Ребекка Сёрл

Через пять лет

Re

becca Serle

IN FIVE YEARS

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2020 by Rebecca Serle

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Лейле Сейлс, вот уже десять лет озаряющей мою жизнь: пять лет до и пять лет после.

Мы грезили об этом, ибо это уже случилось

«Что-что, а будущее, малыш, стороной тебя не обойдет, – сказал он. – Положись на него смело. Будущее всегда найдет тебя. Стой спокойно, и оно непременно тебя отыщет. Так земля неизменно стремится к морю».

Марианна Уиггинс. Свидетельства невидимого

Мне будет недоставать:

Прогулок по мосту, ведущему в Манхэттен.

Пирогов.

Нора Эфрон

Глава первая

Двадцать пять. Каждое утро, прежде чем открыть глаза, я считаю до двадцати пяти. Отличный способ, чтобы расслабиться, вспомнить, какой сегодня день и год, сосредоточиться, настроиться на серьезный лад и, если уж начистоту, дождаться, когда лежащий рядом со мной Дэвид, мой парень, выберется из постели, включит кофеварку и спальню наполнит аромат жареных кофейных зерен.

Тридцать шесть. Тридцать шесть минут требуется, чтобы почистить зубы, принять душ, протереть лицо тоником, нанести на него дневной крем, накраситься и одеться. Если я мою голову, тридцать шесть минут превращаются в сорок три.

Восемнадцать. Восемнадцать минут занимает путь от нашей квартирки в Марри-Хилл до Восточной Сорок седьмой улицы, где располагается юридическое бюро «Суттер, Бойт и Барн».

Двадцать четыре. По-моему, через двадцать четыре месяца свиданий и ухаживаний самое время съехаться вместе.

Двадцать восемь. Подходящий возраст для помолвки.

Тридцать. Подходящий возраст для замужества.

Меня зовут Данни Кохан, и я верю в магию чисел.

– Удачного собеседования! – приветствует меня Дэвид.

Я замираю на пороге кухни. Собеседование. Сегодня. Пятнадцатого декабря… На мне банный халат, мокрые волосы тюрбаном замотаны в полотенце. Дэвид до сих пор в пижаме, тронутая сединой каштановая шевелюра топорщится в беспорядке. Дэвиду нет и тридцати, а он уже седой как лунь. Но мне это нравится. Седина придает ему своеобразное благородство, особенно когда Дэвид надевает очки. А очки он надевает довольно часто.

– Спасибо.

Я обнимаю его, целую в шею, затем в губы. Бояться мне нечего – я только что почистила зубы, а дыхание Дэвида и без того свежее. Поначалу, когда мы только-только начали встречаться, я думала, Дэвид поднимается раньше меня, чтобы побыстрее выдавить на щетку зубную пасту, и лишь позже, когда мы стали жить вместе, мне открылось, что никакой нужды в этом у Дэвида нет. Таким уж он уродился: его дыхание всегда чистое, как весеннее утро. Чего нельзя сказать обо мне.

– Кофе готов.

Он не успел вставить контактные линзы и близоруко щурится, пытаясь разглядеть чашки. Лицо его страдальчески морщится, и у меня сжимается сердце.

Наконец он находит мою чашку и наполняет ее дымящейся жидкостью. Я открываю холодильник. Дэвид протягивает мне чашку, и я от души разбавляю кофе сливками. Сухими сливками с привкусом фундука. Для Дэвида портить кофе подобным «осветлителем» – настоящее святотатство, но он все равно покупает сливки, лишь бы меня порадовать. Такой вот он человек. Рассудительный и щедрый.

Обхватив ладонями чашку, я присаживаюсь в нише у окна и смотрю на Третью авеню. Марри-Хилл не самый респектабельный район Нью-Йорка, а заполонившие его еврейские общины и выпускницы колледжей в толстовках «Пенн», толпами понаехавшие из приграничных Нью-Джерси и Коннектикута, и вовсе отпугивают от него добропорядочных граждан. Но где еще в этом городе мы смогли бы арендовать двухкомнатную квартиру с оборудованной кухней-столовой в доме с привратником? А ведь, говоря между нами, мы с Дэвидом зарабатываем до неприличия больше денег, чем наши двадцативосьмилетние сверстники.

Дэвид – инвестиционный банкир в компании «Тишман Шпейер», вкладывающейся в недвижимость. Я корпоративный юрист. И сегодня у меня собеседование в ведущей юридической фирме Нью-Йорка. В «Уочтелле». В святая святых. В земле обетованной. В легендарной цитадели из серого бетона и черного гранита на Западной Пятьдесят второй улице. В овеянной славой штаб-квартире, где трудятся выдающиеся юристы страны. Где представляются интересы всех самых знаменитых компаний, от названий которых кружится голова: «Боинг», «Эй-Ти-энд-Ти», «ИНГ Груп». Эпохальные слияния корпораций, сделки, влияющие на мировые рынки, – все происходит внутри этих стен.

Я мечтала работать в «Уочтелле» чуть ли не с пеленок. И когда отец отвозил меня в город полакомиться мороженым в «Серендипити» и сводить на дневной спектакль, мы обязательно глазели на высоченные здания на Таймс-сквер, а иногда, повинуясь моему неодолимому порыву, прогуливались до Западной Пятьдесят второй улицы, и я, запрокинув голову, смотрела и не могла насмотреться на дом под номером пятьдесят один, где располагались головные офисы Си-би-эс и «Уочтелла», обосновавшегося там с 1965 года.

– Ты сразишь их наповал, котенок.

Дэвид потягивается, поднимая над головой руки, и его футболка задирается, обнажая живот. Дэвид длинный и тощий, и стоит ему потянуться, как все его куцые футболки ползут вверх. Впрочем, я ничего не имею против.

– Готова?

– Разумеется.

Когда мне позвонили и пригласили на собеседование, я подумала, что это розыгрыш. Рекрутер из «Уочтелла»? Ага, как же! Наверняка очередной прикол Беллы. Белла – моя лучшая подруга, и ее хлебом не корми – дай над кем-нибудь посмеяться. Взбалмошная блондинка, она блондинка и есть. Один ветер в голове. Однако я ошиблась. И фирма «Уочтелл, Липтон, Розен и Кац» действительно позвала меня на собеседование. Сегодня, пятнадцатого декабря. Я взяла маркер и жирно обвела этот день в ежедневнике, чтобы ничто не стерло его из моей памяти.

– Не забудь, – напоминает Дэвид, – у нас сегодня праздничный ужин.

– Не уверена, что получу работу прямо сегодня, – отвечаю я. – Обычно работодателю требуется время все обдумать.

– Неужто? – игриво ухмыляется Дэвид. – А вот я уже все обдумал.

Дэвид – тот еще Казанова. Обольстит любую. А ведь так и не скажешь, что в этом чопорном и благообразном педанте скрыта целая бездна обаяния и остроумия. Я обожаю его чувство юмора. Оно-то меня к нему поначалу и привлекло.

Я удивленно приподнимаю бровь, и Дэвид тушуется.

– Считай, работа у тебя в кармане, – убеждает он. – Все будет так, как мы задумали.

– Спасибо, что веришь в меня.

Пора уводить разговор в сторону, а то Дэвид того и гляди проболтается. Он просто не умеет хранить секреты и врать. А я и без него знаю, что произойдет сегодня вечером. Сегодня, спустя два месяца после того, как мне исполнилось двадцать восемь лет, Дэвид Эндрю Розен сделает мне предложение.

– Отруби с изюмом и половинка банана? – Дэвид протягивает мне глубокую тарелку.

– Не-а. Сегодня великий день, значит, мне полагается бейгл с треской. Сам знаешь. Только так.

Еще до звонка из «Уочтелла» я, бывало, заглядывала в ресторанчик «У Сарджа», что на Третьей авеню. Салат с треской в бублике-бейгле у них вкуснее, чем в центре, в закусочной «У Каца», а очереди меньше: даже когда в ресторанчик набивается народ, ждать приходится не более четырех с половиной минут. Работают они просто молниеносно.

– Жвачку взяла? – спрашивает Дэвид, присаживаясь рядом.

Я киваю, закрываю глаза и отпиваю кофе. Рот наполняется сладостью, по телу разливается блаженное тепло.

– Что-то ты не торопишься, – замечаю я.

И вдруг меня осеняет: да ведь он давным-давно должен был уйти! Он работает так же, как и фондовые биржи. Неужели, изумляюсь я, он отпросился на целый день? Может, он до сих пор не купил мне кольцо?

– Подумал, надо бы тебя проводить. – Дэвид бросает мимолетный взгляд на часы. «Эппл», мой подарок на вторую годовщину нашего знакомства, которую мы отметили четыре месяца назад. – Однако я действительно засиделся. Решил забежать на тренировку перед работой.

Тренировка, скажет тоже. Дэвид совершенно не спортивный тип. У него абонемент в фитнес-клуб «Эквинокс», но я подозреваю, что за два с половиной года он появлялся там от силы два раза. Он от природы худой как жердь и порой бегает по выходным. И значит, этот его абонемент – выброшенные на ветер деньги. А из-за бессмысленных трат мы обычно ругаемся до хрипоты, поэтому сегодня я прикусываю язык. Не хочу портить этот день. Особенно его начало.

– Конечно, конечно, – соглашаюсь я. – А мне пора собираться.

– Но время есть…

Дэвид обнимает меня, скользит рукой за ворот халата. Я вздыхаю и начинаю отсчет: раз, два, три, четыре…

– Боюсь, так ты неминуемо опоздаешь, – осаживаю его я. – Да и мне надо сосредоточиться.

Он покорно кивает и целует меня.

– Что ж, наверстаем ночью.

– Ловлю на слове.

Я игриво щиплю его за руку.

На прикроватной тумбочке в спальне, на подставке, оживает мобильник, и я спешу на его зов. На экране появляется белокурая голубоглазая богиня-шикса с высунутым языком. Белла. Вот так сюрприз. Если моя лучшая подруга ни свет ни заря на ногах, значит, она еще не ложилась. Обычно она просыпается только к обеду.

– Утро доброе! – усмехаюсь я. – Ты где? Не в Нью-Йорке?

Она зевает. Мое воображение услужливо рисует берег океана, террасу и растянувшуюся в шезлонге Беллу в шелковом, водопадом струящемся кимоно.

– Не, в Париже.

Ну теперь понятно, почему она в состоянии общаться в такую рань.

– А мне казалось, ты улетаешь сегодня вечером…

Я проверяю ее рейс на телефоне: «Американские авиалинии», рейс 57. Вылет из аэропорта Ньюарка в 18:40.

– Решила вылететь пораньше. Папуле приспичило во что бы то ни стало поужинать со мной сегодня. И перемыть мамуле косточки. – Белла замолкает, чихает и продолжает щебетать: – А у вас какие планы?

Неужели она все знает? Наверняка Дэвид ей проболтался. Они с ней два сапога пара: как и Дэвид, Белла язык за зубами держать не умеет. А уж тем более – хранить от меня тайны.

– Сегодня меня ждут великие дела, а вечером – званый ужин.

– Ага, верно. Ужин, – хихикает Белла.

Да, она все знает.

Я переключаю телефон на громкую связь и встряхиваю волосами. На то, чтобы их высушить, потребуется семь минут. Я смотрю на часы. 8:57. Времени – уйма. Собеседование назначено на одиннадцать.

– У меня руки так и чесались позвонить тебе три часа назад.

– Ох, ну это уж чересчур.

– Да ладно, ты все равно бы ответила. Ты же чокнутая.

Ну да, я не отключаю телефон даже ночью.

С Беллой мы дружны с самого детства. Я благовоспитанная еврейская девочка из Мейн-Лайна, аристократического пригорода Филадельфии. И Белла – франко-итальянская принцесса, чьи родители с такой помпой отметили ее тринадцатилетие, что посрамили все проходившие по соседству бар-мицвы. Белла капризная и избалованная. Живая как ртуть. Волшебно прекрасная. Не то что я. Она околдовывает всех, кто оказывается рядом. В нее нельзя не влюбиться: с такой легкостью она дарует свою любовь. И в то же время Белла хрупка и ранима. И под ее нежной кожей бьется столь пылкое сердце, что за него становится страшно – не дай бог оно разобьется.

Банковский счет ее родителей неисчерпаем и всегда под рукой, чего, к сожалению, не скажешь о самих родителях. У них никогда нет времени на дочь. Они никогда не уделяют ей должного внимания. Можно сказать, Белла выросла в моем доме. И мы стали с ней не разлей вода.

– Белль, мне пора уходить. У меня собеседование.

– Точно! В какой-то там почте…

– В «Уочтелле».

– Что наденешь?

– Наверное, черный костюм. Как обычно.

Я мысленно перебираю свой гардероб. Хотя кого я обманываю – я выбрала этот костюм сразу после звонка рекрутера.

– Потрясно, – пренебрежительно фыркает Белла, и я представляю, как она брезгливо морщится, словно в ее крошечный нос-кнопку ударила вонь протухшей рыбы.

– Когда вернешься? – спрашиваю я.

– Думаю, во вторник. Не знаю пока. Если встречусь с Реналдо, махну с ним на Ривьеру на несколько дней. Ты не поверишь, но зимой там так здорово. Вокруг ни души. Все побережье в твоем распоряжении.

Реналдо. Это еще кто? Похоже, он был у нее до пианиста Франческо, но после режиссера Маркуса. Белла постоянно влюблена, постоянно. Но все ее романы, такие глубокие и волнующие, длятся не более пары месяцев. Не помню, был ли у нее хоть когда-нибудь настоящий «друг сердца». Если только в колледже… Да, кстати, а что стряслось с Жаком?

– Повеселись там хорошенько, – напутствую ее я. – Напиши, когда прилетишь, и сбрось фотки, особенно этого твоего Реналдо. Ты же знаешь, я на твоих парней досье собираю.

– Как скажешь, мамочка, – паясничает Белла.

– Люблю тебя.

– А я тебя больше.

Высушив волосы феном, я распускаю их, беру утюжок-выпрямитель и провожу им от корней до кончиков, чтобы не выглядеть курчавым барашком. Вдеваю в уши бриллиантовые сережки-гвоздики и защелкиваю на запястье любимые часы «Мовадо». Сережки мне подарили родители в честь окончания колледжа, а часы – Дэвид на прошлогоднюю Хануку. Черный костюм, вычищенный и выглаженный, висит на дверце встроенного шкафа. Под него, чтобы потрафить Белле, я надеваю красно-белую блузку с оборками. Вдыхаю, так сказать, искру жизни.

Возвращаюсь на кухню и кружусь перед Дэвидом. Дэвид как сидел в пижаме, так и сидит. Неужели он и впрямь взял выходной на целый день?

– Ну как тебе?

– Ты принята! – восторженно восклицает он, притягивает меня к себе и нежно целует в щеку.

– На это я и рассчитываю, – улыбаюсь я.

* * *

Как и ожидалось, в 10:00 «У Сарджа» почти никого нет: постоянные клиенты обычно завтракают здесь с утра пораньше, так что уже через две минуты и сорок секунд я получаю бейгл с треской. Иногда я остаюсь и ем в самом ресторанчике, у стойки у окна, где нет стульев, зато достаточно места, чтобы куда-то приткнуть мою сумку, но сегодня я решаю перекусить на ходу.

Нью-Йорк по-рождественски праздничен. Весело горят уличные фонари, витрины затянуты морозным узором. Всего-то минус один. Жара! Снега нет, и я вольготно цокаю каблуками по чистым мостовым. Хорошее начало – половина дела.

К штаб-квартире «Уочтелла» я подхожу в 10:45. Чувствую от страха ком в горле и от греха подальше выбрасываю недоеденный бейгл. Вот оно. То, ради чего я трудилась последние шесть лет. Да какие там шесть! Последние восемнадцать лет своей жизни! Школьные экзамены, тесты по истории, подготовка к вступительным испытаниям на юридический факультет, бессонные ночи, выволочки от начальства за что-то не сделанное мною, разносы от руководства за что-то сделанное мною, каждый мой вздох, каждый мой шаг – все вело меня сюда, к моей мечте, моей цели.

Кинув в рот подушечку жевательной резинки, я набираю полную грудь воздуха и толкаю дверь.

Дом номер пятьдесят один на Западной Пятьдесят второй улице кажется гигантским лабиринтом, но я точно знаю, в какую дверь мне войти и у какого поста охраны взять пропуск («вход с Пятьдесят второй, пост охраны – прямо напротив двери»). Я столько раз прокручивала этот путь в голове, что могу пройти его с закрытыми глазами. Дверь, турникет, поворот налево – и вот я иду, плавно покачивая бедрами, словно вальсируя: раз-два-три, раз-два-три…

Тридцать третий этаж. Дверцы лифта разъезжаются, и у меня перехватывает дыхание. Бьющая через край энергия захлестывает меня, в висках бешено начинает стучать кровь. Я завороженно гляжу на нескончаемый поток людей, входящих и выходящих в стеклянные двери конференц-холлов. Такое впечатление, что я попала на съемки телесериала «Форс-мажоры» и массовка, нанятая на один день только ради меня, суетится, лишь бы доставить мне удовольствие. Работа так и кипит. Похоже, когда бы я сюда ни заглянула – в любой час любого дня или ночи, – увидела бы то же самое. И в полночь в субботу, и в восемь утра в воскресенье. Вот он, мир, над которым невластно время. Мир, живущий по собственным законам и правилам.

Как же я хочу попасть сюда. В мир моей мечты, моих грез. Где все бросается на чашу весов. Где все кидается на кон. Где приходится идти напролом, не останавливаясь на достигнутом.

Ко мне, застывшей как столб, подлетает девушка в облегающем платье от «Банана Репаблик». Секретарь, сразу видно. Всем юристам «Уочтелла» предписано носить костюмы, а на ней даже пиджака нет.

– Мисс Кохан? – улыбается она. – Сюда, пожалуйста.

– Благодарю.

Мы идем по коридору мимо кубиков-офисов, и я не могу оторвать от них глаз. Стекло, дерево, хром. И непрекращающийся звон денег – дзинь, дзинь, дзинь. Девушка приглашает меня в комнату для переговоров. Внутри длинный стол из красного дерева с графином воды и тремя стаканами. Ничто не ускользает от моего внимания, и я отмечаю, что, вероятно, на собеседование придут два партнера фирмы. Отлично. Превосходно. Я изучила их компанию вдоль и поперек. Да я план помещений могу им нарисовать! Я все знаю наперечет.

Время тянется бесконечно: две минуты, пять, десять. Секретарь ушла. Я раздумываю, не выпить ли мне воды, когда дверь отворяется и в комнату входит сам Майлс Олдридж. Выпускник Гарварда, первый на своем курсе. Редактор «Йельского юридического журнала». Старший партнер «Уочтелла». Живая легенда. Я задыхаюсь от восторга.

– Мисс Кохан, – кивает он, – я с нетерпением ждал нашей встречи, спасибо, что смогли уделить мне время.

– Это честь для меня, мистер Олдридж, – отвечаю я. – Рада с вами познакомиться.

Майлс Олдридж вскидывает бровь. Он приятно удивлен, что я его узнала. Пять баллов, Данни.

– Садитесь, пожалуйста.

Жестом Олдридж указывает мне на стул и, пока я сажусь, разливает воду по двум стаканам. Третий остается нетронутым.

– Начнем, пожалуй. Расскажите немного о себе.

Что ж, это несложно. Ответ на этот вопрос я тщательно продумывала и отшлифовывала на протяжении последних нескольких дней. Итак, я родилась в Филадельфии. Мой отец владел светотехнической компанией, и я лет с десяти начала приходить к нему в офис и помогать разбираться с договорами. Любопытства ради я как-то заглянула в один из них, прочитала и потеряла голову, без памяти влюбившись в сухой язык цифр и деловую лексику, где каждое слово было тщательно подобрано и соответствовало своему истинному значению. Язык юриспруденции показался мне языком настоящей поэзии – поэзии ясной, сильной, могущественной, не допускающей двоякого толкования. Меня озарило: я поняла, кем хочу стать. Я поступила в Юридическую школу Колумбийского университета и окончила ее второй на своем курсе. Устроилась секретарем в Федеральный суд Южного округа Нью-Йорка, и там желание, подспудно зревшее во мне все эти годы, завладело мной целиком и полностью, и я решила стать корпоративным юристом. Окончательно и бесповоротно. Мир высоких ставок, азарта, игры по-крупному, безжалостного соперничества завораживал и манил меня. А еще – что уж кривить душой – меня завораживала и манила возможность заработать уйму денег.

– Уверены?

Да. Я просто рождена для этого мира. Я училась ради него. Ради него я пришла сегодня в «Уочтелл», потому что именно здесь мое место. И вот я в штаб-квартире работы своей мечты. В преддверии рая.

Мы проходимся по моему резюме пункт за пунктом. Олдридж на удивление дотошен, что, впрочем, играет мне только на руку, позволяя показать себя во всей красе. Он спрашивает, почему именно я самый подходящий для них кандидат и какая корпоративная культура кажется мне наиболее уместной. Я признаюсь, что, выйдя из лифта, почувствовала себя как дома в этой лихорадочной суете и бесконечной гонке. «Я не преувеличиваю», – заверяю я. Олдридж смеется.

– Этот мир жесток, – предупреждает он, – а гонка бесконечна. В ней можно и ноги переломать.

Я сцепляю руки в замок и упираюсь ладонями в стол.

– Поверьте, я ничего не боюсь.

Напоследок он задает мне традиционный вопрос. Вопрос, на который у любого кандидата всегда наготове ответ, потому что без него не обходится ни одно собеседование.

– Где вы себя видите через пять лет?

Я глубоко вздыхаю. Слова отскакивают у меня от зубов. И не только потому, что я выучила их наизусть, хотя, разумеется, выучила. А потому, что я говорю искренне. Я верю, что так оно все и будет. Я знаю.

Я начну работать старшим юристом в «Уочтелле». Буду в основном заниматься слияниями и поглощениями. Докажу свою высокую компетентность и невероятную трудоспособность – ничто не укроется от моего бдительного ока. Мне предложат стать младшим партнером.

– А помимо работы?

Выйду замуж за Дэвида, мы переедем в Грамерси и поселимся в квартире, выходящей окнами в парк. У нас будет шикарная кухня и достаточно места для стола на два компьютера. Лето мы станем проводить на морском курорте в Хэмптонсе, а на выходные, при желании, выбираться в горы, в Беркшир-Хилс. Если, конечно, позволит моя работа.

Олдридж явно доволен. Я превзошла все его ожидания. Мы пожимаем на прощание руки, и секретарь ведет меня по коридору мимо кубиков-офисов обратно к лифту. И вот я снова на земле, среди простых смертных. Третий стакан оказался уловкой. Хотели сбить меня с толку. Не вышло.

С собеседованием покончено, и, стало быть, самое время отправиться в Сохо и заглянуть в «Реформацию», мой любимый магазин одежды. Я взяла на работе отгул, так что целый день свободна как птица. А ведь еще только полдень. Полно времени, чтобы подготовиться к вечернему торжеству.

Когда Дэвид обмолвился, что заказал столик в «Радужной комнате», я мгновенно сообразила, чем закончится этот ужин. Помолвку мы обсуждали не раз. Я догадывалась, что он сделает мне предложение в этом году, и все лето ждала его. Но Дэвид выбрал зиму, хотя зимой у него самая горячая пора на работе, да и безумие рождественских каникул подливает масла в огонь. Правда, для меня ничто не сравнится с утопающим в огнях Нью-Йорком, и Дэвид об этом знает. Поэтому помолвка состоится сегодня.

– Добро пожаловать в «Реформацию», – приветствует меня девочка-продавец в черных расклешенных джинсах и белом тесноватом свитерке с завернутым воротом. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– У меня сегодня помолвка, – огорошиваю ее я. – Мне надо что-нибудь соответствующее.

Девчушка пару секунд сконфуженно моргает, и вдруг лицо ее озаряется светом.

– Ах, какая прелесть! – восклицает она. – Взгляните на это. Как вам?

В примерочную я отправляюсь с ворохом одежды: юбками, платьями с открытой спиной, креповыми красными брюками и свободного покроя полупрозрачной кофточкой им под стать. Огненный наряд я примеряю первым. Бесподобно. Дерзко, но не вызывающе. Игриво, но не развязно.

Я всматриваюсь в свое отражение, протягиваю к нему руки и шепчу:

– Сегодня… Вечером…

Глава вторая

«Радужная комната», элитный ресторан с верандами, расположенный на шестьдесят пятом этаже небоскреба Рокфеллер-плаза, 30, – один из самых высоких ресторанов города с потрясающим видом на Манхэттен. Из его величественных окон видны шпили Крайслер-билдинга и Эмпайр-стейт-билдинга, вздымающиеся над океаном небоскребов. Дэвид знает, что я обожаю панорамные виды. На второе или третье наше свидание он пригласил меня на крышу Метрополитен-музея на выставку Ричарда Серры. Под лучами солнца громадные бронзовые инсталляции полыхали, словно в огне пожарища. С тех пор прошло два с половиной года, а у меня от воспоминаний до сих пор мурашки по коже.

Как правило, в «Радужной комнате» проводят только частные вечеринки и для простого люда она закрыта, однако для особых гостей ее двери порой отворяются и посреди недели. «Радужной комнатой», как и помещениями на нижних этажах, владеет и управляет компания «Тишман Шпейер», где работает Дэвид, поэтому возможность зарезервировать столик в первую очередь предоставляется именно ее сотрудникам. Правда, обычно все столики бронируются на годы вперед, но в исключительных случаях…

Дэвид коротает время в ресторанном коктейль-баре «Шестьдесят пять». Веранды уже застеклены, и ничто, несмотря на холод за окнами, не мешает наслаждаться Манхэттеном с высоты птичьего полета.

Мы договорились встретиться прямо в ресторане: раз уж Дэвиду приспичило играть роль «честно отработавшего целый день парня», пусть играет. Когда я вернулась домой, чтобы переодеться, его не было: то ли умчался в последнюю минуту по срочному делу, то ли решил прогуляться и собраться с духом.

На Дэвиде темно-синий костюм, белая рубашка и розово-голубой галстук. В «Радужную комнату», разумеется, необходимо являться при полном параде.

– Ты обворожителен, – восхищаюсь я.

Снимаю и отдаю ему пальто и предстаю перед ним в огненно-красном наряде, которому позавидовала бы пожарная команда. Красный смотрится на мне крайне интригующе. Дэвид присвистывает.

– Ты бесподобна. Выпьешь что-нибудь?

Он отдает мое пальто пробегающему мимо портье, хватается за галстук и нервно теребит его. Это так трогательно, что на мои глаза наворачиваются слезы. На лбу Дэвида блестят капельки пота. Наверняка он всю дорогу сюда шел пешком.

– Конечно.

Мы подходим к бармену. Заказываем два бокала шампанского. Чокаемся. Дэвид устремляет на меня широко распахнутые глаза.

– За будущее, – провозглашаю я.

Дэвид одним махом осушает половину бокала и вдруг спохватывается.

– Боже мой! Неужели я забыл тебя спросить! – Он хлопает по губам тыльной стороной ладони. – Как прошло собеседование?

– Я сделала их! – Торжествующе улыбаясь, я ставлю бокал на барную стойку. – Размазала их по стенке. Все прошло как по маслу. Меня собеседовал сам Олдридж.

– Ничего себе. И сколько времени они взяли «на подумать»?

– Он сказал, что позвонит мне во вторник. Если все сложится удачно, я начну работать у них после рождественских каникул.

Дэвид делает глоток шампанского и крепко обнимает меня за талию.

– Как я горжусь тобой. Еще немного, и сбудутся все наши мечты.

Пятилетний план, который я изложила Олдриджу, вовсе не плод моего воображения. Это наш с Дэвидом совместный проект. Мы придумали его через полгода после знакомства, когда стало ясно, что отношения между нами перерастают в нечто более серьезное. Мы решили, что Дэвид оставит инвестиционно-банковскую деятельность и перейдет работать в хедж-фонд, где больше денег и меньше корпоративной бюрократии. То, что мы переедем жить в Грамерси, даже не обсуждалось: мы оба только о нем и грезили. Остальные детали нашей будущей жизни мы обговаривали спокойно, без суеты и всегда находили общий язык.

– Само собой.

– Мистер Розен, ваш столик готов.

Выросший за нашими спинами официант в молочно-белом фраке ведет нас по коридору в бальную залу.

«Радужную комнату» я видела только в кино, но в реальной жизни она во сто раз прекраснее. Идеальное место, чтобы предложить руку и сердце: изящные овальные столики, круглый танцпол с ослепительно сверкающей люстрой. Ходят слухи, что танцпол кружится под ногами вальсирующих пар. Живописные цветочные композиции навевают мысли о свадьбе и придают зале изысканность и пикантность. Во всем царит атмосфера пышного, хотя и немного старомодного праздника. Женщины в мехах. Перчатки. Бриллианты. Запах тонко выделанной кожи.

– Какая красота, – выдыхаю я.

Дэвид привлекает меня к себе, целует в щеку и шепчет:

– Под стать нашему празднику.

Официант услужливо отодвигает стул. Я сажусь. Взмах руки – и мне на колени опускается белоснежно-белая салфетка.

Нежные, мелодичные звуки постепенно наполняют залу: музыканты в углу играют песню Фрэнка Синатры.

– Это уж слишком, – смеюсь я.

На самом деле я хочу сказать, что все просто волшебно. Как в сказке. Так, как и должно быть. И Дэвиду это прекрасно известно. Дэвид – это Дэвид.

Не скажу, что я человек романтичный. Но романтика не чужда и мне. Я хочу, чтобы мне звонили, приглашая на свидание, а не скидывали эсэмэску; я хочу, чтобы мне дарили цветы после проведенной вместе ночи и просили моей руки под Фрэнка Синатру. И да, именно в декабре, в Нью-Йорке.

Мы снова заказываем шампанское, на этот раз бутылку. На миг ужасаюсь от мысли, во сколько этот вечер нам обойдется.

– Не переживай, – успокаивает меня Дэвид.

Он видит меня насквозь. И за это я его обожаю. Он всегда знает, о чем я думаю. Мы всегда с ним на одной волне.

Нам приносят шампанское. Прохладное, сладкое, пузырящееся. Мы залпом приканчиваем наши бокалы.

– Потанцуем? – предлагает Дэвид.

На танцполе две пары покачиваются в такт «От начала и до конца».

«И в горе, и в радости, и в суете повседневности…»

Меня бросает в жар – а что, если Дэвид подойдет к микрофону и во всеуслышание объявит о нашей помолвке? Вообще-то Дэвид не любит пускать пыль в глаза, но он уверен в себе, да и выступать на публике ему не привыкать. У меня начинают трястись поджилки: не дай бог сейчас принесут суфле в шоколаде с запрятанным внутри кольцом и Дэвид у всех на виду преклонит передо мной колено.

– Ты приглашаешь меня потанцевать? – изумляюсь я.

Дэвид ненавидит танцы. На свадебных торжествах приходится тащить его на танцпол буквально силком. Он считает, у него нет чувства ритма. Разумеется, нет: у парней его почти никогда не бывает, но да что с того? Отплясывать под Майкла Джексона дозволено в любых позах, кроме одной – сидячей.

– Ну да. Мы же в бальной зале.

Он протягивает мне руку и ведет по ступенькам вниз, в ротонду. Песня меняется, теперь это «Никто, кроме тебя».

Дэвид обнимает меня. Две пожилые пары на танцполе одобрительно улыбаются.

– Знаешь, я люблю тебя, – говорит Дэвид.

– Знаю. Я тоже тебя люблю.

Началось? Вот сейчас он и бухнется на колени?

Но Дэвид лишь медленно кружит меня по вращающейся ротонде. Музыка смолкает. Кто-то хлопает в ладоши. Мы возвращаемся за столик. Я, как ни странно, немного расстроена. Неужели я просчиталась?

Нам приносят заказ. Салат. Омар. Вино. Кольца нет ни в клешне омара, ни в бокале с бордо.

Мы почти не едим, только гоняем еду по тарелкам прелестными серебряными вилочками. Дэвид, обычно душа компании, молчит и хмурит брови. Беспокойно вертит в пальцах стакан для воды. «Просто спроси меня, – внушаю я ему, – и я отвечу “да”». Может, выложить ему мой ответ из помидоров черри?

А вот и десерт. Три пирожных: суфле в шоколаде, крем-брюле и «Павлова». Кольца нет ни в заварном креме, ни в шапке взбитых сливок. Я поднимаю глаза на Дэвида, но Дэвид исчез: он стоит на коленях рядом с моим стулом и протягивает мне футляр для кольца.

– Дэвид…

Он яростно мотает головой.

– Помолчи, пожалуйста, хорошо? Дай мне завершить начатое.

Люди перешептываются, замолкают. Кто-то нацеливает на нас камеры смартфонов. Музыка стихает.

– Дэвид, люди смотрят, – шепчу я, но губы мои растягиваются в улыбке. Наконец-то.

– Данни, я люблю тебя. Мы с тобой не сентиментальны, так что долго рассусоливать я не буду, но хочу, чтобы ты знала: наш союз для меня не просто часть задуманного нами плана. Я восхищаюсь тобой, я боготворю тебя, я хочу жить с тобой до скончания века. Мы с тобой не просто родственные души, мы идеально подходим друг другу, и я не представляю свою жизнь без тебя.

– Да, – говорю я.

Он улыбается.

– Может, я все-таки для начала тебя спрошу?

Пара за соседним столиком разражается хохотом.

– Прости, – краснею я. – Да, пожалуйста, спрашивай.

– Даниэль Эшли Кохан, ты выйдешь за меня замуж?

Он открывает футляр. Внутри лежит платиновое колечко с бриллиантом огранки «Кушон» и россыпью треугольных драгоценных камней по краям. Стильное, модное, изысканное. Как раз мне под стать.

– Вот теперь можешь ответить, – напоминает Дэвид.

– Да, – смеюсь я. – Да. Абсолютно и безусловно да.

Он поднимается, целует меня, и зал разражается бурными аплодисментами. Щелкают фотокамеры, слышатся восторженные охи и ахи и благодушные пожелания процветания и счастья.

Дэвид вынимает кольцо из футляра и надевает мне на палец. На мгновение оно застревает на костяшке – от шампанского у меня отекают суставы, – но после свободно скользит вниз и словно прирастает к пальцу. Такое ощущение, что я носила его всегда.

Словно из воздуха появляется официант.

– Комплимент от шеф-повара, – мурлычет он, ставя на стол бутылку. – Наши поздравления!

Дэвид возвращается на место и берет меня за руку. Я завороженно верчу ладонью, любуясь кольцом, искрящимся в отблеске света.

– Дэвид, – вздыхаю я, – это настоящее чудо.

– Тебе идет, – улыбается он.

– Ты сам его выбрал?

– Белла помогла. Я так боялся, что она проговорится. Ты же знаешь, у нее от тебя нет секретов.

Лукаво посмеиваясь, я крепко жму его руку. Он прав, но мне незачем говорить ему об этом. Тем-то и прекрасны наши отношения с Дэвидом, что мы понимаем друг друга без лишних слов.

– Надо же, а я и не догадывалась, – качаю я головой.

– Прости, что сделал тебе предложение столь прилюдно, – Дэвид проводит рукой вокруг себя, – но я не смог удержаться. На меня будто что-то нашло. Это место просто создано для подобного!

– Дэвид… – Я смотрю на него в упор. На своего будущего мужа. – Я стерплю еще десяток предложений руки и сердца при всем честном народе, лишь бы выйти за тебя замуж.

– Стерпишь, как же, – смеется он. – Но у тебя потрясающий дар убеждения, Данни. Это-то мне в тебе и нравится.

* * *

Через два часа мы уже дома. Голодные, с гудящими от шампанского и вина головами. Скрючиваемся перед компьютером и заказываем тайскую еду с доставкой в онлайн-сервисе «Спайс». Да, мы такие. Спустив семьсот долларов за ужином, бежим домой, чтобы умять за обе щеки тарелку жареного риса за восемь долларов. И да будет так вечно.

Я бы переоделась, как обычно, в спортивные штаны, но шестое чувство подсказывает мне, что сегодня, в эту самую ночь, торопиться не следует. Будь я кем-нибудь другим, например Беллой, я бы подготовилась к этой ночи получше: прикупила комплект нижнего белья в одной цветовой гамме, облачилась в него и этак небрежно облокотилась о косяк двери. И к черту пад-тай. Вот только вряд ли я бы тогда обручилась с Дэвидом.

Выпивохи из нас с Дэвидом никудышные: от смеси вина и шампанского нас совсем разморило. Я забираюсь на диван и кладу ноги на колени Дэвида. Он сжимает мои лодыжки и начинает массировать мне стопы, ноющие от долгого хождения на каблуках. Живот сводит от голода, голова шумит, а глаза закрываются сами собой. Я зеваю и через минуту проваливаюсь в сон.

Глава третья

Я лениво просыпаюсь. Сколько же я спала? Перекатываюсь на бок и смотрю на часы на тумбочке. 22:59. Сладко потягиваюсь. Это Дэвид перенес меня на кровать? От жестко накрахмаленных простыней веет свежестью, меня так и тянет снова закрыть глаза и погрузиться в сон, но… Но тогда я пропущу нашу обручальную ночь. Гоню прочь остатки дремоты. Надо допить шампанское и заняться любовью. Ведь именно так проводят подобные ночи! Я зеваю, моргаю, сажусь на кровать и… Дыхание мое учащается, сердце бешено колотится в груди. Это не наша постель. Не наша квартира! На мне багряный деловой костюм и бусы. Где я?

Я сплю? Но это совсем не похоже на сон. Я чувствую руки и ноги, я слышу оглушительное биение сердца. Меня похитили?

Я оглядываюсь. Как я оказалась в этом лофте? На кровати, озаренной огнями, льющимися из огромных, от пола до потолка, окон? Прищуриваюсь… Что там? Лонг-Айленд-Сити? До рези в глазах всматриваюсь в окно, лихорадочно выискивая какие-нибудь знакомые силуэты, и наконец замечаю вдали путеводную звезду – Эмпайр-стейт-билдинг. Я в Бруклине, но где именно? Справа от меня Манхэттенский мост, через реку – застроенный небоскребами деловой центр Нью-Йорка. Значит, я в Дамбо, в «историческом», северо-западном районе Бруклина. Похоже на то. Дэвид отвез меня в отель? На противоположной стороне улицы, в доме из красного кирпича с коричневой амбарной дверью, гремит музыка. Я вижу вспышки камер и гирлянды цветов. Возможно, там празднуют свадьбу.

Лофт небольшой, но просторный. Перед журнальным столиком из стекла и стали – два обитых голубым бархатом кресла. У изножья кровати – оранжевый комод. На полу – цветастые персидские коврики, придающие апартаментам уют и некоторую фривольность. Трубы и деревянные балки выставлены наружу. На стене – постер в виде таблицы для проверки остроты зрения. На постере фраза, слова которой уменьшаются от строки к строке: «Я БЫЛ МОЛОД, МНЕ НУЖНЫ БЫЛИ ДЕНЬГИ».

Черт подери, где я?

И тут я слышу его. Невидимку.

– Проснулась?

Я деревенею. Что делать? Спрятаться? Убежать? В конце лофта, там, откуда доносится голос, виднеется массивная стальная дверь. Если набраться мужества и проскочить мимо, я успею открыть ее раньше, чем…

Он появляется из-за угла, за которым, по всей вероятности, скрывается кухня. На нем черные брюки и рубашка в сине-черную полоску с открытым воротом.

Глаза мои лезут на лоб. Из груди рвется крик, но почему-то я не кричу.

С иголочки одетый незнакомец подходит ко мне, и я отползаю на край кровати, поближе к окну.

– Эй, с тобой все хорошо?

– Нет! – отвечаю я. – Все плохо!

Он скорбно вздыхает. Похоже, мой ответ нисколько его не удивил.

– Ты задремала.

Он задумчиво трет ладонью лоб. Над его левым глазом белеет изогнутый шрам.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

Я с такой силой вжимаюсь в угол между изголовьем кровати и окном, что едва не продавливаю стекло.

– Да ладно тебе, – шутливо скалится он.

– Ты хоть знаешь, кто я?

– Данни… – Он опирается коленом о кровать. – Почему ты об этом спрашиваешь? Что с тобой?

Знает! Он знает, как меня зовут! Душа у меня уходит в пятки: он так произносит мое имя, словно мы с ним закадычные друзья-приятели.

– Мысли путаются, – жалуюсь я. – Никак не соображу, где я.

– Бывает. Вечер удался на славу, согласна?

Я недоуменно разглядываю себя и вспоминаю, что это платье я купила три года назад, когда я, моя мама и Белла решили прошвырнуться по магазинам. Белла купила себе такое же, только белое.

– Ага, – неопределенно мямлю я.

О чем это он? Где я? Что происходит?

Краем глаза выхватываю телевизор, висящий на стене напротив кровати. Он работает с приглушенным звуком. Передают новости. Внизу экрана светится маленький прямоугольник, показывающий дату и время: 15 декабря, 2025 год. Ведущий в синем костюме бубнит про погоду, позади него на компьютерной карте вихрятся снежные облака. У меня комок подкатывает к горлу.

– Выключить? – участливо интересуется незнакомец.

Я трясу головой. Он мгновенно понимает меня, подходит к журнальному столику, на ходу выпрастывая рубаху из-под ремня брюк, и берет пульт.

– На Восточное побережье Соединенных Штатов надвигается снежная буря. Ожидается резкое ухудшение погоды и выпадение до пятнадцати сантиметров осадков в виде снега. Снегопад продолжится до вторника.

2025 год. Не может такого быть. Пять лет спустя…

Надо мной явно прикалываются. Белла! Кто же еще! Чего она только не вытворяла в детстве и юности. Однажды, на мой одиннадцатый день рождения, она умудрилась затащить к нам на задний двор пони, причем мои родители об этом так никогда и не узнали. Мы с ней вечно подзуживали друг друга, брали друг дружку на «слабо».

Но даже Белле не под силу подменить дату и время на телевизионном канале. Или под силу? Да и кто тогда этот парень? И бог мой, что сталось с Дэвидом?

– Эй, есть хочешь? – оборачивается ко мне незнакомец.

Мой желудок одобрительно урчит. Я почти не притронулась к праздничному ужину, а пад-тай в этой параллельной Дэвиду вселенной, похоже, так и не доставили.

– Нет, – шепчу я.

– Оно и слышно, – усмехается он, склонив голову набок.

– Я не голодна, – уверяю я. – Просто… Просто мне надо…

– Немного поесть.

Он улыбается. Я кошусь на окно – интересно, насколько широко оно открывается.

Осторожно обхожу кровать.

– Переоденешься?

– Я не…

Я замолкаю на полуслове, не зная, как закончить начатую фразу. Вначале не мешало бы выяснить, где мы находимся. И где моя одежда.

Он ведет меня в гардеробную. Я покорно плетусь следом. Гардеробная рядом со спальной нишей, только протяни руку, а в ней – полчища сумок, туфель и одежды, развешанной по цвету. Все ясно. Это моя гардеробная. А значит, это мой лофт. Я в нем живу.

– Я переехала в Дамбо, – объявляю я на всю комнату.

Незнакомец покатывается со смеху. Выдвигает ящик в центре шкафа и вытаскивает спортивные брюки и футболку. Сердце мое замирает. Это его вещи. Он… Он тоже живет здесь. Вместе со мной!

А как же… Дэвид?

Я отшатываюсь, мчусь в ванную. Она слева от гостиной. Захлопываю дверь, защелкиваю замок. Плещу на лицо холодную воду. «Думай, Данни, думай».

Полочки в ванной заставлены милой моему сердцу косметикой. Кремом для тела «Абба», шампунем с маслом чайного дерева. Легкими мазками наношу на лицо увлажняющий крем «Ми Шель». Вдыхаю знакомый запах и немного успокаиваюсь.

На дверных крючках висят халат с моими инициалами (по-моему, он со мной уже целую вечность), черные пижамные штаны на завязках и заношенная толстовка «Коламбия». Снимаю платье. Натягиваю штаны и толстовку.

Провожу по губам маслом шиповника. Открываю дверь.

– Чего изволишь? – кричит незнакомец из кухни. – Макароны или… макароны?

Перво-наперво надо выяснить, как его зовут.

Бумажник!

Мы с Дэвидом зарабатываем по-разному, и расходы на проживание оплачиваем соответствующе: шестьдесят процентов – Дэвид, сорок – я. Этот порядок не изменялся с тех самых пор, как мы стали жить вместе. У меня никогда и мысли не возникало залезть в его бумажник, если не считать тот несчастный случай с новым ножом и страховым полисом Дэвида.

– Макароны – самое то, – кричу я.

Возвращаюсь в спальню, где со стула возле кровати прямо на пол свисают его небрежно наброшенные брюки. Косясь в сторону кухни, украдкой хлопаю по карманам. Вытаскиваю потертый кожаный кошелек с совершенно неразличимой торговой маркой. Быстро копаюсь в нем.

Незнакомец не отрывает взгляд от кастрюли с водой.

Натыкаюсь на две визитки: первая – химчистки, вторая – кафешки «Стамптаун».

Наконец нахожу права. Штат – Нью-Йорк. Имя – Аарон Грегори, возраст – тридцать три года, рост – метр восемьдесят три, глаза – зеленые.

Запихиваю все обратно.

– С чем предпочитаешь – с томатной пастой или песто? – вопрошает он из кухни.

– Аарон? – закидываю я удочку.

Он поворачивается ко мне, расплываясь в улыбке.

– Ну так как?

– С песто, – отвечаю я и захожу на кухню.

Итак, на дворе 2025 год, незнакомец, которого я впервые вижу, мой парень, и я живу в Бруклине.

– От песто и я не откажусь.

Я присаживаюсь за барную стойку. Стулья вишневого дерева с проволочными спинками мне не по нраву. Откуда они тут взялись?

Исподтишка оглядываю своего кавалера. Русые волосы, зеленые глаза, волевой подбородок. Ни дать ни взять – супергерой, сошедший с экрана. Настоящий мачо. Знойный красавец. Как по мне, так чересчур знойный, к тому же, судя по внешности и фамилии, не еврей. У меня щемит в груди. Так вот где я буду через пять лет? В художественном лофте с золотоволосым Адонисом? Бог мой, а что скажет моя мама?

Вода закипает, и незнакомец высыпает в кастрюлю макароны. Валит пар, и Адонис отступает, смахивая со лба бисерины пота.

– А я до сих пор работаю юристом? – вырывается у меня вдруг.

Аарон вскидывает на меня глаза и заливается смехом.

– Разумеется. Вино будешь?

Выдыхаю с несказанным облегчением и киваю. Слава богу, хоть работа осталась прежней. Да, кое-что в моей жизни пошло наперекосяк, но с этим я разберусь. Главное – отыскать Дэвида, выяснить, что приключилось, и вернуть все на круги своя. Я до сих пор юрист. Аллилуйя!

Макароны готовы. Аарон сливает воду, добавляет в кастрюлю песто, трет пармезан. Внезапно меня начинает мутить от голода, и я могу думать только о еде.

Аарон, по-хозяйски снуя по кухне, открывает шкафчик и достает два винных бокала. Он хозяйничает на моей кухне! Точнее, нашей…

Налив красное вино, он через стойку протягивает мне бокал. Бокал вычурный и пузатый. Похоже, как раз для «Брунелло». Я бы такой ни за что не купила.

– Милости прошу ужинать.

Аарон вручает мне глубокую тарелку с дымящимся кушаньем. Не успевает он обогнуть стойку, как я, намотав на вилку прядь макарон с песто, поспешно запихиваю ее в рот. Только тут до меня доходит, что, возможно, все это хитро спланированная игра и Аарон намеревается меня отравить, но – какая разница! Голод сильнее. Я уплетаю угощение так, что трещит за ушами.

Макароны просто объедение – в меру соленые и горячие, и целых пять минут меня не оторвать от тарелки. Когда же я наконец поднимаю голову, то ловлю на себе любопытный и пристальный взгляд Аарона.

– Прости, – извиняюсь я, вытирая салфеткой рот, – такое ощущение, что я не ела несколько лет.

Он понимающе кивает, отодвигает тарелку и усмехается.

– Что ж, у нас два пути. Напиться… Или – напиться и сразиться в «Монополию».

Я без ума от настольных игр, и для Аарона это, само собой, не секрет. Дэвид предпочитает карты. Он-то и научил меня играть в бридж и рамми. Для Дэвида настольные игры – детский лепет. Он считает, что играть следует лишь в те игры, где требуется шевелить мозгами. То есть в бридж и рамми.

– Напьемся, – веселюсь я.

Аарон нежно треплет меня по плечу, встает и отходит, а я не могу пошевелиться: тепло его ладони продолжает согревать меня. Ничего не понимаю. Здесь что-то не так. Странное напряжение разливается в воздухе, затопляя собой все вокруг.

Аарон до краев наполняет вином бокалы. Тарелки остаются сохнуть на стойке. И что теперь? И тут меня озаряет – он собирается отвести меня в спальню. Лечь со мною в постель! Он мой возлюбленный, ему не терпится прикоснуться ко мне. Я кожей чувствую его растущее нетерпение.

Я стрелой бросаюсь к голубому бархатному креслу и с ногами забираюсь в него. Аарон удивленно косится на меня. Косись, косись.

Вдруг меня охватывает неясное предчувствие. Я бросаю взгляд на свою руку и чуть не вскрикиваю от ужаса. На моем пальце сверкает обручальное кольцо! С канареечно-желтым крупным бриллиантом, окруженным крошечными самоцветами. Старомодное и причудливое. Ничуть не напоминающее то, которое Дэвид подарил мне сегодня вечером. Совершенно не в моем вкусе. Однако… Однако именно оно сияет на моем пальце!

Черт. Черт. Черт. Черт.

Я соскакиваю с кресла. Меряю шагами лофт. Что делать? Уйти? Но куда? На свою старую квартиру? Может, Дэвид все еще там? Да нет, вряд ли. Наверняка он уже переехал в Грамерси и женился на какой-нибудь девушке, не страдающей душевными заболеваниями. Но если я расскажу ему, что произошло, возможно, он придумает, как все уладить. Он простит меня, хотя я, похоже, изрядно наломала дров, из-за чего жизнь и развела нас по разные стороны моста, кинув меня в этот лофт в объятия совершенно чужого мне человека. Дэвид с честью выходит из любых затруднений. Голова у него светлая. С этой заковыркой он справится без труда.

Я расправляю плечи и устремляюсь к двери. Прочь, прочь отсюда. От заполонившей комнату чувственности просто нечем дышать. Где мое пальто?

– Ты куда? – окликает меня Аарон.

– В магазин, куплю что-нибудь к чаю, – мгновенно соображаю я.

– К чаю?

Аарон поднимается, подходит ко мне. Обхватывает ладонями мое лицо. Руки его обжигающе холодны, я вздрагиваю, отстраняюсь, но он крепко держит меня, не давая пошевелиться.

– Останься. Прошу тебя, не уходи.

Его глаза, широко раскрытые, влажные, околдовывают меня. В душе моей пробуждается странное чувство… Незнакомое и понятное одновременно. На меня накатывает волна неведомого блаженства. Все вокруг пронизано истомой и негой. Силы оставляют меня. Я хочу… Хочу остаться.

– Хорошо, – шепчу я.

Не отнимая рук от моего лица, он жадно вглядывается в меня, и, хотя решение разделить с ним жизнь кажется мне безумием, я понимаю, что в постели нам скучать не приходится. Потому что… Потому что он сама страсть. Тело мое трепещет от восторга, свет меркнет, пол уходит из-под ног.

Он берет меня за руку и легонько тянет к кровати. Я повинуюсь. Вино ударяет мне в голову, перед глазами плывут разноцветные пятна. Забраться бы под одеяло да и уснуть.

– Пять лет, – бормочу я, присаживаясь на краешек кровати.

Аарон, не отрывая от меня глаз, откидывается на подушки.

– Присоединишься?

Это риторический вопрос.

Он раскрывает объятия, и я безвольно, словно марионетка в ловких руках кукловода, падаю на постель.

Господи боже, он подхватывает меня и притягивает к себе. Его жаркое дыхание опаляет мне щеку.

Он склоняется надо мной. Он вот-вот меня поцелует! Что делать? Неужели позволить? Мысли о Дэвиде и о мускулистых руках Аарона смятенным вихрем проносятся у меня в голове. И, прежде чем я успеваю взвесить все за и против, его губы касаются моих.

Ласково и нежно, словно он догадывается, что мне нужно время привыкнуть к нему. Его язык бережно раздвигает мои губы и скользит внутрь.

О боже.

Я таю как воск. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного. Ни с Дэвидом, ни с Беном, единственным до Дэвида парнем, имевшим на меня серьезные виды. Даже с Энтони, с которым я закрутила мимолетный роман во Флоренции, куда приехала студенткой по обмену. С Аароном все совершенно иначе. Его поцелуи и прикосновения не сравнимы ни с чем. Такое ощущение, что он пробрался в мой мозг и управляет моими эмоциями. Впрочем, мы же в будущем. Может, так оно и есть.

– С тобой точно все хорошо? – спрашивает он, но я не отвечаю и лишь покрепче прижимаюсь к нему.

Его руки проникают под толстовку и – не успеваю я и глазом моргнуть – срывают ее с меня. Прохладный воздух холодит мою обнаженную кожу. Я что, забыла нацепить лифчик? Так и есть – забыла. Аарон опускает голову, целует меня в грудь, лаская губами отвердевший сосок.

Я схожу с ума. Теряю разум. Лишаюсь рассудка.

Как же мне хорошо.

Остальная одежда летит на пол. Откуда-то – возможно, из параллельной вселенной – доносятся звуки ночного города: гудки автомобилей и гудение поездов.

Его поцелуи становятся все настойчивее. Невероятно. Его руки гладят мой живот, губы целуют ложбинку между ключицами. До сих пор я ни разу не вешалась на шею первому встречному – и что теперь? А теперь, и часа не проведя с незнакомцем, я готова заняться с ним сексом.

Жду не дождусь, когда расскажу об этом Белле. Вот уж она повеселится. Она знает толк в… А вдруг я никогда не вернусь? Вдруг этот парень и вправду мой суженый, а никакой не встречный-поперечный и я никогда и ни с кем не поделюсь впечатлениями от этой безумной и…

Аарон проводит большим пальцем по изгибу моего бедра, и все мои размышления о пространстве и времени вмиг улетучиваются через щелку приоткрытого окна.

