками напасть на немцев? Как приказал открыть огонь по ничего не подозревающим несчастным немецким союзникам? Рассказывай, гад!

– Так, – бегал глазками по сторонам Семененко, – а я что? Я ничего. Это все не я придумал – товарищ Рогачев мне приказал. А я что мог? Ничего. Просто повторил, что он мне велел. Как я мог с ним спорить? Тогда ведь еще речи товарища Сталина не было в газете напечатано. И что НКВД занимается таким преступным вредительством я знать и не мог. А значит, и слушался их. Вот.

– Но я-то, – не принял его доводы Иванов, – не повторял за особистом его вредительские бредни. Почему же ты, красноармеец, струсил? Ты, Семененко, трус и подлец!

– Вы, товарищ лейтенант, кадровый командир. Вы у нас храбрый. Вам так положено. А я что? Меня только полгода, как призвали на срочную. Мне простительно.

– Ты, мразь, струсил не только в особом отделе. Вначале ты струсил в бою с немцами. Что ты правдивого сказал тогда у особиста, так это, как ты, с-сука, ни разу не выстрелив из пулемета, и не забрав пулемет из шаровой установки, просто сбежал из боя и спрятался под обрывом реки. Вот в это я охотно верю!

– Семененко! – вмешался в разбирательство подошедший политрук Рыбкин. – Ты действительно струсил и дезертировал во время боя?

– Да нет, – стал бестолково отпираться Семененко, – товарищ лейтенант преувеличивает. Он ведь тогда сам из башенного орудия стрелял и не мог за мной следить. Поэтому он ничего и не мог видеть. Я не убежал из боя, а просто, когда наш броневик подбили и он загорелся, залег за обрывом, чтобы оттуда отстреливаться.

– Из чего? – спросил комроты. – Ты же пулемет не взял.

– А-а-а… из нагана, – похлопал себя по кобуре Семененко.

– И как? Пострелял?

– Конечно, – не моргнув глазом продолжал врать Семененко. – Два барабана израсходовал. Вроде, даже попал пару раз. Точно не скажу.

– А если я прикажу все твои патроны пересчитать? И в кобуре, и в вещмешке?

– Так, я их пополнил, – не отказывался от своей версии событий Семененко. У наших убитых товарищей взял. Сколько израсходовал – столько и взял.

– Ты, Семененко, хоть бы врал достоверно, – зло ухмыльнулся Иванов. – Товарищи командиры могут и не знать, но я-то знаю, что между обрывом к реке, где ты прятался, и немецкой пехотой было метров 300-400. И ты с такого расстояния палил по ним из револьвера и даже, вроде, попал пару раз? Ворошиловский стрелок, мать твою ети! (Вокруг засмеялись).

– А из пулемета, пока броневик не подбили, пострелять успел? – спросил дальше политрук?

– А как же, конечно успел. Почти цельный диск по ним, по гадам фашистским, выпустил, пока машина не загорелась. Пытался я и из шаровой установки его вытащить – заклинило – не успел.

– И это брехня, – вмешался Голощапов, – я осматривал после боя оба сгоревших броневика. Свой пулемет он даже не снял с предохранителя и не взвел затвор. Готов это подтвердить под присягой перед кем угодно. Да у меня и свидетели есть. Из наших пехотинцев.

– Что на это скажешь, Семененко? – спросил политрук.

– Да врут они все, товарищ командир роты. Лейтенант Иванов на меня обиделся и теперь топит. А его пулеметчик Голощапов просто ему помогает. Подыгрывает, так сказать.

– Ну, товарищи, – сказал политрук, – я вижу, тут дело мутное. Считаю, что нужно разобраться.

– Вот-вот, – поддакнул Семененко. – Нужно разобраться.

– А разбираться в этом должны не строевые командиры и даже не политрук роты. Трибунал пускай разбирается. Как вы считаете, товарищ командир роты?

– Согласен, – весомо кивнул лейтенант Жичкин и назвал стоящих рядом красноармейцев: – Журов, Дубровинский, отведите Семененко на гауптвахту. Семененко, сдайте оружие. Пусть с вами трибунал разбирается. За трусость в бою под трибунал пойдете – не за клевету на своего командира. Товарищ политрук, сходите с ними, оформите все, как полагается.

