Роберт Шекли

Абсолютное оружие

© А. Д. Иорданский (наследник), перевод, 1965, 1983

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2015, 2021

© Нат Аллунан, перевод, 2021

© А. В. Санин, перевод, 1978, 1984

© В. И. Баканов, перевод, 1984, 1988, 1990, 1991, 1997

© М. А. Черняев, перевод, 1994

© Г. В. Соловьева, перевод, 2021

© А. В. Новиков, перевод, 2015

© Д. С. Кальницкая, перевод, 2021

© А. К. Смирнов, перевод, 2015

© В. Т. Бабенко, перевод, 1984

© И. Г. Гурова (наследник), перевод, 1973

* * *

«Особый старательский»

Пескоход мягко катился по волнистым дюнам. Его шесть широких колес поднимались и опускались, как грузные крупы упряжки слонов. Невидимое солнце палило сквозь мертвенно-белую завесу небосвода, изливая свой жар на брезентовый верх машины и отражаясь от иссушенных песков.

«Только не спать», – сказал себе Моррисон, выправляя по компасу курс пескохода.

Вот уже двадцать первый день он ехал по Скорпионовой пустыне Венеры, двадцать первый день боролся со сном за рулем пескохода, который, качаясь из стороны в сторону, переваливал через одну песчаную волну за другой. Ехать по ночам было бы легче, но здесь слишком часто приходилось объезжать крутые овраги и валуны величиною с дом. Теперь он понимал, почему в пустыню направлялись по двое: один вел машину, а другой тряс его, не давая заснуть.

«Но в одиночку лучше, – напомнил себе Моррисон. – Вдвое меньше припасов, и не рискуешь случайно оказаться убитым».

Он начал клевать носом и заставил себя рывком поднять голову. Перед ним, за поляроидным ветровым стеклом, плясала и зыбилась пустыня. Пескоход бросало и качало с предательской мягкостью. Моррисон протер глаза и включил радио.

Это был крупный, загорелый, мускулистый молодой человек с коротко остриженными черными волосами и серыми глазами. Он наскреб двадцать тысяч долларов и приехал на Венеру, чтобы здесь, в Скорпионовой пустыне, сколотить себе состояние, как это делали уже многие до него. В Престо – последнем городке на рубеже пустыни – он обзавелся снаряжением и пескоходом, после чего у него осталось всего десять долларов.

В Престо десяти долларов ему хватило как раз на то, чтобы выпить в единственном на весь город салуне. Моррисон заказал виски с содовой, выпил с шахтерами и старателями и посмеялся над россказнями старожилов про стаи волков и эскадрильи прожорливых птиц, что водились в глубине пустыни. Он знал все о солнечной слепоте, тепловом ударе и о поломке телефона. Он был уверен, что с ним ничего подобного не случится.

Но теперь, пройдя за двадцать один день тысячу восемьсот миль, он научился уважать эту безводную громаду песка и камня площадью втрое больше Сахары. Здесь и в самом деле можно погибнуть!

Но можно и разбогатеть; именно это и намеревался сделать Моррисон.

Из приемника послышалось гудение. Повернув регулятор громкости до отказа, он едва расслышал звуки танцевальной музыки из Венусборга. Потом звуки замерли, и слышно было только гудение.

Моррисон выключил радио и крепко вцепился в руль обеими руками. Разжал одну руку, взглянул на часы; девять пятнадцать утра. В десять тридцать он сделает остановку и вздремнет. В такую жару нужно отдыхать. Но не больше получаса. Где-то впереди ждет сокровище, и его нужно найти, прежде чем истощатся припасы.

Там, впереди, непременно должны быть выходы драгоценной золотоносной породы! Вот уже два дня, как он напал на ее следы. А что, если он наткнется на настоящую жилу, как Кэрк в восемьдесят девятом году или Эдмондсон и Арслер в девяносто третьем? Тогда он сделает то же, что сделали они: закажет «Особый старательский» коктейль, сколько бы с него ни содрали.

Пескоход катился вперед, делая неизменные тридцать миль в час, и Моррисон заставил себя внимательно вглядеться в опаленную жаром желтовато-коричневую местность. Вон тот выход песчаника точь-в-точь такого же цвета, как волосы Джейни.

Когда он доберется до богатых залежей, то вернется на Землю; они с Джейни поженятся и купят себе ферму в океане. Хватит с него старательства. Только бы одну богатую жилу, чтобы купить кусок глубокого синего Атлантического океана. Кое-кто может считать рыбоводство скучным занятием, но его вполне устраивает.

Он живо представил себе, как стада макрелей пасутся в планктонных садках, а он сам со своим верным дельфином посматривает, не сверкнет ли серебром хищная барракуда и не покажется ли из-за коралловых зарослей серо-стальная акула…

Моррисон почувствовал, что пескоход бросило вбок. Он очнулся, судорожно сжал руль и изо всех сил выдернул его. Пока он дремал, машина съехала с рыхлого гребня дюны. Сильно накренившись, пескоход цеплялся колесами за гребень. Песок и галька летели из-под широких колес, которые с визгом и воем начали вытягивать машину вверх по откосу.

И тут обрушился весь склон дюны.

Моррисон повис на руле. Пескоход завалился набок и покатился вниз. Песок сыпался в рот и в глаза. Отплевываясь, Моррисон не выпускал руля из рук. Потом машина еще раз перевернулась и провалилась в пустоту.

Несколько мгновений Моррисон висел в воздухе. Потом пескоход рухнул на дно сразу всеми колесами. Моррисон услышал треск – это лопнули обе задние шины. Он ударился головой о ветровое стекло и потерял сознание.

Очнувшись, он прежде всего взглянул на часы. Они показывали десять тридцать пять.

«Самое время вздремнуть, – сказал себе Моррисон. – Но пожалуй, лучше я сначала выясню обстановку».

Он обнаружил, что находится на дне неглубокой впадины, усыпанной острыми камешками. От удара лопнули две шины, разбилось ветровое стекло и сорвало дверцу. Снаряжение было разбросано вокруг, но как будто оставалось невредимым.

«Могло быть и хуже», – сказал себе Моррисон.

Он нагнулся и внимательно оглядел шины.

«Оно и есть хуже», – добавил он.

Обе лопнувшие шины были так изодраны, что починить их было уже невозможно. Оставшейся резины не хватило бы и на детский воздушный шарик. Запасные колеса он использовал еще десять дней назад, пересекая Чертову Решетку. Использовал и выбросил. Двигаться дальше без шин он не мог.

Моррисон вытащил телефон, стер пыль с черного пластмассового футляра и набрал номер гаража Эла в Престо. Через секунду засветился маленький видеоэкран. Он увидел длинное, угрюмое лицо, перепачканное маслом.

– Гараж Эла. Эдди у аппарата.

– Привет, Эдди. Это Том Моррисон. С месяц назад я купил у вас пескоход «Дженерал моторс». Помните?

– Конечно помню, – ответил Эл. – Вы тот самый парень, что поехал один по Юго-Западной тропе. Ну как ведет себя таратайка?

– Прекрасно. Машина что надо. Я вот по какому делу…

– Эй, – перебил его Эдди, – что с вашим лицом?

Моррисон провел по лбу рукой – она оказалась в крови.

– Ничего особенного, – сказал он. – Я кувыркнулся с дюны, и лопнули две шины.

Он повернул телефон, чтобы Эдди смог их разглядеть.

– Не починить, – сказал Эдди.

– Так я и думал. А запасные я истратил, когда ехал через Чертову Решетку. Послушайте, Эдди, вы не могли бы телепортировать мне пару шин? Сойдут даже реставрированные. А то мне без них не сдвинуться с места.

– Конечно, – ответил Эдди, – только реставрированных у меня нет. Я телепортирую новые по пятьсот за штуку. Плюс четыреста долларов за телепортировку. Тысяча четыреста долларов, мистер Моррисон.

– Ладно.

– Хорошо, сэр. Если сейчас вы покажете мне наличные или чек, который отошлете вместе с распиской, я буду действовать.

– В данный момент, – сказал Моррисон, – у меня нет ни цента.

– А счет в банке?

– Исчерпан дочиста.

– Облигации? Недвижимость? Хоть что-нибудь, что можно обратить в наличные?

– Ничего, кроме этого пескохода, который вы продали мне за восемь тысяч долларов. Когда вернусь, рассчитаюсь с вами пескоходом.

– Если вернетесь. Мне очень жаль, мистер Моррисон, но ничего не выйдет.

– Что вы хотите сказать? – спросил Моррисон. – Вы же знаете, что я заплачу за шины.

– А вы знаете законы Венеры, – упрямо сказал Эдди. – Никакого кредита! Деньги на бочку!

– Не могу же я ехать на пескоходе без шин, – сказал Моррисон. – Неужели вы меня бросите?

– Кто это вас бросит? – возразил Эдди. – Со старателями такое случается каждый день. Вы знаете, что делать, мистер Моррисон. Позвоните в компанию «Коммунальные услуги» и объявите себя банкротом. Подпишите бумагу о передаче им остатков пескохода, снаряжения и всего, что вы нашли по дороге. Они вас выручат.

– Я не хочу возвращаться, – ответил Моррисон. – Смотрите!

Он поднес аппарат к самой земле.

– Видите, Эдди? Видите эти красные и пурпурные крапинки? Где-то здесь лежит богатая руда!

– Следы находят все старатели, – сказал Эдди. – Проклятая пустыня полна таких следов.

– Но это богатое месторождение, – настаивал Моррисон. – Следы ведут прямо к залежам, к большой жиле. Эдди, я знаю, это очень большое одолжение, но если бы вы рискнули ради меня парой шин…

– Не могу, – ответил Эдди. – Я же всего-навсего служащий. Я не имею права телепортировать вам никаких шин, пока вы мне не покажете деньги. Иначе меня выгонят с работы, а может быть, и посадят. Вы знаете закон.

– Деньги на бочку, – мрачно сказал Моррисон.

– Вот именно. Не делайте глупостей и поворачивайте обратно. Может быть, когда-нибудь попробуете еще раз.

– Я двенадцать лет копил деньги, – ответил Моррисон. – Я не поверну назад.

Он отключил телефон и попытался что-нибудь придумать. Кому еще здесь, на Венере, он может позвонить? Только Максу Крэндоллу, своему маклеру по драгоценным камням. Но Максу негде взять тысячу четыреста долларов – в своей тесной конторе рядом с ювелирной биржей Венусборга он еле-еле зарабатывает на то, чтобы заплатить домохозяину, – где уж тут помогать попавшим в беду старателям.

«Не могу я просить Макса о помощи, – решил Моррисон. – По крайней мере до тех пор, пока не найду золото. Настоящее золото, а не просто его следы. Значит, остается выпутываться самому».

Он открыл задний борт пескохода и начал разгружать его, сваливая снаряжение на песок. Придется отобрать только самое необходимое: все, что он возьмет, предстоит тащить на себе.

Нужно взять телефон. Походный набор для анализов. Концентраты, револьвер, компас. И больше ничего, кроме воды, – столько, сколько он сможет унести. Все остальное придется бросить.

К вечеру Моррисон собрался в путь. Он с сожалением посмотрел на остающиеся двадцать баков с водой. В пустыне вода – самое драгоценное имущество, если не считать телефона. Но ничего не поделаешь. Напившись вдоволь, он взвалил на плечи тюк и направился на юго-запад, вглубь пустыни.

Три дня он шел на юго-запад, потом, на четвертый день, повернул на юг. Признаки золота становились все отчетливее. Никогда не показывавшееся из-за облаков солнце палило сверху, и мертвенно-белое небо смыкалось над Моррисоном, как крыша из раскаленного железа. Он шел по следам золота, а по его следам шел еще кто-то.

На шестой день он уловил какое-то движение, но это было так далеко, что он ничего не смог разглядеть. На седьмой день он увидел, кто его выслеживает.

Волки венерианской породы – маленькие, худые, с желтой шкурой и длинными, изогнутыми, будто в усмешке, челюстями – были одной из немногих разновидностей млекопитающих, которые обитали в Скорпионовой пустыне. Моррисон вгляделся и увидел рядом с первым волком еще двух.

Он расстегнул кобуру револьвера. Волки не пытались приблизиться. Времени у них было достаточно.

Моррисон все шел и шел, жалея, что не захватил с собой ружье. Но это означало бы лишние восемь фунтов, а значит, на восемь фунтов меньше воды.

Раскидывая лагерь на закате восьмого дня, он услышал какое-то потрескивание. Он резко повернулся и заметил в воздухе, футах в десяти справа от себя, на высоте чуть больше человеческого роста, маленький вихрь, похожий на водоворот. Вихрь крутился, издавая характерное потрескивание, всегда сопровождавшее телепортировку.

«Кто бы это мог мне что-то телепортировать?» – подумал Моррисон, глядя, как вихрь медленно растет.

Телепортировка предметов со стационарного проектора в любую заданную точку была обычным способом доставки грузов на огромные расстояния Венеры. Телепортировать можно было любой неодушевленный предмет. Одушевленные предметы телепортировать не удавалось, потому что при этом происходили некоторые незначительные, но непоправимые изменения молекулярного строения протоплазмы. Кое-кому пришлось убедиться в этом на себе, когда телепортировка только еще входила в практику.

Моррисон ждал. Воздушный вихрь достиг трех футов в диаметре. Из него показался хромированный робот с большой сумкой.

– А, это ты, – сказал Моррисон.

– Да, сэр, – сказал робот, окончательно высвободившись из вихря. – Уильямс-четыре с венерианской почтой к вашим услугам.

Робот был среднего роста, с тонкими ногами и плоскими ступнями, человекоподобный и наделенный добродушным характером. Вот уже двадцать три года он представлял собой все почтовое ведомство Венеры – сортировал, хранил и доставлял письма. Он был построен основательно, и за все двадцать три года почта ни разу не задержалась.

– К сожалению, в пустыню почта заглядывает только дважды в месяц, но уж зато приходит вовремя, а это самое ценное. Вот для вас. И вот. Кажется, есть еще одно. Что, пескоход сломался? – спросил робот.

– Ну да, – ответил Моррисон, забирая свои письма.

Уильямс-4 продолжал рыться в сумке. Хотя старый робот был прекрасным почтальоном, он слыл самым большим болтуном на всех трех планетах.

– Где-то здесь было еще одно, – сказал Уильямс-4. – Плохо, что пескоход сломался. Теперь уж пескоходы пошли не те, что во времена моей молодости. Послушайтесь доброго совета, молодой человек. Возвращайтесь назад, если у вас еще есть такая возможность.

Моррисон покачал головой.

– Глупо, просто глупо, – сказал старый робот. – Если б вы повидали с мое… Сколько раз мне попадались вот такие парни – лежат себе на песке в высохшем мешке из собственной кожи, а кости изгрызли песчаные волки и грязные черные коршуны. Двадцать три года я доставляю почту прекрасным молодым людям вроде вас, и каждый думает, что он необыкновенный, не такой, как другие.

Зрительные ячейки робота затуманились воспоминаниями.

– Но они такие же, как и все, – продолжал Уильямс-4. – Все они одинаковы, как роботы, сошедшие с конвейера, особенно после того, как с ними разделаются волки. И тогда мне приходится пересылать письма и личные вещи их возлюбленным на Землю.

– Знаю, – ответил Моррисон. – Но кое-кто остается в живых.

– Конечно, – согласился робот. – Я видел, как люди сколачивали себе одно, два, три состояния. А потом умирали в песках, пытаясь составить четвертое.

– Только не я, – ответил Моррисон. – Мне хватит и одного. А потом я куплю себе подводную ферму на Земле.

Робот содрогнулся:

– Ненавижу соленую воду. Но каждому – свое. Желаю удачи, молодой человек.

Робот внимательно оглядел Моррисона – вероятно, прикидывая, много ли при нем личных вещей, – и полез обратно в воздушный вихрь.

Мгновение – и он исчез. Еще мгновение – исчез и вихрь.

Моррисон сел и принялся читать письма. Первое было от маклера по драгоценным камням Макса Крэндолла. Он писал о депрессии, которая обрушилась на Венусборг, и намекал, что может оказаться банкротом, если кто-нибудь из его старателей не найдет чего-нибудь стоящего.

Второе письмо было уведомлением от Телефонной компании Венеры. Моррисон задолжал за двухмесячное пользование телефоном двести десять долларов и восемь центов. Если эта сумма не будет уплачена немедленно, телефон подлежит отключению.

Последнее письмо, пришедшее с далекой Земли, было от Джейни. Оно было заполнено новостями о его двоюродных братьях, тетках и дядях. Джейни писала о фермах в Атлантическом океане, которые она присмотрела, и о чудном местечке, что она нашла в Карибском море недалеко от Мартиники. Она умоляла его бросить старательство, если оно грозит какой-нибудь опасностью; можно найти и другие способы заработать на ферму. Она посылала ему всю свою любовь и заранее поздравляла с днем рождения.

«День рождения? – спросил себя Моррисон. – Погодите, сегодня двадцать третье июля. Нет, двадцать четвертое. А мой день рождения первого августа. Спасибо, что вспомнила, Джейни».

В эту ночь ему снились Земля и голубые просторы Атлантики. Но под утро, когда жара усилилась, он обнаружил, что видит во сне многие мили золотых жил, оскаливших зубы песчаных волков и «Особый старательский».

Моррисон продолжал идти по дну давно исчезнувшего озера, где камни сменились песком. Потом снова пошли камни, мрачные, скрученные, изогнутые на тысячу ладов. Красные, желтые, бурые цвета плыли у него перед глазами. Во всей этой пустыне не было ни одного зеленого пятнышка.

Он все шел вглубь пустыни, вдоль хаотических нагромождений камней, а поодаль, с обеих сторон, за ним, не приближаясь и не отставая, шли волки.

Моррисон не обращал на них внимания. Ему доставляли достаточно забот отвесные скалы и целые поля валунов, преграждавшие путь на юг.

На одиннадцатый день, после того как он бросил пескоход, следы золота стали настолько заметными, что породу уже можно было промывать. Волки все еще преследовали его, и вода была на исходе. Еще один дневной переход – и все будет кончено.

Моррисон на мгновение задумался, потом распаковал телефон и набрал номер компании «Коммунальные услуги».

На экране появилась суровая, строго одетая женщина с седеющими волосами.

– «Коммунальные услуги», – сказала она. – Чем мы можем вам помочь?

– Привет, – весело отозвался Моррисон. – Как погода в Венусборге?

– Жарко, – ответила женщина. – А у вас?

– Я даже не заметил, – улыбнулся Моррисон. – Слишком занят: пересчитываю свои богатства.

– Вы нашли золотую жилу? – спросила женщина, и ее лицо немного смягчилось.

– Конечно, – ответил Моррисон. – Но пока никому не говорите. Я еще не оформил заявку. Мне бы наполнить их. – Беззаботно улыбаясь, он показал ей свои фляги. Иногда это удавалось. Иногда, если вы вели себя достаточно уверенно, «Коммунальные услуги» давали воду, не проверяя ваш текущий счет. Это было жульничество, но ему было не до приличий.

– Ваш счет в порядке? – спросила женщина.

– Конечно, – ответил Моррисон, почувствовав, как улыбка застыла на его лице. – Мое имя Том Моррисон. Можете проверить…

– О, этим занимаются другие. Держите крепче флягу. Готово!

Крепко держа флягу руками, Моррисон смотрел, как над ее горлышком тонкой хрустальной струйкой показалась вода, телепортированная за четыре тысячи миль из Венусборга. Струйка потекла во флягу с чарующим журчанием. Глядя на нее, Моррисон почувствовал, как его пересохший рот стал наполняться слюной.

Вдруг вода перестала течь.

– В чем дело? – спросил Моррисон.

Экран телефона померк, потом снова засветился, Моррисон увидел перед собой худое лицо незнакомого мужчины. Мужчина сидел за большим письменным столом. Перед ним была табличка с надписью: «Милтон П. Рид, вице-президент, отдел счетов».

– Мистер Моррисон, – сказал Рид, – ваш счет перерасходован. Вы получили воду обманным путем. Это уголовное преступление.

– Я заплачу за воду, – сказал Моррисон.

– Когда?

– Как только вернусь в Венусборг.

– Чем вы собираетесь платить?

– Золотом, – ответил Моррисон. – Посмотрите, мистер Рид. Это вернейшие признаки. Вернее, чем были у Кэрка, когда он сделал свою заявку. Еще день – и я найду золотоносную породу…

– Так думает каждый старатель на Венере, – сказал мистер Рид. – Всего один день отделяет каждого старателя от золотоносной породы. И все они рассчитывают получить кредит в «Коммунальных услугах».

– Но в данном случае…

– «Коммунальные услуги», – продолжал мистер Рид, – не благотворительная организация. Наш устав запрещает продление кредита, мистер Моррисон. Венера – еще не освоенная планета, и планета очень далекая. Любое промышленное изделие приходится ввозить сюда с Земли за немыслимую цену. У нас есть своя вода, но найти ее, очистить и потом телепортировать стоит дорого. Наша компания, как и любая другая на Венере, вынуждена удовлетвориться крайне малой прибылью, да и та неизменно вкладывается в расширение дела. Вот почему здесь не может быть кредита.

– Я все это знаю, – сказал Моррисон. – Но я же говорю вам, что мне нужен только день или два, не больше…

– Абсолютно исключено. По правилам мы уже сейчас не имеем права выручать вас. Вы должны были объявить о своем банкротстве неделю назад, когда сломался пескоход. Ваш механик сообщил нам об этом, как требует закон. Но вы того не сделали. Мы имеем право бросить вас. Вы понимаете?

– Да, конечно, – устало ответил Моррисон.

– Тем не менее компания приняла решение ради вас нарушить правила. Если вы немедленно повернете назад, мы снабдим вас водой на обратный путь.

– Я пока не хочу возвращаться. Я почти нашел месторождение.

– Вы должны повернуть назад! Подумайте хорошенько, Моррисон! Что было бы с нами, если бы мы позволяли каждому старателю рыскать по пустыне и снабжали его водой? Туда устремились бы десять тысяч человек, и не прошло бы и года, как мы были бы разорены. Я и так нарушаю правила. Возвращайтесь!

– Нет, – ответил Моррисон.

– Подумайте еще раз. Если вы сейчас не повернете назад, «Коммунальные услуги» снимают с себя всякую ответственность за снабжение вас водой.

Моррисон кивнул. Если он пойдет дальше, то рискует умереть в пустыне. А если вернется? Он окажется в Венусборге без гроша в кармане, кругом в долгах и будет тщетно искать работу в перенаселенном городе. Ему придется спать в ночлежках и кормиться бесплатной похлебкой вместе с другими старателями, которые повернули обратно. А где он достанет деньги, чтобы вернуться на Землю? Когда он снова увидит Джейни?

– Я, пожалуй, пойду дальше, – сказал Моррисон.

– Тогда «Коммунальные услуги» снимают с себя всякую ответственность за вас, – повторил Рид и повесил трубку.

Моррисон уложил телефон, хлебнул глоток из своих скудных запасов воды и снова пустился в путь.

Песчаные волки рысцой бежали с обеих сторон, постепенно приближаясь. С неба его заметил коршун с треугольными крыльями. Коршун день и ночь парил на восходящих токах воздуха, ожидая, пока волки прикончат Моррисона. Потом коршуна сменила стая маленьких летучих скорпионов. Они отогнали птицу наверх, в облачный слой. Летучие гады ждали целый день. Потом их, в свою очередь, прогнала стая черных коршунов.

Теперь, на пятнадцатый день после того, как он бросил пескоход, признаки золота стали еще обильнее. В сущности, он шел по поверхности золотой жилы. Везде вокруг, по-видимому, было золото. Но самой жилы он еще не обнаружил.

Моррисон сел и потряс свою последнюю флягу. Но не услышал плеска. Он отвинтил пробку и опрокинул флягу себе в рот. В запекшееся горло скатились две капли.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как он разговаривал с «Коммунальными услугами». Последнюю воду он выпил вчера. Или позавчера?

Он снова завинтил пустую флягу и окинул взглядом выжженную жаром местность. Потом выхватил из мешка телефон и набрал номер Макса Крэндолла.

На экране появилось круглое, озабоченное лицо Крэндолла.

– Томми, – сказал он, – на кого ты похож?

– Все в порядке, – ответил Моррисон. – Немного высох, и все. Макс, я у самой жилы.

– Ты в этом уверен? – спросил Макс.

– Смотри сам, – сказал Моррисон, поворачивая телефон в разные стороны. – Смотри, какие здесь формации! Видишь вон там красные и пурпурные пятна?

– Верно, признаки золота, – неуверенно согласился Крэндолл.

– Где-то поблизости богатая порода. Она должна быть здесь! – сказал Моррисон. – Послушай, Макс, я знаю, что у тебя туго с деньгами, но хочу попросить об одолжении. Пошли мне пинту воды. Всего пинту, чтобы мне хватило на день или два. Эта пинта может нас обоих сделать богачами.

– Не могу, – грустно ответил Крэндолл.

– Не можешь?

– Нет, Томми, я послал бы тебе воды, даже если бы вокруг тебя не было ничего, кроме песчаника и гранита. Неужели ты думаешь, что я дал бы тебе умереть от жажды, если бы мог что-нибудь сделать? Но я ничего не могу. Взгляни.

Крэндолл повернул свой телефон.

Моррисон увидел, что стулья, стол, конторка, шкаф и сейф исчезли из конторы.

Остался только телефон.

– Не знаю, почему не забрали и телефон, – сказал Крэндолл. – Я должен за него за два месяца.

– Я тоже, – вставил Моррисон.

– Меня ободрали как липку, – сказал Крэндолл. – Ни гроша не осталось. Пойми, за себя я не волнуюсь. Я могу питаться и бесплатной похлебкой. Но я не могу телепортировать тебе ни капли воды. Ни тебе, ни Ремстаатеру.

– Джиму Ремстаатеру?

– Ага. Он шел по следам золота на север, за Забытую речку. На прошлой неделе у его пескохода сломалась ось, а поворачивать назад он не захотел. Вчера у него кончилась вода.

– Я бы поручился за него, если бы мог, – сказал Моррисон.

– И он поручился бы за тебя, если бы мог, – ответил Крэндолл. – Но он не может, и ты не можешь, и я не могу. Томми, у тебя осталась только одна надежда.

– Какая?

– Найди породу. Не просто признаки золота, а настоящее месторождение, которое стоило бы настоящих денег. Потом позвони мне. Если это будет в самом деле золотоносная порода, я приведу Уилкса из «Три-плэнет майнинг» и заставлю его дать нам аванс. Он, вероятно, потребует пятьдесят процентов.

– Но это же грабеж!

– Нет, просто цена кредита на Венере, – ответил Крэндолл. – Не беспокойся, все равно останется немало. Но сначала нужно найти породу.

– Хорошо, – сказал Моррисон. – Она должна быть где-то здесь. Макс, какое сегодня число?

– Тридцать первое июля. А что?

– Просто так. Я позвоню тебе, когда что-нибудь найду.

Повесив трубку, Моррисон присел на камень и тупо уставился в песок. Тридцать первое июля. Завтра у него день рождения. О нем будут думать родные. Тетя Бесс в Пассадене, близнецы в Лаосе, дядя Тед в Дуранго. И конечно, Джейни, которая ждет его в Тампа.

Моррисон понял, что, если он не найдет породу, завтрашний день рождения будет для него последним.

Он поднялся, снова упаковал телефон рядом с пустыми флягами и направился на юг.

Он шел не один. Птицы и звери пустыни шли за ним. Над головой без конца кружили молча черные коршуны. По сторонам, уже гораздо ближе, его сопровождали песчаные волки, высунув языки в ожидании, когда же он упадет замертво…

– Я еще жив! – заорал на них Моррисон.

Он выхватил револьвер и выстрелил в ближайшего волка. Расстояние было футов двадцать, но он промахнулся. Он встал на одно колено, взял револьвер в обе руки и выстрелил снова. Волк завизжал от боли. Стая немедленно набросилась на раненого, и коршуны устремились вниз за своей долей.

Моррисон сунул револьвер в кобуру и побрел дальше. Он знал, что его организм сильно обезвожен. Все вокруг прыгало и плясало перед глазами, и его шаги стали неверными. Он выбросил пустые фляги, выбросил все, кроме прибора для анализов, телефона и револьвера. Или он выйдет из этой пустыни победителем, или не выйдет вообще.

Признаки золота были все такими же обильными. Но он все еще не мог найти настоящую жилу.

К вечеру он заметил неглубокую пещеру у подножия утеса. Он заполз в нее и устроил поперек входа баррикаду из камней. Потом вытащил револьвер и оперся спиной о заднюю стену.

Снаружи фыркали и щелкали зубами волки. Моррисон устроился поудобнее и приготовился провести всю ночь настороже.

Он не спал, но и не бодрствовал. Его мучили кошмары и видения. Он снова оказался на Земле, и Джейни говорила ему:

– Это тунцы. У них что-то неладно с питанием. Они все болеют.

– Проклятие! – отвечал Моррисон. – Стоит только приручить рыбу, как она начинает привередничать.

– Ну что ты там философствуешь, когда твои рыбы больны?

– Позвони ветеринару.

– Звонила. Он у Блейков, ухаживает за молочным китом.

– Ладно. Пойду посмотрю.

Он надел маску и, улыбаясь, сказал:

– Не успеешь обсохнуть, как уже приходится снова лезть в воду.

Его лицо и грудь были влажными.

Моррисон открыл глаза. Его лицо и грудь в самом деле были мокры от пота. Пристально посмотрев на перегороженный вход в пещеру, он насчитал два, четыре, шесть, восемь зеленых глаз.

Он выстрелил в них, но они не отступили. Он выстрелил еще раз, и пуля, отлетев от стенки, осыпала его режущими осколками камня. Продолжая стрелять, он ухитрился ранить одного из волков. Стая разбежалась.

Револьвер был пуст. Моррисон пошарил в карманах и нашел еще пять патронов. Он тщательно зарядил револьвер. Скоро, наверное, рассвет.

Он снова увидел сон; на этот раз ему приснился «Особый старательский». Он слышал рассказы о нем во всех маленьких салунах, окаймлявших Скорпионову пустыню. Заросшие щетиной пожилые старатели рассказывали о нем сотню разных историй, а видавшие виды бармены добавляли новые подробности. В восемьдесят девятом году его заказал Кэрк – большую порцию, специально для себя. Эдмондсон и Арслер отведали его в девяносто третьем. Это было несомненно. И другие заказывали его, сидя на своих драгоценных золотых жилах. По крайней мере так говорили.

Но существует ли он на самом деле? Есть ли вообще такой коктейль – «Особый старательский»? Доживет ли Моррисон до того, чтобы увидеть это радужное чудо, выше колокольни, больше дома, дороже, чем сама золотоносная порода?

Ну конечно! Ведь он уже почти может его разглядеть…

Моррисон заставил себя очнуться. Наступило утро. Он с трудом выбрался из пещеры навстречу дню.

Он еле-еле полз к югу, за ним по пятам шли волки, на него ложились тени крылатых хищников. Он скреб пальцами камни и песок. Вокруг были обильные признаки золота. Верные признаки!

Но где в этой заброшенной пустыне золотоносная порода?

Где? Ему было уже почти все равно. Он гнал вперед свое сожженное солнцем, высохшее тело, останавливаясь только для того, чтобы отпугнуть выстрелом подошедших слишком близко волков.

Осталось четыре пули.

Ему пришлось выстрелить еще раз, когда коршуны, которым надоело ждать, начали пикировать ему на голову. Удачный выстрел угодил прямо в стаю, свалив двух птиц. Волки начали грызться из-за них. Моррисон, уже ничего не видя, пополз вперед.

И упал с гребня невысокого утеса.

Падение было не опасным, но он выронил револьвер. Прежде чем он успел его найти, волки бросились на него. Только их жадность спасла Моррисона. Пока они дрались над ним, он откатился в сторону и подобрал револьвер. Два выстрела разогнали стаю. После этого у него осталась одна пуля. Придется приберечь ее для себя – он слишком устал, чтобы идти дальше.

Он упал на колени. Признаки золота здесь были еще богаче. Они были фантастически богатыми. Где-то совсем рядом…

– Черт возьми!.. – произнес Моррисон.

Небольшой овраг, куда он свалился, был сплошной золотой жилой.

Он поднял с земли камешек. Даже в необработанном виде камешек весь светился глубоким золотым блеском – внутри сверкали яркие красные и пурпурные точки.

«Проверь, – сказал себе Моррисон. – Не надо ложных тревог. Не надо миражей и обманутых надежд. Проверь».

Рукояткой револьвера он отколол кусочек камня. С виду это была золотоносная порода. Он достал свой набор для анализов и капнул на камень белым раствором. Раствор вспенился и зазеленел.

– Золотоносная порода, точно! – сказал Моррисон, окидывая взглядом сверкающие склоны оврага. – Эге, да я богач!

Он вытащил телефон и дрожащими пальцами набрал номер Крэндолла.

– Макс! – заорал он. – Я нашел! Нашел настоящее месторождение!

– Меня зовут не Макс, – сказал голос по телефону.

– Что?

– Моя фамилия Бойярд, – сказал голос.

Экран засветился, и Моррисон увидел худого желтолицего человека с тонкими усиками.

– Извините, мистер Бойярд, – сказал Моррисон, – я, наверное, не туда попал. Я звонил…

– Это не важно, куда вы звонили, – сказал мистер Бойярд. – Я участковый контролер Телефонной компании Венеры. Вы задолжали за два месяца.

– Теперь я могу заплатить, – ухмыляясь, заявил Моррисон.

– Прекрасно, – ответил мистер Бойярд. – Как только вы это сделаете, ваш телефон снова будет включен.

Экран начал меркнуть.

– Подождите! – закричал Моррисон. – Я заплачу, как только доберусь до вашей конторы! Но сначала я должен один раз позвонить. Только один раз, чтобы…

– Ни в коем случае, – решительно ответил мистер Бойярд. – После того как вы оплатите счет, ваш телефон будет немедленно включен.

– Но у меня деньги здесь! – сказал Моррисон. – Здесь, со мной.

Мистер Бойярд помолчал.

– Ладно, это не полагается, но я думаю, мы можем выслать вам специального робота-посыльного, если вы согласны оплатить расходы.

– Согласен!

– Хм… Это не полагается, но я думаю… Где деньги?

– Здесь, – ответил Моррисон. – Узнаете? Это золотоносная порода!

– Мне уже надоели эти фокусы, которые вы, старатели, вечно пытаетесь нам устроить. Показывает горсть камешков…

– Но это на самом деле золотоносная порода! Неужели вы не видите?

– Я деловой человек, а не ювелир, – ответил мистер Бойярд. – Я не могу отличить золотоносную породу от золототысячника.

Экран погас.

Моррисон лихорадочно пытался снова дозвониться до него. Телефон молчал – не слышно было даже гудения. Он был отключен.

Моррисон положил аппарат на землю и огляделся. Узкий овраг, куда он свалился, тянулся прямо ярдов на двадцать, потом сворачивал влево. На его крутых склонах не было видно ни одной пещеры, ни одного удобного места, где можно было бы устроить баррикаду.

Сзади послышался какой-то шорох. Обернувшись, он увидел, что на него бросается огромный старый волк. Не раздумывая ни секунды, Моррисон выхватил револьвер и выстрелил, размозжив голову зверя.

– Черт возьми, – сказал Моррисон, – я хотел оставить эту пулю для себя.

Он получил отсрочку на несколько секунд и бросился вниз по оврагу в поисках выхода. Вокруг красными и пурпурными искрами сверкала золотоносная порода. А позади бежали волки.

Моррисон остановился. Излучина оврага привела его к глухой стене.

Он прислонился к ней спиной, держа револьвер за ствол. Волки остановились в пяти футах от него, собираясь в стаю для решительного броска. Их было десять или двенадцать, и в узком проходе они сгрудились в три ряда. Вверху кружились коршуны, ожидая своей очереди.

В этот момент Моррисон услышал потрескивание телепортировки. Над головами волков появился воздушный вихрь, и они торопливо попятились назад.

– Как раз вовремя, – сказал Моррисон.

– Вовремя для чего? – спросил Уильямс-4, почтальон.

Робот вылез из вихря и огляделся.

– Ну-ну, молодой человек, – произнес Уильямс-4, – ничего себе, доигрались! Разве я вас не предостерегал? Разве не советовал вернуться? Посмотрите-ка!

– Ты был совершенно прав, – сказал Моррисон. – Что мне прислал Макс Крэндолл?

– Макс Крэндолл ничего не прислал, да и не мог прислать.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что сегодня ваш день рождения, – ответил Уильямс-4. – У нас на почте в таких случаях всегда бывает специальная доставка. Вот вам.

Уильямс-4 протянул ему пачку писем – поздравления от Джейни, теток, дядей и двоюродных братьев с Земли.

– И еще кое-что, – сказал Уильямс-4, роясь в своей сумке. – Должно быть кое-что еще. Постойте… Да, вот.

Он протянул Моррисону маленький пакет.

Моррисон поспешно сорвал обертку. Это был подарок от тети Мины из Нью-Джерси. Он открыл коробку. Там были соленые конфеты – прямо из Атлантик-Сити.

– Говорят, очень вкусно, – сказал Уильямс-4, глядевший через его плечо. – Но не очень уместно в данных обстоятельствах. Ну, молодой человек, очень жаль, что вам придется умереть в день своего рождения. Самое лучшее, что я могу пожелать, – это быстрой и безболезненной кончины.

Робот направился к вихрю.

– Погоди! – крикнул Моррисон. – Не можешь же ты так меня бросить. Я уже много дней ничего не пил. А эти волки…

– Понимаю, – ответил Уильямс-4. – Поверьте, это не доставляет мне никакой радости. Даже у робота есть какие-то чувства.

– Тогда помоги мне!

– Не могу. Правила почтового ведомства это категорически запрещают. Я помню, в девяносто седьмом меня примерно о том же просил Эбнер Лэтти. Его тело потом искали три года.

– Но у тебя есть аварийный телефон? – спросил Моррисон.

– Есть. Но я могу им пользоваться только в том случае, если со мной произойдет авария.

– Но ты хоть можешь отнести мое письмо? Срочное письмо?

– Конечно, могу, – ответил робот. – Я для этого и создан. Я даже могу одолжить вам карандаш и бумагу.

Моррисон взял карандаш и бумагу и попытался собраться с мыслями. Если он напишет срочное письмо Максу, тот получит его через несколько часов. Но сколько времени понадобится ему, чтобы сколотить немного денег и послать воду и боеприпасы? День, два? Придется что-нибудь придумать, чтобы продержаться…

– Я полагаю, у вас есть марка? – спросил робот.

– Нет, – ответил Моррисон. – Но я куплю ее у тебя.

– Прекрасно, – ответил робот. – Мы только что выпустили новую серию венусборгских треугольных. Я считаю их большим эстетическим достижением. Они стоят по три доллара штука.

– Хорошо. Очень умеренная цена. Давай одну.

– Остается решить еще вопрос об оплате.

– Вот! – сказал Моррисон, протягивая роботу кусок золотоносной породы стоимостью тысяч в пять долларов.

Почтальон осмотрел камень и протянул его обратно:

– Извините, но я могу принять только наличные.

– Но это стоит дороже, чем тысяча марок! – сказал Моррисон. – Это же золотоносная порода!

– Очень может быть, – ответил Уильямс-4, – но я не запрограммирован на пробирный анализ. И почта Венеры основана не на системе товарного обмена. Я вынужден попросить три доллара бумажками или монетами.

– У меня их нет.

– Очень жаль.

Уильямс-4 повернулся, чтобы уйти.

– Но ты же не можешь просто уйти и бросить меня на верную смерть!

– Не только могу, но и должен, – грустно сказал Уильямс-4. – Я всего лишь робот, мистер Моррисон. Я был создан людьми и, естественно, наделен некоторыми из их чувств. Так и должно быть. Но есть и предел моих возможностей; по сути дела – такой предел есть и у большинства людей на этой суровой планете. И в отличие от людей я не могу переступить свой предел.

Робот полез в вихрь. Моррисон непонимающим взглядом смотрел на него. Он видел за ним нетерпеливую стаю волков. Он видел неяркое сверкание золотоносной породы стоимостью в несколько миллионов долларов, покрывавшей склоны оврага.

И тут что-то в нем надломилось.

С нечленораздельным воплем Моррисон бросился вперед и схватил робота за ноги. Уильямс-4, наполовину скрывшийся в вихре телепортировки, упирался, брыкался и почти стряхнул было Моррисона. Но тот вцепился в него, как безумный. Дюйм за дюймом он вытащил робота из вихря, швырнул на землю и придавил его своим телом.

– Вы нарушаете работу почты, – сказал Уильямс-4.

– Это еще не все, что я собираюсь нарушить, – прорычал Моррисон. – Смерти я не боюсь. Это была моя ставка. Но будь я проклят, если намерен умереть через пятнадцать минут после того, как разбогател!

– У вас нет выбора.

– Есть. Я воспользуюсь твоим аварийным телефоном.

– Это невозможно, – ответил Уильямс-4. – Я его не дам. А сами вы до него не доберетесь без помощи механической мастерской.

– Возможно, – ответил Моррисон. – Я хочу попробовать.

Он вытащил свой разряженный револьвер.

– Что вы хотите сделать? – спросил Уильямс-4.

– Хочу посмотреть, не смогу ли я превратить тебя в металлолом без всякой механической мастерской. Думаю, что будет логично начать с твоих зрительных ячеек.

– Это действительно логично, – ответил робот. – У меня, конечно, нет инстинкта самосохранения. Но позвольте заметить, что вы оставите без почтальона всю Венеру. От вашего антиобщественного поступка многие пострадают.

– Надеюсь, – сказал Моррисон, занося револьвер над головой.

– Кроме того, – поспешно добавил робот, – вы уничтожите казенное имущество. Это серьезное преступление.

Моррисон засмеялся и взмахнул револьвером. Робот сделал быстрое движение головой и избежал удара. Он попробовал вывернуться, но Моррисон навалился ему на грудь всеми своими двумястами фунтами.

– На этот раз я не промахнусь, – пообещал Моррисон, примериваясь снова.

– Стойте! – сказал Уильямс-4. – Мой долг – охранять казенное имущество даже в том случае, когда этим имуществом оказываюсь я сам. Можете воспользоваться моим телефоном, мистер Моррисон. Имейте в виду, что это преступление карается заключением не более чем на десять и не менее чем на пять лет в исправительной колонии на Солнечных болотах.

– Давайте телефон, – сказал Моррисон.

Грудь робота распахнулась, и оттуда выдвинулся маленький телефон. Моррисон набрал номер Макса Крэндолла и объяснил ему положение.

– Ясно, ясно, – сказал Крэндолл. – Ладно, попробую найти Уилкса. Но, Том, я не знаю, чего я смогу добиться. Рабочий день окончен. Все закрыто…

– Открой! – сказал Моррисон. – Я могу все оплатить. И выручи Джима Ремстаатера.

– Это не так просто. Ты еще не оформил права на заявку. Ты даже не доказал, что это месторождение чего-то стоит.

– Смотри. – Моррисон повернул телефон так, чтобы Крэндоллу были видны сверкающие стены оврага.

– Похоже на правду, – заметил Крэндолл. – Но к сожалению, не все то золотоносная порода, что блестит.

– Как же нам быть? – спросил Моррисон.

– Нужно делать все по порядку. Я телепортирую к тебе Общественного Маркшейдера. Он проверит твою заявку, определит размеры месторождения и выяснит, не закреплено ли оно за кем-нибудь другим. Дай ему с собой кусок золотоносной породы. Побольше.

– Как мне его отбить? У меня нет никаких инструментов.

– Ты уж придумай что-нибудь. Он возьмет кусок для анализа. Если порода достаточно богата, твое дело в шляпе.

– А если нет?

– Может, лучше нам об этом не говорить, – сказал Крэндолл. – Я займусь делом, Томми. Желаю удачи.

Моррисон повесил трубку, встал и помог подняться роботу.

– За двадцать три года службы, – произнес Уильямс-4, – впервые нашелся человек, который угрожал уничтожить казенного почтового служащего. Я должен доложить об этом полицейским властям в Венусборге, мистер Моррисон. Я не могу иначе.

– Знаю, – сказал Моррисон. – Но мне кажется, пять или даже десять лет в тюрьме – все же лучше, чем умереть.

– Сомневаюсь. Я и туда, знаете, ношу почту. Вы сами увидите все месяцев через шесть.

– Как? – переспросил ошеломленный Моррисон.

– Месяцев через шесть, когда я закончу обход планеты и вернусь в Венусборг. О таком деле нужно докладывать лично. Но прежде всего нужно разнести почту.

– Спасибо, Уильямс. Не знаю, как мне…

– Я просто исполняю свой долг, – сказал робот, подходя к вихрю. – Если вы через шесть месяцев все еще будете на Венере, я принесу вам почту в тюрьму.

– Меня здесь не будет, – ответил Моррисон. – Прощайте, Уильямс.

Робот исчез в вихре.

Потом исчез и вихрь.

Моррисон остался один в сумерках Венеры.

Он разыскал выступ золотоносной породы чуть больше человеческой головы, ударил по нему рукояткой револьвера, и в воздухе заплясали мелкие искрящиеся осколки. Спустя час на револьвере появились четыре вмятины, а на блестящей поверхности породы – лишь несколько царапин.

Песчаные волки начали подкрадываться ближе. Моррисон швырнул в них несколько камней и закричал сухим, надтреснутым голосом. Волки отступили.

Он снова вгляделся в выступ и заметил у его основания трещину не толще волоса. Он начал колотить в этом месте. Но камень не поддавался.

Моррисон вытер пот со лба и собрался с мыслями. Клин, нужен клин…

Он снял ремень. Приставив к трещине край стальной пряжки, он ударами револьвера вогнул ее в трещину на какую-то долю дюйма. Еще три удара – и вся пряжка скрылась в трещине, еще удар – и выступ отделился от жилы. Отломившийся кусок весил фунтов двадцать. При цене пятьдесят долларов за унцию этот обломок должен был стоить тысяч двадцать долларов, если только золото будет такое же чистое, каким оно кажется.

Наступили темно-серые сумерки, когда появился телепортированный сюда Общественный Маркшейдер. Это был невысокий, приземистый робот, отделанный старомодным черным лаком.

– Добрый день, сэр, – сказал Маркшейдер. – Вы хотите сделать заявку? Обычную заявку на неограниченную добычу?

– Да, – ответил Моррисон.

– А где центр вашего участка?

– Что? Центр? По-моему, я на нем стою.

– Очень хорошо, – сказал робот.

Вытащив стальную рулетку, он быстро отошел от Моррисона на двести ярдов и остановился. Разматывая рулетку, робот ходил, прыгал и лазил по сторонам квадрата с Моррисоном в центре. Окончив обмер, он долго стоял неподвижно.

– Что ты делаешь? – спросил Моррисон.

– Глубинные фотографии участка, – ответил робот. – Довольно трудное дело при таком освещении. Вы не могли бы подождать до утра?

– Нет!

– Ладно, придется повозиться, – сказал робот.

Он переходил с места на место, останавливался, снова шел, снова останавливался. По мере того как сумерки сгущались, глубинные фотографии требовали все большей и большей экспозиции. Робот вспотел бы, если бы только был на это способен.

– Все, – сказал он наконец. – Конечно. Вы дадите мне с собой образец?

– Вот он, – сказал Моррисон, взвесив в руке обломок золотоносной породы и протягивая его Маркшейдеру. – Все?

– Абсолютно все, – ответил робот. – Если не считать, конечно, того, что вы еще не предъявили мне Поисковый акт.

Моррисон растерянно заморгал:

– Чего не предъявил?

– Поисковый акт. Это официальный документ, свидетельствующий о том, что участок, на который вы претендуете, согласно правительственному постановлению, не содержит радиоактивных веществ в количествах, превышающих пятьдесят процентов общей массы до глубины в шестьдесят футов. Простая, но необходимая формальность.

– Я никогда о нем не слыхал, – сказал Моррисон.

– Его сделали обязательным условием на прошлой неделе, – объяснил съемщик. – У вас нет акта? Тогда, боюсь, ваша обычная неограниченная заявка недействительна.

– Что же мне делать?

– Вы можете вместо нее оформить специальную ограниченную заявку, – сказал робот. – Поискового акта для нее не требуется.

– А что это значит?

– Это значит, что через пятьсот лет все права переходят к правительству Венеры.

– Ладно! – заорал Моррисон. – Хорошо! Прекрасно! Это все?

– Абсолютно все, – ответил Маркшейдер. – Я захвачу этот образец с собой и отдам его на срочный анализ и оценку. По нему и по глубинным фотографиям мы сможем вычислить стоимость вашего участка.