– Аарон, – шепчу я.

– Да?

Он наваливается на меня всем телом, и я нежно прохожусь ладонями по бугристым, словно холмы, мышцам, вздувшимся на его бронзовой от загара спине, по выпирающим, словно утесы, острым лопаткам. Какое упоение. Я податливо выгибаюсь под ним, незнакомым мужчиной, ставшим почему-то самым близким мне человеком. Он гладит мое лицо, шею, грудь. Осыпает мои губы пламенными поцелуями. Я впиваюсь ногтями в его плечи. Медленно вздыхаю и разом забываю обо всем. Обо всем, кроме одного – Аарона, сжимающего меня в жарких объятиях.

Глава четвертая

Я просыпаюсь, как от толчка, прикладываю руку к бешено бьющемуся сердцу.

– Надо же, – слышу знакомый голос. – Неужели проснулась?

Поднимаю глаза и вижу склонившегося надо мною Дэвида с ведерком попкорна в одной руке и бутылочкой воды в другой. А где вино, которое я только что пила? Только что? Я лихорадочно осматриваю себя. На мне все тот же огненно-красный наряд из «Реформации». Да что со мной приключилось?

Приподнимаюсь на локтях, сажусь. Подо мною – диван. Передо мною – Дэвид в толстовке с эмблемой шахматного турнира и черных спортивных штанах. Итак, мы в нашей квартире.

– А я уж испугался, – ухмыляется Дэвид, – что эту божественную ночь ты продрыхнешь без задних ног. Так и знал, что вторая бутылка нас доконает. Я уже принял две таблетки от головной боли. Будешь?

Поставив попкорн и бутылочку с водой на стол, он наклоняется и целует меня.

– Когда позвоним родителям – сегодня или завтра? Ты же знаешь, они места себе не находят. Я всех предупредил заранее.

Я морщу лоб, осмысливая его слова, и меня прошибает холодный пот. Должно быть, мне все это приснилось, но… Разве бывают такие сны? Еще три минуты назад я кувыркалась в постели с невесть откуда взявшимся Аароном. Мы целовались, обнимались и предавались самому неистовому сексу в моей жизни… Кто бы мог подумать, что я сплю и вижу, как бы закрутить любовь с каким-то там незнакомцем! Я трогаю себя, чтобы поверить в реальность окружающего мира. Щупаю локти, похлопываю ладонями по бокам.

– Что с тобой?

Веселость мигом слетает с Дэвида, в глазах его зажигается тревога.

– Долго я спала? – спрашиваю я.

– Около часа.

Лицо его проясняется. Он придвигается ко мне, и я непроизвольно сжимаюсь: его близость мне неприятна и действует как разряд электрического тока.

– Не переживай, – утешает меня Дэвид, – считай, ты уже принята. Понимаю, ты перенервничала, столько всего произошло в один день, но не сомневайся: они обязательно возьмут тебя на работу. Лучше тебя, Данни, им никого не найти.

«Какую работу?» – чуть не срывается у меня с языка.

– Еду принесли, – говорит Дэвид, отстраняясь. – Я поставил ее в холодильник. Схожу за тарелками.

– Я не голодна, – мотаю я головой.

– Как так – не голодна? – в глазах у Дэвида застывает священный ужас. – А кто час назад ныл, что умирает от голода?

Он выпрямляется и, пропуская мимо ушей мои жалкие протесты, решительно шагает на кухню, открывает холодильник и вытаскивает контейнеры. Пад-тай. Карри с курицей. Жареный рис.

– Все как ты любишь, – весело сообщает он. – Тебе подогреть или холодным съешь?

– Холодным съем, – отвечаю я, поплотнее закутываясь в одеяло.

Дэвид возвращается, балансируя стоящими на тарелках контейнерами. Водружает их на стол, снимает крышки, и я вдыхаю аромат кисло-сладкого соуса и пряных специй.

– Мне приснился безумный сон, – начинаю я.

Может, если я выложу все как на духу, в голове моей прояснится? И я смогу трезво оценить произошедшее?

– Мне… Такой прилипчивый сон – не отвязаться… Я ничего не говорила, пока спала?

– Не-а, – качает головой Дэвид, перекладывает немного рисовой лапши на тарелку и тянется за вилкой. – Думаю, нет. Впрочем, как знать? Я ведь отходил ненадолго, чтобы принять душ.

Он запихивает в рот гигантский ком пад-тая и тщательно пережевывает. Несколько вермишелин падают на пол.

– Кошмар привиделся?

Перед моим мысленным взором возникает Аарон.

– Н-нет, – запинаясь, бормочу я. – То есть не совсем.

– Вот и славно. – Дэвид дожевывает лапшу, откладывает вилку и обвивает меня руками. – Твоя мама звонила дважды. Если мы ничего ей не ответим, боюсь, она примчится сюда собственной персоной. А мне бы не хотелось, чтобы нам мешали сегодня ночью.

Я бросаю быстрый взгляд на свою руку. Кольцо, то самое кольцо, подаренное Дэвидом, вновь на моем пальце. Я выдыхаю.

Назойливо жужжит мой мобильный.

– Наверняка опять Белла, – несколько кисло усмехается Дэвид.

Я вихрем соскакиваю с дивана, хватаю телефон и сломя голову несусь в спальню.

– Я пока новости посмотрю, – кричит мне в спину Дэвид.

Закрываю дверь и отвечаю на звонок.

– Белль!

– Ага! Наконец-то!

Из телефона раздаются громкие голоса: Белла вновь на какой-то вечеринке. Она заливается звонким, как музыка, смехом.

– Наконец-то вы обручились! Поздравляю! Кольцо понравилось? Ну давай же, рассказывай!

– Ты до сих пор в Париже? – спрашиваю я.

– Да!

– А когда вернешься?

– Без понятия. Жак зовет на Сардинию на пару деньков.

Ах, Жак. Явился – не запылился. Наверное, Белла и бровью бы не повела, доведись ей очнуться через пять лет в будущем в чужой квартире.

– Это в декабре-то?

– Мы думаем, сейчас там тихо и романтично.

– Но ты вроде собиралась на Ривьеру с Реналдо.

– Ну, он соскочил, а тут Жак написал, что он в городе и – вуаля! Планы изменились!

Я сажусь на кровать, оглядываю комнату. Кресла с мягким ворсом, которые я купила на первую зарплату от «Кларкнелла». Дубовый комод, привезенный из родительского дома. Старинные бакелитовые светильники, прихваченные Дэвидом из его холостяцкого логова в Тертл-Бей.

Вспоминаю просторный лофт в Дамбо. Обитые голубым бархатом кресла.

– Слушай, я тебе сейчас такое расскажу – закачаешься.

– Да, да, расскажи мне все! – вопит Белла, и я представляю, как она кружится в самом сердце танцпола, расположенного на крыше какого-нибудь парижского отеля, и Жак мягко обнимает ее за талию.

– Даже не знаю, с чего начать. Я спала и… вроде бы не спала. И очутилась в той квартире с тем парнем. Клянусь, все было как наяву! Словно я действительно там побывала. С тобой похожее случалось?

– Ничего подобного, дорогуша! Мы отправляемся в квартал Маре!

– Что? Куда?

– Ой, прости, это я не тебе. Тут у всех с утра маковой росинки во рту не было, да и вообще пора закругляться. Мы тусим уже целую вечность. Подожди, ты сказала – все было как во сне? Эй, а где он это сделал – на террасе или в ресторане?

В трубку врывается разноголосица звуков, хлопанье двери и – тишина.

– В ресторане, – вздыхаю я. – Давай поговорим позже, когда ты прилетишь домой.

– Да нет же, я вся внимание! Я тебя слушаю!

– Нет, не слушаешь, – улыбаюсь я. – Будь там поосторожнее, хорошо?

Так и вижу, как Белла мученически закатывает глаза.

– Да будет тебе известно, – менторски заявляет она, – что во французском и слова-то такого нет, «поосторожнее».

– Враки. А что же тогда означает beaucoup? – хмыкаю я, исчерпав этим загадочным словом все свои познания французского.

– Совсем не то, что ты думаешь, – хохочет Белла. – Но вот что я тебе скажу – тебе тоже не мешало бы как следует повеселиться.

– А я и веселюсь.

– Дай-ка я угадаю. Дэвид смотрит новости по Си-эн-эн, а ты накладываешь маску на лицо. Вот веселуха. А ведь вы только что обручились!

– Не выдумывай, – я трогаю щеку, – какая такая маска? Сплошная сухая кожа!

– Как собеседование? – интересуется Белла. – Я не забыла! Я просто запамятовала!

– Все прошло великолепно, честно. Считай, я уже принята.

– Разумеется, принята. В противном случае во Вселенной жахнет еще один Большой взрыв, а с научной точки зрения такое попросту невозможно. Если я ничего не путаю.

У меня начинает сосать под ложечкой.

– Как вернусь, оттопыримся по полной! С утра пораньше! – обещает Белла.

В трубке снова хлопает дверь, и меня оглушает гул всевозможных звуков. Белла дважды кого-то целует.

– Я не люблю оттопыриваться с утра пораньше, ты же знаешь, – протестую я.

– Зато ты любишь меня!

Белла отключается, и последнее, что я слышу, это рев голосов и какофонию музыки.

В спальню заходит взъерошенный Дэвид. Снимает очки, трет переносицу.

– Устала? – спрашивает он.

– Да не особо.

– Вот и я тоже.

Он карабкается на кровать, обнимает меня, но… Но я не могу. Только не сегодня.

– Пить хочется, – вру я. – С шампанским переборщила. Тебе принести воды?

– Ага, – зевает Дэвид. – И сделай милость, потуши свет.

Я поднимаюсь, щелкаю выключателем и направляюсь в гостиную. Однако вместо того чтобы налить воды, подхожу к окну. Телевизор выключен. Улицы внизу залиты огнями. Уже далеко за полночь, но жизнь на Третьей авеню бьет ключом. Толпы гогочущей молодежи движутся в бары нашей юности – «Джошуа-Три» и «Меркьюри-бар», чтобы до утра отплясывать под музыку девяностых, тех самых девяностых, в которых этой молодежи не было и в помине. Я стою у окна. Мало-помалу шум улиц стихает, и Нью-Йорк переходит на вкрадчивый шепот. Минует несколько часов. Или мне только так кажется? Когда я наконец ныряю под одеяло, Дэвид беспробудно спит.

Глава пятая

Я получаю работу, как же иначе! Они звонят мне через неделю и предлагают зарплату чуть меньше той, на которую я надеялась. Я успешно торгуюсь с ними и на следующий день подаю заявление об увольнении по собственному желанию. Отрабатываю положенные две недели и восьмого января получаю расчет. Через год, чуть ли не день в день, мы с Дэвидом поселяемся в Грамерси. Нам сдают в субаренду чудесную немеблированную квартиру в облюбованном нами доме.

– Поживем здесь, пока что-нибудь не выставят на продажу, – говорит Дэвид.

Еще через год одна из квартир выставляется на продажу, и мы ее покупаем.

Дэвид приступает к работе в хедж-фонде, основанном его бывшим шефом из «Тишмана». Меня повышают до старшего юриста.

Проходит четыре с половиной года. Осень, зима, весна, лето – по кругу. Все идет так, как мы и задумывали. Все. Кроме одного – нашей свадьбы. Мы с Дэвидом так и не поженились. Так и не назначили дату. Отговорок у нас море. Мы вертимся как белки в колесе, и это чистая правда. Нам некуда торопиться, мы пока не планируем обзаводиться детьми. Мы хотим вдоволь попутешествовать. Мы поженимся, когда придет время, но время так и не приходит. В один год у отца Дэвида прихватило сердце, в другой мы переезжали с квартиры на квартиру. Всегда-то у нас находятся причины, веские причины, однако они ничего толком не объясняют. А все дело в том, что стоит нам начать обсуждать свадьбу, как я вспоминаю тот самый час с тем самым незнакомцем из того самого сна в ту самую ночь и пресекаю все обсуждения на корню.

Я даже побывала у психотерапевта, потому что беспрестанно думала о той самой ночи. Она так крепко врезалась мне в память, словно все произошло со мною взаправду. Я лезла на стены, но никому ничего не рассказывала. Даже Белле. Да и что бы я ей сказала? Что проснулась в будущем и занялась любовью с незнакомым мне парнем? Самое ужасное, Белла вполне могла бы мне поверить.

Насколько я понимаю, работа психотерапевта заключается в том, чтобы выяснить, какая такая идея фикс гвоздем засела в вашем мозгу, и помочь вам от нее избавиться. Поэтому спустя неделю я отправилась в Верхний Вест-Сайд к одному хваленому доктору. Все прославленные мозгоправы селятся в Верхнем Вест-Сайде.

В кабинете моего психолога, светлом и благопристойном, царила атмосфера дружелюбия и немного пугающей стерильности. Единственным его украшением служило неведомое мне гигантское дерево. Искусственное оно или живое, я понять так и не смогла. Оно стояло в ногах кушетки, позади стула врача, и дотронуться до него не представлялось никакой возможности.

Доктор Кристина была из тех профессиональных врачевателей душ, которые предпочитают, чтобы их называли по именам. Они искренне верят, что это располагает к ним пациентов. Однако доктор Кристина к себе не располагала. Под ворохом надетых на нее льняных, шелковых и хлопковых туник от «Эйлин Фишер» терялись и ее формы, и ее возраст. Навскидку я дала бы ей лет шестьдесят.

– Что привело вас ко мне? – спросила она.

Однажды я уже сталкивалась с психотерапевтом. После смерти брата. Пятнадцать лет назад, в 1:37 ночи, в нашем доме появились полицейские и сообщили, что мой брат погиб. Вождение в нетрезвом виде. Роковая случайность. Нет, не он вел машину. Он был на пассажирском сиденье. Страшный крик матери до сих пор звенит у меня в ушах.

Психотерапевт вынуждал меня вспоминать о брате и нашей с ним дружбе и даже рисовать картины аварии, какими они виделись моему воображению. Мне, двенадцатилетней, все это казалось несусветной чушью. Я ходила к нему месяц, может, чуть дольше. Я давно выкинула его из головы, и единственное, что помню, – это как после сеансов мы с мамой останавливались у лотка мороженщика, словно я была семилетним ребенком, а не почти тринадцатилетним подростком. Мороженого мне обычно не хотелось, но я тем не менее заказывала два мятных шарика с шоколадной крошкой. Я чувствовала, что должна подыграть маме. И я ей подыгрывала. И подыгрываю до сих пор.

– Мне приснился диковинный сон. То есть я хочу сказать, со мной произошло нечто невероятное.

Доктор кивнула. Шелка заколыхались.

– Вы хотите поговорить об этом?

Да, хочу. Я рассказала о помолвке, о том, что выпила слишком много шампанского, заснула и проснулась в 2025 году в странной квартире с мужчиной, которого прежде не встречала. О том, что я переспала с ним, я умолчала.

Выслушав мою исповедь, доктор Кристина долго не отводила от меня изучающих глаз. У меня даже мурашки по спине побежали.

– Опишите своего жениха, – попросила она.

Я успокоилась. Смекнула, к чему она клонит. К тому, что я сомневаюсь в Дэвиде и мое подсознание пришло мне на выручку, создав альтернативную реальность, в которой надо мной не висел бы дамоклов меч предстоящего супружества.

– Он чудесен, – запротестовала я. – Мы вместе уже более двух лет. Он амбициозен, знает, чего хочет от жизни, и очень добр. Мы слеплены с ним из одного теста.

– Изумительно, – улыбнулась доктор Кристина. – Какой, по вашему мнению, была бы его реакция на произошедшее с вами?

Дэвиду о своих переживаниях я не обмолвилась ни словом. По вполне понятным причинам. Ну, призналась бы я ему, и что дальше? Он бы решил, что я помешалась, и был бы прав.

– Он сказал бы, что это просто сон и что я слишком переволновалась из-за собеседования.

– Значит, это был просто сон?

– Да мне-то откуда знать? Это я у вас хотела спросить.

– Мне кажется, – откинулась в кресле доктор, – вы отчаянно не желаете признавать, что это был сон, и в то же время испытанное вами не дает вам покоя, так как вы не понимаете его смысла.

– И что же, по-вашему, я испытала?

Мне было искренне любопытно, к чему она ведет.

– Я назвала бы это предчувствием. Предостережением. Психосоматическим расстройством.

– То есть, как ни крути, сном?

Она рассмеялась. Очень мелодично, лаская слух. Вновь затрепетали шелка.

– Ну, порой случаются совершенно необъяснимые явления.

– Какие, например?

Она молча уставилась на меня. Наше время истекло.

После сеанса я почувствовала странное облегчение. У меня словно открылись глаза, и я наконец-то увидела все приключившееся со мной в истинном свете: я помешалась. Ну и ладно. Теперь груз ответственности за мой причудливый сон лежит на плечах моего терапевта. А я умываю руки. Пусть доктор Кристина ломает голову над безумием моих грез точно так же, как она ломает голову над чудачествами разведенных супругов, сексуально несовместимых пар и маменькиных сынков. И на четыре с половиной года я позабыла к ней дорогу.

Глава шестая

Июнь. Суббота. Я собираюсь позавтракать с Беллой. Поверить не могу, что мы не виделись почти два месяца! Мы еще ни разу не расставались так надолго, даже в 2015 году, когда Белла целых полтора месяца безвылазно проторчала в лондонском Ноттинг-Хилле, рисуя картины.

В этот раз все дело во мне – я с головой ушла в работу. Чудесную, но совершенно невыполнимую работу. Не просто тяжелую – невыполнимую. Каждый день на меня наваливаются дела, с которыми мне не справиться и за неделю. Я ничего не успеваю. С Дэвидом я вижусь от силы пять минут по утрам, когда мы спросонья приветствуем друг друга на кухне. Единственная отрада, что наши желания совпадают. Мы оба трудимся не покладая рук на благо будущего. Того самого будущего, в котором нам так хочется жить. Которое видится нам одним и тем же.

На улице льет как из ведра. Весна в этом 2025 году выдалась дождливая, что, впрочем, неудивительно, однако не так давно я обзавелась несколькими новыми платьями и хотела бы ими пощеголять. Белла обзывает меня «консерваторшей» за излишнюю, по ее мнению, строгость в одежде, и сегодня я мечтала сразить ее наповал. Но, видимо, не судьба. Я натягиваю джинсы, белую футболку «Мейдвелл», плащ от «Бёрберри» и резиновые, доходящие до щиколотки сапожки. За окнами плюс восемнадцать. В плаще я, конечно, сопрею, но без него замерзну.

Мы договорились посидеть в «Бюветт», крошечном французском бистро в Вест-Виллидже, которое вот уже десять лет является нашим излюбленным местом встречи. Здесь подают самые восхитительные яйца пашот и самые чудесные крок-месье на всем белом свете и варят самый крепкий и ароматный кофе. Прямо сейчас я бы, наверное, выпила целый литр.

Белла обожает это местечко. Знает по именам всех официантов. Раньше, лет десять назад, она часто захаживала сюда, чтобы набросать эскизы.

Я беру такси. Терпеть не могу опаздывать, хотя Белла наверняка замешкается и мне придется ждать ее минут пятнадцать – двадцать. Сколько с Беллой ни договаривайся, она все равно появится минимум на пятнадцать минут позже назначенного срока. Белла постоянно теряется во времени. Постоянно.

Однако сегодня, когда я захожу в бистро, она чинно сидит у окна за столиком на двоих.

На ней алый бархатный пиджак и длинное, слишком длинное для ее метра шестидесяти платье в цветочек с мокрым подолом. Волосы ее распущены и шелковыми, мягкими, как пряжа, локонами ниспадают на плечи. Белла прекрасна. Каждый раз, когда я ее вижу, у меня захватывает дух.

– Поверить не могу! – восклицаю я. – Никак ты меня обскакала?

– Не терпелось с тобой увидеться. – Белла запрокидывает голову, и золотые серьги-обручи мелодично позвякивают, стукаясь об ее шею.

Она вскакивает со стула и крепко-крепко обнимает меня. Я утыкаюсь ей в плечо и с наслаждением вдыхаю знакомый аромат чайного дерева, лаванды и чуточки корицы.

– Я мокрая как мышь! – противлюсь я, но объятий не разжимаю. Наконец-то мы снова вместе. – Я жутко по тебе скучала.

Я засовываю зонтик под стул и вешаю на спинку плащ. Внутри прохладнее, чем мне бы хотелось, и я зябко потираю руки.

– Ты повзрослела. Выглядишь как-то старше, – говорит Белла, удивленно разглядывая меня.

– Вот спасибо, – веселюсь я. – Значит, я превратилась в старую каргу?

– Да ну тебя, я совсем не про то, – отмахивается Белла. – Кофе?

Я киваю.

Она приподнимает чашку, привлекая внимание официанта. Белла заходит в это бистро намного чаще, чем я. Она живет в трех кварталах отсюда, на углу Бликер-стрит и Чарльз-стрит, в особняке из бурого камня. Ее квартира, которую отец купил ей два года назад, занимает целый этаж. Квартира роскошна, богемна, красочна, изящна и отделана с неповторимым, присущим только Белле изумительным вкусом.

– А где же наш дорогой Дэйв? – интересуется Белла.

– В спортзале, – отвечаю я, расправляя салфетку.

– В спортзале?

– Ну, он так сказал.

Белла открывает и закрывает рот. Видимо, ей очень хочется подтрунить над ним, но она не решается. Дэвид ей нравится. То есть я надеюсь, что нравится. Думаю, она предпочла бы видеть рядом со мной кого-нибудь более рискованного или даже безрассудного, способного растормошить меня, вывести за рамки рутинной обыденности. Вот только она забывает, а может, и не понимает, что мы с ней не одного поля ягоды и Дэвид – именно тот, кто мне нужен. Тот, с кем я хочу прожить всю свою жизнь.

– Давай, рассказывай, – тереблю ее я, – как твоя галерея? Как Европа?

Пять лет назад Белла выставляла свои работы в маленькой художественной галерее «Олеандр» в Челси, на северо-западе Нижнего Манхэттена. Выставка имела успех, публика раскупила все, и через некоторое время Белла привезла туда новые картины. Прошло два года, и Олеандр, владелец, предложил Белле приобрести у него галерею. Белла согласилась и купила ее на деньги своего трастового фонда. Теперь она рисует меньше, чем прежде, но я рада, что жизнь ее наконец прочно вошла в колею и обрела некое подобие стабильности. Теперь уж она не сорвется невесть куда и не исчезнет на несколько бесконечных недель.

– Мы распродали почти все работы Депреше. Поверить не могу, что ты все пропустила. Зла не тебя не хватает. Это была выдающаяся выставка. Лучшая из всех, которые я когда-либо устраивала.

Так Белла говорит о каждом художнике. Каждая выставка, по ее словам, «божественна, чудесна, головокружительна». Жизнь для нее – сплошной праздник.

– Дела идут в гору, так что я подумываю нанять еще одну Хлою.

Хлоя – помощница Беллы. Последние три года она работает на Беллу и заведует складом «Олеандра». Она уже дважды поцеловала Беллу, но, похоже, это ничуть не сказалось на их деловых отношениях.

– Так найми.

– У меня появится время заняться скульптурой, а может, я снова начну рисовать. Сколько месяцев я не держала в руках кисточку!

– Порой приходится чем-то жертвовать, чтобы воплотить свои мечты в реальность.

Белла криво улыбается. Приносят кофе. Я вливаю в него сливки и медленно отпиваю дурманящий напиток.

Поднимаю глаза и вижу ухмыляющееся лицо Беллы.

– Чего ты?

– Да ничего. Ну ты даешь! «Жертвовать, чтобы воплотить свои мечты в реальность»! Где ты такого нахваталась? Нормальные люди так не говорят.

– Зато так говорят бизнесмены. Главы компаний. Генеральные директора.

Белла закатывает глаза.

– Господи, в кого ты превратилась…

– Брось, я всегда была такой.

– Не знаю, не знаю… – Белла качает головой, подпирает подбородок руками и пристально смотрит на меня.

Я понимаю, к чему она клонит, но не собираюсь это обсуждать. Действительно ли я всегда была такой? Или в детстве, до смерти брата, я была совсем иной? Беззаботной и легкомысленной девчонкой? Почему мне втемяшилось в голову тщательно распланировать свою жизнь? Потому что я не хотела, чтобы однажды ночью кто-то возник на пороге моего дома и выбил почву у меня из-под ног? Возможно. Но прошлого не вернешь, и теперь я такая, какая есть.

К нам подходит официант, и Белла вопросительно приподнимает бровь, словно спрашивая, готова ли я?

– Да, заказывай.

Белла переходит на французский и, указывая на выбранные в меню блюда, советуется с официантом. Я с упоением слушаю ее речь, наслаждаясь ее звонким, веселым голосом. Белла пыталась научить французскому и меня, но из этой затеи ничего не вышло. Бытует мнение, что языки легче даются тем, у кого доминирует правое полушарие мозга, но мне кажется, это все ерунда. Я думаю, что для общения на чужом языке требуется некая раскрепощенность, свобода самовыражения, умение перевоплощаться. Способность переворошить, словно груду камней, все таящиеся в голове слова и извлечь именно те, что несут в себе сокровенный смысл.

Как-то мы вместе провели в Париже четыре дня. Было нам тогда по двадцать четыре года, Белла посещала летнюю художественную школу, и я приехала ее навестить. В самый разгар ее романа с официантом, работавшим в кафешке четырнадцатого округа. Мы жили в квартире родителей Беллы на улице Риволи. Белла ненавидела это место. «Куда ни глянь, одни туристы», – кипятилась она, хотя мне казалось, что Париж принадлежал только французам, и никому более.

Поэтому все четыре дня мы провели на задворках французской столицы. Вечерами ужинали в бистро на Монмартре, днями бродили по художественным галереям в квартале Маре. Парижские каникулы оставили неизгладимый след в моем сердце. Я ведь довольно редко выбираюсь за пределы Соединенных Штатов. Все мои путешествия – это поездка в Лондон с моими родителями и Дэвидом да ежегодные паломничества на острова Теркс и Кайкос с родителями Дэвида. Париж открыл для меня абсолютно другой мир. Иноземный, старинный, необыкновенный. Мир, будто специально созданный для Беллы.

Может быть, мне следовало ощущать пропасть между нами. Ну как же: моя лучшая подруга чувствовала себя в Париже как дома, а я не находила места в этой чужой для меня стране. Однако все было совсем не так. Я пребывала на седьмом небе от счастья. Неважно, что я была немного не в своей тарелке, – важно, что Белла все равно нянчилась со мной, все равно желала – всегда, постоянно, – чтобы я была рядом с ней как неотъемлемая часть ее вольной, насыщенной событиями жизни.

– Вернемся к нашим баранам, – хмыкнула Белла, когда официант удалился. – Я думаю, жертвенность и достижение целей не имеют между собой ничего общего. Чтобы претворить мечту в жизнь, нужно не урезать себя во всем, довольствуясь малым, а жить на полную катушку, не боясь хватить лишку.

Я отхлебываю кофе. Порой мне кажется, что Белла свалилась с луны: она жонглирует фразами и философскими идеями, понятными только людям ее круга. Людям, которые ни разу не сталкивались с настоящей трагедией. Никто из потерявших в двенадцать лет родную душу никогда не заявит с бесстрастным лицом: «Значит, на то были причины».

– Ладно, пусть каждый останется при своем, – отмахиваюсь я. – Слушай, я сто лет тебя не видела, давай, заговори меня до смерти о Жаке.

Белла улыбается, и краска смущения, заливая ей щеки, поднимается вверх, до самых ушей.

– Что случилось?

– Мне надо кое-что тебе рассказать.

Белла протягивает руку и касается моего запястья.

Я мгновенно напрягаюсь, словно Белла задела какую-то чувствительную струну в моей душе – струну, которую только она одна в состоянии обнаружить. «Она познакомилась с кем-то, – озаряет меня. – Влюбилась». У меня болезненно ноет сердце. Я знаю, что произойдет дальше, и мечтаю лишь об одном: пройти все стадии влюбленности Беллы – увлеченность, одержимость, отвращение, отчаяние, апатию – прямо здесь и сейчас, за чашечкой кофе, – и покончить с ними.

– Как его зовут?

Белла изумленно моргает.

– У меня что, все на лице написано? – растерянно спрашивает она.

– Для меня – да.

– Его зовут Грег, – звонко провозглашает она, вложив в один этот слог всю мощь своего голоса, и отпивает газированную воду. – Он архитектор. Мы переписывались в «Бамбле», на сайте знакомств.

Кофейная чашка чуть не выскальзывает из моих рук.

– Ты пользуешься «Бамблом»?

– Ну да. Понимаю, ты думаешь, стоит мне зайти в магазин купить молока, как я тут же с кем-нибудь познакомлюсь, но, знаешь, в последнее время мне хотелось чего-то другого, а ничего интересного не подворачивалось.

Я перебираю в уме последних ухажеров Беллы, но вспоминаю только фотографа Стивена Миллза. А с ним она встречалась прошлым летом. Почти год назад.

– Кроме Аннабелль и Марио, – ехидничаю я.

Аннабелль и Марио – семейная пара коллекционеров, с которыми Белла крутила недолгую, но пылкую любовь.

– Как же без них, – хитро стреляет она глазами.

– Так что с этим Грегом? – напрямую спрашиваю я.

– Мы вместе всего три недели, Данни, но он просто чудо. Такой классный. Милый и умный. И я… Я надеюсь, он тебе понравится.

– Милый и умный, – хмыкаю я. – Грег, значит?

Она кивает, но тут в облаках пара нам приносят заказанную еду. Яйца пашот и хрустящие французские гренки с икрой, тосты с пюре из авокадо и блюдо с ажурными тонкими блинчиками, присыпанными сахарной пудрой. У меня начинают течь слюнки.

– Еще кофе? – спрашивает официант.

Я киваю.

– Ням-ням, – бормочу я, накидываясь на тост с авокадо. – Объедение.

Яйцо пашот сочится желтком, я ловлю его ложкой, перекладываю к себе на тарелку и до неприличия сладострастно вздыхаю.

– Да ты прямо как безработный на благотворительном обеде, – прыскает Белла.

– Что-что, а работа у меня имеется, – обиженно фыркаю я, подбираясь к блинчикам.

– Ну да, разумеется. – Белла слегка клонит голову набок. – И как она? Пашешь как вол?

– Пашу. Зато работа – лучше не придумаешь.

Меня так и подмывает съязвить, что не всем же груши околачивать, некоторым приходится и спину гнуть, чтобы свести концы с концами, но я сдерживаюсь. Я давно поняла, что грань между объективной критикой и огульным порицанием слишком тонка и не стоит переходить ее, дабы не разрушить нашу дружбу с Беллой.

– Думаю, еще годик, и я стану партнером фирмы.

Белла нетерпеливо ерзает на стуле, платье сбивается набок, сползая с плеча и немного обнажая ключицу. Белла – обладательница пышных форм и соблазнительной фигуры, но сейчас она кажется мне осунувшейся и похудевшей. Помню, в тот месяц, когда за ней увивался Исаак, она потеряла пять килограммов.

А теперь вот Грег. В мою душу закрадывается нехорошее предчувствие.

– Давайте поужинаем все вместе, – предлагает Белла.

– Все вместе?

– Ну да, и Грега прихватим.

Белла закусывает верхнюю губу, выпускает ее и просительно глядит на меня голубыми глазами.

– Данни, можешь мне не верить, но с Грегом у нас все совсем-совсем по-другому. Между нами настоящее чувство, понимаешь?

– У тебя со всеми настоящие чувства.

Белла сердито щурит глаза, и некоторое время мы молча играем в гляделки. Но я не умею отказывать Белле.

– Хорошо, – покорно вздыхаю я, – давайте поужинаем. Выбирай любую ближайшую субботу, она твоя.

Лицо Беллы просветляется, она накладывает на тарелку яйца и блинчики и принимается за еду с аппетитом, который меня несказанно радует. Дождь прекращается, облака рассеиваются, и на небе снова появляется солнце. Когда мы выходим, на улице почти сухо.

Глава седьмая

– А что стряслось с синей рубашкой?

Дэвид появляется из спальни в наглухо застегнутой черной рубашке и темных джинсах. Мы опаздываем. Через десять минут нам надо быть в Сохо, в ресторанчике «Рубироса», но, чтобы добраться до него, нам потребуется минут двадцать. Как минимум. Белла наверняка опоздает, однако не стоит давать ей ни единого шанса меня обставить. Нельзя нарушать заведенный порядок. Я еще от недавнего завтрака с ней не оправилась.

– А с этой что не так? – Дэвид придирчиво разглядывает себя в висящем над диванчиком зеркале.

– Да все так, просто я думала, ты наденешь синюю.

Дэвид плетется обратно в спальню. Я занимаю его место перед зеркалом и крашу губы. На мне черная водолазка без рукавов, синяя шелковая юбка и туфли на каблуках. За окном плюс девятнадцать, однако к вечеру обещают похолодание до плюс семнадцати, и я размышляю, не взять ли мне с собой пиджак.

Дэвид возвращается, на ходу застегивая синюю рубашку.

– Теперь ты счастлива?

– Еще как, – хмыкаю я. – Вызовешь такси?

Дэвид утыкается в смартфон, а я проверяю, не забыла ли я ключи, мобильник и браслет с золотыми бусинами, который полгода назад одолжила у Беллы, да так ей и не отдала.

– Такси подадут через две минуты.

Когда мы подъезжаем к ресторану, Белла поджидает нас у входа. Я теряюсь: она снова взяла надо мной верх. Да и с Грегом, похоже, все кончено, так что ужинать придется втроем. Ну, нам не привыкать. Такое уже случалось дважды: с Даниэлем-галеристом и, если я ничего не путаю, с Даниэлем-барменом. На меня накатывает раздражение, которое быстро сменяется жалостью и покорностью неизбежному. Все как всегда. Всегда одно и то же.

– Прости, – извиняюсь я, выбираясь из машины.

Дверь ресторана распахивается, и передо мной вырастает Грег. Который вовсе не Грег. Потому что он Аарон.

Аарон.

Аарон, чье лицо четыре с половиной года стояло у меня перед глазами. Аарон, чье имя я мысленно повторяла вновь и вновь. Аарон, средоточие томящих вопросов и грез, неотступно преследовавших меня все это время, явился ко мне во плоти и крови.

Так, значит, это был не сон… Ну разумеется нет. Вот же он высится прямо передо мной! Это же он! Он самый! Не киноактер, виденный мною в фильме. Не коллега по работе, с которым я когда-то крупно повздорила. Не попутчик, занимавший соседнее со мной кресло в самолете. Нет, он именно тот, кто он есть, – парень из лофта.

Я отшатываюсь. В голове сумбур. Что делать? Закричать? Дать деру? Но я, словно пригвожденная, застываю на месте. Ноги мои прорастают в асфальт. Вот и ответ на все вопросы: Аарон – парень моей лучшей подруги.

– Милый, это моя лучшая подруга Данни. Данни, а это Грег!

Белла прижимается к нему, обнимает его за плечи.

– Привет, – здоровается он. – Много о тебе наслышан.

Он поднимает мою безвольно повисшую ладонь и пожимает ее. Я жадно всматриваюсь в его лицо, ища малейшие проблески узнавания, но… Конечно, ничего не нахожу. Что бы между нами ни произошло, оно еще не случилось.

Дэвид протягивает руку. Я цепенею, открыв рот, и забываю его представить.

– Это Дэвид, – кое-как выдавливаю я из себя.

Дэвид в синей рубахе пожимает руку Аарону в белой рубахе. Белла светится от счастья. Я хватаю пересохшим ртом внезапно ставший разреженным воздух. Здесь нечем дышать. Мы вот-вот задохнемся!

– Идемте?

Я еле волочу ноги вслед за Грегом-Аароном. Поднимаюсь по ступенькам, захожу в набитый битком ресторан.

– Аарон Грегори, – говорит он администратору.

«Аарон Грегори» молнией мелькает у меня в мозгу. Естественно! Его водительские права!

– Аарон?

– Ах да. Моя фамилия Грегори, но так уж повелось, что друзья зовут меня Грегом.

Легкая тень улыбки скользит по его губам. Такой знакомой мне улыбки. Я теряю самообладание.

Тону. Колени подкашиваются, пол уходит из-под ног, и вот уже я, никем не замечаемая, словно выпущенное из катапульты ядро, несусь сквозь пространство и…

…время.

– Аарон…

Он косится на меня. Он, что б мне провалиться, он! Белла шутит, и Дэвид разражается смехом. Я вдыхаю запах французской розы – духов Беллы, которые можно достать только во Франции.

– Знаю, ты обо мне невысокого мнения, однако я не так плох, как ты думаешь, – подмигивает мне Аарон.

– Невысокого мнения? – ошеломленно бормочу я, спотыкаясь на каждом слове.

– Ну да.

Мы движемся за администратором. Огибаем барную стойку и змейкой проскальзываем между столиками, где две парочки сосредоточенно поедают пиццу и тянут красное вино из широких бокалов.

– Догадаться нетрудно, – шепчет Аарон. – Ты так на меня смотришь. Да и Белла многое мне рассказала.

– И что же она тебе рассказала?

У арки, ведущей во второй зал, Аарон останавливается и протягивает руку, пропуская меня вперед. Я прохожу, задевая плечом его ладонь. О нет, как такое возможно?

– Она рассказывала, что постоянно встречалась с парнями, которые вытирали об нее ноги, а ты, ее чудесная подруга, всегда прибегала по первому зову, чтобы склеить ее разбитое сердце. Она также предупредила меня, что ты вряд ли проникнешься ко мне любовью с первого взгляда.

Мы подходим к столику слева у стены. Из-под арки выныривают Дэвид и Белла.

– Чур, я в углу! – кричит она, плюхается на стул, подбирая под себя ноги, и усаживает меня рядом с собой.

Дэвид и Аарон устраиваются напротив нас.

– И что здесь самое вкусное? – Аарон широко улыбается, берет Беллу за руку и нежно поглаживает ее пальцы.

Я утыкаюсь в меню, хотя и без того знаю, что мы закажем. Пиццу с руколой и салат «Рубироса».

– Все, – смеется Белла, пожимая руку Аарона.

Грудь ее взволнованно вздымается. На ней коротенькое черное платье с оборками и пышными розами от «Зе Куплес», которое мы вместе выбирали в магазине, ярко-зеленые замшевые туфли на каблуках и огромные зеленые пластиковые серьги, то и дело бьющие ее по щекам.

Я прячу глаза. Пытаюсь отгородиться от Аарона, сидящего от меня в полуметре.

– Белла говорит, ты архитектор, – заводит разговор Дэвид, и сердце мое переполняется от любви к нему.

Он всегда знает, о чем спросить и как вести себя в обществе. Правила светского этикета он выучил назубок.

– Верно, – усмехается Аарон.

– А я думала, архитекторов в природе не существует, – ворчу я, не отрываясь от меню.

– Вот он я, – тычет себя в грудь Аарон, покатываясь со смеху. – И я существую.

Я поднимаю на него глаза.

– Она намекает на давнишнюю статью Минди Калинг, написанную миллион лет назад, – неодобрительно мотает головой Белла. – Она утверждает, что архитекторы – выдумки сценаристов романтических комедий.

– Она утверждает? – уточняет Аарон, показывая на меня пальцем.

– Да нет же! Минди! Так утверждает Минди.

По-моему, статью опубликовали в «Нью-Йорк таймс» и называлась она примерно так: «Мифические образы женщин из романтических комедий». В ней Минди разделала под орех мужчин-архитекторов, сочтя их неуемным плодом девичьих фантазий. Досталось и девушкам-трудоголикам и эфемерным девицам мечты. Им Минди также наотрез отказала в праве на существование. А теперь вопрос: кем же в таком случае являемся мы с Беллой?

– Если уж откровенно, – поправляю я подругу, – Минди так отозвалась об архитекторах – писаных красавцах.

Белла хохочет. Перегибается через стол и берет Аарона за руку.

– Слушай, ты нарвался на комплимент. Цени!

– О, ну спасибо тогда.

– Мой отец архитектор, – пожимает плечами Дэвид, но мы его не слушаем. Мы заняты выбором блюд.

– Ребята, вы что будете, – спрашивает Белла, – красное или белое?

– Красное, – в один голос восклицаем мы с Дэвидом.

Белое мы не пьем. Иногда мы пьем розовое, но исключительно летом, а разве то, что творится сейчас за окном, можно назвать летом?

Подлетает официант, и Белла заказывает «Бароло». Пока мы с одноклассниками в старшей школе стопками глушили водку «Смирнофф», Белла удаляла осадок из каберне, переливая вино в декантер.

Я не большая любительница выпить. В школе выпитый накануне алкоголь не давал мне вставать с петухами и мешал утренним занятиям или пробежкам. Сейчас со мной происходит то же самое, только хуже: я не могу сосредоточиться на работе. С тех пор как мне перевалило за тридцать, даже стакан вина валит меня с ног. А после аварии родители ввели в нашем доме сухой закон. Никому не дозволялось выпить ни глотка спиртного. Даже с наперсток. Родители до сих пор не употребляют ни капли.

– Что-то меня сегодня на мясо потянуло, – задумчиво произносит Дэвид.

Мясо? Но мы ведь всегда заказываем либо пиццу с руколой, либо классическую пиццу!

– И меня, – заговорщически ухмыляется Аарон. – Давай сообразим на двоих?

– На двоих я еще ни разу не соображал, – довольно улыбается Дэвид и, хитро поглядывая на меня, кивает на Аарона. – А он мне нравится.

Я смущена, сбита с толку, ошарашена. В голове моей стучит одна только мысль: Аарон – возлюбленный Беллы. Не какое-то там надуманное предостережение, а живой человек, сидящий напротив моей лучшей подруги. Рубаха-парень, веселый, добродушный и в то же время надежный и серьезный. Балагур. Хотя обычно из парней Беллы слова клещами не вытянешь.

Будь он кем-то иным, я бы только порадовалась за нее. Но он тот, кто он есть.

– Где ты живешь? – спрашиваю его я, вспоминая высоченные стены просторного лофта и громадную кровать у окна с потрясающим видом на город.

– В Мидтауне.

– В Мидтауне?

– Ну да, зато до работы близко, – пожимает он плечами.

– Я сейчас…

Я вскакиваю и стремглав несусь в узенький коридор, в туалетную комнату.

– Что случилось? – настигает меня Дэвид. – Ты просто сама не своя. Что происходит?

– Мне нехорошо, – лепечу я.

– Что с тобой?

Я смотрю на него. В его глазах тревога и… что-то еще. Удивление? Досада? Все может быть, я действительно веду себя донельзя странно.

– Не знаю. Внезапно накатило. Прошу тебя, уйдем отсюда.

Он оглядывается, словно сквозь стену пытаясь рассмотреть оставшихся в зале Беллу и Аарона, наверняка озадаченных не меньше него.

– Тебя тошнит?

– Похоже на то.

Дэвид смягчается. Теперь он само участие и забота.

– Я скажу Белле и Аарону, – говорит он, обнимая меня. – Иди на улицу и жди меня там. Я вызову такси.

Я киваю. Выхожу из ресторана. На улице заметно похолодало. Зря я не прихватила пиджак.

Появляется Дэвид. В руках у него моя сумка, за спиной – Белла.

– Он тебе не понравился, – цедит она сквозь зубы и воинственно скрещивает на груди руки.

– О ком ты? Ах! Нет. Просто мне нехорошо.

– Не рассказывай сказки! Ты с гриппом в Токио полетела, а тут с каким-то легким недомоганием справиться не можешь! Чепуха. Просто тебя тошнит от Аарона.

– Неправда, – защищаюсь я, хватаясь за живот. – А с гриппом мне пришлось лететь. Это было по работе!

Еще немного, и меня вправду вырвет. Прямо на ее зеленые замшевые туфли.

– А мне он понравился, – пытается примирить нас Дэвид. – Да и Данни тоже, я уверен. Недавно ее знобило, но мы не захотели отменять встречу.

«Какой же он милый, – с благодарностью думаю я. – Врет и не краснеет. И все ради меня».

– Я позвоню тебе завтра, – обещаю я Белле. – Приятного вам ужина.

Белла упрямо не трогается с места, но подъезжает наше такси, Дэвид открывает дверцу, и я очертя голову ныряю внутрь. Дэвид обходит машину, забирается на сиденье рядом со мной, и мы катим по Малберри-стрит. Белла скрывается в недрах ресторанчика.

– Как думаешь, ты чем-то отравилась? – наклоняется ко мне Дэвид. – Что ты ела?

– Да, наверное, отравилась, – бормочу я, приваливаясь к окну.

Дэвид обнимает меня за плечи и достает телефон. Когда мы приезжаем домой, я переодеваюсь в спортивный костюм и валюсь на кровать.

– Помочь чем-нибудь? – спрашивает Дэвид, присаживаясь на краешек кровати и заботливо подтыкая под меня одеяло.

– Полежи со мной, – прошу я, хватая его за руку.

– А вдруг ты заразная? – улыбается он, высвобождая руку и гладя меня по щеке. – Пойду-ка я заварю тебе чаю.

Я скольжу по нему взглядом. По его карим глазам. По его непокорным, спутанным прядям волос. Сколько я ни упрашиваю его пользоваться гелями – все ведь пользуются! – бесполезно.

– Поспи, – шепчет он. – Утром тебе полегчает.

«Если бы», – с горечью думаю я и мгновенно засыпаю. Мне снится, что я снова вернулась в лофт с огромными окнами и голубыми креслами. Аарона там нет, зато есть Белла. Она вытаскивает из верхнего ящика комода его штаны и, потрясая ими, наступает на меня.

– Что они здесь делают? – вопит она.

Я молчу. Но Белла не отстает, надвигается на меня, как грозовая туча. Все ближе и ближе.

– Что они здесь делают? Отвечай, Данни! Выкладывай начистоту!

Я беззвучно открываю рот, как вдруг комната наполняется водой, и я давлюсь словами, которые все равно не в силах произнести.

Глава восьмая

– И снова здравствуйте, – приветствует меня доктор Кристина.

Дерево на месте. «Фальшивка», – понимаю я. Прошло столько лет, а оно ни капли не изменилось.

– Да, здравствуйте, – заикаюсь я. – Похоже, только вам одной я и могу открыть душу.

– И что же скрывается в вашей душе?

Правда, открывшаяся мне. Да, оказавшись в тех апартаментах, я оказалась в будущем. В том самом будущем, которое настанет пятнадцатого декабря. Ровно через пять месяцев и девятнадцать дней. И не надо крутить пальцем у виска. Я с отличием окончила среднюю школу Харритон и удостоилась чести произнести торжественную речь на выпускном вечере. Я была одной из лучших студенток в Йельском университете и в Юридической школе Колумбийского университета. Я не легковерная простушка и не набитая дура. Я уверена: то был вовсе не сон; я получила предостережение, недоброе пророчество и теперь хочу знать, что мне с ним делать. Как мне поступить, чтобы пророчество никогда не сбылось.

– Я встретилась с ним, – говорю я. – С тем мужчиной. Из сна.

Она вздрагивает. Возможно, у меня разыгралось воображение, но я чувствую, как она мысленно потирает руки. У меня сводит скулы – я предпочла бы обойтись без лишней психологической лабуды. Я не хочу, чтобы меня спрашивали, что, где и когда произошло. Сомневались в моей вменяемости. Интересовались, не вижу ли я привидений. Проверяли, нет ли у меня посттравматического синдрома и так далее и тому подобное. Я хочу только одного: отвратить нависшее надо мной будущее.

– А с чего вы взяли, что это был именно он?

– С того, что знаю его как свои пять пальцев. – Я с вызовом окидываю ее взглядом. – Разве я не упоминала, что мы с ним переспали?

– Надо же! – Доктор резко наклоняется вперед, чуть не вываливаясь из коричневого кожаного кресла. В отличие от дерева, кресло настоящее и новое. – А вот это важная деталь. Почему, как вы думаете, вы ее опустили в предыдущую нашу встречу?

– Потому что я помолвлена. Это же очевидно, – фыркаю я.

– Только не для меня.

– Ну, не знаю, – вздыхаю я. – Опустила, и все. Но у меня нет никаких сомнений, что это он. И сейчас он встречается с моей лучшей подругой.

– С Беллой, – уточняет доктор Кристина, перелистывая записи.

Я киваю. Не припоминаю, чтобы я хоть словом обмолвилась с ней о Белле, но, видимо, обмолвилась.

– Вы невероятно дорожите ее дружбой.

– Да.

– И теперь вас терзает чувство вины.

– Ну вообще-то я пока ничего дурного не совершила.

Доктор подозрительно прищуривается. Я озабоченно потираю лоб.

– Итак, вы помолвлены. С тем же самым человеком, о котором вы говорили в последнюю нашу встречу?

– Да.

– Но с тех пор прошло более четырех лет. Вы собираетесь пожениться?

– Ну, некоторые пары никогда не женятся.

Она понимающе кивает.

– И вы с Дэвидом как раз такая пара?

– Послушайте, – скрежещу я зубами, – я просто хочу сделать так, чтобы это не повторилось или не случилось вовсе. Поэтому я и обратилась к вам.

Доктор Кристина откидывается в кресле, то ли желая отдалиться от меня, то ли расчистить себе дорогу к двери.

– Данни, – произносит она, – мне кажется, в вашей жизни происходит что-то неподвластное вашему разуму и это невероятно страшит вас, так как вы привыкли везде и во всем искать причинно-следственные связи.

– Причинно-следственные связи, – повторяю я.

– Итак, что мы имеем? – доктор Кристина вскидывает руки, выгибая ладони наподобие чашечек весов. – Вы переживаете нечто, идущее вразрез с вашими жизненными принципами. Вы не предпринимаете никаких шагов, чтобы это случилось, но – ах! – оно все равно случается.

– Вот именно, – ворчу я. – А мне надо, чтобы не случалось.

– И как вы собираетесь жить с этим дальше?

– Понятия не имею. Это вы мне скажите!

Но время нашего сеанса – кто бы мог подумать! – уже истекло.

* * *

Я решаю отыскать этот лофт. Мне нужны доказательства, мне нужны факты.

В воскресенье Дэвид собирается на работу, а я на пробежку. Без бега я не мыслю свою жизнь. Долгого бега. Все последнее десятилетие я, можно сказать, провела на бегу. Я бегала по Вест-Сайд-Хайвею и Финансовому кварталу, петляя между высоченными зданиями и шлепая подошвами кроссовок по булыжной мостовой. Я бегала по Центральному парку и мимо водохранилища, наблюдая, как палая листва на водной глади меняет цвет от весеннего, сочно-зеленого, к осеннему, желто-янтарному. Я участвовала в двух марафонах и дюжине полумарафонов. Пробежка творит со мной те же чудеса, что и с другими людьми: прочищает мозг, позволяет собраться с мыслями, взбодриться и расслабиться. А еще она дает мне возможность побывать в разных местах. Когда я переехала в Манхэттен, то могла позволить себе жилье только в его районе под названием Адская кухня. Но мне хотелось побывать везде и всюду. И тогда я побежала.

На заре наших отношений с Дэвидом я пыталась и его вытащить на пробежку, но он останавливался после каждой пары кварталов и канючил булочку, так что в конце концов я махнула на него рукой. В любом случае пробежка – дело одиноких. В одиночестве и думается лучше.

Девять утра. Я бегу по Бруклинскому мосту. В воскресную рань туристов здесь кот наплакал. Никто не путается под ногами, и лишь велосипедисты да такие же любители пробежек, как я, изредка проносятся мимо. Я высоко поднимаю голову, распрямляю плечи, прислушиваюсь к биению сердца. Чувствую, что начинаю задыхаться. Я уже давненько не бегала в такую даль, и легкие горят, разрываясь от непосильной нагрузки.

Само здание я, конечно, не видела, но предполагаю, что оно расположено недалеко от воды – возможно, рядом с Плимут-стрит. Я спускаюсь с моста, перехожу на шаг и по Вашингтон-стрит бреду к реке. Пригревающее солнце разгоняет утреннюю дымку, и на гладкой поверхности воды вспыхивают солнечные блики. Я стягиваю свитер и повязываю его вокруг пояса.

Когда-то в Дамбо была паромная переправа, и промышленный душок так до конца и не выветрился из этого района, где величественные пакгаузы стоят бок о бок с дорогущими торговыми лавками и жилыми домами из стекла и бетона. Я перевожу дыхание и понимаю, что совершенно не подготовилась к поискам. Я могла бы поискать в интернете подходящие под описания дома, составить таблицу, проанализировать ее. И о чем я только думала?

Перед входом в парк Бруклин-Бридж я останавливаюсь и пристально разглядываю кирпичный, занимающий целый квартал дом с застекленными верандами. Нет, не он.

Вытаскиваю телефон. Я этот лофт купила (куплю)? Согласна, я зарабатываю неплохие деньги – настолько неплохие, что большинство моих ровесников о подобных доходах и не мечтают, – но спустить два миллиона долларов на однокомнатный лофт? Это даже мне не по карману. По крайней мере, в ближайшие полгода. Да и какой смысл мне его покупать? Мы живем в чудеснейшей квартире в Грамерси; там настолько просторно, что хватит места и для ребенка, задумай мы его завести. Зачем мне переселяться сюда?

Живот недовольно бурчит, и я поворачиваю на запад в надежде найти какое-нибудь местечко, где можно перехватить яблоко или крендель и хорошенько поразмышлять. Тащусь по Бридж-стрит и через пару кварталов натыкаюсь на кафешку «Мосток» с черным тентом у входа. Кафешка совсем крошечная – стойка, а над ней грифельная доска с меню. Перед стойкой маячат полицейский – отличительный знак того, что здесь варят превосходный кофе, – и молодая мать со спящим младенцем, беседующая на испанском с улыбчивой бариста. Заметив меня, они живо прощаются, и женщина толкает коляску к выходу. Я распахиваю перед ней дверь.

Традиционно заказываю бейгл с треской. Бариста одобрительно кивает – ей по нраву мой выбор.

Заходит какой-то мужчина, покупает кофе. Забегают два подростка, просят бейгли со сливочным сыром. Все здороваются. Все друг друга знают.