– Перед отъездом в учебный центр всему экипажу лейтенанта Иванова пришлось в кругу товарищей обмывать новые звания. Повысили всех: командир получил, как и обещал ему до ареста комбат, еще один кубик и повысился до старшего лейтенанта; а трое остальных с гордостью добавили на петлицы сразу по два треугольника (сикеля, как их неприлично прозвали в РККА) и стали наименоваться отделенными командирами, хоть отделений в своем подчинении и не имели. Обещанные Иванову и его экипажу награды где-то зависли, но не важно – не за ордена воевали (хотя червячок обиды и точил слегка).

В учебном центре под Луцком, находящимся, по всей видимости, в старых казармах польской армии, их взяли в оборот с первого же дня. Сразу после оформления документов и обустройства на новом месте, подкинули литературу, чужие конспекты, учебные плакаты и велели самим освежить знания по предмету. После маршей, боев и бездельничанья в Любомле (для экипажа, а для командира – в камере особого отдела), освежение собственных знаний шло туго: организмы поначалу никак не хотели перестраиваться на учебные рельсы.

И вот, наконец, их предупредили, что завтра старший лейтенант Иванов проведет первое ознакомительное занятие с учениками. Волновался Иванов едва ли не больше, чем перед боем, почти не спал и опять штудировал материалы – не хотел ударить лицом в грязь перед будущим пополнением. А утром, войдя в учебный класс, он обалдел. От учеников обалдел. За столами, по два человека за каждым, сидели поляки. В полном своем обмундировании, со знаками различия и отличия, даже с ремнями на талиях.

15. Странный плен.

Конец сентября. Лагерь польских военнопленных под Луцком. Казарма для рядового и подофицерского состава.

Сержант Муховецкий, сдавшийся в плен после короткого неудачного боя с двумя русскими броневиками еще в первый день советского нашествия, не переставал удивляться условиям плена. Его отец и старший брат успели повоевать еще в прошлую войну, четверть века назад, в австрийской армии. Отец даже побывал в России – в плену. То, что он рассказывал, примерно ожидал встретить у Советов и сам Муховецкий, но действительность обескураживала непониманием происходящего. В лучшую сторону, слава Деве Марии.

Несколько суток, точный счет дням сержант потерял, их действительно держали то в каких-то сараях, то вообще под открытым небом под редкой охраной вооруженных винтовками красноармейцев. Потом перевели сюда, в стационарный лагерь, и поселили не в хилые деревянные бараки, а в привычные польские армейские казармы, которые до этого, похоже, занимал пехотный полк. Причем, со всеми положенными удобствами: койками, чистым постельным бельем, тумбочками, водоснабжением, туалетами, столовой и спортплощадкой.

Как только первые пленные прибыли в лагерь, их построили и вежливо пригласили выйти вперед поваров и прочих работников котлов и черпаков. Такие нашлись – их увели; и уже к вечеру сержант Муховецкий кушал на ужин привычную польскую армейскую еду. Никаких тебе, как рассказывал отец, щей из гнилой кислой капусты и никакой грубой безвкусной каши. Муховецкого, как старшего по званию в своем бараке-казарме, назначили старостой. Он не возражал: кому-то ведь нужно следить за порядком. Почему бы и не ему?

Пленные все прибывали, Муховецкий их размещал на свободные места и успокаивал, что условия плена, обычно бывают хуже. Перед вечерней перекличкой сержанта вызвали в административный, как сказали, корпус. В просторной ярко освещенной комнате, где чинными рядами стояли столы, он застал таких же, как сам, новоиспеченных старост из бывших подофицеров от капрала до хорунжего включительно. Муховецкий присел на свободное место во втором ряду возле полнотелого артиллерийского взводного. Глянув на часы, перед собравшимися вышел советский военный с двумя кубиками на петлицах и со списком в руках. На чистейшем польском языке сделал перекличку – все старосты были в наличии. Военный вышел в коридор и через время вернулся с высоким подтянутым командиром с добродушным, на первый взгляд, улыбчивым лицом. Высокого командира переводчик представил, как коменданта лагеря майора Кирпу. Муховецкий заметил, как его товарищи переглянулись: прямо не комендант лагеря для военнопленных – а добродушный директор курортного отеля.