– Пришлите мне что-нибудь отбиваться от волков, – сказал Моррисон. – И еды. И послушайте, я хочу «Особый старательский».

– Хорошо, сэр. Все это будет вам телепортировано, если ваша заявка окажется достаточно ценной, чтобы окупить расходы.

Робот влез в вихрь и исчез.

Время шло, и волки снова начали подбираться к Моррисону. Они огрызались, когда тот швырял в них камнями, но не отступали. Разинув пасти, высунув языки, они проползли оставшиеся несколько ярдов.

Вдруг волк, ползший впереди всех, взвыл и отскочил назад. Над его головой появился сверкающий вихрь, из которого упала винтовка, ударив его по передней лапе.

Волки пустились наутек. Из вихря упала еще одна винтовка, потом большой ящик с надписью: «Гранаты. Обращаться осторожно», потом еще один ящик с надписью: «Пустынный рацион К».

Моррисон ждал, вглядываясь в сверкающее устье вихря, который пронесся по небу и остановился в четверти мили от него. Из вихря показалось большое круглое медное днище. Устье вихря стало расширяться, пропуская еще большую медную выпуклость. Днище уже стояло на песке, а выпуклость все росла. Когда наконец она показалась вся, в безбрежной пустыне возвышалась гигантская вычурная медная чаша для пунша. Вихрь поднялся и повис над ней.

Моррисон ждал. Запекшееся горло саднило. Из вихря показалась тонкая струйка воды и полилась в чашу. Моррисон все еще не двигался.

А потом началось. Струйка превратилась в поток, рев которого разогнал всех коршунов и волков. Целый водопад низвергался из вихря в гигантскую чашу.

Моррисон, шатаясь, побрел к ней.

«Попросить бы мне флягу», – говорил он себе, мучимый страшной жаждой, ковыляя по песку к чаше.

Вот наконец перед ним стоял «Особый старательский» – выше колокольни, больше дома, наполненный водой, что была дороже самой золотоносной породы. Он повернул кран у дна чаши. Вода смочила желтый песок и ручейками побежала вниз по дюне.

«Надо было еще заказать чашку или стакан», – подумал Моррисон, лежа на спине и ловя открытым ртом струю воды.

Абсолютное оружие

Эдселу хотелось кого-нибудь убить.

Вот уже три недели он блуждал по мертвым землям вместе с Парком и Факсоном. Троица зарывалась в каждый попавшийся на маршруте курган, ничего там не находила и перебиралась к следующему. Шло на убыль короткое марсианское лето, день ото дня холодало все сильней. И день ото дня нервы Эдсела, и в благополучные-то времена не слишком крепкие, натягивались все туже. Вот коротышка Факсон, тот весело трещал без умолку, все мечтал о бешеных деньжищах, которые они выручат за найденное оружие. А Парк знай себе топал вперед и держал язык за зубами – неутомимый, будто из железа сделанный, он лишь отвечал на вопросы.

Эдсел понимал: чаша его терпения переполнилась. Он вот-вот сорвется.

Еще один курган, и опять никаких следов пресловутого марсианского оружия. Казалось, водянистое солнце глумливо насмехается над искателями. В небе невероятной синевы виднелись звезды. Под скафандр забирался предвечерний холод, у Эдсела немели суставы, стягивались в узлы большие мускулы.

Вот бы взять да и прикончить Парка. Этого типа он невзлюбил еще на Земле, когда они оформляли долевое участие в будущей экспедиции. С каждым днем неприязнь крепла, и теперь Эдсел ненавидел молчуна даже сильнее, чем презирал Факсона.

Он остановился.

– Ты хоть знаешь, куда мы идем? – спросил он у Парка тихим, недобрым голосом.

Тот равнодушно пожал худыми плечами, на бледном костистом лице не отразилось никаких эмоций.

– Так знаешь или нет?

Снова пожатие плечами.

«Всажу-ка я ему пулю в башку», – решил Эдсел и потянулся к пистолету.

– Стой! – взмолился Факсон, вклиниваясь между партнерами. – Эдсел, не сходи с ума! Лучше подумай о куше, который нас ждет! – При мысли о сокровищах у коротышки засияли глаза. – Наверняка тайник совсем рядом – может, в следующем кургане.

Эдсел колебался, прожигая Парка лютым взглядом. Как же хочется убить – в жизни ничего не хотелось сильнее. Если бы на Земле он знал, чем обернется их затея… Тогда все казалось таким простым. Эдселу в руки попала металлическая пластинка с описанием места, где спрятано полумифическое оружие. Парку удалось прочесть марсианские письмена, а Факсон профинансировал экспедицию. Оставался сущий пустяк: высадиться на Марсе и прогуляться до кургана с кладом.

Прежде Эдсел никогда не покидал Землю. Кто бы ему подсказал, что придется неделями трястись от стужи, и голодать, растягивая запас пищевых концентратов, и едва не падать в обморок, дыша разреженным рециркулированным воздухом. И это не говоря о вечно ноющих мышцах. Целыми днями проламываться через густой марсианский кустарник – это тебе не фунт изюму.

Единственное, о чем он думал тогда, на Земле, – это о деньгах, которые правительство – любое правительство – отвалит за легендарное оружие.

– Прости, Парк, – отказался от своего намерения Эдсел. – Это на меня Марс так паршиво действует. Не сердись, старина. Пойдем дальше.

Парк кивнул и зашагал вперед как ни в чем не бывало. Факсон шумно перевел дух и засеменил за молчуном.

«Коли на то пошло, – подумал Эдсел, – убить его я всегда успею».

Заветный курган они обнаружили ближе к вечеру – терпение Эдсела было уже готово лопнуть. Холм, как и сулила табличка, оказался массивным, необычной формы. Под несколькими дюймами грунта прятался металл. Искатели копнули и обнаружили дверь.

– Сейчас я ее вышибу! – Эдсел потянул из кобуры пистолет.

Его оттеснил плечом Парк, взялся за дверную ручку, повернул.

Перед ними открылся гигантский зал. И там рядами лежали, поблескивая, артефакты Исчезнувшей Цивилизации, легендарное оружие марсиан.

С минуту трое искателей могли лишь стоять на пороге и молча взирать, настолько они были потрясены своим открытием. Вот он, клад, который люди уже отчаялись найти. С тех пор как на Марсе впервые высадился землянин, не прекращалось изучение развалин великих городов. По всей планете были разбросаны средства передвижения, произведения искусства, орудия труда – призраки титанической цивилизации, на тысячи лет опередившей земную. Расшифрованные терпеливыми учеными тексты повествовали о чудовищных войнах, бушевавших на поверхности Марса. Однако ни в одном тексте не упоминалось о том, каким был конец марсианской истории. Вот уже несколько тысячелетий на планете полностью отсутствовала разумная жизнь. И не только разумная – исчезли вообще все животные.

Куда же, спрашивается, подевались марсиане и где они припрятали свое оружие?

Оружие, которое, как было известно Эдселу, ценилось на вес радия. Потому что ничего хотя бы отдаленно похожего земляне не изобрели.

Искатели вошли в зал. Эдсел взял первое, что подвернулось под руку. Похоже на пистолет сорок пятого калибра, только покрупнее и потяжелее. Он вернулся к двери и прицелился в ближайший куст.

– Не надо! – встревожился Факсон. – Вдруг оно назад стреляет, или еще какие сюрпризы… Пускай с ним спецы разбираются, когда продадим.

Эдсел нажал на спуск. Яркая красная вспышка, взрыв – и куста как не бывало.

– Неплохо. – Эдсел похлопал по пистолету, отложил его и потянулся за другим.

– Эдсел, пожалуйста, прекрати, – испуганно глядя на партнера, взмолился Факсон. – Какая необходимость испытывать находки? А вдруг атомная бомба попадется, ты и ее взорвешь?

– Заткнись. – Эдсел уже осматривал следующий предмет, искал гашетку.

– Не надо больше палить! – Факсон бросил умоляющий взгляд на Парка, но молчун не оказал поддержки, он равнодушно наблюдал за Эдселом. – А вдруг здесь хранится то самое оружие, что уничтожило марсианскую расу? Неужели мы хотим снова привести его в действие?

Эдсел выстрелил, и равнину осветила жаркая вспышка.

– Классная вещица!

Он взял очередной предмет – стержневидной формы. Стужа была забыта. Эдсела переполняло подлинное счастье – он получил уйму восхитительных игрушек.

– Давайте же наконец приступим к делу, – предложил, направляясь к двери, Факсон.

– К делу? – не понял Эдсел. – Ты о чем? – И взял новую блестящую штуковину, с удобными выемками под кисть и запястье.

– Вернемся в порт, – объяснил Факсон. – Продадим все это добро, как и планировали. Да за такие сокровища мы можем заломить практически любую цену… Нет, любую без «практически». Правительство миллиарды заплатит!

– Я передумал, – буркнул Эдсел.

Краем глаза он наблюдал за Парком. Тощий партнер брел между стеллажами с оружием, но пока ни до чего не дотронулся.

– Вот что я тебе скажу! – заговорил Факсон, зло глядя на Эдсела. – Эту экспедицию профинансировал я. С самого начала мы решили продать найденное. Я имею право на… а может, и не имею.

Неиспытанное оружие нацелилось на его солнечное сплетение.

– Что ты задумал? – пролепетал Факсон, стараясь не смотреть на страшную вещь.

– Торги отменяются, – ответил Эдсел, прислонясь к стене пещеры. – Пожалуй, все это мне самому пригодится. – Держа в поле зрения обоих партнеров, он широко улыбнулся. – Когда вернемся домой, наймем серьезных ребят. С таким арсеналом можно запросто захватить власть в какой-нибудь маленькой центральноамериканской стране. И удерживать ее до скончания века.

– Нет уж! – глядя на оружие, проговорил Факсон. – В подобных авантюрах я участвовать не желаю. На меня прошу не рассчитывать.

– Как скажешь, – равнодушно ответил Эдсел.

– Не беспокойся, не проболтаюсь, – поспешил добавить Факсон. – Просто стрельба, убийства – это не по мне. Так что я, пожалуй, пойду назад.

– Конечно, – согласился Эдсел.

Парк стоял сбоку, разглядывал свои ногти.

– Если тебе удастся обзавестись собственным королевством, я заеду погостить, – с робкой улыбкой пообещал Факсон. – Может, ты меня пожалуешь титулом герцога или еще каким…

– Да запросто.

– Ну тогда до встречи. – Факсон помахал рукой и двинулся к выходу.

Эдсел позволил ему отойти на двадцать футов, затем прицелился и нажал на гашетку.

Не было ни вспышки, ни хлопка, но Факсону аккуратно отсекло руку. Эдсел поспешил снова выстрелить, перечеркнув Факсона невидимым лучом. Коротышку развалило пополам, досталось и земле по бокам от него.

Эдсел резко повернулся кругом, запоздало сообразив, что подставил Парку спину. Тому достаточно было схватить ближайшее оружие и открыть огонь. Но Парк стоял на прежнем месте, руки были сложены на груди.

– Таким лучом что угодно можно резать, – сказал он. – Полезная вещь.

Эдсел провел восхитительные полчаса, то выскакивая наружу, то вбегая в зал с различными изделиями военного предназначения. Парк ни к чему не прикасался, однако наблюдал с любопытством. Марсианское оружие стреляло безукоризненно, несколько тысячелетий бездействия нисколько ему не повредили. На складе хранилась уйма бластеров всевозможных конструкций и самой разной убойной силы, на диво компактные излучатели тепла и радиоактивных частиц, устройства для замораживания и устройства для сжигания. Другие позволяли давить, резать, парализовать, створаживать кровь и лишать жизни всякими иными способами.

– Давай-ка ее проверим, – предложил Паркер.

Эдсел, увлеченно испытывавший занятную трехстволку, оглянулся:

– Я занят.

– Хватит возиться с игрушками. Взгляни, вот это, кажется, посерьезнее будет.

Парк указывал на приземистую черную машину. Она была на колесиках, что позволило компаньонам выкатить ее за дверь. Там Эдсел повозился с настройками, а Парк постоял, наблюдая. В недрах машины тихо загудело, она окуталась синеватой дымкой. Эдсел все корпел над пультом, а дымка расползалась, и вот уже она обволокла людей.

– Попробуй-ка бластером, – посоветовал Парк.

Эдсел схватил подходящий пистолет и выстрелил, но дымка поглотила заряд.

– Эта машинка, наверное, атомный взрыв остановит, – тихо проговорил Парк. – Силовое поле!

Эдсел выключил аппарат и пошел в пещеру. Там уже было темно, так как солнце приблизилось к горизонту.

– Знаешь, Парк, а ты мне нравишься, – сказал Эдсел. – Парень что надо.

– Спасибо, – отозвался компаньон, оглядывая грандиозный арсенал.

– Ты же не держишь на меня зуб за Факсона? Если бы я его не шлепнул, он бы двинул прямиком к властям.

– Не держу. Совсем напротив, одобряю.

– Вот и славно. Я понял, что тебе можно доверять. Ведь ты не прикончил меня, пока я разбирался с Факсоном.

Эдсел не добавил, что сам он на месте Парка именно так бы и поступил.

Тот пожал плечами.

– Как тебе моя идея насчет собственного королевства? – с ухмылкой спросил Эдсел. – Вдвоем-то мы можем это провернуть. Уютное местечко, толпа девочек, веселье, заживем как в раю. Что скажешь?

– Конечно, – сказал Парк. – Записывай меня в команду.

Эдсел хлопнул напарника по плечу, и вместе они пошли между рядами стеллажей с оружием.

– С этим все ясно, – сказал Парк, когда они достигли конца зала. – Одни и те же системы в разных вариациях.

Они увидели в стене дверь с вырезанными на ней марсианскими письменами.

– И о чем говорят эти закорючки? – спросил Эдсел.

– О каком-то абсолютном оружии, – разглядывая мелкие вычурные буквы, ответил Парк. – Советуют нам туда не входить.

Он открыл дверь. Партнеры шагнули за порог – и остолбенели.

Этот зал был втрое больше предыдущего. И насколько хватало глаз, его заполняли солдаты – в нарядных мундирах, при полном вооружении, неподвижные, точно статуи.

Неживые.

Возле двери находился стол, а на нем лежали три вещи. Шар размером с кулак взрослого мужчины, с круглой приборной шкалой на поверхности. Сияющий шлем. И черная коробочка – опять же с марсианскими буквами.

– Кладбище, что ли? – прошептал Эдсел, в страхе глядя на суровые нечеловеческие лица марсианских воинов.

Стоявший рядом Парк не ответил.

Эдсел подошел к столу и взял шар. Осторожно повернул диск на одно деление.

– Для чего это, как думаешь? – спросил он компаньона.

– Ну, может…

Оба ахнули и отпрянули.

Шеренги пришли в движение. Бойцы покачнулись, но тотчас снова приняли стойку смирно. И на их лицах уже не было смертной неподвижности. Древнее войско ожило.

Один из солдат, в пышном пурпурно-серебряном мундире, вышел вперед и поклонился Эдселу:

– Повелитель, армия готова выполнять твои приказы.

Эдсел был настолько потрясен, что утратил дар речи.

– Как вам удалось прожить тысячи лет? – спросил Парк. – Вы марсиане?

– Мы слуги марсиан, – ответил воин.

Парк заметил, что у него не шевелятся губы. К людям это существо обращалось телепатически.

– Мы синтетики, повелитель.

– И кому же вы подчиняетесь?

– Активатору, повелитель. – Отвечая, синтетик смотрел на Эдсела, вернее, на шар в его руке. – Мы не нуждаемся в пище и сне, наше единственное желание – служить тебе и сражаться за тебя.

Бойцы в строю дружно кивнули, подтверждая его слова.

– Веди нас в битву, повелитель!

– Еще как поведу! – опомнился наконец Эдсел. – Уж не сомневайтесь, парни, это будет битва что надо!

Армия трижды салютовала ему, выкрикивая боевой клич. Эдсел с ухмылкой взглянул на Парка.

– А что могут остальные вещички? – кивнул он на стол.

Но солдат промолчал, – должно быть, вопрос выходил за рамки его программы.

– Включают других синтетиков? – предположил Парк. – Наверное, под нами есть еще помещения.

– Братья! – вскричал Эдсел. – Пойдете со мною в бой?

И снова ему был ответом тройной боевой клич.

– Усыпи их, и давай подумаем, как быть дальше, – предложил Парк.

Эдсел неохотно вернул диск в исходное положение, и солдаты окаменели.

– Идем наружу.

– Хорошо.

– И вот это прихватим. – Взяв сияющий шлем и черную коробочку, Эдсел зашагал следом за Парком.

Уже почти зашло солнце, на рыжую землю легли черные тени. Компаньоны были так возбуждены, что не замечали лютой стужи.

– Парк, ты слышал, что они сказали? Слышал? Назвали меня своим повелителем! Да с такими бойцами… – Эдсел запрокинул голову и расхохотался, глядя в небеса.

С такими бойцами он обязательно завоюет себе королевство. Будут у него и самые красивые в мире девочки, и… Ох и заживет же он!

– Я генерал! – вскричал Эдсел и нахлобучил шлем на голову. – Слышь, Парк, как я смотрюсь?

Он умолк. В ушах зашептал, забормотал голос: «…что за идиот, прости господи! Надо же, размечтался о собственном королевстве. Бремя такого могущества по плечу только гению, человеку, способному изменить ход истории. И этот человек – я!»

– Кто это сказал?! Парк, ты, что ли?

Эдсел сообразил, что шлем позволил ему услышать чужие мысли. О том, каким мощным оружием в руках правителя могла бы стать эта вещь, он подумать не успел. Парк застрелил его в спину из пистолета, который все это время держал в руке.

– Нет, правда, каков болван! – бормотал под нос Парк, снимая с мертвеца шлем и надевая на собственную голову. – Страну ему подавай! Всю власть в мире можно прибрать к рукам, а он мечтал о крошечном королевстве. – Парк оглянулся на пещеру. – Да с этими солдатами… и с силовым полем, и с оружием я заполучу целую планету!

Говорилось это совершенно бесстрастным тоном – Парк нисколько не сомневался в успехе своего грандиозного замысла. Он двинулся к пещере, намереваясь включить синтетиков, но задержался, чтобы забрать у убитого черную коробочку.

«Абсолютное оружие», – прочел он резные, с плавным начертанием линий марсианские слова.

«И что бы это значило?» – задал себе вопрос Парк.

Он позволил Эдселу прожить достаточно времени, чтобы тот успел испытать все хранящиеся на складе типы оружия. Нет необходимости заниматься этим самому – мало ли что… Но жаль, что эта коробочка осталась непроверенной.

«Ну и пусть, – убеждал себя Парк. – Систем, с которыми я уже знаком, больше чем достаточно. Но что, если эта штуковина способна упростить мне задачу? Избавить от лишнего риска? Что бы она ни представляла собой, я найду ей применение. Да и просто хочется узнать, что марсиане подразумевали под абсолютным оружием».

И он открыл коробочку.

Наружу потянулся дымок. Ядовитый газ? Парк в страхе отшвырнул находку.

Дым повитал бесцельно, постоял столбом, а затем принялся сгущаться. Облако росло вширь и ввысь, обретало форму.

Еще несколько секунд – и над коробочкой повисло нечто материальное, мерцающее в закатных лучах. Наконец Парк понял, что это громадная пасть, увенчанная парой немигающих глаз.

– Хо-хо! – изрекла пасть. – Протоплазма! – И поплыла к трупу Эдсела.

Парк поднял бластер, тщательно прицелился.

– Пассивная протоплазма, – заключила пасть, потыкавшись в тело Эдсела. – Люблю пассивную протоплазму.

Один глоток – и нет покойника.

Выстрел Парка пробил в земле отверстие диаметром в десять футов. Исполинская пасть, хихикая, отплыла чуть в сторону.

– Как же долго я ждал! – сказал монстр.

Парк взял нервы в узду. Сейчас нельзя поддаться панике. Действуя хладнокровно и расчетливо, он активировал силовое поле, окружил себя синеватой сферой. Хихикающая тварь беспрепятственно проплыла через защитный экран.

Тогда Паркер схватил оружие, из которого Эдсел убил Факсона. Великолепно сбалансированный приклад удобно лег в руки. Тварь приближалась; Парк попятился и выпустил луч.

А монстру хоть бы что.

– Сдохни! Сдохни! – судорожно нажимая на спуск, вопил Парк.

Выдержка все же отказала ему.

– Люблю пассивную протоплазму, – сказало чудовище, прежде чем сомкнуть на Парке великанские губы. – Но и от активной никогда не отказываюсь.

Оно сглотнуло и выплыло из силового поля, хищно высматривая кругом миллионы сгустков протоплазмы, как в старые добрые времена.

Где не ступала нога человека

Хеллмен выловил циркулем из консервной банки последнюю редиску. Позволил Каскеру полюбоваться ею и уложил на приборную панель возле бритвы.

– Чертовски сытная трапеза для двух взрослых мужчин, – проворчал Каскер, плюхнувшись в одно из двух мягких противоперегрузочных кресел.

– Ну, если желаешь отказаться от своей доли…

Каскер замотал головой, не дав напарнику договорить. Улыбнувшись, Хеллмен поднял бритву и осмотрел критическим оком лезвие.

– Не томи, – буркнул Каскер, скользнув взглядом по приборам. Корабль приближался к красному карлику, единственному в окрестностях солнцу с планетой на орбите. – Скоро прилетим, надо к этому времени управиться с ужином.

Хеллмен сделал на редиске надрез и снова сощурился, всматриваясь в лезвие. Каскер, приоткрыв рот, наклонился к панели. Хеллмен осторожно приставил бритву и разрезал редиску точно пополам.

– Молитву прочтешь? – спросил он.

Каскер проворчал нечто неразборчивое и поспешил отправить полредиски в рот. Хеллмен, напротив, жевал медленно. Резкий вкус подобно взрывной волне разбежался по отвыкшим от пищи пупырышкам языка.

– Пищевая ценность – около нуля, – сказал Хеллмен.

Каскер не ответил. Он сосредоточенно изучал красный карлик.

Дожевав, Хеллмен подавил грустный вздох. Они в последний раз нормально поели трое суток назад… если две галеты с чашкой воды заслуживают названия «нормальная еда». Теперь эта редиска, едва ли нарушившая гулкую пустоту двух желудков, – и все, больше на борту нет ни грамма съестного.

– Две планеты, – произнес Каскер. – Одна зажарена с хрустящей корочкой.

– Значит, сядем на другую.

Каскер кивнул и запрограммировал автопилот на спиральное снижение.

Хеллмен поймал себя на том, что уже в сотый раз гадает о причине их с Каскером невезения. Может, на станции Калао он неправильно оформил заказ на продукты? Такое могло случиться, ведь Хеллмена тогда куда больше заботило шахтное оборудование. А может, обслуга станции просто забыла доставить эти последние драгоценные ящики?

Он затянул ремень еще на одну дырку – четвертую из тех, что сам же и проковырял.

Что толку ломать голову? Даже если поймешь причину, ситуацию это не исправит. Хеллмен и Каскер здорово влипли. Ирония в том, что у них предостаточно топлива для возвращения на Калао. Вернее, у их обтянутых кожей скелетов.

– Мы уже входим, – сообщил Каскер.

И как назло, в этой неразведанной области пространства лишь жалкая горстка солнц, а планет и того меньше. Есть мизерная теоретическая возможность пополнить запасы воды, но шансы обнаружить что-нибудь пригодное в пищу, скорее всего, нулевые.

– Ты только глянь! – рыкнул Каскер.

Хеллмен оторвался от тоскливых раздумий.

Планета смахивала на круглого серовато-бурого дикобраза. В скудном свете красного карлика поблескивал миллион гор, длинных и острых, как иглы. Корабль сужал свои витки вокруг планеты, и казалось, эти иглы так и тянутся к нему.

– Только горы? – удивился Хеллмен. – Не может такого быть.

– Не может, – согласился Каскер.

И верно, они обнаружили океаны, моря и озера, – но везде из воды торчали иззубренные скалы-острова. Ни единого пятнышка ровной земли, ни намека на цивилизацию или хотя бы существование жизни.

– По крайней мере, тут кислород имеется, – сказал Каскер.

Спиральная траектория уже ввела корабль в атмосферу; он тормозил. Но его экипаж по-прежнему видел только горы, океаны, моря, озера и снова горы.

На восьмом витке Хеллмен успел заметить одинокое сооружение на вершине горы. Каскер затормозил так отчаянно, что корпус вмиг раскалился докрасна. Совершая одиннадцатый виток, они решили садиться.

– Вот же выбрали местечко под застройку, – проворчал Каскер. – Ума палата.

Здание имело форму бублика, и на горной макушке оно сидело вполне удобно. Окаймлявшую его широкую, ровную лужайку Каскер изуродовал огнем при посадке.

Оно и сверху-то выглядело немаленьким, а вблизи оказалось гигантским. Хеллмен и Каскер осторожно приближались к нему. Хеллмен держал на изготовку прожигатель, но, похоже, это была излишняя предосторожность.

– Кажется, планета брошена, – шепотом произнес он.

– Всякий, кто в здравом уме, предпочел бы отсюда убраться, – сказал Каскер. – Когда кругом полно удобных планет, кому охота ютиться на кончике иглы?

Обнаружилась дверь. Хеллмен попробовал отворить – заперто. Он оглянулся на живописный горный пейзаж.

– Я вот что думаю, – заговорил он. – Когда эта планета была еще горячим жидким шаром, на нее, должно быть, воздействовали несколько громадных лун, которые потом раскололись. Внешние и внутренние напряжения изуродовали ее, придали ей шипастую форму, и…

– Уймись, – невежливо перебил его Каскер. – Я и так помню, что ты был библиотекарем, пока не решил разбогатеть на добыче урана.

Хеллмен пожал плечами и выжег в двери дыру. Они подождали.

Ни звука на горной вершине – кроме голодного урчания двух желудков.

Они вошли.

И очутились в огромном помещении клиновидной формы, судя по всему, складском. Всякая всячина уложена штабелями до потолка, разбросана по полу, навалена у стен. Тут и коробки, и ящики, и контейнеры – любых видов и размеров, от крошечных, с наперсток, до способных вместить слона.

Возле двери Хеллмен углядел стопку пыльных книг – и сразу заинтересованно склонился над ними.

– Наверняка где-то тут есть продовольствие. – У Каскера впервые за неделю повеселели глаза, и он занялся ближайшим ящиком.

– Любопытно, – проговорил Хеллмен, отбросивший все книги, кроме одной.

– Сначала – еда. – Каскер сорвал с ящика крышку.

Тот оказался полон коричневатой пыли. Каскер пригляделся, принюхался, скривился.

– И правда, весьма любопытно, – листая страницы, бормотал Хеллмен.

Каскер вскрыл баночку – внутри поблескивала зеленая слизь. Взял другую – тоже слизь, только тускло-оранжевая.

– Гм… – Хеллмен углубился в чтение.

– Эй, партнер! Будь любезен, брось книжонку и помоги в поисках съестного.

– Съестного? – переспросил, подняв взгляд, Хеллмен. – С чего ты взял, что здесь можно найти хоть крошку? Да будет тебе известно, это фабрика красок.

– Это склад! – рявкнул Каскер.

Он вскрыл банку в форме человеческой почки и вынул мягкую фиолетовую палочку. Но не успел даже понюхать, как она затвердела и рассыпалась в пыль. Каскер зачерпнул пригоршню пыли и поднес ко рту.

– А если это чистый стрихнин? – равнодушно спросил Хеллмен.

Каскер тотчас бросил пыль и вытер руки.

– Даже если это склад, – продолжал Хеллмен, – и даже если он продовольственный, мы ведь не знаем, что у обитателей этой планеты считалось съедобным. Может, салат «Парижский зеленый», заправленный серной кислотой?

– Ну допустим, – буркнул Каскер. – Но все равно нам нужна еда. Как быть со всем этим? – Он обвел рукой сотни ящиков, коробок и бочек.

– Первое, что напрашивается, – отрывисто произнес Хеллмен, – это качественный анализ четырех-пяти образцов. Начать можно с простого титрования. Сублимировать главный ингредиент, определить его молекулярный состав…

– Хеллмен, черт бы тебя побрал! Что ты несешь? Забыл, что ты не химик, а библиотекарь? А я заочно учился пилотированию. Где нам разбираться в титровании и сублимировании?

– Я в курсе, – сказал Хеллмен, – но иначе никак. Это единственно верный путь.

– Понятно. Ну а пока сюда не наведается химик, чем мы займемся?

– Надеюсь, она нам поможет, – поднял книгу Хеллмен. – Знаешь, что это?

– Нет, – процедил Каскер, боясь выйти из себя.

– Карманный словарь и самоучитель хельгского языка.

– Хельгского?

– Планета называется Хельг. Буквы совпадают с теми, что на здешней таре.

Каскер недоуменно поднял бровь:

– Хельг? Отродясь не слышал.

– Вряд ли у этой планеты были какие-нибудь контакты с Землей, – предположил Хеллмен. – Это не хельгско-английский словарь, а хельгско-алумбриджийский.

Каскер вспомнил, что планета Алумбриджия – родина мелких предприимчивых рептилоидов и что находится она где-то в центре Галактики.

– Откуда ты знаешь алумбриджийский? – спросил он.

– Видишь ли, библиотекарь не совсем бесполезная профессия, – скромно произнес Хеллмен. – В свободное время…

– Понятно. Так как насчет?..

– Вероятно, алумбриджийцы помогли хельгианам перебраться с этой планеты на более удобную. Они оказывают подобные услуги за деньги. А если я прав, это здание может быть и продовольственным складом.

– Тогда читай надписи, – вяло предложил Каскер. – Может, и найдется что-нибудь питательное.

Они вскрывали ящики, пока не обнаружили довольно аппетитное на вид вещество. Хеллмен с трудом перевел: «Пользуйтесь сниффнерами – самым лучшим абразивом».

– Вряд ли так назвали бы еду, – вздохнул Каскер.

– Боюсь, что ты прав.

Надпись на другом ящике гласила: «Вигрум! Наполни им все свои желудки! И наполни их правильно!»

– Эти хельгиане что, животные? – спросил Каскер. – Интересно, как они выглядели.

Хеллмен лишь плечами пожал.

На перевод следующей надписи он потратил четверть часа. «Аргосел сделает тиззи всю вашу тудру. Содержит тридцать арпов рамстатного пульза, для смазки раковины».

– Должна же тут быть хоть какая-то еда, – с ноткой отчаяния проговорил Каскер.

– Надеюсь, – буркнул Хеллмен.

Двухчасовые поиски ничего не дали, хотя были переведены десятки надписей, а веществ перенюхано столько, что органы обоняния с отвращением отказались работать дальше.

– Давай порассуждаем, – предложил Хеллмен, усаживаясь на ящик с маркировкой «Червитиш – так же прелестен, как и звучание этого слова».

– Давай. – Каскер устало вытянулся на полу. – Рассуждай.

– Если поймем, что собой представляли жители этой планеты, то узнаем, чем они питались и годится ли их еда для нас.

– А как поймем? Все, что мы о них знаем, – это что они оставили после себя гору дрянной рекламы.

Хеллмен будто не услышал:

– Планета – сплошные горы. Какое разумное существо могло появиться на подобном ландшафте?

– Дурное, – хмыкнул Каскер.

Хеллмену он этим нисколько не помог. И тот обнаружил, что горы не дают никакой подсказки. Поди угадай, силикатами питались поздние хельгиане или белками. А может, чем-то йодсодержащим?

– Давай-ка применим голую логику… Эй, ты слушаешь?

– Конечно, – ответил Каскер.

– К нашей ситуации идеально подходит пословица: что для одного мясо, то для другого яд.

– Точно, – сказал Каскер, уверенный в том, что его желудок скукожился в горошину.

– Можно допустить: что для них мясо, то и для нас мясо.

Тотчас у Каскера перед мысленным взором соблазнительно заплясал пяток сочных жареных бифштексов, и он с неимоверным трудом избавился от этой картинки.

– А ежели их мясо – отрава для нас? Что тогда?

– Тогда второе допущение, – ответил Хеллмен. – Что для них яд, то для нас мясо.

– Ну а если их мясо и их яд и для нас яд?

– Тогда мы умрем от голода.

– Ладно, – сказал, вставая, Каскер. – С какого допущения начнем?

– Нет смысла искать неприятностей. Мы на кислородной планете, а это кое-что да значит. Давай предположим, что здешние основные продукты питания годятся и для нас. Вот когда убедимся, что это не так, – примемся за яды.

– Если доживем, – буркнул Каскер.

Хеллмен снова взялся переводить обозначения на таре. Партнеров не привлекли такие заманчивые слоганы, как «Андрогинит! Не пройди мимо!» и «Вербелл – для роста, закручивания и чувствительности усиков». Но вот подвернулась серая коробка, примерно шесть на три на три дюйма, а называлось ее содержимое «Валкорин – абсолютно на любой вкус и на любую пищеварительную систему».

– На вид вроде не хуже, чем все прочее, – заключил Хеллмен и вскрыл коробку.

Каскер наклонился и понюхал:

– Не пахнет.

В коробке лежал эластичный красный кирпич. И подрагивал на манер студня.

– Кусни-ка, – сказал Каскер.

– Я? – спросил Хеллмен. – А почему не ты?

– Твой же выбор.

– Предпочел бы посмотреть со стороны, – с достоинством возразил Хеллмен. – Я не слишком проголодался.

– Я тоже.

Они сидели на полу и разглядывали студнеподобную массу. Через десять минут Хеллмен зевнул, поудобнее прислонился к ящику и закрыл глаза.

– Ладно, трусливая твоя душа, – с горечью произнес Каскер, – я попробую. Но только учти: если отравлюсь, тебе с этой планеты не выбраться. Ты-то на пилота не учился.

– Съешь совсем чуть-чуть, – посоветовал Хеллмен.

Каскер наклонился и вперился взглядом в кирпич. Потыкал большим пальцем.

Упругий красный параллелепипед хихикнул.

Каскер взвизгнул и отпрянул.

– Ты слышал?

– Ничего я не слышал. – У Хеллмена затряслись руки. – Пробуй.

Каскер снова ткнул пальцем в кирпич. Тот хихикнул громче, на сей раз с неприятным жеманством.

– Понятно, – сказал Каскер. – Что дальше?

– В каком смысле – что дальше? А с этим что не так?

– Я не ем того, что хихикает, – решительно заявил Каскер.

– Послушай-ка меня, – сказал Хеллмен. – Возможно, существам, которые это произвели, хотелось эстетичного звучания, а не только приятных формы и цвета. Почему бы не допустить, что хихиканье предназначено для развлечения едока?

– Вот сам и отведай, – предложил Каскер.

Хеллмен недобро посмотрел на партнера, а к желейному кирпичу не прикоснулся. После долгой паузы он сказал:

– Ладно, ну его к черту.

Они запихнули кирпич в угол. Там он и лежал, тихо посмеиваясь.

– Что дальше? – спросил Каскер.

Хеллмен прошелся взглядом по штабелям и грудам таинственных неземных припасов. И заметил двери в обеих длинных стенах.

– Давай посмотрим, что в других секциях, – предложил он.

Каскер апатично пожал плечами.

Они поплелись к левой стене. Дверь оказалась заперта, но эту задачку Хеллмен решил с помощью корабельного прожигателя.

Соседнее помещение также имело клиновидную форму, и в ней тоже хранилась местная продукция.

Путешествие к двери в правой стене показалось длиной в милю, но партнеры лишь слегка запыхались. Хеллмен выжег замок, и они заглянули внутрь.

– То же самое, – с горечью заключил Каскер и затворил дверь.

– Здание круглое – наверное, состоит из таких секций, – предположил Хеллмен. – И вряд ли нам хватит сил проверить их все.

Каскер прикинул диаметр здания, отнял от него пройденный путь и тяжело опустился на длинный серый предмет.

– Стоит ли пытаться? – спросил он.

Хеллмен попробовал собраться с мыслями. Необходимо найти какую-нибудь подсказку, ключ к решению проблемы. Но где он может прятаться, этот ключ?

Он взглянул на предмет, выбранный Каскером на роль скамьи. По форме и размерам ни дать ни взять большой гроб, с незначительным углублением наверху. Материал, из которого он сделан, тверд, но тронут коррозией.

– Как думаешь, что это за штука? – спросил Хеллмен.

– Да какая разница?

Хеллмен запомнил знаки на боку «гроба», потом заглянул в словарь.

– Любопытно, – пробормотал он минуту спустя.

– Что-то съедобное? – У Каскера в душе забрезжила надежда.

– Нет. То, на чем ты сидишь, называется морогским суперподъемником, изготовленным на заказ для некоего разборчивого хельгианина, пожелавшего иметь лучшее транспортное средство для вертикальных перемещений. Это машина!

– А-а… – уныло протянул Каскер.

– Это важно! Взгляни на нее! Интересно, как она работает?

Каскер неохотно слез с морогского суперподъемника и подверг его тщательному осмотру. И с трудом обнаружил на углах четыре отделяющиеся части.

– Похоже на убирающееся шасси, но непонятно, как…

– Тут написано: заправьте его тремя амфусами высокопродуктивного ингеторского топлива, добавьте один ван тондерской смазки масла и первые пятьдесят мунгусов не гоняйте на скоростях свыше тысячи рулов.

– Давай еды поищем, а? – взмолился Каскер.

– Ну как же ты не понимаешь, что это крайне важно! – вспылил Хеллмен. – Возможно, решит нашу проблему. Если сумеем понять, на какой логике основана конструкция этого устройства, то поймем и образ мышления хельгиан. Что, в свою очередь, позволит разгадать их нервную систему, откуда только шаг до биохимической организации.

Каскер замер и прислушался к ощущениям: хватит ли у него сил, чтобы прикончить Хеллмена?

– Вот скажи, – продолжал тот, – какого рода транспортное средство применимо в здешних краях? Колесное? Нет, колесам нужны горизонтальные поверхности. Антигравитация? Возможно, но какого именно типа? И почему эта штука имеет форму ящика, ведь куда удобнее было бы…

Каскер с тоской понял, что сил у него слишком мало. А жаль – с каким удовольствием он бы сейчас придушил этого болтуна!

– Сделай милость, – проговорил он со всем спокойствием, на какое был способен, – прекрати корчить из себя ученого. Давай просто поищем то, что можно закинуть в брюхо.

– Как скажешь, – мрачно отозвался Хеллмен.

Каскер смотрел, как его партнер бродит среди банок, бутылок и ящиков. И вяло гадал, откуда у Хеллмена столько энергии. В конце концов решил: он же вечно мудрствует – когда ему прислушиваться к жалобам желудка?

– А вот это уже интересно, – заявил вдруг Хеллмен, стоя перед большой желтой бочкой.

– Что там написано? – спросил Каскер.

– Перевести трудновато, но если приблизительно… «Моришиллево вузи с добавлением лакто-экто для новых вкусовых ощущений. Все пьют вузи! И до еды, и после – одинаково вкусно и полезно! Никаких неприятных последствий. Годится и для детей! Лучший напиток во Вселенной!»

– Заманчиво звучит, – признал Каскер, допуская, что Хеллмен не такой уж и безнадежный дурак.

– Это позволит нам раз и навсегда выяснить, является ли их мясо и нашим мясом, – сказал партнер. – Похоже, вузи – самый универсальный напиток из всех, о которых я читал или слышал.

– А может, – с надеждой проговорил Каскер, – это просто вода?

– Посмотрим. – И Хеллмен сорвал крышку, вместо рычага использовав прожигатель.

В бочке оказалась хрустальной чистоты жидкость.

– Ни малейшего запаха? – сделал вывод склонившийся над ней Каскер.

Хрустальной чистоты жидкость вздыбилась.

Каскер отступил так поспешно, что запнулся о ящик и упал. Хеллмен помог ему встать, и они снова приблизились к бочке. Тотчас жидкость поднялась на три фута и двинулась навстречу.

– Что теперь делать? – спросил, осторожно пятясь, Каскер.

Жидкость медленно перелилась через край бочки и потекла к нему.

– Хеллмен! – взвизгнул Каскер.

Партнер стоял возле бочки, вперившись в словарь. По хмурому сосредоточенному лицу сбегали струйки пота.

– Кажется, я неправильно перевел, – сообщил он.

– Сделай же что-нибудь! – заорал Каскер, которого жидкость пыталась загнать в угол.

– Что я могу? – буркнул Хеллмен, не отрываясь от чтения. – Ага, вот она, ошибка! Я принял объект за субъект. Не «Все пьют Вузи!», а «Вузи пьет всех». И это уже кое-что! Вероятно, хельгиане впитывали жидкость через поры. Если так, то вполне естественно, что они предпочитали не пить, а быть выпитыми.

Каскер уворачивался от жидкости, но та, весело журча, отрезала ему все пути. В отчаянии он схватил небольшой ящик и швырнул в вузи. Вузи поймал ящик и «выпил». Но уже в следующий миг исторг его и снова устремился к Каскеру.

Хеллмен тоже бросил ящик. Вузи попробовал и его, и третий, и четвертый, которые метал Каскер. Но наконец, явно выдохшись, потек обратно в свою бочку.

Каскер захлопнул крышку и уселся сверху. Его била неистовая дрожь.

– Это плохая новость, – заключил Хеллмен. – Мы считали само собой разумеющимся, что пищевые предпочтения у хельгиан близки к нашим. Но, естественно, у нас не было никаких оснований…

– Не было оснований! Верно, сэр, их не было, никаких! Я полагаю, мы теперь убедились, что их не было! Да и с чего бы нам считать иначе, сэр?..

– Прекрати! – жестко приказал Хеллмен. – Сейчас не до истерик.

– Ну, извини. – Каскер медленно отошел от бочки с вузи.

– Похоже, мы убедились, что их мясо – яд для нас, – задумчиво проговорил Хеллмен. – Теперь надо выяснить, является ли их яд мясом для нас.

Каскер промолчал. Он пытался представить, что случилось бы с ним, если бы его выпил вузи.

А в уголке по-прежнему хихикал эластичный кирпич.

– Вот это на вид сущая отрава, – спустя полчаса произнес Хеллмен.

Каскер успел прийти в себя, разве что губы еще судорожно подергивались.

– А что там написано?

Хеллмен покатал на ладони крошечный флакон.

– Называется «пвасткинская шпаклевка». Есть предупреждение: «Внимание! Будьте предельно осторожны! Пвасткинская шпаклевка предназначена для заполнения круглых и продолговатых отверстий объемом не более двух кубических вимов. Категорически нельзя употреблять в пищу! Действующее вещество рамотол, благодаря которому шпаклевка обладает такими замечательными свойствами, чрезвычайно опасно при попадании внутрь организма».

– Ну до чего же заманчиво, – хмыкнул Каскер. – Съедим – и раздуемся до небес, да?

– Может, у тебя имеются другие предложения? – спросил Хеллмен.

Каскер задумался. Теперь уже нет сомнений, что съедобное для хельгиан несъедобно для людей. Что же до несъедобного… И разве не стоит рискнуть, если альтернатива – голодная смерть?

Он посоветовался с желудком и решил: стоит.

– Валяй, – сказал Каскер.

Хеллмен взял прожигатель под мышку и свинтил с пузырька пробку. Перевернул. Потряс.

Ничего не произошло.

– Предохранительная пленка, – указал Каскер.

Хеллмен проколол пленку ногтем и поставил флакон на пол. Из горлышка полезла зловонная зеленая пена.

Хеллмен смотрел на нее с сомнением. Она образовала над горлышком шар и свалилась на пол.

– Дрожжи, что ли? – Он взял на изготовку прожигатель.

– Ну давай же, смелее, – сказал Каскер. – Робкое сердце – не друг пустому желудку.

– Может, сам попробуешь? Я удерживать не стану.

Шар все разбухал, он уже был величиной с человеческую голову.

– И сколько еще это будет продолжаться? – спросил Каскер.

– Реклама утверждает, что это заполнитель, – ответил Хеллмен. – Очевидно, он занят своим делом – заполняет объем.

– Это понятно. Но какой объем?

– К сожалению, я не могу пересчитать два кубических вима на нашу меру. Но вряд ли его хватит надолго…

Тут они спохватились, что шпаклевка заняла уже почти четверть помещения и останавливаться явно не собирается.

– Надо было сразу поверить надписи! – прокричал Хеллмену партнер с той стороны распухающей глыбы. – Сказано же: опасно!

Шпаклевка, почувствовав свободу, ускорила свой рост. Вот она коснулась липким краем Хеллмена, и тот отскочил.

– Берегись!

Хеллмен уже не видел Каскера за гигантским комом пены. Попытался обежать, но шпаклевка опередила, разделив помещение надвое. Обнаружив, что масса уже движется к стенам, Хеллмен повернулся и кинулся к двери.

– Убегай! – прокричал он партнеру.

Хеллмен распахнул дверь, опередив шпаклевку на считаные дюймы.

Он услышал, как лязгнула дверь в противоположной стене. Больше не ждал – юркнул в соседнее помещение и запер дверь за собой.

Постоял несколько секунд, переводя дух. Прожигатель в руках казался неимоверно тяжелым – Хеллмен был на грани обморока, побег отнял последние крохи сил. Хорошо хоть, что Каскер тоже успел выскочить…

Но угроза еще не миновала.

Шпаклевка весело лилась из отверстия в двери, где прежде был замок. Хеллмен выстрелил на пробу, а зеленоватой массе хоть бы что… Впрочем, разве не таким должен быть качественный заполнитель?

И совсем не похоже, что он скоро выдохнется.

Хеллмен поспешил к противоположной стене. Дверь, как и все предыдущие, оказалась на запоре; пришлось и в ней сжечь замок.

Долго ли еще будет расширяться шпаклевка? Эх, знать бы, сколько это – два кубических вима. Что, если две кубические мили? Он где-то читал, что такими заполнителями лечат трещины в планетной коре.

В следующем помещении Хеллмен позволил себе передышку. Он помнил, что здание имеет форму диска. Значит, можно прожечь себе путь через оставшиеся двери и встретиться с Каскером. Вместе они пробьются наружу и…

Но у Каскера нет прожигателя!

От этой мысли Хеллмен побледнел. Каскеру удалось проскочить в помещение справа, потому что партнеры побывали там раньше. И конечно же, пена просачивается туда через проделанное человеком отверстие. Каскеру не выбраться! Слева – заполнитель, справа – запертая дверь!

Собравшись с последними крохами сил, Хеллмен побежал. Ящики будто нарочно загораживали ему дорогу, попадались под ноги, замедляли движение. Он продырявил дверь и устремился к следующей. Справился с ней – и побежал дальше… Масса не успеет целиком заполнить помещение, в котором находится Каскер!

Или успеет?

Казалось, не будет им конца, этим секциям с запертыми дверями, с горами неземной продукции… Хеллмен налетел на ящик, свалился, поднялся и снова упал. Он истратил последние силы, но не сдался. Ведь Каскер – его друг.

К тому же без пилота отсюда не выбраться.

На дрожащих от слабости ногах Хеллмен пробрался еще через два помещения. И рухнул перед дверью в третье.

– Хеллмен, это ты? – проник через дверь голос Каскера.

– Ты как, жив? – с трудом прохрипел Хеллмен.

– Тут стало тесновато, – сообщил Каскер, – но шпаклевка больше не растет. Хеллмен, вытащи меня!

Хеллмен лежал на полу и судорожно хватал ртом воздух.

– Минуточку, – прохрипел он.

– Минуточку?! – завопил Каскер. – Какого черта! Выручай! Я нашел воду!

– Воду? Как? Где?

– Вытащи меня отсюда!

Хеллмен попытался встать – и обнаружил, что ноги категорически против.

– Что случилось? – спросил он.

– Когда я понял, что пена скоро заполнит все помещение, мне пришло в голову забраться в супертранспорт. Может, получится вышибить им дверь. И я заправил его до отказа высокоэффективным топливом «Интегор».

– И что дальше? – спросил Хеллмен, силясь вернуть контроль над ногами.

– Хеллмен, этот супертранспорт – животное! А топливо «Интегор» – вода! Да выпусти же меня наконец!

Со вздохом несказанного облегчения Хеллмен привалился спиной к стене. Если бы хватило времени, он бы и сам разобрался с помощью голой логики. Но теперь все стало предельно ясно. Попробовал бы он вообразить самое эффективное средство для перемещения по этим вертикальным и острым как иглы горам, и что первым делом пришло бы в голову? Конечно, животное, очень цепкое, возможно, с убираемыми присосками. Это существо держат в анабиозе, а когда нужно путешествовать, ему дают воды. Что до корма, то и он должен годиться для человека. И пусть Хеллмену с Каскером почти ничего не известно о жителях планеты, уже нет никаких сомнений в том…

– Прожги дверь! – сорвался на визг Каскер.