Наконец готов и мой бейгл. Я беру бумажный пакет, благодарю бариста и возвращаюсь к реке. Бруклин-Бридж напоминает скорее не парк, а поросший травою луг. Все скамейки заняты, и я пристраиваюсь на валуне, прямо у кромки воды. Вытаскиваю из пакета булочку, откусываю кусок… Умм… Вкуснятина. Не хуже, чем «У Сарджа».

Река приковывает мой взгляд. Сколько себя помню, я всегда была без ума от воды, хотя сейчас в моей жизни ее не так уж и много. Когда я была маленькой, родители брали неделю отпуска на День независимости, и мы отправлялись в Маргейт, курортный городок на берегу Атлантического океана, в штат Нью-Джерси, этакий пригород Филадельфии, если судить по населению. Родители арендовали коттедж, и семь беззаботных дней мы объедались мороженым и носились вместе с сотней других детей по переполненному песчаному пляжу, пока наши родители безмятежно полеживали в шезлонгах, приглядывая за нами. Один из вечеров мы непременно проводили в Оушен-сити, парке аттракционов. Вертелись как безумные на каруселях, лихо гонялись, врезаясь друг в дружку, на машинках, а затем ужинали в пиццерии «Мака и Манко» и отправлялись на пляж, чтобы полакомиться сэндвичами из «Сэк О’Сабса», сочившимися оливковым маслом и красным винным уксусом.

Там, под мостками, мой брат Майкл учил меня курить, и я, с наслаждением вдыхая дымный запах свободы, затягивалась первой в своей жизни сигаретой.

Как только Майкла не стало, мы перестали туда ездить. Почему? Не знаю… Возможно, вернуться туда, где мы были так счастливы все вместе, казалось нам просто кощунством. Осквернением памяти о Майкле и его прерванной жизни…

– Данни?

Я испуганно моргаю и вздергиваю голову. Надо мной, привстав на сиденье велосипеда, возвышается Аарон. В защитном шлеме. Да вы издеваетесь!

Глава девятая

– Ого… Привет. – Я вскакиваю и поспешно запихиваю бейгл в сумку. – Что ты тут делаешь?

На Аароне голубая футболка, штаны цвета хаки и маленький коричневый рюкзачок, перекинутый через плечо.

– Люблю на выходных прокатиться на велике, – он тычет пальцем в рюкзак и мотает головой. – Но если честно, это Белла попросила сгонять меня спозаранку по одному делу.

– О, вот оно как…

Аарон расстегивает шлем. Его спутанные волосы влажно блестят от пота.

– Похоже, тебе уже лучше? – спрашивает он.

– Да, – подбочениваюсь я.

– Отлично. – Он расплывается в улыбке. – Составишь мне компанию?

– А куда ты направляешься?

– Взглянуть на одну квартирку.

Ну разумеется! К черту Гугл! Пусть Аарон сам приведет меня в искомый лофт!

– Так, дай-ка подумаю, – усмехаюсь я. – Квартирка где-то поблизости? На Плимут-стрит?

– Почти. На Бридж-стрит.

Ушам не верю. Неужели все это на самом деле происходит со мной?

– Прекрасно. Пошли.

– Супер.

Он слезает с велосипеда, вешает шлем на руль, и мы отправляемся к Бридж-стрит.

– Бегаешь, значит?

– Сейчас уже реже, а когда-то жить не могла без бега, – признаюсь я и охаю сквозь зубы от боли в левом колене и колики в боку – расплаты за то, что не растянулась как следует и поприседала спустя рукава.

– Как я тебя понимаю. Раньше и я крутил педали без продыху.

– А почему Белла к тебе не присоединилась?

– У нее дела в галерее, вот она и попросила меня сходить на разведку. Думаю, ты сама все поймешь, как только попадешь в эту квартирку. Да стой ты!

Мы как раз подошли к перекрестку, и, если бы не схвативший меня за рукав Аарон, меня бы неминуемо сбила промчавшаяся мимо парочка велосипедистов.

– Эй, будь поосторожнее, хорошо? – грозит он мне пальцем. – Еще не хватало, чтобы ты распрощалась с жизнью у меня на глазах!

Я растерянно моргаю от нестерпимо бьющего солнечного света. Вот я растяпа – не догадалась надеть солнцезащитные очки.

– Ну а теперь пойдем.

Мы переходим улицу и движемся по Плимут-стрит до ее пересечения с Бридж-стрит. Но я же была здесь сегодня! И тут я замечаю его… Я заметила бы его и прежде, не будь так поглощена поиском сэндвича. Дом из красного кирпича с амбарной дверью. Я помню его. Три года назад мы праздновали здесь свадьбу Брианны и Андреа, друзей Дэвида по Уортонской школе бизнеса. Это в нем когда-то располагалось креативное пространство «Галапагос». Это его я видела четыре с половиной года назад той ночью из окна лофта. А у меня за спиной, через дорогу, находится дом номер тридцать семь по Бридж-стрит, куда, собственно, мы и направляемся.

– Гляди под ноги, – предупреждает меня Аарон.

Мы перебираемся через дорогу и подходим к двери. Да, все верно. Это он, дом из кирпича и бетона, почти брат-близнец окружающих его строений, но чуть меньше, чем они, напоминающий пакгауз.

Парадного холла нет, зато есть кнопка звонка и запертая на висячий замок дверь. Аарон вытаскивает из рюкзака связку ключей и перебирает ее в поисках нужного. Первый ключ не подходит, как не подходит и второй, зато третий отмыкает замок, и цепь скользит в ладонь Аарона. Стальная дверь распахивается, и нашим взорам предстает грузовой подъемник. Вторым ключом Аарон отпирает решетку и вызывает лифт.

– А нам вообще можно здесь находиться? – сомневаюсь я.

– Да, – кивает Аарон. – Мой друг – оценщик недвижимости, он-то и дал мне ключи. Сказал, чтобы мы пришли сегодня на смотрины.

Мы. Аарон и Белла.

Лифт с грохотом опускается. Аарон придерживает дверь, пропуская меня внутрь, затем закатывает велосипед. Нажимает кнопку четвертого этажа, и подъемник, механически постанывая и дрожа, ползет вверх.

– Этот домина на ладан дышит, – возмущаюсь я и, с вызовом скрестив на груди руки, гляжу на Аарона.

Он ухмыляется во весь рот.

– Прикольно, что вы с Беллой подружки не разлей вода. Забавно.

– Забавно? – давясь словами, кашляю я в кулак. – Почему?

– Потому что вы совершенно разные.

Не успеваю я открыть рот, как лифт останавливается, мы выходим, открываем двери и оказываемся прямиком в той самой квартире, в которой я побывала четыре с половиной года назад. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: это тот самый лофт. Разумеется, тот самый. А в какой еще лофт я собиралась попасть этим утром?

Правда, сейчас он мало напоминает апартаменты, что так запали – или только западут? – мне в душу. Не лофт, а строительная площадка. Сваленные в углу деревянные балки. Проржавевшие трубы и беспорядочно свисающие провода. Стена там, где, насколько мне помнится, не было никакой стены. Ни плиты, ни посудомойки. Ни единого намека на канализацию и водопровод. Ни следа былой роскоши или дизайна. Лишь голая, безликая бетонная коробка.

– Непочатый край работы для архитектора, да? – усмехаюсь я. – Теперь мне все понятно.

Но Аарон пропускает мое замечание мимо ушей. Прислонив велосипед к стене, где, по-моему, вскоре появится кухня, он отходит назад и внимательно оглядывает помещение. Пересекает лофт, устремляясь к окнам, разворачивается и долго осматривается вокруг.

– Белла собирается здесь жить?

Поверить не могу. Ее нынешняя квартира просто шикарна, настоящая сказка. В полностью отреставрированном доме. Квартиру даже не успели выставить на продажу, как Белла ее приобрела. У нее три спальни, окна от пола до потолка, кухня в стиле «камбуз». С чего ей вздумалось переезжать? Она два года обставляла и украшала эту квартиру и до сих пор плачется, что ничего толком не сделала.

Впрочем, Белле быстро все приедается. Ей всегда не терпится приступить к чему-нибудь новому и неизвестному, таящему бездну свежих возможностей. Вероятно, и этот лофт – все та же манящая ее «терра инкогнита». К сожалению, Белла редко доводит – если вообще доводит – начатое до конца. Сколько гениальных замыслов канули в Лету, унося с собой баснословные суммы денег! Достаточно упомянуть ее квартиру в Париже, лофт в Лос-Анджелесе, компанию по выпуску ювелирных украшений, фирму по продаже шелковых шарфов из Таиланда или творческое пространство в Гринпойнте. Продолжать можно бесконечно.

– Собирается, – чуть слышно отвечает Аарон. – Но вначале надо прикинуть, сможет ли.

Аарон рассеян, мыслями он уже далеко от меня. Он впитывает в себя окружающее пространство, прикидывает и рисует в уме картины преображения этого барака в умопомрачительное жилье.

Они же вместе всего два месяца. Восемь недель! Обычно любовные увлечения Беллы длятся и того меньше – четыре недели, но… Дэвид узнал, что мое второе имя – Эшли, только на третий месяц нашего знакомства, а тут невесть откуда взявшийся Аарон уже присматривает для Беллы квартиру! Простукивает стены, протаптывает полы… Я задумываюсь. Какие бы чувства они ни питали друг к другу, их отношения развиваются чересчур быстро. Это не к добру.

– Грандиозный замысел? – интересуюсь я.

– Да не особо, – отвечает он. – Но потенциал у квартирки неплохой. Из нее можно сделать настоящую конфетку. Белла говорит, планов у нее громадье.

– Я знаю.

Аарон вздрагивает и пристально смотрит на меня. На мою одинокую фигурку в черных спортивных штанах и старой студенческой футболке, притулившуюся в уголке этого удушающего лофта, где будущее, словно девятый вал, уже захлестывает нас с головой.

– Я нисколько не сомневаюсь, что ты знаешь, – мягко вздыхает он.

Я ожидала чего-то более резкого.

– Прости, если ляпнул что-то не то. – Он подходит ко мне, и я забываю, как дышать. – По правде говоря, я видел, как ты заходила в кафешку, покружил немного поблизости и поехал вслед за тобой к реке.

Он смахивает упавшую на лоб прядь.

– Не уверен, правильно ли я поступил, поздоровавшись с тобой, но понимаешь… Понимаешь, я до чертиков хочу тебе понравиться. У нас как-то не заладилось с самого начала, но я согласен на все, лишь бы это исправить.

Я отступаю.

– Нет, – хриплю я. – То есть не…

– Нет-нет, я все понимаю. – Он криво улыбается. Нерешительно и несколько смущенно. – Только не думай, что я хочу нравиться всем. Но было бы чудесно, если бы лучшая подруга моей девушки могла бы находиться со мной в одной комнате, согласна?

В одной комнате. В этой комнате. В этом лофте. В этом необжитом просторе.

– Да, – киваю я, – согласна.

Его лицо светлеет.

– Торопиться не надо. Тише едешь – дальше будешь, да? Никаких ужинов. Только газированная вода, хорошо? А там, глядишь, дойдем и до кофе.

Я выдавливаю улыбку. Подслушай нас кто-нибудь, наверняка решил бы, что мы рехнулись.

– Да, неплохо, – бормочу я, не в состоянии придумать более здравого ответа.

– Вот и славно. – Несколько мгновений он выжидательно смотрит на меня. – Белла животик надорвет, когда я расскажу ей о нас. Как думаешь, какова вероятность такой вот встречи?

– В городе с девятью миллионами жителей? Никакой.

– Как думаешь, – Аарон задумчиво смотрит на болтающиеся провода, – что, если здесь разместить…

– Кухню?

– В точку. А там, – он указывает на окна, – спальню. Мы могли бы такую гардеробную сделать – пальчики оближешь.

Мы разгуливаем по лофту еще минут пять. Аарон фотографирует. Когда мы возвращаемся к лифту, звонит мой мобильный. Белла.

– Грег написал мне. Здорово, да? Но ты-то что тут забыла? Ты ведь никогда не бегаешь в Бруклине. Как тебе лофт?

Белла замолкает. Я слышу ее дыхание в трубке – прерывистое, беспокойное.

– Ничего, как по-моему, но ведь у тебя прекрасная квартира, Белла! Зачем тебе куда-то переезжать?

– Значит, лофт тебе не понравился?

Меня так и тянет соврать ей. Сказать, что лофт вызывает во мне отвращение: вид из окон никуда не годится, в квартире вонища хуже, чем на помойке, да и находится она на самом краю света. Я никогда не лгала Белле и не хочу начинать, но и позволить ей купить эти апартаменты я тоже не могу. Ей нельзя, нельзя перебираться сюда. Ради ее же блага! Ради моего…

– Тут работы – поле непаханое, – заявляю я. – И далеко слишком.

– От чего далеко? – раздраженно вспыхивает Белла. – Никто больше не живет в Манхэттене. Здесь дышать нечем. И чего я тут забыла – не понимаю. Раскрой глаза, Данни! Нельзя быть такой узколобой.

– Какой хочу, такой и буду, – пожимаю плечами я. – Но решать все равно тебе. Не я же тут жить собираюсь.

Глава десятая

– Дэвид, мы должны пожениться!

Этот разговор я затеваю в следующую пятницу, когда мы с Дэвидом, сидя на диване, выбираем, что заказать на ужин. Одиннадцатый час вечера. Мы забронировали столик в ресторане на восемь, но одному из нас пришлось задержаться на работе, и второй последовал его примеру. Мы пришли домой десять минут назад и разом повалились на диван.

– Прямо сейчас?

Дэвид снимает очки и оглядывается. Он никогда не протирает очки футболкой, считая, что так только грязь по стеклам больше размазывается. Он поднимается, чтобы сходить за салфеткой, но я хватаю его за руку.

– Дэвид, я серьезно.

– Я тоже. – Он присаживается рядом. – Данни, я неоднократно просил тебя назначить день свадьбы. Мы все это обсуждали не раз. Но ты постоянно отговариваешься – время, мол, не приспело.

– Неправда, – возражаю я. – Мы оба отговариваемся одинаково.

– Значит, начнем заново? – вздыхает Дэвид.

Я киваю.

– Согласен, мы с тобой ведем очень хлопотную жизнь, однако я бы не стал утверждать, что мы на равных откладываем свадьбу. Откладываешь ее ты, а я просто жду, потворствуя твоему желанию.

Терпения Дэвиду не занимать. Мы никогда особо не обсуждали этот вопрос, но я уверена, он не понимает, почему мы так и не поженились. Почему не планируем свадьбу. В суете повседневности мне легко было притвориться, что Дэвида, как и меня, все это не очень-то и волнует. Может, и вправду не волновало. Еще в самом начале наших отношений Дэвид вручил мне кормило власти, потому что знал: мое призвание – стоять у руля. Его это нисколько не смущало. Да и теперь не смущает. Он счастлив, когда счастлива я. Потому мы и живем с ним душа в душу.

– Ты прав. – Я беру его за руки. Очки нелепо болтаются на его указательном пальце, словно качели-балансир. – Но вот я говорю: время пришло. Давай поженимся.

– Чудны дела твои, Господи, – беспомощно щурится Дэвид, наконец догадываясь, что я не шучу.

– Предлагаю тебе руку и сердце.

– Мы и так помолвлены.

– Дэвид, не будь таким букой, – укоряю его я.

– Это так-то ты мне их предлагаешь? – включается в игру Дэвид, напуская на себя обиженный вид. – Неубедительно. Я вот тебя водил в «Радужную комнату».

– Верно.

Не отпуская его рук, я соскальзываю с дивана и встаю на одно колено. В глазах Дэвида пляшут веселые чертенята.

– Дэвид Розен. С первой минуты, когда я увидела тебя в «Десяти колоколах» в синем свитере и с наушниками в ушах, я поняла: ты мой единственный.

Перед моим мысленным взором всплывает молодой интеллектуал с короткой стрижкой и растерянной улыбкой.

– Не было у меня никаких наушников.

– Были. Ты жаловался, что в баре слишком шумно.

– Там всегда слишком шумно, – усмехается Дэвид.

– Вот именно, – я горячо встряхиваю его руки, очки падают на пол, я поднимаю их и кладу на диван рядом с Дэвидом. – Там действительно всегда слишком шумно. И мы оба это знаем. И это прекрасно. Прекрасно, что мы во всем соглашаемся друг с другом: что фильмы не мешало бы сократить минут на двадцать, что пешеходов-тихоходов надо выжигать каленым железом, а на пересмотр одних и тех же сериалов не стоит тратить драгоценное время. Обожаю, как ты это произносишь – драгоценное время.

– Вообще-то я…

– Дэвид! – Я обхватываю ладонями его лицо. – Женись на мне. Ну же. По-настоящему. Я люблю тебя.

Близорукие глаза Дэвида изучающе смотрят на меня. У меня теснит в груди. Раз, два…

– Ну ладно, – говорит он.

– Ладно?

– Ладно.

Он смеется, хватает меня, крепко целует, и мы спутанным клубком рук и ног валимся на пол. Дэвид садится и задевает плечом журнальный столик.

– Ох, черт!

Стеклянная крышка деревянного столика вылетает из пазов.

Мы прекращаем дурачиться и хватаемся за столик.

– Держи за ножки, – командую я Дэвиду.

Толкая и пихая крышку, мы возвращаем ее на положенное место и, тяжело переводя дух, таращимся друг на друга с противоположных концов стола.

– Данни, – откашливается Дэвид, – но почему именно сейчас?

Что мне ему ответить? Что доктор Кристина обвинила меня в нежелании смотреть правде в глаза? Что та же самая причина, по которой я увиливала от замужества, теперь вынуждает меня не откладывая выскочить замуж? Что если я выберу этот путь, то другой порастет травой забвения?

Вместо этого я говорю:

– Время пришло, Дэвид. Мы отлично подходим друг другу. Я люблю тебя. Что еще тебе нужно? Я хочу стать твоей женой. Прости, что так долго с этим тянула.

Я не вру. Я просто не открываю всей правды.

– Прощаю, – расплывается в довольной улыбке Дэвид.

Я никогда не видела его таким счастливым.

Он берет меня за руку и, невзирая на то, что журнальный столик отодвинут на безопасное расстояние от дивана, осторожно ведет меня в спальню, мягко подталкивая в спину до тех пор, пока я не опускаюсь на кровать.

– Я тоже люблю тебя, – шепчет он. – Если вдруг до тебя не дошло.

– Дошло. Я знаю.

Он раздевает меня, волнуясь, как в первый раз, хотя обычно, чтобы заняться любовью, нам не требуется создавать романтическое настроение. Неуемной фантазией мы не отличаемся, да и время нас неизменно поджимает. Впрочем, страсти мы предаемся – да и всегда предавались – со всей душой. Мы с Дэвидом скроены по одним лекалам. Раньше мы частенько обсуждали, что и как для нас лучше, и теперь понимаем друг друга с полувзгляда. Дэвид чуткий и щедрый на ласку, и хотя мы не настолько честолюбивы, чтобы претендовать на звание несравненных любовников, скажу одно: секс с Дэвидом мне никогда не надоест.

Но сегодня все по-иному.

Дэвид протягивает правую руку и начинает расстегивать мою белую рубашку. Его пальцы холодны, и я зябко поеживаюсь. Рубашка на мне старая, от «Джей Кью». Простецкая и унылая. Будничная. А под ней и вовсе тоска – старый потертый бюстгальтер. Впрочем, для сегодняшней ночи все это не имеет никакого значения.

Дэвид не торопится. Смакуя происходящее, он сосредоточенно высвобождает пуговицы из петелек, одну за одной, до самой последней. Я повожу плечами, и рубашка ворохом падает к моим ногам.

Дэвид кладет одну руку мне на живот, другой нащупывает молнию на юбке и медленно тянет ее вниз. Я приподнимаюсь. Меня охватывает огонь желания. Юбка скользит по моим икрам и растекается на полу. Я переступаю через нее, отбрасывая в сторону. Мое нижнее белье от «Натори» режет глаз: лифчик из чистого хлопка не гармонирует с черными шелковыми трусиками. Я быстро избавляюсь от них обоих и опрокидываю Дэвида на постель. Склоняюсь над ним, слегка касаясь грудью его лица. Он приподнимается и кусает ее.

– Ой! – протестующе вскрикиваю я.

– Ой? – недоумевает он, поглаживая меня по спине. – Неужели больно?

– А то! С каких это пор у тебя зубы прорезались?

– С тех самых, – виновато улыбается он. – Прости.

Он прижимается к моим губам и целует меня долго и жарко. Я оттаиваю. Мир восстановлен.

Трясущимися руками Дэвид принимается расстегивать свою рубашку, но я останавливаю его, припечатывая ладонью его ладонь.

– Ты чего? – обалдело спрашивает он. Он взволнован. Грудь его ходит ходуном.

Я молчу. Дэвид пытается подняться, но я наваливаюсь на него, заставляя лечь на спину.

– Данни? – шепчет он.

Вместо ответа я беру его за руку, провожу ею по своему животу и толкаю вниз, в вожделенную впадину. Держу там, не отпуская, бурно дыша. Дэвид робеет, он немного сбит с толку. Я направляю его руку вверх-вниз, вверх-вниз, пока на Дэвида не сходит озарение. Тогда я отнимаю свою руку и вцепляюсь ему в плечи. Наше учащенное дыхание сливается в одно. Я закрываю глаза, отдаваясь слаженному ритму наших движений и чутких пальцев Дэвида. Меня накрывает волной неизмеримого блаженства. Блаженства, принадлежащего только мне, мне одной.

* * *

Все кончено. Мы лежим на кровати, уставившись в телефоны, и выбираем место для праздничного банкета.

– Народ оповестим? – интересуется Дэвид.

– Само собой! – отвечаю я, немного помедлив. – Мы же вступаем в законный брак.

– Ну да, – он снисходительно косится на меня. – И когда ты желаешь, чтобы мы в него вступили?

– Чем раньше, тем лучше. Мы и так потеряли кучу времени. Давай в следующем месяце, а?

Дэвид разражается гомерическим хохотом. Искренним и чуть хрипловатым. Обожаю, когда он так смеется.

– Ну ты и шутница, – вытирая слезы, всхлипывает он.

– Не поняла. – Я бросаю телефон и перекатываюсь к нему под бок.

– Данни, ты что, серьезно? Не сходи с ума.

– Разумеется, я серьезно.

Дэвид печально трясет головой.

– Данни, даже тебе не по силам спланировать и организовать свадьбу за один месяц.

– А кто говорит о свадьбе?

Брови Дэвида лезут на лоб, затем сходятся к переносице.

– Твоя мама, моя. Да что с тобой, Данни! Ты ведешь себя как взбалмошная девчонка. Мы ждали этого момента четыре с половиной года, мы не можем просто взять и расписаться. Смеешься ты, что ли? Ушам не верю.

– Я просто хочу пожениться, и точка.

– Как романтично, – цедит он бесцветным голосом.

– Ты понимаешь, о чем я, – наседаю я.

Дэвид откладывает телефон и пристально смотрит на меня.

– Если честно – нет, не понимаю. Тебе нравится строить планы, организовывать. В этом вся ты! Помнишь, однажды ты такой День благодарения отчебучила – индейка чуть ли не стриптиз на столе танцевала.

– Да, только…

– Данни, я хочу расписаться не меньше твоего. Но давай сделаем все как положено. Так, как мы любим. Хорошо?

Дэвид ласково глядит на меня, а у меня пересыхает горло. Я теряю дар речи. Я так хочу ответить ему «хорошо», но не могу. У меня нет времени на то, что мы любим. Нет времени строить планы. Все, что у меня осталось, – пять жалких месяцев. Пять месяцев, чтобы изменить будущее, где я увожу парня у своей лучшей подруги и поселяюсь с ним в купленном ею лофте. Во что бы то ни стало я должна предотвратить грядущее. Изменить ход времени.

– Я буду трудиться как заведенная, – обещаю я. – Все дела пущу побоку. Как тебе декабрь? Подходит? Совместим медовый месяц с рождественскими каникулами. Повеселимся до упаду.

– Мы евреи, – напоминает Дэвид и снова утыкается в телефон.

– Только представь – зима, пушистый снег, – настырно продолжаю я, делая вид, что его не слышу. – Ну же, Дэвид! Давай поженимся в декабре. Мне невмоготу больше ждать.

Я попала в цель. Дэвид отрывается от экрана, очумело мотает головой, наклоняется ко мне и сочно целует под лопатку. Победа за мной.

– Декабрь? – уточняет он.

Я киваю.

– Что ж, пусть будет декабрь.

Глава одиннадцатая

В четверг мне в руки попадает грандиозное дело одного из наших самых важных клиентов, который, скажем так, совершил настоящую революцию в производстве органических продуктов. Клиент приобрел службу доставки и желает объявить об этом в понедельник, до открытия фондовых рынков. Мы с Дэвидом намеревались скататься в выходные в Филадельфию, чтобы посвятить моих родителей в наши декабрьские планы, но поездку придется отменить.

В восемь вечера, сгорбившись над грудой документов в переговорной, я звоню Дэвиду. Вокруг роятся двенадцать юристов и четверо надрывающих глотки партнеров фирмы. Стол завален опустошенными контейнерами из-под китайской лапши. Не переговорная, а поле битвы. Красота.

– Слушай, я застряла на работе на все выходные, – хриплю я. – Домой меня не жди. Да и с Филадельфией ничего не выйдет.

В трубке фоном бубнит телевизор.

– Что случилось?

– Дело чрезвычайной важности. Больше ничего сказать не могу.

– Вот черт, – расстраивается Дэвид. – Все планы псу под…

– Три дня буду дневать и ночевать в офисе. – Я кашляю, прочищая горло. – Может, махнем к родителям на следующие субботу-воскресенье?

– Я еду к Пату на мальчишник.

– Ах да. В Аризону.

И какого лешего он туда едет – не понимаю. Он ведь терпеть не может накачиваться пивом и стрелять по мишеням. Да и с Патом в последнее время почти не видится.

– Ничего страшного, – успокаивает меня Дэвид. – Позвоним и все им расскажем по телефону. Они и этому будут невероятно рады. А то мне кажется, твоя мама начинает во мне разочаровываться.

Мои родители без ума от Дэвида. А как иначе. Он вылитый мой брат, точнее, мой брат наверняка стал бы копией Дэвида, сложись все по-другому. Таким же умным, спокойным, невозмутимым. С Майклом никогда не было проблем. Он не отлынивал от рутинной домашней работы. Когда его сверстники клянчили у родителей ключи от машины, он участвовал в юношеских конференциях, моделирующих работу Организации Объединенных Наций. Он наверняка подружился бы с Дэвидом. Я нисколько в этом не сомневаюсь. Как жаль, что его нет сейчас с нами. Как жаль, что его больше с нами не будет. И он никогда не порадуется моим успехам на работе и не забежит к нам с Дэвидом в гости. И он никогда не примет приглашение на нашу свадьбу. Столько лет прошло, а мне до сих пор больно.

Два года после того, как мы объявили о помолвке, родители беспрестанно нудели, когда же мы сообщим им дату свадьбы. С тех пор они немного успокоились, но я знаю: они ждут не дождутся, когда мы наконец вступим в брак. Дэвид заблуждается: им так не терпится поженить нас, что они будут прыгать до потолка, даже если мы по-тихому распишемся в ближайшем отделении мэрии.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Кстати, мой папа вроде бы собирался наведаться в город на следующей неделе.

– В следующий четверг, – поправляет меня Дэвид. – Я уже пригласил его на обед.

– Ты прелесть.

Дэвид хрюкает от удовольствия. В переговорную входит Олдридж. Я сбрасываю звонок, даже не сказав Дэвиду «пока». Он не станет на меня дуться. Он поступал точно так же, когда работал в «Тишмане».

– Как наше дельце? – улыбается Олдридж.

Обычно ведущий партнер фирмы не интересуется у старшего юриста, как продвигается «дельце» колоссальной важности, а идет с этим вопросом прямиком к старшему партнеру, но с самых первых моих дней в «Уочтелле» между мной и Олдриджем установились на удивление теплые отношения. Время от времени он приглашает меня в свой кабинет и подробно расспрашивает о работе или помогает дельными советами. Я знаю, что мои коллеги лопаются от зависти, и внутренне ликую. Есть несколько путей продвижения по карьерной лестнице в фирме, занимающейся корпоративным правом, и стать любимчиком ведущего партнера – один из них.

Большинство корпоративных юристов не только знатоки своего дела, но и настоящие акулы-людоеды. Чего не скажешь про Олдриджа. На моей памяти он ни разу не повысил голос. Он умудряется совмещать работу с личной жизнью. Со своим супругом, Джошем, они вместе уже двенадцать лет. У них есть дочка Соня, ей недавно исполнилось восемь. Его кабинет заставлен открытками с рождественскими поздравлениями и семейными фотографиями. Вот Соня в школе, вот они все вместе на отдыхе. Настоящая жизнь за пределами этих четырех стен.

– Работаем не покладая рук, – докладываю я, – однако несколько документов надо будет подписать в воскресенье.

– В субботу, – поправляет меня Олдридж, вызывающе вздергивая бровь.

– Да, я оговорилась, в субботу, – не моргнув глазом, соглашаюсь я.

– Никто не хочет перекусить? – Олдридж поворачивается ко всем присутствующим.

Помимо контейнеров от китайской лапши на столе для переговоров валяются обертки от бургеров из «Пальмовой ветви» и упаковки из-под мелко рубленного салата из «Настоящей Италии», однако, когда кипит такая грандиозная работа, аппетит разыгрывается волчий и есть хочется постоянно.

Пятнадцать юристов одновременно вскидывают головы, осоловело хлопая глазами.

– Спасибо, Майлс, мы сыты, – отвечает за всех Шерри, старший партнер, ведущая это дело.

– Митч! – трубно взывает Олдридж к секретарю, стоящему от него не более чем в трех метрах. – Позвони-ка в пекарню «Левен» и закажи нашим непревзойденным сотрудникам чего-нибудь с кофеином и сахаром.

– Право слово, – хмурится Шерри, – мы наелись под завязку.

– А выглядите голодными, – усмехается Олдридж и выходит из переговорной.

Я искоса наблюдаю за Шерри. Кидая в спину Олдриджа испепеляющие взгляды, она яростно встряхивает головой и возвращается к высящейся перед ней горе документов. Я ее не осуждаю. Порой широкие жесты унижают почище явного пренебрежения. Будь у Шерри время, она, возможно, тоже баловала бы нас всяческими вкусняшками. Но времени у Шерри нет – это привилегия сильных мира сего.

Насмотревшись телесериалов, люди невесть что воображают себе о корпоративных юристах, однако в действительности с героями мыльных опер мы не имеем ничего общего. Ни Шерри, ни Олдридж, ни я не участвуем в судебных разбирательствах. Не представляем в судах ничьих интересов. Мы занимаемся сделками, а не тяжбами. На нашем попечении – коммерческие операции компаний. Мы готовим документы для слияний и поглощений. Помогаем корпорациям выйти на фондовый рынок для публичного размещения акций. Главный герой «Форс-мажоров» Харви занимается как бумажной волокитой, так и судебными баталиями. На практике же юристы нашей фирмы, оспаривающие дела в суде, понятия не имеют, чем мы занимаемся в этом конференц-зале. Они уже лет десять как не касаются никаких документов.

Люди полагают, что ниша корпоративного права, которую мы занимаем, довольно-таки непритязательна: ни тебе жарких судебных прений, ни тебе блестящих телеинтервью. Однако я скажу им одно: ничто не сравнится с сокрушительной мощью печатного слова. Что написано пером – не вырубишь топором. А пером пишем именно мы.

Я люблю строгий порядок проведения сделок и кристально ясный язык документов, где нет места двоякому толкованию или ошибкам. Люблю четкие и однозначные формулировки, в которых белое – это белое, а черное – это черное. Я люблю трубный глас апокалипсиса, когда при завершении сделки – особенно сделки мирового масштаба, которыми, собственно, и занимается «Уочтелл», – возникают непреодолимые препятствия и все, так кропотливо созданное нами, летит в тартарары. Люблю сумбур, разлад и панику и тот сладостный миг, когда в разгар самого безнадежного отчаяния все вдруг разрешается само собой, стороны приходят к согласию и подписывают договоры. Сделка заключена. Дело сделано. Это ли не великое счастье! Никакой день в суде не способен вызвать во мне подобную эйфорию. Договоры скреплены, припечатаны словом. Непреложны. Можно сколь угодно жонглировать ничего не значащими словами, убалтывая судей и присяжных, но попробуйте поймать эти слова и перенести на бумагу, написать их черным по белому, связать нерушимыми узами так, чтобы они уже никогда не разошлись с делом. Это ли не высочайшее искусство? Это ли не истинная поэзия?

В субботу я забегаю домой, чтобы принять душ и переодеться, и только в воскресенье, за полночь, нога за ногу, возвращаюсь, чтобы наконец всласть отоспаться. Дэвид уже видит десятый сон, но на барной стойке меня ждет записка, а на полке в холодильнике – моя обожаемая паста с сыром и перцем из «Л’Артузи». Дэвид, он такой – всегда позаботится и о моей любимой пасте, и о моей любимой шоколадке. Он тоже все выходные провел в офисе, но, в отличие от меня и моих коллег, сотрудники хедж-фонда распоряжаются своим рабочим временем по собственному усмотрению. Я же завишу от прихотей партнеров и клиентов и капризов фондовых рынков. Разумеется, фондовые рынки влияют и на хедж-фонды, однако компания Дэвида занимается долгосрочными инвестициями, и ежедневные авралы его работникам неведомы. «Мой кабинет – моя крепость», – шутит Дэвид.

У меня два пропущенных звонка и три текстовых сообщения от Беллы. Я не отвечала ей все выходные, точнее – всю неделю. Она не знает, что мы с Дэвидом заново обручились на полу в гостиной и всерьез решили пожениться в декабре сего года, как только у нас выдастся свободная минутка.

Я быстро набираю ей послание: «Все выходные трудилась без продыху. Позвоню завтра».

Я не спала почти трое суток, однако меня переполняет бешеная энергия. Документы подписаны! Завтра, то есть уже сегодня, наши клиенты объявят о приобретении компании с годовым оборотом в миллиарды долларов. Это позволит им не только расширить свое присутствие на мировых рынках, но и облагодетельствовать человечество самыми современными технологиями покупки еды.

Я словно под кайфом. Со мной такое бывает, когда мы закрываем важное дело. Я никогда не пробовала кокаин, если не считать того ночного недоразумения в колледже, но, думаю, ощущения схожие. Сердце готово выскочить из груди, зрачки расширены. Я вот-вот пущусь вскачь. Пробегу марафон. Мы победили!

Я беру со стойки початую бутылку кьянти и наливаю вино в бокал. Присаживаюсь за кухонный столик и смотрю в большое окно, выходящее в парк. Там царит полумгла, и лишь огни фонарей освещают деревья и дорожки. Когда я только-только переехала в Нью-Йорк, я частенько околачивалась возле Грамерси-парка, мечтая, что когда-нибудь перееду сюда жить. Время пришло, и нам с Дэвидом вручили ключ от ограды парка. Теперь мы можем там гулять, когда нам вздумается. Но мы, естественно, не гуляем. Нам не до того. Мы сходили в парк в тот единственный день, когда получили ключ: откупорили бутылку шампанского, долго ждавшую своего часа, поздравили друг друга и больше туда не наведывались. Впрочем, смотреть на него из окна тоже сплошное удовольствие. Наш дом расположен очень удобно, в самом центре. Я даю себе обещание, что как-нибудь на днях мы с Дэвидом спустимся в парк со стаканчиками холодного кофе и поговорим о намечающихся свадебных торжествах.

У нас восхитительная квартира. Две комнаты с высоченными потолками, кухня со всем необходимым, столовая, ниша для телевизора и уютный альков с диванчиком. Все убранство выдержано в серо-белых тонах, пастельных и уютных. Не квартира, а загляденье. Просто картинка. Предел всех моих желаний.

Я перевожу взгляд на свою руку с обручальным кольцом. Цепь, сковавшую нас с Дэвидом нерушимыми узами… Допиваю вино, чищу зубы, умываюсь и крадусь в постель. Снимаю кольцо и оставляю его в вазочке на прикроватной тумбочке. Кольцо многообещающе поблескивает в темноте. Я клянусь ему, что завтра с утра первым делом позвоню организатору свадеб.

Глава двенадцатая

В понедельник я сбегаю из офиса в семь вечера, за час до окончания рабочего дня, чтобы встретиться с Беллой в греческой таверне в Вест-Виллидже. В этой крошечной забегаловке готовят самые превосходные греческие блюда в городе. Мы облюбовали ее сразу же по приезде в Нью-Йорк, задолго до того, как я смогла позволить себе ходить в нее по поводу и без.

Все вернулось на круги своя, и Белла опаздывает на пятнадцать минут. Я заказываю ее любимую фасоль с чесноком в оливковом масле. Когда Белла прибывает, фасоль уже на столе.

Она написала мне утром: «Мы сто лет не виделись. Такое чувство, будто ты меня избегаешь» – и потребовала незамедлительной встречи.

Я редко ухожу с работы – если вообще ухожу – раньше времени. Столики в ресторанах мы с Дэвидом всегда заказываем на половину девятого или на девять вечера. Но сейчас всего лишь начало восьмого, на улице, можно сказать, разгар дня, а я сижу в таверне, предвкушая ужин. На такое способна только Белла. Только ей одной удается сбить меня с пути истинного.

– Ну и жарища, – фыркает она, присаживаясь за столик. На ней белое кружевное платье из парчи коллекции «Циммермана» и позолоченные плетеные босоножки. Ее волосы собраны в высокий пучок, а несколько выбившихся прядей волнистым водопадом ложатся на плечи.

– Душно, как в парилке. Здравствуй, лето, называется.

Я наклоняюсь и целую ее в щеку. Я взмокла в шелковой блузе и юбке-карандаше. Что поделать, в моем гардеробе нет летней одежды. По счастью, кондиционер в таверне включен на полную мощь.

– Как выходные? – спрашивает Белла. – Ты вообще, что ли, глаз не сомкнула?

– Не-а, – ухмыляюсь я.

– Вы только поглядите на нее, – картинно возмущается Белла, – она еще и улыбается!

– Как же мне не улыбаться, если мне это по душе? – Я зачерпываю ложкой фасоль и перекладываю к себе на тарелку. – Что слышно про ваш лофт?

Белла непонимающе хмурится, и вдруг лицо ее озаряется светом.

– А, ты про тот лофт! Я уже подумываю о других апартаментах. В Митпэкинге. Но там все словно с цепи сорвались. Уж и не знаю, осталось ли в этом районе хоть что-то приличное. Выбрать нечего. Все такое заурядное.

– Тебе разонравилась квартира в Дамбо?

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Не уверена, что хочу жить там. Магазинов – один на весь район, да и зимой в этом лофте наверняка адова холодища. Широченные улицы, река под боком – брр. Какой-то необитаемый остров.

– Зато метро рядом. И вид из окна потрясающий. А сколько света, Белла. Представляешь, как здорово там рисовать!

– Погоди-ка, – подозрительно щурится Белла. – Тебе ведь лофт не понравился. Ты же на дыбы встала, когда я заикнулась, что собираюсь его приобрести.

Я машу рукой. Да что со мной творится? Слова выскакивают из меня помимо моей воли.

– Право, не знаю. Да и откуда мне знать? В последние несколько лет мой мир ограничен от силы десятью кварталами.

Белла перегибается через стол. Кривит губы в насмешливой улыбке.

– А ну признавайся, тебе этот лофт приглянулся, да?

Я задумываюсь. Голые, но по-своему прекрасные стены. Первозданный хаос, готовый вот-вот пробудиться к жизни. Мощь и умиротворение – все в одном.

– Нет, – твердо качаю я головой. – Ни капельки он мне не приглянулся. Развалюха развалюхой. Я просто играю в адвоката дьявола.

– Нет, он тебе приглянулся, – настырно повторяет Белла, скрещивая на груди руки.

Сама не понимаю, почему не пресекаю этот разговор на корню. Достаточно поддакнуть ей, согласиться, что лофт находится у черта на куличках и зимой в нем будет стоять невыносимый дубак, и покончить с ним раз и навсегда. Я все бы отдала, лишь бы она забыла про эти апартаменты. Чтобы они испарились, словно их и не было. Исчезнут они, исчезнет и тяготеющий надо мною злой рок.

– Нисколечки, – упрямлюсь я. – Дамбо у черта на рогах. И с лофтом этим придется изрядно помучиться. Так сказал Аарон.

Ничего подобного Аарон не говорил, но эта ложь – во спасение.

Белла открывает и молча закрывает рот.

– А как у вас с ним дела? – меняю я тему. – Все хорошо?

Белла вздыхает.

– Аарон сказал, вы там неплохо побалагурили. Он надеется, что произвел на тебя неплохое впечатление, и добавил: «Данни показалась мне такой милой». Умереть не встать.

– Эй, я бы попросила…

– Ты можешь показаться какой угодной, но «милой»… – Белла хмыкает. – Не, этого от тебя не дождешься.

Мысленно я тотчас возвращаюсь лет на двенадцать назад, в до нелепости дорогущий ночной клуб в районе Митпэкинга, перед входом которого зябнут две новоиспеченные жительницы Нью-Йорка: Белла и я. Что тогда было – поздняя осень, ранняя зима? – не знаю, помню только, как стою в коротеньком блестящем платье, одолженном Беллой, и у меня зуб на зуб не попадает от холода. Пальто мы тогда, разумеется, не носили – кто в двадцать лет надевает пальто, отправляясь в ночной клуб?

Белла охмуряет зазывалу-охранника по кличке то ли Зубр, то ли Бизон. Зубробизон из тех парней, которым льстит, когда девчонки-зажигалки вовсю строят ему глазки, и Белла как раз этим и занимается, упрашивая его пропустить в клуб ее подружку.

– Такую же, как ты? – плотоядно скалится он.

– Такую же, как она, – хохочет Белла, взмахивая гривой волос.

– Она? – тычет в меня пальцем Зубробизон.

Сказать, что он разочарован, значит не сказать ничего. Разумеется, кто может сравниться с Беллой! Она затмит любую. Все подруги Беллы обречены пребывать в ее тени. Раньше меня это задевало. Возможно, задевает и сейчас, но за последние годы мы как-то притерлись друг к другу, стали мягче и уступчивее, обрели гармонию. Но в тот вечер у входа в клуб до гармонии нам было далеко.

Белла привстает на цыпочках и что-то шепчет на ухо Зубробизону. Наверняка какую-нибудь белиберду типа: «Да ты что, она же принцесса! Королевских кровей. Пятая в очереди на трон Нидерландов. Одна из Вандербильтов».

Я всегда чувствовала себя дура дурой, когда Белла прибегала к подобным уловкам. В ту ночь в районе Митпэкинга я чувствую себя не лучше, однако молчу, словно воды в рот набрав. Ее дружба – мой бесценный дар. Мое молчание – ее заветное сокровище. Я вношу в ее жизнь покой и постоянство. Она в мою – веселье и краски. По-моему, справедливо. Никто не остается внакладе.

– Прошу вас, дамы, – галантно распахивает перед нами дверь Зубробизон, и мы входим внутрь.

Название клуба напрочь стерлось из моей памяти. То ли «Вжих», то ли «Вжух», то ли «Еклмн». Мы пускаемся в пляс. Парни угощают нас выпивкой. В платье Беллы я кажусь себе настоящей красавицей, и не беда, что оно не в меру коротко, свободно болтается в районе груди и жмет в остальных местах.

За нами приударяют двое. Я окидываю их безразличным взглядом – напрасная трата времени. У меня есть парень. Он учится на юрфаке в Йеле. Мы вместе уже восемь месяцев. Я храню ему верность. Возможно, я выйду за него замуж, но загадывать пока рано.

Куда бы мы ни пришли, Белла кокетничает. Я – нет, и это вызывает в ней бурю негодования. Он дразнит меня «недотрогой» и «гордячкой» и сетует, что я не умею отрываться на полную катушку. Она права, хотя и не совсем. Подобные «отрывы» мне не по душе: они неестественны и ничуть меня не захватывают. Время от времени я пытаюсь играть по навязываемым мне правилам, но каждый раз понимаю, что в выигрыше остается лишь тот, кто плевать хотел на любые правила.

Один из мужчин отпускает какую-то шуточку. Все смеются. Я закатываю глаза.

– А ты такая милая, – язвит он.

С тех пор фраза эта прилипла ко мне как банный лист и стала излюбленной присказкой Беллы.

Я намазываю фасоль на ломтик хрустящего поджаренного хлебца. Хлебец обжигающе горяч, и чеснок с треском лопается у меня во рту.

– В субботу я познакомила Грега с Морган и Ариэль, и им он страшно понравился.

С Морган и Ариэль Белла подружилась около четырех лет назад в галерее, однако теперь они видятся со мной и Дэвидом намного чаще, чем с Беллой. Во-первых, мы всегда знаем, какой столик и где лучше заказать, а во-вторых, нас гораздо проще застать в Соединенных Штатах. Ариэль работает в частной инвестиционной компании. Морган – фотограф, снимает городские пейзажи. В прошлом году у нее вышел шикарно проиллюстрированный подарочный альбом с фотографиями под названием «Взгляд свысока». Публика пришла от него в дикий восторг.

– Неужели?

– Представь себе. Я так надеялась, что ты подобреешь к Грегу…

Я продолжаю молча жевать.

– Ты просто невыносима! Не ты ли вечно твердила, чтобы я взялась за ум и нашла себе достойного парня? Да ты мне весь мозг этим вынесла! И вот я его нашла. А ты… А тебе будто бы наплевать.

– Мне не наплевать, – бурчу я, изо всех сил пытаясь замять этот разговор.

– А по тебе не видно!

Белла раздражена, голос ее срывается, руки взлетают вверх-вниз, словно крылья. Я откидываюсь на спинку стула.

– Да, прости, – выдавливаю я из себя. – Я вижу, как он о тебе заботится, и мне это очень приятно. Я рада за вас обоих.

– Рада?

– Конечно. По всей видимости, он хороший парень.

– Хороший парень? – взрывается от ярости Белла. Не ее в том вина – я веду себя просто по-свински. – Да что за ахинею ты порешь, Данни? Я голову из-за него потеряла! Со мной никогда ничего подобного не случалось! Ну конечно, я каждый раз так говорю, и ты мне больше не веришь, но…

– Я тебе верю.

Упершись локтями в столешницу, Белла перегибается через стол и рассерженно шипит:

– Ау, Данни, что с тобой? Это я, твоя Белла. Ты можешь во всем мне признаться. Ты это знаешь. Почему он тебе неприятен?

Глаза мои увлажняются, и я быстро смаргиваю навернувшиеся слезы. Как странно. И что это на меня нашло? Обычно я никогда не плачу, но сидящая напротив Белла смотрит на меня с такой затаенной надеждой… Она так простодушна и так окрылена любовью, что у меня комок подступает к горлу. Чудовищная тайна снедает меня. В моей жизни произошло нечто необъяснимое и жуткое, но я не могу рассказать об этом Белле.

– Думаю, – бормочу я, – я просто не хочу тебя ни с кем делить. Звучит ужасно, но ты так долго принадлежала мне одной, что теперь я боюсь тебя потерять. От мысли, что ты любишь кого-то еще, я… я просто стервенею. Меня терзает ревность.

Белла довольно улыбается и усаживается на стул. Силы небесные, я все-таки выкрутилась. Слава богу, юридическая закалка не подвела. Белла клюнула. Уж в ревности-то она собаку съела. Она знает, как я выворачивалась наизнанку, лишь бы играть первую скрипку в ее оркестре и всегда, всегда быть рядом с ней, только с ней.

– Но у тебя же есть Дэвид, и мы из-за него не ругаемся, – робко возражает она.

– Верно, но с Дэвидом мы уже почти целый век вместе, а с Аароном все иначе.

Белла согласно кивает.

– Впрочем, ты права, – натужно хихикаю я. – Я веду себя глупо. Сплошная буря эмоций, неподвластных разуму.

Белла заливается смехом.

– Вот уж никогда не думала, что услышу от тебя такое! – Она наклоняется и крепко пожимает мою руку. – Данни, обещаю, ничего не изменится. А если что-то изменится, то только к лучшему. Мы станем чаще встречаться. Так часто, что тебя тошнить будет от одного моего вида.

– Да будет так. Ура! Выпьем же за то, чтобы от одного твоего вида мне становилось дурно.

Белла счастливо ухмыляется. Мы поднимаем бокалы и со звоном чокаемся.

– Значит, он тебе более-менее нравится. Надеюсь… – Белла бурно взмахивает руками. – И ты просто ревнуешь. Давай на этом и закончим. Согласна?

– Разумеется.

– И все-таки он такой… – голос Беллы срывается, глаза заволакиваются туманной дымкой. – Такой… Не подберу слов. Мне кажется, это то самое, настоящее, понимаешь? О котором все только мечтают.

– Белла. Это же прекрасно.

– Ну а у тебя что новенького?

Я набираю полную грудь воздуха и выпаливаю:

– Мы с Дэвидом обручились.

– Данни, – Белла тянется к стакану с водой, – эта новость пахнет нафталином.

– Четырехлетней давности.

– Именно.

– Но на этот раз мы и вправду решили пожениться. Серьезно. В декабре.

Белла ахает. Кидает настороженный взгляд на мою руку, поднимает на меня широко распахнутые глаза.

– Да чтоб мне провалиться! Серьезно?

– Серьезнее не бывает. Сколько можно тянуть резину. Ну да, мы оба чертовски заняты и всегда найдем отговорку, чтобы не идти под венец, но я вдруг поняла, что нам все-таки следует поторопиться.

Белла резко поворачивается к проходящему мимо официанту.

– Бутылку шампанского через десять минут!

Официант убегает.

– Дэвид давно уже просит меня назначить день свадьбы.

– Вот-вот, – соглашается Белла, – но ты все время говоришь ему «нет».

– Не то чтобы я говорю «нет», – оправдываюсь я. – Просто я не говорю «да».

– И в чем же причина столь разительной перемены?

Я гляжу на нее. Мою Беллу. Светлоокую, лучащуюся любовью Беллу. Как, как мне поведать ей о причине, если эта причина – она сама?

– Похоже, – мямлю я, – я наконец-то поняла, чего хочу от будущего.

– А Мерил и Алану вы уже сообщили?

Мерил и Алан – мои родители.

– Мы позвонили им. Они вне себя от счастья. Спросили, не хотим ли мы устроить свадьбу в том роскошном отеле «Риттенхаус».

– Да ладно. В Филадельфии-то? – Белла презрительно морщит носик. – Так и знала, что вы учудите что-нибудь в духе настоящих манхэттенцев. Что-нибудь донельзя тривиальное.

– Так я ведь донельзя тривиальная личность. Просто ты об этом все время забываешь.

Белла усмехается.

– Нет, свадьбу мы сыграем не в Филадельфии. Думаю, в Нью-Йорке найдутся и более подходящие места.

Официант приносит шампанское и разливает его по бокалам. Белла поднимает свой бокал и подносит его к моему.

– За хороших парней, – провозглашает она. – Пусть мы найдем их, пусть мы полюбим их и пусть они полюбят нас.

Я залпом выпиваю пузырящееся шампанское и говорю:

– Умираю с голоду. Можно я сделаю заказ?

Белла разрешает. Я выбираю греческий салат, сувлаки из мяса ягненка, спанакопиту с фетой и шпинатом и жареные баклажаны с кунжутной пастой тахини.

Настоящий лукуллов пир.

– А помнишь, как мы впервые пришли сюда? – спрашивает Белла.

Ни одна наша встреча не обходится без этого вопроса. Белла крайне сентиментальна. Принимая во внимание, сколько нам лет, ее прекраснодушие порой выводит меня из себя. Белла рада-радешенька без конца мусолить любой пустяк, произошедший с нами за последние двадцать пять лет, и лить над ним сладкие слезы. Боюсь, в старости с ней не будет никакого сладу.

– Нет, – отрубаю я. – Это обычный ресторан. Мы постоянно сюда ходим.

Белла возводит глаза к небу и ударяется в воспоминания.

– Ты только-только выпустилась из Колумбийского университета и получила приглашение в «Кларкнелл». Мы праздновали здесь твою первую работу.

– Ничего подобного. Мою первую работу мы отмечали в «Чуваке».

В баре на Седьмой авеню, в который мы постоянно наведывались по ночам в первые три года нашего пребывания в Нью-Йорке.

– Нет! – кипятится Белла. – В «Чуваке» мы встретились с Карлом и Бергом, а потом отправились сюда. Только ты и я.

Да, так оно все и было. Я помню столики со свечами и мисочку при входе, заполненную драже с миндалем. Когда мы уходили, я погрузила в драже обе руки и доверху засыпала конфетами свою сумку. Теперь этой мисочки нет и в помине. Наверное, из-за таких посетителей, как я.

– Возможно, – сдаюсь я.

– Почему тебе так сложно признать, что ты неправа? – качает головой Белла.

– Профессиональная деформация, – усмехаюсь я. – Но, кажется, я действительно припоминаю некую ночь в конце две тысячи четырнадцатого.

– Это было задолго до твоего знакомства с Дэвидом.

– Ага.

– Ты его любишь?

Дурацкий вопрос. Почему Белла задает его, мы ведь обе знаем на него ответ.

– Конечно. Мы хотим одного и того же, думаем об одном и том же. Да мы с ним просто одним миром мазаны, не находишь?

Белла отрезает кусочек феты и водружает на него помидор.

– Значит, ты понимаешь, каково это?

– Каково это – что?

– Найти свою половинку.

Белла сверлит меня взглядом, и я корчусь, словно мне дали под дых. Словно Белла пронзила меня острым кинжалом.

– Прости, – молю я, – прости, если я была груба с Аароном. Он мне нравится, честно. Я полюблю его так же сильно и искренне, как ты. Только не гони лошадей. Попридержи их чуток.

– Даже не проси, – хмыкает Белла, отправляя фету с помидором в рот. – Это выше моих сил.

– Знаю. Но я ведь твоя лучшая подруга. А лучшие подруги обязаны изрекать прописные истины.