– Господа, подофицеры, – перевел обращение коменданта военный, проводивший перекличку. – Так случилось, что Красная Армия получила приказ занять восточную часть польской территории и взять в плен, находящихся на ней польских военнослужащих. Поэтому вы здесь. Случилось это исключительно вследствие вторжения в Польшу Германии. Обсуждать этот вопрос мы сейчас с вами не будем, просто примите, как данность. Ответственно вам заявляю, что Советское правительство не рассматривает польских солдат и офицеров, как врагов. Но вернуть вам свободу мы временно не можем. Но в наших силах облегчить условия вашего пребывания в плену и, я бы даже сказал, придать ему определенную пользу, которая проявится в дальнейшем. Советским правительством решено максимально приблизить условия вашего пребывания в лагере для военнопленных к польским армейским условиям. Для работы на кухне, как вы заметили, мы уже вызвали ваших же поваров и кашеваров. Поселили вас в польские же казармы. И распорядок дня у вас будет сходен с вашим армейским распорядком, исключая (пока) боевые стрельбы и увольнительные. Постепенно вас перераспределят в соответствии с вашими военными специальностями: пехоту – к пехоте, артиллеристов – к артиллеристам и так далее. Возможно даже, и по уже привычным подразделениям. Но это потом. А пока, чтобы ваши солдаты не скучали, прямо с завтрашнего утра начинаете привычную для вас казарменную жизнь: утренняя физзарядка; строевые занятия; повторение ваших уставов; наряды на кухню, уборка территории и помещений; и так далее, в общем, делаете все, что вы делали в польской армии. Одно категорическое первое и последнее предупреждение, которое настоятельно прошу довести до сведения ваших солдат (доброжелательность моментально исчезла с лица коменданта, голос посуровел): за попытку побега, нападение на охрану или советский персонал – расстрел без суда и следствия; неповиновение приказам или попытка самостоятельно передать сообщение на волю – перевод на тюремное положение. Запрещается заходить в обозначенную белой полосой пятиметровую зону перед забором или пытаться что-либо перебросить через него – охране на вышках приказано отрывать огонь на поражение. Если уж Советская власть решила идти вам навстречу – то вправе рассчитывать на ваше чистосердечное сотрудничество и добросовестное послушание. Я уж не говорю об элементарной благодарности. Вопросы?

– Пан комендант, – встал старший капрал и, представившись, спросил, – я так понимаю, вы нас к новым боям будете готовить?

– Правильно понимаете.

– А с кем?

– Этого я сейчас сказать не могу. Но мы искренне заинтересованы в сохранении польской армии. Пока не афишируемом ее сохранении. Подробнее вам расскажут ваши офицеры. Скоро они опять примут над вами командование. Еще вопросы?

– Взводный Лукич, – встал полнотелый артиллерист, сосед по столу Муховецкого, – вы сказали, что нельзя самостоятельно передавать сообщения на волю? А через вас можно? Родным весточку послать, что, мол, жив-здоров. Чтобы не волновались.

– Можно. Почту организуем. Естественно, с цензурой. И только на территорию, контролируемую Красной Армией. Посылок не будет. Вы всем будете полностью обеспечены согласно польских армейских норм.

– А какая власть будет в Польше? – встал немолодой сержант с колючими глазами и вредным голосом. – Как у вас? Советская? Землю отберете и в колхозы всех загоните?

– Я не уполномочен вести с вами разговоры о государственном устройстве польской территории, взятой под охрану Красной Армией, – глаза коменданта ответно стали колючими, а голос гневным. – Об этом побеседуют с вашими генералами уполномоченные на то советские официальные лица. Мое дело навести порядок во вверенном мне лагере и привести разрозненные группы польских военнопленных в дееспособное состояние. Если вы, пан сержант, не согласны мне в этом помогать – лучше скажите сразу. Расстреливать не будем – просто отправитесь в лагерь с обычным для военнопленных режимом. Есть у нас и такой. Один, насколько я знаю. Для упрямых и не согласных с нашими предложениями. Но если, не дай вам бог, собираетесь саботировать – расстреляю. Это всех касается. Можете до утра подумать. Еще вопросы? Нет? До свидания, панове.