А Хеллмен размышлял над иронией ситуации. Что делать, если чье-то мясо и яд – для тебя только яд? Конечно, искать мясо и яд кого-нибудь другого…

Вот как просто, оказывается.

– А с чего ты взял, что это животное вроде наших, земных? – спросил он.

– Оно дышит, болван ты этакий! И воняет так, будто луку нажралось!

За стеной загремели падающие банки, зазвенели разбивающиеся бутыли.

– Да скорей же!

– Что там у тебя? – Хеллмену удалось наконец встать, и он направил прожигатель на дверь.

– Супертранспорт! Загнал меня в щель между штабелями. Хеллмен, похоже, он решил, что я для него мясо!

Но спасибо прожигателю – мясом стал супертранспорт. Хорошей прожарки – для Хеллмена, с кровью – для Каскера. И его как раз хватило на обратную дорогу до Калао.

Специалист

Фотонный шторм обрушился на Корабль внезапно, налетев из-за скопления гигантских красных звезд. Наблюдатель едва успел в последнюю секунду оповестить экипаж через Толкователя.

У Толкователя это было третье путешествие в дальнем космосе и первый фотонный шторм. Он пережил миг паники, когда Корабль, повстречавшись с волновым фронтом, сотрясся от носа до кормы и зарыскал. Но страх тотчас же исчез, сменившись мощным восторгом.

«Да и чего бояться? – спросил себя Толкователь. – Разве меня не готовили как раз к таким чрезвычайным ситуациям?»

Проводящие нити, из которых почти целиком состояло его тело, добирались до самых дальних уголков Корабля. Толкователь поспешил втянуть свои щупальца, сохранив связь с Наблюдателем, Двигателем и Панелями. Сейчас все зависит только от них. Остальной Экипаж должен сам о себе заботиться, пока не минует шторм.

Наблюдатель прилепился дисковидным телом к Панели и высунул из Корабля наружу зрительный орган. А чтобы лучше сосредоточиться, все остальные глаза уменьшил – они превратились в россыпь бугорков на туловище.

Через Наблюдателя Толкователь следил за бурей, переводил поступающую визуальную информацию в команды для Двигателя, и тот разворачивал Корабль, ослабляя удары волн по нему. Почти синхронно Толкователь приказывал Панелям, отвердевшим для сопротивления фотонным атакам, усиливать жесткость до максимальной.

Управление работало безупречно: Наблюдатель определял силу очередной волны, Толкователь быстро и уверенно сообщался с Двигателем и Панелями, Двигатель ориентировал Корабль поперек волнового фронта, Панели напрягались и гасили энергию удара.

В этой спорой и слаженной командной работе Толкователь забыл все свои страхи. Ему просто некогда было думать. Коммуникационная система Корабля должна со всей возможной быстротой обрабатывать поступающую информацию и отправлять распоряжения, координируя анализ обстановки и действия Экипажа.

Через несколько минут шторм прекратился.

– Вот и все, – сказал Толкователь. – Давайте-ка оценим ущерб.

В болтанке перепутались нити, но Толкователь быстро их расплел и распределил по всему Кораблю, подключив каждого члена Экипажа к сети.

– Двигатель?

– Порядок, – ответил Двигатель.

С началом шторма старый великан охладил свои пластины, ослабил атомные взрывы у себя в чреве. Этого матерого космического волка никакая передряга не застигнет врасплох.

– Панели?

Панели доложились по порядку номеров, и на это ушло немало времени. Их ведь была без малого тысяча, этих тонких прямоугольников, вместе составлявших корпус. Они, конечно же, еще прочнее сцепились кромками в начале шторма, повысив живучесть Корабля, но пара-тройка из них получила серьезные вмятины.

Врачеватель сообщил, что у него все хорошо. Он удалил из головы нить Толкователя, тем самым прекратив связь, и занялся пострадавшими Панелями. Состоявший в основном из рук, Врачеватель во время шторма держался за Накопитель.

– Давайте немного ускоримся, – предложил Толкователь, вспомнив, что необходимо выяснить, куда занесло корабль.

Он вызвал по сети четыре Накопителя.

– Вы как? – спросил Толкователь.

Ответа не последовало – Накопители спали. Для них фотонный шторм – повод раскрыть рецепторы и накачаться энергией под завязку. Толкователь потеребил их своими нитями, но расшевелить не сумел.

– Дай-ка я попробую, – вызвался Питатель.

Он получил хорошую трепку, прежде чем закрепился присосками на Панели, но самоуверенности у него ничуть не убыло. В Экипаже только Питатель не нуждался в услугах Врачевателя, поскольку его организм прекрасно самовосстанавливался.

Орудуя дюжиной полых щупальцев, он дополз по палубе до ближайшего Накопителя и отвесил ему затрещину. Большое коническое хранилище открыло один глаз и сразу закрыло. Питатель снова хорошенько врезал – безрезультатно. Он дотянулся до предохранительного клапана и сбросил немного энергии.

– Не балуй, – буркнул Накопитель.

– Проснитесь и доложите, – потребовал Толкователь.

Накопители раздраженно сообщили, что они целы и невредимы, и в этом любой болван мог бы убедиться самостоятельно. Шторм они переждали, надежно заякорившись на палубе.

Дальше проверка шла быстро. Думатель жив-здоров, Наблюдатель с восторгом вспоминает красоты шторма.

Но без потери – хоть и одной-единственной – все же не обошлось.

Погиб Ускоритель. Будучи двуногим, он не обладал устойчивостью остальных членов Экипажа. Бедняга находился посреди палубы, когда Корабль тряхнуло, и обрушился на затвердевшую Панель, и сломал себе несколько важных костей. Врачеватель не смог его починить, как ни старался.

Какое-то время Экипаж безмолвствовал. Ведь Корабль, по сути, единый организм, Корабль – это и есть Экипаж. Потеря любого из его членов ослабляет остальных. А нынешняя ситуация – хуже не придумаешь. Корабль недавно разгрузился в порту, расположенном в нескольких тысячах световых лет от центра Галактики. И куда его зашвырнул шторм, поди угадай.

Наблюдатель подполз к Панели, та проделала в себе дырку, чтобы выпустить наружу глаз на стебельке, и сразу затянулась вокруг него. Глаз выдвинулся из корпуса достаточно, чтобы увидеть всю звездную сферу. Изображение отправилось к Толкователю, а тот переслал ее Думателю.

Думатель – огромный бесформенный ком протоплазмы – лежал в углу своего отсека. Он хранил всю память, что накопили его предки, космические скитальцы. Думатель проанализировал картину, сравнил ее с другими, содержавшимися в его ячейках, и сделал вывод:

– В пределах досягаемости нет ни одной галактической планеты.

Толкователь машинально перевел ответ и передал остальным. Случилось именно то, чего все боялись.

С помощью Думателя Наблюдатель произвел расчеты. Выяснилось, что Корабль сильно сбился с курса и оказался на периферии Галактики.

Каждый член Экипажа прекрасно понимал, что это значит. Без Ускорителя, способного разогнать Корабль до скорости во много раз выше световой, им нипочем не вернуться в родные края. На такое путешествие большинству из них просто не хватит жизни.

– Что предлагаешь? – спросил Толкователь у Думателя.

Это был слишком общий вопрос для мыслящего буквально существа. Думатель попросил переформулировать.

– Какие действия мы должны совершить, – сказал Толкователь, – чтобы добраться до галактической планеты?

Думатель молчал несколько минут, перебирая хранившиеся в его ячейках возможности. А тем временем Врачеватель выправил Панели и изъявил желание подкрепиться.

– Подожди, скоро все поедим, – сказал ему Думатель.

В Экипаже он был одним из самых молодых, старше только Питателя, однако выполнял работу исключительной важности. А тут еще эта чрезвычайная ситуация, и он должен координировать поступающие сведения и предпринимаемые действия.

Одна из Панелей заявила, что самое время хорошенько напиться. Но столь безрассудная идея тотчас же была отвергнута. Конечно, никого она не удивила: Панели – добросовестные трудяги и душевные товарищи, но легкомыслие в них бьет через край. Когда вернутся на родные планеты, наверняка ударятся в загул и живо прокутят заработок.

– Без Ускорителя Корабль не может долго идти на сверхсветовых скоростях, – вдруг заговорил Думатель. – До ближайшей галактической планеты отсюда четыреста пять световых лет.

Толкователь немедленно отправил по своему разветвленному телу волновой пакет.

– Есть два варианта. Первый: можно идти к ближайшей галактической планете на атомной тяге Двигателя. Это займет приблизительно двести лет. Вероятно, Двигатель продержится до конца пути, но никто, кроме него, не доживет. Второй: разыскать в этой области космоса первобытную планету, на которой обитают латентные Ускорители. Одного взять на борт и обучить. И пусть он ускорит Корабль, чтобы мы могли вернуться в Галактику.

Думатель умолк, и это означало, что никаких других возможностей спасения память его предков не предложила.

После короткого совещания все проголосовали за второй вариант. Который, в сущности, был единственным – только он и давал надежду на возвращение.

– Ну а теперь давайте поедим, – сказал Думатель. – Считаю, мы это заслужили.

Тело Ускорителя отправилось к Двигателю в брюхо, и там атомы моментально расщепились, превратившись в энергию.

В Экипаже ее – в чистом виде – употреблял только Двигатель. Об остальных позаботился Питатель, зарядившись от ближайшего Накопителя и произведя для каждого члена Экипажа пригодную пищу. В теле Питателя постоянно менялась химия, с легкостью приспосабливаясь к самым разным потребностям и вкусам.

Фотосинтезирующему организму Наблюдателя требовался сложный хлорофилловый комплекс. Обеспечив его нужным количеством, Питатель занялся углеводородами для Толкователя, затем соединениями хлора для Панелей. Под конец синтезировал фрукт на кремниевой основе, точь-в-точь как те, что росли на родной планете Врачевателя.

Но вот и конец трапезе; Корабль снова в порядке. Накопители собрались в любимом углу штабелем и уснули сладким сном. Наблюдатель как можно дальше выдвинул свои глаза и настроил главный на телескопический обзор. Даже в такой сложной ситуации он не мог удержаться от стихотворства. Заявил, что трудится над эпической поэмой и уже знает, как ее назовет: «Периферийное свечение». Никто не согласился послушать готовые строфы, так что пришлось скормить их Думателю. Тот принимал на хранение все без разбора: умное и глупое, талантливое и бездарное.

Двигатель не спал никогда. Заправленный под завязку энергией Ускорителя, он разогнал Корабль до скорости в несколько раз выше световой.

Панели с жаром выясняли, кто из них в прошлый раз пуще всех напился в порту.

Толкователь решил, что пора устроиться поудобнее. Он прицепился к Панелям и повис в воздухе: крошечное круглое тельце в сложной паутине нервов.

Мысли об Ускорителе бередили его душу. Вот же странно: все с ним дружили, а теперь он забыт. Но дело тут вовсе не в равнодушии. Просто Корабль – единое целое. Конечно, жалко терять члена Экипажа, но важнее всего, чтобы Корабль летел дальше.

Корабль мчался сквозь россыпь периферийных солнц.

Думатель проложил спиральный маршрут поиска, рассчитал вероятность обнаружения планеты Ускорителей. Шансы приличные: четыре к одному.

Через неделю встретился мир с первобытными Панелями. С малой высоты было видно, как кожистые прямоугольные весельчаки блаженствуют в солнечных лучах, ползают по скалам, растягиваются в тонкую пленку, чтобы парить в воздушных потоках.

Корабельные Панели, все до одной, ностальгически вздохнули. До чего похоже на родину!

Панели, что на планете, даже не подозревали пока о своем гордом предназначении – участвовать в великом Галактическом Сотрудничестве.

На этом спиральном курсе хватало и умерших миров, и слишком юных, чтобы зародить жизнь. Встретилась даже планета Толкователей, распространивших свои коммуникационные паутины на половину континента.

Когда Толкователь жадно рассматривал их через Наблюдателя, в нем поднялась волна жалости к себе. Вспомнился дом, семья, друзья. Дерево, которое он надеялся купить, когда вернется.

На минуту Толкователь даже задумался, а чем это он тут занимается? Как его угораздило стать частью Корабля и залететь в самый далекий угол Галактики?

Он стряхнул тоску. Есть важная задача: найти планету Ускорителей. И рано или поздно она обязательно найдется.

По крайней мере, ему хотелось в это верить.

Кораблю, пробиравшемуся через неисследованную периферию, встретилась длинная вереница засушливых планет. А потом – мир, густо населенный примитивными Двигателями, плававшими в радиоактивном океане.

– Это богатая область, – сказал Питатель Толкователю. – Галактическому Сотрудничеству не мешало бы отправить сюда экспедицию по контактам.

– Наверное, так и будет, когда мы вернемся.

Дружба этих двоих была даже крепче уз, что объединяли Экипаж. Не только потому, что на Корабле они были самыми младшими, хотя и это обстоятельство играло роль. У них были смежные функции, что способствовало сближению. Толкователь превращал информацию в речь, а Питатель – материю в пищу. Они даже выглядели кое в чем похоже. Толкователь – ядро с расходящимися от него проводами, Питатель – ядро с расходящимися от него шлангами.

Толкователь считал, что на Корабле Питатель – второй по осведомленности. На первом месте – сам Толкователь, но и он до сих пор не разобрался, как протекают мыслительные процессы у некоторых товарищей по Экипажу.

Все новые солнца, все новые планеты. Двигатель жаловался на перегрев. Обычно его использовали при старте и посадке, да еще в планетных системах ради точного маневрирования. Но вот уже которую неделю он трудится без перерыва, то развивая сверхсветовую скорость, то замедляя Корабль до орбитальной. Такая работа кого угодно выжмет досуха.

С помощью Врачевателя Питатель смастерил для него систему охлаждения. Неказистая вышла снасть, зато полезная. Питатель перегруппировал атомы азота, кислорода и водорода – получился неплохой хладоагент. Врачеватель прописал Двигателю длительный отдых. Сказал, что на такой каторге доблестный старый трудяга протянет максимум неделю.

Поиски продолжались, и Экипаж постепенно впадал в уныние. Всем известно, что в Галактике Ускорители встречаются редко – куда им до плодовитых Панелей и Двигателей!

Из-за межзвездной пыли Панели покрылись оспинами. Они ныли и брюзжали – дескать, по возвращении необходимо будет пройти полный курс лечения в клинике красоты. Толкователь клятвенно пообещал им, что фирма все оплатит.

Даже у Наблюдателя возникла проблема – его глаза так долго таращились в космос, что налились кровью.

Корабль приблизился к очередной планете. Получив ее характеристики, Думатель поразмыслил и решил, что надо бы войти в атмосферу.

С малой дистанции Наблюдатель различил силуэты.

Ускорители! Ускорители! Ускорители!

Корабль вынырнул из атмосферы, чтобы продумать дальнейшие действия. А заодно отпраздновать успех, и с этой целью Питатель произвел двадцать три вида горячительного.

– Все готовы? – не слишком внятно спросил Толкователь.

Его пекло похмелье, добравшееся аж до нервных окончаний. Сколько же он выпил? Смутно помнилось, как обнимался с Двигателем, уговаривал уйти на покой вместе и поселиться на одном дереве.

Сейчас от этой мысли его передернуло.

Остальной Экипаж тоже пребывал не в лучшей форме. Панели допустили утечку воздуха – во хмелю они криво соединялись краями. Врачеватель вообще отключился.

Но тяжелее всего пришлось Питателю. Для него годилось любое топливо, кроме атомного, поэтому он отведал каждого пойла, будь то нестабильный йод, чистый кислород или концентрированный сложный эфир. Теперь жалко было на него смотреть: щупальца, прежде здорового голубоватого оттенка, сплошь в оранжевых потеках. Организм напрягал все силы, очищаясь от ядов, и Питатель жестоко страдал от диареи.

Из всего Экипажа трезвыми остались только Думатель и Двигатель. Думатель вообще не употреблял опьяняющих средств – редкое качество для космоплавателя, но типичное для этой расы, – а Двигателю было не до попоек.

И теперь все, кто был в состоянии, слушали излагаемые Думателем потрясающие факты. На сделанных Наблюдателем снимках поверхности планеты Думатель обнаружил металлические конструкции и пришел к тревожащему выводу: Ускорители создали механическую цивилизацию.

– Этого не может быть, – чопорно заявили три Панели, и остальные члены Экипажа были склонны согласиться с ними.

Весь обнаруженный на планете металл либо был зарыт в землю, либо валялся на поверхности бесполезными окисляющимися кусками.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что они делают из металла вещи? – спросил Толкователь. – Просто из мертвого металла? Но на что он годится?

– Да ни на что, – уверенно ответил Питатель. – Изделие из металла быстро придет в негодность. Ведь он даже не чувствует, как слабеет.

Но Наблюдатель, похоже, догадался правильно. Он увеличил изображения, и все увидели, что Ускорители понаделали себе огромных укрытий, транспортных средств и других вещей из неодушевленной материи.

Это было крайне странно, и едва ли это был добрый знак. Но все же главное сделано – найдена планета Ускорителей. Осталась довольно легкая задача: завербовать кого-нибудь из туземцев. Вряд ли он станет упираться. Ускорители знают, что Сотрудничество – основа галактической цивилизации, в которую вовлечены даже самые примитивные культуры.

Было решено совершить посадку в населенной местности. Конечно же, на теплый прием рассчитывать не приходилось, но ведь это нельзя считать полноценным контактом с самостоятельной космической расой – такими делами занимается специальная экспедиция. Кораблю нужна одна-единственная особь.

Поэтому был выбран малонаселенный континентальный массив, и Корабль приземлился, когда на этой половине планеты царила ночь.

Обнаружить одинокого Ускорителя удалось почти сразу же.

Наблюдатель приспособил органы зрения к темноте, чтобы следить за действиями Ускорителя. Через некоторое время тот улегся у маленького огня. Думатель сообщил, что такой способ отдыха – широко известный обычай Ускорителей.

Перед самым рассветом Панели раздались, и Питатель, Толкователь и Врачеватель выбрались наружу.

Питатель метнулся вперед и похлопал существо по плечу. А в следующий миг и Толкователь дотянулся коммуникативной нитью.

Ускоритель открыл зрительные органы, заморгал ими, а затем исторг мощную звуковую вибрацию из отверстия для приема пищи. После чего взвился на ноги и пустился наутек.

Трое членов Экипажа застыли в полнейшей растерянности. Этот Ускоритель даже не поинтересовался, чего от него хотят!

Толкователь поспешил выбросить нить на пятьдесят футов и поймал Ускорителя за конечность. Тот упал.

– Помягче с ним, – сказал Питатель. – Возможно, его напугала наша внешность.

У него даже щупальца спазматически сократились при мысли, что Ускоритель, это самое диковинное существо в Галактике, с его многочисленными органами, может устрашиться чьего-то облика.

Питатель и Врачеватель поспешили к лежащему Ускорителю, подхватили его и перенесли на Корабль.

Панели вновь сомкнулись. Ловцы сняли с добычи путы. Пришло время поговорить.

Ощутив свободу, Ускоритель вскочил на нижние конечности и ринулся к тому месту, где только что было отверстие. И отчаянно забился в борт, одновременно вибрируя органом для приема пищи.

– Прекрати, – сказала ему Панель.

Она вспучилась, и Ускоритель кубарем покатился по полу. Но тотчас снова вскочил и побежал обратно.

– Остановите его, – потребовал Толкователь. – А то еще повредит себе что-нибудь.

Наименее сонный Накопитель выкатился и загородил Ускорителю дорогу. Тот свалился, но опять встал и побежал, теперь уже вдоль Корабля.

В носовой части у Толкователя тоже были нити, и он поймал Ускорителя. Пленник принялся их яростно рвать, и Толкователь поспешил его отпустить.

– Подключи его к нашей связи! – прокричал Питатель. – Может, получится урезонить.

Толкователь протянул нить к голове Ускорителя и помахал ею в общепринятом жесте предложения контакта. Но Ускоритель отпрянул, явно намереваясь и дальше вести себя крайне нелепо. В руке у него появился кусок металла, которым он энергично замахал.

– Интересно, что он хочет сделать этой штукой? – спросил Питатель.

Ускоритель кинулся в атаку на борт Корабля, заколотил металлом в одну из Панелей. Та инстинктивно напряглась, и оружие туземца сломалось.

– Давайте оставим его в одиночестве, – предложил Толкователь. – Пусть успокоится.

Толкователь советовался с Думателем, но им так и не удалось найти подход к Ускорителю. Любые попытки контакта тот отвергал. Каждый раз, когда Толкователь протягивал нить, Ускоритель демонстрировал признаки дикой паники. Ситуация казалась безвыходной.

На предложение взять на этой планете другого Ускорителя Думатель наложил вето. Он считал поведение имеющегося туземца типичным – а следовательно, поимка еще одного Ускорителя ничего не даст. Да и нет у Экипажа права вступать в контакт с планетарной цивилизацией, для этого существует специальное учреждение.

Если не удастся найти общий язык с имеющимся Ускорителем, придется лететь дальше, на поиски другой планеты.

– Кажется, я понял, в чем проблема, – сказал Наблюдатель и взобрался на Накопителя, чтобы выступить перед Экипажем. – Здешние Ускорители создали у себя механическую культуру. Давайте прикинем, что им для этого потребовалось. Они развили себе пальцы, как у расы Врачевателей, только сделано это было не в медицинских целях, а для работы с металлом. Они приспособили для разных задач зрительные органы, подобно тому как поступил мой народ. Возможно, и другие органы, коим у них несть числа, были адаптированы соответствующим образом. – Он сделал эффектную паузу и заявил: – В итоге здешние Ускорители утратили свою специализацию!

Этим тезисом он вызвал бурный спор, продолжавшийся несколько часов. Панели утверждали, что разумное существо не может не быть специализированным. Во всяком случае, нигде в Галактике таковые не найдены. Но доказательства обратного были налицо – города Ускорителей, их механические повозки… И этот пойманный Ускоритель, представляющий всех своих сопланетников, явно способен изготовлять много разных вещей.

Но пусть бы он умел изготовлять все на свете – какой с него прок, если он не умеет ускорять?!

Думатель дал частичное объяснение:

– Эта планета – не первобытная. Она относительно стара, ей следовало присоединиться к Сотрудничеству тысячи лет назад. Но этого не случилось, и Ускорители оказались лишены своего исконного предназначения. Они были рождены, чтобы ускорять, но где тут найдешь работу по специальности? Ничего удивительного, что их культура свернула на ложный путь. Что собой представляет эта культура, мы можем только догадываться. Но если судить по увиденному, напрашивается предположение, что здешние Ускорители для Сотрудничества непригодны.

За Думателем водилась привычка самые ужасающие выводы озвучивать самым спокойным и будничным тоном.

– А значит, вероятность получить помощь от этого Ускорителя почти нулевая, – безжалостно продолжал Думатель. – Следовательно, надо найти другую планету Ускорителей. У нас один шанс из двухсот восьмидесяти трех.

– Но нет же стопроцентной уверенности, что он не способен ускорять, – сказал Толкователь. – Чтобы в этом убедиться, нужно с ним поговорить.

Поверить, что разумное существо способно добровольно отказаться от Сотрудничества, для него было почти невозможно.

– И как же мы это сделаем? – спросил Питатель.

Они придумали способ. Врачеватель медленно надвигался на Ускорителя, а тот в ужасе пятился. И тогда Толкователь высунул нить из Корабля, обогнул его и ввел кончик внутрь за спиной у туземца.

Вот Ускоритель прижался к Панели – и нить проникла ему в голову, в самый центр мозга, в коммуникационное гнездо.

Ускоритель лишился чувств.

Когда он пришел в себя, Питателю и Врачевателю пришлось удерживать его конечности, иначе бы он разорвал связь. Пришло время Толкователю поупражняться в изучении чужого языка.

Задача оказалась несложной. Языки Ускорителей принадлежали к одной семье, и здешний не был исключением. Толкователю удалось набрать достаточно поверхностных мыслей, чтобы определить общую структуру.

Он попытался завязать разговор с Ускорителем.

Ускоритель молчал.

– Думаю, ему требуется пища, – сказал Питатель.

Экипаж вспомнил, что с момента появления Ускорителя на борту прошло уже почти двое суток. Питатель изготовил некоторое количество стандартной еды Ускорителей и предложил ее гостю.

– О боже! – воскликнул тот. – Бифштекс!

По паутине Толкователя побежали оживленные отклики Экипажа. Ускоритель наконец-то заговорил.

Толкователь проанализировал его слова и поискал у себя в памяти соответствия. Он знал сотни две языков Ускорителей и еще больше простых диалектов. Оказалось, гость говорит на смеси двух основных языков.

Насытившись, Ускоритель огляделся. Толкователь перехватил его мысли и транслировал их Экипажу.

Экипаж в глазах Ускорителя выглядел крайне диковинно – сущее буйство красок. Панели волнисто колеблются. Прямо впереди – кто-то похожий на паука, его тенета расползлись по Кораблю и проникли в головы всех прочих существ. Наблюдатель представляется нелепой голой зверушкой, чем-то средним между освежеванным кроликом и яичным желтком, что бы эти слова ни означали.

Толкователю еще никогда не случалось мыслить образными сравнениями, и перспектива, открывшаяся благодаря Ускорителю, пришлась ему по душе. А Наблюдатель теперь и впрямь казался весьма забавным созданием.

Вскоре все было готово к переговорам.

– Что вы за твари, черт бы вас побрал? – спросил Ускоритель, впервые за двое суток успокоившись. – И почему захватили меня? А может, я просто спятил и мне все это мерещится?

– Нет, – ответил Толкователь, – у тебя здоровая психика. Мы торговый Корабль Галактического Сотрудничества. Из-за шторма сбились с курса, и у нас погиб Ускоритель.

– Понятно. Но я-то тут при чем?

– Мы хотим, чтобы ты присоединился к Экипажу и стал нашим новым Ускорителем.

После того как Ускорителю подробно объяснили ситуацию, он все обдумал. В его мыслях Толкователю удалось распознать конфликт: бедняга никак не мог решить, следует ли считать происходящее с ним реальным. Но наконец Ускоритель пришел к выводу, что не свихнулся.

– Вот что, ребята, – сказал он, – кем бы вы ни были и чем бы ни занимались, я не желаю иметь с вами никаких дел. Я, между прочим, в увольнении, и если не вернусь к сроку в часть, армия США меня по головке не погладит.

Толкователь попросил дать больше информации об армии США и полученную отправил Думателю.

– Эти Ускорители враждуют между собой, – сделал вывод Думатель.

– Но почему?! – поразился Толкователь.

И с грустью решил, что Думатель наверняка прав. Этот Ускоритель вел себя крайне агрессивно.

– Ребята, я бы и рад вам помочь, – сказал Ускоритель, – но мне пора на войну. Это во-первых, а во-вторых, с чего вы взяли, что я способен разогнать такую махину? Да чтобы ее с места стронуть, нужна целая танковая дивизия.

– Тебе что, нравится война? – спросил Толкователь, получив подсказку от Думателя.

– Еще чего! Кому она может понравиться? Уж точно не тем, кто должен на ней погибнуть.

– Тогда зачем же вы воюете?

Ускоритель сделал жест отверстием для приема пищи. Наблюдатель это заметил и переслал изображение Думателю.

– Не ты убьешь, тебя убьют. Ребята, да неужто вы не знаете, что такое война?

– У нас не было никаких войн, – ответил Толкователь.

– Счастливчики, – с грустью сказал Ускоритель. – А у нас их хватает с лихвой.

– Разумеется, – произнес Толкователь, получивший от Думателя исчерпывающее объяснение. – А хотел бы ты с ними покончить?

– Конечно, я бы не прочь.

– Так полетели с нами. Будь нашим Ускорителем.

Ускоритель встал и подошел к Накопителю. Сел на него и соединил плоские части верхних конечностей.

– И как же я, по-вашему, положу конец войнам? – хмуро спросил он. – Я кто? Простой солдат, рядовой Дэйв Мартинсон. Даже если пойду к большому начальству и расскажу…

– В этом нет необходимости, – сказал Толкователь. – Все, что тебе нужно сделать, это полететь с нами. Ускорить Корабль, чтобы мы добрались до нашей базы. А Галактика пришлет сюда контактеров. И войн больше не будет.

– Ну, этот номер не пройдет! – пообещал Ускоритель. – Вы, ребята, сели здесь на мель? Вот и отлично! Значит, больше никакие чудовища не прилетят и не захватят Землю.

Растерявшийся Толкователь пытался найти логику в услышанном. Может, он что-то неправильное сказал? Или Ускоритель как-то неверно его понял?

– Ты же говорил, что не хочешь воевать, – произнес Толкователь.

– Так и есть! Но я не желаю, чтобы какие-то чужаки нас растаскивали. Я не предатель. Лучше буду драться.

– Никто бы вас не растаскивал. Вы бы сами покончили с войнами, потому что исчезла бы необходимость в них.

– А ты знаешь, из-за чего мы воюем?

– Причина вполне очевидна.

– Да неужели? И что же это за причина, по-твоему?

– Вы, Ускорители, оказались в стороне от главного пути развития Галактики, – объяснил Толкователь. – У вас есть специальность, но вам нечего ускорять. То есть вы лишены настоящей работы. Поэтому играете в игрушки – с металлом, с другими неодушевленными вещами, – но подлинного удовлетворения не получаете. А это значит, что деретесь вы просто от безысходности. Как только получите свое место в Галактическом Сотрудничестве – а это, поверь, очень важное место, – ваши междоусобицы прекратятся. В самом деле, зачем драться, если можно ускорять? Одновременно придет конец и вашей механической цивилизации, поскольку в ней отпадет надобность.

Ускоритель покачал головой, и Толкователь это расценил как жест растерянности.

– Ну и что означает это ваше «ускорять»?

Эта тема не входила в компетенцию Толкователя, поэтому он смог изложить только общую идею.

– Ты хочешь сказать, что на такое способен каждый землянин?

– Ну конечно, – подтвердил Толкователь. – Это и есть ваше великое предназначение.

Несколько минут Ускоритель размышлял.

– Похоже, вашему брату нужен психотерапевт или еще какой-нибудь мозгоправ. Тому, о чем ты говоришь, мне нипочем не научиться. До службы я был студентом в архитектурном институте. К тому же… Впрочем, это трудно объяснить.

Но Толкователь уже понял довод, о котором решил умолчать собеседник. Увидел у него в мозгу образ Ускорителя женского пола. Даже двух… нет, трех! А еще уловил одиночество, непонимание, боязнь. Ускорителя терзали сомнения.

– Когда доберемся до Галактики, – заговорил Толкователь, надеясь, что выбрал правильную линию, – ты познакомишься с другими Ускорителями. И с Ускорительницами тоже. Вы, Ускорители, все похожи друг на друга, так что ты сможешь обзавестись друзьями. А что до одиночества на Корабле, так его просто не существует. Вот узнаешь, что такое Сотрудничество, и убедишься: в нем никто не одинок.

Ускорителя ошеломила новость, что где-то существуют другие Ускорители. Толкователь это счел крайне странным. В Галактике полным-полно и Ускорителей, и Питателей, и Толкователей, и прочих – все специальности бесконечно дублируются.

– Не могу поверить, что можно раз и навсегда прекратить войны. Откуда мне знать, что ты не лжешь? Никуда я не полечу.

Толкователь упал духом. Выходит, прав Думатель, предупреждавший, что от здешних Ускорителей проку не будет. Значит, это конец плодотворной жизни? Из-за невежества кучки Ускорителей Толкователь и его товарищи проведут остаток своих дней в космической пустоте?

Но едва Толкователь подумал об этом, как ему стало жаль Ускорителя. Ведь это же ужасно, когда ты вынужден сомневаться, страшиться, никому не доверять. Здешние Ускорители чудовищно запаздывают со вступлением в Сотрудничество. Если они не найдут своего места в Галактике, то просто-напросто самоистребятся.

– Как же мне тебя убедить? – спросил Толкователь.

В отчаянии он открыл для Ускорителя всю свою сеть. Явил ему грубоватую доброту Двигателя и веселую бесшабашность Панелей, поэтические наклонности Наблюдателя и жизнерадостную задиристость Питателя. Дал доступ к собственному мозгу и продемонстрировал виды родной планеты, семьи, дерева, которое хотел бы приобрести по возвращении.

Судьбы всех членов Экипажа, рожденных на разных планетах, воспитанных в несхожих этических системах, слившихся в великую общую судьбу – Галактическое Сотрудничество – проплывали перед мысленным взором Ускорителя, и тот смотрел в задумчивом молчании.

Через некоторое время он снова покачал головой. Сопровождавшая этот жест мысль была слабой, неуверенной – но по-прежнему отрицательной.

Толкователь велел Панелям раздаться. При виде отверстия в борту Ускоритель растерянно захлопал глазами.

– Ты можешь идти, – сказал Толкователь. – Отсоединись от сети и уходи.

– А вы как же?

– Полетим искать другую планету Ускорителей.

– Какую? Марс? Венеру?

– Мы пока не знаем. Лишь надеемся, что она найдется в этой области космоса.

Ускоритель посмотрел на отверстие, потом обвел взглядом Экипаж. Его лицо исказила гримаса нерешительности.

– Все, что ты мне показал, – правда?

Толкователь промолчал. Собеседник и так знал ответ.

– Ладно, – сказал вдруг Ускоритель, – согласен. Конечно, это глупость несусветная, но я полечу. А если окажется, что вы мне голову морочили…

Толкователь видел, как мучительно далось Ускорителю решение – он даже потерял связь с реальностью. Внушил себе, будто все это ему снится, а во сне любые решения даются легко и не имеют важных последствий.

– Вот только одна проблемка имеется, – с истерической легкостью произнес Ускоритель. – Будь я проклят, если умею ускорять. Ты что-то про сверхсветовую скорость говорил? Даже милю в час обещать не могу.

– Конечно, ты умеешь ускорять, – заверил его Толкователь, надеясь, что это правда. Он прекрасно знал, на что способны Ускорители. Но этот… – Просто попытайся.

– Да с удовольствием, – согласился Ускоритель. – Если не получится, то я, наверное, проснусь.

Пока Ускоритель что-то бубнил под нос, Экипаж подготовил Корабль к старту.

– Вот и сходил в увольнение, – ворчал Ускоритель. – Вместо отдыха на природе сплошные кошмары.

Двигатель поднял Корабль в воздух, Панели сомкнулись, Наблюдатель взял на себя управление.

– Мы вышли из атмосферы, – сообщил Толкователь, прислушиваясь к Ускорителю и надеясь, что у того выдержит рассудок. – Наблюдатель и Думатель проложат курс, я покажу его тебе, и ты разгонишь Корабль.

– Да вы свихнулись, – хмыкнул Ускоритель. – Точно, не ту планету выбрали. Ладно, все равно пора просыпаться…

– Ты теперь в Сотрудничестве, – с отчаянием произнес Толкователь. – А вот и курс. Ускоряй!

Но Ускоритель бездействовал. Он постепенно расставался со своей фантазией, осознавал, что происходящее с ним – не сон. Он осознавал Сотрудничество. Наблюдателя – с Думателем, Думателя – с Толкователем, Толкователя – с Ускорителем, их всех – с Панелями и друг с другом.

– Что это? – спросил Ускоритель.

Он ощутил единство Корабля, великое тепло, дружбу, достижимую только в Сотрудничестве.

Он попытался ускорить.

Ничего не произошло.

– Еще раз попробуй! – взмолился Толкователь.

Ускоритель поискал у себя в мозгу. И нашел глубокий колодец, полный невежества и страха. Заглянув в него, увидел свое искаженное лицо.

Толкователь посветил в этот колодец.

В невежестве и страхе Ускорители прожили тысячи лет. Страх заставлял их воевать. Невежество вынуждало убивать.

Так вот где оно прячется, умение ускорять!

Рядовой Дэйв Мартинсон – нет, специалист, Ускоритель – целиком включился в Экипаж, слился с ним, мысленно протянул руки и обнял за плечи Думателя и Толкователя.

Корабль рванулся вперед и вмиг набрал скорость в восемь раз больше световой. И это было только начало.

Ритуал

Акинобоб рысью подбежал к хижине старшего воспевателя и начал исполнять танец срочного сообщения, аккомпанируя себе хлесткими ударами хвоста по земле. Старший воспеватель тотчас подошел к двери и принял позу внимания, сложив руки на груди и обвив хвостом плечо.

– Прибыл богокорабль, – доложил Акинобоб, продолжая танцевать в соответствующем ритме.

– В самом деле? – спросил старший воспеватель, одобрительно наблюдая за пируэтами Акинобоба. Вот так, правильно! Не то что эти небрежные, смазанные движения еретиков-алхонитов.

– Воистину это он, божественно металлический! – вскричал Акинобоб.

– Хвала богам, – церемонно произнес старший воспеватель, стараясь не выдать своего ликования. – Свершилось! Боги вернулись! Созывай жителей деревни.

Акинобоб отправился на площадь, чтобы станцевать всеобщий сбор. Старший воспеватель возжег щепотку священного табака, натер хвост песком и, очистившись таким образом, поспешил в деревню, чтобы возглавить приветственные танцы.

Богокорабль, огромный металлический цилиндр, черный и помятый, лежал на небольшой поляне. Жители выстроились на безопасном расстоянии в фигуру общего приветствия всех богов.

Богокорабль открылся, и из него, шатаясь и спотыкаясь, вышли два бога.

В том, что это боги, старший воспеватель убедился с первого взгляда. В Великой Книге Богов, написанной пять тысяч лет назад, перечислены все виды богов и божественных созданий. Бывают боги большие и маленькие, крылатые и копытные, однорукие, двурукие и трехрукие, со щупальцами и с чешуей – божественная сущность способна принимать великое множество обличий.

Для каждого вида богов есть свой, только ему приличествующий Приветственный Ритуал. Так сказано в Великой Книге Богов.

Мгновенно распознав в прибывших двуногих, двуруких и бесхвостых богов, старший воспеватель быстро перестроил встречающих в соответствующий порядок.

Подбежал Глат, младший воспеватель.

– Который ты выбрал? – вежливо прокашлял он.

Старший воспеватель свирепо уставился на него:

– Танец разрешения на посадку, – ответил он, с достоинством выговаривая бессмысленные слова незнакомого языка.

– Правда? – Глат потер шею хвостом, выражая осторожное несогласие. – Алхона указывает, что сначала следует устроить пир, а потом уже все остальное.

Старший воспеватель сделал жест отвержения и повернулся спиной к нахалу. Пока он здесь главный, он не потерпит никаких уступок алхонской ереси, появившейся всего каких-то три тысячи лет назад.

Глат, младший воспеватель, возвратился на свое место в строю танцоров. Как глупо и смешно, думал он, что замшелые развалины вроде старшего воспевателя решают, что и когда танцевать. Совершенная нелепость, ведь доказано же…

Боги двигались! Они стояли, покачиваясь, на своих двух ногах. Вот один сделал несколько шагов и повалился ничком. Другой помог ему подняться, затем упал сам. И очень медленно снова встал на ноги.

Это выглядело потрясающе правдоподобно.

– Танец богов выражает согласие! – крикнул старший воспеватель. – Начинайте танец разрешения на посадку.

Жители принялись танцевать, стуча хвостами по земле и сопровождая пляску радостным кашлем и лаем. Затем, как предписывал ритуал, богов усадили на носилки из священных ветвей и понесли к Священному Холму.

– Я хотел бы поговорить об этом, – сказал Глат, догнав старшего воспевателя в процессии. – Это ведь первое появление богов за тысячи лет, так что, без сомнения, было бы лучше использовать обряды Алхоны, поскольку…

– Нет! – отрезал старший воспеватель, быстро перебирая шестью ногами. – Все правильные обряды описаны в Древней Книге Инструкций.

– Я знаю, – сказал Глат. – Но ведь не будет беды, если…

– Никогда! – твердо сказал старший воспеватель. – Каждый вид богов надлежит встречать соответствующим танцем разрешения на посадку. Далее следует танец предоставления посадочной площадки, танец таможенного досмотра, танец разгрузки и танец медицинского обследования. – Старший воспеватель раскатисто, с удовольствием произносил древние загадочные названия. – И лишь потом можно начинать пиршество.

Боги на носилках стонали и вяло махали конечностями. Глат понимал, что они исполняют танец человеческих страданий, дабы выразить родство со своими верующими.

Так и должно происходить согласно Книге Последнего Явления. Но Глат не мог не изумляться тому, как точно боги подражают человеческим чувствам. Глядя на них, можно подумать, что они и правда умирают от голода и жажды.

Он улыбнулся при этой мысли. Всякий знает, что боги не могут страдать.

– Взгляни на это вот с какой стороны, – предложил Глат старшему воспевателю. – Главное – не допустить роковой ошибки, которую совершили наши предки в Эпоху Космических Полетов, верно?

– Разумеется, – ответил старший воспеватель, почтительно склонив голову при упоминании священного имени Золотого Века.

Пять тысяч лет назад их народ был богатым и процветающим, и к нему часто являлись разные боги. А потом, как утверждают легенды, кто-то допустил ошибку в ритуале и за это на всех было наложено проклятие под названием Запрет На Посещение. С тех пор боги не являлись им.

– Если богам понравятся наши церемонии, – сказал старший воспеватель, – они снимут с нас Запрет На Посещение, и тогда начнут являться и другие боги, как было встарь.

– Именно так. А Алхона был последним, кто видел бога. Уж он-то наверняка знал, о чем говорил, когда настаивал, что сперва должно быть пиршество, а потом уже танцы.

– Писания Алхоны есть ересь, – сказал старший воспеватель.

Глат уже в сотый раз задумался, не пора ли ему провозгласить себя главным и призвать жителей немедленно приступить к подношению воды и пиршеству. Многие в деревне тайком исповедуют алхонизм…

Нет, решил он, пока не время. Авторитет старшего воспевателя еще слишком велик. Вот бы, подумал Глат, боги сами подали знак…

Но боги по-прежнему возлежали на носилках, великолепно изображая жажду и боль смертных.

Богов разместили на вершине невысокого искусственного пригорка – Священного Холма, и старший воспеватель повел ритуал разрешения на посадку. В соседние деревни послали гонцов, чтобы они приняли участие в танцах.

Тем временем женщины готовили пиршество. Некоторые из них пустились в пляс просто на радостях, ибо разве не сказано в Писании, что, когда боги вернутся, Запрет На Посещение будет снят и на всех вновь снизойдет благополучие и процветание, как в Эпоху Космических Полетов?

Один бог на Священном Холме лежал неподвижно, другой сел и стал тыкать пальцем себе в рот, изумительно изображая дрожь в руках.

– Это знак того, что боги благоволят нам! – возвестил старший воспеватель.

Глат кивнул, не прекращая танца. По складкам его шкуры катился пот. Да, старший воспеватель силен в толковании божественных знаков. Этого нельзя отрицать.

Потом и второй бог принял сидячее положение. Одной рукой он держался за горло, другой жестикулировал.

– Танцуйте быстрее! – пролаял старший воспеватель, чуткий к любым проявлениям божественной воли.

Один из богов поднял шум. Он кричал, показывал на свое горло и снова кричал, умело изображая человеческое страдание.

Все шло в строгом соответствии с тем, как описывался танец бога в Книге Последнего Явления.

Тут как раз подоспела группа юношей из соседней деревни. Младший воспеватель уступил свое место одному из них, чтобы передохнуть. Отдышавшись немного, он подошел к старшему воспевателю.

– Ты намерен исполнить все танцы? – спросил он.

– Разумеется.

Старший воспеватель зорко следил за танцующими. В этот раз ошибки допустить нельзя. Это последняя возможность искупить свою вину и заслужить одобрение богов.

– Танец будет длиться все восемь дней, – сурово проговорил старший воспеватель. – А если кто-нибудь собьется с шага, начнем заново.

– Алхона говорит, сначала должна идти церемония подношения воды, – сказал Глат. – А потом…

– Иди и танцуй! – перебил старший воспеватель, сделав жест категорического отрицания. – Ты сам слышал, как боги прокашляли нам свое одобрение. Только так мы сможем снять древний Запрет На Посещение.

Младший воспеватель отошел. Эх, если бы он был главным! В стародавние времена, когда боги бывали здесь очень часто, подход старшего воспевателя, возможно, и был бы верным. Глат вспомнил, как в Книге Последнего Явления описывался прилет последнего богокорабля. Тогда началась церемония предоставления посадочной площадки (в те времена церемонии еще не называли танцами). Боги на это ответили танцем страдания и боли. Встречающие исполнили танец Разрешения На Посадку. А боги – танец голода и танец жажды, совсем как теперь. Далее последовала церемония таможенного досмотра, церемония разгрузки и церемония медицинского обследования. Все это время, в точном соответствии с ритуалом, богам не давали питья и еды.

Когда церемонии завершились, один из богов почему-то изобразил, будто он умер. Второй унес его в богокорабль, и боги покинули мир и больше не возвращались.

Вскоре после этого был наложен Запрет На Посещение.

Однако все древние писания по-разному толкуют причину случившегося. Одни утверждают, что богов оскорбила ошибка, допущенная в каком-то танце. Другие, подобно Алхоне, настаивают, что сначала следовало поднести богам угощение, а уж потом проводить церемонии.

Не все принимали учение Алхоны. В конце концов, разве могут боги страдать от голода и жажды? Почему пиршество надо устраивать прежде исполнения всего ритуала?

Но Глат свято верил Алхоне и надеялся однажды выяснить, чем его народ заслужил Запрет На Посещение.

Внезапно церемония прервалась. Глат поспешил посмотреть, что произошло.

Какой-то глупец оставил кувшин с обычной водой рядом со Священным Холмом. Один из богов полз к кувшину, тянул к нему руки. И уже почти дотянулся!

Старший воспеватель выхватил кувшин из-под носа у бога. Участники ритуала вздохнули с облегчением. Страшным кощунством было оставить обычную, неблагоуханную, неочищенную воду поблизости от богов. Если бы бог коснулся ее, в гневе он бы мог уничтожить всю деревню.

Бог разозлился. Он кричал, указывая на святотатственный кувшин. Затем он стал указывать на второго бога, по-прежнему возлежавшего лицом вниз в божественном экстазе. Потом показал на свою глотку, на потрескавшиеся губы и снова на кувшин. Сделал, покачиваясь, два шага и упал. Бог разрыдался.

– Внимание! – крикнул младший воспеватель. – Начинаем танец взаимовыгодного торгового соглашения!

Только его способность быстро принимать решения спасла их всех. Танцующие подожгли священные ветви и стали размахивать ими в сторону богов. Боги принялись одобрительно кашлять.

– А ты не растерялся, – проворчал старший воспеватель. – Что навело тебя на мысль об этом танце?

– У него такое впечатляющее название, – сказал Глат. – Я понял: нужно что-то мощное.

– Что ж… молодец, – сказал старший воспеватель и снова присоединился к танцующим.

Глат улыбнулся и обернул хвост вокруг талии. Только что младший воспеватель серьезно укрепил свои позиции. Теперь надо придумать, как ввести в обиход ритуалы Алхоны.

Боги лежали, хватая ртом воздух и кашляя, словно в предсмертной агонии. Глат решил дождаться подходящего момента.

Танец взаимовыгодного торгового соглашения продолжался весь день, и боги исполняли свою часть ритуала. Из дальних деревень подоспели желающие присоединиться к служению, и боги одобрительно захрипели.

Когда танец завершился, один из богов очень медленно поднялся на ноги. И сразу же упал на колени, преувеличенно трогательно изображая смертельно ослабевшего человека.

– Откровение, – прошептал старший воспеватель, и все затихли.

Бог протянул вперед руки.

– Он обещает нам хороший урожай! – истолковал старший воспеватель.

Бог сжал кулаки и уронил их, словно застигнутый тяжелым приступом кашля.

– Он сочувствует нашим страданиям от жажды и нужды, – разъяснил старший воспеватель.

Бог снова указал на свое горло так жалобно, что некоторые в толпе разрыдались.

– Он хочет, чтобы мы начали танец сначала, – сказал старший воспеватель. – Давайте, построились, с первой фигуры…

– Ничего подобного! – отважно заявил Глат, решив, что настал его час.

Все уставились на него в потрясенном молчании.

– Боги желают увидеть церемонию подношения воды! – сказал Глат.