Глава тринадцатая

Чем дальше – тем хуже: набивший оскомину удушливо-влажный июль в самом разгаре, и надежд на улучшение погоды нет. Впереди – выматывающий август. В конце месяца, в среду, Дэвид просит меня отобедать с ним в Брайант-парке.

Летом по всему парку расставляют столики, чтобы офисные служащие могли перекусить на открытом воздухе. Контора Дэвида располагается на одной из Тридцатых улиц, моя – на одной из Пятидесятых, так что угол Сорок второй и Шестой авеню – наше волшебное место притяжения. Мы редко обедаем вместе, но, когда обедаем, обычно встречаемся посередине, то есть в Брайант-парке.

Дэвид поджидает меня с двумя салатами нисуаз из «Прета» и моим обожаемым «Арнольдом Палмером», чаем со льдом и лимоном из французской пекарни «Лё пан котидьян». Оба заведения находятся в пешей доступности, и внутри них можно уютно посидеть, когда на улице сыро и холодно. Мы не делаем из еды культа. Я могу три дня подряд питаться одним лишь салатом и млеть от восторга. Сказать по правде, одно из наших первых свиданий происходило как раз в Брайант-парке: мы сидели на улице и ели все тот же салат нисуаз. Дул пронизывающий ветер, и, заметив, что я дрожу, Дэвид размотал свой шарф и, накинув его мне на плечи, побежал к уличному продавцу с тележкой, чтобы купить мне обжигающе горячий кофе. Не бог весть какой знак внимания, однако много говорящий о том, каким Дэвид был… Точнее – есть. Человек, для которого мое счастье – превыше всего.

До Брайант-парка я доезжаю на такси, но не спасает и оно – я вся в поту, хоть выжимай.

– Тридцать восемь градусов жары! – жалуюсь я, падая на стул напротив Дэвида.

Пятки, натертые туфлями на каблуке, вздулись мозолями. За баночку с тальком и немедленный педикюр я готова заложить душу. И когда я в последний раз занималась своими ногтями? Уже и не помню.

– Вообще-то, – поправляет меня Дэвид, вглядываясь в экран смартфона, – тридцать шесть, хотя по ощущениям действительно на градус или два больше.

Я обиженно моргаю.

– Прости, – конфузится Дэвид. – Неудачная шутка.

– Почему бы нам не посидеть внутри?

Я тянусь к «Арнольду Палмеру». Лед растаял, но напиток – вот так чудо! – не утратил бодрящей свежести.

– Потому что нам полезен свежий воздух.

– Тоже мне – свежий, – ворчу я. – И никакой прохлады в ближайшие дни?

– Никакой.

– В такую жарищу еда в горло не лезет.

– Вот и хорошо, – усмехается Дэвид, – потому что обед – всего лишь предлог.

Он шлепает на стол календарь-ежедневник.

– Что это?

– Ежедневник, – поясняет он. – С календарем, адресной книгой и прочим. Пора начинать планировать…

– Свадьбу?

– Да. Свадьбу. Прежде чем всех обзванивать, необходимо все продумать и предусмотреть. Время не ждет. По вечерам мы такие усталые, что у нас нет сил даже поговорить об этом. Поэтому мы и тянем кота за хвост вот уже четыре года.

– Четыре с половиной, – уточняю я.

– Верно, – соглашается Дэвид. – Четыре с половиной.

Он закусывает нижнюю губу и качает головой.

– Нам требуется организатор свадеб, – заявляю я.

– Да. Но прежде чем организовать организатора свадеб, нам надо организовать себя. Настоящие мастера своего дела на дороге не валяются. У многих свадьбы расписаны на два года вперед.

– Знаю, – вздыхаю я. – Знаю.

– Не хочу все взваливать на твои плечи, – продолжает Дэвид. – Думаю, мы могли бы разделить груз ответственности. Я бы с удовольствием тебе помог. Если не возражаешь.

– Разумеется, нет! Буду только рада.

Подумать только, Дэвиду и впрямь не терпится на мне жениться! Он готов жертвовать обедами, чтобы штудировать свадебные журналы.

– Никакой пошлятины, – предупреждает меня он.

– Как тебе только в голову такое взбрело! – возмущаюсь я.

– Полагаю, мы вполне можем обойтись без пышных свадебных торжеств. Слишком много возни, да и мальчишник мне не нужен.

На мальчишнике Пата в Аризоне все пошло наперекосяк. Они заказали не тот отель, а под конец их рейс в аэропорту задержали на девять с половиной часов. В результате все накачались пивом и «Кровавой Мэри», и Дэвид мучился похмельем все выходные.

– А мне даром не сдался девичник. Поднести кольца может и Белла.

– Чудесно.

– Но цветы – только белые.

– Учту.

– Коктейльная вечеринка, и к черту свадебный ужин. Кому он сдался!

– Точно.

– Бесплатный бар. Но никакой «Кровавой Мэри»! А то зальют шары.

Дэвид смеется.

– Ладно, идет. Пусть шары только подкатывают.

Он кидает взгляд на наручные часы.

– Что ж, прогресс налицо. Но мне пора.

– Ну дела! – Я картинно приподнимаю бровь. – Все запланировал и – в кусты?

– А ты созрела пообедать?

Я кошусь на телефон: семь пропущенных звонков и тридцать два новых письма в почте.

– Нет. Я и так опаздываю по всем статьям.

Дэвид поднимается, отдает мне коробочку с салатом. Я ее забираю.

– Мы справимся, – ободряю его я.

– Конечно справимся.

Я представляю уютный зимний вечер, кухню и Дэвида в свитере, с золотым кольцом на безымянном пальце, откупоривающего бутылку вина. Тихую семейную жизнь. Теплоту двух любящих сердец.

– Я счастлива, – шепчу я.

– Я рад, – улыбается Дэвид. – Ибо я с тобой – навсегда.

Глава четырнадцатая

Конец августа. Давным-давно, в январе, мы с Дэвидом, Беллой, Морган и Ариэль вскладчину забронировали коттедж в Амагансетте, чтобы провести там выходные на День труда.

Белла и Аарон до сих пор вместе, поэтому неудивительно, что он присоединился к нам, превратив наш отдых в некое подобие тройного свидания. Я ничуть не возражаю. Так уж повелось, что Белла и я ходим на пляж в разное время. Она спит допоздна и тусуется до рассвета. Я же просыпаюсь на заре, бегаю, готовлю нам завтрак, работаю пару часов и лишь затем отправляюсь на побережье.

Дэвид арендовал в «Зипкаре» какой-то рыдван, но в него, похоже, не поместимся даже мы с ним, не говоря уже о нашем багаже и Морган, которую мы прихватили с собой. Ариэль задерживается на работе и приедет позже на автобусе.

– Где вы его откопали? – хихикает Морган. – На кладбище автомобилей?

Морган далеко за сорок, но, если бы не седина в волосах, которой она демонстративно щеголяет, о ее возрасте никогда и не догадаешься. Лицо у нее гладкое, как у куклы: ни морщинок, ни «гусиных лапок» вокруг глаз. Невообразимо! Я вот с двадцати девяти лет втихаря колю себе ботокс. Прознай про это Дэвид – я труп.

– Меня заверили, что в нем помещаются четверо.

Дэвид ставит мою пляжную сумку на наш чемодан, приваливается к ним плечом и с трудом запихивает в багажник.

– Четверо гномов с четырьмя крошечными сундучками.

Я сгибаюсь от хохота. Куда нам девать рюкзак и чемодан на колесиках Морган – ума не приложу.

Спустя два часа мы катим по автостраде на кроссовере, который Дэвид арендовал в последнюю минуту у «Херца». Рыдван, в нарушение всех правил, мы бросили прямо на улице, взяв с менеджера «Зипкара» клятвенное заверение, что он заберет его в мгновение ока.

Морган устроилась впереди, рядом с Дэвидом, я же облюбовала заднее сиденье, где можно примостить на коленях ноутбук. Даже если с четверга до понедельника объявлены официальные выходные, работу никто не отменял.

В салоне звучит «Бесконечная любовь» Лайонела Ричи.

«Мою любовь хочу дарить тебе одной. Одной тебе, моя любовь».

– Главное не забыть, – кричу я Дэвиду, – составить список песен, запрещенных к исполнению на свадьбе!

Морган выключает звук.

– Как дела с планированием эпохального события? – интересуется она.

– Более-менее, – пожимает плечами Дэвид.

– Наглая ложь, – хмыкаю я. – Мы ничего не успеваем.

– И как у вас, девчонок, все получилось? – удивляется Дэвид.

Морган и Ариэль поженились три года назад в деревушке у подножия горы Катскилл. Это была незабываемая свадьба. Они сняли тематический отель «Роксбери» и все выходные развлекали гостей на ближайшей ферме. Они продумали все до мелочей: художественно раскидали стога сена, чтобы отделить обеденную залу от танцпола, расставили столы, стулья и канделябры. В баре подавали виски и сыр, а столы утопали в невероятно пышных, грандиозных букетах полевых цветов неописуемой красоты. Фотографии их свадьбы украсили обложки самых новомодных журналов, включая «Вог».

– Да очень просто, – усмехается Морган.

– Ты не забывай, малыш, – подкалываю я Дэвида, – что Морган и Ариэль – птицы высокого полета. Куда нам до них. У нас даже квартира безо всяких прикрас, вся в белом.

– Не надо, прошу, – смеется Морган. – Вы же знаете, я обожаю подобные вещи. И на свадьбе мы просто оторвались на полную катушку.

Морган крутит ручку радиоприемника.

– Грег, значит, тоже будет?

– Думаю, да. Будет?

– Ага, – Дэвид оборачивается и смотрит на меня.

– Он неплохой парень, согласны? – спрашивает Морган.

– Да просто отличный, – горячится Дэвид. – Правда, мы с ним почти не виделись. Сколько раз мы встречались? Один? Лето выдалось сумасшедшим. Поверить не могу, что оно закончилось.

Он косится на меня в зеркало заднего вида.

– Почти закончилось, – поправляет его Морган.

Я невразумительно фыркаю на заднем сиденье.

– Мне кажется, на него можно положиться, – разглагольствует Дэвид. – По крайней мере, у него приличная работа, и он не пытается скататься с Беллой за границу, воспользовавшись кредиткой ее родителей.

– Не то что мы, сумасбродные прихлебалы-художники, – подтрунивает Морган.

– Не прибедняйся, – усмехается Дэвид. – Ты успешнее всех нас, вместе взятых.

Он прав. Любая выставка Морган раскупается мгновенно. За ее фотографии дают до пятидесяти тысяч долларов. За двадцать четыре часа работы редактором она получает больше, чем я за два месяца.

– Мы знатно повеселились с ним за обедом пару недель назад, – признается Морган. – Мне кажется, Белла изменилась. На прошлой неделе я заходила в галерею и снова об этом подумала. Такое ощущение, что она обрела внутренний стержень.

– Согласна, – вклиниваюсь я. – Так оно и есть.

С того дня, когда мы с Дэвидом встретились в парке и всерьез начали планировать свадьбу, воспоминания о ночи с Аароном преследуют меня все меньше и меньше. Мы с Дэвидом закладываем кирпичики нашего совместного будущего. И все идет к тому, что именно этот вариант будущего и воплотится в жизнь в декабре. Мне не о чем волноваться.

– Бьюсь об заклад, это ее самое длительное увлечение, – качает головой Морган. – Как думаете, они долго продержатся?

– Поживем – увидим, – отвечаю я и сохраняю набросок письма в «Черновиках».

Мы съезжаем с автострады, и я закрываю крышку ноутбука. Мы почти на месте.

Вот уже пять лет кряду мы арендуем один и тот же дом. Он располагается в самом Амагансетте, на Бич-роуд. Дом ветхий. Черепица обваливается, мебель пахнет плесенью, и все-таки лучше коттеджа в городе не сыскать – он расположен почти у самой кромки воды. Лишь песчаная дюна отделяет нас от океана. Благодать. Мы минуем «Звездочета» – скульптурную голову оленя, пристально глядящего в небо, и сворачиваем на шоссе. Я опускаю окно и подставляю лицо свежему соленому ветру. На меня нисходит покой. Я любуюсь убегающими к просторному пляжу аллеями, обсаженными старыми деревьями-великанами, раскидистым небом, бесконечной синевой океана. Полной грудью вдыхаю воздух. Раздолье.

К дому мы подкатываем почти под вечер. Белла и Аарон уже здесь: у подъездной дорожки нас радостно приветствует желтый автомобильчик с откидным верхом, взятый Беллой напрокат. Входная дверь распахнута настежь, словно они только-только приехали, но я-то знаю, что это не так. Они прибыли сюда несколько часов назад. Белла мне написала.

Поначалу меня охватывает раздражение – каждое лето я твержу ей одно и то же: закрывай дверь, иначе набегут муравьи! Сколько можно повторять? Однако я мигом остываю. В конце концов, это наш дом, а не только мой. В нем всем должно быть уютно.

Я помогаю Дэвиду разгрузить багажник и не успеваю протянуть Морган ее чемодан, как на пороге появляется Белла. В светло-голубом льняном платье с заляпанным краской подолом. От счастья я воспаряю на седьмое небо. Белла не притрагивалась к кистям без малого целый год, и видеть ее такой – с распущенными, развевающимися на ветру волосами, трепещущей от творческого вдохновения, окутавшего ее, словно дымкой, – ни с чем не сравнимое удовольствие.

– А, вот и вы!

Она кидается на шею Морган и звонко чмокает меня в макушку.

– Я пообещала Ариэль забрать ее на станции через двадцать минут. Дэвид, сгоняешь за ней? Не пойму, как тут верх поднимается.

Белла машет рукой в сторону жизнерадостного авто.

– Давайте я съезжу, – предлагает Морган.

– Не стоит. Справлюсь, – мотает головой Дэвид, проведший за рулем, в жутком столпотворении машин, почти пять часов. – Только вещи заброшу.

Белла расцеловывает меня в обе щеки, хватает Морган за руку.

– Пойдемте. Я приготовила вам комнаты.

Мы с Дэвидом обмениваемся недоуменными взглядами и следом за Беллой и Морган заходим в дом.

Судя по интерьеру, в нем поселился пожилой фермер с замашками студентки колледжа, снявшей первую в своей жизни квартиру: старинные деревянные сундуки и шкафы мирно соседствуют с белоснежными кушетками и модными подушечками от Лауры Эшли.

– Вы двое – внизу, как обычно, – командует нам с Дэвидом Белла.

Спальня на первом этаже всегда принадлежала нам, с того самого лета, когда Белла и Франческо больше полутора суток выясняли отношения на кухне и разругались так, что в самый разгар ночи Франческо укатил на единственной арендованной нами машине.

– Морган и Ариэль – наверху, вместе с нами.

– Ты же знаешь, мы с натуралами амуры не крутим, – воркует Морган, поднимаясь по лестнице.

– Я не натурал, – быстро открещивается Белла.

– Ты нет, а вот твой дружок – да.

Мы с Дэвидом заходим в спальню и ставим чемоданы. Я усаживаюсь на кровать, сплетенную из лозы, как, впрочем, и комод, и кресло-качалка, и меня охватывает ностальгия – чувство, которое я обычно не испытываю, да особо и не приветствую.

– Надо же, они поменяли постельное белье, – ликует Дэвид.

Он прав. Раньше белье было разноцветное, а теперь – белое.

Дэвид склоняется и целует меня в лоб.

– Ну, я полетел. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, – мотаю я головой. – Чемоданы я и сама распакую.

Дэвид поднимается и внезапно сгибается пополам, упираясь руками в колени. Я вскакиваю и растираю ему поясницу, которую, я знаю, колет, словно иглами. Дэвид болезненно кривится.

– Давай я поведу? – предлагаю я. – Мне это ничего не стоит. Ты и так провел за рулем пять часов.

– Не получится, – хрипит Дэвид, не разгибаясь, – я забыл внести твое имя в договор аренды.

Наконец он выпрямляется, и я слышу, как щелкают его позвонки.

– Пока, – целует меня Дэвид и уходит, вытаскивая из кармана ключи.

Я открываю шкаф, чтобы развесить одежду, но вешалок нет: одна пустая перекладина. Белла, по своему обыкновению, стибрила их и утащила к себе наверх.

Я не спеша выхожу в коридор в поисках какого-нибудь шкафа для одежды, но вместо него нахожу Аарона.

– Привет, – кивает он, выглядывая из кухни. – С приездом. Прости, что не встретил, – ходил купаться.

На нем пляжные шорты и полотенце, накинутое на плечи, словно пелерина.

– Дэвид уехал в город за Ариэль, – говорю я.

– Вот молодчина, – восторгается Аарон. – Сказали бы мне, я бы с радостью его подменил.

– Ничего страшного, – отмахиваюсь я. – Дэвиду нравится водить.

Аарон расплывается в улыбке.

– Морган наверху с Беллой. – Я тычу указательным пальцем в потолок, над которым раздаются звуки шлепающих по половицам ног.

– Есть хочешь? – спрашивает Аарон.

Он подходит к холодильнику и достает три авокадо. Поразительно, как свободно, по-хозяйски, он ведет себя здесь.

– Хочу. Но, чур, ты за повара.

Аарон вопросительно клонит голову набок.

– Белла сказала, ты на все руки мастер.

Он понимающе кивает.

На самом деле Белла сказала, что Аарон приготовил мускатную тыкву и ризотто с шалфеем, но не успела она их попробовать, как очутилась на кухонном столе и занялась с Аароном любовью. Отгоняя это видение, я усиленно тру лицо и мотаю головой.

– Эй, ты качаешь головой, потому что не хочешь моего гуакамоле? – усмехается Аарон.

– Что? Нет, то есть да. То есть хочу. Определенно. Я умираю от голода.

– Интересный ты человек, мисс Кохан.

Аарон выкладывает на стол продукты: лук, кинзу, халапеньо, овощи.

– Тебе помочь?

– Ага, открой-ка текилу.

Кивком головы он указывает на художественно выстроенную на столешнице шеренгу бутылок, которые мы захватили на выходные.

– Тебе со льдом? – спрашиваю я, вытаскивая из строя текилу. – Я налью.

– Спасибо.

Я достаю из буфета две стопки, наливаю в каждую на палец текилы, а затем, осторожно придерживая дверцу морозильника – еще один выкрутас этого дома, – вытаскиваю формочки для льда.

– Лови! – Аарон кидает мне лайм, промахивается, и цитрус выкатывается из кухни.

Я на четвереньках бросаюсь за ним в погоню и натыкаюсь на Беллу. Все в том же бело-голубом платьице она плавно спускается с лестницы. Волосы ее собраны в пучок.

– Негодяйский лайм, – возмущаюсь я, успевая схватить коварный плод прежде, чем он закатывается под кушетку.

– Есть хочу, аж желудок сводит, – ноет Белла. – У нас есть чем заморить червячка?

– Аарон готовит гуакамоле.

– Кто?

– Грег. Извини, забылась.

– А что у нас на ужин? – спрашивает Белла.

Мы заходим на кухню. Белла обвивает руками Аарона и целует в шею. Он предлагает ей свою стопку текилы, но Белла качает головой.

Разумеется, я знаю, что Белла в Аароне души не чает. Что, пока я работала, она влюблялась в него все больше и больше. Знаю, что они ходили по музеям и посещали концерты, потягивали вино в крошечных укромных барах, провожали закаты на Вест-Сайд-Хайвее, встречали рассветы в надземном парке Хай-Лайн и отдавались друг другу в каждом уголке особняка из бурого камня. Ну или почти в каждом, по словам Беллы. И я не возьму в толк, почему, видя теперь их вдвоем, я внутренне сжимаюсь, словно от боли.

Я усаживаюсь и вытаскиваю из пакета, который Аарон поставил на стол, кукурузную лепешку. Аарон тем временем подцепляет черенком ножа порезанный кубиками лук и смахивает его в миску с гуакамоле.

– Где ты научился готовить? – поражаюсь я.

Любой человек, умеющий обращаться с ножом, вызывает у меня восхищение. Я с ножом обращаться не умею, однако искренне верю, что стоит мне только освоить это искусство, как из меня выйдет отменный шеф-повар.

– Нигде. Я самородок, – усмехается Аарон и, подталкивая локтем Беллу, открывает духовку. Нарезанные ломтиками перец, лук и картошка отправляются внутрь. – Но я вырос среди еды. Моя мама работала поваром.

Я мгновенно понимаю, к чему он клонит. Не сами слова, хотя они тоже кое-что значат, открывают мне правду, но тон его голоса – немного растерянный, смятенный. Словно Аарон, как и я, до сих пор не верит в то, что произошло.

– Прости, – шепчу я. – Мне очень жаль.

Он оборачивается.

– Спасибо. Но это случилось давным-давно.

– Так что на ужин? – Белла упирает руки в бока. Аарон продевает сквозь них ладони, притягивает ее к себе и целует в щеку.

– Все, что пожелаешь. Закуски уже готовы.

– На сегодня у нас забронирован столик в «Гриле». Но если нет желания наедаться от пуза, можно отправиться в «Хэмптон Чатни».

Я всегда бронирую столики в ресторанах. Белла всегда выбирает, какой из этих ресторанов мы посетим.

– Я думала, «Гриль» мы зарезервировали на завтра.

Я хватаю телефон, проверяю бронь.

– Хмм… Ты права. Действительно на завтра.

– Отлично! – восклицает Белла. – Я как раз хотела остаться дома.

Она теснее прижимается к Аарону, который не выпускает ее из объятий.

– Позвонить Дэвиду, чтобы притормозил у магазина?

– Нет нужды, – смеется Аарон. – Еды у нас вдоволь. Готовить не переготовить.

Он подходит к холодильнику, рывком распахивает дверцу, и мои глаза разбегаются от радужного многообразия овощей и фруктов, завернутых в бумагу сыров, свежих веточек петрушки и мяты, баночек с оливками, купающимися в масле, круглых лимонов и лаймов и клиновидной глыбы пармезана. Холодильник забит под завязку.

– Вы все это привезли с собой? – ошалело бормочу я.

Все прошлые годы я вопила от радости, обнаружив в холодильнике Беллы кусок масла. Обычно в нем не было ничего, кроме обросшего плесенью лимона и бутылки водки.

– Ну как тебе? – ухмыляется Белла.

– Поверить не могу, что тебе известно, где находится овощная лавка.

Белла сияет.

Я выхожу на задний двор и смотрю на океан. Небо затянуто облаками, и я начинаю подмерзать в легкой футболке и шортах. Надо бы вернуться и надеть свитер. Я вдыхаю живительный воздух, пропитанный острой свежестью и запахом моря. Выдыхаю напряжение этой недели, нашу поездку, колдующего на кухне Аарона.

Медленно открываю глаза. Из коттеджа доносится сладкозвучный голос Фрэнка Синатры, поющего «От начала и до конца». В моей памяти тотчас воскресают «Радужная комната» и наши с Дэвидом фигуры, медленно покачивающиеся на вращающейся ротонде.

Я поворачиваюсь. Гляжу в окно. Аарон в обнимку с Беллой танцует в ритме песни. Голова Беллы покоится на его плече. На губах ее блуждает рассеянная улыбка. Жаль, нельзя их сфотографировать. За все двадцать пять лет, что я знаю Беллу, я никогда не видела ее такой умиротворенной, такой естественной. Ни с одним мужчиной она не была самою собой. Ни с кем не закрывала от наслаждения глаза.

Я остаюсь во дворике, пока на гравийной дорожке не раздается шуршание шин. Вернулся Дэвид. Солнце уже почти село за горизонт, и последний закатный луч, дрожа, угасает в облачке тумана.

Глава пятнадцатая

В средней школе мы с Беллой, бывало, проверяли друг дружку на прочность игрой под названием «Стоп». Мы принимались описывать какие-нибудь омерзительные и тошнотворные явления и не успокаивались до тех пор, пока у слушателя не сдавали нервы и он не орал: «Стоп!» На мысль об игре нас навел протухший в морозилке кусок мяса – с него-то, горемычного, все и началось. Затем последовали муравейники, волдыри от ядовитого плюща, коровьи внутренности и снующие по дну общественного бассейна кишечные палочки.

Эта игра пришла мне на ум следующим утром, когда я вышла на пробежку и увидела мертвую чайку с вывернутой шеей, сломанными крыльями и сплошь облепленную мухами, копошащимися в кровавой плоти, из которой алым флагштоком торчал кусок позвоночника.

Где-то я читала, что чайки умирают мгновенно и в воздухе. Представляете, сидите вы на пляже, попивая апельсиновый сок, и вдруг – бамс! – вам на голову падает чайка.

Над дюной, укрывая ее рассветной пеленой, стелется густой и плотный туман. Будь у меня глаза как у орла, я бы, возможно, разглядела вдали собрата-бегуна, готовящегося к осеннему марафону. Но таких глаз у меня нет, и, насколько я вижу, здесь только я одна.

Я склоняюсь над чайкой. Вероятно, прошло немногим более пары часов, как она умерла, но здесь, в природе, круговорот жизни и смерти происходит быстро.

Я фотографирую ее для Беллы.

Когда я встала сегодня утром, никто даже не шелохнулся. Дэвид спал без задних ног, сверху тоже не доносилось ни звука. Впрочем, иного я не ждала – на часах было всего-навсего шесть. Случается, Ариэль пробуждается засветло, чтобы поработать. Прошлым летом я пыталась уломать ее побегать со мной, но только зря потеряла время, выслушивая ее бесконечные извинения и отговорки. Так что в этом году я зареклась кого-нибудь с собой брать.

Я никогда не любила долго валяться в постели, а уж в такие дни, как сегодня, дрыхнуть после семи утра кажется мне вопиющим преступлением. Я люблю утро. Люблю подниматься ни свет ни заря. В раннем утре есть что-то невыразимо прекрасное, неповторимое, редкое. В такие минуты, даже не выпив первой чашки кофе, я чувствую, что могу свернуть горы. Ведь впереди целый новый день.

До коттеджа всего ничего – две мили, и я скоро возвращаюсь домой. Все спят как сурки. Поднявшись на крыльцо из серого ракушечника, я бесшумно отворяю раздвижную дверь и пробираюсь на кухню. Футболка насквозь промокла от пота и морского тумана. Я снимаю ее, бросаю на спинку стула и, как есть, в спортивном топе, иду к кофеварке.

Поднимаю крышку, вставляю фильтр, засыпаю четыре ложки кофе с горкой, добавляю пятую. Превосходно. Ставлю локти на стол, наклоняюсь в ожидании, когда первая капля бодрящего напитка упадет в колбу, и вдруг слышу на лестнице шаги Беллы. Ее походку я не спутаю ни с чем. Я знаю, это она. Я оттачивала это знание десятилетиями, в те ночи, когда Белла оставалась у нас в доме и тихонечко кралась на кухню, чтобы перекусить чем-нибудь на сон грядущий. Да я с закрытыми глазами скажу, она это входит в комнату или нет.

– Ух ты, ранняя пташка, – приветствую ее я.

– Я ведь вчера не пила. – Белла присаживается на стул, а я достаю из буфета вторую чашку. – Как спалось?

– Хорошо. – Дэвид спит как убитый. Не храпит, не вертится с боку на бок. Спать с ним рядом – это все равно что спать в одиночку. – А пробуждение под шум океана еще лучше.

– Как в те годы, когда твои родители арендовали коттедж на берегу Атлантики, помнишь?

Кофе, ворча, заполняет колбу. Я оборачиваюсь к Белле. На ней белая кружевная ночнушка и распахнутый махровый халат. Волосы ее взъерошенными прядями свободно ниспадают на плечи.

– Ты была там? – хрипло спрашиваю я.

– Само собой. – Она смотрит на меня как на чокнутую. – Вы же арендовали коттедж до тех пор, пока нам не стукнуло четырнадцать или около того.

Я трясу головой.

– Мы отказались от аренды после того, как Майкл…

Слова застревают у меня в горле. Столько лет прошло, а я до сих пор не могу произнести их.

– Ничего подобного, – возражает Белла. – Он оставался за вами еще года четыре. Тот коттедж, в Маргейте. С голубым навесом.

Я вытаскиваю колбу, и та недовольно шипит – слишком рано! До половины заливаю чашку Беллы и пододвигаю к ней.

– Ты ошиблась. Это был не наш коттедж.

– Нет, ваш, – упорствует Белла. – Как раз на первой линии, у океана. Маленький белый домишко с голубым навесом. Ну же – голубой навес!

– Не было там никакого навеса, – отрезаю я, подхожу к холодильнику, достаю миндальное молоко и сухие сливки с привкусом фундука. Надо же, Белла и про них не забыла.

– Нет был, был, – настаивает Белла. – В двух кварталах от автозаправки. Вы хранили там велосипеды, и мы запирали их на ночь в коттедже с голубым навесом!

Я протягиваю ей миндальное молоко. Она встряхивает упаковку и выливает содержимое в кофе.

– Сегодня на пляже я видела мертвую чайку, – говорю я.

– Мерзотную? Искореженную? Всю ломаную-переломанную? Разбитую на кусочки? С выклеванными глазами и пустыми глазницами?

– Стоп.

Я подталкиваю к ней телефон, и она разглядывает фотографию.

– Видала и пострашнее.

– Знаешь, когда они умирают, они падают с небес на землю.

– Да ну? Впрочем, куда им еще падать?

Кофе перестает литься в резервуар, и кофеварка переходит в режим ожидания. Я наливаю себе полную чашку и от души высыпаю в нее сливки.

Пристраиваюсь рядом с Беллой.

– Похоже, сегодня не позагораешь, – вздыхает она, вертясь на стуле и вглядываясь в окно.

– Распогодится.

Белла пожимает плечами, отхлебывает кофе, морщится.

– Не понимаю, как ты пьешь эту миндальную воду, – недоумеваю я. – Зачем над собой издеваться? На лучше, попробуй.

Я протягиваю ей свою чашку.

– Это молоко, – кривится Белла.

– Да какое это молоко.

– Мне и такого хватит. Меня и без него всю неделю мутит.

– Тебе нездоровится?

Белла судорожно сглатывает. Я деревенею.

– Думаю, я беременна, – выдыхает Белла. – Я почти уверена.

Я поднимаю глаза. Лицо Беллы озаряет ярчайший свет. Ослепляющий, будто солнце.

– Так ты думаешь или уверена?

– Думаю, что уверена.

– Белла!

– Да, понимаю, звучит по-идиотски, но неделю назад я стала чувствовать себя как-то странно.

– Тест делала?

Она качает головой.

Белла уже беременела. От парня по имени Маркус. Она любила его без памяти, он же без памяти любил кокаин. Она так ему и не открылась. Нам тогда было то ли по двадцать два, то ли по двадцать три года. Это был наш первый год в Нью-Йорке – суматошный, нелепый, головокружительный.

– У меня задержка. Я надеялась, месячные вот-вот начнутся, но они так и не начались. Хотя живот тянет и грудь набухла. Поначалу я решила махнуть рукой, но теперь думаю…

Белла замолкает.

– Ты Аарону сказала?

– Нет. Что мне ему сказать, если я ни в чем не уверена?

– Давно у тебя задержка?

Белла отпивает кофе. Смотрит на меня в упор.

– Уже одиннадцать дней.

* * *

Мы идем в аптеку: Белла в ночнушке с накинутой на нее толстовкой, я – в футболке и спортивных брюках для бега. В маленькой аптеке нет никого, кроме аптекаря. Она с радостью протягивает нам тест. Похоже, мы и вправду повзрослели: нам ободряюще улыбаются, видимо полагая, что теперь для нас беременность – благо, а не проклятье.

Мы возвращаемся. Коттедж до сих пор окутан сонной и томной негой. Мы крадучись пробираемся в ванную комнату под лестницей и, сидя на краю ванны, нетерпеливо кусаем губы, уставившись на таймер.

Таймер дзинькает.

– Посмотри ты, – шепчет Белла. – И скажи мне. Я боюсь.

Две красные полоски.

– Положительный, – шепчу я в ответ.

По лицу Беллы разливается столь невыразимое блаженство, что мои глаза наполняются слезами.

– Белла, – всхлипываю я и замираю.

– Ребенок, – почти беззвучно шевелит губами она.

Я крепко прижимаю ее к груди – Беллу, мою Беллу, благоухающую тальком и лавандой, росистой травой, любовью и юностью. От мысли, что теперь под моей защитой находятся два бьющихся в унисон сердца, у меня перехватывает дыхание.

Мы отстраняемся друг от друга, смахиваем слезы и, так до конца и не осознав произошедшее, заливаемся смехом.

– Как думаешь, он разозлится? – спрашивает Белла.

Внезапно я словно бы перемещаюсь в прошлое и оказываюсь в серебристом рендж-ровере Беллы. Окна опущены, Белла сидит за рулем, и на весь салон гремит «Анна начинает». Лето. Ночь. Нам уже час как полагается лежать в постелях, но проследить за нами некому: дом Беллы пуст. Мать укатила в Нью-Йорк на открытие ресторана, отец – в командировку.

Мы только что вернулись то ли от Джоша, то ли от Трея – неважно, бассейн есть у обоих. На нас купальники, но они уже высохли. Ночь жаркая и душная, и во мне, одурманенной молодостью, водкой и группой «Каунтинг Кроус», рождается уверенность, что мы непобедимы. Я гляжу на Беллу, откинувшуюся на сиденье и горланящую во всю глотку песню, и понимаю, что не хочу жить без нее, более того – не хочу ее ни с кем делить. Она принадлежит мне и только мне. А мы принадлежим друг другу.

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Да и какая разница. Это же наш ребенок.

Белла хихикает.

– Я люблю его. Глупо, да? Знаю, ты думаешь, я совсем сбрендила. Но я действительно люблю его. Очень-очень.

Она кладет руку на живот поверх ночной рубашки.

– Ничего такого я не думаю. Я полностью тебе доверяю.

– Это что-то новенькое, – хмыкает Белла, поглаживая живот.

Мое воображение рисует, как он растет, выпячивается, надувается, словно воздушный шарик.

– Ну надо же когда-то начинать, – бормочу я.

Глава шестнадцатая

Белла не желает никому ничего рассказывать. «Позже, – говорит она. – Вернемся в город и там посмотрим. А сейчас давайте отдыхать и валяться на пляже». Что мы, собственно, и делаем.

Захватив ведерки со льдом, складные стулья и покрывала, мы обустраиваемся на пляже, купаемся, объедаемся чипсами и сочной дыней и попиваем пиво и лимонад до тех пор, пока солнце не скрывается за горизонтом.

Ариэль и Морган, искупавшись, прогуливаются по песчаной косе: в одинаковых шортах, держась за руки. Дэвид и Аарон бросают фрисби. Мы с Беллой нежимся под зонтиком. Идиллия. Передо мной мелькают картины будущего: мы снова все вместе на этом пляже, и малыш Беллы делает свои первые шаги.

– Не хочешь пройтись? – спрашиваю я у Дэвида, когда он плюхается на покрывало рядом со мной.

На его футболке расплывается влажное пятно, солнцезащитные очки болтаются на кончике носа. Я снимаю их и замечаю красные круги у него под глазами. Мы с ним обожаем принимать солнечные ванны, но мгновенно обгораем.

– Я бы предпочел вздремнуть, – отвечает Дэвид, целуя меня в щеку.

Его лицо лоснится от испарины, и капельки пота щиплют мне кожу. Я протягиваю Дэвиду солнцезащитный крем.

– А я бы с удовольствием побродил.

Надо мной с перекинутым через правое плечо полотенцем возвышается Аарон.

– Э-э…

Я оглядываюсь на Беллу. Она крепко спит, слегка приоткрыв рот и безвольно раскинув на песке ноги, будто брошенная марионетка.

Перевожу взгляд на Дэвида.

– Вот и славно, – зевает он.

– Тогда – в путь, – киваю я Аарону.

Я встаю и отряхиваюсь. На мне шорты, верх от купальника и широкополая шляпа, купленная три года назад на одном из островов Теркс и Кайкос во время отдыха с родителями Дэвида. Я потуже завязываю ленты.

– Куда двинем? – спрашивает Аарон и вдруг замогильно шипит: – Направо пойдешь… Налево пойдешь…

– Прямо пойдешь… – включаюсь я в игру.

Солнцезащитных очков у Аарона нет, и он, стоя против солнца, уморительно щурится, глядя на меня.

– А потому, – расставляю я все точки над «и», – мы пойдем на север.

И мы уходим. Пляж в Амагансетте широк и бесконечен, оттого я и люблю его всем сердцем. Даже в разгар курортного сезона здесь можно вольготно гулять, не боясь встретить других отдыхающих. Порой я чувствую себя на нем словно на необитаемом острове.

Мы неспешно идем по пляжу. Аарон накинул на плечи полотенце и обеими руками держится за его концы. Мы молчим. Но не тишина изумляет меня, а грохот океанских волн. Я чувствую себя безмятежной, единой с окружающей природой. Воспоминания о Нью-Йорке пугают меня: раньше я не задумывалась, как грязны его залитые огнем улицы, как оглушительна его повседневная суета. Я делюсь этой мыслью с Аароном. Он кивает.

– Согласен. Я вот ужасно скучаю по Колорадо.

– Так ты из Колорадо?

– Нет, но я жил там после колледжа. В Нью-Йорк я перебрался десять месяцев назад.

– Никогда бы не подумала.

– А что, я уже похож на пресыщенного жизнью нью-йоркца? – смеется он.

– Нет, просто меня всегда поражает, что находятся люди, которые большую часть своей сознательной жизни провели где-то помимо Нью-Йорка. Да, знаю, я порю дикую чушь.

– Не такую уж и дикую. Я тебя понимаю. Нью-Йорк заставляет думать, что он единственный стоящий город на этой планете.

– Но так ведь оно и есть. – Я пинаю ракушку. – Это говорю тебе я, его фанатично преданный житель.

Аарон сплетает пальцы и тянется вверх. Я смотрю на песок.

– Дэвид классный, – улыбается он. – Я рад, что нам удалось как следует пообщаться в эти выходные.

Я разглядываю кольцо на своей левой руке. Оно сверкает на солнце, рассыпая по сторонам бриллиантовые искры. Зря я не сняла его. Могла ведь и потерять в воде.

– Да, – киваю я. – Он классный.

– Знаешь, я завидую вашей дружбе с Беллой. У меня близких друзей со школы почти не осталось.

– Мы дружим с семилетнего возраста. По-моему, в детстве мы не расставались ни на минуту.

– Она за тобой как за каменной стеной…

Звучит скорее как утверждение, а не вопрос.

– Разумеется. Белла – моя семья.

– Здорово, что за ней кто-то приглядывает. Я, само собой, не в счет.

Он криво улыбается.

– Еще как в счет! Пойми, дело не в тебе. А в тех парнях, с которыми Белла встречалась раньше. Они ее ни во что не ставили. Она так быстро теряет голову.

– А я нет, – Аарон неловко кашляет и замолкает.

Мне кажется, его молчанию не будет конца, как не будет конца синеющему передо мной горизонту.

– То есть так было в прошлом, – хрипло добавляет он.

Я догадываюсь, что скрывается за этими словами. Я знаю, в чем он хотел бы, но пока не может признаться. Даже мне. Он влюблен в нее. В мою лучшую подругу. Я смотрю на него, но он не отрывает глаз от океанской глади.

– Ты на серфе катаешься? – спрашивает он.

– А похоже?

Он оборачивается. По губам его скользит застенчивая улыбка.

– Просто я подумал, что порядком тебе надоел своими сердечными излияниями.

– Нисколько. Думаю, я сама тебя спровоцировала.

Я подхожу к кромке воды. Аарон не отстает.

– И нет, на доске я не катаюсь.

Ни один серфер не рассекает океанские волны. Но уже вечер. А истинных серферов после девяти утра на пляже днем с огнем не сыщешь.

– А ты катаешься?

– Нет, но всегда мечтал научиться. Я вырос вдали от океана. Впервые увидел его, когда мне исполнилось шестнадцать.

– Не может быть! Откуда же ты родом?

– Из Висконсина. Мои родители не особо любили путешествовать, но отпуск неизменно проводили на озере. Каждое лето мы снимали один домик на озере Мичиган и всю неделю не вылезали из воды.

– Здорово.

– Попробую уговорить Беллу съездить туда осенью. Прекраснейшее место. Мое любимое.

– Белла не очень-то благоволит к озерам.

– Но это ей непременно понравится.

Аарон снова откашливается.

– Слушай… Спасибо за твои слова. Про маму. Я никому про нее не рассказывал.

– Да все в порядке. – Я старательно пялюсь на свои ноги. – Не переживай.

Неожиданно к нам подкатывает волна.

Аарон отскакивает.

– Черт! Да она ледяная.

– Не выдумывай. На дворе август. Вот побывал бы ты здесь в мае, почувствовал бы разницу.

Аарон перепрыгивает с ноги на ногу и вдруг замирает, пристально уставившись на меня. Поддевает убегающую волну и подбрасывает ее вверх. Холодная вода каскадом обрушивается на меня, блестит на теле каплями-оспинками.

– И никакая не ледяная, – фыркаю я.

Я резко нагибаюсь и окатываю его водой. Он прикрывается полотенцем. Мы срываемся с места и несемся в океан, все дальше и дальше, не переставая брызгать друг на друга, пока не промокаем насквозь, а полотенце Аарона не превращается в тяжелую, набухшую водой тряпку.

Не удосуживаясь снять шляпу, я ныряю. Бодрящая вода стылыми иглами впивается мне в голову. Когда я выныриваю, прямо передо мной оказывается Аарон. От его напряженного взгляда меня так и подмывает оглянуться, но я не оглядываюсь.

– Что с тобой?

– Ничего, – мотает он головой. – Просто… Ты мне нравишься.

Миг – и мы уже не в Атлантическом океане, не на пляже, а в той самой квартире, в той самой постели. Его руки, отбросившие мокрое полотенце, обнимают меня. Его губы целуют меня в шею, его тело движется медленно, ритмично, страстно – требовательно и настойчиво. Кровь вскипает во мне, с губ слетает неслышное «да».

Я зажмуриваюсь. Стоп. Стоп. Стоп.

– Побежали наперегонки?

Я черпаю воду горстью, обливаю Аарона и задаю стрекача. Я быстрая. Обгоню почти любого. А уж Аарона, обремененного десятью килограммами сырого полотенца, и вовсе обставлю в два счета. Когда я возвращаюсь, Белла просыпается. Она сонно перекатывается на бок, заслоняясь козырьком ладони от солнца.

– Где ты была? – спрашивает она.

Но я, задыхаясь, лишь хватаю открытым ртом воздух.

Глава семнадцатая

Сентябрь. На работе аврал. Если конец августа – пора всеобщего отдохновения, то сентябрь – сплошная гонка на выживание. Вернувшись в офис, я с головой зарываюсь в документы и не поднимаю ее до самой пятницы. В среду, задыхаясь от волнения, звонит Белла.

– Я ему все рассказала! – визжит она в трубку, и до меня доносится приглушенный смех Аарона.

Я представляю, как он осторожно, боясь потревожить зарождающуюся в ней новую жизнь, прижимает ее к себе.

– И?

– Данни спрашивает «и»? – хохочет Белла.

Снова возня, и я слышу Аарона.

– Данни? Привет.

– Привет. Поздравляю.

– А, хм… Спасибо.

– Ты рад?

Он задумывается. У меня сжимается сердце. И вдруг его голос, звенящий от ничем не замутненной, переполняющей его чистейшей радости, снова врывается мне в ухо:

– Да. Ты не поверишь, но да. Я абсолютно счастлив.

В субботу мы с Беллой, купив кофе в «Лё пан котидьян» на Бродвее, отправляемся по магазинам. Я воображаю, как мы прошвырнемся по бутикам Пятой авеню и, может, заскочим в «Антрополоджи», «Джей Кью» или «Зару», но вместо этого я, со стаканчиком американо в руке, замираю перед витриной «Жакади», французского магазинчика детской одежды.

– Пошли, – пихает меня Белла. – Смотри, как здесь чудесно.

Я следую за ней внутрь, где на столах лежат подобранные по цвету панамки, вязаные свитерки и малюсенькие комбинезончики, а на полках стоят изящные круглоносые башмачки с ремешками и мокасинчики из лакированной кожи – такие нарядные, кукольные, игрушечные. Белла торжествует. Лицо ее горит, сияет восторгом, да и вся она, с разметавшимися по плечам волосами, в розовом шелковом платье-комбинации и завязанном на талии белом хлопковом свитере, который ей явно велик, прекрасна, словно юная богиня.

Нельзя сказать, что я не люблю детей. Просто я не испытываю особой тяги к материнству. Меня не пугает «тиканье биологических часиков», и слюнявые младенцы не исторгают из моей груди умильного сюсюканья. Мне кажется, из Дэвида выйдет чудесный отец, и, вероятно, мы все-таки решимся завести детей, но всякий раз, когда я пытаюсь нарисовать в уме картины нашего совместного с ребенком будущего, их застилает непроницаемым туманом.

– Ты записалась к врачу? Когда он тебя примет?

Белла, игнорируя мой вопрос, снимает с вешалки крошечный джемпер в желто-белый горошек.

– Как думаешь, он подойдет и девочке и мальчику? – задумчиво спрашивает она.

– Не знаю.

– Малыш родится весной, так что нам потребуются свитера с длинными рукавами.

Сунув мне джемпер, она подходит к столику, где, разложенные по размерам, лежат детские свитера, и выбирает два бежевых пуловера крупной вязки с узором «косичка».

– Как Аарон?

Белла блаженно жмурится.

– Он молодец. Держится великолепно и, кажется, искренне рад. Все это так неожиданно, но он счастлив. По-настоящему счастлив. Мы ведь, как ни крути, уже не дети.

– Изумительно. А узаконивать отношения вы собираетесь?

Белла гримасничает и протягивает мне пару носочков с миниатюрными якорями.

– Вот только не занудствуй, ладно?

– У вас будет ребенок, – настаиваю я. – Это вполне логичный вопрос.

Белла оборачивается ко мне. Ее тело словно натянутая струна.

– Мы его еще не обсуждали. На нас и так столько всего навалилось.

– Хорошо. Так когда тебе к доктору? – уступаю я. – Хочу посмотреть на фото с УЗИ.

Белла улыбается.

– На следующей неделе. Они говорят, торопиться некуда. И ничего особенного на ранних сроках делать не надо.

– Кроме как ходить по магазинам, – подхватываю я.

Нагруженная детскими нарядами, я фланирую к кассе.

– Думаю, у нас будет девочка, – заявляет Белла.

– Девочка – это замечательно, – киваю я, представляя, как Белла, сидя в кресле-качалке, обнимает новорожденную малютку, завернутую в мягкое розовое одеяльце.

– Вам тоже не мешает подсуетиться. Нечего откладывать в долгий ящик.

Белла приобнимает меня и легонько толкает в бок.

Я представляю себя беременной. Покупающей в «Жакади» обновки для малыша. Своего малыша… Выпить! Надо немедленно выпить!

* * *

В воскресенье я иду в гости к Белле. Дважды нажимаю кнопку звонка. Наконец дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова Аарона. Он толкает дверь, и моим глазам предстает настоящий содом: нагромождение пакетов, коробок, корзинок и прочих неисчислимых даров и приношений.

– Вы что, супермаркет ограбили? – поражаюсь я.

– Белла сама не своя, – пожимает плечами Аарон. – Она в таком восторге…

– …что скупает все подряд?

Я жадно вглядываюсь в его лицо, ища в нем намек на укоризну или неодобрение, но не нахожу ничего, кроме легкой растерянности. Аарон одет в джинсы и белую футболку. Его ноги босы. Интересно, он уже перевез к Белле свои вещи? И собирается ли он вообще к ней переезжать? Им ведь придется жить вместе, разве не так?

Отпихнув одну из коробок к стене, он распахивает дверь, и я вхожу в квартиру. Дверь захлопывается.

– Мои поздравления, – усмехаюсь я.

– О да, да, благодарю.

Подхватив пакет с одеждой, он громоздит его на коробку с «Амазона». Замирает. Выпрямляется. Сует руки в карманы.

– Все это так неожиданно…

– Белла зря времени не теряет, – подтруниваю я. – Так что я не удивлена.

Он смеется, но, скорее, в угоду мне.

– Слушай, вообще-то я действительно счастлив. Честное слово. Белла – лучшее, что случилось в моей жизни.

Он впивается в меня глазами, как тогда, на пляже. Я отвожу взгляд.

– Отлично, – бормочу я. – Я рада.

– Данни? – из комнаты доносится голос Беллы. – Это ты?

Аарон улыбается и сторонится, уступая мне дорогу.

Я иду по коридору, миную кухню, спальню и оказываюсь в гостевой. Здесь все вверх дном: кровать отодвинута, шкаф вытащен на середину комнаты, а Белла, в комбинезоне и косынке, рисует на стенах зефирные облака.

– Белль! Что тут творится?

– Детская! – восклицает Белла. – Ну, и что ты об этом думаешь?

Она отходит от стены, подбоченивается и критическим взглядом окидывает свою работу.

– Думаю, что впервые в жизни ты бежишь впереди паровоза. Я тревожусь, если честно. Обычно детскую оборудуют месяце на седьмом, так?

Белла, не оборачиваясь, заливается смехом.

– Знала бы ты, как это здорово. Я так давно не рисовала!

– Знаю.

Я подхожу к ней, неловко обнимаю, и она кладет голову мне на плечо. Облака на стене нежно-белые, небо – светло-розовое, с бледным лазоревым оттенком. От них нельзя отвести глаз. Они шедеврально прекрасны.

– Значит, ты хочешь именно этого, – шепчу я.

Но слова мои обращены вовсе не Белле, а, скорее, стене. Или, если уж откровенно, некоей потусторонней силе, породившей именно эту реальность. На краткий миг я напрочь забываю про видение той самой ночи. Настоящее кажется мне столь незыблемым, что я нисколько не сомневаюсь: оно повлечет за собой совершенно иное, отличное от пригрезившегося мне, неоспоримое будущее.

Глава восемнадцатая

С организатором свадеб мы договорились встретиться утром в следующую субботу. Уже середина сентября, и мне ясно дали понять, что если я немедля не выберу цветы, то на столах у меня будет красоваться пожухлый гербарий.

На работе полнейший завал – в понедельник выясняется, что мы должны провести комплексную проверку финансового состояния и положения на рынке двух разных компаний, и всю неделю я появляюсь дома не раньше полуночи. В пятницу вечером, направляясь к лифтам, я вытаскиваю телефон, чтобы позвонить Дэвиду и попросить передвинуть субботнюю встречу – я валюсь с ног от усталости, – и вдруг вижу четыре пропущенных звонка с незнакомого номера.

В последнее время телефонные мошенники словно с цепи сорвались, но обычно поступающие от них звонки помечаются словом «спам». В кабине лифта я проверяю голосовую почту, сбрасываю, выхожу в холл и запускаю ее заново. Стеклянная дверь разъезжается, и я слышу голос Аарона:

– Данни, это я. Сегодня мы ходили к доктору и… Ты не могла бы мне перезвонить? Думаю, тебе надо прийти к нам.

У меня екает сердце, и дрожащими пальцами я жму на номер Аарона. Что-то стряслось. Несчастье с ребенком. Сегодня Белла была у врача. Они с Аароном надеялись впервые услышать, как бьется крохотное сердечко. Почему я не смогла оградить ее? Почему не образумила, когда она покупала все эти одежки и мечтала о будущем? Не зря ведь говорят: поспешай медленно.

– Данни? – хрипло шепчет Аарон.

– Да. Привет. Прости. Я была… Где Белла?

– Дома. Данни, у нас беда.

– Что-то с ребенком?

Аарон молчит, тяжело дыша в трубку. А затем как гром среди ясного неба раздаются слова:

– Ребенка не будет…

* * *

Запихнув туфли на каблуке в сумку, я сую ноги в пляжные шлепанцы, ныряю в метро и мчусь на поезде в Нижний Манхэттен, в район Трайбека. Как, объясните мне, как раздавленным горем людям хватает сил отправляться куда-то на самолетах? Наверняка на каждом рейсе найдется хотя бы один пассажир, торопящийся к ложу умирающей матери, пострадавшему в аварии другу или дому, превратившемуся в руины. Мне даже считаные минуты в подземке кажутся вечностью.

Дверь открывает Аарон. В джинсах и полурасстегнутой рубашке. Покрасневшие глаза преисполнены затаенной боли. У меня падает сердце. Пробивая собою пол.

– Где она?

Он молча указывает пальцем на спальню. Я кидаюсь туда. Белла, в спортивных штанах и надвинутом на глаза капюшоне толстовки, свернувшись калачиком, лежит на кровати, утопая в подушках. Я сбрасываю шлепанцы и на цыпочках крадусь к ней.

– Белль, – зову я. – Привет. Я пришла.

Я наклоняюсь и целую ее в прикрытую капюшоном макушку. Белла не шевелится. Я смотрю на Аарона, застывшего в дверном проеме. Его руки беспомощно свисают вдоль тела.

– Белль, – взываю я, гладя ее по спине. – Сядь. Посмотри на меня.

Белла ворочается, поднимает голову. В глазах ее – замешательство и страх. То же самое замешательство и тот же самый страх, с которыми она глядела на меня два десятка лет назад, когда, бывало, ночуя у меня дома на выдвижной кровати, просыпалась от ночного кошмара.

– Он рассказал тебе? – шепчет она.

Я киваю.

– Он сказал, ты потеряла ребенка. – Мое горло перехватывает спазм. Поверить не могу: еще на прошлой неделе она разрисовывала стены, мечтала о будущем, а теперь… – Белль, мне так жаль. Я…

Она резко садится. Зажимает ладонью рот, словно ее вот-вот стошнит.

– Нет, – шепчет она. – Я ошиблась. Это была не беременность.

Я с тревогой всматриваюсь в ее лицо. Перевожу взгляд на Аарона.

– Что? О чем ты?

– Данни… – всхлипывает Белла. Глаза ее распахиваются, увлажняются слезами, и вдруг в них мелькает знакомое мне выражение. Подобное выражение я однажды видела в глазах человека, появившегося на пороге нашего дома в Филадельфии. – Они думают, у меня рак яичников.