Один за другим текли своей чередой дни, постепенно в бараке Муховецкого не осталось свободных коек. Под его началом оказалось сто восемь солдат – фактически рота. Потихоньку тасовали состав: от него забирали затесавшихся бывших улан, артиллеристов, шоферов и прочих и заменяли их заурядными пехотинцами. Потом появились и офицеры. Они, как в принципе, и в армии, жили в отдельной офицерской казарме, но на службу в дневное время приходили к своим солдатам.

После появления офицеров, события покатились по нарастающей. Когда сержант Муховецкий выстроил роту для планового занятия строевой подготовкой, появился при полном строевом параде: весь в ремнях, отглаженном мундире и даже с кобурой ВИС-35 на поясе бравый незнакомый польский пехотный капитан средних лет. Капитан принял доклад у сержанта и представился новым командиром роты паном Ольшевским. Он прекратил строевую подготовку, и сказал, что сперва они займутся более интересным для солдат делом; приказал построиться повзводно в колонну по три и следовать за ним.

Пройдя через внутреннее охраняемое советскими часовыми ограждение, солдаты приблизились к добротному кирпичному строению без окон. Их завели вовнутрь и построили. Перед ними строгими рядами, удерживаемые продетыми в спусковые скобы цепями стояли в гнездах оружейной пирамиды привычные винтовки. Солдаты заулыбались – им доверяли оружие. Хмурый советский старшина отомкнул замки, вытащил тарахтящие по спусковым скобам цепи и довольные солдаты мигом разобрали польские маузеры.

Выйдя из помещения, рота снова построилась и, первым делом, поручик приказал сержанту Муховецкому переписать номера, закрепив за каждым солдатом его личное оружие. В этот день строевая подготовка с винтовками плавно перетекла в тактическое занятие «Взвод в наступлении».

– Пан капитан, – спросил после занятий своего нового командира вспотевший от беготни сержант Муховецкий, оставшись с ним наедине, – солдаты все интересуются: а с кем мы воевать готовимся? Русский комендант сказал, что нам это наши офицеры объяснят.

– С японцами, конечно, – улыбнулся капитан. – А вы как думали? Уж, не с германцами ли?

– А зачем нам с японцами воевать? – удивился сержант. – Мы тут, а они на другом краю света. Да и не сделали они нам ничего плохого, насколько я знаю.

– А мы от них китайцев защищать будем. Может, слышали, японцы Китай захватили, еще два года назад, десятки тысяч несчастных косоглазых китайцев поубивали. Вот мы с вами и поедем через весь Советский Союз китайцев вызволять, – откровенно рассмеялся Ольшевский.

– Вы это серьезно, пан капитан? Или шутите?

– А вы сами подумайте. И сделайте выводы. Вот, к примеру, вы сами с кем бы воевать хотели?

– Известно с кем. С Гитлером.

– А как вы думаете, что скажет пан Гитлер своему теперешнему союзнику товарищу Сталину, если узнает, что Советы готовят польскую армию для войны с ним? Молчите? Вот, то-то и оно. Так что, готовимся воевать с японцами, так солдатам и передайте.

– Так точно, пан капитан, – тоже улыбнулся понявший сержант, – так солдатам и передам.

За несколько дней до этого. Тот же лагерь польских военнопленных под Луцком. Административный корпус.

– Добрый день, господа генералы, – обратился через переводчика к обсевшим с двух сторон длинный стол полякам в расшитых по вороту серебром мундирах невысокий плотный военный с четырьмя рубиновыми ромбами на петлицах. – Я комиссар госбезопасности второго ранга по фамилии Петров. Уполномочен говорить с вами от имени и по поручению Советского правительства. Речь пойдет о дальнейшей судьбе Польши. И Европы. В принципе, и мира. Для начала, хочу задать вопрос вам. Если бы это зависело только от вашего желания, возможности мы пока не рассматриваем, какую бы судьбу вы хотели для Польши? Допустим (комиссар скупо улыбнулся, обнажив желтые прокуренные зубы), вы встретили фею с волшебной палочкой, и она может выполнить любое ваше желание. Говорите, господа генералы, не бойтесь и не стесняйтесь.