Толпа тихо ахнула. Подношение воды – часть алхонской ереси, которую старший воспеватель всячески клеймит как богопротивную. Но с другой стороны, старшему воспевателю уже так много лет… Возможно, Глат, младший воспеватель…

– Не позволю! – завопил старший воспеватель. – Подношение воды следует после пиршества, а пиршество – после танцев. Только так может быть снят Запрет На Посещение!

– Богам следует предложить воды! – крикнул младший воспеватель.

Оба уставились на богов в ожидании знака, но боги только молча смотрели на них измученными покрасневшими глазами.

Потом один из богов закашлялся.

– Знак! – воскликнул Глат, прежде чем старший воспеватель успел истолковать кашель в свою пользу.

Старший воспеватель попытался спорить, но безуспешно. Жители деревни всё слышали.

Принесли воду в ритуально очищенных расписных кувшинах, и танцоры заняли свои места, приготовившись к церемонии. Боги ждали, хрипло переговариваясь на своем языке.

– Пора! – провозгласил младший воспеватель.

Кувшин с водой поднесли богам. Один бог потянулся к кувшину, но второй оттолкнул его, стремясь добраться до воды первым.

По толпе прокатился тревожный ропот.

Первый бог слабо ударил второго и схватил кувшин. Второй отобрал у него воду и попытался поднести к своим губам. Первый рванулся вперед, кувшин выпал и скатился со Священного Холма.

– А я предупреждал! – возопил старший воспеватель. – Они отвергли воду, что совершенно естественно! Немедленно унесите ее, пока на нас не обрушилось проклятье!

Двое мужчин схватили кувшин и галопом ускакали прочь. Боги громко застонали, потом повалились на землю и замерли.

По указанию старшего воспевателя немедленно начался танец таможенного досмотра. Снова подожгли священные ветви и стали окуривать богов дымом. Боги слабо кашляли в благосклонности своей. Один попытался спуститься с холма, но упал ничком. Другой не шевелился.

Долго, очень долго боги лежали, не подавая никаких знаков.

Младший воспеватель стоял чуть в стороне от танцующих. Почему, гадал он, боги отвернулись от него?

Неужели Алхона ошибался?

Но боги ведь и правда отвергли воду.

Алхона ясно утверждал, что единственный способ снять загадочный Запрет На Посещение – это сразу же поднести воду и еду. Может быть, боги ждали слишком долго?

Неисповедимы пути богов, печально сказал себе Глат. Ему больше никогда не предоставится возможность стать главным. Лучше уж подчиниться старшему воспевателю.

Он медленной рысцой вернулся в круг танцующих.

Старший воспеватель постановил, что следует танцевать без перерыва четыре ночи и дня. А потом, если боги отнесутся к этому благосклонно, можно будет начать пиршество.

Боги не подавали знаков. Они лежали, распростершись на Священном Холме, и время от времени слабо подергивали руками или ногами, изображая людей, умирающих от истощения и жажды.

Безусловно, это были важные боги. Иначе как объяснить столь умелое подражание смертным?

Утром случилось непредвиденное. Хотя старший воспеватель отменил танец благоприятных погодных условий, на небе стали собираться тучи. Огромные, черные, они скрыли утреннее солнце.

– Тучи разойдутся, – заявил старший воспеватель, исполняя танец отрицания дождя.

Но тучи все же пролились дождем. Боги медленно зашевелились и обратили лица к небу.

– Несите шесты и доски! – крикнул старший воспеватель. – Несите солому! Боги проклянут дождь, ибо он не должен касаться их до завершения ритуала!

Глат, решив, что ему выпал второй шанс, возразил:

– Нет! Боги сами призывают дождь!

– Уведите прочь желторотого еретика! Несите солому!

Жители деревни оттащили Глата подальше и принялись строить вокруг богов хижину, чтобы защитить их. Старший воспеватель собственноручно устилал соломой крышу, работая быстро и почтительно.

Боги лежали, раскрыв рты навстречу внезапному ливню. Увидев, что старший воспеватель мастерит над ними кровлю, они попытались встать.

Старший воспеватель стал трудиться еще быстрее, понимая, что оскорбляет Священный Холм своим присутствием.

Двое богов переглянулись. Один из них встал на колени. Второй, приподнявшись, помог ему выпрямиться.

Первый бог встал в полный рост, пьяно шатаясь и опираясь на руку второго, оставшегося сидеть на земле. А потом вдруг сильно толкнул старшего воспевателя в грудь.

Старший воспеватель не устоял и кубарем покатился со Священного Холма, нелепо дрыгая ногами. Бог сбросил солому с крыши и помог второму богу встать.

– Знак! – закричал младший воспеватель, вырываясь из рук соплеменников. – Знак!

Не согласиться с ним было невозможно. Боги стояли запрокинув голову и ловили ртом капли дождя.

– Несите пиршественное угощение! – приказал Глат. – Так повелевают боги!

Жители деревни послушались не сразу. Встать на путь алхонской ереси – серьезный шаг, прежде надо хорошенько подумать.

Но поскольку младший воспеватель теперь главный, придется рискнуть.

И судя по всему, Алхона оказался прав. Боги выразили свое одобрение воистину по-божески, накинувшись на угощение точь-в-точь как изголодавшиеся смертные и принявшись хлебать напитки так жадно, будто и впрямь умирали от обезвоживания.

Глат жалел только об одном: что он не знает их языка и не может спросить, за какие грехи был наложен Запрет На Посещение.

Безымянная гора

Когда Моррисон вышел из штабной палатки, Денг-наблюдатель посапывал в шезлонге, приоткрыв во сне рот. Моррисон осторожно обошел его, чтобы ненароком не разбудить. Неприятностей и так хватало.

Ему предстояло принять делегацию аборигенов, тех самых, что барабанили в скалах. А потом проконтролировать уничтожение безымянной горы. Его помощник, Эд Лернер, находился на месте. Но прежде необходимо разобраться с последним происшествием.

Когда он пришел на строительную площадку, был полдень, и рабочие отдыхали, привалившись к своим гигантским машинам, жуя бутерброды и потягивая кофе. Все выглядело обыденно, однако Моррисон достаточно долго руководил перестройкой планет, чтобы не заметить дурных признаков. Никто его не поддевал, никто не заводил разговоров.

На сей раз пострадал бульдозер «Оуэн». В кабине осевшей на мосты машины дожидались два водителя.

– Как это произошло? – спросил Моррисон.

– Не знаю, – ответил водитель, вытирая заливающий глаза пот. – Дорога словно вспучилась.

Моррисон хмыкнул и пнул громадное колесо «Оуэна». Бульдозер мог свалиться с двадцатифутовой скалы – и даже бампер у него не погнулся бы. Это была одна из самых прочных машин. И вот уже пятая выходит из строя.

– Здесь все идет кувырком, – сплюнул второй водитель.

– Вы теряете осторожность, – сказал Моррисон. – Тут не Земля. С какой скоростью вы ехали?

– От силы пятнадцать миль в час, – ответил первый водитель.

– Ага, – иронично поддакнул Моррисон.

– Святая правда! Дорога будто вспучилась, а потом провалилась…

– Ясно, – сказал Моррисон. – Когда до вас дойдет, что тут не скоростное шоссе? Я штрафую обоих на половину дневного заработка.

Он повернулся и зашагал прочь. Пусть лучше злятся на него, но забудут свой суеверный страх перед этой планетой.

Моррисон направился к безымянной горе. Из лачуги радиста высунулась голова:

– Тебя, Морри. Земля.

Даже при полном усилении голос мистера Шотуэлла, председателя правления «Транстерран стил», был едва слышен.

– Что вас задерживает?

– Происшествия, – коротко доложил Моррисон.

– Новые происшествия?

– Увы, сэр, да.

Наступило молчание.

– Но почему, Моррисон? Спецификация указывает мягкий грунт и терпимые условия.

– Да, – нехотя признал Моррисон. – Полоса неудач. Но мы ее осилим.

– Надеюсь, – сказал Шотуэлл. – Искренне надеюсь. Вы торчите почти месяц и не то что города – дороги не построили! У нас уже пошла реклама, публика интересуется. Туда собираются ехать люди, Моррисон! Промышленность и предприятия сферы обслуживания!

– Я понимаю, сэр.

– Безусловно, понимаете. Но они требуют готовую планету и конкретные сроки переезда. Если их не дадим мы, то даст «Дженерал констракш», или «Земля – Марс», или «Джонсон и Герн». Планеты – не такая редкость. Это тоже понятно?

С тех пор как начались происшествия, Моррисон с трудом держал себя в руках. Теперь его внезапно прорвало.

– Какого черта вы от меня требуете?! – заорал он. – Думаете, я затягиваю специально? Можете засунуть свой паршивый контракт…

– Ну-ну, – поспешно заюлил Шотуэлл. – Лично к вам, Моррисон, у нас нет никаких претензий. Мы верим – мы знаем! – что вы лучший специалист по перестройке планет. Но акционеры…

– Я сделаю все, что в моих силах, – сказал Моррисон и дал отбой.

– Да… – протянул радист. – Может, господа акционеры сами изволят пожаловать сюда со своими лопатами?..

Лернер ждал на контрольном пункте, мрачно взирая на гору. Она была выше земного Эвереста. Снег на склонах в лучах полуденного солнца отливал розовым.

– Заряды установлены? – спросил Моррисон.

– Еще несколько часов. – Лернер замялся. Помощник Моррисона был осторожным низеньким седеющим человеком и – в душе – противником радикальных перемен. – Высочайшая вершина на планете… Нельзя ее сохранить?

– Исключено. Именно тут нам нужен океанский порт.

Лернер кивнул и с сожалением посмотрел на гору:

– Печально. На ней никто не побывал.

Моррисон молниеносно обернулся и кинул на помощника испепеляющий взгляд:

– Послушай, Лернер, я отлично сознаю, что на горе никто не побывал, я вижу символику, заключающуюся в ее уничтожении. Но ты знаешь не хуже меня, что от этого никуда не деться. Зачем растравлять рану?

– Я не…

– Мне платят не за пейзажи. Я терпеть не могу пейзажи! Мне платят за то, чтобы я приспосабливал планеты к конкретным нуждам людей.

– Ты сегодня нервный, – произнес Лернер.

– Просто воздержись от своих намеков.

– Ну хорошо.

Моррисон вытер вспотевшие ладони о штаны и виновато улыбнулся:

– Давай вернемся в лагерь и посмотрим, что затевает этот проклятый Денг.

Выходя, Лернер оглянулся на безымянную гору, красным контуром вырисовывавшуюся на горизонте.

Даже планета была безымянной. Немногочисленное местное население называло ее Умка или Онья, но это не имело ровно никакого значения. Официальное название появится не раньше, чем рекламщики «Транстерран стил» подыщут что-нибудь приятное на слух для миллионов потенциальных поселенцев. Тем временем она значилась просто как «рабочий объект 35». На планете находилось несколько тысяч людей и механизмов; по команде Моррисона они станут разравнивать горы, сводить леса, изменять русла рек, растапливать ледяные шапки, лепить континенты, рыть новые моря – словом, делать все, чтобы превратить рабочий объект 35 в еще один подходящий дом для уникальной и требовательной цивилизации гомо сапиенс.

Десятки планет были перестроены на земной манер. Рабочий объект 35 ничем из них не выделялся: тихий мир спокойных лесов и равнин, теплых морей и покатых холмов. Но что-то неладное творилось на кроткой земле. Происшествия, выходящие за пределы любых статистических вероятностей, порождали нервозность у рабочих, а та, в свою очередь, вызывала новые и новые происшествия. Бульдозеристы дрались со взрывниками. У повара над чаном картофельного пюре случилась истерика. Спаниель счетовода укусил за лодыжку бухгалтера. Пустяки вели к беде.

А работа – незамысловатая работа на незамысловатой планете – едва началась.

Денг уже проснулся. Он сидел в штабной палатке и, прищурившись, глядел на стакан виски с содовой.

– Как идут дела? – бодро поинтересовался он.

– Прекрасно, – отозвался Моррисон.

– Рад слышать, – с чувством сказал Денг. – Мне нравится наблюдать, как вы, ребята, трудитесь. Эффективно. Безошибочно. Все спорится. Любо-дорого смотреть.

Моррисон не имел власти над этим человеком и его языком. Кодекс строителей разрешал присутствие представителей других компаний – в целях «обмена опытом». На практике представитель выискивал не передовую методику, а скрытые слабости, которыми могла воспользоваться его фирма… А если ему удавалось довести руководителя стройки до белого каления – тем лучше. Денг был непревзойденным мастером в этом деле.

– Что теперь? – живо поинтересовался он.

– Мы сносим гору, – сообщил Лернер.

– Блестяще! – воскликнул Денг. – Ту здоровую? Потрясающе! – Он откинулся на спинку и мечтательно уставился в потолок. – Эта гора стояла, когда человек рылся в грязи в поисках насекомых и жадно поедал то, чем побрезгивал саблезубый тигр. Господи, да она гораздо старше! – Денг залился счастливым смехом и сделал глоток из стакана. – Эта гора высилась над морем, когда человек – я имею в виду весь благородный вид гомо сапиенс – еще ползал в океане, не решаясь выйти на сушу.

– Достаточно, – процедил Моррисон.

Денг посмотрел на него с укоризной:

– Но я горжусь вами, Моррисон, я горжусь всеми вами. Мы далеко ушли с тех пор. То, на что природе потребовались миллионы лет, человек может стереть в порошок в один день! Мы растащим эту милую горку по частям и возведем на ее месте город-поэму из стекла и бетона, который простоит сто лет!

– Заткнитесь! – с перекошенным лицом зарычал Моррисон и шагнул вперед. Лернер предостерегающе опустил ему на плечо руку. Ударить наблюдателя – верный способ остаться без работы.

Денг допил виски и высокопарно провозгласил:

– Посторонись, мать-природа! Трепещите вы, древние скалы и крутые холмы; ропщи от страха, о могучий океан, чьи бездонные глубины в вечной тишине бороздят жуткие чудовища! Ибо великий Моррисон пришел, чтобы осушить море и сделать из него мирный пруд, сровнять горы и построить из них двенадцатиполосное скоростное шоссе с комнатами отдыха вместо деревьев, столовыми вместо утесов, бензозаправочными станциями вместо пещер, рекламными щитами вместо горных ручьев, а также другими хитроумными сооружениями, необходимыми божественному человеку.

Моррисон резко повернулся и вышел. Он почувствовал искушение разукрасить Денгу физиономию и развязаться со всей чертовой работой. Но он не поступит так, потому что именно этого Денг и добивался.

«И разве стоило бы так расстраиваться, если бы в словах Денга не было доли правды?» – спросил себя Моррисон.

– Нас ждут аборигены, – напомнил Лернер, догнав шефа.

– Сейчас мне не до них, – сказал Моррисон. Но с далеких холмов донеслись свистки и бой барабанов. Еще один источник раздражения для его несчастных работников. У Северных ворот стояли три аборигена и переводчик. Местные жители походили на людей – костлявые, голые первобытные дикари.

– Чего они хотят? – устало спросил Моррисон.

– Попросту говоря, мистер Моррисон, они передумали, – сказал переводчик. – Они хотят получить назад свою планету и готовы вернуть все наши подарки.

Моррисон вздохнул. Он затруднялся втолковать им, что рабочий объект 35 не был «их» планетой. Планетой нельзя владеть – ее можно лишь занимать. Суд вершила необходимость. Эта планета скорее принадлежала нескольким миллионам земных переселенцев, которым она требовалась отчаяннее, чем сотне тысяч дикарей, разбросанных по ее поверхности. Так, по крайней мере, считали на Земле.

– Расскажите им снова о великолепной резервации, которую мы подготовили. Их будут кормить, одевать, учить…

Беззвучно подошел Денг.

– Мы ошеломим их добротой, – добавил он. – Каждому мужчине – наручные часы, пара ботинок и государственный семейный каталог. Каждой женщине – губную помаду, целый кусок мыла и комплект настоящих бумажных штор. Каждой деревне – железнодорожную станцию, магазин и…

– Вы препятствуете работе, – заметил Моррисон. – Причем при свидетелях.

Денг знал правила.

– Простите, дружище, – произнес он и отступил назад.

– Они говорят, что передумали, – повторил переводчик. – Буквально выражаясь, они велят нам убираться к себе на дьявольскую землю в небеса. Не то они уничтожат нас ужасными чарами. Священные барабаны уже призывают духов и готовят заклятия.

Моррисон с жалостью посмотрел на аборигенов. Что-то наподобие этого происходило на каждой планете с коренным населением. Те же самые бессмысленные угрозы дикарей. Дикарей, которые отличались гипертрофированным чувством собственного величия и не имели ни малейшего представления о силе техники. Великие хвастуны. Великие охотники на местные разновидности кроликов и мышей. Изредка человек пятьдесят соберутся вместе и набросятся на несчастного усталого буйвола, загнав его до изнеможения, прежде чем посмеют приблизиться, чтобы замучить до смерти булавочными уколами тупых копий. А потом какие закатывают празднования!.. Какими героями себя мнят!

– Передайте, чтобы убирались к черту, – сказал Моррисон. – Передайте, что если они подойдут к лагерю, то на собственной шкуре испытают кое-какие настоящие чары.

– Они пророчат страшную кару в пяти категориях сверхъестественного! – крикнул вслед переводчик.

– Используйте это в своей докторской диссертации, – посоветовал Моррисон, и переводчик лучезарно улыбнулся.

Наступило время уничтожения безымянной горы. Лернер отправился с последним обходом; Денг носился со схемой расположения зарядов. Потом все отошли назад. Взрывники скрючились в своих окопчиках. Моррисон пошел на контрольный пункт.

Один за другим рапортовали о готовности руководители групп. Фотограф сделал заключительный снимок.

– Внимание! – скомандовал по радио Моррисон и снял с предохранителя взрывное устройство.

– Взгляни на небо, – проговорил Лернер.

Моррисон поднял взгляд. Сгущались сумерки. С запада появились черные облака и быстро затянули коричневое небо. На лагерь опустилась тишина, замолчали даже барабаны на холмах.

– Десять секунд… пять, четыре, две, одна – пошла! – закричал Моррисон и вдавил кнопку. В этот миг он почувствовал на щеке слабый ветерок. И тут же схватился за кнопку, инстинктивно пытаясь возвратить содеянное.

Потому что еще до того, как раздались крики, он понял, что в расположении зарядов допущена кошмарная ошибка.

Позже, оставшись в одиночестве в палатке, после того как похоронили мертвых, а раненых отнесли в лазарет, Моррисон попробовал восстановить события. Это была, разумеется, случайность: внезапная перемена направления ветра, неожиданная хрупкость породы под поверхностным слоем и преступная глупость в установлении бустерных зарядов именно там, где они могли причинить наибольший вред.

Еще один случай в цепочке невероятностей, сказал он себе… и резко выпрямился.

Ему в голову впервые пришло, что все происшествия могли быть организованы.

Чушь!.. Но перестройка планет – тонкая работа, с виртуозной балансировкой могучих сил. Происшествия неизбежны. Если им еще помочь, они приобретут катастрофический характер.

Моррисон поднялся и стал мерить шагами узенький проход палатки. Подозрение с очевидностью падало на Денга. Конкурентные страсти могли завести далеко. Докажи он, что «Транстерран стил» некомпетентна, работы проводятся небрежно, в аварийных условиях, – и заказ достанется компании Денга.

Но это чересчур очевидно. Доверять нельзя никому. Даже у неприметного Лернера могли быть свои причины. Возможно, стоит обратить внимание на аборигенов и их чары – почем знать, вдруг это проявление психокинетических способностей.

Он подошел к выходу и посмотрел на разбросанные вокруг палатки, где жили рабочие. Кто виноват?

С холмов доносился слабый бой неуклюжих барабанов бывших владельцев планеты. И прямо впереди высилась иссеченная шрамами лавин безымянная гора.

Ночью Моррисон долго не мог уснуть.

На следующий день работа продолжалась обычно. Денг, подтянутый и собранный, в брюках цвета хаки и розовой офицерской рубашке, подошел к колонне грузовиков с химикатами для сведения болот.

– Привет, шеф! – бодро начал он. – Я бы с удовольствием поехал с ними, если не возражаете.

– Извольте, – вежливо согласился Моррисон.

– Премного благодарен. Обожаю подобные операции, – сообщил Денг, забираясь в кабину головной машины рядом с картографом. – Такого сорта операции наполняют меня чувством гордости за человеческий род. Мы поднимаем эту бесполезную болотную целину, сотни квадратных миль, и в один прекрасный день поля пшеницы заколосятся там, где торчал камыш.

– Ты взял карту? – спросил Моррисон у десятника Ривьеры.

– Вот она, – сказал Лернер, передавая карту.

– Да… – громогласно восхищался Денг. – Болота – в пшеничное поле. Дух захватывает! Чудо науки. И что за сюрприз для обитателей болот! Вообразите испуг сотен видов рыб, земноводных, птиц, когда они обнаружат, что их водяной рай внезапно отвердел. Буквально отвердел вокруг них; фатальное невезение. Зато, разумеется, превосходное удобрение для пшеницы.

– Что ж, двинулись, – приказал Моррисон.

Денг игриво замахал провожающим. Ривьера влез в грузовик. Флинн, десятник-химик, ехал в своем джипе.

– Подождите, – сказал Моррисон и подошел к джипу. – Я хочу, чтобы вы последили за Денгом.

– Последить? – непонимающе уставился Флинн.

– Ну да. – Моррисон нервно потер руки. – Поймите, я никого не обвиняю. Но происходит слишком много случайностей. Если кому-то выгодно представить нас с дурной стороны…

Флинн по-волчьи улыбнулся:

– Я послежу за ним, босс. Не волнуйтесь за эту операцию. Может быть, он составит компанию своим рыбкам под пшеничными полями.

– Без грубостей, – предупредил Моррисон.

– Боже упаси. Я прекрасно вас понимаю. – Десятник нырнул в джип и с ревом умчался к голове колонны.

Полчаса процессия грузовиков взметала пыль, а потом последний исчез вдали. Моррисон вернулся в палатку, чтобы составить отчет о ходе работ.

И обнаружил, что не может оторваться от рации, ожидая сообщения Флинна. Хоть бы Денг что-нибудь натворил! Какую-нибудь мелкую пакость, доказывая свою вину. Тогда у Моррисона было бы полное право разорвать его на части.

Прошло два часа, прежде чем ожила рация, и Моррисон расшиб колено, кинувшись к ней при звуке зуммера.

– Это Ривьера. У нас неприятности, мистер Моррисон. Головная машина сбилась с курса. Не спрашивайте, как это произошло. Я полагал, что картограф знает свое дело. Платят ему достаточно.

– Что случилось?! – закричал Моррисон.

– Должно быть, въехали на тонкую корку. Она треснула. Внизу грязь, перенасыщенная водой. Потеряли все, кроме шести грузовиков.

– Флинн?

– Мы настелили понтоны и многих вытащили, но Флинна не спасли.

– Хорошо, – тяжело произнес Моррисон. – Высылаю за вами вездеходы. Да, и вот что. Не спускайте глаз с Денга.

– Это будет трудновато, – сказал Ривьера.

– Почему?

– Видите ли, он сидел в головной машине. У него не было ни малейшего шанса.

Атмосфера в лагере была накалена до предела. Новые потери ожесточили и озлобили людей. Избили пекаря, потому что хлеб имел странный привкус, и едва не линчевали гидробиолога за то, что он слонялся без дела у чужого оборудования. Но этим не удовлетворились и стали подглядывать за деревушкой аборигенов.

Дикари устроили поселение в скалах рядом с рабочим лагерем – гнездо пророков и колдунов, собравшихся проклинать демонов с неба. Их барабаны гремели день и ночь. У людей чесались руки стереть всю эту братию в порошок, просто чтобы прекратить шум.

Моррисон активизировал работы. Дороги строились и через неделю рассыпались. Привезенная пища портилась с катастрофической скоростью, а есть местные продукты никто не хотел. Во время грозы молния ударила в генератор, нагло обойдя громоотводы, установленные самим Лернером. Возникший пожар охватил пол-лагеря, а близлежащие ручьи пересохли самым загадочным образом.

Предприняли вторую попытку взорвать безымянную гору. В результате возник обвал, причем в неожиданном месте. Пятеро рабочих, тайком выпивавших на склоне, были засыпаны камнями. После этого взрывники отказались устанавливать на горе заряды.

И снова вызвала Земля.

– Но что именно вам мешает? – спросил Шотуэлл.

– Говорю вам, не знаю, – ответил Моррисон.

– Вы не допускаете возможность саботажа? – немного помолчав, предположил Шотуэлл.

– Вероятно, – сказал Моррисон. – Все это никак не объяснить естественными причинами. При желании нам можно сильно нагадить: сбить с курса колонну, переставить заряды, повредить громоотводы…

– Кого вы подозреваете?

– У меня здесь пять тысяч человек, – медленно произнес Моррисон.

– Я знаю. Теперь слушайте внимательно. Правление решило предоставить вам неограниченные полномочия. Для выполнения работы вы имеете право делать все, что угодно. Если надо, заприте пол-лагеря. Если считаете необходимым, уничтожьте аборигенов. Примите все и всяческие меры. Любые ваши действия не будут поставлены вам в вину и не повлекут ответственности. Мы готовы даже уплатить более чем солидное вознаграждение. Но работа должна быть выполнена.

– Я знаю, – сказал Моррисон.

– Но вы не знаете, какое значение приобрел рабочий объект тридцать пять. По секрету могу сообщить, что компания потерпела ряд неудач в других местах. Мы чересчур завязли, чтобы бросить эту планету. Вы просто обязаны довести дело до конца. Любой ценой.

– Сделаю все, что в моих силах, – сказал Моррисон и дал отбой.

В тот день взорвался склад горючего. Десять тысяч галлонов Д-12 были уничтожены, охрана погибла…

– Тебе дьявольски повезло, – мрачно проговорил Моррисон.

– Еще бы. – Под слоем грязи и пота лицо Лернера было серым. Он плеснул себе в стакан. – Окажись я там на десять минут позже – и мне крышка.

– Чертовски удачно, – задумчиво пробормотал Моррисон.

– Ты знаешь, – продолжал Лернер, – мне показалось, что почва раскалена. Не может это быть проявлением вулканической деятельности?

– Нет, – сказал Моррисон. – Наши геологи обнюхали здесь каждый сантиметр. Под нами гранитная плита.

– Гмм… Морри, возможно, тебе следует убрать аборигенов.

– Зачем?

– Единственный неконтролируемый фактор. В лагере все следят друг за другом. Остаются только местные! В конце концов, если допустить, что паранормальные способности…

Моррисон кивнул:

– Иными словами, ты допускаешь, что взрыв устроили колдуны?

Лернер нахмурился, глядя на лицо Моррисона.

– Психокинез. На это стоит обратить внимание.

– А если так, – размышлял Моррисон, – то аборигены могут все, что угодно. Сбить с курса колонну…

– Полагаю.

– Так что же они тянут? – спросил Моррисон. – Взорвали бы нас к чертовой матери без церемоний, и все!

– Возможно, у них есть ограничения…

– Ерунда. Слишком замысловатая теория. Гораздо проще предположить, что нам кто-то вредит. Может быть, посулили миллион конкуренты. Может быть, чокнутый. Но он должен быть кем-то из руководства. Из тех, кто проверяет схемы расположения зарядов, устанавливает маршруты, отправляет рабочие группы…

– Ты что же, подразумеваешь…

– Я ничего не подразумеваю, – отрезал Моррисон. – А если ошибаюсь, прости. – Он вышел из палатки и подозвал двух рабочих. – Заприте его где-нибудь, да проследите, чтобы он оставался под замком.

– Ты превышаешь свою власть.

– Безусловно.

– И ты не прав. Ты не прав, Морри.

– В таком случае извини.

Он махнул рабочим, и Лернера увели.

Через два дня пошли лавины. Геологи ничего не могли понять. Выдвигались предположения, что повторные взрывы вызвали трещины в коренной подстилающей породе, трещины расширялись…

Моррисон упорно пытался ускорить работы, но люди начали отбиваться от рук. Пошла молва о летающих тарелках, огненных дланях в небе, говорящих животных и разумных машинах. Подобные речи собирали множество слушателей. Ходить по лагерю стало опасно. Добровольные стражи стреляли по любой тени.

Моррисон был не особенно удивлен, когда однажды ночью обнаружил, что лагерь опустел.

Через некоторое время в его палатку вошел Ривьера:

– Ожидаются неприятности. – Он сел и закурил сигарету.

– У кого?

– У аборигенов. Ребята отправились в их деревню.

Моррисон кивнул:

– С чего началось?

Ривьера откинулся на спинку стула и глубоко затянулся.

– Знаете этого сумасшедшего Чарли? Того, что вечно молится? Он побожился, что видел у своей палатки одного местного. По его словам, тот заявил: «Вы сдохнете. Все вы, земляне, сдохнете». А потом исчез.

– В столбе дыма?

– Ага. – Ривьера оскалился. – Вот именно, в столбе дыма.

Моррисон знал, о ком идет речь. Типичный истерик. Классический случай.

– Кого они собрались уничтожать? Ведьм? Или пси-суперменов?

– Знаете, мистер Моррисон, по-моему, это их не особенно волнует.

Издалека донесся громкий раскатистый звук.

– Они брали взрывчатку? – спросил Моррисон.

– Понятия не имею. Наверное.

Это дикость, подумал Моррисон, паническое поведение толпы. Денг ухмыльнулся бы и сказал: «Когда сомневаешься, всегда стреляй. Лучше перестраховаться».

Моррисон поймал себя на том, что испытывает облегчение. Хорошо, что его люди решились. Скрытый пси-талант… кто знает.

Через полчаса до лагеря добрели первые рабочие, молчаливые, понурые.

– Ну? – произнес Моррисон. – Всех прикончили?

– Нет, сэр, – выдавил один из рабочих. – Мы до них даже не добрались.

– Что случилось? – спросил Моррисон, с трудом сдерживая панику.

Люди все подходили. Они стояли тихо, опустив глаза.

– Что случилось?! – заорал Моррисон.

– Мы были на полдороге, – ответил рабочий. – Потом сошла лавина.

– Многих покалечило?

– Из наших никого. Но она засыпала их деревню.

– Это плохо, – мягко проговорил Моррисон.

– Да, сэр. – Люди молчали, неотрывно глядя на него. – Что нам делать, сэр?

Моррисон на миг плотно сжал веки:

– Возвращайтесь к палаткам и будьте наготове.

Фигуры растаяли во тьме.

– Приведите Лернера, – сказал Моррисон на вопросительный взгляд Ривьеры.

Как только Ривьера вышел, он повернулся к рации и стал вызывать в лагерь все группы. Им завладело недоброе предчувствие, так что, когда через полчаса налетел торнадо, это не застало его врасплох. Он сумел увести людей в корабли, прежде чем сдуло палатки.

Лернер ввалился во временную штаб-квартиру в радиорубке флагманского корабля.

– Что происходит?

– Я скажу тебе, что происходит, – ответил Моррисон. – В десяти милях отсюда проснулась гряда потухших вулканов. Идет мощнейшее извержение. Метеорологи сообщают о приближении приливной волны, которая затопит половину континента. Зарегистрированы первые толчки землетрясения. И это только начало.

– Но что это?! – воскликнул Лернер. – Чем это вызвано?

– Земля на связи? – спросил Моррисон у радиста.

– Вызываю.

В комнату ворвался Ривьера.

– Подходят последние две группы, – доложил он.

– Когда все будут на борту, дайте мне знать.

– Что здесь творится? – закричал Лернер. – Это тоже моя вина?

– Прости меня, – произнес Моррисон.

– Что-то поймал, – сказал радист. – Сейчас…

– Моррисон! – не выдержал Лернер. – Говори!

– Я не знаю, как объяснить. Это слишком чудовищно для меня. Денг – вот кто мог бы сказать тебе.

Моррисон прикрыл глаза и представил перед собой Денга. Тот насмешливо улыбался. «Вы являетесь свидетелями завершения саги об амебе, которая возомнила себя Богом. Выйдя из океанских глубин, сверхамеба, величающая себя человеком, решила, что раз у нее есть серое вещество под названием мозг, то она превыше всего. И, придя к такому выводу, амеба убивает морскую рыбу и лесного зверя, убивает без счета, ни капли не задумываясь о целях природы. А потом сверлит дыры в горах, и попирает стонущую землю тяжелыми городами, и прячет зеленую траву под бетонной коркой. А потом, размножившись несметно, сверх всякой меры, космическая амеба устремляется на другие миры и там сносит горы, утюжит равнины, сводит леса, изменяет русла рек, растапливает полярные шапки, лепит материки и оскверняет планеты. Природа стара и нетороплива, но она и неумолима. И вот неизбежно наступает пора, когда природе надоедает самонадеянная амеба с ее претензиями на богоподобие. И следовательно, приходит время, когда планета, чью поверхность терзает амеба, отвергает ее, выплевывает. В тот день, к полному своему удивлению, амеба обнаруживает, что жила лишь по терпеливой снисходительности сил, лежащих вне ее воображения, наравне с тварями лесов и болот, не хуже цветов, не лучше семян, и что Вселенной нет дела до того, жива она или мертва, что все ее хвастливые достижения не больше, чем след паука на песке».

– Что это?.. – взмолился Лернер.

– Я думаю, что планета нас больше терпеть не будет, – сказал Моррисон. – Я думаю, ей надоело.

– Земля на связи! – воскликнул радист. – Давай, Морри.

– Шотуэлл? Послушайте, мы сматываем удочки, – закричал Моррисон в трубку. – Я спасаю людей, пока еще есть время. Не могу вам объяснить сейчас и не уверен, что смогу когда-нибудь…

– Планету вообще нельзя использовать? – перебил Шотуэлл.

– Нет. Абсолютно никакой возможности. Я надеюсь, что это не отразится на репутации фирмы…

– О, к черту репутацию фирмы! – сказал Шотуэлл. – Дело в том… Вы не имеете понятия, что здесь творится, Моррисон. Помните наш гобийский проект? Полный крах. И не только у нас. Я не знаю. Я просто не знаю. Прошу меня извинить, я говорю бессвязно, но с тех пор, как затонула Австралия…

– Что?! – взревел Лернер.

– Пожалуй, мы должны были заподозрить что-то, когда начались ураганы, однако землетрясения…

– А Марс? Венера? Альфа Центавра?

– Везде то же самое. Но ведь это не конец, правда, Моррисон? Человечество…

– Аллё! Аллё! – закричал Моррисон. – Что случилось? – спросил он у радиста.

– Связь прервалась. Я попробую снова.

– А, черт с ними! – выговорил Моррисон.

В эту секунду влетел Ривьера.

– Все на борту, – выпалил он. – Шлюзы закрыты. Мы готовы, мистер Моррисон.

Все смотрели на него. Моррисон обмяк в кресле и растерянно улыбнулся.

– Мы готовы, – повторил он. – Но куда нам податься?

Руками не трогать!

Масс-детектор замигал розовым, затем красным. Дремавший у пульта Эйджи встрепенулся.

– Приближаемся к планете! – крикнул он, стараясь перекричать пронзительный свист воздуха, вырывавшегося сквозь пробитую осколком дыру в корпусе корабля.

Капитан Барнетт кивнул и приварил очередную заплату к изношенной обшивке «Индевера». Свист заметно утих, но не прекратился. Он не прекращался никогда.

Планета показалась из-за небольшого багрового солнца. Ее тусклый зеленоватый отблеск на фоне черного пространства вызвал у обоих астронавтов одну и ту же мысль.

– Интересно, найдется на ней что-нибудь стоящее? – задумчиво проговорил Барнетт.

Эйджи с надеждой приподнял седую бровь.

Им вряд ли удалось бы разыскать новую планету, если бы «Индевер» летел по Южногалактической трассе. Но там патрулировало слишком много кораблей федеральной полиции, а у Барнетта были серьезные основания держаться от нее подальше.

Хотя «Индевер» считался торговым кораблем, весь его груз состоял из нескольких бутылей чрезвычайно сильной кислоты, предназначавшейся для вскрытия сейфов, и трех небольших атомных бомб. Власти относились к подобным товарам неодобрительно и упорно пытались привлечь экипаж к ответственности за всякие старые грехи – убийство на Луне, ограбление на Омеге, кражу со взломом на Самии.

В довершение всех бед новые полицейские корабли обладали большей скоростью и лучшей маневренностью, и «Индеверу» пришлось перейти на обходные маршруты. Сейчас корабль направлялся к Новым Афинам, где были открыты богатейшие урановые залежи.

– Да, негусто, – прокомментировал Эйджи, с отвращением глядя на приборы.

– Можно даже не садиться, – кивнул Барнетт.

Показания датчиков разочаровывали. Незарегистрированная планета оказалась меньше Земли и, за исключением кислородной атмосферы, не имела коммерческой ценности.

Вдруг заработал детектор тяжелых металлов.

– Там что-то есть, – взволнованно проговорил Эйджи, быстро расшифровывая показания приборов. – Очень чистый металл, притом прямо на поверхности!

Барнетт кивнул, и корабль пошел на посадку.

Из заднего отсека вышел Виктор, в шерстяной шапочке на бритой голове, и глянул в иллюминатор через плечо Барнетта. Когда «Индевер» завис в полумиле над поверхностью планеты, они увидели то, что приняли за месторождение тяжелого металла.

На лесной прогалине стоял космический корабль.

– Вот это уже интересно, – протянул Барнетт и кивнул Эйджи.

Эйджи искусно произвел посадку. По возрасту ему давно полагалось выйти на пенсию, но годы никак не отразились на профессиональных навыках пилота. Когда Эйджи остался без работы и без гроша в кармане, его разыскал Барнетт и великодушно предложил контракт. Капитан охотно становился альтруистом, когда это сулило выгоду.

Инопланетный корабль был крупнее «Индевера» и выглядел как новенький, но его конструкция и опознавательные знаки озадачили капитана.

– Вы видали что-нибудь подобное? – осведомился Барнетт.

Эйджи порылся в своей обширной памяти.

– Напоминает цефейскую работу, но у них корпуса делают более обтекаемыми. Однако мы забрались довольно далеко, и вряд ли этот корабль из нашей федерации.

Виктор не мог оторвать изумленного взгляда от корабля.

– Красавчик! Вот бы нам такой! – шумно вздохнул он.

Внезапная улыбка прорезала лицо Барнетта, словно трещина на граните.

– Простак, а ведь в самую точку попал. Я об этом и думаю, – сказал он. – Пойдем потолкуем с тамошним шкипером.

Прежде чем выйти наружу, Виктор проверил, заряжены ли замораживающие бластеры.

Атмосфера планеты оказалась пригодной для дыхания.

Температура воздуха равнялась 72 градусам по Фаренгейту.

Астронавты послали в направлении корабля приветственный сигнал, но ответа не дождались и с дежурными улыбками зашагали вперед, спрятав бластеры под куртками.

Вблизи корабль производил внушительное впечатление. Метеориты почти не повредили его сверкающий серебристый корпус. Из открытого люка доносился монотонный гул, – видимо, перезаряжались генераторы.

– Есть здесь кто-нибудь? – крикнул Виктор.

Его голос эхом прокатился по кораблю. Ответа не последовало – только глухо гудели генераторы да шелестела трава.

– Куда они могли запропаститься? – удивился Эйджи.

– Наверное, вышли подышать свежим воздухом, – предположил Барнетт. – Вряд ли они ждали гостей.

Виктор уселся на траву, а Барнетт с Эйджи обошли вокруг корабля, любуясь его необычной конструкцией.

– Справишься с ним? – спросил Барнетт.

– Думаю, да, – ответил Эйджи. – Он построен по классическим образцам. Автоматика меня не тревожит – все существа, дышащие кислородом, используют однотипные системы управления. Надеюсь, мне понадобится не слишком много времени, чтобы разобраться.

– Кто-то идет! – крикнул Виктор.

Из леса, отстоящего ярдов на триста, вышла какая-то фигура и двинулась к кораблю.

Эйджи и Виктор разом выхватили бластеры.

Барнетт разглядел в бинокль странное, прямоугольной формы существо высотой около двух футов, шириной в фут и толщиной примерно в два дюйма. Головы у пришельца не было. Капитан нахмурился – такого он еще не видывал.

Настроив бинокль получше, Барнетт убедился, что незнакомец был гуманоидом. Во всяком случае, он обладал четырьмя конечностями: две, скрытые травой, служили для передвижения, а еще две торчали вертикально вверх. Посередине прямоугольного корпуса помещались два крошечных глаза и рот. Ничего напоминающего одежду на пришельце не было.

– Странный же тип, доложу я вам. – Эйджи установил на бластере прицел. – Полагаю, он прилетел в одиночку?

– Надеюсь, что да, – пробормотал Барнетт, в свою очередь вынимая бластер.

– Дистанция двести ярдов. – Эйджи прицелился, потом посмотрел на капитана. – Или вы хотите сперва вручить ему визитную карточку?

– Много чести, – нехорошо усмехнулся Барнетт. – Подождем, пусть подойдет поближе.

Эйджи кивнул, не выпуская чужака из поля зрения.

Кален прилетел на эту заброшенную планету в надежде добыть хотя бы тонну-другую эрола – минерала, чрезвычайно ценимого мабогийцами. Но ему не повезло, и тетнитовая бомба, которой так и не довелось воспользоваться, лежала нетронутая в кармане с керловым орехом. Вместо добычи привезет на Мабог балласт.

«Может быть, на следующей планете посчастливится», – думал Кален, выходя из леса.

Внезапно он замер как вкопанный – неподалеку от его корабля высился чужой космический аппарат необычной конструкции.

Кален не ожидал встретить в такой глуши разумных существ вроде тех, что стояли сейчас у открытого люка его корабля. Незнакомцы имели с мабогийцами лишь весьма отдаленное сходство. Правда, одну из планет Мабогийского союза населяли существа, очень похожие на этих, но они строили космические корабли совершенно иначе. Наверно, он столкнулся с представителями великой цивилизации, которая, по слухам, существовала на окраине Галактики.

Радостно взволнованный такой удачей, Кален поспешил им навстречу.

Незнакомцы, однако, почему-то не трогались с места, и ответного приветствия Кален не уловил, хотя его явно заметили. Он ускорил шаг в надежде, что быстро найдет с этими странными, непонятными существами общий язык и что церемония знакомства не затянется слишком надолго. Всего час, проведенный на негостеприимной планете, вконец измотал его. Он очень проголодался и срочно должен был принять душ.

Внезапно что-то обжигающе-холодное отбросило его назад.

Кален тревожно огляделся по сторонам: что за сюрприз преподносит ему планета? А едва он двинулся с места дальше, в него тотчас вонзился еще один заряд, совершенно заморозив наружную оболочку.

Дело принимало серьезный оборот. Хотя мабогийцы считались одной из самых выносливых жизненных форм, у них тоже были уязвимые места. Кален осмотрелся в поисках источника опасности.

Незнакомцы в него стреляли!

Ошеломленный, Кален не мог в это поверить. Он знал, что такое убийство, и не только понаслышке, но даже несколько раз с ужасом наблюдал это извращение среди иных недоразвитых животных видов. Ему приходилось также листать труды по психопатологии, в которых детально описывались все случаи преднамеренного убийства в истории Мабога.

Но чтобы это произошло с ним! Кален отказывался верить себе.

Очередной заряд обжег тело. Кален не двигался, все еще пытаясь убедить себя, что ему это мерещится. Разве существа, чей разум позволяет им строить космические корабли, могут быть способны на убийство?

К тому же они даже не знают его!

Осознав наконец опасность, Кален повернулся и бросился к опушке. Теперь стреляли все трое незнакомцев, и замерзшая трава громко хрустела и ломалась у него под ногами. Наружная оболочка Калена полностью промерзла. Тело мабогийца не приспособлено к низким температурам, и Кален чувствовал, как леденящий холод мало-помалу сковывает его нутро.

И все-таки он не мог заставить себя поверить в происходящее.

Он уже достиг опушки, когда в спину вонзилось сразу два снаряда. Не в силах больше поддерживать тепло в организме, Кален рухнул на промерзлую, заиндевевшую землю и потерял сознание.

– Идиот, – пробормотал Эйджи, пряча бластер в кобуру.

– Но поразительно выносливый, – сказал Барнетт. – Ни одно дышащее кислородом существо не способно выдержать такое. – Он с гордостью посмотрел на бластер и похлопал по серебристой броне корабля. – Мы назовем его «Индевер-два».

– Да здравствует капитан! – весело гаркнул Виктор.

– Побереги глотку на будущее. – Барнетт взглянул на небо. – Через четыре часа начнет смеркаться. Виктор, перенеси провизию, кислород и инструменты на «Индевер-два» и разряди аккумуляторы на нашей развалине. Когда-нибудь мы ее отсюда вызволим. А сейчас главное – улететь до наступления темноты.

Виктор направился выполнять приказание, а Барнетт с Эйджи вошли в корабль инопланетянина.

В хвостовом отсеке «Индевера-2» размещались генераторы, двигатели, преобразователи энергии и резервуары с горючим. Следующий отсек, занимавший почти половину корабля, был заполнен какими-то чудными разноцветными орехами диаметром от двух дюймов до полутора футов. Далее следовали два носовых отсека.

Первый из них, видимо, предназначался для экипажа, но был совершенно пуст. Ни койки, ни стола, ни стульев – только гладкий металлический пол. В потолке и стенах виднелись небольшие прорези и отверстия непонятного назначения.

В самом носу находился пилотский отсек, где с трудом мог разместиться один человек. Пульт управления под экраном обзора был заполнен множеством приборов.

– Все это – ваше хозяйство, – сказал Барнетт. – Приступайте к изучению.

Эйджи кивнул, опустился перед пультом на корточки и начал рассматривать приборы.

Через несколько часов Виктор перенес все вещи на борт «Индевера-2». Эйджи пока ни к чему не прикасался. Он пытался определить назначение приборов по их размерам, цвету, форме и расположению. Нелегкая задача, даже при сходстве способов мышления. Если кнопки вспомогательной системы взлета включаются не слева направо, а наоборот, Эйджи придется заново переучиваться. Означает ли красный цвет опасность? Если да, то красная кнопка включает аварийное тормозное устройство. Но красный цвет может означать и что-то другое, например температуру…

Барнетт просунул голову в пилотский отсек. За его спиной маячил Виктор.

– Готово?

– Кажется, да. – Эйджи слегка прикоснулся к одной из кнопок. – Эта штука должна задраить люки.

Он нажал на кнопку. Виктор и Барнетт ждали, затаив дыхание.

Люки беззвучно закрылись.

Эйджи довольно ухмыльнулся.

– А это система подачи воздуха, – провозгласил он и передвинул маленький рычажок.

Из прорезей в потолке начал выбиваться желтоватый дым.

«Неполадки в системе», – забеспокоился Эйджи.

Виктор закашлялся.

– Отключай! – крикнул Барнетт.

Дым повалил густыми клубами и в мгновение ока заполнил оба носовых отсека.

– Отключай же, черт возьми!

– Я не вижу пульта! – Эйджи наугад переключил какой-то тумблер. Тут же взревели генераторы, и с пульта на пол брызнул сноп голубых искр.

Эйджи отбросило в сторону, Виктор подскочил к двери грузового отсека и забарабанил по ней кулаками. Барнетт ощупью ринулся к пульту, прикрывая рот рукой и чувствуя, что пол ускользает из-под ног.

Виктор осел на пол, царапая дверь в тщетных попытках выбраться наружу.

Барнетт вслепую двигал какие-то рычажки.

Рев генераторов неожиданно смолк, и лицо капитана освежила струя живительного воздуха. Он протер слезящиеся глаза и взглянул наверх. По счастливой случайности ему удалось отключить подачу желтого газа и открыть воздушные люки. Остатки газа быстро выветрились, и отсек заполнился прохладным вечерним воздухом планеты. Дышать стало легче.

Виктор с трудом поднялся на ноги, но Эйджи не шевелился. Барнетт склонился над старым пилотом и, ругаясь вполголоса, принялся делать ему искусственное дыхание. Наконец веки Эйджи дрогнули, а вскоре он совсем очнулся.

– Откуда взялся дым? – простонал Виктор.

– Боюсь, наш прямоугольный приятель дышал этой гадостью, – высказал догадку Барнетт.

Эйджи покачал головой:

– Вряд ли, капитан. Атмосфера планеты насыщена кислородом, а он ходил без шлема и…

– Вспомните, как он выглядел, – перебил Барнетт. – К тому же потребность в воздухе у всех различная.

– Тогда дело плохо, – уныло пробурчал Эйджи.

Астронавты переглянулись. Наступившую тишину прервал негромкий лязгающий звук.

– Что там? – испугался Виктор и выхватил бластер.

– Помолчи! – скомандовал Барнетт.