Глава девятнадцатая

Белла говорит и не может остановиться. В редких случаях рак яичников маскируется под беременность: исчезают месячные, набухает живот, появляется тошнота, наваливается усталость, тест выдает две полоски. Но чем больше я ее слушаю, тем меньше слышу. В голове моей нарастает гудящий, взволнованный шум. Белла открывает рот, но не слова вылетают из него, а рой жужжащих пчел, остервенело впивающихся мне в лицо. Я крепко зажмуриваюсь.

– Кто тебе все это сказал?

– Врач. Когда мы сегодня пришли на УЗИ.

– Они сделали компьютерную томографию и взяли кровь на анализ, – добавляет Аарон, до сих пор стоящий в дверном проеме.

– Нам надо проконсультироваться у другого специалиста, – решаю я.

– И я про то же! – мгновенно соглашается Аарон. – Велика вероятность…

Взмахом руки я прерываю его на полуслове.

– Где твои родители?

– Думаю… – взгляд Беллы блуждает от Аарона ко мне, – папа во Франции, а мама дома.

– Ты им звонила?

Она мотает головой.

– Ничего. Я сама позвоню Фредерику и спрошу о его знакомых в «Синае». Он, по-моему, на короткой ноге с кардиологами, да?

Белла кивает.

– Хорошо, – запинаясь, произношу я. – Договоримся о встрече с ведущим онкологом.

Я чувствую во рту горький, металлический привкус.

Но пора приниматься за дело, брать бразды правления в свои руки. Никто лучше меня с этим не справится. В этом мне нет равных. И по мере того как я говорю, гул в моей голове мало-помалу стихает. Мне нужны факты. Документальные подтверждения. Кто знает, что за сумасброд-доктор сегодня их принимал! В любом случае какой-то там акушер-гинеколог не чета маститому онкологу. Пока ничего не ясно. Возможно, врач ошибся. Наверняка ошибся.

– Белла, – говорю я, сжимая ее ладони. – Все будет хорошо, верь мне. Что бы там ни было, мы все преодолеем. И все будет хорошо.

* * *

В понедельник утром у нас прием у доктора Финки, самого лучшего онколога Нью-Йорка. С Беллой мы договорились встретиться на Девяносто восьмой улице, прямо перед входом в «Маунт-Синай», старейший и крупнейший медицинский комплекс в городе. Подъезжает такси, из него выходят Белла и Аарон. Честно говоря, я не ожидала его увидеть. Думала, он не придет. В конце концов, она не беременна, и, если болезнь подтвердится, нас всех ждут тяжелые времена, поэтому я не понимаю, почему он до сих пор не оставил Беллу. Они провели вместе всего одно лето.

Кабинет доктора Финки располагается на четвертом этаже. На втором этаже лифт останавливается, и в кабину вплывает цветущая беременная дама. Белла поворачивается спиной ко мне, лицом к Аарону. Я с силой давлю на кнопку, чтобы побыстрее закрыть двери.

Приемная доктора – настоящая услада для глаз. Она очаровательна. Желтые полосатые обои, подсолнухи в кадках, со вкусом подобранные глянцевые журналы: «Вэнити фэйр», «Нью-йоркер», «Вог». Кроме нас в приемной только одна пожилая пара. Старички не отрываются от айфона, машут в камеру, охают да ахают. По всей видимости, по фэйстайму им показывают недавно родившуюся внучку. Белла мучительно кривится.

– Нам назначено на девять утра. Имя – Белла Голд.

Администратор по имени Бренда (так, по крайней мере, указано на ее бейджике) забрасывает за спину косы, кивает и протягивает мне увесистую пачку бумаги.

– Белла Голд – это вы? – уточняет она.

Я оглядываюсь на Беллу.

– Нет, – говорит Белла. – Это я.

– Доброе утро, Белла, – улыбается администратор. – Будьте так добры, заполните, пожалуйста, эти бланки.

Голос ее, по-матерински нежный и убаюкивающий, ласкает слух, и я понимаю, почему она здесь – чтобы смягчать боль от удара, который, возможно, поджидает пациентов за дверями кабинета доктора Финки.

– Хорошо, – кивает Белла. – Спасибо.

– Разрешите ваш страховой полис? Мне надо сделать его копию.

Белла роется в сумочке и вытаскивает из кошелька пластиковую карточку «Голубого креста». Я поражена: у Беллы есть страховка! Мало того, она прихватила ее с собой, а не забыла дома. Страшно представить, сколько сил и времени она потратила на то, чтобы попасть в «Синай». Как ей удалось раздобыть полис? Через галерею? Кто помог Белле его достать?

– «Голубой крест»? – изумляюсь я, когда мы усаживаемся в кресла.

– Они позволяют пациентам самим выбирать врачей, а не навязывают их, как другие страховые компании.

Мои брови лезут на лоб, и Белла довольно хихикает. Впервые с той самой пятницы.

В пятницу я позвонила ее отцу, но он не взял трубку. В субботу я отправила ему голосовое сообщение: «Белла нездорова. Позвоните мне не откладывая».

Белла частенько повторяет, что ее родители были слишком молоды, чтобы заводить ребенка. Я согласна с этим, за исключением одного: по-моему, дело не только в возрасте. Им претило играть в дочки-матери. Они родили Беллу, потому что так было принято, но не горели желанием ее воспитывать.

У нас с Майклом все было иначе: наши родители всегда находились рядом. Отдав нас в футбольную секцию, они ходили на каждую нашу игру, использовали любую возможность, чтобы присутствовать на матчах: дежурили у столиков с закусками или выдавали спортивную форму. Они держали нас в строгости и в то же время стояли за нас горой. От меня требовалось быть первой во всем, хорошо учиться и безукоризненно себя вести. Я старалась оправдать их ожидания, особенно когда не стало Майкла, потому что Майкл ни разу не подводил их. И не подвел бы и впредь. Я не хотела огорчать их, не хотела, чтобы их жизнь превратилась в кромешный ад. Ведь они любили меня, любили за то, что я есть. Они ободряли меня и поддерживали в неудачах: когда я сплоховала на контрольной по математике или провалила вступительные экзамены в Брауновский университет. Я никогда не была для них пустым звуком.

Учеба в школе давалась Белле легко, но интереса не вызывала. Она блистала на уроках английского и истории, но не воспринимала эти предметы всерьез и не придавала своим успехам никакого значения. Она обладала невероятным даром переносить слова на бумагу. Этот дар остался с ней навсегда, но истинное свое призвание она нашла в изобразительном искусстве. И хотя мы посещали бесплатную общественную школу, родители не жалели на нас средств и обеспечили нас не только мастерской, масляными красками и холстами, но и учителем, всецело посвятившим себя нашему художественному образованию.

Белла и раньше, чуть ли не с младых ногтей, рисовала хорошо – невообразимо хорошо. Но в мастерской ее талант раскрылся во всем своем блеске: ее работы вызывали сверхъестественный трепет. Ученики и учителя валом валили в нашу студию, чтобы только увидеть ее картины – пейзаж, автопортрет, натюрморт с чашей на столе и перезревшими фруктами. Однажды она набросала портрет чудаковатого заморыша Ирвинга, студента-второкурсника из Черри-Хилла, и жизнь парня разительно переменилась. Люди увидели его глазами Беллы и нашли, что он неотразим и загадочен. Можно подумать, своим искусством она освободила томящуюся душу Ирвина, и та, несдержанная, могучая, радостная, вырвалась наконец на свободу.

В субботу, в полдень, отец Беллы Фредерик перезвонил мне из Парижа. Я рассказала ему без обиняков, как Белла, думая, что беременна, отправилась на УЗИ, сдала анализы и вышла из клиники с диагнозом «рак яичников».

Несколько мгновений Фредерик не мог произнести ни слова. А потом ударил в набат.

– Я позвоню доктору Финки. Договорюсь о встрече. Он примет вас утром в понедельник, как только откроется клиника. Держись.

– Спасибо, – пробормотала я.

Вот так сразу. Но отчего же так тяжело?

– Позвонишь ее матери?

– Да, – пообещала я.

Как я и ожидала, мать Беллы разрыдалась, не успела я промолвить и слова. Впрочем, Джилл из всего устраивала трагедии.

– Я прилечу следующим же рейсом, – всхлипнула она.

Я вздохнула: пораскинь Джилл мозгами, она, наверное, сообразила бы, что на машине из Филадельфии до Нью-Йорка добраться и быстрее, и проще.

– В понедельник утром мы идем к врачу, – предупредила я. – Прислать вам время и место?

– Я сама позвоню Белле, – ответила Джилл и бросила трубку.

Последнее, что я слышала про Джилл, – она завела себе любовника нашего с Беллой возраста. После Фредерика она еще раз выходила замуж за одного грека, наследника владельца судоходной компании, который открыто гулял от нее направо и налево. Джилл вечно связывалась со всякими пройдохами. Мне кажется, Белла долгое время шла по стопам мамочки, унаследовав от нее романтическую тягу к плохим парням. Надеюсь, теперь, когда у нее есть Аарон, с этим покончено.

И вот, сидя в понедельник утром в приемной, где Белла заполняет больничные бланки, я даже не заикаюсь про Джилл. Нет нужды – я прекрасно знаю, что с ней стряслось. Она перепутала время; в последний момент возникли непредвиденные обстоятельства; она не успела купить билеты и приедет завтра. Причин – миллион. И все они всегда одни и те же.

Пока Белла корпит над бланками, мы с Аароном, будто стражи, с каменными лицами сидим у нее по бокам. Аарон, закинув ногу на ногу, нервно покачивает носком туфли и трет ладонью лоб.

На Белле джинсы и оранжевый свитер. Совершенно неподходящая для сегодняшнего дня одежда: на улице, несмотря на конец сентября, настоящее летнее пекло.

– Мисс Голд?

Стеклянная дверь открывается, и появляется юноша в очках в тонкой металлической оправе – медбрат или фельдшер.

Белла беспокойно перебирает разложенные на коленях бумаги.

– Я не закончила, – шепчет она.

– Нестрашно, – улыбается Бренда. – Закончите позже.

Она переводит взгляд на нас с Аароном.

– Вы тоже пойдете?

– Да, – кивает Аарон.

Бенджи, медбрат, ведет нас по коридору и болтает без умолку: сыпет шуточками и балагурит, словно мы направляемся в кафешку есть мороженое или в парк аттракционов кататься на чертовом колесе.

– Сюда, пожалуйста.

Он протягивает руку, указывая на дверь, и мы втроем, все в том же боевом порядке – я, Белла, Аарон, – входим в ослепительно белый кабинет, в углу которого примостились два стула и процедурное кресло. Я остаюсь стоять.

– Давайте-ка я быстренько вас осмотрю, пока не пришел доктор Финки.

Бенджи измеряет Белле пульс и температуру, осматривает ее горло и ушные раковины. Затем подводит ее к весам и записывает ее вес и рост. Аарон высится рядом со мной, и у меня начинается приступ клаустрофобии: кабинетик с его двумя стульями и набившейся кучей народа кажется мне чудовищно маленьким, я не понимаю, как в него может поместиться кто-то еще.

Наконец дверь отворяется.

– Белла! Сколько лет, сколько зим! В последний раз мы виделись, когда тебе было десять. Ну здравствуй!

Доктор Финки, круглый, румяный коротышка, летает по кабинету, словно выпущенная из лука стрела.

– Здравствуйте.

Они обмениваются рукопожатиями.

– А кто все эти люди? – интересуется врач.

– Мой друг Аарон…

Аарон протягивает руку, доктор Финки ее пожимает.

– И моя лучшая подруга Данни.

Ритуал возобновляется.

– Что ж, у тебя отличная группа поддержки. Это превосходно, – улыбается доктор Финки.

Я чувствую внезапную дурноту: зачем он это сказал? Нехорошо. Мне это не нравится.

– Итак, ты думала, что беременна, и отправилась к доктору. И что же привело тебя ко мне?

Доктор Финки надевает очки и вытаскивает записную книжку. Пока Белла рассказывает, он быстро что-то пишет, время от времени кивая. Задержка месячных. Вздутый живот. Положительный тест на беременность. Визит к врачу. Компьютерная томография. Анализ крови.

– Проведем дополнительные исследования, – резюмирует он. – Пока ничего определенного я сказать не могу.

– Исследования начнутся сегодня? – спрашиваю я.

Все, что произносит доктор Финки, я заношу в ежедневник – тот самый, предназначенный для организации нашей с Дэвидом свадьбы.

– Да. Сейчас позову медбрата, и приступим.

– И все же – каково ваше мнение? – настаиваю я.

Доктор снимает очки. Оглядывает Беллу.

– Мое мнение – необходимо провести дополнительные исследования, – отвечает он.

Он сказал более чем достаточно. Я юрист. Я знаю цену слова, знаю, что значит молчание, знаю, что стоит за повтором одних и тех же фраз. Все ясно как день, как черные буквы на белой бумаге. Он догадывается. Он подозревает. Вероятно, он все уже знает. Те врачи были правы.

Глава двадцатая

Об этом не говорят, но знайте: как только врачи диагностируют рак, они делают все возможное, чтобы помочь вам преодолеть удушающий страх и оправиться от первого потрясения. С вас сдувают пылинки. С вами обращаются как с хрустальной вазой. Желаете лимонную воду при химиотерапии? Пожалуйста. Боитесь радиации? Не бойтесь, все вокруг получают ее в той или иной степени. А какие медикаменты мы вам назначили – загляденье. Уверяем вас, они вам понравятся. Ну же, улыбнитесь!

У Беллы действительно рак яичников. Скорее всего, третьей стадии: метастазы поразили регионарные лимфатические узлы, но не распространились на другие органы вне брюшной полости. Операбельный, утешают нас. Мы вовремя обратились за помощью. Коварство рака яичников в том, что в большинстве случаев его обнаруживают слишком поздно. Непоправимо поздно. Но у нас время пока не упущено.

Я требую статистических данных, но Белла встает на дыбы.

– Ничего не хочу знать, – решительно заявляет она. – Вся эта информация откладывается в голове и только мешает лечению. Сбивает с толку.

– Это всего лишь цифры, – убеждаю ее я. – Достоверные и точные данные. Незыблемые. Они ничему не мешают, хотя, так или иначе, влияют на исход лечения. Нам надо понять, с чем мы столкнемся.

– Нет. Нам надо понять, с чем мы столкнулись.

Белла налагает строжайший запрет на пользование Гуглом, но я его нарушаю. И получаю следующую информацию: уровень выживаемости при раке яичников за последние пять лет составил сорок семь процентов. Даже не пятьдесят!

Дэвид находит меня распростертой на кафельном полу в душевой.

– Почти пятьдесят – совсем неплохо! – говорит он, присаживаясь на корточки. – Выкарабкивается каждый второй, – ободряет он меня, ведя в спальню через стеклянную дверь.

Но лжец из Дэвида никудышный. Я уверена: даже напейся он допьяна, при таких шансах он не рискнул бы поставить и жалкий доллар за покерным столом в Лас-Вегасе.

* * *

Пять дней спустя мы с Беллой снова идем к врачу. К онкогинекологу, который подберет Белле необходимый курс лечения и назначит день операции. Аарона с нами нет. Белла попросила его не приходить. Я не присутствовала при их разговоре и не знаю, чем он закончился. Что почувствовал Аарон? Обиду? Или же облегчение?

Сегодня нас принимает доктор Шоу. Это уже не «Синай», а клиника на Парк-авеню, расположенная между Шестьдесят второй и Шестьдесят третьей улицами. Клиника настолько роскошна, что поначалу я даже теряюсь – не перепутали ли мы адрес? В таких залах только светские балы устраивать.

Однако кабинет доктора, несмотря на изысканность интерьера, выдержан в более спокойных и минорных тонах – в конце концов, именно сюда люди приходят со своим горем. Что тут сказать… Я бы сравнила кабинет доктора Финки с новехоньким, до блеска отмытым паровозом, стоящим под парами. А кабинет доктора Шоу – со спальным вагоном, где предстоит коротать долгие мили предстоящего пути.

Медицинская сестра вводит нас в кабинет, и следом за ней появляется доктор Шоу. Мы здороваемся, и я мгновенно подпадаю под обаяние его открытого, серьезного лица, с которого не сходит широкая дружелюбная улыбка. Уверена, Белле он тоже нравится.

– Откуда вы родом? – спрашиваю я.

– Из Флориды, Солнечного штата.

– Меня всегда удивляло, почему это прозвище получила именно Флорида, – пожимает плечами Белла. – Я бы отдала его Калифорнии.

– Я бы тоже, – усмехается доктор Шоу.

Он очень высокий и, когда пристраивается на маленьком крутящемся стульчике, почти упирается коленями в локти.

– Итак, – говорит он, – вот что нам предстоит сделать.

Он посвящает нас во все подробности. Вначале – операция, чтобы остановить разрастание опухоли, затем, в течение двух месяцев, четыре курса химиотерапии. «Жестоко, – вздыхает доктор, – но ничего не поделаешь», и я в который раз ловлю себя на мысли, что не раздумывая поменялась бы с Беллой местами. Я сильная. Я справлюсь. Мне все по плечу. Но вот по плечу ли это Белле – я сомневаюсь.

Операцию назначают на вторник в «Синае». Белле проведут гистерэктомию, удалят оба яичника и фаллопиевы трубы. Сделают так называемую двустороннюю сальпингоофорэктомию. Я понимаю, что это значит, – я гуглю медицинские термины везде и всюду: в машине, в метро, в туалетной комнате на работе. Организм Беллы прекратит вырабатывать яйцеклетки. У нее никогда больше не будет месячных и овуляций.

Узнав об этом, Белла ударяется в слезы.

– А могу я вначале заморозить свои яйцеклетки? – всхлипывает она.

– Есть несколько способов сохранения фертильности, – сочувственно качает головой доктор Шоу, – но вам я бы их не рекомендовал. Мы просто потеряем время. При заморозке яйцеклеток проводят инъекцию гормонов, а гормоны в некоторых случаях стимулируют рост раковых клеток. Я считаю, необходимо как можно скорее вас прооперировать.

– Ну почему это происходит со мной?

Белла прячет лицо в ладони. Мне становится тошно. Желчь волной подступает к горлу и того и гляди хлынет прямиком на сияющий пол кабинета на Парк-авеню.

Доктор Шоу наклоняется. Кладет руку на колено Беллы.

– Я понимаю, с этим сложно смириться, но знайте: вы в надежных руках. Лучших. Мы сделаем все, чтобы помочь вам.

– Несправедливо, – шмыгает носом Белла.

Доктор Шоу вопросительно смотрит на меня, но впервые в жизни я теряю дар речи. Рак. Бездетность. Я задыхаюсь.

– Несправедливо, – соглашается доктор. – Вы правы. Но не отчаивайтесь. Ваш настрой очень важен. Я буду бороться за вас изо всех сил и прошу вас – помогите мне.

Она поднимает голову, обращая к доктору Шоу залитое слезами лицо.

– А вы… вы будете там? В операционной?

– Спрашиваете, – тихо улыбается он. – Я лично буду вас оперировать.

Белла переводит взгляд на меня.

– Данни, а ты как думаешь?

Я вспоминаю пляж в Амагансетте и зардевшуюся Беллу, глядящую на тест с двумя полосками. Беллу, преисполненную радости. Неужели это было всего три недели назад?

– Думаю, операцию откладывать нельзя, – выдавливаю я из себя.

Белла кивает.

– Хорошо…

– Верное решение, – подбадривает нас доктор Шоу и отворачивается к экрану монитора. – Если у вас возникнут какие-нибудь вопросы – звоните. Вот мой прямой мобильный номер.

Он протягивает каждой из нас по визитной карточке. Я копирую номер в свой ежедневник.

– А теперь поговорим о том, что нас ждет.

Беседа затягивается. Мы обсуждаем лимфатические узлы, раковые клетки и рассечение ткани передней брюшной стенки. Я пытаюсь записывать за доктором слово в слово, но у меня – даже у меня – ничего не выходит. Такое ощущение, что доктор Шоу говорит на иностранном языке – неприятном, режущем слух. На русском или чешском. Я ничего не понимаю. Мне хочется заткнуть уши. Я мечтаю лишь об одном – чтобы он замолчал. Если он замолчит, весь этот кошмар рассеется как дым.

Мы покидаем клинику и останавливаемся на углу Шестьдесят третьей и Парк-авеню. Какой чудесный день. Поразительно. Невероятно. Наперекор всем прогнозам, что осень в Нью-Йорке надолго не задержится, сегодняшний сентябрьский день просто идеален. Образцово-показателен. Нежный ветерок, жгучее солнце. И куда ни глянь – веселые улыбающиеся лица, беззаботно болтающие люди, приветствующие друг друга.

Я поворачиваюсь к Белле. Ищу, но не нахожу слов.

Поверить не могу, что прямо сейчас ее пожирает смертельная болезнь. Нет, это просто нелепо. Вы только взгляните на нее! Взгляните. На эти розы, цветущие на полнокровных щеках, на эту лучезарную свежесть, которая так и просится на холст. Да она же пышет здоровьем. Она само воплощение жизни!

А если мы притворимся, что никакого рака не существует, что тогда? Он мгновенно напомнит о себе? Или поймет намек и уползет несолоно хлебавши? Восприимчив ли он к слову? Можно ли с ним договориться? В нашей ли власти повлиять на него?

– Мне надо позвонить Грегу, – говорит Белла.

– Конечно.

Я чувствую, как в моей сумочке – уже который раз за это утро – свирепо вибрирует смартфон. Одиннадцатый час… А меня ждали в офисе к девяти. Наверняка мне на почту свалилась уже сотня писем.

– Возьмем такси? – спрашиваю я.

Белла мотает головой.

– Нет, я хочу пройтись.

– Хорошо. Давай пройдемся.

Белла, не поднимая на меня глаз, вытаскивает телефон.

– Я предпочла бы прогуляться в одиночестве.

В одиночестве! Белла ненавидит одиночество. Когда мы учились в школе, она ночевала у меня гораздо чаще, чем у себя дома. Ее родители постоянно колесили по всему свету. Примерно три недели в месяц они проводили в путешествиях, поэтому Белла жила с нами. У меня была выдвижная кровать на колесиках, и по ночам мы перекатывались с кровати на кровать и считали приклеенные на потолке звезды. Разумеется, сосчитать их не представлялось возможным: слишком тесно они лепились друг к дружке, так что и не разберешь, где заканчивалась одна звезда и начиналась другая. И мы засыпали, путаясь в цифрах.

– Белль…

– Пожалуйста, Данни. Я позвоню тебе позже. Обещаю.

Ее слова жалят меня, точно осы. Нам и без того плохо, так зачем усугублять ситуацию, зачем страдать в одиночку? Нам надо где-нибудь присесть. Выпить кофе. Все обсудить.

Белла трогается с места, я невольно иду за ней хвостом, но она, догадываясь об этом, оборачивается и машет на меня рукой – уходи.

Смартфон жужжит не переставая. Я вынимаю его и отвечаю на звонок.

– Данни слушает.

– Где тебя черти носят? – шипит в трубку моя коллега Санджи.

Санджи двадцать девять лет. В шестнадцать она окончила Массачусетский технологический институт и уже десять лет профессионально работает в нашей сфере. Говорит она мало и по существу. Лишнего слова никогда не скажет. Так что эти ловко ввернутые «черти» для меня красноречивее всяких витиеватых фраз.

– Прости, я задержалась. Скоро буду.

– Не отключайся, – приказывает она. – У нас проблемы с «ЦИТом» и подоходным. У них дыры в финансовой отчетности.

Мы проводим комплексную проверку «ЦИТа», компании, которую приобретает наш клиент «Эпсон», крупнейшая технологическая корпорация. Если мы не предоставим «Эпсону» в срок полный финансовый отчет, сделка не состоится.

– Я как раз иду к ним в офис, – заверяю я Санджи. – Держитесь там.

Она бросает трубку, даже не попрощавшись, и я во весь дух мчусь в Финансовый квартал, где располагается штаб-квартира «ЦИТа». «ЦИТ» занимается разработкой веб-сайтов. Последнее время я, можно сказать, днюю у них и ночую. К своему неудовольствию.

Вот уже полгода я поддерживаю связь с их штатным юристом и прекрасно осведомлена, как обстоят дела в компании. Надеюсь, «дыры» не особо внушительны и недостает лишь налоговых деклараций да документов финансовой отчетности за последние восемь месяцев.

Добегаю до «ЦИТа», перевожу дыхание и успокаиваюсь. Здороваюсь с Дарлин, секретарем, и она провожает меня в кабинет первого помощника главного юрисконсульта.

Бет отрывается от бумаг на столе и, моргая, смотрит на меня. Ей далеко за пятьдесят, и она работает в «ЦИТе» уже двадцать лет, с самого его основания. Ее кабинет так же сдержан и безлик, как и его хозяйка: Бет не носит колец, а на ее столе нет ни одной фотографии. У нас с ней довольно теплые, даже дружеские отношения, но мы никогда не общаемся на личные темы, я даже не представляю, кто встречает ее дома после работы.

– Данни? – удивляется она. – Чем обязана несчастью лицезреть вас?

Я заходила к ней вчера.

– Вы до сих пор не предоставили нам финансовые документы.

Бет не поднимается, не предлагает мне сесть.

– Я скажу своим подчиненным, они разберутся.

Ее подчиненные – один-единственный юрист Дейвис Брустер, мой однокурсник по Колумбийскому университету. Выдающийся парень. Диву даюсь, с чего вдруг он ишачит обычным юрисконсультом в этой заурядной компании.

– Мы ждем документы сегодня к обеду, – напоминаю я.

– Вы, должно быть, души не чаете в своей работе, – качает она головой.

– Как и все мы. Ни больше ни меньше.

Бет разражается хохотом.

– Не все, – бормочет она и утыкается взглядом в компьютер.

* * *

В пять вечера «ЦИТ» присылает документы. Придется разбирать их часов до девяти. Санджи марширует через конференц-зал, словно полководец, обдумывающий решающую атаку. Я пишу Белле: «Позвони мне», но ответа не получаю.

Я покидаю офис в одиннадцатом часу. Белла по-прежнему молчит. Тело ноет, словно меня весь день перемалывали мельничными жерновами. Каждый шаг отдается мучительной болью. Я забыла переобуться в кроссовки, и через пять кварталов ноги в туфлях-лодочках на высоком каблуке горят, словно в огне, но я упорно продолжаю идти. Все дальше и дальше. Быстрее и быстрее. По Пятой авеню, пересекающей Сороковые улицы, как и ветка метро, я почти бегу. По Восточной Тридцать восьмой я несусь сломя голову.

Добираюсь до Грамерси и, тяжело дыша и смахивая со лба пот, застываю у двери в нашу квартиру. Моя блузка промокла насквозь. А ног я не чувствую вовсе. Я боюсь даже глянуть вниз. Боюсь увидеть под собой растекшуюся лужу крови.

Открываю дверь. Дэвид сидит за столом перед раскрытым ноутбуком и потягивает вино. При виде меня он вскакивает как ужаленный.

– Ну и ну, – хватается он за голову.

Подлетает ко мне, втаскивает в прихожую и, прищурившись, внимательно всматривается мне в лицо.

– Что стряслось?

Я нагибаюсь, чтобы снять туфли. Но старания мои напрасны. Туфли словно приклеились к ступням, и я вскрикиваю от боли.

– Погоди. – Дэвид придерживает меня за руку. – Ничего себе. Так, спокойно. Давай-ка присядь.

Я валюсь на маленькую кушетку, Дэвид встает на колени.

– Господи Исусе, Данни! Ты что, в них кросс бегала?

Он пронзает меня испытующим взглядом, и я теряю самообладание. Сейчас я либо грохнусь в обморок, либо сгорю дотла: пламя, терзающее мои стопы, становится совершенно невыносимым, оно вот-вот пожрет меня без остатка.

– Белла больна, очень больна, – стону я. – На следующей неделе она ложится на операцию. У нее третья стадия. Четыре курса химии.

Дэвид обнимает меня. Я хочу ощутить тепло и спокойствие его рук. Хочу уютно свернуться у него на груди. Но не могу. Слишком велика моя скорбь. Ее ничем не унять, ее ничем не облегчить.

– А какой прогноз? – задыхаясь от волнения, спрашивает Дэвид. – Этот новый доктор, что он вам сказал?

Он отстраняется и нежно гладит меня по коленке.

Я мотаю головой.

– Сказал, что у нее никогда не будет детей. Что они удалят ей матку, оба яичника…

– Черт, черт, – страдальчески кривится Дэвид. – Данни, мне так жаль.

Я закрываю глаза – боль острыми кинжалами впивается в стопы, поднимается жаркой волной.

– Сними их, – молю я, хватая ртом воздух.

– Сейчас, сейчас, – обещает Дэвид. – Потерпи немного.

Он идет в ванную и возвращается с бутылочкой талька. Встряхивает ее, и облачко беловатого порошка опускается мне на ноги. Дэвид берется за каблук и, осторожно ведя им из стороны в сторону, высвобождает мою стопу. Я чуть ли не ору от боли.

Одна туфля снята. Я гляжу на свою ногу. Разбухшая влажная пятка стерта до крови, но все не так страшно, как я себе навоображала. Дэвид присыпает ее тальком.

– Давай вторую, – говорит он.

Я протягиваю ему вторую ногу. Дэвид встряхивает бутылочку, берется за каблук, и все повторяется заново.

– Надо как следует их промыть, – говорит Дэвид. – Пойдем-ка.

Он обнимает меня, и я, морщась и подвывая, хромаю в ванную комнату. Там у нас настоящая ванна, правда, не на львиных лапах. Господи, как же я мечтала о ванне на львиных лапах, но пришлось довольствоваться той, что установили предыдущие жильцы. Непостижимо – в такой момент моя голова забита какой-то бессмысленной чепухой, какими-то львиными лапами! Немыслимо. Как будто сейчас это важно.

Дэвид отвинчивает кран, набирает воду.

– Я добавлю английскую соль, и тебе полегчает.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за руку и прижимаю к груди, словно ребенок плюшевую игрушку.

– Все будет хорошо, – утешает он меня, но слова его повисают в воздухе.

Откуда ему знать, что будет. Этого не знает никто. Ни он. Ни доктор Шоу. Ни даже я.

Глава двадцать первая

Белла не перезванивает, не отвечает на сообщения, и в субботу вечером, не выдержав, я набираю Аарона.

На втором гудке он снимает трубку.

– Данни, – шепчет он. – Привет.

– Да, привет.

Я разминаю перебинтованные ноги, шлепая по мягкому ковру в нашей с Дэвидом спальне.

– Белла дома?

Он молчит.

– Аарон, не дури. Белла не отвечает на мои звонки.

– Вообще-то она спит.

– Спит!

Это в восемь часов вечера!

– А ты что делаешь? – спрашивает он.

– Ничего, – отрубаю я, косясь на свои тренировочные штаны. – Собираюсь поработать. Передай ей, что я звонила.

– Само собой, передам.

Внезапно во мне вскипает праведный гнев. Подумать только – этот приблудный Аарон, этот невесть кто, сбоку припека, знающий Беллу всего каких-то три с половиной месяца, сейчас рядом с ней, в ее квартире! Она доверилась ему. Положилась на него, совершеннейшего незнакомца! А я, ее лучшая подруга, ее семья…

– Она должна позвонить мне, – рычу я, еле сдерживая клокочущую во мне ярость.

– Да, конечно, – невозмутимо отвечает Аарон. – Знаешь, просто…

– Ничего не хочу знать! – взрываюсь я. – При всем к тебе уважении, ты никто, и звать тебя никак! А у моей лучшей подруги во вторник – операция! Она обязана позвонить мне!

Аарон откашливается.

– Может, пройдемся? – предлагает он.

– Что?

– Давай пройдемся. Мне не мешает проветриться. Да и тебе, по-моему, тоже.

Я теряюсь. Меня так и подмывает ответить, что у меня полным-полно работы – и это истинная правда: всю неделю я носилась как очумелая, пытаясь подготовить документы на подпись. «ЦИТ» так и не предоставил нам полной финансовой отчетности, и руководство «Эпсона» начинает волноваться – они хотят объявить о поглощении уже на следующей неделе. Но у меня язык не поворачивается сказать Аарону «нет». Мне надо поговорить с ним. Объяснить, что его помощь мне не нужна и он может проваливать подобру-поздорову туда, откуда явился этой весной.

– Хорошо, – отрывисто бросаю я. – На углу Перри и Вашингтон-стрит. Через двадцать минут.

* * *

Такси подкатывает к краю тротуара, где меня поджидает Аарон. Еще довольно светло, хотя вот-вот сгустятся сумерки: октябрь не за горами, а с ним – осенняя мгла и хмарь. Аарон, как и я, одет в джинсы и зеленый свитер. И когда я, расплатившись с водителем, вылезаю из машины и вижу нашу с ним близнецовую схожесть, меня разбирает смех.

– Жаль, я не додумался прихватить оранжевый рюкзак, – сетует Аарон, взмахом руки указывая на кожаную сумочку от «Тодса», подарок Беллы на мой двадцать пятый день рождения.

Мы медленно бредем по Перри-стрит в сторону Вест-Сайд-Хайвея. Мои сбитые в кровь ноги болят и подгибаются.

– Я когда-то жил неподалеку отсюда, – нарушает молчание Аарон, – пока не переехал в Мидтаун. Целых полгода. В своей первой нью-йоркской квартире. Она через квартал. В доме на Гудзон-стрит. Я обожаю Вест-Виллидж, но с общественным транспортом здесь полная засада.

– А как же метро? – дергаю я плечами. – «Западная Четвертая»?

Лицо его оживает, озаряется воспоминаниями.

– Мы жили над пиццерией, так что в комнате было не продохнуть от итальянской еды. Пиццей и пастой пахло буквально все – одежда, постельное белье… Теперь эту пиццерию закрыли.

Подумать только – я смеюсь!

– Когда я переехала в Нью-Йорк, – вырывается у меня, – я жила в Адской кухне, и в моей квартире нестерпимо воняло карри. С тех пор я карри в рот не беру.

– Да? А я вот до сих пор сам не свой до пиццы.

– Давно ты занимаешься архитектурой?

– С начала времен. Мне кажется, архитектура у меня в крови. Я и в колледж-то пошел ради нее. Правда, было время, когда я подумывал, не стать ли мне инженером, но для инженера у меня мозгов маловато.

– Сильно в этом сомневаюсь.

– А зря. Против правды не попрешь.

Некоторое время мы идем молча.

– А ты никогда не хотела стать адвокатом?

Его вопрос застает меня врасплох. Я вздрагиваю.

– Ч-что?

– Ну, тебе никогда не хотелось заняться юридической практикой? Выступать в суде? Уверен, ты бы всех там за пояс заткнула. – Он лукаво улыбается и подмигивает. – С тобой бесполезно препираться – все равно положишь на обе лопатки.

– Нет, не хотелось, – отвечаю я. – Адвокатура – это не для меня.

– Почему?

Я аккуратно обхожу лужицу. В Нью-Йорке никогда не угадаешь, что окажется у тебя под ногами – вода или моча.

– Адвокат вертит статьями закона, как фокусник. Пускает пыль в глаза. Гадает на кофейной гуще. Но исход дела всегда непредсказуем. Посчастливится ли ему улестить присяжных? Уболтает ли он судью? В корпоративном праве все по-другому: нет ничего превыше закона. Письменное слово – царь и бог. Здесь все прописано черным по белому.

– Захватывающе, – восхищается Аарон.

– И я про то же.

Аарон ожесточенно трет руки и вдруг спрашивает:

– Слушай… Как ты?

Я резко останавливаюсь, словно натыкаюсь на стену.

Останавливается и он.

Я крепко задумываюсь, краем глаза замечая, что он тоже погружается в себя, и признаюсь:

– Если честно – не очень.

– М-да… Я так и думал. И представить-то невозможно, как тебе, должно быть, тяжело.

Наши взгляды скрещиваются.

– Белла… – начинаю я и больше не могу произнести ни слова.

Порыв ветра швыряет вверх охапку листьев и уличного мусора и кружит их в завораживающем танце. Я разражаюсь рыданиями.

– Все хорошо… – Аарон устремляется ко мне, но я мгновенно отскакиваю, и мы нелепо замираем посреди тротуара, пока у меня не иссякает поток слез.

– Нет, не хорошо, – всхлипываю я.

– Да, я знаю.

Я глотаю остатки слез. Впиваюсь в него взглядом.

– Да ничего ты не знаешь! Просто-таки ничегошеньки! – кричу я, трясясь от хмельной, мутящей разум злости.

– Дан…

– Зачем ты это делаешь, а? Ты ведь не обязан. Никто не станет тебя обвинять!

Он озадаченно хлопает глазами. Похоже, он действительно ничего не понимает.

– Ты о чем?

– Да о том, что ты на это не подписывался! Ты встретил симпатичную девчонку, но тогда она была здорова, а сейчас – нет. Все!

– Данни, – осторожно подбирая слова, говорит он, – мне важно, чтобы ты знала: я никуда не уйду.

– Почему?

Одинокий бегун, чувствуя разлитое в воздухе напряжение, решает перебраться на другую сторону улицы. Сигналит машина. Где-то поблизости, на Гудзон-стрит, взвывает сирена.

– Потому что я люблю ее.

– Но ты ее даже не знаешь! – отмахиваюсь я от его признания. Все это я уже слышала.

Я срываюсь с места. Мимо, ловко лавируя, проносится карапуз с баскетбольным мячом. Его мамаша скачет следом. Город. Полный жизни, шума и грохота. Он и понятия не имеет, что в пятнадцати кварталах отсюда, в южной его части, множатся и множатся крошечные клетки, стремясь уничтожить целую вселенную.

– Данни! Постой!

Еще чего! Вдруг он грубо хватает меня за руку и рывком поворачивает к себе.

– Эй! – ору я, потирая предплечье. – Спятил?

Я скрежещу зубами. Невольно вскидываю руку, чтобы отхлестать его по щекам, засветить ему в глаз и бросить на углу Перри-стрит корчиться от боли, глотая кровь.

– Извини… – Он хмурится. На переносице залегает глубокая складка. – Но, пожалуйста, Данни, выслушай меня. Я люблю Беллу. Вот и весь сказ. Я никогда не простил бы себе, если бы прямо сейчас взял да и сделал ноги, но дело не в этом. А в том, что я люблю ее. По-настоящему. Никогда прежде я никого так не любил. Поэтому я остаюсь.

Грудь его часто и тяжело вздымается, и я постепенно остываю.

– Тянуть нельзя, – шепчу я. – Чем позже ты уйдешь, тем ей будет больнее.

У меня снова начинают дрожать губы. Я остервенело кусаю их.

Аарон подходит ко мне, берет меня за руки. Он так близко, что я чувствую исходящий от него запах.

– Я не уйду, – говорит он. – Обещаю.

Должно быть, мы идем назад, я ловлю такси и прощаюсь с Аароном. Должно быть, я возвращаюсь домой, все рассказываю Дэвиду и проваливаюсь в сон. Должно быть… Но ничего этого я не помню. Я помню только одно – его обещание. И где-то в глубине сердца я верю, что он его сдержит.

Глава двадцать вторая

Во вторник, четвертого октября, я захожу в операционный блок «Маунт-Синая» на Восточной Сто первой улице. До операции целый час. Белла мне так и не перезвонила, и я иду прямо в палату. Родители Беллы уже там. Думаю, за последние десять лет они впервые очутились вместе в одной комнате.

В палате – чистое светопреставление: все галдят, перекрикивая друг друга. Джилл, с распущенными волосами, одетая с иголочки в костюм от «Сен-Лорана», тараторит с медсестрами, словно ее дочери предстоит фешенебельный ланч, а не операция по удалению репродуктивных органов.

Фредерик болтает с доктором Шоу. Они стоят у изножия кровати Беллы, оживленно жестикулируя.

Глаза б мои этого не видели.

– Всем привет!

Я стучу в створ распахнутой настежь двери.

– Привет! – отзывается Белла и показывает пальцем на своего отца: – Смотри, кто к нам пришел!

Фредерик оборачивается и небрежно машет мне рукой.

– Угу, вижу. – Я кидаю сумку на стул и подхожу к Белле. – Как ты?

– Чудесно.

В ее взгляде – непреклонное упрямство и решимость избегать меня и дальше точно так же, как она избегала меня всю эту неделю. Голова ее покрыта медицинской шапочкой, тело укутано в медицинский халат. Неужели она здесь давно?

– Что говорит доктор Шоу?

Белла недовольно дергает плечами.

– Спроси его сама.

Я подхожу к доктору Шоу, киваю.

– Здравствуйте. Я Данни.

– Ах да. Девушка с записной книжкой.

– Она самая. Как у вас тут дела?

– Хорошо, – осторожно улыбается доктор Шоу. – Я как раз объяснял Белле и ее родным, что операция продлится пять-шесть часов.

– А я думала, часа три…

Я изучила этот вопрос вдоль и поперек. Провела доскональные исследования. Гуглила как умалишенная. Собирала информацию. Читала про оперативные методы лечения и время, необходимое организму для восстановления. Анализировала преимущества удаления двух яичников вместо одного.

– Вы правильно думали, – соглашается он, – однако все зависит от того, что мы обнаружим в ходе операции. Полная гистерэктомия обычно занимает три часа, но так как мы собираемся удалить фаллопиевы трубы, нам, вероятно, потребуется больше времени.

– А оментэктомию вы тоже проведете сегодня? – спрашиваю я.

Доктор Шоу взирает на меня с восхищением, смешанным с удивлением.

– Сегодня мы проведем биопсию сальника, возьмем образец ткани для дальнейшего исследования. Но удалять его не будем.

– Я читала, что полное удаление сальника повышает вероятность благоприятного исхода.

Доктор Шоу, к его чести, не прячет взгляд. Не заходится в надрывном кашле, не косится на Джилл или Беллу, а отвечает просто и прямо:

– Раз на раз не приходится.

У меня внутри все сжимается. Я гляжу на Джилл, которая разглаживает складки медицинской шапочки на голове Беллы.

Я вспоминаю. Белле лет одиннадцать. Она перекатывается с выдвижной кровати ко мне под одеяло. Ей приснился кошмар. «Валом валил снег, и я не могла тебя найти».

– А где ты была?

– Наверное, на Аляске.

– Почему на Аляске?

– Не знаю.

Зато знаю я. Ее мать провела на Аляске почти целый месяц. Отправилась в трехнедельный круиз с дополнительным недельным пребыванием в спа-центре.

– Не бойся. Я здесь, с тобой. Ты всегда сможешь меня отыскать, даже когда валом валит снег.

И хватило ведь у Джилл наглости сюда заявиться! Да как она смеет предъявлять на Беллу свои права? Как она смеет ее утешать? Поздно. Ее поезд ушел двадцать с лишним лет назад. Как же я ненавижу их – и Джилл, и Фредерика. Да, я ненавидела бы их еще больше, если бы они не пришли, и все-таки – лучше бы они не приходили. Нет, не они должны быть рядом с Беллой! Особенно в эту минуту.

И тут с подносом из «Старбакса» в палате появляется Аарон и раздает всем присутствующим стаканчики с кофе.

– А вам нельзя. – Доктор Шоу шутливо грозит пальцем Белле.

Белла заливается смехом.

– Вот ведь гадость какая, – капризно тянет она. – Никакого кофе.

– Увидимся в операционной, – улыбается доктор Шоу. – С вами все будет хорошо. Вы в надежных руках.

– Я знаю.

Фредерик горячо стискивает ладонь доктора.

– Благодарю вас за все. Финки очень высоко о вас отзывается.

– Он сам научил меня всему, что я знаю. А теперь прошу меня извинить.

Доктор Шоу направляется к двери и вдруг останавливается возле меня.

– Можно вас на пару слов?

– Разумеется.

Палата превращается в разгульный кафешантан, поэтому никто не обращает внимания на слова доктора и не замечает, как я выскальзываю за ним в коридор.

– Мы сделаем все возможное, чтобы удалить опухоль целиком. Мы полагаем, у Беллы рак третьей стадии, однако, пока мы не взяли образцы тканей соседних органов, ничего определенного сказать нельзя. Это же касается и оментэктомии. Нам не известно, насколько опухоль разрослась.

– Понимаю, – хриплю я.

По моим ногам, поднимаясь от напольной плитки, бежит холодок. Добирается до желудка и растекается там ледяным и бездонным омутом.

– Возможно, нам придется вырезать у Беллы часть толстой кишки… – Доктор Шоу переводит взгляд на дверь в палату Беллы и снова смотрит на меня. – Вы в курсе, что Белла указала вас как ближайшего родственника?

– Меня?

– Именно вас. Не хотел говорить при ее родителях, но, думаю, вам следует это знать.

– Благодарю вас.

Доктор Шоу коротко кивает и поворачивается, чтобы уйти.

– Доктор, – взываю я. – Насколько все плохо? Я знаю, вы не можете мне сказать, но… Но если бы могли – насколько все плохо?

Он глядит мне прямо в глаза, и какое-то мгновение во мне теплится надежда, что он сорвет завесу с врачебной тайны.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – отвечает он, разворачивается и размашисто шагает к операционной.

* * *

Беллу на кресле-каталке без лишней шумихи подвозят к операционной. Она держится молодцом. Целует Джилл, Фредерика и Аарона, которого Джилл уже взяла под свою опеку. Гиперопеку, сказала бы я. Джилл так и виснет на нем. Белла подмигивает мне и закатывает глаза. Я облегченно вздыхаю, словно путник, увидевший, как пламя свечи разгоняет ночной мрак.

– Все будет хорошо, – обещаю я, склоняюсь над ней и целую в лоб.

Внезапно Белла хватает мою руку и так же внезапно отбрасывает прочь.

Беллу увозят, и мы перемещаемся в наполненную людьми просторную приемную. Кто-то жует сэндвичи, кто-то играет в настольные игры. Кто-то треплется по телефону. Кто-то спит, закутавшись в пледы. Кто-то смеется. Но как только открываются двойные двери, все замолкают и выжидательно вскидывают глаза.

– Прости, что не захватил тебе кофе, – извиняется Аарон.

Мы пристраиваемся у окна. Джилл и Фредерик шагают взад-вперед, без устали говоря по смартфонам.

– Ерунда, – отмахиваюсь я. – Сбегаю в кафешку или еще куда.

– Ну да. Мы здесь надолго.

– Ты с ее родителями прежде встречался? – спрашиваю я.

Белла никогда об этом не упоминала, но теперь я ни в чем не уверена.

– Нет. Познакомился сегодня утром, когда Джилл заехала за нами. Они очень много путешествуют.

Я фыркаю.

– Что, все так плохо? – усмехается Аарон.

– Ты даже не представляешь.

Джилл, цокая каблуками – надо же, а я и не заметила, что она на шпильках, – направляется к нам.

– Я делаю заказ в «Скарпетте», – заявляет она. – Думаю, нам всем не помешает хорошенько подкрепиться. Что вам взять?

Заказ! В девять утра!

– Спасибо, Джилл, но я сбегаю вниз и просто выпью кофе, – отвечаю я.

– Глупости. Я закажу пасту и салат. Грег, ты любишь пасту?

Аарон вопросительно косится на меня и неуверенно мямлит:

– Д-да?

Звонит мой мобильный. Дэвид.

– Простите, – говорю я Джилл, Аарону и Фредерику, который тоже присоединился к нам и теперь пялится в телефон Джилл, заглядывая ей через плечо.

– Привет, Дэвид, – шепчу я, отойдя на приличное расстояние. – Это ад кромешный.

– Представляю. Как Белла?

– Приехали ее родители.

– Джилл и Морис?

– Да. Джилл и Фредерик.

– Ух ты. Ну, думаю, это пойдет им на пользу. Все-таки лучше, чтобы они были рядом с Беллой, разве нет?

Я храню ледяное молчание, и Дэвид резко меняет тему.

– Хочешь, я приеду и посижу с тобой?

– Не стоит. Мы это уже обсуждали. Пусть хотя бы один из нас сохранит работу.

– Они все поймут, – ободряет меня Дэвид, хотя мы оба знаем, что это не так.

Никому, ни одному человеку в «Уочтелле», я не рассказала про болезнь Беллы, но даже если бы рассказала – что толку? Коллеги посочувствовали бы мне, но не простили бы, соверши я на работе хоть один промах. «Уочтелл» не благотворительная организация.

– Я захватила с собой кучу документов. Сказала, что поработаю сегодня на удаленке.

– Я подъеду к обеду.

– Хорошо. Созвонимся.

Я вешаю трубку и возвращаюсь к стулу у окна.

– Есть дармовой латте. – Аарон протягивает мне стаканчик из «Старбакса». – Я забыл, что Джилл просила обезжиренный.

– Ай-яй-яй, – в притворном ужасе пеняю ему я. – Как ты мог!

Аарон хихикает. Какими же неуместными кажутся здесь малейшие проявления веселья.

– Боюсь, я слишком беспокоился о любимой девушке, больной раком, – трясет он головой, изображая покаяние. – Как я посмел!

Приходит моя очередь давиться смехом.

– Как думаешь, теперь ее родители точат на меня зуб?

– Еще какой! Настоящий зубище! Но ты не переживай – искупишь вину на химиотерапии.

Мы оба бьемся в истерике. Сидящая через несколько стульев женщина отрывается от вязания и встревоженно поглядывает на нас. Но мы ничего не можем с собой поделать. Мы смеемся взахлеб, до упаду. Заходимся в припадке нервного смеха.

– С химией – по жизни! – держится за живот Аарон.

– Химию – в массы! – подхватываю я. – Так, глядишь, между тобой и ее родителями химия чувств и возникнет!

Суровый взгляд Фредерика подбрасывает нас вверх, и мы, опрокидывая стулья и не чувствуя под собой ног, бросаемся к выходу.

В коридоре я приваливаюсь к стене, раскрываю рот и судорожно ловлю живительный воздух. Такое ощущение, что я не дышала неделю.

– Давай прогуляемся, – предлагает Аарон. – У тебя мобильник с собой?

Я киваю.

– Отлично. Я уточнял – в случае чего звонить будут именно тебе.

Мы спускаемся в лифте на первый этаж, открываем двойную дверь и оказываемся в обсаженном деревьями сквере, где ребятишки раскачиваются на качелях, а их няньки и родители что-то отрывисто кричат в телефоны.

Идем по аллее и упираемся в Пятую авеню. Мимо нас, подзуживая друг друга, наперегонки несутся машины. Город живет. Живет и дышит, дышит в полную силу.

– Куда пойдем? – спрашиваю я.

У меня все болит. Я осторожно приподнимаю ногу, с сомнением щупаю пятку.

– Сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы.

– Ну, этот тебе непременно понравится.

Аарон хохочет, хватает меня за руку и вытаскивает на Пятую авеню.

Глава двадцать третья

– Нам нельзя уходить далеко, – предупреждаю я, еле поспевая за широко шагающим Аароном.

– А далеко мы и не пойдем. Считай, уже пришли.

Мы останавливаемся перед черным входом одного из домов на Сто первой улице. Домик не из простых, и в парадной наверняка дежурит швейцар. Аарон вытаскивает из бумажника электронный ключ и подносит к считывателю. Дверь открывается.

– Взлом с проникновением? – ехидничаю я.

Аарон прыскает в кулак.

– Нет, просто проникновение. Без взлома.

Мы оказываемся в подвале среди велосипедов и гигантских гор из пластиковых коробок с зимней одеждой. Я вприпрыжку бегу за Аароном к грузовому подъемнику.

Кидаю встревоженный взгляд на смартфон – ловит ли связь. Вверху экрана светятся четыре «полоски».

Лифт, гремя и кряхтя от натуги, медленно поднимает нас на крышу. Дверцы разъезжаются, и мы выходим на поросшую зеленой травой узкую тропинку, ведущую к бетонной террасе, с которой открывается потрясающий вид на раскинувшийся внизу город. Позади нас высится стеклянный купол, место притяжения любителей вечеринок.

– Я решил, тебе не повредит немного простора, – говорит Аарон.

Я неуверенно иду к террасе, ведя ладонью по бетонному парапету, отделанному мраморной крошкой.

– Как тебе удалось достать сюда пропуск?

– Я здесь работаю. – Аарон подходит и встает рядом со мной. – Головокружительное место, да? Высоченное – аж дух захватывает. Не сравнить с приземистыми домишками, что настроены по всему Ист-Сайду.

Я гляжу на маленькую, припавшую к земле клинику, и представляю располосованное тело Беллы на операционном столе. До белизны костяшек вцепляюсь в бетонный парапет.

– Когда мне было невмоготу, – признается Аарон, – я поднимался сюда и вопил во всю мочь. Попробуй и ты, если хочешь. Я тебя осуждать не стану.

– Н-нет, – заикаюсь я. – Спасибо.

Я оборачиваюсь к нему, но он напряженно смотрит вниз. Возможно, он, как и я, тоже думает о Белле, лежащей на операционном столе.

– Что тебе в ней нравится? – спрашиваю я. – Можешь сказать?

Он не глядит на меня, но лицо его мгновенно озаряется улыбкой.

– Ее теплота. С ней до чертиков тепло и уютно. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю.

– Ну и красота, разумеется.

– Разумеется, – досадливо кривлюсь я.

Аарон ухмыляется.

– И упрямство. Думаю, у вас двоих это семейное.

– Правильно думаешь, – смеюсь я.

– Она искренняя, непредсказуемая, непосредственная. Такие люди теперь редкость. Она наслаждается каждым мгновением жизни.

У меня щемит сердце. Я поднимаю глаза на Аарона. Он хмурится, словно внезапно заглянул в будущее, словно только что осознал смысл сказанных слов. «Динь-дон, динь-дон» – отбивает удары колокол, и вдруг до меня доходит, что никакой это не колокол, а сотовый телефон, звонящий и вибрирующий в моей руке.

– Слушаю.

– Мисс Кохан? Меня зовут доктор Джеффриз, я помощник доктора Шоу. Он попросил меня позвонить вам и рассказать последние новости.

Я забываю, как дышать. Мир замирает. Откуда-то из далекого далека Аарон протягивает руку и сжимает мою ладонь.

– Мы приступаем к биопсии, собираемся взять образцы тканей толстой кишки и брюшной полости. Не волнуйтесь, все идет по плану. Операция продлится несколько часов, но доктор Шоу заверяет вас, что пока все хорошо.

– Спасибо вам, – выдыхаю я. – Огромное вам спасибо.

– Мне надо в операционную, – прерывает он меня и отключается.

Я смотрю на Аарона. Его глаза светятся любовью. Той самой любовью, которой светятся и мои глаза.