– Думаю, отвечу за всех, – сказал седовласый статный поляк, – что мы бы попросили у феи вновь объединенную и свободную Польшу без иностранных войск на ее территории (остальные генералы согласно закивали головами).

– Я вас понимаю, многоуважаемое панство. И полностью с вами согласен. Товарищ Сталин, что бы о нем не говорили враги, тоже хочет иметь возле своих границ объединенную и свободную Польшу. Без иностранных войск на ее территории. Но, с одним существенным дополнением: Польшу, дружественную Советскому Союзу. Давайте вместе с вами вспомним предысторию. Как ваше правительство относилась к СССР до нападения Гитлера? Правильно – враждебно. Оно даже отказалось пропустить Красную Армию на помощь Чехословакии. А ведь Гитлера можно было остановить еще тогда. Кстати, тогда он был слабее ровно на военную и экономическую мощь этой самой Чехословакии, теперь полностью влитых в вермахт и экономику Германии; плюс людские ресурсы. Но у вашего тогдашнего правительства были совершенно другие интересы и оно даже, под шумок, разжилось спорными землями поверженной соседней страны (Тешинской областью). Но, не будем долго о грустном. Теперь Советский Союз готов протянуть руку помощи Польше и приложить максимум усилий для ее полного освобождения и дальнейшего объединения.

– А как мы можем вам верить? – нервно спросил худощавый стриженный бобриком усатый бригадный генерал. – Вы подписали договор о ненападении с Германией и ударили нам в спину, когда мы с ней воевали. Вы такие же захватчики, как и германцы. Чем вы от них отличаетесь?

– А вы, пан генерал, станьте на минуточку на место товарища Сталина. Чтобы бы было, если бы мы не вмешались? Вы бы смогли отбить Гитлера? Сами знаете, что нет. Вам бы помогли союзники? Как-то слабо они вам помогали: остановились, едва перейдя германскую границу и штурмовать оборонительную линию Зигфрида, особо не пытаясь; всё силы копили и копили. В итоге Гитлер, в конце концов, просто занял бы всю Польшу и стал прямо у наших границ. Чего и добивались своими действиями ваши английские и французские друзья. Почитайте, кто не знаком, «Майн кампф» Гитлера. Новую, так сказать, библию Германского рейха. Адольф Гитлер там прямо говорит о необходимости для Германии захватить жизненное пространство на Востоке. Обширные советские территории его прельщают и славянские рабы-недочеловеки. Именно для этой цели ваши англо-французские друзья-товарищи, ненавидящие Советский Союз, и выпестовали господина Шилькгрубера. Чтобы натравить его на СССР. Для этого ему дали усилиться, сперва присоединив Австрию, а потом и разрешив мирно заграбастать Чехословакию. Для этого, лицемерно объявив войну, не мешали громить уже вашу Польшу. Они ведь запросто могли поставить Гитлера на место, когда он был еще слаб, совершенно не имел танков, рейхсвер был ограничен по численности и вооружению, не производились боевые самолеты и артиллерия. Но ему совершенно сознательно позволили наплевать на условия Версальского договора, перевести экономику на военные рельсы и вышколить неимоверно разросшуюся армию. Цель у Лондона и Парижа одна: натравить Гитлера на Советский Союз, а для этого – первый ход – Германия должна выйти к его границам. Заключив с Германией договор о ненападении, Советский Союз, во-первых, не дал Гитлеру занять всю польскую территорию, а во-вторых, не дал ему подойти вплотную к своей границе. Пан генерал, я ответил на ваш вопрос?

– Более-менее, – пожал плечами не до конца удовлетворенный поляк. – У меня еще вопрос: что вы собираетесь делать на своей части Польши? Строить социализм? Уничтожить, как у себя, частную собственность и капиталистов, которых вы называете буржуями? Отобрать у крестьян землю, согнать в колхозы и заморить голодом?