Они прислушались. Звук повторился. Казалось, будто ударяли железом по твердому неметаллическому объекту. Барнетт явственно ощутил, как зашевелились волосы у него на затылке.

Земляне прильнули к обзорному экрану. Тусклые лучи заходящего солнца освещали открытый люк «Индевера-1». Лязг доносился оттуда.

– Не может быть! – воскликнул Эйджи. – Наши бластеры…

– Не убили его, – мрачно докончил Барнетт.

– Скверно, – пробормотал Эйджи. – Очень скверно.

Виктор все еще держал бластер в руках.

– Капитан, – начал он, – может, я выеду и…

Барнетт покачал головой:

– Он не подпустит тебя и на десять футов. Нет, дайте мне подумать. Он что-то замышляет… Виктор, что осталось на корабле? Аккумуляторы?

– Разряжены, а переходное звено у меня.

– Отлично. Значит, только кислота…

– Это мощная штука, – вмешался Эйджи. – Но я не думаю, чтобы он сумел найти ей применение.

– Пожалуй, – согласился Барнетт. – И все же нам необходимо побыстрее драпать отсюда.

Эйджи взглянул на приборную панель. Полчаса назад ему казалось, что он в ней разобрался. Теперь перед ним была коварная и, возможно, смертоносная ловушка.

Злого умысла здесь не было. В космическом корабле не только путешествовали, но и жили. Вполне естественно, что приборы воспроизводили условия жизни инопланетянина и удовлетворяли его потребности. Но для землян это могло закончиться трагически.

– Знать бы, с какой он планеты, – вздохнул Эйджи. – Тогда можно было бы прикинуть, какие еще сюрпризы готовит корабль.

Они же знали только, что незнакомец дышит ядовитым желтым газом.

– Все будет в порядке! – не слишком уверенно пообещал Барнетт. – Найди систему взлета и больше ни к чему не прикасайся.

Эйджи вернулся к приборам, а Барнетт, пытаясь разгадать мысли инопланетянина, смотрел на матовый корпус своего старого корабля и с тревогой прислушивался к непонятным звукам.

Кален пришел в себя и поразился, что еще жив. Впрочем, пословица не зря гласит: «Мабогиец гибнет сразу или не гибнет вообще». Вот он и не погиб – пока. Он с трудом сел и прислонился к дереву. Красное солнце опускалось за горизонт, и воздух, насыщенный ядовитым кислородом, заметно посвежел. Кален вздохнул и с облегчением отметил, что легкие функционируют и до сих пор полны живительного желтого воздуха.

Кален вновь решил было, что все случившееся ему только пригрезилось, как вдруг увидел, что в его корабль, сгибаясь под тяжестью груза, вошел один из незнакомцев. Через некоторое время люки закрылись.

Значит, этот кошмар произошел в действительности! Надо смотреть в глаза жестокой правде. Кален чувствовал острую потребность в пище и воздухе. Его наружная оболочка высохла, растрескалась и настоятельно нуждалась в питательной чистке. А у него был с собой один-единственный красный керловый орех и тетнитовая бомбочка.

«Если удастся вскрыть орех, – подумал Кален, – можно продержаться довольно долго. Но как это сделать?»

Кален поразился собственной беспомощности. Впервые ему пришлось задуматься над тем, как самому проделать простую, элементарную повседневную операцию, которая на корабле выполнялась автоматически.

Он заметил, что инопланетяне бросили свой корабль. Почему – не имеет значения, но нужно идти туда, ведь на открытом воздухе он погибнет еще до наступления утра.

Он медленно, борясь с приступами дурноты, пополз к чужому кораблю, не спуская глаз со своего. Если враждебно настроенные существа заметят его, все пропало. Но этого не случилось. Кален благополучно пробрался через открытый люк внутрь чужого корабля.

Несмотря на сгустившиеся сумерки, он разглядел, что корабль совсем старый и изношенный. Тонкие стены были сплошь в заплатах. Теперь понятно, почему незнакомцы захватили его корабль.

Опять накатила дурнота. Прежде всего необходимо подкрепиться, и Кален вынул из кармана круглый керловый орех – основную пищу мабогийских астронавтов. Орехи были чрезвычайно богаты энергией, а твердая, как панцирь, кожура, толщиной в два дюйма, предохраняла их от порчи в течение многих лет.

Кален положил орех на пол, подобрал тяжелый металлический прут и с размаху ударил им по ореху. Прут с громким лязгом отскочил, не оставив на скорлупе ни следа.

Кален испугался, не выдаст ли его этот грохот, но, подгоняемый голодом, вновь принялся исступленно молотить по ореху. Минут через пятнадцать, дойдя до полного изнеможения, он прекратил тщетные попытки. Стальной прут согнулся почти пополам, а орех остался цел и невредим. Только щелкун, стандартный прибор, имевшийся на любом мабогийском корабле, мог расколоть керловый орех – иного способа, увы, никто придумать не догадался.

Что делать? Кален опять схватился за прут и обнаружил, что его конечности теряют подвижность. Он бросил прут и задумался.

Движения сковывала наружная оболочка, кожа постепенно отвердевала и превращалась в роговую броню. Когда этот процесс завершится, Кален полностью утратит подвижность и погибнет от удушья…

Поборов нахлынувшее отчаяние, Кален приказал себе шевелить мозгами. Еда подождет – в первую очередь необходимо спасать кожу. На борту собственного корабля он бы принял душ из особой, смягчающей кожу жидкости, но едва ли подобная жидкость была здесь, у инопланетян. Выход один – содрать наружную оболочку. Правда, потом придется выждать несколько дней, пока затвердеет внутренняя нежная кожица, но зато он обретет подвижность!

На негнущихся ногах Кален отправился на поиски переодевателя, но с грустью убедился, что даже такого простейшего приспособления на чужом корабле нет.

Он поднял стальной прут, согнул его крючком и, подцепив кожную складку, с силой рванул прут кверху.

Затвердевшая оболочка не поддавалась.

После нескольких тщетных попыток он отшвырнул бесполезный прут и тут внезапно вспомнил про тетнитовую бомбу.

Если незаметно подложить ее под корпус захваченного чужаками корабля, то легкий взрыв не причинит кораблю никаких повреждений, только подбросит его футов на тридцать в воздух.

А вот инопланетяне безусловно погибнут.

Кален ужаснулся. Как мог он придумать такое? Законы мабогийской этики запрещали любое убийство.

«Но разве это не будет оправданно? – коварно нашептывал Калену внутренний голос. – Пришельцы – скверные создания. Избавив от них Вселенную, ты окажешь ей бесценную услугу, а заодно невзначай поможешь и себе. Считай, что это не убийство, а очищение от скверны».

Нет! Огромным усилием воли Кален заставил себя прекратить даже думать об этом. С трудом передвигая непослушные каменеющие ноги, он принялся обшаривать корабль, надеясь на случайную спасительную находку.

Скорчившись в пилотском отсеке, Эйджи устало размечал тумблеры и кнопки нестираемым карандашом. Легкие саднило, и всю ночь он не смыкал глаз. Уже брезжил рассвет. Внутри «Индевера-2» было довольно холодно – Эйджи не решался трогать терморегуляторы.

Вошел Виктор, сгибаясь под тяжестью ящика.

– А капитан где? – спросил Эйджи.

– Сейчас придет.

Барнетт решил перенести все необходимое в носовые отсеки, чтобы не тратить слишком много времени на поиски нужных вещей. Помещение для экипажа было уже почти заполнено. Не найдя места для ящика, Виктор огляделся и заметил в боковой стене дверь. Он нажал на ручку, и дверь скользнула вверх, открыв крошечную пустую клетушку, которая показалась Виктору идеальным хранилищем. И он опустил свою тяжелую ношу на пол, усеянный красными скорлупками.

В тот же миг потолок начал опускаться.

Виктор дико завопил, резко выпрямился и, ударившись головой о потолок, упал без чувств.

Эйджи выскочил из пилотского отсека и столкнулся с Барнеттом, который тоже прибежал на крик. Капитан попробовал вытянуть Виктора за ноги, но, увы, заскользил по гладкому металлическому полу. Эйджи, обнаружив редкостное присутствие духа, поднял ящик и поставил его на попа, задержав тем самым предательский потолок. Вдвоем с капитаном они поспешили вытянуть Виктора из клетушки, и в тот же миг ящик треснул и развалился на части. А потолок, будто сделав свое дело, бесшумно скользнул вверх.

Виктор очнулся и потер ушибленную голову.

– Капитан, – жалобно взмолился он, – может, вернемся на «Индевер»?

– Виктор прав. – Эйджи развел руками. – Прямо какой-то заколдованный корабль!

– И вы так легко от него отказываетесь? – осведомился Барнетт.

Эйджи неловко поежился и кивнул.

– Откуда мы знаем, – заговорил он, пряча глаза от Барнетта, – что он еще выкинет? Слишком рискованно, капитан.

– «Рискованно»! – передразнил Барнетт. – Вы хоть соображаете, от чего отказываетесь? Один его корпус принесет целое состояние! А двигатель? Вам приходилось видеть подобные? Этот корабль пробуравит насквозь любую планету и выйдет с другой стороны непоцарапанным!

– Боюсь, мы не сумеем оценить все это, поскольку трупы не умеют восхищаться, – не унимался Эйджи, а Виктор усиленно закивал.

– Все, хватит болтать! – отрезал Барнетт. – Корабль мы не оставим! Только не будем ни к чему прикасаться, пока не достигнем безопасного места. Ясно? За дело!

Эйджи хотел было заикнуться про комнаты, самопроизвольно превращающиеся в гидравлические прессы, но, перехватив грозный взгляд Барнетта, счел за благо не спорить.

– Ты разметил приборную панель? – уже спокойно спросил Барнетт.

– Осталось совсем немного, – отозвался старый пилот.

– Хорошо. Ни к чему другому не прикасайся. Пока мы ничего не трогаем, нам ничто не грозит.

Капитан вытер потный лоб, прислонился к стене и расстегнул куртку.

В тот же миг из отверстий в стене выскочили два стальных крюка и кольцом сомкнулись вокруг его талии. Барнетт рванулся что было сил, но кольцо не поддалось. Послышалось странное пощелкивание, и из стены выползло тонкое проволочное щупальце. Оно ощупало куртку Барнетта, словно оценивая качество ткани, удовлетворенно хмыкнуло, как показалось капитану, и исчезло в стене.

Эйджи и Виктор оцепенели, раскрыв рты.

– Выключите эту штуку, – прохрипел Барнетт.

Эйджи бросился к пульту. В ту же секунду из стены высунулась стальная рука, в которой поблескивало трехдюймовое лезвие.

– Уберите его! – истошно завопил Барнетт.

Виктор, сбросив оцепенение, хотел было схватить зловещую руку, но та резко вывернулась и отшвырнула его в противоположный угол. Затем с хирургической виртуозностью рука искусно раскроила лезвием куртку Барнетта сверху донизу и преспокойнейшим образом возвратилась в стену.

Эйджи лихорадочно нажимал на рычаги и кнопки: жужжали генераторы, закрывались и открывались люки и вентиляторы, включались и выключались двигатели, зажигалось и гасло освещение, но кольцо, пленившее капитана, не разжималось.

Снова появилось тонкое щупальце. Дотронулось до рубашки Барнетта и на мгновение замерло, словно в нерешительности. Внутренний механизм тревожно заурчал. Щупальце еще раз прикоснулось к рубашке и вновь неуверенно зависло.

– Я ничего не могу сделать! – завопил Эйджи. – Это автомат!

Щупальце скрылось в стене, из которой тотчас же показалась стальная рука. Тяжелым гаечным ключом Виктор с размаху треснул по лезвию, едва не раскроив Барнетту голову.

Лезвие даже не дрогнуло. Оно уверенно разрезало рубашку и исчезло, оставив насмерть перепуганного Барнетта по пояс голым. Когда же под немой крик капитана вновь вынырнуло щупальце, Виктору стало дурно, а Эйджи закрыл глаза. Щупальце коснулось нежной теплой кожи на груди пленника и одобрительно фыркнуло. Кольцо тут же разжалось, и обессиленный Барнетт мешком повалился на пол.

На некоторое время воцарилось молчание. Все и без слов было ясно.

Эйджи пытался понять, почему механизм остановился, почувствовав живую плоть. Может быть, инопланетянин таким образом раздевался? Нет, это абсурд. Но ведь комната-пресс тоже абсурд…

В глубине души старый пилот радовался случившемуся. Этот упрямый осел Барнетт получил хороший урок. Теперь им ничего не остается, кроме как покинуть дьявольский корабль и придумать способ вернуть свой собственный.

– Чего стоите? Помогите одеться! – прорычал капитан.

Виктор поспешно притащил ему запасную рубашку, и Барнетт кое-как натянул ее на себя, держась подальше от стен.

– Через сколько времени мы сможем взлететь? – спросил он у Эйджи.

– Что?

– Надеюсь, вы не оглохли?

– Но разве то, что произошло…

– Когда мы можем взлететь? – повысил голос капитан.

– Примерно через час, – выдавил Эйджи и устало поплелся в опостылевший пилотский отсек.

Барнетт напялил на себя свитер, а поверх него пальто. В корабле было прохладно, и он здорово замерз.

Кален лежал в полном изнеможении. Глупо, что он потратил столько сил на бесполезные попытки содрать затвердевшую оболочку. Теперь он почти не мог двигаться…

В голове его мелькали видения далекого детства: величавые, зубчатые, как замки, скалы Мабога, огромный космопорт Кантанопе и он, маленький Кален, любующийся двумя заходящими солнцами. Одно – голубое, второе – желтое, но почему они вместе не садятся на юге? Надо спросить у отца…

Кален отогнал видения. Скоро утро. Мабогийский астронавт не может погибнуть столь бесславно, нужно продолжать борьбу.

Через полчаса мучительных поисков он натолкнулся в хвостовом отсеке корабля на запечатанный металлический ящик. Сбив крышку, Кален увидел большие бутыли, аккуратно завернутые и переложенные тряпками и опилками. Он вытащил одну бутыль. На ней был изображен странный белый символ, показавшийся Калену знакомым. Он напряг память и вспомнил – это череп гуманоида. В Мабогийский союз входила одна гуманоидная цивилизация, и Кален видел в музее муляжи черепов. Но зачем рисовать эту штуку на бутыли?

Он открыл бутыль и принюхался. Запах был приятный и смутно напомнил Калену… запах питательной жидкости, очищающей кожу!

Кален быстро вылил на себя содержимое бутылки и принялся ждать, затаив дыхание. Если только ему удастся восстановить кожу…

Так и есть, жидкость оказалась слабым очистителем.

Он опорожнил еще одну бутыль, чувствуя, как живительный раствор впитывается оболочкой.

Некоторое время Кален расслабленно лежал на спине, позволяя жидкости рассасывать роговой панцирь. Вскоре кожа полностью восстановила эластичность, и Кален ощутил необыкновенный прилив сил и энергии.

Он будет жить!

После целебной ванны Кален осмотрел пилотирующее устройство. Почему-то инопланетяне не собрали все приборы в одном отсеке. Очень глупо. Они даже не сумели превратить остальные помещения корабля в антигравитационные камеры! Впрочем, и резервуарам для хранения такого количества жидкости было негде разместиться.

Ничего, подумал Кален, как-нибудь он преодолеет эти трудности. Но, исследуя двигатель, он заметил, что у аккумулятора батарей отсутствует совершенно необходимое звено. Батареи были выведены из строя.

Оставался только один выход – вернуться назад на свой корабль.

Но как? Мабогийские законы запрещали любое убийство. Ни при каких обстоятельствах – даже ради спасения собственной жизни – мабогиец не имел права убивать. Благодаря этому мудрому закону мабогийцы уже три тысячи лет жили без войн и мабогийская цивилизация достигла высочайшего расцвета…

Но что делать? Умирать самому?

Взглянув себе под ноги, Кален с изумлением заметил, что лужица пролитой им жидкости проела огромную дыру. Какой ненадежный корабль – даже слабый очиститель способен так повредить его! Видимо, и сами инопланетяне очень слабые создания.

Одной тетнитовой бомбы будет вполне достаточно.

И никто на Мабоге об этом не узнает!..

– Готово наконец? – нетерпеливо спросил Барнетт.

– Кажется, да, – ответил Эйджи, осмотрев размеченную нестираемым карандашом панель.

– Отлично. Мы с Виктором останемся в отсеке экипажа. Взлетайте с минимальным ускорением.

Эйджи объявил десятисекундную готовность, нажал на кнопку, и дверь, отделяющая его от отсека экипажа, закрылась. Он нажал еще одну кнопку, и заработали аккумуляторы. Пока все шло хорошо.

На полу появилась тонкая струйка маслянистой жидкости. Эйджи машинально отметил, что, должно быть, подтекает один из приводов, и тут же забыл об этом. Приборы работали прекрасно. Он задал автопилоту нужный курс, включил двигатели и вдруг ощутил прикосновение к ноге, а глянув вниз, с удивлением обнаружил, что густая, дурно пахнущая жидкость уже заливала весь пол слоем в несколько дюймов толщиной. Эйджи отстегнул ремни, чтобы найти причину утечки. Вскоре он отыскал четыре отверстия, которые равномерными толчками выбрасывали жидкость. Эйджи нажал кнопку, управляющую дверью, но дверь не открывалась. Стараясь не поддаваться панике, он внимательно осмотрел дверь.

Она должна была открыться!

Но не открылась…

Маслянистая жидкость поднялась уже до колен.

Эйджи вернулся к пульту управления. Войдя в корабль, они не видели никакой жидкости. Значит, есть сток…

Когда он обнаружил сток, зловонная жидкость была ему уже по пояс. Эйджи потянул рычаги на себя, и жидкость быстро исчезла. После этого дверь легко открылась.

– В чем дело? – спросил Барнетт.

Эйджи рассказал, что произошло.

– Тогда все ясно, – спокойно произнес Барнетт. – А я-то не мог понять, как наш прямоугольный друг выдерживает стартовое ускорение. Мы не нашли на борту ничего, к чему бы он мог пристегнуться. Значит, он просто плавает в масле, которое автоматически заполняет пилотский отсек, когда корабль готов к взлету.

– А почему не открывалась дверь?

– Разве не ясно? – ласково, будто ребенку, улыбнулся Барнетт. – Зачем ему заливать маслом весь корабль? Вдобавок лишняя гарантия от случайной утечки.

– Но мы не можем взлететь.

– Это еще почему?

– Я не умею дышать под толстым слоем масла. А оно будет натекать, как только я включу двигатели.

– А ты открой сток и привяжи к нему рычаг регулятора, чтобы он оставался открытым. Масло будет стекать с такой же скоростью, как и набираться.

– Ладно, попробую, – безрадостно согласился Эйджи.

Совет капитана оказался дельным: жидкость не поднималась выше полутора дюймов. Установив регулятор ускорения на минимум, Эйджи нажал стартовую кнопку.

Кален с грустью проводил взглядом взлетевший корабль. Подложить бомбу он так и не решился. Законы многовековой давности трудно переступить за несколько часов.

Однако Кален не впал в отчаяние. Он не собирался сдаваться. Он будет цепляться за жизнь до последнего вздоха, будет надеяться на один шанс из миллиона, что на планету прилетит другой корабль!

Кален сообразил, что из очистительной жидкости можно легко изготовить заменитель воздуха. Этого ему хватит на несколько дней. А если еще вскрыть керловый орех…

Придя в себя, Эйджи обнаружил, что, прежде чем потерять сознание, успел вдвое уменьшить ускорение. Это и спасло ему жизнь.

Но ускорение, равное по шкале почти нулю, было тем не менее невыносимым. Эйджи открыл дверь и выполз из своего отсека.

Ремни, удерживающие Барнетта и Виктора, лопнули при взлете. Виктор только-только приходил в себя, а Барнетт с трудом выбирался из-под груды покореженных ящиков.

– Что за шутки? – тяжело выдохнул он. – Я же ясно сказал: с минимальным ускорением!

– Я взлетел с ускорением вдвое меньше минимального! – ответил Эйджи. – Посмотри сам.

Барнетт вошел в пилотский отсек и быстро вернулся.

– Плохо дело, – сказал он. – Этот корабль рассчитан на ускорение втрое большее, чем наше. Видимо, на их дурацкой планете слишком большая гравитация и для взлета требуется колоссальная скорость.

В стенах что-то щелкнуло.

– По-моему, становится теплее, – робко произнес очнувшийся Виктор.

– И давление тоже растет, – сказал Эйджи и устремился к пульту.

Барнетт и Виктор проводили старого пилота тревожными взглядами.

– Ничего не могу поделать! – крикнул Эйджи, утирая пот с раскрасневшегося лица. – Температура и давление регулируются автоматически. Видимо, они подстраиваются до «нормального» уровня во время полета.

– Отключи их как-нибудь, черт возьми! – крикнул Барнетт. – Или хочешь, чтобы мы изжарились?

– Терморегулятор и так стоит на нуле, – ответил Эйджи. – Больше ничего сделать невозможно.

– Какова же нормальная температура для этого проклятого инопланетянина?

– Страшно подумать, – ответил Эйджи. – Корабль построен из необыкновенно теплостойкого материала и способен выдержать давление в десять раз большее, чем земные корабли. Сопоставь эти данные и…

– Но должно же это как-то выключаться! – не выдержал Барнетт.

Металлический пол раскалился уже чуть ли не докрасна.

– Отключи его! – заорал Виктор.

– Не я сделал этот корабль, – начал оправдываться Эйджи.

– Откуда мне знать…

– Отпусти меня! – Эйджи схватился за бластер. Внезапно его осенило, и он выключил двигатели.

Щелканье в стенах прекратилось, и помещение стало остывать.

– Что случилось? – Виктор сразу успокоился.

– Температура и давление падают, когда двигатели не работают, – пояснил Эйджи. – Пока не включены двигатели, мы в безопасности.

Воцарившееся молчание нарушил Барнетт:

– Итак, мы влипли?

– Да, – подтвердил Эйджи. – Двигаясь по инерции, мы достигнем большой планеты не раньше чем через три года.

– Ничего не попишешь, вернемся на свой корабль.

Подавив вздох облегчения, Эйджи задал автопилоту новый курс.

– Думаете, этот тип вернет нам корабль? – спросил Виктор.

– Конечно, – убежденно ответил Барнетт. – Ему ведь до смерти охота заполучить назад свой, стало быть, придется покинуть наш.

– Да, но если он…

– Мы выведем из строя автоматику, – сказал Барнетт. – Это его задержит.

– Ненадолго, – вмешался Эйджи. – Потом он все равно нас догонит.

– Не думаю, – ухмыльнулся Барнетт. – Для нас главное – взлететь первыми. Корпус у этого корабля, конечно, прочный, но вряд ли он выдержит три атомных взрыва.

– Об этом я не думал, – побледнел Эйджи.

– А когда-нибудь мы вернемся, – бодро заключил Барнетт. – Металл, из которого сделан его корабль, наверняка кое-что стоит.

Эйджи включил двигатели и развернул «Индевер-2» к планете. Автоматика заработала, и температура стала быстро повышаться. Убедившись, что автопилот взял нужный курс, Эйджи отключил двигатели, и корабль полетел дальше, влекомый силой инерции.

Они не успели вывести из строя автоматику. Перед посадкой Эйджи пришлось снова включить двигатели, и, когда «Индевер-2» совершил посадку, у астронавтов едва хватило сил выбраться наружу. Тела их покрылись волдырями, а подошвы обуви прогорели насквозь.

Затаившись в лесу, они ждали.

Через некоторое время инопланетянин вышел из их корабля и перешел в свой. Мгновение спустя люки закрылись.

– Ну вот. – Барнетт встал. – Теперь надо срочно взлетать. Эйджи, ступайте прямо к пульту. Я подсоединю аккумуляторы, а Виктор задраит люк. Вперед!

Кален открыл запасной резервуар, и корабль заполнился свежим благоухающим желтоватым дымом. Несколько минут Кален с наслаждением дышал.

Затем он отобрал три самых крупных керловых ореха и подождал, пока щелкун их раздавит.

Насытившись, Кален почувствовал себя гораздо лучше. Он позволил переодевателю снять задубевшую наружную оболочку. Лезвие аккуратно разрезало два верхних слоя, остановившись перед нежной живой кожицей.

Кален решил, что рассудок инопланетян помрачился. Как же иначе объяснить, что они вернулись и возвратили ему корабль?

Нужно обязательно сообщить их властям координаты этой планеты, чтоб их забрали отсюда и вылечили.

Кален был счастлив. Он не преступил законов мабогийской этики. А ведь мог бы оставить в чужом корабле тетнитовую бомбу, вывести из строя двигатели.

Но он ничего такого не сделал.

Он только сконструировал несколько бесхитростных устройств для поддержания собственной жизни.

Кален проверил приборы – все было в идеальном состоянии. Тогда он включил аккумуляторы и стал ждать, пока отсек наполнится антигравитационной жидкостью.

Виктор первым достиг люка, бросился внутрь, но тут же отлетел назад.

– Что случилось? – спросил подоспевший Барнетт.

– Меня что-то ударило.

Они осторожно заглянули внутрь.

Хитроумно переплетенные провода тянулись от аккумуляторов к стенам. Дотронься Виктор до корпуса корабля, он был бы тотчас убит мощным электрическим разрядом.

Они замкнули смертоносную систему и вошли.

Внутри корабля царил хаос. Пол был загроможден беспорядочно разбросанными предметами. В углу валялся согнутый вдвое стальной прут. В довершение разгрома пролитая в нескольких местах кислота насквозь проела обветшавший корпус «Индевера».

В хвостовом отсеке их подстерегала новая ловушка. Тяжелая дверь была с дьявольским коварством подсоединена к небольшому стартеру. Одно неосторожное движение – и от человека, попытавшегося войти, осталось бы мокрое место.

Были и другие устройства, назначение которых никто из астронавтов разгадать не мог.

– Мы в силах все это исправить? – спросил Барнетт.

Эйджи пожал плечами:

– Почти все наши инструменты остались на «Индевере-два». За год мы, вероятно, сумеем кое-что подлатать, но я не гарантирую, что корпус выдержит.

Они вышли наружу. «Индевер-2» взмыл в небо.

– Вот мерзавец! – в сердцах выругался Барнетт, глядя на изъеденный кислотой корпус своего корабля.

– Трудно предугадать, на что способен инопланетянин, – философски рассудил Эйджи.

– Хороший инопланетянин – мертвый инопланетянин, – произнес Виктор.

«Индевер-1» был теперь столь же загадочным и опасным, как «Индевер-2».

А «Индевер-2» улетел.

Верный вопрос

Ответчик был построен, чтобы действовать столько, сколько необходимо, – что очень большой срок для одних и совсем ерунда для других. Но для Ответчика этого было вполне достаточно.

Если говорить о размерах, одним Ответчик казался исполинским, а другим – крошечным. Это было сложнейшее устройство, хотя кое-кто считал, что проще штуки не сыскать.

Ответчик же знал, что именно таким должен быть. Ведь он – Ответчик. Он знал.

Кто его создал? Чем меньше о них сказано, тем лучше. Они тоже знали.

Итак, они построили Ответчик – в помощь менее искушенным расам – и отбыли своим особым образом. Куда – одному Ответчику известно.

Потому что Ответчику известно все.

На некой планете, вращающейся вокруг некой звезды, находился Ответчик. Шло время: бесконечное для одних, малое для других, но для Ответчика – в самый раз.

Внутри его находились ответы. Он знал природу вещей, и почему они такие, какие есть, и зачем они есть, и что все это значит.

Ответчик мог ответить на любой вопрос, будь тот поставлен правильно. И он хотел. Страстно хотел отвечать!

Что же еще делать Ответчику?

И вот он ждал, чтобы к нему пришли и спросили.

– Как вы себя чувствуете, сэр? – участливо произнес Морран, повиснув над стариком.

– Лучше, – со слабой улыбкой отозвался Лингман.

Хотя Морран извел огромное количество топлива, чтобы выйти в космос с минимальным ускорением, немощному сердцу Лингмана маневр не понравился. Сердце Лингмана то артачилось и упиралось, не желая трудиться, то вдруг пускалось вприпрыжку и яростно молотило в грудную клетку. В какой-то момент казалось даже, что оно вот-вот остановится, просто назло.

Но пришла невесомость – и сердце заработало.

У Моррана не было подобных проблем. Его крепкое тело свободно выдерживало любые нагрузки. Однако в этом полете ему не придется их испытывать, если он хочет, чтобы старый Лингман остался в живых.

– Я еще протяну, – пробормотал Лингман, словно в ответ на невысказанный вопрос. – Протяну, сколько понадобится, чтобы узнать.

Морран прикоснулся к пульту, и корабль скользнул в подпространство, как угорь в масло.

– Мы узнаем. – Морран помог старику освободиться от привязных ремней. – Мы найдем Ответчик!

Лингман уверенно кивнул своему молодому товарищу. Долгие годы они утешали и ободряли друг друга. Идея принадлежала Лингману. Потом Морран, закончив институт, присоединился к нему. По всей Солнечной системе они выискивали и собирали по крупицам легенды о древней гуманоидной расе, которая знала ответы на все вопросы, которая построила Ответчик и отбыла восвояси.

– Подумать только! Ответ на любой вопрос! – Морран был физиком и не испытывал недостатка в вопросах: расширяющаяся Вселенная, ядерные силы, «новые» звезды…

– Да, – согласился Лингман.

Он подплыл к видеоэкрану и посмотрел в иллюзорную даль подпространства. Лингман был биологом и старым человеком. Он хотел задать только два вопроса.

Что такое жизнь?

Что такое смерть?

После особенно долгого периода багрянца Лек и его друзья решили отдохнуть. В окрестностях густо расположенных звезд багрянец всегда редел – почему, никто не ведал, – так что вполне можно было поболтать.

– А знаете, – сказал Лек, – поищу-ка я, пожалуй, этот Ответчик.

Лек говорил на языке оллграт, языке твердого решения.

– Зачем? – спросил Илм на языке звест, языке добродушного подтрунивания. – Тебе что, мало сбора багрянца?

– Да, – отозвался Лек, все еще на языке твердого решения, – мало.

Великий труд Лека и его народа заключался в сборе багрянца. Тщательно, по крохам, выискивали они вкрапленный в материю пространства багрянец и сгребали в колоссальную кучу. Для чего – никто не знал.

– Полагаю, ты спросишь у него, что такое багрянец? – предположил Илм, откинув звезду и ложась на ее место.

– Непременно, – сказал Лек. – Мы слишком долго жили в неведении. Нам необходимо осознать истинную природу багрянца и его место в мироздании. Мы должны понять, почему он правит нашей жизнью. – Для этой речи Лек воспользовался илгретом, языком зарождающегося знания.

Илм и остальные не пытались спорить, даже на языке спора. С начала времен Лек, Илм и все прочие собирали багрянец. Наступила пора узнать самое главное: что такое багрянец и зачем сгребать его в кучу?

И конечно, Ответчик мог поведать им об этом. Каждый слыхал об Ответчике, созданном давно отбывшей расой, схожей с ними.

– Спросишь у него еще что-нибудь? – поинтересовался Илм.

– Пожалуй, я спрошу его о звездах, – пожал плечами Лек. – В сущности, больше ничего важного нет.

Лек и его братья жили с начала времен, потому они не думали о смерти. Число их всегда было неизменно, так что они не думали и о жизни.

Но багрянец? И куча?

– Я иду! – крикнул Лек на диалекте решения-на-грани-поступка.

– Удачи тебе! – дружно пожелали ему братья на языке величайшей привязанности.

И Лек удалился, прыгая от звезды к звезде.

Один на маленькой планете, Ответчик ожидал прихода задающих вопросы. Порой он сам себе нашептывал ответы. То была его привилегия. Он знал.

Итак, ожидание. И было не слишком поздно и не слишком рано для любых порождений космоса прийти и спросить.

Все восемнадцать собрались в одном месте.

– Я взываю к Закону восемнадцати! – воскликнул один. И тут же появился другой, которого еще никогда не было, порожденный Законом восемнадцати.

– Мы должны обратиться к Ответчику! – вскричал один. – Нашими жизнями правит Закон восемнадцати. Где собираются восемнадцать, там появляется девятнадцатый. Почему так?

Никто не мог ответить.

– Где я? – спросил новорожденный девятнадцатый. Один отвел его в сторону, чтобы все рассказать.

Осталось семнадцать. Стабильное число.

– Мы обязаны выяснить, – заявил другой, – почему все места разные, хотя между ними нет никакого расстояния.

Ты здесь. Потом ты там. И все. Никакого передвижения, никакой причины. Ты просто в другом месте.

– Звезды холодные, – пожаловался один.

– Почему?

– Нужно идти к Ответчику.

Они слышали легенды, знали сказания. «Некогда здесь был народ – вылитые мы! – который знал. И построил Ответчик. Потом они ушли туда, где нет места, но много расстояния».

– Как туда попасть? – закричал новорожденный девятнадцатый, уже исполненный знания.

– Как обычно.

И восемнадцать исчезли. А один остался, подавленно глядя на бесконечную протяженность ледяной звезды. Потом исчез и он.

– Древние предания не врут, – прошептал Морран. – Вот Ответчик.

Они вышли из подпространства в указанном легендами месте и оказались перед звездой, которой не было подобных. Морран придумал, как включить ее в классификацию, но это не играло никакой роли. Просто ей не было подобных.

Вокруг звезды вращалась планета, тоже не похожая на другие. Морран нашел тому причины, но они не играли никакой роли. Это была единственная в своем роде планета.

– Пристегнитесь, сэр, – сказал Морран. – Я постараюсь приземлиться как можно мягче.

Шагая от звезды к звезде, Лек подошел к Ответчику, положил его на ладонь и поднес к глазам.

– Значит, ты Ответчик? – проговорил он.

– Да, – отозвался Ответчик.

– Тогда скажи мне, – попросил Лек, устраиваясь поудобнее в промежутке между звездами. – Скажи мне, что я есть?

– Частность, – сказал Ответчик. – Проявление.

– Брось, – обиженно проворчал Лек. – Мог бы ответить и получше… Теперь слушай. Задача мне подобных – собирать багрянец и сгребать его в кучу. Каково истинное значение этого?

– Вопрос бессмысленный, – сообщил Ответчик. Он знал, что такое багрянец и для чего предназначена куча. Но объяснение таилось в большем объяснении. Лек не сумел правильно поставить вопрос.

Лек задавал другие вопросы, но Ответчик не мог ответить на них. Лек смотрел на все по-своему узко, он видел лишь часть правды и отказывался видеть остальное. Как объяснить слепому ощущение зеленого?

Ответчик и не пытался. Он не был для этого предназначен. Наконец Лек презрительно усмехнулся и ушел, стремительно шагая в межзвездном пространстве.

Ответчик знал. Но ему требовался верно сформулированный вопрос. Ответчик размышлял над этим ограничением, глядя на звезды – не большие и не малые, а как раз подходящего размера.

«Правильные вопросы… Тем, кто построил Ответчик, следовало принять это во внимание, – думал Ответчик. – Им следовало предоставить мне свободу, позволить выходить за рамки узкого вопроса».

Восемнадцать созданий возникли перед Ответчиком – они не пришли и не прилетели, а просто появились. Поеживаясь в холодном блеске звезд, они ошеломленно смотрели на подавляющую громаду Ответчика.

– Если нет расстояния, – спросил один, – то как можно оказаться в других местах?

Ответчик знал, что такое расстояние и что такое другие места, но не мог ответить на вопрос. Вот суть расстояния, но она не такая, какой представляется этим существам. Вот суть мест, но она совершенно отлична от их ожиданий.

– Перефразируйте вопрос, – с затаенной надеждой посоветовал Ответчик.

– Почему здесь мы короткие, – спросил один, – а там длинные? Почему там мы толстые, а здесь худые? Почему звезды холодные?

Ответчик все это знал. Он понимал, почему звезды холодные, но не мог объяснить это в рамках понятий звезд или холода.

– Почему, – поинтересовался другой, – есть Закон восемнадцати? Почему, когда собираются восемнадцать, появляется девятнадцатый?

Но разумеется, ответ был частью другого, большего вопроса, а его-то они и не задали.

Закон восемнадцати породил девятнадцатого, и все девятнадцать пропали.

Ответчик продолжал тихо бубнить себе вопросы и сам на них отвечал.

– Ну вот, – вздохнул Морран. – Теперь все позади.

Он похлопал Лингмана по плечу – легонько, словно опасаясь, что тот рассыплется.

Старый биолог обессилел.

– Пойдем, – сказал Лингман. Он не хотел терять время. В сущности, терять было нечего.

Надев скафандры, они зашагали по узкой тропинке.

– Не так быстро, – попросил Лингман.

– Хорошо, – согласился Морран.

Они шли плечом к плечу по планете, отличной от всех других планет, летящей вокруг звезды, отличной от всех других звезд.

– Сюда, – указал Морран. – Легенды были верны. Тропинка, ведущая к каменным ступеням, каменные ступени – во внутренний дворик… И – Ответчик!

Ответчик представился им белым экраном в стене. На их взгляд, он был крайне прост.

Лингман сцепил задрожавшие руки. Наступила решающая минута его жизни, всех его трудов, споров…

– Помни, – сказал он Моррану, – мы и представить не в состоянии, какой может оказаться правда.

– Я готов! – восторженно воскликнул Морран.

– Очень хорошо. Ответчик, – обратился Лингман высоким слабым голосом, – что такое жизнь?

Голос раздался в их головах:

– Вопрос лишен смысла. Под «жизнью» спрашивающий подразумевает частный феномен, объяснимый лишь в терминах целого.

– Частью какого целого является жизнь? – спросил Лингман.

– Данный вопрос в настоящей форме не может разрешиться. Спрашивающий все еще рассматривает «жизнь» субъективно, со своей ограниченной точки зрения.

– Ответь же в собственных терминах, – сказал Морран.

– Я лишь отвечаю на вопросы, – грустно произнес Ответчик.

Наступило молчание.

– Расширяется ли Вселенная? – спросил Морран.

– Термин «расширение» неприложим к данной ситуации. Спрашивающий оперирует ложной концепцией Вселенной.

– Ты можешь нам сказать хоть что-нибудь?

– Я могу ответить на любой правильно поставленный вопрос, касающийся природы вещей.

Физик и биолог обменялись взглядами.

– Кажется, я понимаю, что он имеет в виду, – печально проговорил Лингман. – Наши основные допущения неверны. Все до единого.

– Невозможно! – возразил Морран. – Наука…

– Частные истины, – бесконечно усталым голосом заметил Лингман. – По крайней мере, мы выяснили, что наши заключения относительно наблюдаемых феноменов ложны.

– А закон простейшего предположения?

– Всего лишь теория.

– Но жизнь… безусловно, он может сказать, что такое жизнь?

– Взгляни на это дело так, – задумчиво проговорил Лингман. – Положим, ты спрашиваешь: «Почему я родился под созвездием Скорпиона при проходе через Сатурн?» Я не сумею ответить на твой вопрос в терминах зодиака, потому что зодиак тут совершенно ни при чем.

– Ясно, – медленно выговорил Морран. – Он не в состоянии ответить на наши вопросы, оперируя нашими понятиями и предположениями.

– Думаю, именно так. Он связан корректно поставленными вопросами, а вопросы требуют знаний, которыми мы не располагаем.

– Значит, мы даже не можем задать верный вопрос? – возмутился Морран. – Не верю. Хоть что-то мы должны знать. – Он повернулся к Ответчику. – Что есть смерть?

– Я не могу определить антропоморфизм.

– Смерть – антропоморфизм! – воскликнул Морран, и Лингман быстро обернулся. – Ну наконец-то сдвинулись с места.

– Реален ли антропоморфизм?

– Антропоморфизм можно классифицировать экспериментально как: А – ложные истины, или Б – частные истины – в терминах частной ситуации.

– Что здесь применимо?

– И то и другое.

Ничего более конкретного они не добились. Долгие часы они мучили Ответчик, мучили себя, но правда ускользала все дальше и дальше.

– Я скоро сойду с ума, – не выдержал Морран. – Перед нами разгадки всей Вселенной, но они откроются лишь при верном вопросе. А откуда нам взять эти верные вопросы?!

Лингман опустился на землю, привалился к каменной стене и закрыл глаза.

– Дикари – вот мы кто, – продолжал Морран, нервно расхаживая перед Ответчиком. – Представьте себе бушмена, требующего у физика, чтобы тот объяснил, почему нельзя пустить стрелу в солнце. Ученый может объяснить это только своими терминами. Как иначе?

– Ученый и пытаться не станет, – едва слышно проговорил Лингман. – Он сразу поймет тщетность объяснения.

– Или вот как вы разъясните дикарю вращение Земли вокруг собственной оси, не погрешив научной точностью?

Лингман молчал.

– А, ладно… Пойдемте, сэр?

Пальцы Лингмана были судорожно сжаты, щеки впали, глаза остекленели.

– Сэр! Сэр! – затряс его Морран.

Ответчик знал, что ответа не будет.

Один на планете – не большой и не малой, а как раз подходящего размера – ждал Ответчик. Он не может помочь тем, кто приходит к нему, ибо даже Ответчик не всесилен.

Вселенная? Жизнь? Смерть? Багрянец? Восемнадцать?

Частные истины, полуистины, крохи великого вопроса.

И бормочет Ответчик вопросы сам себе, верные вопросы, которые никто не может понять.

И как их понять?

Чтобы правильно задать вопрос, нужно знать бо́льшую часть ответа.

Стандартный кошмар

Космический пилот Джонни Безик состоял на службе в компании «Эс-би-си эксплорейшис». Он исследовал подступы к скоплению Сирогона, в то время совершенной terra incognita.

Первые четыре планеты не показали ничего интересного. Безик приблизился к пятой – и начался стандартный кошмар. Ожил корабельный громкоговоритель. Раздался низкий голос:

– Вы находитесь в окрестностях планеты Лорис. Очевидно, собираетесь произвести посадку?

– Верно, – подтвердил Джонни. – Как получилось, что вы говорите по-английски?

– Одна из наших вычислительных машин овладела языком на основе эмпирических данных, ставших доступными во время вашего приближения к планете.

– Ишь ты, недурно! – восхитился Джонни.

– Пустяки, – ответил голос. – Сейчас мы войдем в непосредственную связь с корабельным компьютером и выведем параметры орбиты, скорость и другие сведения. Вы не возражаете?

– Конечно, валяйте, – сказал Джонни.

Он только что впервые в истории Земли вошел в контакт с иным разумом. Так всегда и начинался стандартный кошмар.

Рыжеволосый, низенький, кривоногий Джонни Чарльз Безик выполнял свою работу добросовестно, компетентно и механически. Он был тщеславен, чванлив, невежествен, сварлив и бесстрашен. Короче говоря, изумительно подходил для исследований глубокого космоса. Лишь определенный тип человека может вынести умопомрачительную безбрежность пространства и грозящие шизофренией стрессы, вызванные опасностью неведомого. Тут нужен человек с огромным и незыблемым самомнением и воинственной самоуверенностью. Нужен кретин. Поэтому исследовательские корабли ведут люди, подобные Джонни, чье вопиющее самодовольство прочно опирается на безграничную самовлюбленность и поддерживается непоколебимым невежеством. Таким психическим обликом обладали конкистадоры. Кортес и горстка головорезов покорили империю ацтеков только потому, что так и не осознали невозможности этого предприятия.

Джонни развалился в кресле и наблюдал, как приборы на пульте управления регистрировали изменение курса и скорости. На видеоэкране появилась планета Лорис – голубая, зеленая, коричневая. Джонни Безик вот-вот встретит парней со своей улицы.

Чудесно, если эти парни, эти, выражаясь межгалактически, соседи – смышленые ребята. Но вовсе не так здорово, если они соображают намного лучше вас и при этом, возможно, сильнее, проворнее и более агрессивны. Подобным соседям может взбрести на ум сделать что-нибудь с вами. Разумеется, вовсе не обязательно будет так, но ни к чему кривить душой, ведь мы живем в жестокой вселенной, и извечный вопрос – кто наверху?

Земля посылала экспедиции, исходя из того, что если где-то там кто-то есть, то лучше пусть мы найдем их, чем они свалятся нам на голову одним тихим воскресным утром. Сценарий стандартного земного кошмара всегда начинается контактом с чудовищной цивилизацией. Потом шли варианты. Иногда инопланетяне оказывались высокоразвитыми технически, иногда обладали невероятными психокинетическими способностями, иногда были глупы, но практически неуязвимы – ходячие растения, роящиеся насекомые и тому подобное. Обычно они были безжалостны и аморальны – не в пример хорошим земным парням.

Но это второстепенные детали. Лейтмотив кошмара постоянно одинаков: «Земля вступает в контакт с чужой могущественной цивилизацией, и они нас покоряют».

Безик вот-вот узнает ответ на единственный вопрос, который серьезно волнует Землю: они нас или мы их?

Пока он не решался делать ставки…

Воздухом Лориса можно дышать, а вода годна для питья. Обитатели Лориса – гуманоиды. Несмотря на мнение нобелевского лауреата Сержа Бонблата, будто бы вероятность этого один к десяти в девяносто третьей степени.

Лорианцы при помощи гипнопедии преподали Безику свой язык и показали ему главный город Атисс. Чем больше Джонни наблюдал, тем становился мрачнее.

Лорианцы были приятными, уравновешенными и доброжелательными существами. За последние пять столетий их история не знала войн или восстаний. Рождаемость и смертность были надежно сбалансированы: население многочисленно, но всем хватало места и возможностей. Существовали расовые отличия – но никаких расовых проблем. Технически высокоразвитые, лорианцы с успехом соблюдали чистоту окружающей среды и экологическое равновесие. Каждый занимался любимой творческой работой, в то время как весь тяжелый труд выполняли саморегулирующиеся механизмы.

В столице Атисс – гигантском городе с фантастически красивыми зданиями, башнями, дворцами – было все: базары, рестораны, парки, величественные скульптуры, кладбища, аттракционы, пирожковые, песочницы, даже прозрачная река. Все, что ни назови. И все бесплатно, включая пищу, одежду, жилье и развлечения. Каждый брал что хотел и отдавал что хотел, и каким-то образом все уравновешивалось. Поэтому на Лорисе обходились без денег, а при отсутствии денег отпадала нужда в банках, казначействах и хранилищах. Даже замки не требовались: все двери на Лорисе открывались и закрывались по обыкновенному мысленному приказу.

В политическом отношении правительство отражало единый коллективный разум лорианцев. И коллективный этот разум был спокойным, мудрым, благим. Между желаниями общественности и действиями правительства не существовало расхождений, не возникало задержек.

Более того – чем внимательнее Джонни всматривался, тем больше ему казалось, что Лорис вовсе не имел никакого правительства. Пожалуй, ближе всех к образу правителя подходил некто Веерх, руководитель Бюро проектирования будущего. Но Веерх никогда не отдавал распоряжений – лишь время от времени выпускал экономические, социальные и научные прогнозы.

Безик узнал все это за несколько дней. Ему помогал специально назначенный гид, по имени Хелмис, ровесник Джонни. Поскольку он обладал умом, терпимостью, сметкой, добротой, неисчерпаемым юмором, самокритичностью и прозорливостью, то Джонни его на дух не выносил.

Размышляя на досуге в роскошном номере гостиницы, Джонни понял, что лорианцы настолько близки к воплощению человеческих идеалов безупречности, насколько можно ожидать. Казалось, что они олицетворяют абсолютно все достоинства. Но это никак не противоречило стандартному земному кошмару. Своенравные земляне попросту не желают плясать под дудку инопланетян, даже самых добродетельных, даже ради благополучия самой Земли.

Безик прекрасно видел, что лорианцы не любят лезть на рожон: они домоседы, не домогаются ничьих территорий, не хотят никого покорять и само понятие «экспансия» им чуждо. Но с другой стороны, они не могли не сообразить, что если не предпринять что-нибудь по отношению к Земле, то уж она точно предпримет что-нибудь по отношению к ним и из кожи вон вылезет, пытаясь это сделать.

Возможно, правда, что никаких трудностей не возникнет вовсе. Возможно, у народа столь мудрого, доверчивого и миролюбивого, как лорианцы, и в помине нет никакого оружия.

Но на следующий день, когда Хелмис предложил осмотреть космический флот Древней династии, Безик убедился в беспочвенности своих надежд.

Флоту было тысяча лет, и все семьдесят кораблей работали как отлаженные часы.

– Тормиш, последний правитель Древней династии, намеревался завоевать все обитаемые планеты, – пояснил Хелмис. – К счастью, наш народ созрел прежде, чем успел начать исполнение своего замысла.

– Но корабли вы сохранили, – заметил Джонни.