– Он сказал, все идет по плану.

Аарон шумно выдыхает и выпускает мою ладонь.

– Пора возвращаться, – говорит он.

– Да.

И мы возвращаемся, словно перематывая назад пленку: грузовой подъемник, дверь, улица, холл клиники.

– Данни! – окликают меня.

Я оборачиваюсь: к нам легкой рысцой несется Дэвид.

– Привет, – кивает он. – Вот, забежал вас проведать. Как дела? Здорово, приятель!

Он сердечно жмет руку Аарону.

– Я буду в приемном покое. – Аарон легонько касается моего плеча и уходит.

– Как ты?

Дэвид крепко прижимает меня к себе, и я сплетаю руки у него за спиной.

– Они сказали, все хорошо, – отвечаю я, немного кривя душой. На самом деле они сказали «пока все хорошо». – Надеюсь, они не станут вырезать ей толстую кишку.

– Я тоже надеюсь… – хмурится Дэвид. – Но ты сама – как?

– Держусь.

– Ты что-нибудь ела?

Я мотаю головой.

Дэвид вытаскивает бумажный пакет с логотипом «У Сарджа» и сует мне бейгл с салатом и треской.

– Это бейгл для победителя, – канючу я. – Но сегодня же не великий день.

– Великий, Данни. Белла обязательно победит.

– Мне пора, – говорю я. – Ты опять на работу?

– Нет, побуду с вами.

Он обнимает меня за плечи, и мы поднимаемся в приемную. Джилл и Фредерик продолжают точить лясы по телефонам. Рядом с ними на стуле громоздятся коробки из «Скарпетты». Глазам не верю: как они умудрились организовать доставку в такую рань? Я-то наивно полагала, что «Скарпетта» открывается не раньше полудня.

Достаю ноутбук и довольно крякаю: бесплатный вайфай так и летает. Ну хоть что-то хорошее в этой клинике.

Белла почти никому не сказала о своей болезни. Только Морган и Ариэль, которым я отправляю письмо с последними новостями, да девочкам-помощницам, чтобы не закрывать галерею. Немного подумав, я отправляю письмо и им. Бедные девчушки. Хрупкие, как тростинки. Как им, наверное, сложно свыкнуться с мыслью, что их прелестная хозяйка борется с раком. Хотя, может, тридцать три года для них – немощная старость? Кто этих двадцатипятилетних разберет.

Следующие два часа я работаю, не поднимая головы. Отвечаю на письма, перенаправляю звонки, ищу информацию. Перед глазами туман. Голова гудит. Воспаленно-кипящий мозг переполнен сомнениями и страхом. Наконец Дэвид теряет терпение и чуть ли не силой впихивает в меня бейгл. Ну и аппетит же у меня разыгрался! Я проглатываю его, почти не жуя. Дэвид уходит, обещая вернуться позже. Я отговариваю его – лучше увидимся дома. Джилл мечется из угла в угол. Фредерик просит у меня зарядку. Аарон чинно сидит на стуле: иногда читая, иногда не отрывая глаз от громадного электронного табло, где указаны пациенты клиники и их местоположение. Пациентка под номером 487Б до сих пор в операционной.

День медленно клонится к вечеру, когда из двойных дверей появляется доктор Шоу. Кровь бросается мне в голову, молотом грохочет в ушах.

Я вскакиваю, но ноги будто прирастают к полу. Я не могу заставить себя броситься к нему навстречу. Это неприлично. Подумать только – даже в столь экстраординарных обстоятельствах мы сдерживаем свои самые искренние порывы, подчиняясь установленным в обществе правилам поведения.

На лице доктора Шоу проступает усталость. Теперь ему никак не дашь сорок лет. Он выглядит намного, намного старше.

– Операция прошла успешно, – сообщает он.

Радость теплой волной омывает мое тело.

– Белла пока не отошла от наркоза. На восстановление ей нужно время. Мы сделали все возможное, чтобы полностью удалить опухоль и раковые клетки.

– Спасибо, доктор, – проникновенно вздыхает Джилл.

– Да, сегодня все прошло хорошо, но у Беллы впереди долгий и трудный путь.

– К ней можно? – спрашиваю я.

– У нее был тяжелый день. Поэтому – один посетитель, не более. Кто-нибудь из моих помощников проведет его к ней и ответит на все вопросы.

– Спасибо.

Я пожимаю ему руку. То же делают Фредерик и Джилл. Аарон не двигается с места. Я оглядываюсь и вижу, что он плачет. Давится рыданиями, закрыв лицо ладонями.

– Эй, – тихонечко зову его я. – Иди к ней.

Джилл молча бросает на меня злобный взгляд. Но я знаю родителей Беллы как облупленных. Они боятся остаться с ней наедине в палате для выздоравливающих. Они не привыкли заботиться о ней. Не привыкли решать ее судьбу. К этому привыкла я. За все эти годы.

– Нет. – Аарон усиленно трет руками лоб, чтобы никто не заметил его залитого слезами лица. – Давай лучше ты.

– Нет. Она захочет увидеть тебя.

Я представляю, как Белла просыпается в больничной палате. С трудом приподнимается в постели. Растерянно оглядывается. Чье склоненное лицо захочет она увидеть? Чью руку горячо сжать? Аарона. Я нисколько в этом не сомневаюсь.

К нам подходит медсестра. На ней ярко-розовый медицинский костюм. К кармашку на блузе прицеплена мягкая набивная коала.

– Вы родственники Беллы Голд?

Я киваю.

– Вот ее муж, – лгу я. Кто знает, какие у них тут правила насчет друзей-приятелей. – Он хотел бы пройти к ней в палату.

– Я провожу вас, – приветливо улыбается медсестра.

Не успевают они выйти в коридор, как на меня коршунами налетают Джилл и Фредерик, теребят, забрасывают вопросами, требуют вернуть медсестру. А я смотрю вслед удаляющемуся Аарону и тихо радуюсь за Беллу. Впервые в жизни я безмерно счастлива за нее. Наконец-то она нашла то, что так долго искала. Наконец-то она обрела любовь. Прямо здесь. И сейчас.

Глава двадцать четвертая

Предполагалось, что Белла проведет в больнице всю неделю, однако молодость берет верх, и Беллу выписывают через пять дней, так что уже в субботу утром я на всех парах мчусь к ее квартире. Джилл укатывает на выходные в Филадельфию «по очень важному делу» и нанимает сиделку, сущего цербера, перед которым так и хочется вытянуться по стойке смирно. Правда, надо отдать этому церберу должное: квартира Беллы выглядит лучше, чем когда бы то ни было, она буквально вылизана до блеска.

– Она мне и пальцем пошевелить не дает! – дуется Белла.

С каждым днем Белла выглядит все лучше и лучше. Не верится, что она больна и внутри нее до сих пор остаются раковые клетки. На ее щеках играет бодрый румянец, тело приобрело соблазнительную округлость. Привалившись к подушкам, она с аппетитом наворачивает омлет, хрустит тостом с авокадо и с наслаждением тянет кофе.

– Считай, что живешь в отеле и тебя обслуживают прямо в номере. Ты же всегда о таком мечтала.

Я подхожу к прикроватной тумбочке и ставлю в вазу купленные подсолнухи. Белла без ума от подсолнухов.

– Где Аарон?

– У себя дома. Отослала его на время. Бедняжка целую неделю не смыкал глаз. На него смотреть страшно – он выглядит даже хуже, чем я.

Все эти дни Аарон нес бессменную вахту у больничной койки Беллы. Пока я горбатилась на работе, забегая в клинику лишь с утра да под вечер, он не отходил от Беллы ни на шаг. Неусыпно следил за медсестрами и за показаниями приборов, готовясь поднять тревогу при малейшем сбое.

– А твой отец?

– Вернулся в Париж. Слушай, да пойми, я в полном порядке. Ты только посмотри на меня. Какие тебе еще нужны доказательства?

И она торжествующе вскидывает над головой руки.

Химиотерапия начнется через три недели. Раковые клетки не успеют перейти в наступление, а Белла уже восстановится после операции. По крайней мере, мы на это надеемся. Мы ничего не можем сказать наверняка. Мы блуждаем в потемках. Делаем хорошую мину при плохой игре. Притворяемся. Прикидываемся, что худшее – позади. Хотя сейчас, сидя в ее залитой солнцем спальне и вдыхая кофейный аромат, так легко поддаться этому сладкому, чарующему обману.

– А ты принесла? – заговорщически шепчет Белла.

– Спрашиваешь!

Я вытаскиваю из сумки первый (он же последний) сезон «Гросс-Пойнта», ситкома, выпущенного студией «Уорнер Бразерс» в начале нулевых и потерпевшего столь оглушительное фиаско, что теперь его не найти ни на одном стриминговом сервисе. Но в детстве мы его обожали. В нем показывалась реальная жизнь актеров, снимавшихся в вымышленном сериале кинокомпании «Уорнер Бразерс». Такая вот вещь в себе и о себе. Мы просто пищали от восторга.

Я купила DVD-диск и захватила с собой старенький ноутбук десятилетней давности, в котором остался DVD-привод.

Демонстрирую его Белле.

– У тебя все продумано до мелочей, – восхищается она.

– А то.

Я сбрасываю туфли и карабкаюсь на кровать. Тугие джинсы трещат по швам. Терпеть не могу людей, которые везде и всюду шляются в спортивных костюмах, поэтому я ни за что на свете не перееду в Лос-Анджелес – там от лайкры не продохнуть. Но сейчас, садясь в позу лотоса на постели Беллы, я бы предпочла что-нибудь более свободное и тянущееся. Белла в шелковой пижаме с нашитыми на ней инициалами «БГ» пытается подняться.

– Не смей! – тигрицей набрасываюсь на нее я, придавливая своим телом, будто железнодорожной шпалой.

– Да успокойся ты. Я просто пить хочу.

– Я тебе принесу.

Белла недовольно закатывает глаза, но смиренно залезает под одеяло. Я выхожу из спальни и иду на кухню, где Сведка, сиделка, ожесточенно гремит в раковине тарелками. Кидая на меня убийственный взгляд, она отрывисто лает:

– Что надо?

– Воды.

Она открывает дверцу буфета, достает изумрудного цвета кубок из сервиза, который Белла купила в Венеции, и цедит воду. Пока вода медленно льется в кубок, я рассматриваю озаренную радостным светом гостиную Беллы, где играют в пятнашки блики и тени: небесно-голубые, бордовые и зеленые, темные, как густая листва. Шелковые фиолетовые портьеры на окнах ниспадают мягкими складками, на стенах висят картины, собранные Беллой по всему свету. Она и меня постоянно подбивает – купи да купи. «Не жалей денег на произведения искусства, – убеждает она. – Это залог твоего будущего счастья. Но покупай только то, что тебе действительно нравится». Однако я ничего не смыслю в искусстве, и все его произведения, что у меня есть, подобраны, а чаще подарены – Беллой.

Сведка сует мне наполненный водой кубок и кивает в сторону спальни:

– Теперь – уходи.

С какой-то стати я отвешиваю ей поклон и убираюсь восвояси.

– Ну и ведьма, – ежусь я, протягиваю Белле кубок и снова пристраиваюсь на кровати.

– Если вам кажется, что хуже и быть не может, зовите Джилл: она покажет вам, где раки зимуют, – декламирует Белла.

Она заливается смехом – тоненьким, как серебряный колокольчик, робким, как пламя свечи на ветру, – и открывает крышку ноутбука.

– И где ты его только откопала? – дивится она, нажимая кнопку включения.

– На «Амазоне». Надеюсь, комп работает. Вообще-то ему уже сто лет в обед.

Старчески покряхтывая, ноутбук постепенно загружается, черный экран оживает яркими синими всполохами, которые то гаснут, то разгораются вновь, пока не заливают экран ослепительным светом. Ноутбук довольно пыхтит – есть еще порох!

Я разрываю пластиковую пленку и засовываю диск в выдвижной лоток. На экране появляется заставка, и начинается фильм. Здравствуйте, друзья нашего детства! Нас охватывает ностальгия. Чудесная, томная ностальгия, не имеющая ничего общего с грустью, укутывает нас пуховым одеялом и баюкает в теплых объятиях. Белла ложится поудобнее и клонит голову мне на плечо.

– А ты Стоуна помнишь? – спрашивает она. – Бог мой, как же я любила этот сериал!

На ближайшие два с половиной часа, отдавшись во власть сериала, мы возвращаемся в начало двадцать первого века. Белла засыпает. Я жму на «паузу» и тихонько соскальзываю с постели. Прокрадываюсь в гостиную и проверяю почту. Письмо от Олдриджа: «Не могли бы мы встретиться в понедельник утром? В девять, в моем кабинете?»

Ни разу за все эти годы Олдридж не прислал мне ни одного письма. Тем более в выходные. Он собирается меня уволить! Я почти не появляюсь в офисе. Пустила на самотек все дела, запаздываю с проверкой, не успеваю отвечать на письма. Вот черт!

– Данни? – зовет меня Белла. Я подскакиваю и опрометью несусь к ней. Белла лениво потягивается и вдруг досадливо охает. – Ой, забыла про швы.

– Тебе что-нибудь надо?

– Нет, ничего. – Она медленно приподнимается, щурясь от боли. – Ничего… Все пройдет.

– Думаю, тебе надо поесть.

В двери, точно подслушав наш разговор, возникает Сведка. Может, она нашпиговала спальню «жучками»?

– Ты хочешь есть? – сурово бросает она.

Белла энергично трясет головой.

– Можно мне сэндвич? С сыром?

Сведка кивает и удаляется.

– Она тебе что, радионяню установила?

– С нее станется, – хмыкает Белла.

Она садится прямо, и я вижу темное пятно крови, пропитавшее ее серую пижаму.

– Белла, – в ужасе хриплю я, тыча пальцем в пятно. – Не шевелись.

– Подумаешь, – слегка дрожащим голосом отвечает она, оторопело разглядывая пижаму. – Ничего страшного…

Она растерянно моргает.

В спальню вихрем врывается Сведка. Кидается к Белле, рывком поднимает на ней пижамную рубашку и, словно фокусник, выдергивает из рукава своего халата бинты и тюбик с мазью. Снимает окровавленную марлю и накладывает Белле свежую повязку из белоснежно-белых бинтов. Загляденье.

– Спасибо, – благодарит ее Белла. – Не переживайте. Со мной все хорошо.

Щелкает замок на входной двери, и в спальню входит Аарон, нагруженный сумками и пакетами с продуктами, подарками и прочими гостинцами. Белла расцветает.

– Прости. Дома совсем не сидится. Можно я тебе чего-нибудь приготовлю? Пад-тай? Спагетти? Суши?

Опустив на пол пакеты, он склоняется над Беллой, охватывает ее лицо ладонями и целует.

– Грег умеет готовить! – оповещает меня Белла, не отводя от него глаз.

– Я знаю.

Белла блаженно улыбается.

– Останешься с нами на ужин?

Я вспоминаю горы документов на рабочем столе, письмо от Олдриджа и мотаю головой:

– Нет, пожалуй, пойду. Пора и честь знать. А вы двое – ни в чем себе не отказывайте. Правда, соберетесь на кухню – не забудьте облачиться в доспехи.

Я разворачиваюсь. В дверях стоит Сведка и пожирает меня кровожадным взглядом.

Пока я собираю вещи, Аарон, как есть, в рубашке и джинсах, забирается к Белле на кровать поверх одеял и пледов и прижимает ее к себе. У входной двери я оглядываюсь и вижу, как он кладет руку ей на живот и осторожно, бережно, чтобы не потревожить то, что находится внутри, ласково его гладит.

Глава двадцать пятая

Утро понедельника. 8:58. Кабинет Олдриджа.

Я сижу на стуле в ожидании босса. Он на переговорах с одним из партнеров. На мне новый костюм от «Теори» и шелковая блузка с воротником-стойкой. Стильно, но строго. Никакой фривольности. Я нетерпеливо постукиваю карандашом по папке с документами – неоспоримыми свидетельствами моих недавних побед и умелого руководства.

– Мисс Кохан, – приветствует меня Олдридж. – Спасибо, что удостоили меня вниманием.

Я поднимаюсь, и мы пожимаем друг другу руки. Олдридж щеголяет костюмом-тройкой от «Армани», рубашкой в розово-голубых тонах и галстуком, отделанным розовыми вставками. Олдридж тот еще модник. И почему я упустила это из виду?

– Как поживаете? – учтиво интересуется он.

– Хорошо, – говорю я, но тут же исправляюсь: – Прекрасно.

Он кивает.

– В последнее время я наблюдал за вашей работой и должен сказать…

Нет, это невыносимо. Я бросаюсь с головой в омут.

– Простите. В последнее время у меня все из рук валится. Моя лучшая подруга очень больна. Но клянусь вам – я работала с документами даже в клинике, так что мы ни на один день не отстанем от графика и слияние с компанией «Карбинджер» произойдет вовремя. Ничего не изменилось. Эта работа – моя жизнь. Я готова на все, чтобы вам это доказать.

Олдридж ошарашен.

– Ваша подруга больна? – изумленно спрашивает он. – Что с ней?

– У нее рак яичников…

Не успеваю я произнести эти слова, как они оживают, обрастают плотью и усаживаются на столе между нами – бесцеремонные, наглые, кровоточащие. Заливающие кровью все вокруг. Документы на столе Олдриджа. Его элегантный костюм от «Армани».

– Мне очень жаль, – произносит Олдридж. – Это страшная болезнь.

– Да.

Он удрученно качает головой.

– Вы нашли ей достойного врача?

Я киваю.

– Хорошо. Это хорошо.

Он хмурится, и вдруг лицо его осеняет лукавая улыбка.

– Однако я вызвал вас не для того, чтобы порицать. На самом деле мне нравится, как вы работаете. Напористо, с огоньком. Впечатляюще.

– Даже не знаю, что вам и сказать…

– Ну еще бы, – задорно усмехается он. – На то и рассчитано. Вы слышали о компании «КуТе»?

– Конечно! Они же наши клиенты.

«КуТе» – недавно основанная технологическая компания, разработавшая свой поисковик наподобие Гугла. У ее создателей невероятный творческий потенциал. Они так и фонтанируют необычными и свежими идеями.

– Они хотят выйти на биржу.

Я только глазами хлопаю от изумления.

– Поверить не могу, что они решились на это!

«КуТе» придумали две студентки Сиракузского университета Жорди Хиллз и Анья Чо, когда-то делившие одну комнату в общежитии. Информационно-поисковая база их детища содержит впечатляющий молодежный словарь и намного успешнее удовлетворяет запросы юной поросли. Например, если ввести в строку поиска имя «Одри Хепбёрн», то вначале система выдаст страницу, ведущую на сайт «Нетфликса», где выложен документальный фильм об актрисе, затем – страницу телесериала «Е! Правдивая голливудская история», потом – страницы с ее участием в популярных телешоу и пособиями, как стать такой же иконой стиля, а напоследок – сайты с ее биографией и фильмами. По-моему, гениально. Настоящий кладезь современного искусства. Однако, насколько я знаю, Жорди и Анья не собирались продавать доли в компании.

– Они передумали. Теперь им нужен человек, который занялся бы этим вопросом.

Сердце чуть не выпрыгивает у меня из груди. Пульс учащается, кровь бешено стучит в висках…

– Раз… Разумеется…

– Не согласитесь ли вы взяться за это дело?

– Да! – вырывается у меня истошный вопль. – Однозначно и категорично – да!

– Ну тише, тише, – утихомиривает меня Олдридж. – Работать предстоит в Калифорнии. Частично в Кремниевой долине, частично – в Лос-Анджелесе, где живут Жорди и Анья. Они хотят как можно меньше покидать свой офис в Городе ангелов. Раскачиваться некогда – возможно, мы приступим к работе уже в следующем месяце.

– Кто из партнеров поведет дело?

– Я, – улыбается Олдридж, сверкая ослепительно белыми зубами. – Знаете, Данни, вот смотрю я на вас, а вижу себя в молодости. Вы не даете себе спуску. Как и я когда-то.

– Просто я люблю свою работу, – отвечаю я.

– Знаю, знаю, но вот отвечает ли работа вам взаимностью? Вот что важно.

– Какая взаимность! Мы же корпоративные юристы. Работа держит нас в ежовых рукавицах.

– Возможно, – смеется Олдридж, – однако вряд ли я продержался бы в этой сфере так долго, если бы не пришел к разумному компромиссу и не заключил некое подобие соглашения.

– Между вами и работой?

Олдридж снимает очки, смотрит мне прямо в глаза и произносит, чеканя каждое слово:

– Между мной и моими амбициями. Каким будет ваш компромисс – решать не мне. Я до сих пор работаю восемьдесят часов в неделю. Мой муж, благослови его Бог, порой готов меня убить, но…

– Вы соблюдаете условия соглашения.

Олдридж надевает очки и усмехается:

– Я соблюдаю условия соглашения.

* * *

На дворе – меланхоличный октябрь, и до ай-пи-о, первичного размещения акций, намеченного на середину ноября, почти целый месяц. В обед, ссутулившись над фирменным салатом из «Свитгрина», я звоню Белле. Она звонко и радостно чирикает в трубку, что к ней зашли девочки-помощницы и они обсуждают новую выставку в галерее. «Прости, не могу говорить!» – извиняется она. Отлично.

Я пораньше сбегаю с работы, чтобы заскочить в ресторанчик «Хару» и заказать любимые блюда Дэвида. Вот он обрадуется: за курицу в соусе терияки он готов заложить душу. С недавних пор мы с ним превратились в каких-то «странников в ночи», нам даже поговорить нормально не удается. В последний раз, насколько помню, мы с ним беседовали по-человечески в клинике, когда Белле делали операцию. О свадьбе мы уже и не заикаемся.

Я сворачиваю на Пятую авеню и решаю прогуляться. На часах – шесть вечера, Дэвида еще часа два не будет дома, а погода – благодать. Не денек, а настоящая осенняя сказка. Над головой нещадно палит солнце, ленивый ветерок мягко шебуршит листвой, счастливый город живет своей обычной и обыденной жизнью, а ты идешь в футболке, наслаждаясь теплом и светом, хотя воздух по-осеннему прохладный и разум настойчиво советует натянуть свитер.

Такое чувство, что у меня за спиной выросли крылья, и, проходя мимо «Интимиссими», магазинчика нижнего белья, я не могу удержаться от соблазна и заскакиваю внутрь.

Не мешало бы побаловать нас с Дэвидом сексом. Я задумываюсь: наши отношения с ним такие надежные, прочные, основательные, что до этого дня у меня и мысли не возникало разнообразить нашу интимную жизнь. Раздвинуть горизонты, слететь с катушек, помахать плеткой. Поверховодить в постели. Но ведь все в моей власти, верно? Может, пора бы уже и раскрепоститься? А то Белла частенько – я бы даже сказала безостановочно – шпыняет меня за сексуальную скованность.

В магазине у меня разгораются глаза: сколько же здесь прелестных кружевных вещичек! Крошечных бюстгальтеров с бантиками и трусиками им под цвет. Отделанных рюшем неглиже с нашитыми по подолу розочками. Шелковых пеньюаров.

Я намеренно выбираю черную кружевную сорочку и мальчишеские шортики. Совершенно не в моем стиле, но абсолютно в моем духе. Не примеряя, оплачиваю покупку и несусь к «Хару». Звоню им и на ходу делаю заказ. Нельзя терять ни минуты.

* * *

Поверить не могу, что я решилась на это! Дэвид поворачивает в замке ключ. Коленки мои дрожат, и я еле сдерживаюсь, чтобы не рвануть с места и не спрятаться в спальне. Впрочем, уже поздно: везде мерцают свечи, и по квартире плывет лирический тенор Барри Манилоу. Ни дать ни взять – сексуальная сцена из сентиментальной комедии девяностых.

Дэвид заходит в прихожую, бросает на стойку ключи, ставит портфель, нагибается, чтобы снять туфли, и вдруг деревенеет. Замечает романтическую обстановку. Меня.

– Ничего себе…

– Добро пожаловать домой, – усмехаюсь я.

На мне черное нижнее белье и черный шелковый пеньюар, подаренный мне на каком-то девичнике лет сто назад. Я подхожу к Дэвиду, протягиваю ему хлястик и воркую вкрадчивым, совершенно не своим голосом:

– Тяни…

Он тянет за кончик ремешка, пеньюар распахивается и шелковым ручейком струится по моим ногам.

– И это все – мне? – сладострастно шепчет Дэвид, ведя указательным пальцем по бретельке прозрачной сорочки.

– А кому же еще?

– Здорово… Классно.

Трясущимися пальцами он неуверенно теребит бретельку и осторожно спускает ее с моего плеча. Шалунветер, врываясь в распахнутое окно, клонит пламя свечей.

– Потрясающе, – хрипит Дэвид.

– Рада, что тебе нравится.

Я снимаю с него очки и кладу их на диван. Расстегиваю пуговицы на его рубашке. Белой. «Хьюго Босс». Это я подарила ее Дэвиду на Хануку два года назад. Тогда я купила ему три рубашки: белую, розовую и голубую в полоску. Голубую он так ни разу и не надел. А я была от нее без ума.

– Ты неотразима. Почему ты никогда так не одеваешься?

– Потому что в таком виде нельзя ходить на работу. Даже по пятницам, – отшучиваюсь я.

– Я серьезно.

Расстегнув последнюю пуговицу, я вытряхиваю Дэвида из рубашки: вначале из одного рукава, затем из другого. Прижимаюсь к его теплому телу. Дэвид всегда теплый. Всегда-всегда. Волоски на его груди щекочут мою кожу.

– Пойдем в спальню? – предлагает он.

Я киваю.

Не успеваем мы отойти от дивана, как он крепко целует меня. Лихорадочно, взволнованно, горячо. Его пыл ошеломляет меня. Я отстраняюсь.

– Ты чего? – удивляется он.

– Ничего, – с замиранием сердца шепчу я. – Не останавливайся.

И он не останавливается. Он ведет меня в спальню, покрывая поцелуями мое лицо. Срывает с меня сорочку и целует мое обнаженное тело. Не отрываясь от меня ни на миг, он укладывает меня на простыни, и вот когда мы, обезумев, несемся в зияющую бездну страсти, он поднимает на меня глаза и спрашивает:

– Когда мы поженимся?

В голове у меня полный сумбур. Усталость рабочего дня, тяготы месяца, полбокала вина, выпитого перед тем, как устроить этот маленький спектакль, – все смешалось, закружилось в хаосе.

– Дэвид, – шепчу я, – давай обсудим это позже.

– Хорошо.

Он целует меня в шею, щеку, переносицу.

Оказавшись сверху, он двигается обдуманно, не спеша, смакуя каждое мгновение. Но не успеваю я ответить на его ласки, как меня накрывает густым туманом. Я покидаю свое тело. Уношусь мыслями вдаль. Мы с Дэвидом как те созвездия, обитающие рядом в глубинах космоса. Мы освещаем друг друга в непреходящей ночи, но сколько бы тепла и нежности ни было в нашем свете, мы никогда не нарушим уединения другого, не вторгнемся на его территорию. Наверное, это и есть любовь. Не отсутствие расстояния, а его наличие; признание того, что нас двое, оба мы разные и никогда не станем одним и неделимым целым.

Но когда я возвращаюсь в свои тело и разум, видение будущего, то самое, что когда-то притаилось во мне, опутав меня, словно сетью, вдруг поднимается, нарастает и волною обрушивается на меня, угрожая сорваться с моих губ покаянным признанием. Признанием, которое я почти пять долгих лет тщательно хранила в своей душе за семью печатями; истиной, засиявшей передо мной в рассеянных бликах этого космического света.

Я крепко зажмуриваюсь. Гоню видение прочь. И когда оно отступает и я наконец открываю глаза, вижу перед собой лицо Дэвида. Я с трудом узнаю его. Созвездие, стремительно удаляющееся прочь.

Глава двадцать шестая

Я навещаю Беллу, причем не с пустыми руками: приношу ей десяток бутербродов с арахисовым маслом и джемом – единственное блюдо, которое я умею готовить. Забегают девочки из галереи. Мы заказываем обед в «Бюветт», и любимый официант Беллы лично доставляет его. А затем приходят результаты анализов. Диагноз врачей подтверждается: третья стадия.

Одним словом, есть две новости: хорошая и плохая. Болезнь поразила лимфатические узлы, но не затронула соседние органы. У Беллы начинается курс химиотерапии, а мы с Дэвидом – чистое безумие – обсуждаем грядущую свадьбу, которая состоится через два месяца, в декабре, в Нью-Йорке. По рекомендации одной из моих коллег я звоню организатору свадеб. Его зовут Натаниэль Трент, и он написал книгу «Свадебный переполох: стильно, модно и съедобно». Коллега дарит мне книгу, и я пролистываю ее прямо на рабочем месте, благо обитатели животноводческой фермы, где я сейчас провожу аудит, не требуют от меня особого внимания или восторженных ахов и охов по поводу их буйно расцветших пионов.

Мы выбираем место для праздничного банкета. Лофт в центре города. По уверениям Натаниэля – это «лучшая площадка Манхэттена, еще не испорченная дизайнерами». Правда, он забыл упомянуть, что все приличные отели уже забронированы и лофт – это все, что нам осталось. На наше невообразимое счастье, арендовавшая его пара разорвала помолвку.

Лофт гол и пуст – семь потов сойдет прежде, чем его приведут в божеский вид, но, с другой стороны, чопорные и не блещущие оригинальностью отели давным-давно всем приелись, и мы решаем последовать совету Натаниэля и внести свежую струю в банальную свадебную церемонию.

Поначалу химиотерапия не причиняет Белле никаких неудобств. Она храбрится и не унывает.

– Чувствую себя прекрасно, – бодро докладывает она на второй день, возвращаясь из клиники. – Никакой тошноты, ничего.

Само собой, я достаточно прочитала об этом и знаю, что начало обманчиво. Временная передышка перед тем, как препараты доберутся до тканей, проникнут в них и начнут свою разрушительную деятельность. Но, разумеется, я надеюсь на лучшее. Дышу полной грудью.

А попутно читаю отчеты «КуТе» и предложения Олдриджа по выводу компании на биржу. Олдридж уже побывал в Калифорнии и встречался с девушками. Если я соглашусь ввязаться в эту авантюру, я тоже улечу в Калифорнию на три недели. Просто не верится: девушки-предприниматели, ведущий партнер и я, командующая парадом. Предел мечтаний.

– Даже не думай отказываться, – убеждает меня Дэвид, отрываясь от вина и взятого навынос греческого салата.

– Но я проторчу в Лос-Анджелесе почти целый месяц, – упорствую я. – А как же свадьба? Белла?

Разве я могу пропустить встречи с ее докторами? Разве я могу не быть рядом с ней?

– С Беллой все будет хорошо, – отметает мои возражения Дэвид. – Уверен, она хотела бы, чтобы ты согласилась.

– Но это не значит, что я соглашусь.

Дэвид поднимает бокал и отпивает вино. Красное вино, купленное нами прошлой осенью на дегустации в Лонг-Айленде. Дэвид влюбился в него с первого глотка. Помню, мне оно тоже пришлось тогда по вкусу, по вкусу оно мне и сейчас. А впрочем, вино как вино.

– Порой не грех и о себе подумать. Плохой подругой ты от этого не станешь. Просто никогда нельзя забывать о своих интересах.

Я прозорливо молчу. На меня обрушат громы и молнии, стоит мне только заикнуться, что плевать я хотела на свои интересы. Что не желаю я думать о себе, когда дело касается Беллы.

– Нат говорит, розы больше не в чести, – быстро меняю я тему разговора. – Теперь в моде тигровые лилии.

– Куда катится этот мир! – поражается Дэвид. – Свадьба без роз?

Я пожимаю плечами.

– Мне все равно, а тебе?

Дэвид тянет вино. Похоже, вопрос задел его за живое. Он размышляет.

– Мне тоже, – наконец говорит он.

Повисает тишина.

– Что тебе подарить на день рождения? – спрашивает он.

Мой тридцать третий день рождения. На следующей неделе. Двадцать первого октября. «Твой волшебный год, – сказала мне как-то Белла. – Год чудес».

– Ничего, – отмахиваюсь я. – Забей.

– Я закажу столик, – говорит Дэвид, поднимаясь. Не выпуская тарелку из рук, он подходит к кухонному острову и накладывает себе дзадзики и жареные баклажаны.

Обидно, что никто из нас не умеет готовить. Мы ведь так любим поесть.

– Кто должен нас поженить? – вдруг спрашивает Дэвид и, не переводя дыхания, добавляет: – Попрошу родителей сходить к рабби Шульцу и все выяснить.

– Ты до сих пор ничего не выяснил?

– Не выяснил. – Он поворачивается ко мне спиной.

Такова семейная жизнь, я знаю. Стычки и примирения, недоразумения и гнетущие часы молчания. И, невзирая на все несовершенства партнера, годы и годы прощения, любви и заботы. Когда-то я думала, что к этому времени мы с Дэвидом будем давным-давно женаты. Однако сейчас, узнав, что он так и не озаботился спросить рабби, кто должен проводить службу, я облегченно вздыхаю. Может, сомнения терзают и Дэвида?

* * *

В субботу я сопровождаю Беллу на химиотерапию. Белла весело болтает, пока медсестра по имени Джанин в белоснежном медицинском костюме с великолепно нарисованной от руки радугой на спине ставит ей капельницу. Химиотерапия проходит на третьем этаже лечебного центра Руттенберга на Восточной Сто второй улице, за два квартала от хирургического отделения, где Белле делали операцию. Здесь широкие кресла и мягкие одеяла. Белла кутается в захваченный из дома кашемировый плед.

– Джанин позволяет мне устраиваться здесь со всеми удобствами, – таинственно подмигивает она мне.

Появляется Аарон, и мы втроем, убивая время, лопаем фруктовое мороженое. Через два часа вызываем такси и катим назад, в центр города. Внезапно Белла хватает меня за руку.

– Попроси его притормозить, – просит она и вдруг кричит: – Стоп!

Водитель останавливается на углу Парк-авеню и Тридцать девятой улицы. Белла переваливается через Аарона и выкарабкивается наружу. Ее безудержно рвет прямо на тротуар. В желто-зеленой луже желчи плавают цветные ошметки мороженого.

– Убери ей волосы с лица, – командую я Аарону, который нежно поглаживает спину Беллы.

Белла недовольно отмахивается от нас обоих и, тяжело переводя дух, упирается ладонями в колени.

– Ерунда. Со мной все в порядке.

– У вас есть салфетки? – обращаюсь я к водителю, сердобольно хранящему молчание.

– Держите.

Он протягивает мне коробку, расписанную пушистыми облачками.

Я выдергиваю три салфетки и протягиваю их Белле. Она вытирает рот и вымученно ухмыляется:

– Забавно.

Она снова садится в машину, но это уже другая Белла. Осознавшая, что сражаться с этим врагом ей предстоит в одиночку. Что никто не придет ей на помощь. Никто не разделит ее боль. Даже я. Как бы мне хотелось кинуться на эту боль, вырвать ее из груди Беллы, но боль коварна и мгновенно воздвигает между нами стену, через которую мне не пробиться. Белла прижимается к Аарону. Ее трясет от озноба, дыхание сбивчивое. А ведь это только начало. И не лучшее.

Поддерживаемая Аароном, Белла одолевает лестницу. Заходит в квартиру. Вездесущая Сведка намывает и без того чистые тарелки. Белла так до конца и не оправилась после операции, она с трудом делает простейшие вещи: поднимается по ступенькам или просто наклоняется. Ей нужно несколько месяцев, чтобы полностью восстановиться, а тут эта химиотерапия.

– Давай-ка уложим тебя в постель, – говорю я.

На Белле синее кружевное платьице от «Циммермана» и шоколадного цвета кожаный жакет, мягкий, как сливочное масло. Пока я помогаю ей раздеться, Аарон пережидает в гостиной. Я гляжу на нее: иссеченный шрамами живот, обмотанный бинтами, худое как щепка тело, потерявшее за эту пару недель аппетитную пышность. Белла, должно быть, сбросила килограммов семь.

– Последнее усилие, – натужно улыбаюсь я.

Белла, словно ребенок, клонит голову к плечу, и я натягиваю на нее хлопковую футболку с длинными рукавами и бархатистые серые штаны на завязках. Укладываю ее в постель, накрываю душистым, только что из прачечной, пуховым одеялом, взбиваю подушки.

– Ты такая милая, – тянет Белла и просовывает свою крохотную ладошку в мою руку.

Ладошки у Беллы невообразимо маленькие, слишком детские для ее взрослого тела.

– Все будет хорошо, – приговариваю я. – Не переживай. Ты поправишься в мгновение ока.

Я бросаю на Беллу короткий, полный ужаса взгляд. Она ловит его и опускает глаза, но я успеваю заметить в них все тот же застывший смертельный страх.

– Ой, у меня для тебя кое-что есть!

Белла расплывается в улыбке. Убирает за уши пряди волос. Волос, которых у нее скоро не станет.

– Белла, не дурачься, – урезониваю ее я. – Сейчас не…

– Нет-нет, – упрямо мотает она головой. – У меня для тебя подарок. На день рождения.

– Мой день рождения на следующей неделе.

– Да, да, я тороплю события, но ты ведь меня простишь, верно? Я теперь в своем праве – что хочу, то и ворочу.

Я не отвечаю.

– Грег! Помоги мне!

Аарон, вытирая ладони о джинсы, заходит в комнату.

– Помогу, чем смогу.

Белла усаживается на кровати и возбужденно указывает пальчиком на прислоненный к стене пакет в подарочной упаковке.

Аарон с некоторой натугой – похоже, подарок довольно увесистый – поднимает его и косится на Беллу:

– На кровать?

– Ага.

Белла откидывает плед, по-турецки скрещивает ноги и хлопает рукой по перине. Я сажусь рядом.

– Открывай! – веселится она.

Подарок скрывается под золотистой бумагой, обвязанной серебристо-белой шелковой лентой. Белла – мастер упаковки, и интуиция подсказывает мне, что загадочный пакет она также заворачивала и обматывала сама. Мне становится легче: я утешаю себя мыслью, что по большому счету ничего не изменилось, все так же хорошо, как и прежде. Я раздираю бумагу.

Внутри пакета – громадный постер в рамке. Настоящее произведение искусства.

– Поверни его, – хохочет Белла.

С помощью Аарона я поворачиваю его лицевой стороной.

– Как только я увидела его изображение в инстаграме, сразу поняла – вот то, что надо Данни. Ты не представляешь, как долго мы его искали. Целую вечность! Думаю, Аллен Грубешич создал таких штук двенадцать, не более. В галерее все с ног сбились, пока не отыскали его. Одна женщина из Италии два месяца назад выставила его на продажу. Мы вцепились в нее мертвой хваткой, чуть его с руками не оторвали. Я просто обезумела. Ну же, скажи, что он тебе нравится!

Я гляжу на постер в виде таблицы для проверки остроты зрения. На фразу, слова которой уменьшаются от строки к строке: «Я БЫЛ МОЛОД, МНЕ НУЖНЫ БЫЛИ ДЕНЬГИ». И чуть не роняю подарок на пол.

– Ну так как, нравится? – неуверенно переспрашивает Белла.

– Да, – глотая застрявший в горле комок, отвечаю я. – Он бесподобен.

– Так и знала, что ты это скажешь!

– Аарон… – хриплю я.

Я чувствую, как он стоит у меня за спиной. Поверить не могу, что он до сих пор в неведении. Быть такого не может! Бред!

– Аарон, что случилось с теми апартаментами в Дамбо?

– Почему ты зовешь его Аароном? – давится от смеха Белла.

– Пусть зовет, – неожиданно резко говорит Аарон. – Нестрашно.

– Само собой, нестрашно, – хихикает Белла, – но все-таки – почему?

– Потому что его так зовут, – отвечаю я. – Разве нет?

Не отрывая глаз от постера, я провожу пальцами по стеклу.

– Я их купила! – вызывающе вскидывает голову Белла. Аарон хочет что-то сказать, но Белла предостерегающе шипит на него. – Ни слова больше. Меньше знаешь, лучше спишь.

Я откладываю постер. Горячо сжимаю руки Беллы.

– Белла, послушай меня. Тебе не по силам отремонтировать этот лофт. Пусть он останется таким, какой есть. Сам по себе он уже хорошее вложение средств. Ты купила его – прекрасно. Теперь же просто его продай. Обещай мне, что ты не переедешь туда жить. Обещай.

– Ты чокнутая, – ухмыляется Белла, стискивая мои ладони, – но будь по-твоему, я обещаю. Я ни за что не перееду туда жить.

Глава двадцать седьмая

С каждым днем Белле становится все хуже и хуже. Она тает на глазах. Угасает. Чахнет. Лицо ее осунулось, щеки ввалились. Единственная отрада – она до сих пор не потеряла ни единого волоска. Неделя идет за неделей, химиотерапия – за химиотерапией, но волосы у Беллы по-прежнему густые и неотразимые.

– Иногда такое случается, – говорит мне доктор Шоу.

Он постоянно заходит к ней в палату, проверяет показания мониторов, берет на анализ кровь. Сегодня у постели Беллы дежурит Джилл. Наверное, поэтому мы с доктором Шоу выходим в коридор, подальше от родительницы Беллы, прикидывающейся добродетельной матерью.

– Порой у пациентов не выпадают волосы, – продолжает он. – Редко, но бывает. Белле повезло.

– Повезло, – машинально повторяю я. Какой вздор!

– Простите, – извиняется доктор, – я сморозил чушь. Мы, медики, подчас такие толстокожие.

– Не извиняйтесь. У Беллы великолепные волосы.

Доктор Шоу улыбается. На нем джинсы и развеселые «найки» – яркое доказательство того, что у доктора Шоу есть и другая жизнь, за пределами этих стен. Дом. Возможно, дети… Но как, как ему удается, приходя вечерами домой, стряхивать с себя печали и заботы обо всех этих пациентах, превращающихся в тени?

– Ей повезло, что у нее такая группа поддержки, – в который раз твердит доктор Шоу. – Некоторые пациенты борются с болезнью в полнейшем одиночестве.

– Через две недели, когда закончится химиотерапия, вы снова ее обследуете?

– Да. Посмотрим, прекратилось ли развитие опухоли. Но вот что я вам скажу, Данни… Рак поразил лимфатическую систему, поэтому все, что мы можем, – это сдержать болезнь. Вероятность ремиссии при раке яичников…

– Нет! – Я закрываю ладонями уши. – Белла не такая, как все. У нее даже волосы не выпали! Она особенная!

Доктор Шоу молча кладет руку мне на плечо и мягко его сжимает.

Я хочу забросать его вопросами. Сталкивался ли он с подобными случаями прежде? К чему нам готовиться? Хочу вытрясти из него ответы. Заставить его признаться, что нас ждет в будущем. Что произойдет. Но он ведь все равно не скажет. Он не знает. Да если бы и знал – я бы сама не стала его слушать.

Я возвращаюсь в палату. Белла дремлет в кресле, откинув голову на спинку. Когда я вхожу, она отрывает глаза.

– Угадай, куда меня зовет мама, – сонно бормочет она. – Вначале на обед, а потом – на мюзикл про Барбру Стрейзанд. Пойдешь с нами?

Джилл, наряженная в черные креповые штаны и цветочную шелковую блузку с огромным бантом, склоняется над дочерью.

– Ух, и повеселимся же мы, – мурлычет она. – Забежим перед спектаклем к «Сарди» и хлопнем пару рюмочек мартини.

– Белла… – медленно закипаю я.

Да она же еле сидит! Какой обед? Какой театр?

– Ой, да ладно тебе, – закатывает глаза Белла. – Со мной все в порядке.

– Тебе нельзя выходить! Доктор Шоу объяснил тебе это с предельной ясностью. Кроме того, алкоголь не совместим с твоими медицинскими препар…

– Стоп! – выпаливает Белла с такой злостью, что меня корчит от боли, словно я получила удар под дых. – Мне надзиратели не нужны.

– Не нужны, – спокойно произношу я. – Но я и не собираюсь за тобой надзирать, я просто хочу уберечь твое здоровье. Я здесь единственная, кто всегда с тобой рядом. Единственная, кто прислушивается к мнению врачей.

Джилл не ведет и бровью. Моих намеков она не понимает.

– Я тоже! – Белла наклоняется и рывком подтягивает вверх одеяло.

Мелькают ее худые как спички ноги. Я задерживаю на них взгляд, и это не укрывается от Беллы.

– Пойду налью себе холодного чаю, – оповещает нас Джилл. – Белла, ты будешь холодный чай?

– Белла не пьет холодный чай, – рявкаю я. – Она его ненавидит. С детства.

– Ну, тогда принесу ей кофе.

Не дожидаясь ответа, Джилл, виляя бедрами, выходит из палаты, словно покупательница, праздно болтающаяся по разным отделам магазина: тут присмотрит свитера, там – примерит туфли.

– Какая муха тебя укусила? – шипит Белла, когда ее мать скрывается в коридоре.

– Это меня-то? Да какая муха укусила тебя? Нельзя тебе сегодня ни в какой театр. И тебе это прекрасно известно. Нечего вести себя как капризный ребенок.

– А тебе никогда не приходило в голову, что я сама в состоянии понять, как себя чувствую, а? Что мне виднее?

– Ничего тебе не виднее, – щетинюсь я. – Иначе бы ты дурака не валяла. И дело не только в том, как ты себя чувствуешь, хотя, надо заметить, чувствуешь ты себя довольно хреново. Тебя три раза тошнило в машине, пока мы сюда ехали.

Белла отводит взгляд. Тоска сжимает мне сердце, но мне уже не остановиться. Жгущий душу яростный гнев так и рвется наружу. И впервые с тех самых пор, как Белле поставили диагноз, я даю ему волю. Я обрушиваю его на себя, на Беллу, на эту чертову пропитанную химикалиями палату.

– А не пошла бы ты куда подальше? – произносит Белла.

В последний раз она меня «посылала» лет в двенадцать, когда мы повздорили о чем-то на заднем сиденье минивэна моих родителей. Бог знает, что мы там с ней не поделили. Но уж всяко не ее жизнь. Не ее здоровье. Не ее болезнь.

– Я тебе не кукла. Не маленькая девочка, которую ты должна защищать. Не тебе решать, что для меня лучше.

Она пытается выпрямиться, морщится, игла в ее вене предательски дрожит. От беспомощности у меня подкашиваются ноги – того и гляди, я рухну на ее кресло.

– Белла, прости. Прости меня, пожалуйста, – смиренно говорю я, вымаливая прощение за все, что выпало на ее долю. – С кем не бывает. Давай забудем об этом, и я отвезу тебя домой.

– Нет, – с какой-то неистовой свирепостью отвечает Белла. – Не хочу тебя больше видеть. Не приходи сюда.

– Белль…

– И хватит мне этих «Белль»! Сыта по горло. Сколько можно! Думаешь, ты все лучше всех знаешь? Так вот – это мое тело, ясно? Мое, не твое. И ты мне не мать.

– Никогда и не собиралась ей быть.

– Не рассказывай сказки! Ты обращаешься со мной как с ребенком. Как с беспомощным младенцем. Но я сама могу о себе позаботиться. Без твоей помощи.

– Белла, не глупи. Хватит.

– Пожалуйста, прекрати сюда приходить.

– Я не намереваюсь…

– Это не просьба! – Белла срывается на крик. – Это приказ! Оставь меня в покое! Уходи!

Она судорожно сглатывает. После химии у нее во рту образовались язвочки, и ей трудно глотать.

– Уходи! Сейчас же!

Словно во сне, я бреду к двери и сталкиваюсь с Джилл, балансирующей стаканчиками с чаем и кофе.

– Ой, дорогуша, куда ты? – изумляется она. – Капучино будешь?

Я не отвечаю. Я бреду. Бреду. Бреду. Пока не срываюсь на бег.

Не успев домчаться до холла, вытаскиваю телефон и, плохо понимая, что же я делаю, прокручиваю на экране контакты, нахожу его имя и со всей дури давлю на зеленую кнопку. Он отвечает после третьего звонка.

– Привет. Что случилось? Что с тобой?

Начинаю говорить, но давлюсь словами и, глотая слезы, лишь икаю да всхлипываю. Скрючиваюсь в углу холла, не обращая внимания на снующий вокруг медперсонал. Впрочем, они безучастно проходят мимо. На этом этаже проводят химиотерапию. Здесь никого ничем не удивишь. Подумаешь, очередной конец света. Уже в который, который, который раз…

– Я сейчас буду, – обещает он и вешает трубку.

Глава двадцать восьмая

– Она не хотела тебя обидеть, – настаивает Аарон.

Мы сидим в какой-то открытой допоздна обшарпанной забегаловке под названием то ли «Папаня», то ли «Папуля», непонятно каким образом затесавшейся на Лексингтон-авеню. Подобным заведениям просто не место в центре города. Я давлюсь второй чашкой крепкого, пережаренного, горького кофе. Сливок я не заслуживаю.

– Нет, хотела, – упорствую я.

Эти фразы мы мусолим уже минут двадцать, с того самого мгновения, когда я, согнувшись в три погибели, выползла из двойных дверей клиники и столкнулась на выходе с Аароном.

– Она давно таила на меня злобу. Просто сдерживалась.

– Она напугана.

– Она так распалилась. Я никогда не видела ее в таком гневе. Она готова была меня убить.

– Она столько всего пережила, – наседает Аарон. – Прошла через огонь, воду и медные трубы. И теперь думает, что ей все по плечу, даже алкоголь.

Я пропускаю его слова мимо ушей – слабое они утешение.

– Ее я не упрекаю.

Я закусываю губу. Больше никаких слез. Только не перед ним. Таким открытым, близким… Чересчур близким…

– Но ее родители! Чем оправдать их поведение? В голове не укладывается! Ты даже не представляешь, что они за…

Аарон смахивает невидимую ресницу со своей щеки.

– Ты даже не представляешь, – упрямо бормочу я.

– Все возможно, – соглашается Аарон, – хотя мне кажется, они искренне заботятся о ней. А это уже хорошо, согласна?

– Они бросят ее, – бурчу я. – Они только и делают, что бросают ее. Когда она нуждается в них больше всего, они сбегают от нее на край света.

– Но, Данни… – Аарон наклоняется ко мне. Молекулы воздуха застывают и недвижно повисают между нами. – Сейчас они с ней. И они нужны друг другу. Только это и важно.

Я вспоминаю его обещание на углу Перри-стрит. А как же я? Как же моя вера в то, что мы с Беллой навсегда вместе? Только она и я. В то, что я единственный человек в ее жизни, на которого можно положиться? В то, что я единственный человек, который всегда будет с ней рядом?

– Не только, – протестую я, – если они возьмут и бросят ее.

Аарон наклоняется ближе.

– Мне кажется, ты ошибаешься.

– А мне кажется, ты ничего не понимаешь, – огрызаюсь я.

Похоже, я дала маху, позвонив ему. И о чем я только думала?

– Ты заблуждаешься, – качает головой Аарон. – Ты полагаешь, если у любви нет будущего, то это и не любовь вовсе, а так, одно название. Нет. Любовь не нуждается ни в каких доказательствах. Она есть, пока она есть. Здесь и сейчас. Любовь плевать хотела на будущее.

Наши взгляды пересекаются, и мне мерещится, что он все прочел по моим глазам. Догадался. Прозрел. Узнал, что произошло в ту ночь между нами. Я должна ему все рассказать. Пусть он разделит со мной это невыносимое бремя.

– Аарон, – начинаю я, но замолкаю на полуслове. У Аарона звонит смартфон.

Он вытаскивает его, смотрит на экран.

– Это по работе. Я сейчас.

Он выбирается из нашего закутка и, оживленно размахивая руками, подходит к стеклянной двери, загораживая надпись с названием забегаловки. Все, что я вижу, это «Пап…». Ко мне подходит официантка, спрашивает, не желаем ли мы что-нибудь съесть. Я трясу головой и прошу счет.

Она с готовностью протягивает чек. По всей видимости, она сразу поняла, что мы у них не задержимся. Оставив на столике чаевые, я беру сумку и иду к Аарону. Он как раз заканчивает разговор.

– Прости, – извиняется он.

– Ерунда. Мне все равно пора уходить. Работа не ждет.

– Сегодня суббота, – напоминает он.

– У корпоративных юристов суббот не бывает, – бормочу я. – К тому же в последнее время я все дела запустила.

Он криво улыбается, пытаясь скрыть огорчение.

– Спасибо, что встретился со мной. Согласился прийти. Честное слово, я тебе очень признательна.

– Да о чем ты, Данни, звони в любую минуту, хорошо?

Я улыбаюсь. Киваю.

Выхожу на улицу, и колокольчики над дверью заливисто звякают – белль.

Глава двадцать девятая

Первая неделя ноября. Белла упорно не желает со мной общаться. Я звоню ей. Засылаю к ней Дэвида с различной вкуснотенью.

– Дай ей немного времени, – убеждает меня Дэвид.

Какая нелепость, эти его слова. Вздор. Не хочу даже слышать об этом. Не собираюсь с ним ничего обсуждать.

Доктор Кристина ни капли не удивлена, увидев меня в своем кабинете. Не удивлена и я. Она расспрашивает меня о семье, и я рассказываю ей о Майкле. Последние месяцы многое стерли из моей памяти. Каким он был? Я старательно припоминаю всякие мелочи. Его смех и невообразимо гибкие руки, двигавшиеся, будто на шарнирах. Его каштановые локоны, мягкие и курчавые, как у младенца. Его большущие карие глаза. То, как он называл меня «дружище» и брал с собой в палатку, разбитую на заднем дворе, чтобы я потусила с ним и его друзьями. Он не сторонился меня, как обычно старшие братья чураются младших сестренок, хотя, конечно, и у нас с Майклом не обходилось без драк. Однако я всегда твердо знала, что Майкл меня любит и хочет, чтобы я была рядом.

Доктор Кристина говорит, мне надо смириться, принять жизнь такой, какова она есть, и понять, что не все в ней подвластно моей воле. Лишь об одном доктор Кристина умалчивает – впрочем, слова тут излишни, – что смириться с этим выше моих сил.

Я по-прежнему хожу на сеансы химиотерапии, но не поднимаюсь наверх, в палату к Белле. Сижу в холле, читаю рабочую почту и жду, когда Белла закончит и уедет домой.