– Вовсе нет, – покачал головой комиссар и улыбнулся. – Зачем? Мы не собираемся раздувать пожар мировой революции, как высланный из Советского Союза Лев Троцкий. У нас свой политический строй – у вас свой. Мы вам его менять не собираемся. Это дело польского народа, при каком строе ему жить. И решать польский народ будет после объединения страны и окончания войны в Европе. А пока, да ради бога, живите, как жили. В городах и поселках у вас останутся прежние органы власти, правда, под контролем наших представителей. Останется польская полиция и прочие государственные службы. Со временем выберете себе и правительство, по своим избирательным законам. Но, пока его нет, центральная власть будет принадлежать советской администрации, куда будут входить на правах советников и ваши представители.

– У Польши уже есть правительство, – едко сказал круглоголовый генерал с черным ежиком на голове.

– Осмелюсь спросить, – съехидничал комиссар, – и где оно?

– В Париже, – не сдавался поляк.

– Вы, пан генерал, считаете эту кучку беглецов, при первых же признаках опасности для своих драгоценных шкур, удравших из Варшавы, а потом и вообще из страны имеющими право управлять Польшей?

– Они наше единственное законное правительство.

– Которое само себя лишило власти, бросив в беде свой народ и свою страну. Это, как если бы, допустим, вы, пан генерал, при наступлении немцев спрятались в безопасном тылу, и оттуда требовали у своих войск стоять насмерть, угрожая расстрелом доблестно сражающимся солдатам. Вы же, насколько я осведомлен, находились со своими солдатами до конца. И еще один существенный резон во временной советской администрации: если прямо сейчас этой частью Польши начнут управлять сами поляки, нас очень не поймут германские союзники. К чему и вам, и нам их лишние вопросы и подозрения?

– Я вас правильно понял, пан комиссар, – спросил еще один генерал, – в оккуп… занятой вами части Польши не будет отбираться частная собственность, не будут насильно насаждаться коммунистические идеи и на местном уровне останется прежняя польская администрация?

– Почти правильно. Частную собственность никто отбирать не будет, если хозяин будет находиться на нашей территории. Если же хозяин сейчас пребывает на землях «оккуп…», как вы изволили выразиться, занятых Германией, то эта собственность будет национализироваться в пользу Польши, а прежний хозяин со временем, если обратится с такой просьбой, получит за нее определенную компенсацию. Коммунистические идеи насильно насаждаться не будут, но и сидящих по тюрьмам коммунистов вам, естественно придется выпустить, а деятельность польской компартии будет разрешена. Также будет разрешена деятельность всех ваших других партий, если она не будет враждебна Советскому Союзу. На всех местных уровнях, как я уже и говорил, останется польское руководство, но к нему в обязательном порядке добавятся и наши, советские, представители. Сами понимаете, нам не нужна враждебная деятельность даже на уровне небольшого местечка. Но наши представители будут заниматься только контролем. Хозяйственную деятельность будете вести сами.

– А что вы хотите от польской армии? – опять задал вопрос сухощавый бригадный генерал.

– Мы хотим, чтобы польские части, сложившие оружие на занятой нами территории, через определенное время стали еще сильнее в профессиональном и техническом плане и опытнее в боевом. Советское правительство уверено: Гитлер не успокоится, пока не подомнет под себя всю Европу или не будет разгромлен. Договор о ненападении между нами рассматривается обеими подписавшими его сторонами, исключительно, как временная задержка, позволяющая нарастить силы больше, чем противник. Конечно, в этом никто не признаётся и вслух не говорит. Но в верхах все всё понимают. Мы предлагаем вам, господа генералы, снова возглавить свои воинские части и соединения и, пока есть время, заняться их более качественной подготовкой для неминуемой грядущей войны. Для всех снаружи это будет выглядеть, как содержание ваших солдат в обычных лагерях для военнопленных, но внутри это будут польские армейские части на казарменном положении и собранные по родам войск. Думаю, до вас уже дошли сведения, что мы стремимся рассортировать отдельно пехотинцев, отдельно улан, отдельно артиллерию и так далее. Часть ваших солдат и офицеров необходимо будет переучить на более востребованные в условиях современной войны специальности: на танкистов, летчиков, артиллеристов. Инструкторов и технику мы вам предоставим.

– При таком массовом подходе, нельзя гарантировать, что подготовка польских частей внутри лагерей для военнопленных не просочится в Берлин, – заметил круглоголовый генерал, говоривший о парижском правительстве.