Хелмис пожал плечами:

– Это памятник нашей прошлой безрассудности. Ну и, по правде сказать, если на нас вдруг нападут… попробуем отбиться.

– Думаю, небезуспешно, – промолвил Джонни.

Он прикинул, что один такой корабль запросто справится со всем, что Земля сможет вывести в космос в ближайшие два столетия.

Такова была жизнь на Лорисе – точь-в-точь какой ей следовало быть по сценарию стандартного кошмара. Слишком хороша для правды. Идеальна. Ужасающе, отвратительно идеальна.

Но так ли уж она безупречна? Джонни в полной мере обладал свойственной землянам верой в то, что на каждое достоинство есть соответствующий порок. Сию мысль он обычно выражал следующим образом: «Где-то здесь должна быть лазейка». Даже в раю Господнем дела не могут идти гладко.

Безик наблюдал, критически взвешивал, сопоставлял. У лорианцев была полиция. Полицейских называли «наставники», и вели они себя чрезвычайно вежливо. Но, по существу, были полицейскими. Это указывало на существование преступников.

Хелмис развеял выводы Джонни:

– У нас, разумеется, есть отдельные случаи генетических отклонений от нормы, но вовсе нет преступного мира. Наставники занимаются скорей просвещением, чем отправлением закона. Любой гражданин вправе поинтересоваться мнением наставника по каким-либо нюансам личного поведения. А уж если он ненароком нарушит закон, наставник на это укажет.

– А потом его арестует?

– Нет! Гражданин извинится, и инцидент будет исчерпан.

– Но что, если гражданин нарушает закон снова и снова? Как тогда поступают наставники?

– Такого никогда не бывает.

– И все-таки?

– Наставники способны действовать эффективно при любых обстоятельствах.

– Больно они хлипкие, – с сомнением пробормотал Джонни.

Что-то мешало ему убедиться в правоте слов Хелмиса до конца. Скорее всего, он просто не мог позволить себя убедить. И все же… Дела на Лорисе шли. Шли потрясающе здорово. Они не шли потрясающе здорово только у Джонни Безика. Это потому, что он был землянином – иными словами, неуравновешенным дикарем. А еще потому, что Джонни с каждым днем становился все более мрачным и свирепым.

Кругом царили радость и совершенство. Наставники вели себя как скромные, деликатные девушки. На дорогах никогда не было пробок, никто не портил друг другу нервы. Миллионы автоматических систем доставляли в город жизненно важные продукты и вывозили отходы. Люди блаженствовали, наслаждались общением с окружающими и занимались искусством.

И все так благоразумны! Так дружелюбны! Так доброжелательны! Так красивы и умны!

Да, это был настоящий рай. Даже Джонни Безик не мог не признать этого. Его и без того дурное настроение портилось все больше и больше. Вам, вероятно, трудно это понять – если вы сами, случайно, не с Земли.

Оставьте такого, как Джонни, в месте, подобном Лорису, и потом не оберетесь неприятностей. Почти две недели Джонни держал себя в руках. Затем в один прекрасный день, сидя за рулем (автомобиль был на ручном управлении), он сделал левый поворот, не подав сигнала.

Машина сзади как раз увеличила скорость, собираясь обходить слева. Резкий поворот Джонни едва не привел к столкновению. Машины завертелись и остановились нос к носу. Джонни и другой водитель вылезли.

– Ну и ну, дружище!.. – весело сказал водитель. – Мы едва не треснулись.

– Какое там треснулись, к чертовой матери! – рявкнул Джонни. – Ты меня подрезал.

Водитель доброжелательно рассмеялся:

– По-моему, нет. Хотя, разумеется, я признаю возможность…

– Послушай, – перебил Джонни. – Из-за твоей проклятой невнимательности мы оба могли отправиться на тот свет.

– Но вы, безусловно, находились впереди, а делать внезапный поворот…

Джонни резко подался вперед и угрожающе прорычал:

– Не городи чепухи, парень. Сколько раз повторять, что ты не прав?!

Водитель опять рассмеялся – пожалуй, с некоторой нервозностью.

– Я предлагаю вопрос виновности вынести на суд свидетелей, – кротко произнес он. – Убежден, что все эти стоящие здесь люди…

Джонни покачал головой.

– Мне не нужны никакие свидетели, – заявил он. – Я знаю, что произошло. Я знаю, что виноват ты.

– Похоже, вы совершенно уверены…

– Еще бы я не был уверен! – возмутился Джонни. – Я уверен потому, что знаю.

– Что ж, в таком случае…

– Ну?

– В таком случае, – молвил водитель, – мне остается лишь извиниться.

– Да уж, по меньшей мере, – сказал Джонни, величаво прошел к машине и умчался на недозволенной скорости.

После этого Безик почувствовал некоторое облегчение, но стал еще более непокорным и упрямым. Он был сыт по горло превосходством лорианцев, его тошнило от их рассудительности, от их добродетелей.

Он вернулся в номер с двумя бутылками бренди, выпускавшегося в медицинских целях, пил и предавался мрачным раздумьям. Пришел советник по этике и указал, что поведение Джонни было вызывающим, невежливым и диким. Он изложил все в очень тактичной форме.

Джонни посоветовал ему убираться восвояси. Нельзя сказать, что Безик был особенно безрассуден – для землянина. Оставь его в покое – дня через два он наверняка почувствовал бы раскаяние. Советник продолжал выговаривать. Он рекомендовал лечение: Джонни чересчур подвержен злости и агрессивному настроению, он являет угрозу для граждан.

Джонни велел советнику сгинуть. Советник отказался сгинуть и оставить проблему неразрешенной. Джонни разрешил проблему, вытолкав его за дверь.

Потрясенный советник поднялся на ноги и из-за двери поставил Джонни в известность, что до выяснения обстоятельств дела ему придется смириться с изоляцией.

– Только попробуйте, – многообещающе заявил Джонни.

– Вы не беспокойтесь, – обнадежил советник. – Это недолго и не будет связано с неприятными ощущениями. Мы осознаем культурные различия между нами. Но мы не можем допустить неконтролируемое и необоснованное насилие.

– Если вы не станете меня заводить, я не выйду из себя, – сказал Джонни. – Главное – не ерепеньтесь и не вздумайте меня запирать.

– Наши правила абсолютно ясны. Скоро сюда придет наставник. Я предлагаю вам с ним не спорить.

– Похоже, вы напрашиваетесь на неприятности, – заметил Джонни. – Ладно, малыш. Делайте то, что считаете нужным. И я буду делать то, что считаю нужным.

Советник удалился. Джонни пил и размышлял. Пришел наставник. Как официальный представитель закона, наставник ожидал от Джонни беспрекословного повиновения. Когда Джонни отказался, он был ошеломлен. Так не положено! Наставник ушел за новыми указаниями.

Джонни продолжал пить. Через час наставник вернулся и сообщил, что он наделен полномочиями увести Джонни силой, если потребуется.

– Это правда? – спросил Джонни.

– Да, так что не принуждайте меня…

Джонни вышвырнул его, тем самым избавив от необходимости применить силу.

Безик покинул номер на не совсем твердых ногах. Он знал, что нападение на наставника – тяжелый проступок. Так просто ему не выкрутиться. Он решил вернуться на корабль и убраться подобру-поздорову. Они, конечно, могут помешать взлету или уничтожить его в воздухе, но вряд ли станут утруждать себя. Они наверняка будут только рады избавиться от него.

Безик достиг корабля без приключений. Вокруг суетились два десятка рабочих. Он сказал мастеру, что хочет немедленно взлететь. Тот был чрезвычайно расстроен, что не может услужить. Двигатель разобран, его прочищают и модернизируют – скромный дружеский дар лорианского народа.

– Дайте нам еще пять дней, и у вас будет самый быстрый корабль к западу от Ориона, – пообещал мастер.

– Чертовски мне это пригодится, – прорычал Джонни. – Послушайте, я ужасно спешу. Не могли бы вы поставить двигатель поскорее?

– Работая круглосуточно и без перерывов на обед, мы постараемся управиться за три с половиной дня.

– Просто великолепно, – выдавил Джонни. – Кто велел вам трогать мой корабль?

Мастер принес извинения. Джонни взбесился еще больше.

Очередной акт бессмысленного насилия был предотвращен прибытием четырех наставников. Безик оторвался от преследования в лабиринте извивающихся улочек, заблудился сам. Над ним возвышалась аркада. Сзади появились два наставника. Безик побежал по узким каменным коридорам. Вскоре путь ему преградила закрытая дверь.

Он приказал ей открыться. Дверь оставалась закрытой – очевидно, по указанию наставников. В ярости Безик повторил приказ. Мысленная команда была настолько сильна, что дверь с грохотом распахнулась, как и все двери в непосредственном окружении. Джонни убежал от наставников и остановился перевести дыхание на замшелой мостовой.

Долго так продолжаться не может. Необходимо разработать план. Но какой план способен выручить одного землянина, преследуемого всей планетой лорианцев? Шансы слишком не равны, даже для конкистадора, каковым по духу был Джонни.

И вдруг, совершенно самостоятельно, Джонни родил идею, которую использовал Кортес и которая спасла шкуру Писарро. Он решил найти здешнего правителя и пригрозить ему смертью, если его люди не успокоятся и не прислушаются к голосу разума.

У плана был только один изъян – этот народ не имел правителя. Самая нечеловеческая черта лорианцев.

Тем не менее у них было несколько важных чиновников. Например, Веерх. Конечно, подобную шишку положено охранять. Однако обитатели сумасшедшего дома под названием Лорис, наверное, попросту не додумались до этого.

Дружелюбный прохожий сообщил ему адрес. До Бюро проектирования будущего оставалось четыре квартала, когда Безика остановил отряд из двадцати наставников.

Они неуверенно потребовали, чтобы он сдался. Джонни пришло в голову, что, хотя в аресте людей заключается смысл их работы, производить им его приходилось наверняка впервые. В первую очередь это были миролюбивые, рассудительные граждане и лишь во вторую – полицейские.

– Кого вы хотите арестовать? – спросил он.

– Чужеземца по имени Джонни Безик, – ответил старший наставник.

– Я рад это слышать, – сказал Джонни. – Он причинил мне немало неприятностей.

– Но разве вы не…

Джонни рассмеялся:

– Не я ли тот опасный чужеземец? Мне жаль вас разочаровывать, но вынужден ответить отрицательно. Я знаю, однако, о нашем сходстве.

Наставники стали обсуждать создавшееся положение.

Джонни продолжал:

– Послушайте, друзья, я родился вот в этом доме. Меня могут опознать двадцать человек, включая жену и четырех детей. Какие вам нужны еще доказательства?

Наставники снова засовещались.

– Более того, – не унимался Джонни, – неужели вы искренне полагаете, что я опасный и неуловимый преступник? По-моему, здравый смысл должен подсказать вам…

Старший наставник извинился.

Джонни продолжал путь. От цели его отделял всего квартал, когда появилась новая группа наставников в сопровождении его бывшего гида, Хелмиса.

Они призвали Джонни сдаваться.

– У меня нет времени, – заявил Безик. – Ваши приказы отменены. Я уполномочен сейчас же открыть свою истинную личность.

– Мы знаем вашу истинную личность, – сказал Хелмис.

– Если б вы знали, мне не пришлось бы ее открывать, не так ли? Слушайте внимательно. Я лорианец, много лет назад обученный агрессивности для особого задания. Это задание теперь выполнено. Я вернулся – как планировалось – и провел несколько простейших тестов с целью проверки психологической атмосферы на Лорисе. Вам известны результаты. Они удручающи – с точки зрения выживания расы. Я обязан немедленно обсудить эту проблему и другие высокие материи с главным проектировщиком Бюро проектирования будущего. Могу сообщить вам совершенно конфиденциально, что наше положение крайне серьезно и не оставляет времени на раздумья.

Сбитые с толку наставники попросили Джонни подтвердить свое заявление.

– Я же сказал, что дело не терпит промедления. С удовольствием все подтвердил бы, если бы было время.

– Сэр, без приказа мы не можем позволить вам уйти.

– В таком случае вероятная гибель нашей планеты лежит на вашей совести.

– Какое у вас звание, сэр? – спросил офицер-наставник.

– Выше, чем у вас, – быстро ответил Джонни.

Офицер пришел к решению:

– Что прикажете, сэр?

Джонни улыбнулся:

– Сохраняйте спокойствие. Пресекайте панику. Ждите дальнейших указаний.

Безик уверенно продолжал свой путь. Он достиг двери Бюро и приказал ей открыться. Дверь открылась. Он собирался пройти…

– Поднимите руки и отойдите от двери! – раздался жесткий голос сзади.

Безик обернулся и увидел группу из десяти наставников.

Все десять были одеты в черное и держали оружие.

– Мы имеем право стрелять, – предупредил один из них. – Не пытайтесь нас обмануть. Нам приказано не обращать внимания на ваши слова и любой ценой произвести арест.

– Не имеет смысла убеждать вас?

– Никакого. Идите.

– Куда?

– Специально для вас мы открыли одну из древних тюрем. Вам будут созданы все условия. Судья займется вашим делом, учитывая инородство и низкий уровень вашей культуры. Вы, безусловно, получите предупреждение и покинете Лорис.

– Это вовсе не плохо. Я в самом деле отделаюсь так легко?

– Нас в этом заверили, – сказал наставник. – Мы разумный и сострадательный народ. Ваше доблестное сопротивление высоко оценено.

– Благодарю.

– Но теперь с этим покончено. Вы пойдете с нами по доброй воле?

– Нет.

– Простите, не понимаю.

– Вы много чего не понимаете обо мне и землянах. Я намерен войти в эту дверь.

– Если попытаетесь, мы будем стрелять.

Существует единственный безошибочный способ отличить тип истинного конкистадора, настоящего берсеркера, искреннего камикадзе или крестоносца от обычных людей. Обычные люди, столкнувшись с невероятной ситуацией, склонны к компромиссу, к выжиданию более благоприятных условий для схватки. Но только не Писарро, не Готфрид Бульонский, не Гарольд Гардрадас, не Джонни Безик. Они одарены великой глупостью. Или великой храбростью. Или тем и другим вместе.

– Ладно, – сказал Джонни. – Стреляйте, черт с вами.

И вошел в дверь. Наставники не стреляли. Идя по коридорам Бюро проектирования будущего, Джонни слышал, как они спорили за его спиной.

Вскоре он оказался лицом к лицу с Веерхом, главным проектировщиком. Веерх был спокойным маленьким человечком с лицом престарелого эльфа.

– Здравствуйте, – сказал главный проектировщик. – Садитесь. Я закончил прогноз взаимоотношений между Землей и Лорисом.

– Оставьте его при себе, – посоветовал Джонни. – У меня есть парочка незатейливых просьб, которые, я уверен, вы с радостью выполните. Иначе…

– Полагаю, вам было бы интересно, – перебил Веерх, – что мы экстраполировали черты вашего народа и сравнили с нашими. Похоже, между нами неминуемо произойдет столкновение в борьбе за господство. Инициаторами, естественно, явитесь вы. Вы, земляне, попросту не успокоитесь, пока не выясните, кто здесь главный. Конфликт неизбежен, учитывая уровень вашего развития.

– Чтобы прийти к такому же выводу, мне не потребовались ни высокий пост, ни причудливый титул, – сказал Джонни. – Теперь слушайте…

– Я не закончил. С точки зрения развития техники у вас нет ни единого шанса. Мы можем в два счета уничтожить любой ваш флот.

– Выходит, вам не о чем беспокоиться.

– Но техника не имеет такого значения, как психология. Вы, земляне, достаточно развиты и не будете бросаться на нас в лоб. Пойдут переговоры, угрозы, нарушения, снова переговоры, нападения, объяснения, вторжения, битвы и тому подобное. Мы не в состоянии делать вид, будто вас не существует, и отказываться сотрудничать с вами, желая найти более разумное и справедливое решение. Мы – прямы, безмятежны и честны. Ваш же народ агрессивен, неуравновешен и способен на поразительное коварство. Учитывая все обстоятельства, мы психологически не можем вам противостоять.

– Гм, проклятие! – произнес Джонни. – Чертовски странно слышать такие слова. Наверное, глупо с моей стороны давать советы, но посудите сами: если вы все это понимаете, почему бы вам не приспособиться? Заставить себя стать такими, какими вам необходимо сейчас стать?

– Как вы? – спросил Веерх.

– Нет, я не смог приспособиться. Но я же в подметки не гожусь вам, лорианцам.

– Ум тут ни при чем, – сказал главный проектировщик. – Никто не может мгновенно изменить свою культуру по собственному желанию. Но положим, нам удастся переделать себя. Мы станем такими же, как вы. По правде говоря, нам это не понравится.

– Не могу вас винить, – признался Джонни.

– Предположим даже, совершится чудо и наш народ станет воинственным, – все равно мы не сможем за несколько лет достичь уровня, к которому вы шли тысячелетия по пути агрессивного развития. Несмотря на превосходство в вооружении, мы, по всей вероятности, потерпим поражение, играя в вашу игру по вашим же правилам.

Джонни моргнул. Он и сам об этом думал. Лорианцы просто чересчур наивны. Не составит труда, прикрываясь какими-нибудь мирными переговорами, внезапно захватить один из их кораблей. Может быть, два или три. Потом…

– Я вижу, вы пришли к такому же заключению, – заметил Веерх.

– Боюсь, вы правы, – сказал Джонни. – Мы действительно рвемся к первенству куда более рьяно, чем вы. Лорианцы слишком честные и милые и будут играть по правилам, даже если речь пойдет о жизни и смерти. А мы, земляне, ни с чем не церемонимся и ради победы не побрезгуем ничем.

– Таковы результаты нашей экстраполяции, – заключил Веерх. – Так что мы решили просто-напросто сэкономить время и сейчас же сделать вас нашим главой.

– Что?!

– Мы хотим, чтобы вы нами правили.

– Лично я?

– Да. Лично вы.

– Это, конечно, шутка, – пробормотал Джонни.

– Тут совершенно не до шуток, – твердо сказал Веерх. – И мы, лорианцы, никогда не лжем. Я сообщил вам наш прогноз. Самое разумное – избавить себя от болезненных усилий и лишений и немедленно принять неизбежное. Вы согласны править нами?

– Чертовски лестное предложение, – проговорил Джонни. – Я вряд ли подхожу… Но какого дьявола? Тут вообще никто не подойдет… Ладно, придется заняться вашей планетой. Я буду милостивым правителем, потому что вы мне по душе.

– Благодарим вас, – сказал Веерх. – Вы убедитесь, что управлять нами легко, пока вы не требуете психологически невыполнимого. Но вот ваши соотечественники могут оказаться не такими покладистыми. Им это не понравится.

– Мягко говоря… – иронично усмехнулся Джонни. – Правительства Земли не знали такого потрясения за всю историю. Они в лепешку расшибутся, чтобы сместить меня и поставить одного из своих парней. Но вы ведь, лорианцы, меня поддержите?

– Вам известна наша натура! Мы не станем драться за вас, как не станем драться за себя. Мы будем подчиняться наделенному властью лицу.

– Пожалуй, большего ожидать нельзя, – произнес Джонни. – Мне видятся определенные сложности… Надо, вероятно, посоветоваться, создать организацию, прощупать обстановку в конгрессе… – Джонни замолчал. – Нет, что-то не так… Я не до конца логичен. Дело сложнее, чем мне казалось. Я не все продумал.

– К сожалению, бессилен вам помочь, – сказал главный проектировщик. – Должен признаться, тут я ничего не понимаю.

Джонни нахмурился. Потер лоб. Почесал голову. Потом проговорил:

– Да… Что ж, мне ясно, что делать. А вам?

– Я полагаю, есть много разумных путей.

– Только один, – отчеканил Джонни. – Рано или поздно, но я должен завоевать Землю. Иначе они завоюют меня. То есть нас. Разве не очевидно?

– Весьма вероятное предположение.

– Это сущая правда! Или я – или они. – После некоторого молчания Джонни продолжил: – Мне такое и привидеться не могло. Меньше чем за две недели – от простого космонавта до императора могущественной планеты. А теперь мне предстоит покорить Землю, и к этой мысли я еще не привык. Впрочем, им будет только лучше. Мы принесем цивилизацию этим обезьянам, научим их, как надо жить. Пройдет время – и они нас возблагодарят.

– У вас есть приказания для меня? – спросил Веерх.

– Я желаю получить все сведения о флоте Древней династии. Но раньше, пожалуй, надо провести коронацию. Нет, сперва референдум относительно провозглашения меня императором, а потом коронацию. Вы сможете все устроить?

– Я приступлю немедленно, – сказал главный проектировщик.

Так разразился наконец тот самый стандартный земной кошмар. Высокоразвитая инопланетная цивилизация вознамерилась насадить на Земле свою культуру. На Лорисе – иная ситуация. Лорианцы, прежде беззащитные, обрели воинственного командира и вскоре подыщут наемников для космического флота, что не сулит Земле ничего хорошего, но вовсе не вредит Лорису.

Это, разумеется, неизбежно. Ибо лорианцы развиты и разумны. А в чем же цель истинного разума, как не в том, чтобы овладеть истинно желаемым, а не принимать за него ошибочно обыкновенную тень…

Может, поговорим?

1

И все же посадка, несмотря на причуды гравитации от двух солнц и шести лун, была удовольствием. Проблемы могли возникнуть лишь из-за низкой облачности, да и то только в том случае, если бы Джексон входил в атмосферу в ручном режиме. Однако он считал это дуростью. Куда проще и безопаснее задействовать автопилот, развалиться в кресле и наслаждаться полетом.

В двух тысячах футов от поверхности планеты облачность рассеялась, и Джексон понял, что не ошибся. Внизу находился город.

Специфика его работы требовала от человека длительного одиночества, однако – тут заключался весьма забавный парадокс – требовала и в высшей степени общительного характера. Такое противоречие привело к тому, что с годами у Джексона выработалась привычка разговаривать с самим собой. Впрочем, все, кто занимался подобной работой, приобретали схожие привычки. Джексон мог общаться с кем угодно, будь то человек или существо другой расы, и не важно, какой оно формы, цвета или размера.

За разговоры ему и платили. Он вел беседы с самим собой в долгих межзвездных перелетах, а уж если выдавалась возможность поговорить с кем-то или чем-то, что вдобавок обладало способностью отвечать, то порой не мог остановиться. Джексон считал редкой удачей, что за его болтливость ему еще и платят.

«И не просто платят, – напомнил он себе, – а хорошо платят. Да еще и с премиальными. А с планетой мне, кажется, и вовсе повезло. Похоже, я сорву на ней неплохой куш, если меня, конечно, здесь не убьют».

Полное одиночество в межзвездных полетах да угроза гибели относились к единственным недостаткам его работы. Но уж если работа простая и неопасная, то и оплата оставляет желать лучшего.

Убьют ли его? Тут никогда не угадаешь. Поведение чужеродных созданий непредсказуемо – совсем как у человека, а может, и того больше.

– Не думаю, однако, что меня здесь убьют, – произнес вслух Джексон. – Нутром чую: нынче удачный денек.

Такая нехитрая философия в течение долгих лет придавала ему сил и в бесконечных пустотах космоса, и на различных планетах. И он не видел причин именно сейчас менять свою точку зрения.

Корабль совершил посадку, и Джексон привел его в состояние полной боеготовности. Затем взял пробы воздуха на содержание кислорода и прочих элементов и провел анализ на наличие местных микроорганизмов. Жить и дышать здесь оказалось можно. Джексон поудобней устроился в кресле и стал ждать. Ожидание, естественно, не затянулось. Оки – местные, туземцы, аборигены, называй как угодно, – явились взглянуть на космический корабль. А Джексон разглядывал их через иллюминатор.

– Так, – произнес он. – Похоже, разумную жизнь в этой глуши представляют самые настоящие гуманоиды. А сие означает премию в пять тысяч долларов дядюшке Джексону.

Местные обитатели оказались одноголовыми и двуногими. Они имели столько же, сколько и у человека, пальцев, носов, глаз, ушей и ртов. Их кожа была такого же цвета, как и у представителей белой расы с Земли, губы – бледно-розовые, а волосы – черные, каштановые и даже рыжие.

– Эй, да они же точь-в-точь как братишки-земляне! – воскликнул Джексон. – Черт, а может, за это мне и премию увеличат? За человекообразных.

Аборигены были одеты. Некоторые держали в руках изящные палочки с искусно выполненной резьбой, напоминающие щегольские тросточки. Женщины носили украшения, изготовленные из узорчатого металла, покрытого эмалью. Джексон прикинул, что период культурного развития планеты примерно соответствует последнему периоду бронзового века.

Аборигены о чем-то говорили друг с другом, сопровождая слова оживленной жестикуляцией. Джексон, естественно, не понимал их языка, но сейчас это и не имело значения. Главное, что язык у них был, а речевые звуки без труда могли быть воспроизведены его голосовыми связками.

«Совсем не так, как на той мерзкой планетище, куда меня занесло в прошлом году, – сказал себе Джексон. – Из-за тамошних чертовых сукиных сынов с их ультразвуковой речью мне пришлось обвешаться специальными наушниками и кучей микрофонов! Да еще при той-то жаре, когда и в тени-то было за сорок…»

Местные ожидали его выхода, о чем Джексон прекрасно знал, но первый момент контакта – дело всегда тонкое и нервное. Да и то лишь в том случае, если у туземцев хватает ума на него пойти. Джексон нехотя подошел к люку и открыл его. Протерев глаза и прочистив горло, он сумел изобразить на лице дружескую улыбку. Перед выходом он напомнил себе: «Без суеты, дружище. Помни, ты всего-навсего простой межзвездный бродяга, этакий галактический скиталец, явившийся протянуть руку дружбы и вручить земные дары. Тебе и надо-то поговорить немного, и ничего больше. Заставь их поверить в это, дорогуша, и внеземные Джоны проникнутся к тебе доверием. Не забывай правило Джексона: все разумные существа обладают прямо-таки религиозной склонностью к вере, и некий трехъязыкий Сунг с Орангуса-5 готов ради нее вылезти из шкуры, совсем как какой-нибудь Джо Доукс из церкви Святого Павла».

Сказав это, Джексон нацепил искусственную улыбку и вышел немного поговорить.

– Ну и как вы здесь поживаете? – спросил он просто ради того, чтобы услышать собственный голос.

Стоявшие в первых рядах отшатнулись. Все сразу нахмурились, а те, которые помоложе, принялись пробовать пальцами лезвия бронзовых ножей. Оружие, конечно, грубоватое, но зато и самое эффективное из всего когда-либо придуманного. Аборигены с самым зловещим видом начали приближаться к Джексону.

– Эй, там, полегче на поворотах! – крикнул Джексон, стараясь придать голосу уверенность и спокойствие.

Однако те, зажав в руках ножи, продолжали наступать. Джексон же пока оставался на месте, но уже готовился юркнуть в люк, как заяц в норку, очень надеясь, что в нужный момент это ему удастся.

Вдруг из подобравшейся к нему ближе всех троицы воинственно настроенных людей (для удобства Джексон решил называть их «людьми») выдвинулся вперед самый старший и, обернувшись к наступавшим, отчаянно жестикулируя, заговорил. Остальные двое, не опуская ножей, молча слушали.

– Правильно, – храбрясь, крикнул им Джексон. – Посмотрите хорошенько. Большой корабль с грузом. Много хороших лекарств. Да и сама машина мощная – технология-то о-го-го как вашу обскакала. Стоит того, чтобы остановиться и призадуматься, не правда ли?

Аборигены остановились, и если и не призадумались, то уж по крайней мере затеяли крупную перепалку. Они размахивали руками и тыкали пальцами то на корабль, то в сторону города.

– Ага, дошло-таки, – заявил Джексон. – Сила разговаривает на универсальном языке, верно, братишки?

Джексон был свидетелем множества подобных сцен на множестве разных планет. Он почти с буквальной точностью мог воспроизвести диалоги аборигенов.

Обычно происходило вроде следующего.

Итак, в диковинной колеснице с неба сваливается незваный гость. В связи с этим выявляются по порядку: первое – любопытство, второе – страх, третье – враждебность. После нескольких минут благоговейного созерцания некий абориген обычно говорит своим приятелям: «Эта чертова железяка обладает адской силой!»

«Ты прав, Герби», – соглашается его приятель, второй абориген.

«Ха, держу пари, что прав, – продолжает некий Герби. – И черт возьми, с такой-то мощью, технологией и материалами этот вооруженный до зубов сукин сын вроде может нас и поработить. А я нисколько не сомневаюсь, что именно к этому он и стремится».

«Ты попал в точку, Герби, – скорей всего, так и будет».

«Так вот что я вам скажу, – продолжает Герби. – Я скажу: давайте не будем рисковать. Хоть этот поганец и выглядит довольно дружелюбным, но уж больно много у него силы. А это неправильно. А правильно сейчас вот что: принять в расчет, что он стоит себе, в ус не дует и ждет нечто вроде оваций. А посему давайте-ка положим конец страданиям этого недоумка и выпустим ему кишки, а уж потом спокойненько обсудим, как наилучшим образом извлечь выгоду из сложившейся ситуации».

«Во имя Иисуса, я с тобой!» – кричит его приятель Фред.

Остальные шумно выражают свое согласие.

«С нами Бог, ребята! – кричит Герби. – Давайте набросимся на чужака и выпустим ему кишки прямо сейчас!»

И они начинают приближаться. Но тут в последний момент умудренный жизнью док (третий абориген) вмешивается и говорит: «Минутку, парни, нам не следует так поступать. С одной стороны, у нас есть законы…»

«А пошел ты со своими законами!» – вопит Фред (прирожденный смутьян и придурок, частенько используемый в качестве козла отпущения).

«…а с другой стороны, – продолжает док, – помимо законов, для нас это может быть чертовски опасно».

«Нас с Фредом не запугаешь, – заявляет храбрый Герби. – А ты, док, конечно, пока в кино сходи или куда-нибудь там еще. Мы с ребятами и сами управимся».

«Я не имею в виду сиюминутную опасность для нас лично, – с презрением отвечает рассудительный док. – Я боюсь разрушения нашего города, поголовного истребления наших любимых и полного уничтожения всей нашей культуры».

Фред с Герби останавливаются.

«Что ты болтаешь, док? Да это же просто вонючий чужак. Воткнуть ему нож в брюхо – и окочурится как миленький!»

«Дурачье безмозглое! – гремит мудрый док. – Конечно, вы можете его убить! А что потом?»

Фред бестолково мычит, кося в сторону пришельца лупоглазыми голубыми глазами.

«Идиоты! Вы что же думаете – у чужаков только один такой корабль? И вы полагаете, они не знают, куда отправился этот парень? Дурья башка, да ты бы лучше пораскинул мозгами! Прикинул бы, что у них таких кораблей множество, сообразил бы, что они чертовски озвереют, если этот корабль не объявится в положенный срок, да предположил бы, что, когда чужаки узнают почему, они чертовски разозлятся, мгновенно прилетят сюда и истребят все и вся!»

«Интересно, с чего вдруг я должен такое предполагать?» – удивляется скудоумный Фред.

«Да потому, что твой котелок должен хоть чуточку варить, когда имеешь дело с подобной ситуацией!»

«Ну положим, мой-то, может, и варит, – глупо ухмыляясь, заявляет Фред. – Но может, у пришельцев котелки недоваривают?»

«Может – не может, – передразнивает его мудрый док. – Ладно, детка, охолонь, мы-то не должны рисковать из-за твоего чертова „может“. Мы не в состоянии позволить себе кокнуть пришельца, исключительно полагаясь на шанс, что, может, его народ не поступит так, как на их месте поступили бы всякие здравомыслящие существа, то есть раздолбали бы нас ко всем чертям».

«Н-да, похоже, нам действительно не следует его резать, – вступает в разговор Герби. – Но, док, а что же нам делать тогда?»

«Ждать и смотреть, чего он, собственно, хочет».

2

С учетом сделанной Джексоном реконструкции диалога аборигенов примерно так все и было. Джексон сталкивался с подобной ситуацией по меньшей мере раз тридцать-сорок. В итоге все сводилось к политике ожидания и наблюдения. Подрядчика с Земли могли убить лишь случайно, еще до того, как успевал вмешаться мудрый советчик. Но ведь Джексону как раз за риск и платили.

Где бы ни был убит подрядчик, кара следовала неизбежно и незамедлительно. Однако возмездие сопровождалось естественным сожалением, поскольку Земля была планетой в высшей степени цивилизованной и привыкла жить по законам. Только нецивилизованная, находящаяся на низкой стадии развития раса склонна к геноциду. А посему народы Земли считали геноцид делом весьма неприятным и очень не любили читать про него в утренних газетах. Однако посланцев необходимо защищать, а убийство подлежит наказанию, об этом тоже знал каждый. Знать-то знал, но, читая о геноциде за чашкой утреннего кофе, удовольствия, естественно, не испытывал. Подобная новость могла испортить настроение на весь день. Три-четыре геноцида подряд – и избиратель может рассердиться настолько, что вспомнит о своем избирательном голосе.

К счастью, подобные неприятности случались не столь часто, поскольку чужаки обычно быстро уясняли ситуацию и, несмотря на языковой барьер, схватывали на лету, что смерть землянина даром им не пройдет.

Вслед за воинственной троицей это мало-помалу дошло и до остальных. Горячие головы убрали ножи. И все разом заулыбались, за исключением Джексона, который и так уже скалился как гиена. Аборигены принялись помахивать руками и шаркать ногами, выражая тем самым, что вот, мол, добро пожаловать.

– Совсем другое дело, – заметил Джексон, отвечая на приветствие несколькими изящными взмахами руки. – Вот теперь я чувствую себя как дома. А сейчас, полагаю, вы отведете меня к своему вождю, покажете город и все такое прочее. Я поживу с вами, выучу тарабарщину, и мы с вами малость потолкуем. А после – дельце будет обстряпано в наилучшем виде. Вперед!

И Джексон резвым шагом двинулся в сторону города. После недолгого размышления его вновь приобретенные друзья потопали вслед за ним.

Пока все шло согласно плану.

Джексон, как, впрочем, и остальные подрядчики, был исключительных способностей полиглотом. Своими основными инструментами он считал необыкновенную память и в высшей степени тонкий слух. Но что куда более важно, он обладал поразительной способностью к языкам и сверхъестественной интуицией понимания их смысла. Сталкиваясь с непонятным языком, Джексон быстро и безошибочно выделял главные языковые элементы и основные конструкционные блоки словопостроения. И уж совсем без усилия распределял вокализации в вопросительные, волевые или эмоциональные аспекты речи. Для его тренированного уха грамматические конструкции не представляли особых трудностей, с суффиксами и приставками проблем тоже не возникало, а потому построение слова давалось ему с легкостью. Джексон не сильно разбирался в лингвистике как науке, но это ему и не требовалось, поскольку он был прирожденным лингвистом и интуитивно понимал то, что описывают и изучают лингвисты-ученые.

Ему еще не попадался язык, которого он бы не смог освоить.

И признаться, он и не рассчитывал где-либо такой встретить. Джексон, бывало, частенько говаривал своим друзьям по нью-йоркскому Клубу вилкообразного языка: «Знаете, бездельники, на самом деле в языках чужаков нет ничего сложного. По крайней мере, еще не было такого, которого бы я не освоил. Честно. Уверяю вас, братцы, что человек, способный изъясняться на сиукском или кхмерском, и среди звезд не встретит особых трудностей».

Так это и было до того дня, как…

В городе Джексону пришлось вытерпеть множество утомительных церемоний, которые растянулись на целые трое суток. Не проходило и дня, чтобы пришельца из космоса не тащили к кому-нибудь. Вполне естественно, что каждый – будь то мэр, губернатор, президент или старейшина, включая их жен, – желал пожать пришельцу руку. Конечно, всех их понять можно, но Джексон не терпел пустой траты времени. Он должен выполнять свою работу, пусть и не очень-то приятную; и чем раньше ее начнет, тем раньше закончит.

На четвертый день он сумел свести официальную муру к минимуму и с готовностью приступил к изучению местного языка.

Язык, и это скажет вам любой лингвист, несомненно, самое прекрасное творение разума. Однако его красота таит определенный элемент опасности. Язык можно сравнить с постоянно изменчивым ликом моря. Подобно морю, никогда нельзя угадать наверняка, какие рифы скрываются в его глубинах. Прозрачная вода порой прячет самые коварные отмели.

Джексон, хорошо подготовленный к самым разнообразным языковым каверзам, поначалу не встретил никаких. На основном языке (хон) планеты (На) говорило подавляющее большинство ее обитателей (Эн-а-То-На, буквально – люди, живущие на На, или нанианцы, как предпочел называть их Джексон). А сам хон показался языком и вовсе бесхитростным. Для определения одного понятия в нем допускался только один термин; смещения, наложения и агглютинации полностью исключались. Конструкция понятий состояла из последовательностей простых слов (например, «космический корабль» – хо-па-ай-аи, то есть «лодка, летающая по небу»). Таким образом, хон очень напоминал китайский. Различия в ударениях употреблялись не только для разделения антонимов, но и для позиционного чередования гласных – с целью выражения «ощущения реальности», физического дискомфорта и трех категорий приятного ожидания. Для компетентного лингвиста все это не представляло ни трудностей, ни особого интереса.

Разумеется, язык вроде хона всегда довольно зануден из-за длинного списка слов, требующих запоминания. Однако ударения и сочетания слов давались ему легко, тем более что они-то и несли основную смысловую нагрузку. Поэтому, взвесив все и вся, Джексон остался доволен и усваивал язык с обычной для себя скоростью.

Спустя примерно неделю наступил день триумфа, когда Джексон смог сказать своему учителю: «Самого доброго дня вам, уважаемый учитель. Как ваше благословенное здоровье в сей восхитительный день?»

«Примите поздравления с наилучшим ирд-ванк! – с благожелательной улыбкой ответил учитель. – Ваше произношение, уважаемый ученик, безупречно! Воистину гор-нак, а ваша способность к восприятию моего разлюбезного родного языка превыше всяких ур-нак-тай».

Джексон просиял от похвал вежливого старика-учителя. Он ощущал глубокое удовлетворение от своих успехов, пусть и не понял некоторых слов. «Ирд-ванк» и «ур-нак-тай» звучали почти узнаваемо, но вот «гор-нак» он явно слышал впервые. Конечно, в начальной стадии изучения любого языка ляпсусы неизбежны, но Джексон и так уже знал достаточно, чтобы самому понимать нанианцев и чтобы нанианцы понимали его. А это было как раз то, что и требовала его работа.

В полдень Джексон вернулся на корабль. В течение всего времени его пребывания в городе люк оставался открытым, однако ни одна вещь не пропала. Джексон разочарованно покачал головой, но и расстраиваться особо не стал. Набив карманы разными безделушками, он снова отправился в город.

Теперь он был полностью готов к выполнению заключительной и самой важной части своей миссии.

3

В самом центре делового квартала города, на пересечении улиц Ам и Альхретто, Джексон обнаружил то, что искал, – контору по продаже недвижимости. Он вошел внутрь, и там его принял мистер Эрум, младший партнер фирмы.

– Да-да-да, – сердечно пожимая Джексону руку, повторял Эрум. – Какая высокая честь, сэр! Вы желаете приобрести собственность?

– Вообще-то, хотел бы, – сказал Джексон. – Если, конечно, у вас нет дискриминационных законов, запрещающих продажу собственности иностранцам.

– Никаких проблем! – воскликнул Эрум. – Воистину, это огромное удовольствие, когда человек из такого далека, да еще представитель великой цивилизации, будет жить среди нас!

Джексон сдерживал смешок.

– Тогда единственная проблема, которую я могу вообразить, заключается в наличии законных платежных средств. У меня, естественно, нет вашей валюты, но у меня есть некоторое количество золота, платины, бриллиантов и прочего, что на Земле очень высоко ценится.

– Здесь тоже высоко ценится, – успокоил его Эрум. – Некоторое количество, говорите? Милостивый государь, тогда у нас с вами и вовсе не будет проблем: «благгле мит оввле», как сказал поэт.

– Именно так, – согласился Джексон. Эрум использовал несколько незнакомых слов, но это не имело никакого значения. Основной смысл и так ясен. – Тогда, пожалуй, начнем с хорошего промышленного объекта. Должен же я чем-то заниматься. А потом подберем дом.

– Несомненно, проминикс, – весело проговорил Эрум. – Сейчас я посутую по своим спискам… Ага, что вы скажете насчет бромикаиновой фабрики? Первоклассное состояние. Легко может быть приспособлена для производства феровой мануфактуры или же использована по прямому назначению.

– А здесь есть какой-нибудь рынок сбыта бромикаина? – поинтересовался Джексон.

– Боже, благослови мой муйзертан, ну конечно же! Бромикаин просто необходим, хотя его продажа и имеет сезонный характер. Видите ли, рафинированный бромикаин, или аринаия, используется производителями протигаша, которые убирают урожай в период солнцестояния, за исключением, конечно, тех отраслей хозяйства, которые переходят на тиказиновую реватуру. То же самое…

– Отлично-отлично, – прервал его Джексон. Его не интересовало, что такое бромикаин, и он даже не собирался смотреть на него. Если это прибыльное занятие, пусть будет. – Покупаю, – заявил он.

– Вы не пожалеете, – сообщил Эрум. – Хорошая бромикаиновая фабрика всегда к тому же гарвелдаш, хагаташ и менифей…

– Нисколько не сомневаюсь, – сказал Джексон, сожалея о явно недостаточном словарном запасе хона. – Сколько?

– Ну, сэр, цена не проблема. Но сперва вы должны заполнить олланбритиую форму. Всего лишь несколько скеновых вопросов, на которые напагирует каждый.

И Эрум вручил Джексону бланк формы.

Первый вопрос анкеты был таков: «Сколько раз за последний период вы эликатировали мушкии форсикально? Проставьте даты всех случаев. Если таковых не имелось, обоснуйте причину трансгишального редикта».

Джексон не стал читать дальше.

– Что сие означает? – справился он у Эрума. – Что еще за «эликатировал» ли я «мушкии форсикально»?

– Означает? – недоуменно улыбнулся Эрум. – Означает именно то, о чем спрашивается.

– Я имею в виду, – поправился Джексон, – что я не понял смысла некоторых слов. Вы не могли бы их мне объяснить?

– Нет ничего проще, – ответил Эрум. – «Эликация мушкии» примерно то же самое, что и бифурация пробшикай.

– Прошу прощения? – не понял Джексон.

– Ну, эликация – это действительно очень просто, хотя, может, и не совсем прилично с точки зрения закона. Скорбадация – всего лишь форма эликации, а также манрувное гаринирование. Некоторые говорят, что когда мы дрорцискально дышим в вечерних сабсисах, то тоже эликатируем. Лично я считаю такое предположение слишком фантастичным.

– Тогда давайте попробуем мушкии, – предложил Джексон.

– Пожалуйста, начинайте! – ответил Эрум, разражаясь взрывом хохота. – Если только вам удастся сделать это в одиночку… ха-ха! – И игриво пихнул локтем Джексона в бок.

– Гм, да, – холодно ответил Джексон. – Может, вы тогда объясните значение слова «мушкия»?

– Конечно! Как иногда случается, такой вещи просто не существует. Выкладывайте любую сумму, но мушкию все равно не получите. Одна мушкия – это просто смысловой софизм. Разве не видите?

– Ладно, принимаю ваше объяснение. Тогда что такое «мушкии», во множественном числе?

– Ну, главным образом объект эликации. И лишь второстепенно они являются деревянными сандаловыми палочками, которые используются для возбуждения эротических фантазий последователями религии Кутора.

– Наконец-то добрались до привычных понятий! – воскликнул Джексон.

– Ну, уж если ваши вкусы соответствуют этому… – ответил Эрум с заметным холодком.

– Я имею в виду понимание вопроса заполнения формы…

– О, конечно, прошу прощения, – извинился Эрум. – Но видите ли, вопрос-то заключается в том, сколько раз вы эликатировали мушкии форсикально. А здесь сокрыто глубокое различие.

– Да-а?

– Конечно! Модификация меняет весь смысл.

– Боюсь, что так, – согласился Джексон. – И боюсь, вы вряд ли сможете объяснить, что значит «форсикально».

– Естественно, могу! – заверил его Эрум. – Нашу с вами беседу с небольшой помощью демсовой метарфорации можно определить как «форсикально композиционный разговор».

Джексон засопел.

– В общем, так, – объяснил Эрум. – Форсикально – это наклонение, способ. А в целом это означает «задушевно ведущийся разговор ради продления случайно завязавшейся дружбы».

– Теперь куда понятнее, – сказал Джексон. – Значит, когда некто эликатирует мушкии форсикально…

– Я ужасно боюсь, что вы опять неверно поняли, – вздохнул Эрум. – Употребленное мною объяснение касается только беседы. Иное дело, когда речь идет о мушкиях.

– Но что же это означает тогда?

– Ну, означает, или, скорее, выражает – усиленный и интенсифицированный случай мушкированной эликации, но с определенным нмогметическим уклоном. Лично я считаю это весьма неудачным фразеологическим сочетанием.

– А как бы вы выразились сами?

– Я бы просто выстроил обычный порядок слов и послал бы к черту цветастую речь, – задумчиво сказал Эрум. – Я бы выразился проще: «Сколько раз за последнее время вы занимались дунфуглированием вока в незаконных, безнравственных или инсиртируемых обстоятельствах с помощью или без оной и/или согласия нойгрис грис, и если нет, то почему».

– Значит, вы бы выразились именно так? М-да…

– Несомненно, – с вызовом произнес Эрум. – Ведь это формы для взрослых, не правда ли? Так почему бы не изъясняться прямо и не назвать спиглера спиглером? Все время от времени дунфуглируют вок. Ну и что? Ничьи чувства не пострадают, уверяю вас. Кого должно волновать, если дело касается только некоего индивидуума и витой деревяшки?

– Деревяшки? – переспросил Джексон.

– Да, деревяшки. Обычной деревяшки. Так зачем же допускать нелепые двусмысленности?

– А что с деревяшкой делают? – поспешно спросил Джексон.

– Делают? Да ничего особенного, если следовать традиции. Однако религиозная аура – это уж слишком для понимания наших так называемых интеллектуалов. Они, по-моему, не способны отличить простой первобытный факт, деревяшку, от культурных вольтуриний, которые окружают ее фестерхиссами и распространяются на ауйсы.

– Таковы уж интеллектуалы, – подтвердил Джексон. – Но вы-то сами можете отделить, и тогда найдете…

– Я найду, что не следует делать из мухи слона! Я имею в виду, что, если придерживаться верных оценок, кафедральный собор – не более чем груда камней, а лес – простое скопление атомов. Так почему же тогда здесь мы должны придерживаться иного взгляда? Эликатировать мушкии форсикально можно и без деревяшки! Что вы на это скажете?

– На меня произвели впечатление ваши слова, – пробормотал Джексон.

– Не поймите меня превратно! Я не говорил, что это просто, естественно или даже правильно. Но как же еще, черт возьми, можно изъясниться вернее? Почему нужно изменять корморованную гратию и вдобавок считать, что все получается правильно? – Эрум помолчал и хихикнул. – Хотя изменить, конечно, можно: смотрелось бы глупо, но по сути вышло бы верно.

– Чрезвычайно интересно, – промычал Джексон.

– Боюсь, я был излишне страстным, – вытирая лоб, проговорил Эрум. – Я изъяснялся не слишком громко? Как вы считаете, меня могли услышать?

– Нет-нет. И я нахожу нашу беседу весьма интересной. К сожалению, сейчас я вынужден покинуть вас, мистер Эрум, но завтра я обязательно вернусь, чтобы заполнить форму и выкупить недвижимость.

– Я придержу ее специально для вас, – заверил его Эрум. Он встал и с чувством пожал Джексону руку. – Премного вам благодарен. Нечасто мне выдается возможность для такой откровенной, не сдерживаемой рамками беседы.

– И я нашел ее весьма познавательной, – промямлил Джексон и, выйдя из конторы Эрума, неторопливо побрел к кораблю. Он был смущен, расстроен и раздосадован одновременно. Лингвистические выкрутасы утомляли его, не важно, какой вразумительный смысл они имели. И ему, кровь из носу, необходимо выяснить, как можно эликатировать мушкии форсикально.

«Не бери в голову, – успокаивал он себя. – За ночь разберешься, потом вернешься в контору и разделаешь под орех эти чертовы формы. Не вешай нос, дружище».

Он разберется. Он, черт возьми, просто обязан разобраться и стать владельцем недвижимости.

Поскольку именно в этом и заключалась вторая и главная часть его работы.