В следующую среду, когда я, пристроившись на бетонном подоконнике, по низу которого вьется листва какого-то искусственного дерева, просматриваю документы, мимо меня неторопливо проходит доктор Шоу.

– А, Шалтай-Болтай, – зычно восклицает он.

Я испуганно вскидываю глаза и от неожиданности чуть не шлепаюсь на пол.

– Привет, – здоровается он.

– Привет.

– И кого вы тут ждете?

– Беллу.

Рукой, свободной от папок с документами, я показываю наверх, на палату Беллы, где ей, лежащей под капельницей, вводят лекарства.

– А я как раз оттуда.

Доктор Шоу придвигается ко мне. С неодобрением косится на мой лоток с бумагами. Спрашивает:

– Хотите кофе?

Намедни я обнаружила у них в клинике полудохлый кофейный аппарат, но стоило мне подойти к нему, как он тотчас же сломался.

– Да он у вас тут паршивый, – фыркаю я.

– А вот и нет. – Он обвиняюще тычет в меня вытянутым пальцем. – Просто места знать надо. Идите-ка за мной.

Петляя по коридору первого этажа, мы доходим до самого его конца и вдруг видим атриум, а в нем – прилавок «Старбакса»! Клянусь, при виде него я застываю как вкопанная. Чудо! Настоящее чудо! Мои глаза широко распахиваются, и доктор Шоу довольно хихикает.

– Ну что я вам говорил? Фокус-покус-филипокус. Это наша самая большая врачебная тайна. Ну же, вперед!

Он подводит меня к прилавку, и девушка лет двадцати пяти с двумя французскими косичками так и расплывается в широченной улыбке.

– Как обычно? – спрашивает она доктора Шоу.

Он оборачивается ко мне и озорно подмигивает.

– Вы только никому не говорите, но на самом деле я люблю чай. Ирина единственная, кто знает мой секрет.

– А остальные врачи – отчаянные кофеманы? – хмыкаю я.

– Не то слово! – Он галантно отступает, позволяя мне первой сделать заказ.

Я прошу американо, и, когда наши напитки готовы, мы с доктором Шоу присаживаемся за маленький металлический столик.

– Огромное вам спасибо, что показали дорогу к кофе, – благодарю я. – Надеюсь, я вас не очень задерживаю?

– Нет-нет, мне полезно немного поболтать с вами. – Он снимает крышечку, и над стаканчиком поднимается облачко пара. – Вы знаете, что хирурги практически лишены врачебного такта?

– В самом деле? – фальшиво удивляюсь я, хотя все прекрасно знаю.

– Да. Мы просто чудовища. Поэтому я взял себе за правило каждую среду пить кофе с обычными людьми.

Он улыбается. Я смеюсь через силу, только чтобы ему потрафить.

– Как Белла? – интересуется он, и тут взволнованно пищит его пейджер.

Он смотрит на него и кладет на стол.

– Не знаю, – вздыхаю я. – Вы видитесь с ней чаще, чем я.

Он сконфужен. И внезапно меня прорывает.

– Мы поссорились, и она запретила мне ее навещать.

– Ох, – качает он головой, – какая жалость. Сочувствую вам. Но из-за чего вы повздорили?

Я решаю не тянуть резину – у доктора на счету каждая секунда – и выкладываю все без утайки:

– Я тиран и навязываю ей свою волю.

Доктор Шоу раскатисто хохочет. Как же странно слышать его искренний смех в этих больничных стенах.

– Все это мне знакомо, – говорит он. – Но она образумится.

– Не уверена, – насупливаюсь я.

– Образумится, образумится. Не зря же вы здесь. Знаете, чему я тут научился? Что не стоит ломать себя через колено. Даже столкнувшись с такими вот страшными испытаниями, не пытайтесь себя переделать. Не выйдет. Человеческая природа свое возьмет.

Я молча таращусь на него. Я не совсем понимаю, к чему он клонит.

– Вы – это вы, – продолжает он. – Она – это она. Вы по-прежнему будете любить и страдать. Будете сражаться. Но на всех не угодишь, как ни старайся. Да и надо ли? Просто будьте собой и приходите сюда, несмотря ни на что.

Снова оживает пейджер. На сей раз доктор Шоу поднимается и закрывает стаканчик крышкой.

– К сожалению, мне пора, – вздыхает он, протягивая мне руку. – Труба зовет. Крепитесь, Данни. Знаю, дорога нелегка, но вы на верном пути. Так не сворачивайте же с него.

Я сижу в атриуме еще час, дожидаясь, когда Белла закончит процедуры и благополучно покинет медицинский центр. Затем отправляюсь домой. Звоню Дэвиду, но он не берет трубку.

* * *

А через неделю я уже пристраиваюсь не на подоконнике в больничном холле, а в кресле самолета, направляющегося в Лос-Анджелес. Олдридж договорился о встрече с еще одним нашим калифорнийским клиентом, руководителем гигантской фармацевтической компании, и за нами прислали корпоративный самолет. Помимо меня и Олдриджа в Лос-Анджелес летит и Келли Джеймс, партнер компании, заведующая отделом судебной практики. За пять лет работы в «Уочтелле» я едва ли перекинулась с ней парой десятков слов.

В самолете всего десять мест. Я облюбовываю кресло в хвосте, у окна, и прислоняюсь лбом к иллюминатору. «Да», – необдуманно ляпнула я, толком не разобравшись, что же мне предстоит. «Да», – ответила я Олдрижду, когда он предложил мне полететь в Лос-Анджелес. Да. Да, я возьмусь за это дело. Да, я посвящу ему всю себя, без остатка.

– Ты совершенно права, – вразумлял меня Дэвид вечером накануне отлета. – Только представь, какие карьерные возможности откроются перед тобой в твоей любимой компании! Ты же ее любишь, верно?

– Люблю. И чувствую, что коллеги во мне нуждаются.

– А мы тут не пропадем. Обещаю. Мы справимся.

И вот я лечу над нескончаемой горной цепью навстречу океану.

Мы останавливаемся в Санта-Монике, в гостинице «Каса дель Мар», расположенной прямо на берегу. Ее золотые дни давно миновали, но остатки былой роскоши заметны до сих пор. Мне нравится. Особенно то, что терраса в моем номере на первом этаже выходит сразу на дощатый пляжный настил.

Сегодня вечером мы ужинаем с Жорди и Аньей, но, когда я захожу в номер, часы показывают всего лишь одиннадцать утра. Подумать только: мы пересекли всю страну – и сэкономили половину рабочего дня.

Я переодеваюсь, натягиваю шорты, футболку и широкополую шляпу – на солнце мои русско-еврейские корни дают о себе знать, и я немедленно обгораю – и отправляюсь на прогулку по пляжу. Ну и жара: на термометре – плюс двадцать девять, и столбик ртути неуклонно ползет вверх. Хорошо хоть от океана веет прохладной свежестью. Я вдыхаю ее полной грудью: наконец-то, спустя все эти недели, я живу, а не выживаю.

Ресторанчик «Плющ у моря», где у нас запланирована встреча, находится на той же улочке, что и «Каса дель Мар», однако Олдридж вызывает такси. Келли отправилась в город на встречу с другим нашим клиентом, и я остаюсь с Олдриджем один на один. Я надеваю «маленькое синее платье» с лиловыми цветочками и синие балетки – наряд, в котором я вряд ли осмелилась бы показаться на деловых переговорах в Нью-Йорке. Но сейчас я в Калифорнии, в двух шагах от океана, а руководители «КуТе» – вчерашние студентки. Поэтому я хочу платье. В цветочек.

Когда мы заходим в ресторан, девушек еще нет. Мы оглядываемся: плетеные кресла из ротанга со спинками в виде лепестков, смеющиеся посетители в джинсах и летних пиджаках, поднимающие бокалы.

Присаживаемся.

– Заказываем кальмаров, – безапелляционным тоном заявляет Олдридж. – Я настаиваю. Они здесь выше всяких похвал.

В светло-сером костюме, украшенном фиолетовым орнаментом в восточном стиле, Олдридж выглядит настоящим франтом. Мы с ним вдвоем смотримся просто великолепно: так и просимся на картинку.

– Нам стоит что-нибудь заранее обсудить? – спрашиваю я. – Всю необходимую информацию я помню назубок, однако…

– Это просто встреча, чтобы получше узнать друг друга. Расположить клиента к себе. Вы же все сами знаете.

– «Просто встреч» не бывает, – не соглашаюсь я.

– Верно. Однако не следует форсировать события, иначе мы сядем в лужу.

Появляются Жорди и Анья. Вместе. Жорди высокая и стройная, в брюках с завышенной талией и блузе с широким воротником. Ее длинные распущенные волосы влажно блестят на концах. У меня перехватывает дыхание: это не девушка, а мечта. И я в который раз вспоминаю о Белле. На Анье джинсы, футболка и легкий пиджак. У нее короткие, зачесанные назад, почти зализанные волосы. И живые, говорящие глаза.

– Мы опоздали? – хмурится она.

Своенравная особа. Как пить дать. Впрочем, не страшно. И не таких обламывали.

– Ну что вы, – расплывается в улыбке Олдридж. – Вы же знаете нас, ньюйоркцев. Нас хлебом не корми, дай везде прийти первыми.

Жорди садится рядом со мной. От ее терпких духов у меня кружится голова.

– Дамы, позвольте представить вам Даниэль Кохан, нашего лучшего, блестящего старшего юриста. Она потрудилась на славу над вашим делом и готова вывести вашу компанию на рынок.

– Зовите меня Данни.

Мы жмем друг другу руки.

– Мы без ума от Олдриджа, – доверительно сообщает мне Жорди, – но постоянно гадаем, есть ли у него имя.

– Есть, только он им никогда не пользуется, – смеюсь я и одними губами шепчу ей: – Майлс.

Олдридж улыбается.

– Итак, что будем пить?

Как из воздуха возникает официант, и Олдридж заказывает бутылку шампанского и бутылку красного вина.

– Может, вы хотите коктейли? – заботливо интересуется он.

Анья просит холодного чаю.

– Сколько времени, по-вашему, на все это уйдет? – спрашивает она.

– На ужин или на выход на ай-пи-о? – Олдридж не отрывает глаз от меню.

– Знаете, – вклиниваюсь я, – с недавнего времени я стала вашей горячей поклонницей. То, что вы сотворили с виртуальной реальностью, бесподобно.

– Спасибо… – начинает Жорди, но Анья резко ее прерывает.

– С виртуальной реальностью мы не сотворили ровным счетом ничего. Мы создали новое киберпространство.

Она стреляет глазами в Жорди – помалкивай!

– Интересно… – тяну я и вдруг выпаливаю вопрос, адресованный им обеим: – Почему именно сейчас?

Олдридж опускает меню и хватает за рукав пробегающего официанта.

– Будьте добры, кальмаров. Сию минуту, если можно.

И подмигивает мне.

Жорди косится на Анью, словно испрашивая разрешения, и внезапно я понимаю, каким будет ее ответ. У меня на языке вертится другой вопрос, но я проглатываю его. Пока не время.

– Мы уже давно работаем над одним и тем же, – начинает Жорди. – Вкалываем, не жалея сил. Настала пора немного отдохнуть, привлечь инвесторов и капиталы и рискнуть заняться чем-нибудь другим.

Взвешенные, обдуманные, навязшие в зубах слова. Возможно, все это правда чистой воды, однако далеко не вся правда. И я бросаюсь в атаку.

– Зачем терять контроль над чем-то, принадлежащим вам, если в этом нет острой необходимости?

Жорди вцепляется в стакан воды, словно утопающий за соломинку. Анья недовольно прищуривается. Олдридж беспокойно ерзает на стуле. Понятия не имею, что на меня нашло. И в то же время прекрасно понимаю, что это.

– Вы что, пытаетесь отговорить нас? – Анья впивается взглядом в Олдриджа. – Я думала, эта встреча – начало нашего плодотворного сотрудничества.

Я искоса смотрю на хранящего невозмутимое молчание Олдриджа. Он не собирается отвечать за меня.

– Нет, – говорю я. – Просто я хочу понять, что вами движет. Это облегчит мою работу.

Бьюсь об заклад, мой ответ приходится Анье по нраву. Напряжение спадает.

– Сказать по правде, сама я до конца ни в чем не уверена. Мы с Жорди только это и обсуждаем. Она знает, что я на распутье.

– Мы занимаемся «КуТе» почти десять лет, – заученно талдычит Жорди. – Сколько можно! Пора заняться чем-нибудь новым.

– Но ради этого необязательно терять контроль над старым! – возражает Анья.

Приносят шампанское. Олдридж разливает по бокалам шипящую и пузырящуюся жидкость.

– За «КуТе»! – провозглашает он. – За успешный выход на ай-пи-о и текущие рекой деньги!

Жорди с удовольствием чокается с ним, но мы с Аньей не сводим друг с друга напряженных глаз. В ее зрачках я вижу вопрос, который она ни за что не задаст за этим столом: «А как поступила бы ты?»

Глава тридцатая

Через два часа я сижу в баре на последнем этаже отеля. Мне не мешало бы как следует выспаться, но я не могу сомкнуть глаз. Стоит мне их закрыть, как передо мной всплывает лицо Беллы и я начинаю терзаться мыслью, какая же я дрянная подруга, что без зазрения совести умотала в такую несусветную даль. Я клонюсь над вторым бокалом мартини с оливкой, когда в бар входит Олдридж. Все плывет в алкогольном дурмане, и я щурюсь, чтобы разглядеть его.

– Данни? Не возражаете?

Не дожидаясь разрешения, он отодвигает стул и присаживается рядом.

– Чу… Чудесная ночь, – еле ворочая языком, мямлю я, стараясь хоть чуточку протрезветь.

– Сегодня вы были на высоте, – говорит Олдридж. – Наверное, сейчас у вас на душе птицы поют?

– Ну да, – кисло усмехаюсь я. – Прям-таки заливаются.

– Даниэль… – Олдридж переводит взгляд с моего лица на бокал мартини и обратно, – с вами все хорошо?

И тут я понимаю, что вот-вот разревусь. Я ни разу не ревела перед начальством, даже когда работала в Федеральном окружном суде, прославившимся столь глубоким падением нравов, что для сотрудников оборудовали особую комнату, где им дозволялось истерично орать и биться головами о стены. Я поднимаю стакан с водой. Отпиваю глоток. Ставлю стакан на стол.

– Нет.

Олдридж подзывает официанта.

– Будьте добры, водку «Кетл» со льдом и двумя ломтиками лимона.

Официант разворачивается, чтобы уйти, но Олдридж его останавливает.

– А впрочем, не надо. Принесите виски. Неразбавленный.

Он снимает пиджак, накидывает его на спинку свободного стула и начинает неторопливо закатывать рукава рубашки. Никто из нас не произносит ни слова. Когда обрядовое закатывание рукавов завершается, перед Олдриджем появляется бокал с виски, а у меня пропадает всякое желание лить слезы.

– Приступим? – спрашивает он. – Или подождем, пока я закатаю брюки?

Я смеюсь. Спиртное донельзя упрощает жизнь. И вот уже чувства, которые я обычно держу под замком, вырываются наружу.

– Знаете, мне кажется, я очень плохой человек.

Бог весть что там творится в моей голове, но я твердо верю каждому произнесенному мною слову.

– Вот значит как, – хмыкает Олдридж. – Очень плохой человек.

– Моя лучшая подруга серьезно больна…

– Да, я знаю.

– И мы с ней поссорились.

– Из-за чего? – Он отпивает виски.

– Она считает, я всеми командую, – признаюсь я. – Не даю свободно вздохнуть.

Олдридж хохочет как сумасшедший, точь-в-точь как доктор Шоу – от души, раскатисто, утробно.

– Да почему всем кажется, что это смешно?

– Да потому что это правда. И сегодня вы продемонстрировали умение навязывать свою волю во всей красе.

– И попала пальцем в небо?

– Там видно будет, – пожимает плечами Олдридж. – А вы-то сами как себя чувствуете?

– В том-то и загвоздка, что чувствую я себя великолепно. Эта встреча вскружила мне голову. Подумать только, моя лучшая подруга больна, а я свалила в Калифорнию и теперь не помню себя от радости, потому что удачно поужинала с клиентами. Ну и кто я после этого?

Олдридж понимающе кивает, словно нашел ключ к решению этой головоломки.

– И вы мучаетесь, так как считаете, что вам следует пожертвовать собой, все бросить и неотлучно находиться рядом с ней?

– Нет, она мне не позволит. Но мне кажется, я не имею права радоваться.

– Ах вот оно что. Радость. Враг всякого страдания.

Он снова отпивает виски, и несколько секунд мы сидим в тишине.

– Я никогда не рассказывал вам, кем хотел стать?

Я недоверчиво смотрю на него. Не такие уж мы с ним задушевные друзья, чтобы делиться подобными воспоминаниями. Так что откуда мне знать.

– Полагаю, это вопрос с подвохом и вы ждете, что я отвечу – юристом?

– А вот и нет. Я мечтал стать психиатром. Мой отец и старший брат работали психотерапевтами, и я собирался пойти по их стопам. Странноватый выбор для подростка, но тогда он казался мне вполне приемлемым.

– Психиатром? – глупо моргаю я.

– Ну да. Хотя вряд ли я преуспел бы на этом поприще. Слушать бесконечные излияния пациентов – это не для меня.

Алкоголь теплом растекается по моему телу, туманит голову, рисует перед глазами розовые круги.

– И что с вами произошло?

– Я поступил в Йель и в первый же день попал на лекцию по философии. Нам читали про логику первого порядка и метатеорию. Это были мои профилирующие дисциплины, но вел их профессор юриспруденции. И я подумал: зачем гадать на кофейной гуще, диагностируя проблемы, если эти же проблемы можно решать быстро и эффективно?

Он выжидательно глядит на меня, затем кладет руку мне на плечо.

– Любить то, что вы делаете, – не преступление, а благо. Вам повезло. Далеко не каждому выпадает шанс заниматься любимым делом. Но мы с вами вытащили счастливый билет. Мы победили.

– Что-то фанфары о нашей победе пока не трубят.

– Не трубят. Запаситесь терпением. Сегодняшний ужин – к чему он приведет? – Олдридж обводит рукой холл и картины с пальмами. – Мы пока не закрепили нашу победу, но игра началась, и вы не помните себя от радости. Ибо игра для вас означает победу. Только победив, вы понимаете, что трудились не зря.

Убрав ладонь с моего плеча, он залпом приканчивает остатки виски.

– Вы великолепный юрист, Данни. Прекрасный друг и очень хороший человек. Так не позволяйте же вашим душевным терзаниям испортить все дело.

* * *

Следующим утром я беру машину и отправляюсь в путешествие к Монтана-авеню. Дорога тонет в густом тумане. Похоже, эта сырая хмарь не рассеется раньше полудня, но к тому времени я уже буду высоко в воздухе. Притормозив рядом с кофейней «У Пита», я бросаю машину и неспешным шагом иду по небольшой торговой улочке, тихой и почти безлюдной. Магазины закрыты. Несколько затянутых в лайкру мамаш трещат как сороки, толкая коляски с оторопелыми младенцами. Мимо нас, по направлению к Малибу, проносится группа велосипедистов.

Я убедила себя, что никогда не смогу жить в Лос-Анджелесе. Что этот город для слабаков, которые спасовали перед Нью-Йорком и удрали из него в поисках беззаботной жизни. Переехать сюда – значит отречься от своих слов. Признаться, что я все время лгала: и про то, что Нью-Йорк – лучший город на свете, и про то, что он хорош в любую погоду, даже зимой, и про то, что тащиться с четырьмя нагруженными доверху пакетами с едой под проливным дождем или трескучим градом – ни с чем не сравнимое удовольствие. Переехать сюда – значит во всеуслышание заявить, что я всегда мечтала о собственной машине. Переехать сюда – значит согласиться, что жизнь была, есть и будет легка и прекрасна.

Но сколько же здесь свободного пространства – уму непостижимо. Пожалуй, здесь хватит места не только для кровати, чтобы запихать под нее коробки со сменной одеждой. Пожалуй, здесь хватит места и для ошибок.

Я беру кофе навынос и возвращаюсь в отель. Спрыгиваю с заасфальтированной велосипедной дорожки на песок и спешу к океану. Слева от меня, выделывая кульбиты и кружа друг подле друга, скользят на досках серферы, искусные танцоры великого океанского балета. Оседлав волны, они несутся к берегу.

Я щелкаю камерой.

Пишу «Я люблю тебя». Что тут еще скажешь?

Глава тридцать первая

– Белое или кремовое – вот в чем вопрос, – поясняет девушка.

Одна как перст, я торчу посреди свадебного салона «Марк Инграм», а на стеклянном журнальном столике стоит непочатый фужер шампанского.

Мама хотела составить мне компанию, но в последний момент руководство университета созвало секретное совещание, чтобы обсудить щекотливый вопрос с пожертвованиями на следующий учебный год, и она застряла в Филадельфии. Мы договорились, что я скину ей фотографии.

Середина ноября. Белла не разговаривает со мной две недели. В субботу у нее заканчивается второй курс химиотерапии, и Дэвид просит меня ее не беспокоить. Стиснув зубы, я следую его совету. Но какая же это мука – не быть рядом с ней. Оставаться в неведении.

Приглашения на свадьбу разосланы, ответы получены. Меню оговорено, цветы заказаны. Остается лишь найти платье, и вот я, в полном одиночестве, кукую в свадебном салоне.

– Как я и сказала, раз времени у вас в обрез, придется довольствоваться готовыми платьями. К сожалению, выбор сейчас небольшой. Вот все, что я могу предложить.

Взмахом руки продавец указывает на три платья, висящие справа от нас: одно кремовое и два белых – и мимолетно смотрит на часы у себя на запястье. Можно подумать, я зря трачу ее время! Ей ведь отлично известно, что деваться мне некуда и без платья я не уйду. Примеряю первое из них.

– По-моему, хорошо, – говорю я, оглядывая себя.

Я никогда не сходила с ума по свадьбам, как другие девчонки. Как Белла, которая постоянно вертелась в моей комнате перед зеркалом, нахлобучив на голову наволочку и принося клятвы в вечной любви своему отражению. Она грезила о свадьбе. Словно воочию представляла свадебное платье, пошитое из шелковой органзы и струящегося каскадом тюля. Длинную кружевную вуаль. Церковь, украшенную белыми каллами, розовощекими пионами и крохотными чайными свечечками. Арфистку. Восторженные и растроганные вздохи при виде нее, Беллы-невесты, плавно выступающей из тени в центральный неф. Гостей, поднимающихся со скамеек. И его – безликого и безымянного незнакомца, заставившего ее поверить, что вся наша Вселенная создана лишь ради ее любви, ради нее одной.

Я же, напротив, чувствовала, что выйду замуж в зрелом возрасте, когда люди твердо знают, что среда – это среда, а никакая не «маленькая пятница». Поэтому ни о чем особенном я не мечтала. Затем я встретила Дэвида и, поняв, что мы подходим друг другу и он именно тот, кого я искала, собралась неспешно перелистывать с ним роман нашей жизни из года в год, за страницей страницу. Но мысль о свадьбе почему-то никогда не всплывала в моем сознании. Как и мысль о подвенечном платье. Да вообрази я хотя бы на миг, что окажусь в этом салоне в подобной ситуации, я постаралась бы «развидеть» этот кошмар как можно скорее.

Особенно это шелковое и кружевное свадебное платье с пуговицами на спине и просторным лифом. Я беспомощно всплескиваю руками. Продавец бодрой рысью подскакивает ко мне и захватывает болтающуюся ткань здоровенной бельевой прищепкой.

– Ушьем, – ободряюще улыбается она мне в зеркало. Глаза ее полны сочувствия. Ну кому взбредет в голову заявиться сюда в одиночестве и купить первое подвернувшееся платье? – Время, конечно, не ждет, но мы все успеем.

– Спасибо.

Слезы застилают глаза. Нет, только не это. Не дай бог она подумает, что я плачу от счастья. Не хватало только ее умилительных повизгиваний да многозначительных взглядов – ах, как же она влюблена. Я быстро поворачиваюсь к ней боком, цежу сквозь зубы:

– Я беру его.

Секундная озадаченность на ее лице сменяется нескрываемой радостью. Она продала платье! Тринадцать минут – и три тысячи долларов как с куста! Она бьет все рекорды. И наверняка думает, что я беременна. Как же иначе?

– Чудесно, – воркует она. – Особенно мне нравится вырез, он так вам идет. Разрешите я сниму с вас мерки?

Она тычет в меня булавками. Измеряет обхват талии, ширину плеч, длину платья.

Когда она наконец-то уходит, я смотрюсь в зеркало: вырез вовсе мне не идет, и слова девушки не более чем грубая лесть. Он непозволительно глубок и лишь выставляет на всеобщее обозрение мои острые ключицы и угловатые плечи. На краткий чудесный миг у меня возникает желание позвонить Дэвиду и отложить свадьбу. Сказать, что мы поженимся через год. Почему нет? Мы снимем «Плазу» или роскошный дворец Уитли в Массачусетсе. Я закажу уникальное платье в модном доме «Оскар де ла Рента»: какой-нибудь затейливый наряд из парчи с узорчатыми цветами. Мы наймем лучшего флориста и великолепный оркестр и закружимся в свадебном танце под Фрэнка Синатру в таинственном мерцающем свете хрустальных люстр, свисающих с расписанного розами потолка. А на медовый месяц мы махнем на Таити или Бора-Бора. Забросим телефоны в бунгало и уплывем на край земли. И будем любоваться звездным небом и пить шампанское. И все десять дней я буду носить только белое. Одно белое. Все дни напролет.

И мы все сделаем верно.

Но тикающие на стене часы – тик-так, тик-так – возвращают меня к реальности, напоминая, что пятнадцатое декабря не за горами.

Я покупаю платье. Расплачиваюсь и отправляюсь домой.

Звонит Аарон.

– Пришли результаты последней химиотерапии, – говорит он. – И они… Они не очень хорошие.

Странно. Новость не поражает меня в самое сердце. Я не застываю столбом посреди дороги. Мир не замирает, не прекращает своего вращения. Машины не визжат тормозами, моторы не глохнут, и грохочущая на всю улицу музыка не замолкает.

Я просто жду. Жду.

– Спроси Беллу, хочет ли она меня видеть…

Он тяжело вздыхает, кладет смартфон и уходит в другую комнату: я слышу его удаляющиеся шаги. Я все еще жду. Проходит целая вечность – не менее двух минут, – когда он возвращается, берет трубку и говорит:

– Да.

Забыв про все на свете, я бегу к ней.

Глава тридцать вторая

К моему облегчению и вместе с тем к невообразимому ужасу, она выглядит так же, как и три недели назад. Не хуже, но и не лучше. Все те же роскошные волосы, впалые щеки и потухшие глаза.

Она не плачет. Не улыбается. Ее лицо непроницаемо, словно маска, и это пугает меня до полусмерти. Я не удивилась бы, если бы она плакала. Кто бы не расплакался на ее месте? Но ее стоическая выдержка и ледяное спокойствие заставляют меня трепетать. Никогда прежде Белла не скрывала своих чувств. Она была вся как на ладони: нежная, добрая, отзывчивая, чуткая к малейшим переменам. Я всегда читала ее душу словно открытую книгу. Но теперь эта книга для меня закрылась.

– Белла… Я слышала…

Она яростно трясет головой.

– Вначале займемся нашими делами.

Я киваю. Подхожу к ее постели, но не осмеливаюсь присесть на нее.

– Мне страшно, – произносит Белла.

– Я знаю, – мягко говорю я.

– Нет, – голос ее крепнет, набирает силу. – Мне страшно бросать тебя на волю рока.

Я подавленно молчу. На краткий миг я переношусь в прошлое: мне снова двенадцать, и я снова застыла на пороге спальни. Внизу безутешно рыдает мама, а мой отец, мужественный, сильный, горячо любимый отец, растерянно бормочет: «Но кто вел машину? Он что, превысил скорость?», будто ответы на эти вопросы способны что-то изменить и вернуть Майкла к жизни.

Что уж греха таить – всю свою жизнь я ждала чего-то подобного. Беды, снова отыскавшей дорогу в мой дом. Коварного удара судьбы, нанесенного исподтишка. Но почему рак, этот безжалостный противник, не оставивший от моих защитных укреплений даже обломков, поразил именно Беллу? Почему эта катастрофа произошла с ней, а не со мной, пишущей историю своей жизни? Ведь это же нелепо!

– Не надо, Белла, – молю я.

Но Белла видит меня насквозь точно так же, как и я ее. Ей достаточно бегло взглянуть на меня, чтобы понять мои мысли, уловить мое настроение.

Мы с ней одним миром мазаны.

– Ты не бросишь меня на волю рока, – настойчиво убеждаю я. – Мы будем бороться. Вместе. Плечом к плечу. Как всегда. Как обычно.

И это правда. Истинная и безоговорочная правда. Потому что иного выхода у нас просто нет. Мы будем бороться. Несмотря на то, что химиотерапия не помогла. Несмотря на то, что болезнь распространилась в брюшную полость. Несмотря ни на что. Ни на что. Ни на что.

– Смотри-ка. – Белла поднимает руку, и я замечаю на ее пальце изящное обручальное колечко.

– Ты выходишь замуж? – поражаюсь я.

– Да, когда мне станет лучше.

Я присаживаюсь на краешек кровати.

– Ты обручилась втихаря от меня?

– Это произошло вчера вечером. Когда он угостил меня ужином.

– Каким ужином?

Белла, насупившись, признается:

– Пастой из ресторана «Вайлд».

– Не могу поверить, что ты ела эту гадость, – брезгливо кривлюсь я.

– Никакая это не гадость, – возражает Белла. – Отличные спагетти, причем без глютена. И даже не отравленные.

– Ну а потом?

– Ну а потом, когда он принес мне пасту, наверху, прямо на горке пармезана, я обнаружила кольцо.

– И что он сказал?

Белла меняется в лице, лукаво косится на меня, и на миг я узнаю в ней свою прежнюю Беллу. Мою Беллу.

– Ой, да банальщину всякую. Ты меня засмеешь.

– Не засмею. Обещаю.

– Он сказал, что всегда искал только меня и, хотя обстоятельства складываются не в нашу пользу, он знает, что я его вторая половинка и нам суждено быть вместе до скончания мира. Это – Судьба.

Белла покрывается застенчивым румянцем.

Судьба…

Я проглатываю застрявший в горле ком.

– Прекрасно сказано. Ты всегда мечтала найти родственную душу. Свою вторую половинку. И вот ты ее нашла. Ты нашла Аарона.

Белла оборачивается ко мне, кладет руку на пуховое одеяло.

– Можно я кое-что тебе скажу? Только не обижайся, ладно? Возможно, я ошибаюсь…

У меня начинает учащенно биться сердце. Неужели она?.. Не может быть, чтобы Белла…

– Я знаю, ты думаешь, что мы с тобой очень разные. Бьюсь об заклад – так оно и есть! Я не уточняю прогноз погоды в приложении, когда выхожу на улицу, и понятия не имею, сколько упаковка яиц может пролежать в холодильнике. В отличие от тебя, я безалаберна, и жизнь моя – сплошной кавардак. Но если ты думаешь, что не… – Белла облизывает губы. – Мне кажется, ты тоже способна на безрассудную и всепоглощающую любовь. И меня огорчает, что такой любви у тебя пока нет.

Я молча перевариваю услышанное.

– Но почему? – обескураженно спрашиваю я. – Почему ты так думаешь?

– Ну сама посуди: ты помолвлена почти пять лет, а замуж так до сих пор и не вышла. А разве столь долгая помолвка входила в твои планы?

– Но мы вот-вот поженимся, – защищаюсь я.

– Да, но только потому… – Голос Беллы прерывается, и она испуганно съеживается подле меня. – Только потому, что ты думаешь, тебя поджимает время. Тик-так, тик-так.

Время. Пятнадцатое декабря.

– Неправда! Я люблю Дэвида!

– Разумеется, любишь! Но ты не влюблена в него! Может, поначалу ты к нему и испытывала какие-то романтические чувства, но даже тогда ты ничем себя не выдавала. Я больше так не могу. Я больше не могу позволить себе молчать и притворяться. Да и ты, по-моему, тоже. Часики тикают, Данни. Пришло время обрести свое счастье.

– Белла… – Я задыхаюсь, из истомленной души моей вырывается признание: – Боюсь, я неспособна на такую любовь. На такую вот безрассудную и всепоглощающую.

– Способна, и еще как! О, как бы мне хотелось, чтобы ты ее испытала. Как бы мне хотелось, чтобы ты бросилась в любовь как в омут, позабыв обо всем. Воплотила бы в жизнь самые безумные мечты. Как в кино. Ну же, Данни, ты просто создана для бурных страстей!

– Очень в этом сомневаюсь.

– Создана, создана. А знаешь, почему я в этом уверена?

Я качаю головой.

– Потому что именно так – безрассудно и всепоглощающе – ты любишь меня.

– Белла, послушай. С тобой все будет хорошо. Люди только и делают, что совершают невозможное. Каждый божий день! Опровергают статистические прогнозы. Сворачивают горы.

Она протягивает руки, и я нежно обнимаю ее.

– Кто бы мог подумать, да? – слабо улыбается она.

– Да, знаю.

– Ничего ты не знаешь, – она мягко качает головой, покоящейся у меня на груди. – Кто бы мог подумать, что в конце концов даже ты в это поверишь.

И, сжимая в объятиях угасающую Беллу, мою уникальную, неповторимую Беллу, я шепчу и шепчу слова, которые не далее как вчера показались бы мне попросту возмутительными: «К черту статистику, к черту!»

Глава тридцать третья

Конец ноября встречает нас внутрибрюшинной гипертермической химиоперфузией и гардениями. Химиоперфузия – вариант химиотерапии, при котором противоопухолевые препараты вводятся непосредственно в брюшную полость с помощью катетера. Теперь Белле приходится лежать на спине на протяжении всей процедуры. Ее постоянно тошнит – неудержимо и сильно. Гардении же, по какому-то странному стечению обстоятельств, становятся нашими свадебными цветами, хотя всем известно, что живут они совсем недолго – не более пяти с половиной минут.

Я как раз обсуждаю это с флористом по телефону, когда у двери в мой кабинет останавливается Олдридж. Без объяснений бросаю трубку.

– Мне только что звонили Анья и Жорди, – говорит он, усаживаясь в одно из моих круглых серых кресел, – и сообщили весьма любопытную новость.

– Неужели?

– Полагаю, вы догадываетесь, какую именно?

– Не имею ни малейшего представления.

– А вы пораскиньте мозгами.

Я нервно перекладываю бумаги на столе. Сдвигаю к краю блокнот.

– Они передумали выходить на рынок акций?

– В яблочко! Они передумали! – Сцепив руки в замок, Олдридж наваливается на мой стол. – И теперь я хочу знать, поддерживали ли вы с ними общение после той нашей встречи?

– Нет.

Я виделась с ними всего один раз, на том самом ужине, где почувствовала беспокойство Аньи.

– Однако, по правде говоря, я не уверена, что выход на рынок акций прямо сейчас – удачное решение.

– Удачное – для кого? – поддевает меня Олдридж.

– Для всех нас. Я думаю, что компания под их руководством вскоре принесет небывалую прибыль. Я думаю, они наняли нас потому, что доверяют нам, и, когда дело действительно дойдет до размещения акций на бирже, мы все окажемся в выигрыше и заработаем немалые деньги.

Олдридж убирает руки со столешницы и с каменным лицом смотрит на меня. Я отвечаю ему непроницаемым взглядом.

– Поразительно, – выдыхает он.

Внутри меня все сжимается. Я преступила черту. Зарвалась.

– Невероятно. Вот уж не думал, не гадал, что у вас так развита интуиция. Профессиональное юридическое чутье.

– Я вас не понимаю…

Олдридж откидывается в кресле.

– Я принял вас в фирму, потому что был уверен: вы не только не допустите ошибок, но и увидите ошибки в работе своих коллег. Вы въедливы и дотошны. Вы скрупулезно читаете каждое слово в каждом предложении каждого абзаца и знаете законы вдоль и поперек.

– Приятно слышать.

– Но нам-то с вами известно, что этого мало. Что моргнуть не успеешь, как все пойдет псу под хвост из-за какой-нибудь нелепой случайности. По-настоящему гениальные юристы не только знают каждую запятую в договорах, но и прислушиваются к своему внутреннему голосу, полагаются на некое шестое чувство, которое, если ему довериться, непременно подскажет, в каком направлении следует двигаться. Именно так и произошло с вами на встрече с Аньей и Жорди. И вы оказались правы.

– Вы уверены?

– Уверен. Девушки собираются уволить штатного юриста и потому наняли нас. И теперь они хотят, чтобы вы возглавили их юридический отдел.

Я не верю своим ушам. Мне поручают собственное дело, собственного клиента! Это же последняя ступенька перед тем, как стать младшим партнером!

– Всему свое время, – усмехается Олдридж, угадывая мои мысли. – Но я вас поздравляю.

Он поднимается, и я вскакиваю со стула. Мы жмем друг другу руки.

– И да, – подмигивает Олдридж. – Если все пройдет гладко – да.

Я смотрю на часы. 14:35. Мне не терпится позвонить Белле, но сегодня утром она была на химиотерапии и сейчас наверняка спит.

Тогда я набираю Дэвида.

– Привет, – отвечает он. – Что случилось?

Подумать только, я никогда не звонила ему средь бела дня. Всякий раз, когда я хотела чем-нибудь с ним поделиться, я отправляла ему электронное письмо или терпеливо дожидалась вечера.

– Ничего страшного.

– Ох… – ворчит он, но я выпаливаю, не дослушав его.

– Олдридж только что поручил мне дело, после которого я стану младшим партнером!

– Шутишь! Это же потрясающе!

– Девушки из «КуТе» решили повременить с выходом на биржу и хотят, чтобы я возглавила их юридический отдел.

– Я так горжусь тобой, – умиляется Дэвид. – Но тогда ты вернешься в Калифорнию?

– Вероятнее всего, да, но вряд ли я задержусь там надолго. Впрочем, это мы пока не обсуждали. Но я так счастлива! Просто сама не своя. Все так удачно сложилось, понимаешь? Я как чувствовала. Как знала, что поступаю правильно!

Дэвид молчит. Я слышу в его трубке чьи-то голоса, обрывок разговора.

– Да, – произносит Дэвид. – Превосходно. Уже иду.

– Ко мне? Сюда?

– Нет, не к тебе. Слушай, мне пора. Давай сегодня вечером это отметим. Где тебе угодно. Напиши Лидии, пусть придержит для нас столик.

Дэвид отключается.

А на меня наваливаются тоска и одиночество: словно паутина, они медленно опутывают меня с головы до ног. Но почему? Какого рожна мне надо? Дэвид такой надежный и чуткий. На него всегда можно положиться, он никогда меня не подведет. Он искренне радуется моим успехам. Ему не наплевать на мою карьеру. Он не задумываясь пожертвует ради меня всем. Он свято блюдет нашу договоренность не мешать друг другу.

Однако сейчас, сидя за своим рабочим столом, я понимаю и другое. Что мы с ним – две параллельные прямые. Мы всегда рядом, в одной плоскости, но никогда по-настоящему не пересекаемся из страха сбить друг друга с пути. И все вроде бы ровно и гладко: никаких треволнений, никаких накладок. Но проблема с параллельными прямыми в том, что расстояние между ними может быть в пару сантиметров, а может и в пару километров. Или вовсе в сотни световых лет, как, похоже, между мной и Дэвидом. Мне кажется, за последнее время мы с ним невероятно отдалились друг от друга. Мы не замечаем этого, потому что продолжаем двигаться в одном и том же направлении, к одним и тем же целям. Но я-то хочу большего. Я хочу столкновений и потрясений. Хочу, чтобы мой путь наконец кто-нибудь пересек.

Я звоню Лидии и бронирую столик в «Данте», итальянском ресторанчике в Вест-Виллидже, который мы с Дэвидом любим. На 19:30.

Глава тридцать четвертая

Я захожу в крошечный ресторан, притулившийся на углу улицы, залитый светом восковых свечей. Столики по-старомодному накрыты скатертями в красную клетку. За одним из них сидит уткнувшийся в телефон Дэвид. На нем голубой свитер и джинсы. Дресс-код в хедж-фонде не такой строгий, как в банке, где он раньше работал, и теперь Дэвид почти не вылезает из джинсов.

– Привет, – говорю я.

Он вскидывает на меня глаза и улыбается.

– Привет. Ну и столпотворение сегодня, правда? Ни пройти, ни проехать. Вот, пытаюсь разобраться, с чего им вдруг вздумалось перекрыть Седьмую авеню. Эх, а давненько мы здесь не были. Почти с тех самых пор, как начали встречаться.

С Дэвидом меня познакомил мой коллега Адам, с которым мы работали клерками в Федеральном окружном суде. Мы оба пахали от зари до зари, получали жалкие гроши и совершенно не вписывались в трудовой коллектив.

Помнится, я полгода, если не больше, сходила по Адаму с ума. Он был родом из Нью-Джерси, любил комедии семидесятых и знал, как заставить норовистую кофемашину сварить капучино. На работе мы почти не разлучались: вместе крючились за своими столами, вместе уминали пятидолларовую лапшу быстрого приготовления, купленную в закусочной на колесах. И вот однажды Адам закатил вечеринку по случаю своего дня рождения и пригласил всех в бар «Десять колоколов», что в Нижнем Ист-Сайде. Я про этот бар раньше и знать ничего не знала. В нем царил полумрак, горели свечи, стояли деревянные столы и барные стулья. Мы объедались сыром, пили вино и платили в складчину, так как кредитный лимит наших банковских карт, задолженности по которым мы рано или поздно надеялись погасить, подобных роскошеств не дозволял.

Был там и Дэвид, застенчивый и милый. Он угостил меня выпивкой, рассказал, что работает в банке, с Адамом знаком еще со школы и в первый год жизни в Нью-Йорке даже снимал с ним на пару квартиру.

Мы болтали о сумасшедших ценах на аренду жилья, жаловались, что во всем городе днем с огнем не сыскать приличной мексиканской еды, и цитировали наш любимый «Крепкий орешек».

Однако я не сводила глаз с Адама. Я надеялась, что за днем его рождения последует ночь. На мне были узкие джинсы и черный пуловер, и я пребывала в уверенности, что еще чуть-чуть, и мы с Адамом начнем друг с другом заигрывать. Да какое там – начнем! Я была твердо убеждена, что мы уже начали друг с другом заигрывать и вскоре дозаигрываемся до того, что отправимся домой рука об руку.

Перед самым закрытием бара Адам вальяжно подошел к нам и шлепнул Дэвида по плечу.

– Отлично смотритесь, вы, двое, – фамильярно подмигнул он. – Не забудьте телефончиками обменяться.

Я была просто раздавлена. Сражена наповал. Заветный занавес распахнулся, но все, что я за ним увидела, оказалось пустой и голой сценой. Адам не питал ко мне никаких чувств. И яснее ясного дал мне это понять.

Дэвид нервно хихикнул. Засунул руки в карманы. Спросил:

– Ну так как, телефон дашь?

Я продиктовала ему номер. Он позвонил на следующий же день, и мы договорились о встрече через неделю. Наш роман развивался поразительно неспешно, мало-помалу. Вначале он пригласил меня пропустить по стаканчику, затем на ужин, потом на обед и наконец, на четвертом нашем свидании, – на бродвейскую постановку, билеты на которую ему подарили. После нее мы и переспали. Через два года мы съехались и стали жить вместе. Я перевезла всю свою спальную мебель, он – половину гостиного гарнитура. Для хозяйственных нужд мы открыли совместный банковский счет. Пока я заказывала на «Амазоне» всякую мелочь, так как считала (и до сих пор придерживаюсь этого мнения), что выстаивать длиннющие очереди – несусветная глупость, Дэвид ходил за покупками в супермаркет «Торговец Джо». Мы принимали приглашения на свадьбы, устраивали вечеринки, закупая готовую еду, и карабкались по карьерным лестницам на расстоянии вытянутой руки друг от друга. На расстоянии вытянутой руки, верно? Если можно вытянуть руку и коснуться близкого тебе человека, разве расстояние так уж и важно? Разве важно оно, если ты хотя бы видишь того, кто тебе дорог?

– На Двенадцатой улице трубу прорвало, – говорю я, снимаю пальто и сажусь, впитывая каждой клеточкой своего тела ресторанное тепло. Что поделать – ноябрь. Погода меняется, и мы меняемся вместе с ней.

– Я попросил бутылку «Брунелло», – сообщает Дэвид. – В прошлый раз, когда мы здесь были, оно нам понравилось.

У Дэвида есть специальная таблица, куда он заносит наименование блюд и напитков, которые вызвали у нас восхищение. Такой вот узелок на память. Он закачал таблицу на телефон и теперь постоянно сверяется с ней.

– Дэвид! – возмущенно выпаливаю я. – Флорист заказал три тысячи гардений!

– Для чего?

– Для нашей свадьбы.

– Я догадываюсь. Но зачем?

– Понятия не имею. На него, наверное, затмение нашло. К началу фотосессии все эти гардении превратятся в пыль. Они и двух часов не продержатся – увянут.

– Ну, если это ошибка флористов, пусть покрывают расходы за свой счет. Ты им позвонила?

Я беру салфетку и расправляю ее на коленях.

– Да, но толком поговорить мы так и не успели, меня прервали по работе.

– Я разберусь. – Дэвид отпивает глоток воды.

– Ты просто золото. – Я откашливаюсь. – Дэвид… Обещай, что не убьешь меня за то, что я сейчас предложу.

– Ты требуешь невозможного, ну да так и быть – обещаю.

– Я серьезно!

– Да предлагай уж.

Я глубоко вздыхаю.

– Дэвид, может, нам отложить свадьбу?

У него вытягивается лицо. Однако в его недоуменном взгляде, устремленном на меня, я вижу кое-что еще. В самой глубине его зрачков, в основании зрительного нерва, мелькает облегчение. Дэвид уже обо всем догадался, и мой вопрос лишь подтверждает его опасения. Он знает, что я его брошу. Наверняка знает…

– А почему мы должны ее откладывать? – холодно спрашивает он.

– Потому что Белла больна и не сможет на ней присутствовать. Давай подождем, когда она поправится. Я не хочу выходить замуж без нее.

Дэвид качает головой.

– И на сколько ты хочешь отложить свадьбу?

– До лета. Глядишь, к тому времени мы и место получше найдем.

– А чем тебе не нравится уже найденное место?

Дэвид в раздражении откидывается на спинку стула. Плохой знак – Дэвид очень редко выходит из себя.

– Данни, ответь мне на один вопрос.

Я замираю. На улице, за окном, глухо завывает ветер, предвещая резкое похолодание.

– Ты и вправду хочешь выйти за меня замуж?

Я выдыхаю. Кровь радостно струится по моим венам.

– Да! – фырчу я, будто вновь заработавший водопроводный кран, из которого выплескивается долго томившаяся вода. – Разумеется да!

Приносят вино, и мы отвлекаемся на дела более насущные: откупориваем бутылку, смакуем вино, разливаем его по бокалам, произносим тосты. Дэвид поздравляет меня с назначением в «КуТе».

– Но ты точно в этом уверена? – возвращается он к нашему разговору. – Потому что я не… Порой я начинаю в этом сомневаться.

– Забудь все, что я сказала, – мотаю я головой. – Я ляпнула глупость. Не подумала хорошенько. Давай оставим все как есть.

– Как есть?

– Да.

Мы заказываем еду, но почти не притрагиваемся к ней. Нам бы сначала переварить обнажившуюся перед нами правду. Наверное, мне стоило бы ужаснуться и испугаться, но единственное, что не дает мне покоя, единственное, что вынудило меня сказать «да», – это так и не заданный Дэвидом вопрос: «А если Белла не поправится?»

Глава тридцать пятая

Химиотерапия чудовищна. Бесчеловечна. Чем дальше, тем хуже. Белла совсем не держится на ногах и покидает квартиру, только чтобы съездить в клинику. Все дни она проводит в постели, переписываясь с девушками из галереи и онлайн наблюдая за тем, как готовятся выставки. Иногда я забегаю к ней по утрам. Сведка впускает меня, я иду в спальню и, даже когда Белла спит, присаживаюсь на краешек кровати.

У Беллы начинают выпадать волосы.

Свадебное платье готово и сидит на мне как влитое. Оно даже идет мне. Продавщица не солгала: вырез действительно не так уж и плох, как мне показалось.

Целую неделю Дэвид не упоминает о свадьбе. Целую неделю я не отвечаю на письма организатора свадьбы, сбрасываю звонки и медлю с подписанием счетов. И вот, вернувшись с работы домой, я застаю Дэвида сидящим за кухонным столом перед глубокой тарелкой с пастой и двумя мисками салата.

– Привет, – говорит он. – Присаживайся.

Привет. Присаживайся.

Совсем недавно Олдридж восхищался моей интуицией, однако я всегда считала интуитивные прозрения собачьим бредом. Что есть эти предчувствия, как не хорошо проанализированная информация? Все, что от вас требуется, – это собрать исходные данные: слова, телодвижения, окружающую обстановку, беспристрастно оценить их, как вы оценили бы работу движущегося механизма, и сделать выводы. Не интуиция подсказывает мне, что произойдет дальше, когда я послушно присаживаюсь у стола, а правда жизни, открывшаяся нам за ужином в ресторане.

Я сажусь.

Окидываю взглядом давным-давно остывшую пасту.

– Прости, что опоздала.

– Ты не опоздала, – отмахивается Дэвид.

Верно. Мы с ним ничего не планировали на сегодняшний вечер, и на часах всего лишь половина девятого. Время, когда я обычно прихожу домой.

– Спагетти, похоже, пальчики оближешь, – вру я.

– Послушай, – вздыхает Дэвид. Он не из тех, кто любит наводить тень на плетень. – Нам надо поговорить.

Я в упор смотрю на него. Он выглядит усталым, отстраненным и таким же холодным, как смерзшиеся на тарелке спагетти.

– Давай поговорим.

– Я… – Он качает головой, в его голосе проступают горькие нотки. – Я… Поверить не могу, что именно я должен это произнести…

– Прости, Дэвид. Мне так жаль.

Но он меня не слышит.

– Ты хоть понимаешь, каково мне?

– Нет, – признаюсь я. – Не понимаю.

– Я ведь люблю тебя.

– И я люблю тебя, Дэвид.

– Да, я люблю тебя, но чертовски устал быть тем, с кем ты готова разделить свою жизнь, но… но не свое, черт тебя побери, сердце.

Я чувствую тяжесть в груди. Острым ножом колет душу. Судорогой сводит живот.

– Дэвид… Ты всегда в моем сердце.

– Возможно, ты меня действительно любишь, – в отчаянии всплескивает он руками, – но мы оба знаем, что ты не хочешь выходить за меня замуж.

«Разумеется, любишь! Но ты не влюблена в него!» – эхом звучат в моей голове слова Беллы.

– Что ты городишь? Мы же помолвлены! Планируем свадьбу! Мы вместе уже семь с половиной лет.

– Пять из которых мы помолвлены. Если бы ты хотела выйти за меня замуж, ты не канителилась бы так долго!

– Но Белла…

– Белла здесь ни при чем! – повышает голос Дэвид, что ему совершенно не свойственно. – Если бы вопрос был только в Белле! Но суть-то не в ней! Бог мой, Данни, я переживаю за Беллу не меньше твоего. Я понимаю, что она для тебя значит. И я тоже люблю ее, но… Как я уже сказал – вопрос не в ней. Ты отлыниваешь от свадьбы вовсе не из-за того, что Белла больна. Который год ты всячески уклоняешься от замужества.

– Мы работали в поте лица, – возражаю я. – На износ. Такова жизнь. Наша с тобой жизнь!

– И сколько мне еще ждать? – взвивается Дэвид. – Я спрашиваю тебя – сколько? Ты знаешь, каково мое мнение. Ты знаешь, как долго и терпеливо я ждал.

– Подожди до лета. – Стараясь держать себя в руках, я разглаживаю на коленях салфетку. – Каких-то шесть месяцев. Они не сыграют никакой роли.

– Сыграют. Пройдет полгода, и ты придумаешь новые отговорки, найдешь новые оправдания.

– Нет!

– Да! Просто потому, что ты не хочешь выходить за меня замуж!

Я сникаю. Начинаю плакать. По моим щекам катятся тяжелые холодные слезы.

– Но я хочу, хочу.

– Нет. Не хочешь.

Но я чувствую, как он жадно ловит мой взгляд: он сам до конца не верит в то, что говорит. Он хочет, чтобы я убедила его в обратном, доказала ему, что он ошибается.

И я ведь могу. Несомненно могу. Стоит мне только захотеть. Стоит мне только продолжить рыдать. Протянуть к нему руки. Сказать ему то, что он так страстно желает услышать. Внушить ему, что я жду не дождусь дня нашей свадьбы. Что у меня сердце замирает всякий раз, когда он заходит в комнату. Что я безумно люблю его: люблю завитки его волос надо лбом, люблю тепло его тела, люблю его нежное сердце.

Но – нет. Все это будет враньем чистой воды, а Дэвид заслуживает большего. Намного большего. Он заслуживает правды. Правды и ничего кроме правды. И это единственное, что я в силах ему предложить.

– Дэвид… – Меня пробирает дрожь. – Не знаю, как объяснить… Мы идеально подходим друг другу. Прекрасно уживаемся, но…

Он отстраняется. Швыряет на стол салфетку. Выкидывает белый флаг.

Несколько минут мы сидим в полнейшей тишине, прерываемой лишь тиканьем часов. Так бы и выбросила их в окно. Закричала бы – остановитесь! Прекратите свой бег! Не приближайте нас к будущему, ибо все самое страшное ждет нас именно там, впереди.

Тишина становится невыносимой: напряженной и звенящей, как струна, которая вот-вот лопнет. Я не выдерживаю. Вскидываю глаза на Дэвида.

– И что теперь?

Дэвид подымается, отодвигает стул.

– А теперь ты уйдешь.

Он скрывается в ванной и закрывает на щеколду дверь. Я бездумно, мало что соображая, складываю еду в контейнеры. Мою посуду, убираю ее в шкаф.