– Правильно, – согласно кивнул комиссар. – Нельзя и невозможно. И рано или поздно Москве зададут вопрос. Ответ мы подготовили заранее: мы, втайне от всего мира, готовим польскую армию в помощь нам для войны с Японией.

– С кем? Что? С Японией? – спросило сразу несколько голосов.

– С Японией, господа генералы, – спокойно улыбнулся комиссар. – С агрессивной Японией, подло оккупировавшей многострадальный Китай. Будем вместе с вами спасать несчастных порабощенных китайцев от злобных японских самураев. Таким будет наш ответ Германии, и подготовка польской армии не прервется ни на день.

– Вы думаете, Гитлер вам поверит?

– А это сугубо его личное дело: верить или не верить. Звучит вполне правдоподобно. Мы с самураями уже дрались в прошлом году возле озера Хасан, только что разгромили их группировку на Халхин-Голе в Монголии. Почему бы нам не готовиться к третьей схватке с ними же, причем с помощью взятых в плен поляков? Советское правительство уверено: Гитлер на нас не нападет, пока не усилится за счет других стран Европы. Сперва ему придется разгромить Францию, сбросить с материка в море английские экспедиционные силы и занять или превратить в своих послушных союзников всех остальных. Без европейских ресурсов и солдат он на СССР напасть не рискнет – кишка тонка, как у нас говорят, – он будет, как в свое время Наполеон, собирать свою Великую армию.

– Что-то я никак не пойму, – спросил сухонький седой генерал, – а что мы должны говорить своим офицерам и солдатам? Вы думаете, они с радостью будут готовиться вместе с вами воевать на стороне каких-то несчастных китайцев против злобных японцев?

– Правильный вопрос, пан генерал, – усмехнулся комиссар. – Я еще до этого не дошел. Сейчас объясню. Вслух вы с самого начала должны говорить именно о войне против самураев. Вплоть до мелких нюансов: на стрелковых мишенях и чучелах для штыкового боя должны быть узкоглазые лица, можно в японских кепи или касках, при всяких командах добавлять слова, прямо указывающие не предполагаемого противника. Скажем: «Батарея, по самураям, осколочным, прицел четыреста, трубка шесть, четыре снаряда, беглым огонь!» Понятно?

– Пока да.

– Вы офицерам, а они подофицерам, а те, в свою очередь, солдатам, должны вслух говорить только, так сказать, азиатскую версию. Но намекнуть, что это только легенда для глаз и ушей возможных германских шпионов. А на самом деле, речь идет об освобождении и объединении многострадальной Польши.

– А если эти намеки просочатся наружу и дойдут до Германии?

– А мы абсолютно уверены, без всяких «если»: и просочатся, и дойдут. При таком количестве задействованных в этой подготовке людей – это совершенно неизбежно. А дальше, как я уже говорил, сугубо личное дело Гитлера, верить в это или нет. Москва, естественно, будет все отрицать. Ну, а сделать, больше чем Гитлер и так будет делать, готовясь напасть на нас, он все равно не сможет.

– Мне кажется, панове, – заметил один из генералов, обращаясь к коллегам, – эта наивная отговорка вполне может сработать.

– И Советское правительство так думает, – кивнул комиссар. – И, в довершении, одно единственное предупреждение: Советская власть оказывает вам глубочайшее доверие. Если, кто-то из вас не хочет участвовать в подготовке польских войск и дальнейшей войне с Германией на нашей стороне – он волен отказаться. До завтрашнего утра. Скажем, до 10.00. Мы оставляем за вами такое право. Отказавшиеся до окончания войны в Европе будут находиться в особом лагере на территории СССР в относительно комфортных, соответствующих вашему рангу условиях. Но если кто решит предать нас потом – будет расстрелян без всякого снисхождения. Вам также категорически запрещаются контакты с вашим «парижским» правительством и любыми иностранцами.

– Хорошо, – кивнул круглоголовый генерал, – допустим, мы согласимся и будем искренне с вами сотрудничать. Допустим, освободим совместно всю Польшу и разобьем Германию. Что потом? Советские войска уйдут из Польши? Дадут нам жить самостоятельно? Или вместо германского ярма на нас окажется ярмо, но уже советское? Да еще и коммунистическое?