Земля прошла долгий путь от агрессивных войн до порядка наших дней. Согласно историческим книгам, в те древние времена правитель, если ему чего-то хотелось, отправлял свои войска и отбирал желаемое. И если кто-то из его подданных опрометчиво интересовался, почему правителю этого хочется, тот просто-напросто замуровывал любопытных в темнице, зашивал в мешок и бросал в море, а то и безо всяких там выкрутасов рубил любопытные головы. Причем вовсе не чувствуя вины за содеянное, ибо искренне верил, что он прав, а они заблуждаются.

Такая политика, называемая droit de seigneur (правом сильного), являла собой одну из самых примечательных черт примитивного капитализма, известного древним.

Однако в течение столетий культурные процессы неумолимо развивались, и в мир пришла этика. Медленно, но уверенно в разум человеческой расы впитывались понятия честной и справедливой игры. Правителей стали избирать голосованием, а те, в свою очередь, стали относиться к желаниям избирателей с ответственностью. Концепции справедливости, милосердия и добра крепко укоренились к головах, напрочь вытеснив первобытный закон зубов и когтей и исправив жестокое скотство древних доперестроечных эпох. Прежние времена канули в Лету, и ныне ни один правитель не посмел бы просто отобрать желаемое – избиратели бы не позволили.

Сегодня, для того чтобы отнять, требуется серьезное оправдание. Например, если граждане Земли, которым случалось законно и честно владеть собственностью на чужих планетах, постоянно нуждаются в защите и требуют военного присутствия Земли, дабы обезопасить себя, свой дом и свое понимание свободы и жизни по закону от вмешательства малоразвитых чужаков…

Но сперва такой гражданин должен на законных основаниях приобрести подобную собственность и владеть ею, чтобы оградить себя от посягательств конгрессменов, ратующих за права аборигенов, и влюбленных в чужаков газетчиков, которым всегда неймется затеять расследование, по какому бы поводу Земля ни вторглась на чужую планету.

Для обеспечения законных оснований покорения планет и существуют подрядчики.

«Послушай-ка, Джексон, – сказал Джексон сам себе, – завтра ты просто обязан заполучить в собственность эту бромикаиновую фабрику и владеть ею, не вызывая ничьих сомнений в законности приобретения. Ты меня понял, дружок?»

Назавтра, сразу после полудня, Джексон снова отправился в город. Нескольких часов интенсивной учебы и продолжительных консультаций у старого учителя вполне хватило, чтобы понять, какие он делал ошибки.

Все оказалось довольно просто. Джексон в крайней самонадеянности опрометчиво пренебрег инвариантной выделительной техникой хона, использующей модальности. Основываясь на ранней стадии изучения языка, он посчитал, что значение слова и определенный порядок слов в предложении являются единственными определяющими факторами, требуемыми для понимания языка. Но это оказалось не так. При дальнейшем изучении Джексон выяснил, что язык хон имеет несколько неожиданных особенностей – например, аффиксацию и элементарную форму удвоения. А потому вчера он оказался не готов к морфологическим противоречиям и, столкнувшись с ними, увяз в семантическом болоте.

Выучить новые формы оказалось несложно, однако здесь присутствовала некая весьма неприятная особенность: они были до конца нелогичны и противоречили целостному духу хона.

Одно слово, производимое серией простых звуков и имеющее единственное значение, – именно это правило построения хона он вначале и обнаружил. Теперь же выяснилось еще и наличие восемнадцати исключений – составных слов, в образовании которых использовалась различная языковая техника, – вдобавок каждое из них сопровождалось целым списком модифицирующих суффиксов. Для Джексона это было так же странно, как наткнуться на пальмовую рощу в Антарктиде.

Выучив все восемнадцать исключений, он задумался о статье, которую мог бы написать по возвращении домой.

На следующий день Джексон, уже куда более осторожный, задумчиво побрел к городу.

4

В конторе Эрума он без труда заполнил необходимые правительственные формы. На первый вопрос: «Сколько раз за последний период вы эликатировали мушкии форсикально?» – он честно ответил: «Ни разу». В данном контексте множественное число слова «мушкия» являлось единственным числом слова «женщина» (единственное число слова «мушкия» использовалось для определения женского рода).

«Эликация» в соединении с наречием «форсикально», естественно, оказалась термином, определяющим роль сексуальных отношений. А все, вместе взятое, принимая во внимание полное сочетание слов и порядок их расположения, придававшие фразе особый контекст, обозначало бисексуальные отношения.

Таким образом, Джексон честно признал, что, не будучи нанианцем, никогда не испытывал в этом особой потребности.

Джексон злился на себя, что не разобрался с вопросом самостоятельно.

Без труда ответив на остальные пункты анкеты, он вручил заполненный бланк Эруму.

– Все вполне блякно, – сообщил Эрум. – Теперь осталось лишь несколько простых формальностей, и сделка будет оформлена полностью. С первой мы покончим сегодня же, после чего я договорюсь о краткой официальной церемонии подписания Акта передачи собственности. Потом еще пара пустяков – и готово. Думаю, на это уйдет дня два, и собственность целиком в вашем распоряжении. Владейте на здоровье.

– Замечательно, – обрадовался Джексон. Такая незначительная задержка его не трогала. Наоборот, он ожидал, что оттяжек и проволочек будет куда больше. На большинстве планет местные на лету схватывали суть происходящего; да тут и большого ума не требовалось, чтобы уяснить – Земля решила прибрать к рукам то, что ей захотелось. Но законным путем.

А почему законным? Тоже нетрудно догадаться. Земляне воспитывались в идеалистических традициях. Они горячо верили в такие понятия, как правда, справедливость, милосердие, и прочую муру. И не только верили, но и позволяли этим благородным идеалам руководить их действиями, за исключением, конечно, тех случаев, когда это было невыгодно или неудобно. Тогда они, естественно, действовали сообразно цели, но продолжали рассуждать о морали. Что ж, ханжество свойственно всем разумным расам.

Земляне желали захапать все, что им нравилось, однако хотели, чтобы это выглядело благородно. Задача, конечно, непростая, особенно когда предмет желания являл собой планету, принадлежащую другой расе. Однако цель оправдывает средства, и тем или иным способом, но их желание обычно исполнялось.

Большинство чужих рас понимали бесполезность открытого сопротивления, а потому прибегали к обманным тактикам уловок и ухищрений. Иногда они попросту отказывались продавать собственность, а иногда действовали хитрее и требовали заполнения всевозможных, бесконечно умножающихся форм или одобрения неких местных чиновников, которые постоянно отсутствовали на месте. Однако на любую тактику оттяжек подрядчик всегда имел свою подходящую контртактику.

Ах, они отказываются продавать собственность на своей планете? Законы Земли особенно запрещали подобную практику, а Декларация свободы права гарантировала право выбора места жительства и работы. Согласно ей, любой может жить там, где ему хочется. За этот основной принцип свободы Земля и боролась, особенно если кто-то вынуждал ее бороться с нарушением основополагающих прав.

Ах, они ставят палки в колеса? Земная Доктрина гражданской собственности не могла допустить такого отношения.

Ах, чиновник отсутствует? Земной Универсальный кодекс против преднамеренной изоляции ясно запрещал подобную практику.

И так далее, и так далее, и так далее…

Это была игра умов, в которой Земля заведомо выходила победителем. Ведь для сильнейшего такая сообразительность дело обычное.

Однако нанианцы даже не пытались сопротивляться. Джексон посчитал, что они заслуживают презрения.

Обмен земной платины на местную валюту прошел успешно, и Джексону выдали пачку хрустящих пятиврзовых купюр. Сияющий от удовольствия Эрум радостно сказал:

– Ну, теперь, мистер Джексон, мы можем завершить сделку, если вы будете так любезны протромбраминдлировать в обычной манере.

Джексон обернулся. Его глаза сощурились в узкие щелки, а губы сжались в одну тонкую бескровную линию.

– Что вы сказали?

– Да я в общем-то попросил вас…

– О чем вы попросили, я слышал. Я спрашиваю, что сие означает?

– Ну, означает… – Эрум улыбнулся. – Означает не больше того, что сказано. То есть, этибокально выражаясь…

– Дайте мне синоним, – проговорил Джексон низким угрожающим голосом.

– Но здесь нет синонима!

– Послушай, приятель, соображай, с кем имеешь дело, – процедил Джексон, протягивая руку к горлу Эрума.

– Стойте! Подождите! – воскликнул Эрум. – Мистер Джексон, умоляю вас! Как можно дать синоним, если понятие определяется единственным словом? Как же еще по-иному я могу его выразить?

– Ты меня вздумал дурачить? – взвыл Джексон. – Лучше брось! У нас есть законы против преднамеренного одурачивания, умышленного обструкционизма, подозреваемой суперпозиции и всего прочего, на что вы, чужаки, только способны. Ты меня понял?

– Понял-понял, – задрожал от страха Эрум.

– Тогда слушай дальше: оставь свои агглютинации, ты, пес коварный! Ты говоришь на совершенно рядовом, без аналитических выкрутасов языке, отличающемся только своими сверхобособленными наклонностями. С таким языком, приятель, ты просто не можешь агглютинировать большим количеством сложносоставных слов. Усек?

– Да-да! – воскликнул Эрум. – Но поверьте, я ни малейшим образом и не думал нумнискакерировать! Никаких нумнискакий! Вы действительно должны дрембрумчить мне!

Джексон взял себя в руки и отвел кулак. Бить чужака – поступок непростительной глупости, особенно если тот говорит правду. Землянам бы это не понравилось, и ему, Джексону, обязательно срезали бы гонорар. А если, не приведи господь, он еще случайно и убьет Эрума, тут меньше чем шестью месяцами тюрьмы не отделаешься.

И пока…

– Я выясню, лжешь ты или нет! – проревел Джексон и пулей вылетел из конторы.

Смешавшись с толпой, Джексон больше часа блуждал по трущобам квартала Граз-Эз, расположенного у серого вонючего Непедрина. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. По всем внешним признакам Джексон вполне мог сойти за нанианца, так же как любой нанианец мог сойти за землянина.

Обнаружив на углу улиц Ниш и Даа незамызганного вида салун, Джексон зашел туда. Внутри было тихо и сидели одни мужчины. Джексон заказал местного пива и, когда получил кружку, сказал бармену:

– Со мной сегодня приключилась забавная вещь.

– Да-а? – заинтересовался бармен.

– Угу, – подтвердил Джексон. – У меня сорвалась крупная сделка. В последнюю минуту меня, видите ли, попросили протромбраминдлировать в обычной манере.

Он внимательно изучал флегматичное лицо бармена, на котором вдруг отразилось легкое замешательство.

– Так почему же вы этого не сделали?

– А вы бы сделали?

– Ну конечно! Черт возьми, это же стандартная казантрипация.

– Ну да, – подтвердил слова бармена один из завсегдатаев. – Если, конечно, откинуть подозрения о нумнискакиях.

– Не думаю. Вряд ли они бы отважились на такое, – произнес Джексон вялым, невыразительным голосом и, расплатившись за пиво, собрался уходить.

– Эй, послушайте, – окликнул его бармен. – А вы уверены, что они не нумнискакирировали?

– Понятия не имею, – проталкиваясь к выходу, честно ответил Джексон.

Джексон доверял своим инстинктам и в отношении языка, и в отношении народа. А инстинкты как раз подсказывали, что нанианцы народ прямодушный, не расположенный к надувательству. Эрум не изобретал новые слова в попытке одурачить его. Он говорил на языке хон так, как его понимал.

Но если это так, то планета На имела чертовски странный язык. Совершенно эксцентричный. И подтексты его были более чем странны. Они были немыслимы.

5

Вечером Джексон снова принялся за работу. Он дополнительно обнаружил целый класс исключений, о существовании которых прежде даже не подозревал. Группа исключений состояла из двадцати девяти многозначных усилений. Слова, бессмысленные сами по себе, служили для усложнений и выделений противоречий с целью усиления противопоставлений и снижения значимости других слов. Особый тип воздействия определялся их местоположением в предложении.

То есть когда Эрум попросил его протромбраминдлировать в обычной манере, он всего лишь имел в виду, чтобы Джексон выразил обязательное традиционное уважение в виде хлопанья в ладоши за затылком при одновременном покачивании с носков на пятки. Причем это полагалось выполнять с выражением истинного удовольствия в соответствии с общей обстановкой, состоянием нервов и желудка, учитывая требования морального и религиозного кодекса, а также в соответствии с мысленными восприятиями колебаний холода, жары и влажности, но не забывая о терпении и прощении.

Хотя Джексон и здесь не нашел для себя особых трудностей, все это противоречило предыдущим его знаниям о хоне. Мало того что противоречило – было просто немыслимо, невозможно и полностью нарушало порядок. Словно, уже наткнувшись на пальмы в заснеженной Антарктиде, он обнаружил на них вместо кокосов гроздья винограда.

Такого просто не могло быть, но ведь было.

Джексон сделал все, что от него требовалось. Лишь после протромбраминдлирования в обычной манере с формальностями было покончено. Осталось последнее – официальная церемония подписания Акта.

Эрум уверял его, что это совсем простое дело, но у Джексона уже закрались подозрения о встрече с возможными проблемами.

На подготовку ушло полных три дня. Джексон вызубрил все двадцать девять исключающих наклонений вместе с использованием их в обычном порядке слов, а также все возможные варианты при перестановках – каждого в отдельности и в различных комбинациях. По окончании зубрежки индекс раздражительности по шкале Графхаймера у Джексона вырос до 97,3620. В его небесно-голубых глазах появился зловещий блеск. Его тошнило и от языка хон, и от всех нанианцев, вместе взятых. К тому же у него появилось препротивнейшее ощущение, что чем больше он учит, тем меньше понимает. Хон являл собой полнейшее нарушение канонов и норм.

– Ну хорошо, – обратился Джексон к себе и всей вселенной. – Я выучил-таки нанианский язык. Я выучил категорию совершенно необъяснимых исключений и целый класс исключений из исключений.

Помолчав немного, он добавил:

– Я выучил исключительное количество исключений. Глядя со стороны, можно подумать, что этот чертов язык и состоит-то из одних только исключений. Но такое, черт возьми, невозможно, немыслимо и недопустимо. Язык обязан подчиняться определенным правилам, иначе никто никого не поймет. Только так, и никак иначе. И если кто-то считает, что при помощи лингвистических выкрутасов он обведет Фреда К. Джексона вокруг пальца…

Здесь он опять умолк и вытащил из кобуры бластер. Проверив заряд и сняв оружие с предохранителя, он засунул его обратно.

– Пусть лучше поостережется болтать со старичком Джексоном на полном двусмысленностей жаргоне, – пригрозил «старичок» Джексон. – И первый же, кто это попробует, заработает трехдюймовую дыру в своем вшивом мошенническом брюхе…

Облегчив таким образом душу, Джексон отправился в город.

Вместе с легким умопомрачением он ощущал необыкновенный прилив решимости. Его работа заключается в том, чтобы законным путем отобрать планету у ее обитателей. А раз для этого необходимо понимать их язык, он его поймет, даже если дело кончится парой-тройкой трупов.

А чьих – ему наплевать.

Эрум поджидал Джексона в конторе. Своим присутствием контору почтили также мэр, председатель Городской думы, председатель самоуправления города, двое старейшин и директор сметного бюро. Все улыбались приветливо, хотя и несколько нервно. Джексона ждали уважаемые люди, всем своим видом создававшие в конторе дружескую атмосферу, словно Джексона с радостью принимали в ряды глубокоуважаемых собственников, среди которых он стал бы самым глубокоуважаемым, истинным украшением Факки. Чужаки порой прибегали к подобной тактике, делая хорошую мину при плохой игре, пытаясь тем самым снискать себе милость у Неотвратимого Землянина.

– Мун, – произнес Эрум, с энтузиазмом пожимая Джексону руку.

– И тебе того же, приятель, – ответил Джексон, не имея ни малейшего понятия о смысле услышанного, но нимало не беспокоясь об этом. У него хватит и словарного запаса для свободного изъяснения на нанианском, и решимости для окончательного решения дела.

– Мун! – сказал мэр.

– Спасибо, папаша, – кивнул ему Джексон.

– Мун! – в один голос воскликнули остальные чиновники.

– Рад за вас, парни, – ответил Джексон и обернулся к Эруму. – Ну давай кончать с делами, лады?

– Мун-мун-мун, – проговорил Эрум. – Мун. Мун-мун.

Несколько секунд Джексон в упор сверлил его взглядом. Затем, едва сдерживаясь, подчеркнуто вежливо спросил:

– Эрум, детка, а ты уверен, что хочешь сказать мне именно это?

– Мун, мун, мун, – твердо заявил Эрум. – Мун, мун мун мун. Мун, мун.

Немного помолчав, он нервно обратился к мэру:

– Мун-мун?

– Мун… мун-мун, – уверенно ответил мэр, а остальные чиновники согласно закивали головами. Потом вдруг все разом уставились на Джексона.

– Мун, мун-мун? – робко, но с достоинством обратился к нему Эрум.

Джексон на миг потерял дар речи. На его щеках выступил холерический румянец, а на шее вздулась большая вена. Однако, сумев собрать всю свою выдержку, он медленно и спокойно, но с явной угрозой в голосе выговорил:

– То есть, значит, вы, вшивое, задрипанное мужичье, удумали-таки меня провести?.

– Мун-мун? – обратился мэр к Эруму.

– Мун-мун, мун-мун-мун, – зачастил тот, в недоумении разводя руками.

– Предупреждаю, вам бы лучше стоило изъясняться попонятней, – проговорил Джексон все еще спокойно, однако вена у него на шее пульсировала уже, как пожарный шланг под напором.

– Мун! – обратился один из старейшин к председателю самоуправления.

– Мун мун-мун мун? – жалобно проблеял председатель, но его голос сломался на последнем слове.

– Значит, изъясняться понятно вы не желаете. Я вас правильно понял, ребятишки?

– Мун! Мун-мун! – с посеревшим от страха лицом завопил мэр.

Остальные, словно проглотив язык, смотрели, как Джексон вытаскивает бластер и тычет дулом в грудь Эрума.

– Кончай лопотать белиберду! – приказал Джексон. Вена на шее билась, как взбешенный питон.

– Мун-мун-мун! – бросился на колени Эрум.

– Мун-мун-мун! – взвизгнул мэр и лишился чувств.

– Ну сейчас ты у меня огребешь! – пригрозил Джексон, кладя палец на курок.

Стуча от страха зубами, Эрум сумел лишь вымолвить: «Мун-мун-мун?» – но потом его нервы сдали, и он замер с отвисшей челюстью и выпученными глазами, ожидая неминуемой гибели. Джексон уже напряг на курке палец, но вдруг, внезапно передумав, убрал бластер в кобуру.

– Мун-мун, – едва слышно выдохнул Эрум.

– Придурки! – выругался Джексон и, отступив на шаг, окинул взглядом сжавшихся от страха нанианских чиновников.

Он бы с превеликой радостью разнес их всех в клочья, но сделать этого просто не смел, ибо до него, кажется, начал доходить смысл чудовищной реальности. Безупречный слух лингвиста и мозг полиглота непрерывно анализировали ситуацию, и Джексон с ужасом начал понимать, что нанианцы и не пытались обвести его вокруг пальца. Они вовсе не несли околесицу, а говорили на настоящем языке, который был основан на единственном слове – «мун». Это слово несло в себе огромную гамму понятий и меняло свое значение в зависимости от ударений, ритма и числа повторений, а также жестов и выражения лица.

Язык, состоящий из бесконечных вариаций одного и того же слова! Джексон отказывался в это верить, но он был слишком хорошим лингвистом, чтобы сомневаться в себе.

Он, конечно, выучит и такой язык, но к тому времени, когда он его освоит, какие еще произойдут изменения?

Джексон вздохнул и потер лицо ладонью. По сути, изменение языка – процесс неизбежный. Все языки меняются. Но на Земле и всех прочих планетах, с которыми она контактировала, процессы изменения языка проходили очень медленно.

А на планете На – быстро. Язык хон менялся с быстротой, сравнимой со скоростью смены моды на Земле, и даже гораздо быстрее. Он менялся, как цены или погода. Изменение шло непрерывно и бесконечно в соответствии с непонятными правилами и непостижимыми принципами. Язык менял свою форму, как сходящая с гор лавина меняет облик. По сравнению с хоном английский представлялся вечным ледником.

Язык планеты На был подобен реке Гераклита, в которую нельзя войти дважды, ибо там постоянно сменяется вода. Так вот: по отношению к хону это являлось буквальной истиной.

Дело само по себе скверное, но еще хуже то, что сторонний наблюдатель вроде Джексона вообще не имел ни малейших надежд на фиксацию или обособление хотя бы одного-единственного термина из динамически меняющейся сети терминов, составляющих язык планеты На. Влезть в систему – значит непредсказуемо изменить ее, и если вычленить отдельный термин, то его связь с системой нарушится, и сам термин будет пониматься ошибочно. А посему, согласуясь с фактом постоянного изменения, язык не поддается идентификации и контролю и через неопределенность сопротивляется всем попыткам им овладеть.

Ошеломленный и пораженный, Джексон смотрел на чиновников с чувством, близким к благоговению.

– Вам это удалось, парни, – наконец вымолвил он. – Вы победили. Старушка Земля могла бы запросто проглотить вас и не поперхнуться, а вы, черт возьми, и рыпнуться не сумели бы. Но наш народ уважает законы. А закон гласит, что основным условием любой сделки является взаимная коммуникабельность.

– Мун? – вежливо спросил Эрум.

– А следовательно, выходит так, что я оставляю вас, парни, на ваше собственное усмотрение, – продолжал Джексон. – По крайней мере до тех пор, пока действует этот дурацкий закон. Но черт возьми, разве отсрочка смертной казни не лучший подарок обреченному, не так ли?

– Мун мун, – нерешительно промямлил мэр.

– Мне стоит убираться отсюда немедленно, – заявил Джексон. – Справедливость есть справедливость… Но если я когда-нибудь выясню, что вы, нанианцы, водили меня за нос…

И, не закончив фразу, Джексон быстро вышел из конторы и отправился к кораблю. Через полчаса он уже был в космосе, а спустя еще пятнадцать минут летел в соответствии с вновь избранным курсом.

6

Из конторы Эрума официальные лица наблюдали за уходящим в полуночное небо звездолетом, своим огненным хвостом напоминающим комету. Вскоре он превратился в яркую светящуюся точку, а затем и вовсе исчез.

Чиновники молча переглянулись. И вдруг одновременно разразились безудержным хохотом. Обхватив бока, они смеялись вес сильнее и сильнее, а по их щекам ручьями струились слезы.

Первым прекратил истерику мэр. Напоследок, усмехнувшись, он произнес:

– Мун, мун, мун-мун.

Это мгновенно отрезвило всех остальных, и их веселье разом улетучилось. Они с тревогой созерцали далекое враждебное небо, размышляя о своем недавнем приключении.

Наконец самый младший из них, Эрум, спросил:

– Мун-мун? Мун-мун?

Чиновники улыбнулись наивности вопроса. Но ответить на него никто не смог. И в самом деле, почему? Неужели кто-то действительно осмелится даже предположить такое?

Такая неопределенность не только ставила под сомнение прошлое, она отрицала будущее. И если истинный ответ невозможен, то отсутствие хоть какого-нибудь ответа и вовсе невыносимо.

Молчание затянулось.

Наконец губы Эрума скривились в циничной усмешке, и он хрипло произнес:

– Мун! Мун-мун! Мун?

Конечно, его шокирующие слова были не больше чем проявлением вспыльчивой жестокости юности, однако подобное заявление просто не могло оставаться без внимания. И почтенный старейшина вышел вперед, дабы попытаться дать ответ на вопрос.

– Мун мун, мун-мун, – с разоружающим простодушием заговорил старик. – Мун мун мун-мун? Мун мун-мун-мун. Мун мун мун; мун мун мун, мун мун. Мун, мун мун мун-мун мун мун. Мун-мун? Мун мун мун мун!

Такое откровенное изъявление веры пронзило Эрума до самого сердца. Слезы неожиданно брызнули из его глаз, и, позабыв все свое молодецкое ухарство, он обернулся к небу и, погрозив ему кулаком, закричал:

– Мун! Мун! Мун-мун!

Ласково улыбнувшись, мудрый старейшина проворчал:

– Мун-мун-мун; мун, мун-мун.

Эта удивительная и пугающая правда прозвучала так иронично, что, слава богу, ее никто не услышал.

Тело

Открыв глаза, профессор Мейер увидел беспокойно склонившихся над собой трех молодых хирургов. Внезапно ему пришло в голову, что они действительно должны быть очень молоды, если решились на это; молоды и дерзки, не обременены закостенелыми представлениями и мыслями, с железной выдержкой, с железным самообладанием.

Его так поразило это откровение, что лишь через несколько секунд он понял, что операция прошла успешно.

– Как вы себя чувствуете, сэр?

– Все хорошо?

– Вы в состоянии говорить, сэр? Если нет, качните головой. Или моргните.

Они жадно смотрели.

Профессор Мейер сглотнул, привыкая к новому нёбу, языку и горлу. Наконец произнес очень сипло:

– Мне кажется… Мне кажется…

– Ура! – закричал Кассиди. – Фельдман, вставай!

Фельдман соскочил с кушетки и бросился за очками.

– Он уже пришел в себя? Разговаривает?

– Да, он разговаривает! Фредди, мы победили.

Фельдман нашел очки и кинулся к операционному столу.

– Можете сказать еще что-нибудь, сэр? Все, что угодно.

– Я… Я…

– О боже! – выдохнул Фельдман. – Кажется, я сойду с ума.

Трое разразились нервным смехом. Они окружили Фельдмана и стали хлопать его по спине. Фельдман тоже засмеялся, но затем зашелся кашлем.

– Где Кент? – крикнул Кассиди. – Он удерживал осциллограф на одной линии в течение десяти часов.

– Отличная работа, черт побери! Где же он?

– Ушел за сэндвичами, – ответил Люпович. – Да вот он.

– Кент, все в порядке!

На пороге появился Кент с двумя бумажными пакетами и половиной бутерброда во рту. Он судорожно сглотнул:

– Заговорил?! Что он сказал?

Раздался шум, и в операционную ввалилась толпа людей.

– Уберите их! – закричал Фельдман. – Где этот полицейский? Сейчас никаких интервью.

Полицейский выбрался из толпы и загородил вход:

– Вы слышали, что говорят врачи, ребята?

– Нечестно, это же сенсация!

– Его первые слова?

– Что он сказал?

– Он действительно превратился в собаку?

– Какой породы?

– Он может вилять хвостом?

– Он сказал, что чувствует себя отлично, – объявил полицейский, загораживая дверь. – Идем, идем, ребята.

Под его растопыренными руками прошмыгнул фотограф. Он взглянул на операционный стол и пробормотал:

– Боже мой!

Кент закрыл рукой объектив, и в этот миг сработала вспышка.

– Какого черта?! – взревел репортер.

– Вы счастливейший обладатель снимка моей ладони, – саркастически произнес Кент. – Увеличьте его и повесьте в музее современных искусств. А теперь убирайтесь, пока я не сломал вам шею.

– Идем, ребята, – строго повторил полицейский, выталкивая газетчиков. На пороге он обернулся и посмотрел на профессора Мейера. – Просто не могу поверить! – прошептал он и закрыл за собой дверь.

– Мы кое-что заслужили! – воскликнул Кассиди.

– Да, это надо отметить!

Профессор Мейер улыбнулся – мысленно, конечно, так как лицевая экспрессия была ограниченна.

Подошел Фельдман:

– Как вы себя чувствуете, сэр?

– Превосходно, – осторожно произнес Мейер. – Немного не по себе, пожалуй…

– Но вы не сожалеете? – перебил Фельдман.

– Еще не знаю, – сказал Мейер. – Я был против из принципа. Незаменимых людей нет.

– Есть. Вы. – Фельдман говорил с горячей убежденностью. – Я слушал ваши лекции. О, я не претендую на понимание и десятой части, математическая символика для меня только хобби. Но ваши знаменитые…

– Пожалуйста, – выдавил Мейер.

– Нет, позвольте мне сказать. Вы продолжаете труд Эйнштейна. Никто больше не в состоянии закончить его. Никто! Вам нужно было еще пару лет существовать в любой форме. Человеческое тело пока не хочет принимать гостя, пришлось искать среди млекопитающих…

– Не имеет значения, – оборвал профессор. – В конце концов, главное – интеллект. У меня слегка кружится голова.

– Помню вашу последнюю лекцию в Гарварде, – сжав кулаки, продолжал Фельдман. – Вы выглядели таким старым! Я чуть не заплакал – усталое, изможденное тело…

– Не желаете выпить, сэр? – Кассиди протянул стакан.

Мейер засмеялся:

– Боюсь, мои формы не приспособлены для стаканов. Лучше блюдечко.

– Ух! – вырвалось у Кассиди. – Правильно! Эй, несите сюда блюдечко!

– Вы должны нас простить, сэр, – извинился Фельдман. – Такое ужасное напряжение. Мы сидели в этой комнате почти неделю, и сомневаюсь, что кто-нибудь из нас поспал восемь часов за это время. Мы чуть не потеряли вас…

– Вот! Вот блюдечко! – вмешался Люпович. – Что предпочитаете, сэр? Виски? Джин?

– Просто воду, – сказал Мейер. – Мне можно подняться?

– Позвольте…

Люпович легко снял его со стола и опустил на пол. Мейер неуверенно закачался на четырех ногах.

– Браво! – восторженно закричали врачи.

– Мне кажется, завтра я смогу немного поработать, – сказал Мейер. – Нужно придумать какой-нибудь аппарат, чтобы я смог писать. По-моему, это несложно. Очевидно, возникнут и другие проблемы. Пока мои мысли еще не совсем ясны…

– Не торопитесь.

– О, только не это! Нам нельзя потерять вас.

– Какая сенсация!

– Мы напишем замечательный отчет!

– Совместный или каждый по своей специальности?

– И то и другое. Они никогда не насытятся. Это же новая веха в…

– Где здесь ванная? – спросил Мейер.

Врачи переглянулись.

– Зачем?

– Заткнись, идиот! Сюда, сэр. Позвольте, я открою вам дверь.

Мейер следовал за ними по пятам, всем существом ощущая легкость передвижения на четырех лапах. Когда он вернулся, горячо обсуждались технические аспекты операции.

– …никогда не повторится.

– Не могу с тобой согласиться. То, что удалось однажды…

– Не дави философией, детка. Ты отлично знаешь, что это чистая случайность. Нам дьявольски повезло.

– Вот именно. Биоэлектрические изменения необратимы…

– Он вернулся.

– Ему не следует много ходить. Как ты себя чувствуешь, миляга?

– Я не миляга, – прорычал профессор Мейер. – И между прочим, гожусь вам в дедушки.

– Простите, сэр. Мне кажется, вам лучше лечь.

– Да, – произнес Мейер. – Мне что-то нехорошо. В голове звенит, мысли путаются…

Они опустили его на кушетку, обступили тесным кольцом, положив руки друг другу на плечи. Они улыбались и были очень горды собой.

– Вам что-нибудь надо?

– Все, что в наших силах…

– Вот, я налил в блюдце воды.

– Мы оставили пару бутербродов.

– Отдыхайте, – сказал Кассиди.

И он непроизвольно погладил профессора Мейера по вытянутой, с атласной шерстью, голове.

Фельдман выкрикнул что-то неразборчивое.

– Я забыл, – смущенно произнес Кассиди.

– Нам надо следить за собой. Он ведь человек.

– Конечно, я знаю. Просто я устал… Понимаете, он так похож на собаку, что невольно…

– Убирайтесь отсюда! – приказал Фельдман. – Убирайтесь! Все!

Он вытолкнул всех из комнаты и вернулся к профессору Мейеру.

– Могу я что-нибудь для вас сделать, сэр?

Мейер попытался заговорить, утвердить свою человеческую натуру, но слова давались ему с большим трудом.

– Это никогда не повторится, сэр. Я уверен. Все же… вы же профессор Мейер!

Фельдман быстро натянул одеяло на дрожащее тело Мейера.

– Все в порядке, сэр, – проговорил он, стараясь не смотреть на трясущееся животное. – Главное – это интеллект! Мозг!

– Разумеется, – согласился профессор Мейер, выдающийся математик. – Но я думаю… не могли бы вы меня еще раз погладить?

Академия

Пользовательское руководство к здравометру «Кайл-Томас», серия JM-14 (для домашнего употребления)

Производящая компания «Кайл-Томас» рада представить вам новейший здравометр. Этот красивый и надежный прибор, легко умещающийся в любой спальне, кухне или чулане, является точной копией большого здравометра «К-Т», применяющегося в бизнесе, в местах отдыха, на транспорте и т. п. Мы не пожалели усилий, чтобы предоставить вам лучший из здравометров по самой дешевой цене.

1. Использование. В нижнем правом углу вашего прибора расположен переключатель. Поверните его в позицию «Вкл» и оставьте на несколько минут прогреться. Затем переключитесь с «Вкл» в рабочую позицию. Через несколько секунд можно будет снимать показания.

2. Показания. На передней панели вашего прибора над рабочим переключателем расположено прозрачное табло с линейной шкалой, размеченной от ноля до десяти. Число, на котором остановится черная точка индикатора, является показателем вашего здравомыслия относительно действующей статистической нормы.

3. Значение чисел от ноля до трех. У данной модели, как и у других здравометров, ноль означает теоретически идеальный уровень здравомыслия. Любые числа выше ноля расцениваются как отклонения от нормы. Однако ноль – скорее статистическая абстракция, нежели реальный уровень. Уровень нормы для нашей культуры лежит в промежутке от ноля до трех. Любые показания в этом интервале считаются нормой.

4. Показатели от четырех до семи. Эти числа представляют собой предельно допустимый уровень. Лицу, показатели которого лежат в этом промежутке, следует немедленно прибегнуть к предпочитаемому виду терапии.

5. Показатели от восьми до десяти. Лицо, показатели которого превышают семь, расценивается как весьма опасное для своего окружения. Оно почти наверняка страдает повышенной невротичностью, находясь в препсихотическом или психотическом состоянии. Лица с такими показателями по закону обязаны зарегистрировать свои данные и в рамках испытательного срока свести их к уровню ниже семи. (Относительно испытательного срока обратитесь к вашему государственному адвокату.) При невозможности понизить показатель лицо обязано прибегнуть к хирургическому изменению личности или к добровольной психотерапии в Академии.

6. Показатель 10. Это число на вашем датчике отмечено красной чертой. В случае, если показатель здравомыслия переходит эту черту, лицо уже не вправе обращаться за коммерческими терапевтическими услугами. Такое лицо должно безотлагательно подвергнуться хирургическому изменению личности или немедленно обратиться за терапией в Академию.

Предупреждение:

А. Этот прибор не диагностический аппарат. Не пытайтесь сами определить, в чем ваша проблема. Показатели от ноля до десяти определяют интенсивность, а не характеристики невротического, препсихотического или психотического и т. п. состояний. Шкала интенсивности указывает только на потенциальную опасность индивидуума для общественного порядка. Некоторые виды неврозов могут быть потенциально опаснее психозов и потому регистрируются любым типом здравометров. За дополнительными разъяснениями обратитесь к психотерапевту.

В. Показания от ноля до десяти являются приближенными. Для получения чисел с точностью до тридцати знаков после запятой следует воспользоваться коммерческой моделью здравометра.

С. Помните: здравомыслие касается каждого. Мы оставили далеко позади великие мировые войны только потому, что основали культуру на концепции социального здравомыслия, индивидуальной ответственности и сохранения СТАТУС-КВО. Если ваши показатели превысили десять, не дожидайтесь задержания и ареста. Сдайтесь добровольно во имя цивилизации.

Компания «Кайл-Томас» желает вам всего лучшего.

После завтрака мистеру Фримену следовало немедленно отправиться на службу. При таких обстоятельствах любое промедление могло быть истолковано не в его пользу. Он благополучно надел строгую серую шляпу, поправил галстук и сделал шаг к двери. Однако, уже взявшись за дверную ручку, решил прежде дождаться почты.

Досадуя на себя, он повернулся к двери спиной и принялся мерить шагами гостиную. Он ведь знал, что не уйдет, не дождавшись почты: зачем же было притворяться, будто уходит? Неужели нельзя быть честным перед самим собой даже теперь, когда личная честность значит так много?

Свернувшийся в кресле черный кокер-спаниель Скок с любопытством поглядывал на хозяина. Фримен потрепал его по голове, потянулся за сигаретой – и передумал. Он снова погладил спаниеля – песик лениво зевнул. Фримен поправил лампу, которая и так стояла прямо, без причины пожал плечами и снова зашагал по комнате.

Хочешь не хочешь, а надо признаться, что у него нет желания выходить из дома – прямо скажем, страшно, пусть и нет никакой опасности. Фримен попробовал внушить себе, что сегодня обычный день – такой же, как вчера, как позавчера. Если он сумеет в это поверить, твердо поверить, все пойдет совсем иначе и ничего с ним не случится.

Да и почему сегодня что-то должно случиться? Испытательный срок еще не закончился.

Послышался шум на площадке, и Фримен поспешно открыл дверь. Ошибся – почты все нет. Зато домохозяйка приоткрыла дверь напротив и неприязненно зыркнула на него светлым глазом.

Затворив дверь, Фримен заметил, что у него дрожат руки. Стоит измерить здравомыслие, решил он. И заглянул в спальню. Там, сметая пыль к середине комнаты, трудился его рободинер. Кровать Фримена он застелил: кровать жены застилать не потребовалось, она пустовала уже неделю.

– Мне выйти, сэр? – спросил рободинер.

Фримен задержался с ответом. Он предпочитал проводить измерение в одиночестве. Конечно, робот-камердинер – не человек. Строго говоря, машины индивидуальностью не обладают – они ее только изображают. Да и какая разница, здесь он или вышел, если у всех персональных роботов имеются встроенные счетчики нормальности? Таков закон.

– Как хочешь, – отозвался наконец Фримен.

Рободинер всосал кучку пыли и бесшумно выкатился за дверь.

Фримен подошел к здравометру, включил и перевел рычажок в рабочее положение. Он тупо смотрел, как черная точка индикатора медленно переходит двойку и тройку нормы, минует допустимые шесть и семь и наконец останавливается на восьми и двух десятых.

На одну десятую выше вчерашнего. На одну десятую ближе к красной черте.

Фримен щелкнул выключателем и закурил. Из спальни он выходил медленно и устало, словно под конец дня, а не в самом его начале.

– Почта, сэр, – объявил, скользя к нему, рободинер.

Фримен выхватил письма из его протянутой руки и просмотрел.

– От нее ничего, – невольно вырвалось.

– Сожалею, сэр, – живо откликнулся рободинер.

– Ты сожалеешь? – удивился Фримен. – Тебе-то что?

– Я, естественно, заинтересован в вашем благополучии, сэр, – заявил робот. – Как и Скок в меру своей разумности. Письмо от миссис Фримен поддержало бы вас. Мы сожалеем, что его нет.

Скок, негромко тявкнув, склонил голову набок. «Мне сочувствует машина, – подумалось Фримену. – Сочувствует собака». И все же он был им благодарен.

– Я ее не виню, – произнес он. – Не могла же она вечно меня терпеть.

Он ждал, не скажет ли робот, что жена вернется, что скоро все наладится. Но рободинер молча застыл рядом со Скоком, а тот снова задремал.

Фримен еще раз просмотрел почту. Несколько счетов, реклама и маленький конверт с плотным вложением. Увидев обратный адрес Академии, Фримен поспешно вскрыл письмо.

В нем была карточка со словами: «Уважаемый мистер Фримен, ваш запрос на прием обработан и принят. Мы будем рады видеть вас в любое время. Благодарим вас. Директорат».

Фримен озадаченно сощурился. Он не просил о приеме в Академию. Вот уж куда ему хотелось меньше всего на свете.

– Это жена придумала? – спросил он.

– Не знаю, сэр, – ответил робот.

Фримен вертел карточку в руках. Конечно, он знал, что Академия существует. Невозможно не знать о том, что влияет на все стороны жизни. Но, если подумать, знал он о столь важном учреждении на удивление мало.

– Что такое Академия? – спросил он.

– Большое приземистое серое здание, – ответил рободинер. – Расположено в юго-восточной части города, добраться можно разными видами общественного транспорта.

– Да, но что это такое?

– Зарегистрированное психотерапевтическое учреждение, – сообщил рободинер, – куда может письменно или лично обратиться каждый. Более того, Академия предоставляет добровольную альтернативу хирургическому изменению личности для лиц с показателями выше десяти.

Фримен тоскливо вздохнул:

– Все это мне известно. Но что там делают? Что у них за терапия?

– Не знаю, сэр, – ответил рободинер.

– Какой процент излеченных?

– Сто процентов, – немедленно ответил робот.

Тут Фримену припомнилась одна странность.

– Кажется, из Академии не возвращаются. Это так?

– Данные о возвращениях посетивших ее лиц отсутствуют, – подтвердил рободинер.

– Почему?

– Не знаю, сэр.

Смяв карточку, Фримен бросил ее в пепельницу. Все это очень странно. Академия – такое известное место, такое привычное, что никому в голову не придет о ней расспрашивать. В его сознании она представлялась неким туманным пятном, далеким и нереальным. Туда уходят, если зашкаливает за десятку, те, кто не хочет подвергнуться лоботомии, топэктомии и вообще лишиться той или иной части своего физического существа. Конечно, все гонят мысль о возможном переходе за десятку, потому что сама эта мысль – уже признание в неуравновешенности, и лучше не думать, что тебя ждет, если подобное случится.

Впервые в жизни Фримен решил, что такой порядок вещей ему не по нраву. Стоит кое-что разузнать. Почему из Академии никто не выходит? И почему ничего не известно о тамошних средствах психотерапии, если она успешна на сто процентов?

– Мне пора на службу, – сказал Фримен. – Приготовь что-нибудь на ужин.

– Да, сэр. Доброго дня, сэр.

Скок спрыгнул с кресла, чтобы проводить хозяина до дверей. Опустившись на колени, Фримен погладил его гладкую черную головку.

– Нет, приятель, ты остаешься. Не прятать тебе сегодня косточек.

– Скок никогда не прячет косточек, – заметил рободинер.

– Это точно. – (Нынешним собакам, как и их хозяевам, не приходится делать запасов на черный день. В наше время никто не беспокоится о будущем.) – Пока!

Он проскочил мимо двери домохозяйки и вышел на улицу.

На работу он опоздал почти на двадцать минут. На входе в здание забыл предъявить сканеру удостоверение об испытательном сроке. Гигантский коммерческий здравометр обследовал Фримена и, едва индикатор проскочил семерку, зажег красную лампочку. Жесткий металлический голос из динамика рявкнул:

– Сэр! Сэр! Ваше отклонение от нормы превышает предел безопасности. Прошу немедленно записаться на психотерапию!

Фримен поспешно выхватил из бумажника сертификат. Но машина, словно назло, еще десяток секунд продолжала на него орать. К Фримену обернулся весь вестибюль. Замерли, радуясь беспорядку, мальчишки-курьеры. Перешептывались бизнесмены и секретарши, а двое в форме полиции здравомыслия многозначительно переглянулись. У Фримена прилипла к спине мокрая от пота рубашка. Он чуть не выскочил наружу, но усилием воли заставил себя пройти к лифту. Однако втиснуться в набитую людьми кабину не сумел.

Он рысцой взбежал по лестнице на второй этаж и уже оттуда вызвал лифт. По пути в агентство Моргана успел взять себя в руки. В дверях предъявил здравометру свой сертификат об испытательном сроке, вытер лицо платком и вошел.

В агентстве всё уже знали. Это видно было по молчанию сотрудников, по тому, как они отводили глаза. Фримен торопливо прошагал в свой кабинет, закрыл за собой дверь и повесил на крючок шляпу.

За столом он еще попыхтел, злясь на здравометр в дверях. Чтоб ему разбиться, проклятому! Вечно сует нос, куда не просят, орет в ухо, выводит из равновесия…

Фримен поспешно оборвал мысль. Со здравометрами все нормально. Думать, будто они нарочно тебя выслеживают, – признак паранойи, а может быть, симптом нынешнего нездоровья. Счетчики – всего лишь продолжение человеческой воли. Общество в целом, напомнил себе Фримен, обязано защищаться от индивидуума, как человеческий организм защищается от болезни, поразившей любую его часть. Хоть и дорог вам желчный пузырь, вы без жалости пожертвуете им, чтобы спасти остальное.

Аналогия показалось натянутой, но Фримен решил ее не развивать. Важнее разузнать побольше об Академии.

Закурив, он набрал номер справочной психотерапевтической службы.

– Чем могу помочь, сэр? – спросил приятный женский голос.

– Мне хотелось бы получить сведения об Академии, – сказал Фримен, чувствуя себя чуточку по-дурацки.

Академия такая общеизвестная, такая неотъемлемая часть жизни, что с тем же успехом можно спросить, какая форма правления установлена в его стране.

– Академия расположена…

– Где расположена, я знаю, – перебил Фримен. – Мне бы узнать, какую там проводят терапию.

– Эта информация недоступна, сэр, – чуть помедлив, отозвалась женщина.

– Вот как? А я думал, что все данные по коммерческой психотерапии в открытом доступе.

– Вообще-то, так полагается, – протянула женщина. – Но терапия Академии, строго говоря, не коммерческая. Да, там берут деньги, но ведут и квотированный благотворительный прием. Кроме того, Академию частично финансирует государство.

Фримен сбил пепел с сигареты и нетерпеливо заметил:

– По-моему, все государственные проекты открыты для общественности.

– Так и есть. Кроме тех проектов, сведения о которых вредят общественности.

– То есть сведения об Академии могут оказаться вредными?

Фримен торжествовал, чувствуя, что докопался до сути.

– О нет, сэр! – негодующе взвизгнула женщина. – Я ничего подобного не имела в виду! Я упомянула лишь общее правило, по которому информация объявляется закрытой. Академия, хотя и охраняется законами, в какой-то мере надзаконна. Ей это позволительно, поскольку она гарантирует стопроцентную излечиваемость.

– А где можно повидать таких излеченных? – спросил Фримен. – Как я понял, из Академии никто не выходит.

«Вот тут я их поймал», – думал Фримен, дожидаясь ответа. Ему слышался шепот в телефонной трубке. И вдруг громко и ясно прозвучал мужской голос:

– Говорит начальник отдела. Затруднения?

От этого резкого звука Фримен едва не выронил трубку. Ощущение победы испарилось, и он пожалел, что вообще сделал этот звонок. Но заставил себя продолжать.

– Я хочу получить кое-какую информацию об Академии.

– Она находится по адресу…

– Нет! Я имел в виду настоящую информацию, – с отчаянием перебил Фримен.

– С какой целью? – спросил начальник отдела, голос которого вдруг приобрел гипнотическую вкрадчивость, как у психотерапевта.

– Чтобы понять, – быстро ответил Фримен. – Поскольку терапия Академии доступна мне в любое время, я хотел бы узнать о ней побольше, чтобы судить…

– Весьма правдоподобно, – сказал начальник отдела. – Но подумайте. Желаете ли вы получить полезную информацию, которая помогла бы вам лучше интегрироваться в общество? Или потакаете праздному любопытству, порожденному тревожностью и другими, более глубоко скрытыми мотивами?

– Я хочу знать, потому что…

– Как вас зовут? – спросил вдруг начальник отдела.

Фримен молчал.

– Какой у вас показатель здравомыслия?

Фримен все не мог заговорить. Он гадал, отследили звонок или нет, и решил, что да.

– Вы сомневаетесь в благодетельном влиянии Академии?

– Нет.

– Но вы сомневаетесь, что Академия действует в целях сохранения статус-кво?

– Нет.

– Тогда в чем дело? Почему вы не хотите назвать своего имени и показателя? Чем вызвана потребность в дополнительной информации?

– Благодарю вас, – промямлил Фримен и повесил трубку.

Он уже понимал, что звонок был ужасной ошибкой. Это поступок восьмерочника, а не нормального человека. Начальник отдела с его отточенной восприимчивостью сразу это уловил. Конечно, разве он станет давать информацию восьмерочнику! Фримен решил впредь действовать осмотрительнее, продумывать каждый свой шаг – иначе ему не вернуться к статистической норме.

Он еще сидел и размышлял, когда в дверь постучали и вошел его босс, мистер Морган. Это был крупный мужчина мощного сложения, с мясистыми щеками. Остановившись перед столом Фримена, он смущенно, как пойманный на горячем воришка, забарабанил пальцами по пресс-папье.

– Я слышал, что было внизу, – сказал он, не глядя на Фримена и энергично работая пальцами.