Присаживаюсь на диван. Утром меня здесь не будет… Достаю телефон.

– Данни? – сонно бормочет Белла, откашливается и совсем другим, бодрым голосом весело спрашивает: – Как дела?

– Можно я приду к тебе?

– Спрашиваешь!

На своих двоих я одолеваю двадцать кварталов к югу. Когда я захожу в спальню, Белла в цветастой бандане сидит на диване – не на кровати! – уплетает явно что-то вкусное и смотрит по телевизору старенький комедийный сериал «Сайнфелд».

Я бросаю на пол сумку. Присаживаюсь на диван и разражаюсь слезами. Захожусь надрывным, отчаянным ревом.

– Ну-ну, – успокаивает она меня. – Тише, тише. Что бы там ни случилось, все наладится.

Разумеется, она заблуждается. Ничего уже не наладится. Но когда Белла меня утешает, это неимоверно приятно. Никто не умеет так ласково поглаживать меня по спине, тихо сдувать упавшие мне на лицо волосы и шептать на ухо ободряющие слова.

Надо же, как все перевернулось. Встало с ног на голову. Раньше я и подумать не могла, что буду рыдать в ее объятиях. Раньше роль утешителя отводилась мне, и Белла обливалась слезами у меня на плече, оплакивая разрыв с очередным парнем или ссору с родителями. Я считала, что защищать Беллу – моя прямая обязанность. Кому, как не мне, полагала я, ограждать ее, взбалмошную, легкомысленную и безответственную, от всех тягот жизни? Кому, как не мне, сильной духом, уравновешивать слабости ее прихотливой натуры? Но я обманулась: сильной была вовсе не я, а Белла. Потому что только сильный не боится рисковать, преступать границы, жить по велению сердца, а не разума и пить чашу страданий до дна. Но как же это невообразимо тяжело. Такое чувство, будто в моей душе бушует смертоносный ураган. Боюсь, я этого не переживу.

– Переживешь, – шепчет Белла. – Уже пережила.

И я понимаю, что говорю вслух. Время идет, а мы так и сидим на диване: я, свернувшись калачиком у нее на коленях, и она – склонившись надо мной. Мы боимся шелохнуться, боимся спугнуть это прекрасное мгновение, то самое мгновение, которое так и хочется поймать, запечатлеть, сохранить и продлить на веки вечные, на всю оставшуюся жизнь.

Любовь плевать хотела на будущее.

И на краткий миг мы действительно забываем о том, что нас ждет впереди.

Глава тридцать шестая

В первых числах декабря я переезжаю к Белле и поселяюсь в гостевой, где на стенах до сих пор сохранились нарисованные Беллой облачка. Аарон помогает мне перетащить вещи. Дэвида нет. Запаковав последнюю коробку, я оставляю на столе послание. Он может выкупить мою долю или же мы можем продать квартиру – решать ему.

«Прости», – пишу я.

Я не жду, что он мне ответит, но через три дня получаю от него письмо с парочкой дельных предложений и припиской: «Пожалуйста, держи меня в курсе, как обстоят дела с Беллой. Дэвид».

Так, в одночасье, все летит в тартарары – и годы нашей жизни, и совместные планы. Теперь мы с Дэвидом лишь незнакомцы. Разве могла я предвидеть, что мы станем чужаками?

Клиника. Работа. Дом.

Мы с Беллой, усевшись на ее постели, безостановочно, словно попкорн, поглощаем романтические комедии начала нулевых. Беллу тошнит. Иногда она так слаба, что не в состоянии повернуть голову. У нее совсем пропал аппетит. Снова и снова я до краев заполняю миски мороженым. Но оно тает, и я выливаю молочную жижу в унитаз.

– Гангренозные язвы, открытые раны, вкус желчи, – бормочет Белла, закутавшись в одеяло. Ее знобит.

– Нет, – отвечаю я.

– Лекарства, льющиеся в мои вены. Вены, что пылают огнем. Боль, поднимающаяся вверх, по позвоночнику, вгрызающаяся в кости, перемалывающая их.

– Нет и нет.

– Вкус блевотины во рту, чувство, будто с меня живьем сдирают кожу. Невозможность дышать.

– Стоп.

– Так и знала, что ты сломаешься на дыхании, – торжествует Белла.

Я склоняюсь над ней. Обещаю:

– Я тебя не оставлю.

Она вскидывает на меня глаза: испуганные, запавшие. Шепчет:

– Не знаю, как долго я еще продержусь.

– Ты продержишься, Белла. Ты выдержишь.

– Я просто теряю время. Время, которого у меня и без того мало.

Я думаю о ней. О ее жизни. О том, как она бросала учебу. Как срывалась в Европу по первой прихоти. Как влюблялась, разочаровывалась и снова влюблялась. Как не заканчивала начатое.

Может, она догадывалась. Догадывалась, что нельзя тратить время на бессмысленное прозябание: аккуратно выстраивать свое будущее, тщательно соизмерять каждый предстоящий шаг, прозябать на нелюбимой работе, заниматься тем, к чему не лежит душа. Возможно, она знала, что линия ее жизни оборвется ровно посередине.

– Ничего подобного, – яростно возражаю я. – Времени у тебя навалом. Ты ничего не теряешь.

На следующую ночь Аарон спит рядом с ней, а мы со Сведкой неслышно кружим по квартире в вальсе молчаливой дружеской поддержки.

* * *

Неделю спустя, возвратившись домой, я обнаруживаю, что все мои коробки из гостевой исчезли. Не осталось ровным счетом ничего – ни моей одежды, ни даже банных принадлежностей.

Белла спит. Теперь она спит почти целыми днями. Сведка бесцельно слоняется от ее спальни до кухни и обратно.

Я звоню Аарону.

– Приветик, – здоровается он. – Ты где?

– Дома. Но куда-то делись все мои вещи. Ты что, перенес коробки вниз, в подвал?

Аарон затихает, и единственное, что я слышу в трубке, – его прерывистое дыхание.

– Мы можем где-нибудь пересечься? – спрашивает он.

– Например?

– У тридцать седьмого дома на Бридж-стрит.

– В доме, где Белла купила апартаменты?

Глубоко-глубоко внутри, под ребрами, у меня что-то тревожно сжимается. Если бы я верила в интуицию, то решила бы, что это она.

– Ага.

– Нет, – отказываюсь я. – Не могу. Надо выяснить, что стряслось с моими вещами, я должна…

– Данни, ну пожалуйста, – умоляет он. Внезапно голос его отдаляется, звучит словно издалека: с другого конца света или из другого времени. – Так захотела Белла.

Ну как тут откажешь?

* * *

Аарон, с сигаретой в руках, ждет меня у подъезда.

– Не знала, что ты куришь, – изумляюсь я.

Он недоуменно таращится на зажатую в пальцах сигарету, словно не понимая, откуда она взялась, и озадаченно хмыкает:

– Да я и сам не знал.

В последний раз я была здесь цветущей весной, когда все благоухало, утопало в зелени и своевольная река несла вдаль свои бурные воды. Сейчас же… От произошедшей метаморфозы у меня тоскливо щемит сердце.

– Спасибо, что пришла, – благодарит Аарон.

На нем джинсы и, несмотря на пронизывающий холод, распахнутый на груди пиджак. У меня же из-под шарфа и натянутого на глаза капюшона наружу высовывается только кончик носа.

– Зачем ты меня сюда позвал?

– Сейчас увидишь.

Он отбрасывает окурок, затаптывает тлеющий огонек и ведет меня к знакомой двери. Мы заходим в шаткий, дребезжащий лифт и поднимаемся на площадку.

Аарон подходит к квартире, достает ключи, и я еле сдерживаюсь, чтобы не выхватить их из его рук. Остановить его. Не допустить того, что вот-вот произойдет. Но я будто оледенела. Руки не повинуются мне, я не могу пошевелить и пальцем. Дверь распахивается, и квартира, та самая квартира, что столько лет была запечатлена в моем сердце, предстает передо мной во всем великолепии.

Над ней славно потрудились. Я узнаю эту кухню. Эти стулья. Эту кровать в глубине у окна. Эти обитые голубым бархатом кресла.

– Добро пожаловать домой, – шепчет Аарон.

Я гляжу на него. Он расплывается в счастливейшей из улыбок. Такого радостного, как у него, лица я не видела уже очень давно.

– Что? – заикаюсь я.

– Теперь это твой новый дом. Мы с Беллой несколько месяцев приводили его в порядок. Белла отремонтировала его для тебя.

– Для меня?

– Белла присмотрела этот лофт бог знает сколько времени назад и попросила меня довести его до ума. Подлатать, подсветить, приукрасить, преобразить – одним словом, сдуть пыль со старых костей здания и вдохнуть в них новую жизнь. Белла ни капли не сомневалась, что эта квартира просто создана для тебя. В общем, ты понимаешь: если Белле что-то взбрело в голову, она своего добьется. И мне кажется, эта задумка с лофтом очень ей помогла. Отвлекла, вдохновила на творчество.

– Она сама все тут сделала?

– Она сама все тут подбирала. Вплоть до малюсенького гвоздя. Трудилась до седьмого пота, даже когда вы, девчонки, рассорились.

Словно заколдованная, я обхожу лофт. Да, он именно такой, каким я его помню. Здесь все на своих местах. Как и тогда, в ту самую ночь.

Я оборачиваюсь к Аарону, застывшему посреди комнаты со скрещенными на груди руками. Мы с ним одни. Одни в этой бесконечной Вселенной. Одни на этой планете Земля. Мы ее ось, и мы ее центр, и весь оставшийся за пределами мир вращается вокруг нас. Нас одних.

Я приближаюсь к нему почти вплотную. Близко, головокружительно близко. Он не двигается.

– Но почему? – шепчу я.

– Потому что она тебя любит, – отвечает он.

– Нет… – Я качаю головой. – Почему – ты?

Когда-то я свято верила, что настоящее определяет будущее. Что если я буду долго и упорно трудиться, то получу желаемое: работу, квартиру, достойную жизнь. Что будущее – всего-навсего ком глины, которому настоящее придает необходимую форму. Но все это оказалось чушью. Вздором. Неправдой. Потому что я все делала правильно. Собиралась выйти замуж за Дэвида. Держалась подальше от Аарона. Вынуждала Беллу забыть про лофт. А что в итоге? Моя лучшая подруга, похудевшая до тридцати пяти килограммов, лежит в постели по другую сторону реки, борясь за свою жизнь, а я стою здесь, в этой самой квартире, квартире из своих грез.

Аарон смущенно моргает, и вдруг взор его проясняется. Он ухватывает истинный смысл моего вопроса. Он готов на него ответить. Медленно и неуверенно он тянется ко мне.

Осторожно, словно боясь меня обжечь, охватывает ладонями мое лицо. Его руки холодны как лед и пропахли табачным дымом. Но мне все равно. На меня нисходит тихое, чудесное блаженство. Я упиваюсь запахом его рук с таким же восторгом, как упивается водой обезвоженный путник, семьдесят три дня плутавший в пустыне.

– Данни…

Всего лишь имя. Всего одно слово.

Он касается губами моих губ, и мы сливаемся в глубоком, сладостном поцелуе. Я проваливаюсь в беспамятство. К стыду своему, я забываю обо всем – о Белле, о лофте, о последних пяти с половиной месяцах, об обручальном кольце на ее пальце. Разве все это важно?

Нет. Сейчас важно только одно: все, казавшееся ранее игрой воспаленного воображения, обернулось явью.

Глава тридцать седьмая

Он отстраняется. Безвольно опускает руки. Хрипло дыша, мы глядим друг на друга. Скомканное пальто у моих ног кажется искалеченным телом человека, попавшего под машину. Я отвожу глаза и поднимаю пальто.

– Я… – запинается Аарон.

Я зажмуриваюсь. Не хочу, чтобы он извинялся. Но он и не извиняется. Замолкает на полуслове.

Неуверенно ступая, я бреду к стене. Я знаю, что найду там, но все равно хочу увидеть его собственными глазами. Последнее и неоспоримое доказательство. Висящий на стене постер, подарок Беллы на мой день рождения. «Я БЫЛ МОЛОД, МНЕ НУЖНЫ БЫЛИ ДЕНЬГИ».

– Не знаю, что и сказать, – виновато бормочет Аарон у меня за спиной.

– Не переживай, – не оборачиваясь, говорю я. – Я тоже не знаю.

– Невероятно… Как мы могли? Мы не должны были так поступать.

Он прав. Сто раз прав. Мы не должны были, но… Что нам оставалось делать? Не в нашей власти было этого избежать. Все шло к тому, чтобы закончиться именно так – немыслимо… невообразимо…

Я круто поворачиваюсь. Смотрю на него. Золотоволосого Адониса с прекрасным, сияющим лицом. Пора расставить все точки над «и».

– Тебе лучше уйти, – произношу я. – Или же уйду я.

– Я уйду.

– Хорошо.

– Твои вещи в коробках, как и были, не распакованы. Стоят в гардеробной. Белла наняла кого-то мастера, чтобы сделать ее.

– Значит, в гардеробной…

У Аарона звонит телефон. Мы с облегчением выдыхаем: не самый худший выход из создавшегося положения.

– Привет, – нежно воркует он. Преувеличенно нежно. – Да. Да. Мы здесь. Погоди…

Он протягивает мне смартфон. Я беру его.

– Привет.

– Ну и как тебе? – радостно кричит мне в ухо Белла. – Нравится?

Что мне ответить? Что она обезумела и не может позволить себе покупать и раздаривать лофты? Смешно. Она-то как раз может позволить себе все что угодно. Да она уже себе все позволила.

– Это… это сумасшествие, – лепечу я. – Поверить не могу, что ты это сделала.

– Как тебе кресла? А кухня? Ванную Грег тебе показал? Она выложена зеленой плиткой.

– Да, все изумительно.

– Знаю, стулья для тебя несколько вызывающи, но, по-моему, они прекрасно вписываются в обстановку. Надеюсь…

– Они превосходны, – прерываю ее я.

– Ты всегда ругала меня, что я ничего не довожу до конца. Вот я и решила довести до конца этот лофт. Ради тебя.

– Белль, – всхлипываю я. По моему лицу текут слезы. Я и не заметила, как расплакалась. – Я потрясена до глубины души. Я не верю своим глазам. Это так сказочно. Так прекрасно. Я никогда… Я не… Господи, да это же настоящий дом. Мой дом…

– Именно.

Как же я хочу, чтобы Белла переехала сюда жить. Чтобы мы вместе стряпали на кухне, превращая продукты в невообразимое месиво, и бегали в магазинчик на углу прикупить ванилин или молотый перец. Чтобы мы перебирали одежду в гардеробной и Белла высмеивала каждый выбранный мною наряд. Чтобы она спала на этой кровати, уютно свернувшись клубочком под заботливо подоткнутым одеялом. Чтобы она была здесь, в безопасности, под моим бдительным оком. Если я не спущу с нее глаз, что плохого может с ней приключиться?

Но Белла никогда сюда не переедет. И в этом лофте, построенном ею ради меня, в этом воплощении всех моих самых фантастических грез и одновременно самых жутких кошмаров, мне суждено оставаться одной. И я буду жить в нем потому, что Белла в нем жить не будет. Она создала его для меня, чтобы мне было куда идти и куда возвращаться. Чтобы защитить меня. Дать мне крышу над головой. Убежище от бушующих штормов жизни.

– Я люблю тебя! – кричу я в трубку, срывая голос. – Безумно, безумно тебя люблю!

– И я тебя, Данни, – тихонько отвечает мне Белла. Моя и только моя Белла. – Навсегда и навечно.

* * *

Аарон уходит. Я брожу по квартире, пробегая пальцами по мебели и стенам. В ванной комнате, на ярко зеленеющей кафельной плитке, высится белая фарфоровая ванна. На львиных лапах. Шкафчики на кухне забиты упаковками спагетти и бутылками вина. В холодильнике, выжидая удобного момента, охлаждается «Дом Периньон». В аптечке – все мои тюбики и флакончики. В гардеробной – костюмы и вещи. Я любовно оглаживаю их и натыкаюсь на платье, зазывающе высунувшееся наружу. Я обмираю. Это то самое платье. К подолу прицеплена записка: «Надень его. Ты мне всегда в нем особенно нравилась».

Изящные, каллиграфически начертанные буквы, выведенные рукой Беллы.

Я прижимаю записку к груди, подхожу к кровати и выглядываю в окно. Смотрю на реку, на мост, на играющие на воде блики озаренного светом Манхэттена, сулящего златые горы. Сколько же в нем людей. Разбитых сердец. Любви. Сколько же он отнял у меня, этот манящий, расплывающийся перед моими глазами остров.

Глава тридцать восьмая

Стремительное развитие событий начинает буксовать, словно в замедленной съемке. Наше головокружительное падение заканчивается на дне океана, и восемь бесконечно, невыносимо долгих дней мы беспомощно барахтаемся, захлебываясь водой, в этом лишенном воздуха пространстве.

Лечение прекращено. Слова доктора Шоу пропадают втуне. Мы все уже знаем и без него, видим собственными глазами: толку в лечении нет, от терапии Белле становится только хуже и теперь ей нужен домашний покой. Доктор Шоу хладнокровен и сдержан – мне так и хочется врезать ему по морде, размазать его по стене, выместить на нем свою злобу. Мне хочется орать, вопить во все горло. Найти виноватого и заставить его ответить за все. Но кто, кто виноват? Какой изувер измыслил подобный конец? Какой монстр обрек на него Беллу? Что за божественная сила ввергла нас в это адово пекло?

С клиникой покончено. Медсестра снимает капельницу, и Беллу отправляют домой. У нее поражены легкие. Ей нечем дышать.

Джилл не кажет к Белле и носа. Не вылезает из роскошного отеля «Марриотт» на Таймс-сквер. И когда наступает пятница, я натягиваю сапоги, закутываюсь в пальто и, оставив Беллу и Аарона одних в квартире, выскакиваю на улицу. Слепо, как потерявший управление грузовик, несусь по Мидтауну сквозь разноцветные огни Бродвея, сквозь толпы людей, спешащих в театр на новое шоу. Возможно, сегодня у них особый вечер. Их повысили или они просто выбрались в город. Чтобы прокутить деньги, насладиться ласкающим слух мюзиклом или новехонькой постановкой с известными актерами. Как же они далеки от меня, эти незнакомцы из параллельной вселенной. Между нами нет больше точек соприкосновения. Мы смотрим, но не видим друг друга.

Я нахожу Джилл в отельном баре. Одной проблемой меньше: я так и не решила, что же мне делать, когда я окажусь в отеле. Позвонить ей по телефону? Потребовать у администратора номер ее комнаты? Но Джилл сидит в холле прямо передо мной и потягивает водку с мартини.

То, что это водка, я не сомневаюсь: Белла тоже предпочитает водку. Джилл позволяла нам отхлебывать из ее бокалов, когда мы только пешком под стол ходили, а позже, ни капли не смущаясь, что мы не достигли возраста «алкогольного совершеннолетия», угощала нас самодельными коктейлями.

Одета она с иголочки: на ней оранжевый брючный костюм из крепа и изысканный шейный платок. Я тотчас закипаю от гнева: как у нее хватает совести наряжаться? Обвешиваться побрякушками? Полагать, что это имеет какое-то значение?

– Джилл!

Она вздрагивает. Поднимает глаза. Бокал с мартини предательски дрожит в ее руке.

– Как… Все нормально?

Вопрос застает меня врасплох. Я еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Нормально? Что может быть нормального в том, что ее дочь умирает?

– Почему вы не там? – набрасываюсь на нее я.

Она уже два дня не навещает Беллу. День-деньской названивает Аарону, но не приходит.

Джилл широко распахивает глаза. На ее гладком лбу не появляется ни единой морщинки – результат косметических процедур, которые она, счастливица, может себе позволить, ведь клетки ее тела не превращаются в многоголовых чудовищ и не пожирают ее изнутри.

Я присаживаюсь рядом. На мне тренировочные штаны, в которых я обычно занимаюсь йогой, и заношенная толстовка с эмблемой Пенсильванского университета, позаимствованная у Дэвида. На память.

– Выпьешь чего-нибудь? – спрашивает она.

Бармен, словно охотничий пес, мигом делает стойку.

– Джин с мартини, – внезапно вырывается у меня.

Что со мной? Я ведь не собиралась здесь оставаться. Я планировала высказать все, что у меня накипело, развернуться и уйти.

Передо мной почти молниеносно возникает бокал. Джилл вопросительно смотрит на меня. Она что, ждет от меня тоста? Я делаю поспешный глоток и отставляю напиток.

– Почему вы здесь? – спрашиваю я.

Вопрос другой, но смысл тот же. «Почему вы здесь, в этом городе? Почему вы здесь, в этом отеле, там, где нет вашей дочери?»

– Потому что хочу быть поблизости, – невозмутимо, как само собой разумеющееся, отвечает Джилл.

– Но она… Но вы нужны ей там.

– Я постоянно там бываю.

О да! Она постоянно заказывает доставку еды и услуги по уборке квартиры. В понедельник, правда, она заявилась собственной персоной с букетом цветов и спросила, где лежат ножницы, чтобы обрезать стебли.

– Ничего не понимаю, – качаю я головой. – А Фредерик? Где он?

– Во Франции, – пожимает она плечами.

Я хочу ее удушить. Хочу завопить: «Как? Как? Как такое возможно? Это же Белла!»

Но я лишь молча отпиваю джин с мартини.

– Помню, как вы с Беллой встретились, – внезапно заявляет Джилл. – Это была любовь с первого взгляда.

– Мы встретились в парке.

Да, мы с Беллой подружились не в школе, а в парке, в Черри-Хилле. Был праздник, Четвертое июля, и мы с родителями отправились в пригород Нью-Джерси к нашим родственникам. Мы редко с ними виделись. Они считали себя правоверными евреями и были довольно невысокого мнения о нас, исповедовавших реформистский иудаизм. Однако в тот день они пригласили нас на пикник, и мы согласились: поездка на море все равно сорвалась.

По прихоти судьбы там же очутились Белла и ее родители, хотя, как и мы, они жили в двадцати пяти милях от Черри-Хилла и в этот городишко их занесло по чистой случайности: компания Фредерика устроила там что-то типа барбекю. С Беллой мы повстречались под деревом. В голубеньком кружевном платьице, белых кроссовках и с алым бантом в волосах она выглядела настоящей француженкой, и мне даже почудился легкий акцент в том, как она произносила слова, что, впрочем, оказалось неправдой. Акцента у Беллы не было, просто до того дня я ни разу не общалась с людьми, говорившими не совсем так, как принято в Филадельфии.

– Она нам все уши о тебе прожужжала. Я испугалась, что вы больше никогда не увидитесь, и поэтому мы отправили ее в Харритон.

– Что значит – вы отправили ее в Харритон? – медленно переспрашиваю я.

– Мы боялись, что Белла останется без друзей. И когда она познакомилась с тобой, у нас не хватило духу разлучить вас. Твоя мама сказала, что осенью ты пойдешь в Харритон, вот мы и отдали туда Беллу.

– Из-за меня?

Джилл вздыхает. Поправляет шарф.

– Знаю, я не очень хорошая мать. Просто ужасная. Порой мне кажется, что поручить Беллу твоим заботам было единственным верным решением, которое я приняла в жизни.

К моим глазам подступают слезы. Они жгут. Они щиплют мне веки, словно жала крошечных пчел.

– Вы нужны Белле, – шепчу я.

Джилл упрямо мотает головой.

– Ты знаешь ее намного лучше, чем я. Да и что я могу ей теперь предложить?

Я наклоняюсь. Накрываю ладонью ее руку. Джилл непроизвольно вздрагивает: похоже, она давно отвыкла от теплых, дружеских прикосновений.

– Себя, Джилл, себя.

Глава тридцать девятая

Джилл приходит вместе со мной. Она мнется в коридоре, и Белла кричит из спальни:

– Данни? Кто там?

– Это я, мама, – отвечает Джилл.

Я ухожу. Оставляю их наедине. Бреду по улице, когда звонит моя мама.

– Данни? Как Белла?

И в ту самую секунду, когда я слышу ее голос, я начинаю рыдать. Я рыдаю по своей лучшей подруге, которая там, наверху в квартире, задыхаясь, борется за свою жизнь. Я рыдаю по своей матери, которая слишком хорошо знает, как велико и неизбывно это горе, как невыносимо тяжела эта ноша для человеческих плеч. Я рыдаю по своей потерянной любви, несостоявшейся свадьбе, по будущему, которому не суждено сбыться.

– Милая моя девочка, – бормочет мама. – Как я тебя понимаю.

– Я рассталась с Дэвидом, – всхлипываю я.

– Надо же, – бесстрастно произносит она, словно ждала чего-то подобного. – А почему?

– Потому что мы так и не поженились.

– Верно. Вы так и не поженились.

Некоторое время мы молчим.

– Как ты, Данни?

– Не очень хорошо.

– Ну, это все-таки лучше, чем совсем плохо. Тебе чем-нибудь помочь?

Простой вроде бы вопрос. Вопрос, который мама задавала на протяжении всей моей жизни. Тебе помочь с домашкой? Помочь оплатить кредит на машину? Помочь поднять корзину с бельем наверх?

Мама так часто предлагала мне помощь, что я напрочь позабыла о сакральной сущности вопроса «Тебе чем-нибудь помочь?», о его значимости. Я шла по жизни и блаженно не замечала, какой всепоглощающей любовью меня окружали, как скромно вплетали в ткань моего существования эти светлые нити любви. Но вот я прозрела. И увидела их.

– Да, – отвечаю я.

Мама говорит, что напишет Дэвиду и позаботится о том, чтобы нам, где только возможно, возместили убытки. Она обзвонит всех приглашенных на свадьбу и вернет купленные нами товары. Это моя мама. Она всегда поможет. Она никогда не оставит в беде.

Я поднимаюсь в квартиру Беллы. Джилл ушла. Аарона не видно. Наверное, он работает в гостиной. Я подкрадываюсь к двери в комнату Беллы. Белла не спит.

– Данни, – мягко шелестит она.

– Да?

– Иди сюда.

Я обхожу ее кровать и присаживаюсь с краю. Сердце кровью обливается глядеть на нее. Исчезли мягкие и плавные изгибы тела, исчезла плоть и манящая таинственность, исчезло все. Остались только кожа да кости.

– Твоя мать ушла? – уточняю я.

– Спасибо, Данни, – вместо ответа улыбается Белла.

Я осторожно беру ее за руку.

– Ты помнишь звезды? – спрашивает она.

Я растерянно моргаю – какие звезды? Те, что сияли ей однажды на пляже? Или звезды сами по себе? Или какие-то совсем иные, невидимые мне звезды?

– Звезды? – бестолково переспрашиваю я.

– Да, в твоей комнате.

– А, на потолке. Приклеенные.

– Помнишь, как мы пытались их сосчитать?

– И ни разу не сосчитали. У нас не получалось их разделить.

– Я скучаю по ним…

Я крепко стискиваю ее ладонь. Как бы мне хотелось обнять ее всю, целиком, загородить собой, прижать к своей груди и сохранить ее, сберечь, не дать ей уйти.

– Данни, нам надо поговорить об… Об этом…

У меня отнимается язык. По щекам бегут слезы. Мир вокруг нас становится холодным и мокрым. Безнадежно мокрым. Мы никогда не просохнем от этих слез.

– О чем об этом? – отчаянно глупо спрашиваю я.

– О том, что я умираю.

Я оборачиваюсь к Белле. Она с трудом откидывает голову и смотрит на меня своими глазами. Чудесными, восхитительными глазами, красотой которых я упивалась почти всю свою жизнь. Но вот же они, здесь. Вот же она, прямо передо мной. Нет, нельзя допустить и мысли, что вскоре ее здесь не будет.

И все же… Вскоре ее здесь не будет. Она умирает. Мы обе это прекрасно знаем. Я не в силах ей лгать. Мы должны быть честны друг с другом.

– Мне это не нравится, – ворчу я. – Плохая идея.

Белла смеется, но тотчас давится кашлем. У нее забиты легкие.

– Прости! – Я подскакиваю к инфузионной помпе, проверяю показатели на мониторе. Даю Белле время отдышаться.

– Это ты меня прости, – хрипит она.

– Белла, не надо, пожалуйста.

– Нет. Прости меня. Я хотела быть рядом с тобой. Видеть все, что происходит в твоей жизни.

– Но ты всегда была рядом. Ты видела все в моей жизни.

– Нет, не все… – Я чувствую, как Белла шарит под одеялом, нащупывая мою руку. Я протягиваю ей ладонь. – Я не видела в твоей жизни любви.

Мне на память приходит Дэвид, наша старенькая съемная квартира и слова Беллы: «Потому что именно так – безрассудно и всепоглощающе – ты любишь меня».

– Ты никогда не любила, – упорствует Белла. – А я хочу, чтобы ты встретила настоящую любовь.

– Ты ошибаешься, – качаю я головой.

– А вот и нет. Ты никогда не сходила с ума от любви. Тебе никогда не разбивали сердце.

Я думаю о Белле. О Белле в парке. Белле в школе. Белле на пляже. Белле, валяющейся на полу в моей первой нью-йоркской квартире. Белле, танцующей под дождем с бутылкой вина в руке. Белле, топающей по пожарной лестнице в три часа ночи. Белле, звонящей мне накануне Нового года из Парижа. Я думаю о Белле. И только о ней.

– Нет, – тихо говорю я одними губами. – Разбивали.

У Беллы пресекается дыхание. Она смотрит на меня, и в ее глазах я вижу все: каскад воспоминаний о годах нашей дружбы и томительные десятилетия моего одиночества, жизни без нее.

– Так нечестно, – вздыхает она.

– Да. Нечестно.

Волна неимоверной слабости накрывает нас обеих и тащит за собой на дно. Ладошка Беллы в моей руке становится все мягче и мягче.

Глава сороковая

Наступает четверг. Я сплю. Аарон лежит на диване. Джилл и сиделка дежурят у постели Беллы. Я нахожусь в пяти метрах от ее спальни, но не рядом с ней, и самые горестные, нескончаемо долгие последние мгновения ее жизни проходят мимо меня. Когда я просыпаюсь, Беллы уже нет.

Джилл организовывает похороны. Фредерик прилетает из Парижа. С одержимостью, достойной лучшего применения, они выбирают цветы. Фредерик хочет, чтобы церемония прощания была в кафедральном соборе. В сопровождении оркестра из восьми музыкантов. Где в Манхэттене отыскать полноценный госпел-хор?

– Какие-то пляски на костях, – сетует Аарон.

Два дня спустя, как она покинула нас, далеко за полночь мы сидим в ее квартире и накачиваемся вином. Вливаем его в себя литрами. Я не просыхаю уже сорок восемь часов.

– Не этого она бы хотела.

Наверное, думаю я, он имеет в виду похороны. Хотя – кто его знает? Может, ему претит вся эта разыгравшаяся вакханалия. И ведь он прав.

– Тогда давай сделаем так, как хотела бы она, – решительно предлагаю я. – Оторвемся по полной.

– И восславим жизнь?

Я морщусь. Я не желаю ничего восславлять. Почему такое случается в жизни? Разве это справедливо?

Однако Белла любила жизнь такой, какова она есть. Упивалась каждым ее мгновением. Каждой секундой своего существования на земле. Она любила рисовать и путешествовать. Любила крок-месье. Любила сгонять на выходные в Париж, на недельку в Марокко или на Лонг-Айленд, чтобы насладиться закатом. Она любила своих друзей, любила собирать их вместе и, беспрестанно наполняя их бокалы, брать с них обещание остаться на всю ночь. Да, она бы с радостью восславила жизнь.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Да будет так.

– Где?

Где-нибудь высоко-высоко, на крыше с террасой. Откуда любимый ею город будет как на ладони.

– У тебя осталась проходка от того дома?

* * *

Пятнадцатое декабря. Два дня спустя. Мы стоически выдерживаем похороны. Родственников. Погребальные речи. Проглатываем обиду, когда нас оттесняют на задний план, отодвигают в сторону. Вы члены семьи?

Выдерживаем бесконечные переезды. Огонь и камень, бумажную волокиту. Документы, письма и телефонные звонки. «Что? – слышим мы в трубке. – Нет! Только не это! Не может такого быть! Мы даже не знали, что она больна».

Фредерик не станет закрывать галерею. Они найдут управляющего. Галерея продолжит носить ее имя. «Лофт – далеко не единственное, что ты успела закончить», – мысленно обращаюсь я к Белле. Где были мои глаза? Почему я не замечала очевидного? Того, как она мастерски руководила галереей. Почему я не говорила ей об этом? Почему только сейчас, пересматривая ее жизнь в новом свете, я наконец вижу все ее удивительные свершения?

Мы собираемся в сумерках. Берг и Карл, друзья нашей безбашенной нью-йоркской юности начала двухтысячных. Морган и Ариэль. Девчушки из галереи. Два парижских приятеля Беллы, пара подруг из колледжа. Хорошие знакомые, с которыми она регулярно пересекалась на литературных чтениях. Все те люди, которые любили ее, тянулись к ее трепетной и нежной душе, восхищались ею, такой живой, цветущей и радостной.

Мы стоим на террасе, дрожим, кутаемся от холода в пальто, но и не думаем никуда уходить. Нам нужен воздух. Простор. Мы рассредоточились по террасе, образовав некое подобие полукруга. Морган вновь наполняет вином мой бокал. Ариэль многозначительно покашливает.

– Можно я кое-что вам прочту? – спрашивает она.

– Конечно, – подбадриваю ее я.

Из них двоих Ариэль более сдержанная и робкая.

– Месяц назад Белла прислала мне стихотворение, – начинает она. – И попросила прочитать его. Белла была не только великим художником, но и, не побоюсь этого слова, великим писателем. Была… – Ариэль негодующе встряхивает головой. – Но, так или иначе, сегодня вечером я хотела бы поделиться ее творчеством со всеми вами.

Она прочищает горло. Читает:

За облаками, за горизонтом,

За горами с духмяной травой, позади изумрудных холмов,

Что зелень вершин в небесную твердь поднимают,

Есть кусочек земли.

Мы там были с тобою вдвоем…

Не велик он, но он и не мал.

Ты могла бы построить там дом,

Только нужен ли он – я не знаю.

Мы и так там прекрасно живем.

И когда опускается ночь

И город отходит ко сну,

Я всегда там с тобой. Тебя жду.

Мы хохочем, нам все трын-трава,

В этой жизни лишь важно одно.

– А что важно? – спрошу я тебя.

– Мы, – ответишь мне ты. – Ты и я.

Несколько минут все мы храним молчание. Я знаю этот «кусочек земли». Эту окруженную горами долину, текущую по ней реку и нависший над ней туман. Место бесконечного покоя и умиротворения. Мой лофт.

Я плотнее запахиваю пальто. Холод пробирает меня до костей, но это и хорошо. Впервые после всех кошмаров этой недели я чувствую себя живой, из плоти и крови. Берг выходит вперед и читает отрывок из поэмы Чосера, строки, полюбившиеся Белле в выпускном классе. Читает виртуозно, на разные голоса. Мы смеемся.

Мы пьем шампанское и хрустим ее любимыми бисквитами, которые пекут в булочной на Бликер-стрит. Есть еще пицца из «Рубиросы», но к ней никто не притрагивается. У нас пропал аппетит. И чтобы вернуть его, нам нужна Белла и ее чарующая, преисполненная жизни улыбка.

Настает мой черед.

– Друзья, спасибо, что пришли, – прочувствованно говорю я. – Мы с Грегом уверены: Белла хотела бы, чтобы в последний путь ее проводили любящие ее сердца. И сделали бы это просто, без лишнего пафоса.

– Хотя Пафос Белле вообще-то нравился, – лукаво замечает Морган. – Особенно тот, что на Кипре.

Мы хохочем.

– Да, нравился, – соглашаюсь я. – Белла, словно задорный, звонкий заводила-дух, всех заражала весельем и радостью, никого не оставляя равнодушным. Я буду скучать по ней. Вечно.

Над городом проносится ветер, и в его свисте мне слышится последнее «прощай» Беллы.

* * *

Мы остаемся на крыше, пока не превращаемся в ледышки. И только когда у нас совсем коченеют руки и синеют лица, мы решаем отправиться по домам. Я обнимаю Морган и Ариэль и говорю им «до встречи»: на следующей неделе они зайдут к нам и помогут разобрать вещи Беллы. Берг и Карл уходят. Девушки из галереи просят не забывать их и заходить почаще. Я обещаю. У них открылась новая выставка. Белла очень ею гордилась. Я непременно посмотрю ее.

Мы остаемся вдвоем с Аароном. Не спрашивая разрешения, он провожает меня и забирается со мной в такси. Мы молча едем в центр. На одном дыхании проскакиваем Бруклинский мост. В кои-то веки он мистически пуст. Ни скопления машин, ни пробок. Дорога свободна. Мы подкатываем к дому.

Теперь уже я вытаскиваю ключи.

Мы открываем двери, поднимаемся в лифте, заходим в квартиру. Все, против чего я так ожесточенно боролась, теперь творение моих собственных рук.

Я скидываю туфли, забираюсь в кровать, растягиваюсь на простыне. Я знаю, что с нами здесь приключится. Знаю, как мы проживем эти мгновения.

Глава сорок первая

Должно быть, я засыпаю, так как, открыв глаза, вижу перед собой Аарона, и в душе моей поднимается буря: осознание реальности, горечь потери, чувства утраты, воспоминания о последних месяцах обрушиваются на меня со страшной силой.

– Эй, – окликает меня Аарон. – С тобой все хорошо?

– Нет, – отвечаю я. – Все плохо.

Он вздыхает. Подходит ближе.

– Ты задремала.

– Что ты тут делаешь? – прерываю его я.

Я жду ответа. Откровенного признания. Пора выкладывать карты на стол.

– Да ладно тебе, – шутливо скалится он.

Почему? Он не желает примириться с неизбежным или отвечать на вопрос? Я теряюсь в догадках.

– Ты хоть знаешь, кто я?

Я хочу объяснить ему свой вопрос, но, похоже, он и без того его понимает. Догадывается, что я уже не та, что прежде. Что произошедшее – происходящее – между нами происходит не по моей прихоти или воле. Что я никогда не предала бы ее. Но она ушла, и я не знаю, что мне делать. Как разобраться с оставшимся после нее наследием.

– Данни… – Он опирается коленом о кровать. – Почему ты об этом спрашиваешь? Что с тобой?

– Мысли путаются, – жалуюсь я. – Никак не соображу, где я.

– Бывает. Вечер удался на славу, согласна?

Не то слово. Белле он пришелся бы по нраву. Подобные встречи были в ее духе. Случайные, душевные, на верхотуре, с бесподобной панорамой Манхэттена.

– Да, – соглашаюсь я. – Верно.

Я поворачиваюсь к телевизору. Диктор предрекает бурю и до восемнадцати сантиметров осадков в виде снега. Буря… Вот-вот разразится буря…

– Есть хочешь? – спрашивает Аарон.

Сегодня вечером никто из нас ничего не ел.

– Нет, – отмахиваюсь я, но Аарон настаивает, что нам необходимо перекусить, и мой продажный желудок довольно урчит. – Ну, да, да. Я умираю от голода.

Вслед за Аароном я плетусь в гардеробную. Побыстрее бы стащить с себя платье. Аарон выдвигает один из ящиков и достает спортивные штаны и футболку – единственные его вещи, которые он не успел забрать после того, как отремонтировал лофт.

– Я переехала в Дамбо!

Я с изумлением качаю головой. Аарон хмыкает. Все это настолько невероятно, что мы не можем удержаться и, словно сговорившись, дружно покатываемся от хохота. Итак, пять лет спустя я оставила Марри-Хилл и Грамерси и очутилась в Дамбо!

Я переодеваюсь, ополаскиваю и увлажняю кремом лицо. Возвращаюсь в гостиную. Аарон из кухни кричит, что сварит нам макароны.

На стуле висят его небрежно наброшенные брюки. Я расправляю их, и мне в руку выскальзывает бумажник. Открываю его. Вижу визитку кафешки «Стамптаун» и – фотографию Беллы. Она улыбается, ее растрепанные волосы развеваются на ветру, словно ленты майского дерева. Я помню этот снимок – я же ее тогда и снимала. Летом. На пляже в Амагансетте. Сто лет назад.

Заверив Аарона, что песто – лучшая приправа для макарон, я усаживаюсь за барную стойку.

– А я до сих пор работаю юристом? – устало интересуюсь я.

Вот уже недели две, как я не переступала порог офиса.

– Разумеется.

Аарон приглашающе помахивает открытой бутылкой вина, и я киваю. Он наполняет мой бокал.

Мы приступаем к еде. Вкусная и плотная пища – как раз то, что нам сейчас нужно. По моему телу разливается тепло, и вскоре я ощущаю приятную сытость. Расправившись с макаронами, мы берем бокалы и перемещаемся в другую часть лофта. Но я еще не готова, нет. Я усаживаюсь в голубое кресло. Раздумываю – может, лучше уйти? Избежать того, что должно произойти между нами?

Я вскакиваю и устремляюсь к двери.

– Ты куда? – окликает меня Аарон.

– В магазин, куплю что-нибудь к чаю.

– К чаю?

Аарон настигает меня. Обхватывает ладонями мое лицо, как и тогда, несколько недель назад, на противоположном конце Земли.

– Останься. Прошу тебя.

И я остаюсь. Кто бы сомневался. Я так долго к этому шла. Я растворяюсь в нем, как капля воды растворяется в океане. Нам некуда деваться. Все предопределено и уже давным-давно случилось. И мы отдаемся на волю волн.

Он обнимает меня, начинает целовать. Вначале робко, затем все напористее, словно пытаясь донести до меня какое-то признание, прорваться через невидимую преграду.

Мы срываем одежду.

Он прижимается ко мне, и я чувствую тепло и бархатистость его кожи, его растущее нетерпение. Он распаляется. Его нежные прикосновения сменяются жгучими, пламенными ласками. Мне кажется, еще немного – и все вокруг нас полыхнет огнем. Мне хочется кричать. Хочется разорвать связующую нас нить.

Не разжимая объятий, мы падаем на кровать. Ту самую кровать, которую Белла купила, чтобы скрепить наши узы – узы, зародившиеся благодаря ей. Аарон гладит мои плечи и грудь. Приникает к шее и целует впадинку у ключицы. Какой же он тяжелый. Какой же он настоящий. Отрывисто дыша, он зарывается в мои волосы, шепчет мое имя. Как жаль, что вскоре это закончится. Как жаль, что такие мгновения не длятся вечно.

И когда он в изнеможении падает на меня, дрожа от недавнего возбуждения, продолжая целовать, ласкать и баюкать меня, меня озаряет, словно молнией. Мне открывается истина. Я наблюдаю ее везде, в каждой мелочи. Я читаю ее по звездам.

Я знала ее и раньше, пять долгих лет я хранила ее в себе. Я даже видела этот самый миг: себя и лежащего рядом Аарона. Видела, но не понимала. Не понимала до самой последней минуты, до 23:59.

Я наперед знала, что произойдет, но так и не сумела уловить смысл произошедшего.

Я гляжу на свою руку. На кольцо, надетое на средний палец. Само собой, это кольцо Беллы, а не мое. Я взяла его, чтобы ощущать ее близость.

То самое платье – траурный наряд.

То самое чувство…

Необъятное, беспредельное, неодолимое. Такое огромное, что еще немного, и оно заполнит весь лофт, вдребезги разобьет окна. Это… не любовь. Я ошиблась. Ошиблась, потому что не знала всей правды. Не подозревала, что же в действительности приведет нас сюда. Нет, не любовь, а…

…горечь утраты.

* * *

Минутная стрелка перескакивает на одно деление.

Послесловие

Недвижно, молча мы лежим с Аароном. Неловкости мы не испытываем: думаю, мы оба понимаем, что прятаться некуда и от себя нам не убежать.

– Она лопнет со смеху, – говорит Аарон. – Согласна?

– Согласна. Если, конечно, вначале меня не прибьет.

Аарон протягивает руку к моему животу, но вдруг отдергивает ее и сжимает мою ладонь.

– От нее ничего не утаишь.

– Да уж… – Не отводя от него глаз, я перекатываюсь на бок. Мы просто двое людей, которых свела вместе горечь утраты. И все же я спрашиваю: – Ты останешься?

Он улыбается, гладит меня по голове, заправляя за ухо выбившуюся прядь.

– Я не могу.

– Я знаю.

Я хочу обвиться вокруг него, согреться в его объятиях, переждать разыгравшуюся бурю. Хочу, но… Какой в этом толк? У него своя дорога. У него своя боль. Наша близость помогла нам не скатиться в пучину отчаяния, но все это уже в прошлом. То, что с нами стряслось, мы воспринимаем по-разному. Нам не понять друг друга. Мы идем несхожими путями. Всегда ими шли.

Я оглядываю лофт. Рай на земле, созданный для меня Беллой.

– Куда ты пойдешь? – рассеянно спрашиваю я.

Конечно, ему есть куда идти. У него есть дом, личная жизнь, которую он вел до тех самых пор, пока неумолимый вихрь судьбы не закружил его в водовороте событий и не забросил сюда. В этот день, в шестнадцатое декабря 2025 года. В этот самый лофт. Где вы себя видите через пять лет?

– Может, пообедаем завтра? – спрашивает он, выпрямляется и целомудренно, под одеялом, натягивает брюки.

– Почему нет? Было бы классно.

– Сделаем это нашей еженедельной традицией, – предлагает он, возможно тем самым выстраивая между нами границы. Границы дружбы.

– Чудесно.

Я рассматриваю кольцо на своем пальце. Как же невыносимо расставаться с ним. С залогом любви. Но ведь это не мой залог, а его.

– Держи. – Я снимаю кольцо. – Оно принадлежит тебе.

Аарон качает головой.

– Белла хотела бы, чтобы ты…

– Нет, не хотела бы. Оно твое.

Он кивает, благодарит меня и забирает кольцо.

Затем поднимается и натягивает рубашку. Я поспешно одеваюсь.

Он идет к двери, но на полпути, словно что-то сообразив, останавливается.

– Хочешь, можем допить вино. Если тебе невмоготу здесь одной.

Я обдумываю его предложение. Обдумываю, что ждет меня в этом пространстве. В этом времени. Этой ночью.

– Не стоит. Со мной все хорошо, – беззастенчиво вру я.

В молчании мы пересекаем лофт, легко ступая по холодному бетонному полу.

Аарон обнимает меня. Я замираю в его крепких, сильных объятиях, но вспыхнувшая между нами искра погасла, и бешеная кинетическая энергия, толкнувшая нас друг к другу, безвозвратно исчезла.

– Счастливого пути, – желаю я ему напоследок, и он уходит.

Я замираю. Не отвожу взгляд от двери. Интересно, увидимся ли мы с ним завтра или я отправлю ему сообщение с извинениями? Станет ли это началом конца наших с ним отношений? Не знаю. Я не имею никакого понятия, что произойдет дальше.

Около часа я брожу по квартире, трогая все, что попадается под руку. Зеленые столешницы из мелкозернистого мрамора. Шкафы из черного дерева. Стулья из вишневого. Я всегда предпочитала белую мебель, но Белла раскусила меня, поняла, что в глубине души я тоскую по цвету. Я подхожу к оранжевому комоду и замечаю фотографию в рамочке. Две девочки-подростка, обнявшись, позируют перед белым домишком с голубым навесом.

Я смеюсь от горькой иронии. Истерично всхлипываю от щемящей грусти. Шепчу:

– Ты была права…

Даже теперь, когда ее больше нет, нити нашей дружбы продолжают ткать гобелен моей жизни.

Я выглядываю в окно. Расположенный напротив «Галапагос» заметает снегом. Первый снегопад в этом году. Я ставлю фоторамку на место. Смахиваю с ресниц слезы. Надеваю резиновые сапоги, вытаскиваю из гардеробной куртку и шарф, хватаю ключи. Дверь. Лифт. Улица.

И – никого вокруг. Слишком поздно. Да и чего еще ждать от Дамбо в снежную ночь. Но вот впереди, на расстоянии одного квартала, я замечаю огонек. Иду на его зов и вижу кондитерскую.

Захожу. Женщина за прилавком водит шваброй по полу. Внутри тепло и уютно, льется мягкий свет. Женщина не шипит на меня, что они закрыты. Кондитерская работает, и я с интересом изучаю меню, написанное мелом на доске. Сэндвичи, большинство из которых я никогда не пробовала. О нет, я не голодна, но не мешает подумать, что выбрать с утра пораньше – яичный салат в бейгле или ржаник с тунцом. Отведать на завтрак что-нибудь новенькое, неизведанное: например, сэндвич с яйцом, помидорами и чеддером вприкуску с веточкой увядшей руколы.

Позади меня над дверью по-рождественски весело тренькают колокольчики.

Я оборачиваюсь. А вот и он…

– Данни! – восклицает доктор Шоу. – Какими судьбами!

Открытое лицо, раскрасневшиеся от мороза щеки. Вместо медицинского костюма – джинсы и распахнутая у ворота куртка. Писаный красавец. А простота обращения, хоть и несколько старомодная, только придает ему шарма.

– О, доктор Шоу!

– Прошу, зовите меня просто – Марк.

Он протягивает руку. Я ее пожимаю. Мы просидим в кондитерской целый час, до самого закрытия, потягивая остывающий кофе. Он проводит меня до лофта. Скажет, что ужасно сожалеет о моей утрате. Что никак не ожидал увидеть меня в Дамбо. Неужели я жила тут все время? Я отвечу: нет, не жила, а только-только переехала. Он спросит, есть ли надежда снова встретиться со мной в той кондитерской. Я отвечу: да, возможно. Возможно.

Однако я тороплю события: все это случится лишь через час. А пока, по ту сторону полуночи, мы не знаем, что же нас ждет.

Да будет так. Пусть так все и будет.

Слова благодарности

Я бы хотела выразить особую признательность…

Моему редактору Линдси Саньетте, в которую, говоря фигурально, я влюбилась с первого взгляда. Линдси, ты сногсшибательная! Спасибо, что вынудила меня пользоваться словосочетанием «тот самый». Ибо ты – «та самая»! А я… Я просто «та самая» счастливица!

Моему агенту Эрин Малоун, которая, вцепившись в меня мертвой хваткой, всячески поддерживает меня на литературном поприще и, при всем ко мне уважении, демонстрирует невероятное редакторское мастерство. Эрин, спасибо за твое чудесное умение видеть то, что пока еще скрыто от наших глаз, за твою искреннюю веру в меня. Как же мне повезло с тобой! Как же я тебе благодарна! И я заявляю всем и каждому: отделаться от меня вам не удастся – даже и не пытайтесь!

Моему продюсеру Дэну Фара за его желание двигаться вперед, самоотверженную преданность и непоколебимую веру в мое светлое будущее. Я горжусь нашей дружбой.

Моему агенту Дэвиду Стоуну за умение держать в узде всех и вся и никому не давать спуску. Не передать словами, как мне нужны твоя мудрость, верная направляющая рука и поддержка. Да, с тобой не забалуешь. Но да пусть так всегда и будет!

Всем-всем в издательстве «Атриа», а особенно Либби Макгуайр, которая приняла меня с распростертыми объятиями.

Спасибо Лауре Боннер, Кейтлин Махоуни и Матильде Форбз Уотсон за то, что вывели Данни и Беллу в свет и явили их миру.

Спасибо Кейтлин Олсон за уделенное мне время и внимание. Спасибо Эрике Нори за то, что она стала первостепеннейшим (ну и словечко!) человеком в нашей команде.

Спасибо Ракель Джонсон, чья горячая любовь всегда согревала нас.

Спасибо Ханне Браун Гордон, моей первой и незабвенной читательнице. Ты сказала, эта история – нечто особенное, отличное от всего, что раньше выходило из-под моего пера. Твои слова – бальзам на мою душу. Они так нужны мне. Они нужны мне всегда.

Спасибо Лексе Хилльер за отзывчивость и любовь. Описывая свой Нью-Йорк, я вспоминала нашу с тобой жизнь. И эти воспоминания навсегда останутся в моем сердце.

Спасибо Лорен Оливер за открытия и откровения.

Спасибо Эмили Хеддлесон! Такой великолепной ассистентки (босса) еще поискать!

Спасибо Морган Матсон, Джен Смит и Джулии Девиллерс, которые не давали мне забуксовать на ухабистой дороге и помогали одним махом преодолевать препятствия.

Спасибо Анне Равенелле за то, что держала меня в тонусе.

Спасибо Мелиссе Селигманн за творческое вдохновение. Без тебя не было бы и моих повестей. Ты в ответе за все!

Спасибо Даниэль Касирер за доброту и прощение. Я так благодарна за нашу повесть. За каждую главу в ней.

Спасибо Дженн Робинсон за горячие объятия и обжигающие оплеухи. Да благословит тебя Бог (да заберут тебя черти!) за то, что ты столь высоко поднимаешь проклятую планку.

Спасибо Сифу Дудовски. Раньше я не понимала, что это, и вот теперь во всеуслышание заявляю: это оно, «то самое». Самое длительное увлечение.

Спасибо моим родителям, не устающим изо дня в день доказывать мне свою безоговорочную любовь. Спасибо, что любите меня такой, какая я есть. Да прольется на вас благодать. Не найти слов, чтобы выразить вам свою глубочайшую признательность. Все в моей жизни – только благодаря вам.

Благодарственные строки своей последней книги The Dinner List («Список приглашенных») я закончила следующими словами: «Если Провидение сыграло с вами злую шутку, если любовь предала вас – не отчаивайтесь. Это не конец вашей истории». Теперь я хочу приписать к ним следующее: «Особенно когда наступила полночь. Смело идите вперед навстречу тому, что стремится навстречу вам».

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Киселева

Шеф-редактор Анна Неплюева

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Литературный редактор Анастасия Таммен

Арт-директор Яна Паламарчук

Верстка обложки Мария Кондратьева

Леттеринг Анна Цымбал

Корректоры Евлалия Мазаник, Елена Гурьева

В коллаже на обложке и в блоке используются иллюстрации:

© Pand P Studio / Shutterstock.com

© Reservoir Dots / Shutterstock.com

Используются по лицензии от Shutterstock.com

Author Photo © Ann Molen

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Content

Ребекка Сёрл
Через пять лет

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Послесловие

Слова благодарности

Над книгой работали