– Ох, пан генерал, пан генерал, – покачал головой комиссар. – Да что же вы такой недоверчивый и нетерпеливый? Ну, сами посудите: если у меня, у Советского правительства и лично у товарища Сталина, как у нас говорят, дуля в кармане, то, что мне помешает и от своего, и от их имени посулить вам сейчас золотые горы, а потом просто поставить перед свершившимся противоположным фактом. И что? Не будем тогда Польшу освобождать? Пусть так и остается разорванной? Или, может, Гитлер вам больше по душе? Будете ждать, когда он всю Польшу под фашистской Германией объединит? Знаете, у наших среднеазиатских народов есть такой сказочный персонаж, Ходжа Насреддин. Хитрый и умный плут, всегда с выгодой для себя выбирающийся из всех сложных ситуаций. Есть про него такая притча. Поспорил он как-то с ханом, что за 10 лет научит своего ишака разговаривать, а если нет – хан отрубит ему голову. И взял под это дело у хана много золота. Друзья его стали корить, мол, Ходжа, зачем ты в это ненадежное дело ввязался? Ишак ведь никогда не научится говорить – и тебе отрубят голову. На что довольный золоту Ходжа благодушно им ответил: «О чем вы печалитесь? За 10 лет кто-нибудь да умрет: или ишак, или хан, или я». Так, пан генерал, и с вашим вопросом. Пока разгромим Гитлера – много воды утечет. Сейчас нельзя предугадать, какая к тому времени будет международная обстановка. Что сейчас об этом говорить? Еще нельзя окончательно сказать, какие страны Европы станут в грядущей всеобщей войне на нашу сторону, кто будет нейтральный, кто добровольно и активно поддержит, а кто принудительно и нехотя, но тоже ляжет под Гитлера. И еще, господа генералы, чтобы вы представляли всю сложность принятия решений, хочу вам рассказать о таком. Один из вариантов, который рассматривался для нашей части Польши, был не оккупация, как вы сейчас считаете, польских земель, а освобождение захваченных в двадцатые годы земель Белоруссии и Украины и их просто-напросто присоединение к уже существующим соответствующим советским республикам. А ваши литовские земли, Виленскую область, отобрав у вас, мы должны были передать Литве. А? Как бы вам понравился такой вариант? Тогда бы все, находящиеся на нашей стороне Польши, получили бы всё по полной программе: и советскую власть, и национализацию частной собственности, и колхозы, и запрет всех партий кроме коммунистической и всех несогласных – в Сибирь.

– При таком варианте, – мы бы вряд ли согласились с вами сотрудничать, – заметил один из генералов.

– Правильно. Но Советское правительство от такого варианта решило отказаться. Хотя, согласитесь, в какой-то степени он бы был справедливым. Ведь Польша действительно заняла после войны 20-х годов белорусские и украинские земли (по-вашему – Восточные Кресы) и активно их ополячивала: переселяла на них поляков (осадников), насильно насаждала свой язык и католичество в ущерб православию и так далее. Но мы решили держать курс на объединение Польши в будущем в ее довоенных границах и увеличивать за ее счет свои республики не планируем.

– Пан комиссар, – откинулся на высокую спинку стула седовласый генерал, – мне не нужно думать до завтра. Я согласен с вами сотрудничать. Зачем время тянуть? Можете мной располагать. Я верю в здравомыслие товарища Сталина.

В итоге, согласились все, даже недоверчивый сторонник парижского правительства.

Content

Павел Кольцов
Цикл «Как тесен мир». Книга 2. Миролюбивый поход

1. Большие учебные сборы.

2. Первые трофеи.

3. Сигнальные ракеты.

4. Встреча на перекрестке.

5. Полуденный привал.

6. Ответная реакция.

7. Приветственный салют.

8. Встречи под Вербой и за ней.

9. Мост преткновения.

10. Неожиданное вмешательство.

11. Увлекательная экскурсия по городу.

12. Неудачная поездка.

13. Шпион офензивы.

14. Занятное политзанятие.

15. Странный плен.