– Кратковременное обострение, – машинально ответил Фримен. – На самом деле показатели у меня уже опускаются.

Говоря это, он не сумел поднять глаз. Двое мужчин старательно смотрели в разные стороны. Наконец их взгляды встретились.

– Послушайте, Фримен, – сказал Морган, присев на угол стола, – я стараюсь не лезть в чужие дела. Но, черт возьми, дружище, здравомыслие касается всех. Мы в одной команде.

Эта идея, как видно, добавила ему решимости. Морган склонился к подчиненному.

– Поймите, я в ответе за всех, кто здесь работает. Вы уже третий раз за год на испытательном сроке. – Он помялся. – Как это началось?

Фримен покачал головой:

– Не знаю, мистер Морган. Я только собрался жить тихо – и вдруг показатель полез вверх.

Моран поразмыслил и тоже покачал головой:

– Просто так ничего не бывает. Вы на мозговые заболевания проверялись?

– Меня заверили, что организм в порядке.

– Терапия?

– Все перепробовал, – сказал Фримен. – Электрошоковую, психоанализ, метод Смита, школу Рэннса, мыследевиацию, дифференциацию…

– И что говорят врачи? – спросил Морган.

Фримен перебрал в памяти бесконечную череду психотерапевтов. Он испытал на себе все методы, какие предлагала психология. Его пичкали лекарствами, били током, тестировали. Но в результате осталось одно.

– Они не знают.

– Неужели ничего не смогли сказать? – удивился Морган.

– Почти ничего. Конституциональная тревожность, глубоко подавленные мотивы, неспособность принять статус-кво. Все сходятся в том, что я ригиден. На меня даже реконструкция личности не подействовала.

– И какой прогноз?

– Ничего хорошего.

Морган встал со стола и зашагал по комнате, сцепив руки за спиной.

– Фримен, я думаю, это вопрос отношения. Вы действительно хотите быть в команде?

– Я все перепробовал…

– Не сомневаюсь. Но хотели ли вы измениться? Понять себя?! – повысил голос Морган, словно вбив эти слова кулаком в стол. – Понимаете ли вы себя?

– Не думаю, – с искренним раскаянием признался Фримен.

– Возьмем меня, – серьезно заговорил Морган, встав перед Фрименом, широко расставив ноги. – Десять лет назад это агентство было вдвое больше нынешнего и еще росло! Я работал как вол, искал новые возможности, инвестировал, расширялся, зарабатывал все больше и больше денег.

– И к чему это привело?

– К неизбежному. Мой показатель от двух и трех десятых вырос до семи с лишним. Я встал на дурную дорожку.

– Закон не запрещает делать деньги, – заметил Фримен.

– Нет, конечно. Но существует закон психологии, который против слишком больших запросов. Существующее общество просто не настроено на подобные дела. Наша раса изжила излишки конкурентности и агрессивности. Мы, что ни говори, уже почти сто лет живем в статус-кво. За это время не было ни новых изобретений, ни войн, ни существенного развития любого рода. Психологи привели нас к норме, вытеснив иррациональность. А я с моими мотивами и способностями был против нашего общества, как спортсмен-теннисист против младенца. Мне не было удержу.

Морган был красен и тяжело задышал. Взяв себя в руки, он заговорил спокойнее:

– Конечно, мной двигал невроз. Тяга к власти, нездоровая конкурентность. Я прошел курс заместительной психотерапии.

– Не вижу ничего дурного в желании расширить дело, – сказал Фримен.

– Боже мой, дружище, да вы ничего не знаете о здоровом, ответственном и статичном обществе. Я встал на путь наживы. Разбогатев, я основал бы финансовую империю. Поймите, это вполне законно, но нездорово. Кто знает, как далеко я мог бы зайти? Возможно, даже до косвенного контроля над правительством. Мне бы захотелось изменить психологическую политику государства, раздвинуть рамки нормы до собственной ненормальности. Сами понимаете, к чему бы это привело.

– И вы приспособились, – сказал Фримен.

– Передо мной был выбор: операция на мозге, Академия или адаптация. К счастью, я нашел выход в соревновательных видах спора. Я сублимировал эгоистические мотивы ради блага человечества. Но вот какая штука, Фримен: я уже приближался к красной черте. Спохватился, когда было еще не поздно.

– Я бы рад приспособиться, – сказал Фримен. – Мне бы только понять, что со мной не так. Беда в том, что я действительно не знаю.

Морган долго думал. И наконец сказал:

– По-моему, Фримен, вам нужен отдых.

– Отдых? – моментально насторожился Фримен. – Вы хотите сказать: я уволен?

– Нет-нет, что вы. Я за справедливость, за честную игру. Но у меня команда. – Морган неопределенно повел рукой, подразумевая то ли кабинет, то ли здание, то ли весь город. – Безумие заразно. Кое у кого в нашей конторе на прошлой неделе полезли вверх показатели.

– А я – носитель инфекции?

– Мы должны соблюдать правила. – Морган выпрямился перед Фрименом в полный рост. – Жалованье вам будет выплачиваться, пока не найдете решения проблемы.

– Благодарю, – сухо произнес Фримен.

Он встал и надел шляпу.

Морган придержал его за плечо.

– Вы не думали об Академии? – понизив голос, спросил он. – В смысле, раз уж ничто другое не помогает…

– Определенно нет, и это не обсуждается, – ответил Фримен, взглянув прямо в голубые глазки Моргана.

Тот отвернулся.

– У вас, похоже, алогичная предвзятость против Академии. Отчего? Вам известно, как устроено наше общество. Можно ли поверить, что оно допустит что-либо против общего блага?

– Не думаю, – признал Фримен. – Но почему об Академии так мало известно?

Они шли через безмолвную контору. Никто из давних знакомцев Фримена не поднял головы от работы. Морган, открыв дверь, сказал:

– Вам все известно об Академии.

– Я не знаю, как она работает.

– А все ли вы знаете о других видах психотерапии? Сумеете мне объяснить, что такое заместительная терапия? А психоанализ? А редукция Олгиви?

– Нет. Но в общих чертах представляю.

– Как и все мы! – торжествующе воскликнул Морган и тут же понизил голос: – В том-то и дело. Очевидно, Академия не выдает подобных сведений, потому что они могли бы нарушить ход самой терапии. Ничего удивительного, не так ли?

Обдумывая эти слова, Фримен позволил Моргану вывести себя в холл.

– Соглашусь, – сказал он. – Но возьметесь ли вы объяснить, почему никто не покидает стены Академии? Вам в этом не видится ничего зловещего?

– Ни в коем случае. Какие у вас странные взгляды. – Морган, не прерывая разговора, нажал кнопку лифта. – Вы будто норовите создать тайну на пустом месте. Не хочу совать нос в их профессиональные дела, но допускаю, что терапия требует, чтобы пациент оставался в Академии. Перемена окружения, самое обычное дело.

– Если это правда, отчего так не сказать?

– Факты говорят за себя.

– А где же, – спросил Фримен, – доказательства стопроцентной излечиваемости?

Подошел лифт. Фримен шагнул в кабину. Морган сказал:

– Доказательство – их слово. Психотерапевт не может лгать. Не может, Фримен!

Морган хотел еще что-то добавить, но двери лифта уже сомкнулись. Кабина пошла вниз, и только теперь Фримена поразила мысль, что он остался без работы.

Без работы он чувствовал себя странно. Идти было некуда. Он часто ненавидел свою работу. Еще этим утром едва не застонал при мысли о необходимости провести очередной день в конторе. Но теперь, когда работа его не ждала, он осознал, как она была важна для него, какую надежную давала опору. Человек – ничто, подумалось ему, если у него нет дела.

Он бесцельно проходил квартал за кварталом, пытался собраться с мыслями. Но сосредоточиться не удавалось. Мысли ускользали, разбегались, на их месте вставало лицо жены. И даже о ней он не мог толком думать – город давил его лицами, звуками, запахами.

В голову пришел всего один план действий, да и тот несбыточный. Беги, – подсказывала ему паника. Уйди туда, где тебя не найдут. Прячься!

Но Фримен понимал, что это не выход. Побег – чистый эскапизм, лишнее доказательство ненормальности. Да и от чего ему бежать? От самого здорового, наиболее идеального общества, какое создал человек? От такого бежит лишь сумасшедший.

Фримен обратил внимание на прохожих. Все выглядели счастливыми, все были полны нового духа ответственности и социального здравомыслия. Все с готовностью пожертвовали прежними страстями ради наступившей эры благополучия. Фримена окружал хороший мир – чертовски хороший мир. Что же ему не живется в этом раю?

Он справится. С уверенностью, которой не находил в себе много недель, Фримен решил, что так или иначе он приспособится.

Знать бы только как.

За несколько часов пешей прогулки Фримен проголодался. Он свернул в первую попавшуюся столовую. Здесь было полно рабочих – он успел дойти аж до порта.

Сев, Фримен уставился в меню и сказал себе, что нужно время на размышление. Правильно оценить свои действия, разобраться…

– Эй, вы!

Он поднял глаза. И встретил сердитый взгляд лысого, небритого подавальщика.

– Что?

– Валите отсюда.

– В чем дело? – спросил Фримен, сражаясь с накатившей паникой.

– Мы психов не обслуживаем. – Подавальщик ткнул пальцем в настенный здравометр, сканировавший всех входящих. Черная точка индикатора перевалила за девять. – Убирайтесь.

Фримен взглянул на людей у стойки. Они сидели в ряд, все в одинаковых коричневых робах. И, надвинув на глаза кепки, вроде бы читали газеты.

– Я на испытательном…

– Уходите, – сказал подавальщик. – По закону я могу не обслуживать девяточников. Это беспокоит клиентов. Проваливайте, живо!

Рабочие в ряду не шевельнулись, не взглянули на Фримена. Ему кровь ударила в лицо. Вдруг охватило желание разбить гладкую лысину подавальщика, накинуться на прислушивающихся работяг с мясным тесаком, забрызгать грязные стены их кровью, бить, убивать… Но, конечно, агрессия – реакция нездоровая и неудовлетворительная. Фримен подавил порыв и вышел.

Он зашагал дальше, сдерживая желание пуститься бегом и ожидая, что логический ход мыслей подскажет, как поступить. Но мысли только еще больше смешались, а к сумеркам он уже валился с ног от усталости.

Его занесло в узкий, замусоренный переулок в трущобах. Он остановился перед написанным от руки объявлением в окне второго этажа. «Дж. Дж. Флинн, психотерапевт. Возможно, я сумею вам помочь». Фримен безрадостно усмехнулся, вспомнив, скольких дорогих специалистов посетил.

Он уже двинулся дальше, но вдруг развернулся и поднялся по лестнице к кабинету психотерапевта. Фримен снова досадовал. Ведь понял, что зайдет, едва увидев вывеску. Когда же он перестанет себя обманывать?

Кабинет у Флинна был маленький, обшарпанный, на стенах шелушилась краска, и по запаху чувствовалось, что здесь давно не было влажной уборки. Флинн сидел за простым деревянными столом, читал журнальчик с авантюрными рассказами. Врач был малорослым, немолодым и лысеющим. И курил трубку.

Фримен собирался начать сначала. А вместо этого выпалил:

– Послушайте, я влип. Я потерял работу, жена ушла; я все терапии перепробовал. Что вы можете сделать?

Флинн вынул изо рта трубку и взглянул на посетителя. Осмотрел его одежду, шляпу, ботинки, словно прикидывал, сколько все это стоит. И спросил:

– А что говорят другие?

– В сущности – что шансов у меня нет.

– Оно и понятно, – звонкой скороговоркой произнес Флинн. – Эти умники слишком легко отступаются. А надежда есть всегда. Разум – странная и сложная штука, друг мой, и бывает… – Флинн осекся и с грустной улыбкой заметил: – Вид у вас обреченный, спору нет. – Выбив трубку, он уставился в потолок. – Послушайте, я вам ничем не помогу. Вы это знаете, и я знаю. Зачем вы пришли?

– В поисках чуда, наверное, – сказал Фримен, устало опускаясь на деревянный стул.

– Многие его ищут, – доверительно сказал Флинн. – И где же еще искать, верно? Всех модных специалистов вы перебрали. Не помогло. Значит, логика подсказывает обратиться к трущобному лекарю – вдруг да совершит то, что не удалось знаменитостям. Есть в этом некая поэтическая справедливость.

– Недурно сказано, – слабо улыбнулся Фримен.

– О, я не так плох, – сказал Флинн, набивая трубку табаком из потертого зеленого кисета. – Но скажу вам правду, чудеса стоят денег – так всегда было и всегда будет. Если вам не сумели помочь большие люди, я уж точно бессилен.

– Спасибо, что предупредили, – сказал Фримен, но подняться и не подумал.

– Мой долг психотерапевта, – медленно произнес Флинн, – напомнить вам, что Академия всегда открыта.

– Как туда попасть? – спросил Фримен. – Я про нее ничего не знаю.

– Никто не знает, – сказал Флинн. – Зато я слышал, что там излечивают всех.

– Смерть тоже всех излечивает.

– Смерть – дисфункциональное средство. Да и времена теперь другие. Такое заведение могли бы содержать девиантные личности, а с девиациями мы боремся.

– Почему же оттуда никто не выходит?

– Меня не спрашивайте, – сказал Флинн. – Может, не хотят. – Он пыхнул трубкой. – Вам нужен совет. Ладно уж. Деньги есть?

– Немного, – осторожно ответил Фримен.

– Хорошо. Не следовало бы мне этого говорить, но… бросьте искать лечения. Ступайте домой. Отправьте рободинера накупить еды на пару месяцев. Забейтесь в нору.

– В нору? Зачем?

Флинн свирепо оскалился:

– Затем, что вы изводите себя в поисках нормы, а от этого только хуже. Я такое тысячу раз видел. Не думайте, псих вы или здоровый. Отлежитесь пару месяцев, почитайте, накопите жирку. И посмотрите, как пойдут дела.

– Понимаете, – сказал Фримен, – мне кажется, вы правы. Я в этом уверен! Но я не знаю, можно ли вернуться домой. Я сегодня сделал один звонок… Деньги у меня есть. Вы не могли бы спрятать меня здесь?

Флинн, сорвавшись с места, пугливо выглянул в окно, на темную улицу.

– Я и так наговорил лишнего. Будь я моложе… Нет, не могу! Я дал вам безумный совет! Нельзя довершить дело безумным поступком!

– Простите, – кивнул Фримен. – Мне не следовало просить. Право, я вам благодарен. Я не шучу. – Он встал. – Сколько я вам должен?

– Нисколько, – ответил Флинн. – Удачи.

– Спасибо.

Сбежав по лестнице, Фримен подозвал такси. Через двадцать минут он был дома.

На площадке перед квартирой его встретила странная тишина. Дверь хозяйки, когда он проходил мимо, оставалась закрытой, но создалось впечатление, что закрылась она только что и старуха стоит, прижавшись ухом к фанерной створке. Он ускорил шаг и зашел в квартиру.

Здесь тоже было тихо. Фримен направился в кухню. Рободинер хлопотал у плиты, а Скок лежал, свернувшись в уголке.

– Добро пожаловать домой, сэр, – заговорил рободинер. – Если присядете, я подам ужин.

Фримен сел, обдумывая планы на будущее. Предстояло позаботиться о множестве мелочей, но в целом Флинн был прав. Забиться в нору, вот что нужно сделать. Скрыться с глаз.

– С утра первым делом займешься покупками, – сказал он роботу.

– Да, сэр, – откликнулся тот, ставя перед ним тарелку супа.

– Накупишь продуктов. Хлеба, мяса… нет, набери консервов.

– Каких именно консервов? – уточнил рободинер.

– Любых, лишь бы составляли сбалансированную диету. И сигарет, сигарет не забудь! Дай соль, пожалуйста.

Рободинер неподвижно застыл у плиты. А Скок тихо заскулил.

– Рободинер! Дай мне соль.

– Простите, сэр, – ответил робот.

– Что значит «простите»? Дай соль.

– Я больше не могу вам подчиняться.

– Это еще почему?

– Вы только что перешли красную черту, сэр. Вы теперь десяточник.

Минуту Фримен молча таращился на него. Потом бросился в спальню и включил здравометр. Черная точка медленно подползла к красной черте, поколебалась и решительно скользнула дальше.

Итак, он десяточник.

– Ну и что? – сказал себе Фримен.

Это как-никак количественный показатель. Он не говорит о том, что Фримен вдруг стал чудовищем. Надо урезонить рободинера, объяснить ему.

Фримен вылетел из спальни.

– Рободинер! Послушай меня…

Хлопнула входная дверь. Рободинер ушел.

Фримен вернулся в гостиную и сел на диван. Естественно, робот ушел. В них встраивают здравометры. Если хозяин переступает красную черту, они автоматически возвращаются на фабрику. Десяточник не вправе управлять механизмами.

Но шанс еще есть. В доме найдется еда. Фримен разделит ее на суточные пайки. В компании пса ему будет не слишком одиноко. Может, и нужно-то всего несколько дней.

– Скок?

В квартире стояла мертвая тишина.

– Сюда, малыш.

Ни звука.

Фримен методично обыскал квартиру, но собаки не было. Скок ушел с рободинером.

Одинокий Фримен вернулся на кухню и выпил три стакана воды. Взглянул на оставленный роботом ужин, расхохотался было, но спохватился.

Надо выбираться. Если не медлить, еще можно успеть, сбежать куда-нибудь, все равно куда. Сейчас каждая секунда на счету.

Но он минуту за минутой стоял посреди кухни, гадая, почему его бросил пес.

А потом в дверь постучали.

– Мистер Фримен!

– Нет, – сказал Фримен.

– Мистер Фримен, вы должны съехать.

Это был голос домохозяйки. Фримен прошел к двери и открыл.

– Куда?

– Это не мое дело. Но здесь вам больше нельзя оставаться, мистер Фримен. Уходите.

Фримен вернулся за шляпой, надел ее, оглядел квартиру и вышел. Дверь он оставил открытой.

На улице его ждали двое. Лиц в темноте не различить.

– Куда? – спросил один.

– А куда можно?

– На операцию или в Академию.

– Тогда в Академию.

Его посадили в машину и быстро отъехали. Фримен откинулся на сиденье, слишком усталый, чтобы о чем-то думать. В лицо дул прохладный ветерок, легкая вибрация машины была ему приятна. Но поездка ужасно затянулась.

– Приехали, – услышал он наконец.

Его провели в огромное серое здание, в пустую комнатку. Только посередине ее стоял стол с табличкой: «Дежурный». Навалившись на стол, тихо похрапывал мужчина.

Один из провожатых громко откашлялся. Дежурный тут же выпрямился и протер глаза. Надев очки, он сонно уставился на вошедших.

– Кто? – спросил он.

Конвоиры указали на Фримена.

– Хорошо. – Дежурный потянулся, затем открыл большую черную тетрадь.

Что-то отметив в ней, вырвал лист и вручил сопровождающим. Те немедленно вышли.

Дежурный нажал кнопку и с силой почесал в затылке.

– Полнолуние сегодня, – с нескрываемым удовлетворением сообщил он Фримену.

– Что? – не понял Фримен.

– Полная луна. При полной луне вас, похоже, больше. Я подумываю написать об этом статью.

– Больше? Кого больше? – переспросил Фримен, еще не совладавший с потрясением – он в Академии!

– Вы не тупите, – строго посоветовал дежурный. – Десяточников больше при полной луне. Не думаю, чтобы имелась корреляция, однако… А вот и охрана.

Человек в форме, на ходу завязывая галстук, подошел к столу.

– Отведите его в Триста двенадцать АА, – велел дежурный.

Как только Фримен с охранником направились к выходу, он снял очки и снова лег грудью на стол.

Охранник провел Фримена по запутанным коридорам, размеченным множеством дверей. Казалось, будто коридоры эти росли сами собой, ветвились под разными углами, иногда изгибались и перепутывались, как улицы старинных городов. Фримен заметил, что номера на дверях идут не по порядку. Прошли номер 3112, потом 25-Р, потом 14. А номер 888, он точно помнил, попался три раза.

– Как вы здесь дорогу находите? – спросил он охранника.

– Работа такая, – довольно любезно откликнулся тот.

– Не замечаю системы, – сказал после паузы Фримен.

– Откуда ей взяться? – доверительно сообщил охранник. – Задумывалось-то гораздо меньше комнат, а тут как нахлынуло. Пациенты, пациенты… С каждым днем все больше, продыху нет. Вот и пришлось перегораживать комнаты и прокладывать новые коридоры.

– Как же врачи находят своих пациентов? – спросил Фримен.

Они добрались до номера 312-АА. Охранник, не ответив, отпер дверь и, пропустив Фримена внутрь, запер за ним.

Комнатка оказалась очень мала. Все свободное место в ней занимали кушетка, стул и шкафчик.

Почти сразу раздались голоса за дверью. Мужской произнес:

– Ну, тогда кофе – через полчаса в кафетерии.

Повернулся ключ. Ответа Фримен не расслышал, но кто-то вдруг рассмеялся. Густой мужской голос сказал:

– Да, еще сотня, и место останется только под землей!

В открывшуюся дверь вошел бородач в белой куртке. Он еще улыбался, но при виде Фримена сразу стал профессионально серьезным.

– Прошу лечь на кушетку, – вежливо, но властно распорядился он.

Фримен остался на ногах.

– Раз уж я здесь, – сказал он, – не объясните ли, что все это значит?

Бородач принялся отпирать шкафчик. На Фримена он покосился с усталой улыбкой и поднял бровь:

– Я доктор, а не лектор.

– Это понятно. Но разве…

– Да-да, конечно. – Врач устало пожал печами. – Вы имеете право знать и все такое. Но они там должны были вам заранее все объяснить. Это просто не входит в мои обязанности.

Фримен все стоял. Доктор смягчился:

– Будьте умницей, лягте на кушетку, и я все расскажу.

Он снова повернулся к шкафчику.

Фримен подумал, а не помериться ли силой с врачом, однако тотчас осознал, что такая мысль приходила к тысячам десяточников. Наверняка здесь это предусмотрели. И он лег на кушетку.

– Академия, – говорил доктор, копаясь в шкафчике, – естественный продукт нашего времени. Чтобы понять его, следует сначала понять, в какое время мы живем. – Выдержав театральную паузу, он с явным отвращением продолжил: – Здравомыслие! Но здравомыслие, понимаете ли, требует чудовищного напряжения, особенно социальное. Разум так легко поколебать! А едва он поколеблется, сменятся ценности, человек начнет питать странные надежды, рождать идеи, строить теории, ощущать потребность в действии. Все это само по себе не назовешь ненормальным, но оно влечет неизбежный вред для общества, потому что статичному обществу вредит движение в любом направлении. А мы после тысячелетий кровопролития поставили целью защиту общества от нездоровых личностей. И пусть личность сама постарается избегать таких психических состояний, которые вызывают потенциально опасные для общества перемены. Наш идеал, воля к неподвижности, требует почти сверхчеловеческих сил и решимости. Если вам их не хватает, вы попадаете сюда.

– Я не понял… – начал Фримен.

Но доктор перебил его:

– Теперь вам должно быть понятно, зачем нужна Академия. В наши дни единственный эффективный способ вернуть личность к здравомыслию – мозговая хирургия. Но человеку даже подумать о таком страшно – это поистине адское средство. Операции, проводимые властями на мозге, влекут смерть прежней личности, а это и есть самая подлинная смерть. Академия пытается снять напряжение, предлагая альтернативу.

– Но что это за альтернатива? Почему вы о ней не говорите?

– Большинство предпочитает не знать.

Доктор запер шкафчик, но что за инструмент он оттуда достал, Фримену не было видно.

– Поверьте, ваша реакция нетипична. Вы упрямо видите в нас нечто темное, таинственное, пугающее. Это от вашего нездоровья. Здравомыслящие люди видят в нас панацею, приятный туманный выход из мрачной предопределенности реального мира. Они в нас верят. – Доктор хихикнул. – Для большинства мы – воплощение рая.

– Тогда почему вы скрываете свои методы?

– Откровенно говоря, – тихо сказал врач, – даже в методы рая лучше не вникать слишком глубоко.

– Так это все обман! – Фримен попытался сесть. – Вы хотите меня убить!

– Ничего подобного, – возразил врач, мягко прижимая его к кушетке.

– Так что же вы со мной сделаете?

– Увидите.

– А почему никто не возвращается?

– Не хотят, – сказал доктор.

Не позволив Фримену шевельнуться, он ловко воткнул ему в руку иглу шприца и впрыснул тепловатую жидкость.

– Помните, – сказал врач, – общество должно быть защищено от индивидуума.

– Да, – сонно пробормотал Фримен, – но кто защитит индивидуума от общества?

Комната уже расплывалась перед глазами, и ответа он не расслышал. Но не сомневался, что ответ был мудрым, уместным и совершенно правдивым.

Когда к нему вернулось сознание, он увидел вокруг себя широкую равнину. Вставало солнце. Тусклые клочки тумана липли к ногам, а трава под ними была влажной и упругой.

С легким удивлением Фримен обнаружил стоящую справа от него жену. Слева к ноге, чуть вздрагивая, жался Скок. Удивление быстро прошло, ведь где же еще им быть, как не рядом с ним перед битвой.

Туман впереди сложился в фигуры. Они приближались, и Фримен их узнал.

Это враги! Возглавлял процессию его рободинер, нечеловечески поблескивая в утреннем сумраке. Был здесь и Морган, оравший начальнику отдела, что Фримен заслуживает смерти, и Флинн, этот трус, прятал лицо, но наступал. И домохозяйка визжала: «Не пущу его в дом!» А следом шли доктора, дежурные, охранники и за ними – миллионы людей в грубых робах, в нахлобученных на лоб кепках, с туго скатанными газетами в руках.

Фримен уже предвкушал расправу над этими предателями, над этими врагами. И тут возникло сомнение: настоящее ли это все?

Ему представилась тошнотворная картина: одурманенное тело лежит в пронумерованной комнате Академии, пока душа в этой невероятной стране ведет бой с призраками.

Я нормальный!

В момент просветления Фримен понял, что должен бежать. Его предназначение не здесь, не в битве с фантомами. Он должен вернуться в реальный мир. Статус-кво не навсегда. И что будет делать человечество, когда в нем изведут все живое, творческое, имеющее собственное лицо?

Из Академии не уходят? А он уйдет! Фримен схватился с иллюзией и почти ощутил, как распростертое на кушетке тело застонало, шевельнулось.

Но иллюзорная жена схватила его за руку и указала вперед. Иллюзорная собака зарычала на подступающие полчища.

Миг прошел безвозвратно, но Фримен об этом не узнал. Он забыл о своем решении, забыл землю, забыл правду, и капли росы обрызгали его ноги, когда он ринулся в бой.

Жертва из космоса

Замерев от восхищения, Хэдвелл разглядывал планету – чудесный мир зеленых равнин, красных гор и не знающих покоя серо-голубых морей. Аппаратура его корабля быстро собрала информацию и пришла к выводу, что на этой планете человек будет чувствовать себя замечательно. Хэдвелл набрал программу посадки и раскрыл записную книжку.

Он был писателем, автором «Белых теней в поясе астероидов», «Саги о космических далях», «Приключений межпланетного бродяги» и «Териры – планеты тайн».

«Новая планета простирается подо мной, – записал Хэдвелл, – манящая и таинственная, вызов моему воображению. Что найду на ней я, межзвездный скиталец? Какие странные тайны скрывает ее пышный зеленый покров? Что ждет меня? Опасность? Любовь? Исполнение желаний? Найдет ли на ней покой усталый искатель приключений?»

Ричард Хэдвелл – высокий, худощавый, рыжеволосый молодой человек – унаследовал от отца солидное состояние и вложил его в космическую шхуну класса СС. Путешествуя в этом потрепанном кораблике вот уже шесть лет, он писал восторженные книги о местах, где ему довелось побывать. Но восторг этот был фальшивым, потому что чужие планеты щедро одарили его лишь разочарованием.

Как оказалось, аборигены повсюду на удивление тупы и поразительно уродливы. Питаются они какой-то дрянью, а в общении просто невыносимы. Тем не менее Хэдвелл писал о романтических приключениях и не терял надежды когда-нибудь пережить написанное наяву.

На этой прекрасной тропической планете городов не оказалось. Корабль уже садился неподалеку от деревушки, где стояли крытые соломой хижины.

«Может, здесь я найду то, что искал?» – подумал Хэдвелл, когда корабль начал резкое торможение.

В тот день, на рассвете, Катага вместе с дочерью Меле перешел реку по сплетенному из лиан мостку, направляясь к Зубчатой горе собирать цветки фрага. Нигде на Игати фраг не цветет столь обильно, как у подножия Зубчатой горы. Да и может ли быть иначе, ведь это священная гора Фангукари, улыбающегося бога.

Ближе к полудню к ним присоединился Брог, юноша с туповатой физиономией, которого редко интересовало что-либо, кроме собственной персоны.

Высокую и стройную Меле не оставляло предчувствие, что должно случиться нечто очень важное. Она работала словно во сне, двигаясь медленно и мечтательно, а ее длинные черные волосы развевал ветер. Знакомые предметы виделись с удивительной ясностью и казались наполненными новым смыслом. Она бросила взгляд на деревню – кучку крошечных хижин по ту сторону реки – и с любопытством посмотрела дальше, на Вершину, где совершались все игатийские свадьбы, и виднеющееся за ней нежно расцвеченное море.

Меле слыла прелестнейшей девушкой на Игати, что признавал даже старый жрец. Она мечтала о жизни, наполненной захватывающими приключениями, но дни в деревне сменялись с удручающей монотонностью, и ей оставалось лишь собирать цветки фрага под горячими лучами двух солнц. Меле вовсе не считала такое положение дел справедливым.

Ее отец работал энергично, что-то напевая себе под нос. Он знал, что цветки эти скоро перебродят в большом чане, жрец Лаг пробормочет над напитком необходимые молитвы и прольет малую толику перед изображением Фангукари. И когда с формальностями будет покончено, вся деревня, включая собак, приступит к грандиозной попойке.

От таких мыслей работа шла веселее. Между делом Катага принялся обдумывать тонкий и опасный план, который в случае успеха сильно поднял бы его престиж. Подобные размышления тоже были приятны.

Брог выпрямился, вытер лицо концом набедренной повязки и взглянул на небо – не собирается ли дождь.

– Эй! – крикнул он.

Катага и Меле тоже посмотрели на небо.

– Туда! – взвизгнул Брог. – Туда смотрите!

Прямо над их головами медленно снижалось серебристое пятнышко, окруженное сполохами красного и зеленого пламени. Оно росло на глазах, превращаясь в сверкающий шар.

– Пророчество! – благоговейно прошептал Катага. – Наконец-то… после стольких столетий ожидания!

– Скорее в деревню! – воскликнула Меле.

– Подождите, – остановил их Брог. Его лицо стало пунцовым от смущения, он нервно ковырял землю пальцем ноги. – Я первый его увидел?

– Ты – кто же еще? – нетерпеливо подтвердила Меле.

– А раз я его первым увидел, – продолжил Брог, – и тем самым сослужил деревне важную службу, как по-вашему… достаточно ли этого…

Брог хотел того, о чем мечтал каждый игатиец, ради чего работал и о чем молился и ради чего люди поумнее, вроде Катага, задумывали хитроумные планы. Но произносить желаемое вслух считалось неприличным. Впрочем, Меле и Катага все поняли.

– Как ты считаешь? – спросил Катага дочь.

– Полагаю, он заслуживает кое-чего.

Брог возбужденно потер руки:

– Послушай, Меле… ты не сделаешь это сама?

– Но окончательное решение должен принять жрец, – напомнила Меле.

– Пожалуйста! – взмолился Брог. – А вдруг Лаг решит, будто я не готов? Прошу тебя, Катага! Сделай это сам!

Катага посмотрел на застывшее лицо Меле и вздохнул:

– Прости, Брог. Будь мы с тобой одни… Но Меле всегда очень строго соблюдала обычаи. Пусть решает жрец.

Брог огорченно кивнул. Тем временем сверкающий шар опустился еще ниже, направляясь к ровной долине возле деревни. Трое игатийцев подхватили мешки с цветками фрага и заторопились домой.

Когда они дошли до переброшенного через бурную реку подвесного мостика, Катага пропустил вперед Брога, затем Меле. Потом двинулся следом, вынув небольшой кинжал, спрятанный до поры до времени в набедренной повязке.

Как он и ожидал, Меле и Брог не стали оборачиваться – все их внимание уходило на то, чтобы удержать равновесие на этой шаткой, раскачивающейся конструкции. Дойдя до середины мостика, Катага провел пальцами по главному канату и нащупал небольшой разрыв, обнаруженный несколько дней назад. Он быстро полоснул по нему ножом и ощутил, как разошлись волокна. Еще надрез-другой – и канат не выдержит веса человека.

Пока достаточно. Весьма довольный собой, Катага сунул кинжал обратно в набедренную повязку и стал догонять Меле и Брога.

Новость всполошила деревню. Весть о великом событии передавалась из уст в уста, и перед святилищем Инструмента начались импровизированные танцы. Но тут же прекратились, едва из храма Фангукари, прихрамывая, вышел старый жрец.

За долгие годы службы лицо высокого тощего Лага приобрело сходство с благосклонно улыбающимся изображением божества, которому он поклонялся. Его лысую голову венчала украшенная перьями корона жреческой касты. Он тяжело опирался на священный черный жезл.

Его тут же окружила толпа. Рядом со жрецом, с надеждой потирая руки, но не решаясь настаивать на награде, стоял Брог.

– Народ мой, – сказал Лаг, – древнее пророчество Игати свершилось. Как и предсказывала легенда, с небес спустился огромный сверкающий шар. Внутри его, как повествует легенда, окажется существо, похожее на нас, и то будет посланец Фангукари.

Все закивали, не сводя с Лага восхищенных глаз.

– Посланник совершит множество добрых дел – таких, которых еще не видывал никто. И когда он закончит и потребует отдыха, его будет ждать заслуженная награда.

Голос Лага упал до вдохновенного шепота:

– Этой наградой станет то, к чему стремится каждый игатиец, о чем мечтает, о чем молится. Им станет последний дар, который Фангукари шлет тем, кто хорошо служит ему и деревне.

Жрец повернулся к Брогу.

– Ты, Брог, – сказал он, – был первым, кто увидел посланца. Ты хорошо послужил деревне.

Жрец воздел руки:

– Друзья! Считаете ли вы, что Брог должен получить награду, которой жаждет?

Большинство согласилось с тем, что должен. Но тут с недовольным видом вперед выступил богатый купец Васси.

– Это несправедливо, – сказал он. – Мы все работаем для этого долгие годы и делаем богатые пожертвования храму. Брог сделал недостаточно даже для того, чтобы заслужить саму награду. К тому же он низкого происхождения.

– Твои доводы сильны, – согласился жрец. Брог громко простонал. – Но, – продолжил он, – щедрость Фангукари простирается не только на благородных. Даже самый ничтожный может на нее надеяться. И если Брог не будет достойно вознагражден, то не потеряют ли надежду остальные?

Люди одобрительно зашумели, а глаза Брога увлажнились от благодарности.

– На колени, Брог, – велел жрец, и лицо его словно осветилось любовью и добротой.

Брог опустился на колени. Толпа затаила дыхание.

Лаг замахнулся массивным жезлом и изо всех сил обрушил его на череп Брога. То был хороший удар, нанесенный опытной рукой. Брог рухнул, дернулся и замер. Выражение счастья на его лице не поддавалось описанию.

– Как это было прекрасно! – завистливо пробормотал Катага.

Меле сжала руку отца:

– Не волнуйся, папа. Настанет день, и ты тоже получишь свою награду.

– Надеюсь, – ответил Катага. – Но как я могу быть в этом уверен? Вспомни Рии. Не жил еще другой столь же добрый и набожный человек. Бедный старик всю жизнь работал и молил Господа о насильственной смерти. О любой насильственной смерти! И что же? Он скончался во сне! Разве такой смерти он был достоин?

– Всегда можно найти одно-другое исключение.

– Могу назвать хоть дюжину других.

– Постарайся не беспокоиться об этом, отец. Я знаю, что твоя смерть будет прекрасна, как у Брога.

– Да, да… Но если подумать, то Брог умер так просто. – Глаза Катаги вспыхнули. – Мне хотелось бы чего-нибудь по-настоящему великого, мучительного, сложного и восхитительного. Вроде того, что ожидает посланца.

Меле отвернулась.

– Ты слишком многого хочешь, папа.

– Верно, верно, – пробормотал Катага. – Ладно, когда-нибудь…

И он еле заметно улыбнулся. То будет великий день! Умный и смелый человек берет судьбу в свои руки и устраивает себе насильственную смерть, а не влачит дни в покорном ожидании, пока про него вспомнит слабоумный жрец. Называйте это ересью, обзывайте как угодно, но внутренний голос подсказывал Катаге, что человек имеет право умереть столь мучительно и такой смертью, какой пожелает сам… если сумеет завершить задуманное.

Он вспомнил о надрезанном канате, и на душе у него потеплело. Какая удача, что он так и не научился плавать!

– Пойдем, – позвала Меле. – Пора приветствовать посланника.

И они зашагали вслед за остальными к долине, где сел сверкающий шар.

Ричард Хэдвелл откинулся на потертую спинку пилотского кресла и вытер со лба пот. Из корабля только что вышли последние туземцы, и он все еще слышал, как они смеялись и пели, возвращаясь в деревню в вечерних сумерках. Кабина пропахла цветами, медом и вином, и ему все еще чудился отражающийся от серых металлических стен гул барабанов.

Он улыбнулся, о чем-то вспомнив, достал записную книжку и, выбрав ручку, записал:

«Прекрасна Игати, с ее могучими горами и бурными горными потоками, пляжами из черного песка, пышными джунглями и могучими цветущими деревьями в лесах».

Неплохо, подумал Хэдвелл. Сосредоточенно сжав губы, он продолжил:

«Местные жители – симпатичные гуманоиды с коричневатой кожей, гибкие и ловкие. Они приветствовали меня цветами и танцами, выказав много знаков радости и дружбы. Я легко выучил под гипнозом их язык и скоро буду чувствовать себя здесь как дома. Они добродушный и веселый народ, вежливый и учтивый, и беззаботно живут, почти не отрываясь от матери-природы. Какой урок они преподают тебе, Цивилизованный Человек!

Быстро проникаешься симпатией и к ним, и к Фангукари, их благосклонному божеству. Остается лишь надеяться на то, что Цивилизованный Человек, злой гений буйства и разрушений, не доберется сюда и не совратит этот народ с пути радостной уверенности».

Хэдвелл выбрал ручку с более тонким пером и записал:

«Есть здесь девушка по имени Меле, которая…»

Он вычеркнул строчку и написал: «Черноволосая девушка, по имени Меле, несравненная красавица, подошла близко ко мне и заглянула в самую глубину моих глаз…»

Он вычеркнул и это.

Нахмурившись, он испробовал еще несколько вариантов:

«Ее ясные карие глаза обещали такую радость…»

«Ее алый ротик слегка трепетал, когда я…»

«Хотя ее нежная ручка задержалась в моей руке лишь на мгновение…»

Он смял страницу. Это эффект пяти месяцев вынужденного воздержания, решил он. Лучше вернуться к основной теме, а Меле оставить на потом.

Он написал:

«Есть немало способов, при помощи которых благожелательный наблюдатель может помочь этому народу. Но меня охватывает сильное искушение не делать абсолютно ничего из опасения разрушить их культуру».

Закрыв книжку, Хэдвелл посмотрел в иллюминатор на отдаленную деревню, где сейчас горели факелы. Потом снова раскрыл книжку.

«Однако их культура производит впечатление сильной и гибкой. Кое-какая помощь пойдет им только на пользу. И я им охотно помогу».

Он захлопнул книжку и убрал ручки.

На следующий день Хэдвелл принялся за добрые дела. Он обнаружил, что многие игатийцы страдают от болезней, переносимых москитами. Тщательно подобрав антибиотики, он сумел излечить почти всех – кроме самых запущенных случаев. Затем посоветовал осушить стоячие пруды, где размножались москиты.

Когда он пользовал больных, его сопровождала Меле. Прекрасная игатийка быстро освоила простейшие навыки ухода за больными, и Хэдвелл нашел, что ее помощь просто неоценима.

Вскоре в деревне позабыли обо всех серьезных болезнях. Хэдвелл завел привычку проводить дни на солнечном склоне холма неподалеку от Игати, где он отдыхал и работал над книгой.

Настал день, когда Лаг собрал жителей деревни для обсуждения важного вопроса.

– Друзья, – начал старый жрец, – друг наш Хэдвелл свершил для деревни великие благодеяния. Он вылечил наших больных, и теперь они могут жить дальше, дожидаясь дара Фангукари. Но Хэдвелл устал и отдыхает лежа на солнце. Он ждет награды, ради которой явился к нам.

– Будет справедливо, – сказал купец Васси, – если посланец получит заслуженную награду. Пусть жрец возьмет жезл и…

– Зачем же так скупиться? – возразил Джаили, ученик жреца. – Разве посланец Фангукари не заслужил смерти получше? Он достоин большего, чем жалкий удар жезла! Гораздо большего!

– Ты прав, – подумав, признал Васси. – А раз так, то не загнать ли ему под ногти отравленные шипы?

– Может, такая смерть достаточно хороша для купца, – заметил каменотес Тгара, – но не для Хэдвелла. Он заслуживает смерти, достойной вождя! Я вот что придумал. Надо его связать, развести под пятками медленный огонь и постепенно…

– Погодите, – вмешался Лаг. – Посланник заслужил смерть адепта. И поэтому его следует осторожно и крепко взять, отнести к ближайшему большому муравейнику и закопать в нем по самую шею.

Раздались крики одобрения.

– И все время, пока он будет кричать, – добавил Тгара, – мы будем бить в старинные ритуальные барабаны.

– И танцевать в его честь, – сказал Васси.

– И пить за него сколько влезет, – добавил Катага.

Все согласились, что это будет великолепная смерть.

Итак, детали были обговорены и время назначено. Деревню охватил религиозный экстаз. Хижины украсили цветами – все, кроме храма Инструмента, который обычай запрещал украшать. Женщины смеялись и пели, подготавливая поминки. И лишь Меле, непонятно почему, охватила печаль. Опустив голову, она прошла через всю деревню и начала медленно подниматься на холм к Хэдвеллу.

Раздевшись до пояса, Хэдвелл нежился под лучами двух солнц.

– Привет, Меле, – сказал он. – Я слышал барабаны. Что-то намечается?

– Будет праздник, – ответила Меле, присаживаясь рядом.

– Чудесно. Если я загляну, возражений не будет?

Меле посмотрела на него и медленно кивнула. Посланец вел себя строго в соответствии со старинным ритуалом, согласно которому человек делал вид, будто собственные поминки не имеют к нему никакого отношения. У ее соплеменников на такое обычно не хватало духу. Но посланец Фангукари, конечно же, способен соблюдать обычаи строже всех остальных.

– Скоро начнется?

– Через час.

Еще совсем недавно она разговаривала с ним свободно и откровенно, но теперь у нее было тяжело на сердце, а она не понимала причины. Меле робко взглянула на его непривычно яркую одежду и рыжие волосы.

– Приятная новость, – пробормотал Хэдвелл. – Да, очень приятная… – сказал он еще тише.

Полуприкрыв глаза, он любовался прекрасной игатийкой, строгими линиями ее шеи и плеч, черными прямыми волосами и почти физически ощущал исходящий от нее аромат трав. Хэдвелл нервно сорвал травинку.

– Меле, – выдавил он, – я…

Слова замерли у него на губах. Охваченная внезапным порывом, Меле бросилась в его объятия.

– О Меле!

– Хэдвелл! – воскликнула она, прильнув к нему, но тут же резко отстранилась и посмотрела на него с тревогой.

– Что с тобой, милочка? – спросил Хэдвелл.

– Хэдвелл, можешь ли ты еще хоть что-нибудь сделать для деревни? Что угодно. Мой народ будет тебе очень благодарен.

– Конечно могу. Но куда торопиться? Сперва неплохо и отдохнуть.

– Нет! Прошу тебя! – взмолилась Меле. – Помнишь, ты говорил об оросительных канавах? Ты можешь приняться за них прямо сейчас?

– Ну, если ты просишь… Но…

– О мой дорогой!

Меле вскочила. Хэдвелл протянул к ней руки, но она увернулась.

– Некогда! Я должна как можно скорее передать эту новость всей деревне!

Она убежала, а Хэдвеллу осталось лишь удивляться странным нравам туземцев и особенно туземок.

Примчавшись в деревню, Меле нашла жреца в храме, где тот молился о ниспослании ему мудрости. Она быстро рассказала ему о новых планах божьего посланца.

Старый жрец медленно кивнул:

– Церемонию придется отложить. Но скажи мне, дочь моя, почему именно ты сообщила мне новость?

Покраснев, Меле промолчала.

Жрец улыбнулся, но его лицо тут же снова стало суровым.

– Понимаю. Но прислушайся к моим словам, девочка, – не позволяй любви отвратить тебя от великой мудрости Фангукари и от соблюдения наших древних обычаев.

– У меня и в мыслях такого не было! Я просто почувствовала, что смерть адепта для Хэдвелла недостаточно хороша. Он заслуживает большего! Он заслуживает… Ультимата!

– Вот уже шестьсот лет ни один человек не оказался достоин Ультимата, – сказал Лаг. – Никто – с тех самых пор, как герой и полубог В’Ктат спас игатийцев от жутких хуэльв.

– Но у Хэдвелла душа героя! – воскликнула Меле. – Дай ему время, пусть старается! Он докажет!

– Может, и так, – задумчиво отозвался жрец. – Это стало бы величайшим событием для нашей деревни… Но подумай, Меле, ведь на это может уйти вся его жизнь!

– А разве не стоит подождать такого? – спросила она.

Старый жрец стиснул жезл и задумчиво нахмурил лоб.

– Может, ты и права, – медленно произнес он. – Да, наверное, права. – Он неожиданно выпрямился и пристально посмотрел на Меле. – Но скажи мне правду, Меле. Ты действительно желаешь сохранить его для Ультимата? Или всего лишь для себя?

– Он должен умереть такой смертью, какой достоин, – произнесла она безмятежно – и отвела взгляд в сторону.

– Хотел бы я знать, – сказал старик, – что таится в твоем сердце. Мне кажется, ты в опасной близости к ереси, Меле. Ты, которая всегда была в вопросах веры одной из самых достойных.

Меле уже собралась ответить, но тут в храм ворвался купец Васси.

– Скорее! – закричал он. – Иглаи нарушил табу!

Толстый веселый фермер умер ужасной смертью. Он шел, как обычно, от своей хижины к центру деревни мимо старого дерева-колючки, и оно неожиданно рухнуло прямо на него. Колючки пронзили его насквозь. Очевидцы рассказывали, что, прежде чем испустить дух, он стонал и корчился целый час.

Но умер он с улыбкой на лице.

Жрец всмотрелся в толпу, окружившую тело Иглаи. Некоторые украдкой улыбались, прикрывая рты руками. Лаг подошел к дереву и присмотрелся. По окружности ствола были заметны слабые следы пилы, замазанные глиной. Жрец обернулся к толпе.

– Иглаи часто видели возле этого дерева? – спросил он.

– Чаще и не бывает, – ответил другой фермер. – Почитай, каждый день под ним обедал.

Теперь многие заулыбались открыто, гордясь проделкой Иглаи и обмениваясь шуточками.

– А я-то все гадал, чем ему это дерево приглянулось?

– А он не любил есть в компании. Говорил, что в одиночку в него больше влазит.

– Ха!

– А сам потихонечку подпиливал.

– Считай, несколько месяцев ухлопал. Дерево-то твердое.

– Да, котелок у него варил.

– Дайте мне сказать! Он был всего лишь фермер, и никто не назвал бы его набожным. Но помер он славной смертью.

– Послушайте, добрые люди! – крикнул Лаг. – Иглаи совершил кощунство! Только священник имеет право даровать кому-либо насильственную смерть!

– А какое жрецу дело до того, чего он не видел? – пробормотал кто-то.

– Подумаешь, кощунство! – добавил другой. – Иглаи устроил себе великолепную смерть. Вот что важно.

Старый жрец опечаленно отвернулся. Сделанного не вернешь. Если бы он вовремя поймал Иглаи, то фермеру бы не поздоровилось. Иглаи никогда бы не осмелился повторить попытку и умер бы, скорее всего, тихо и мирно у себя в постели в преклонном возрасте. Но сейчас уже слишком поздно. Иглаи ухватил свою смерть за хвост и на ее крыльях уже, наверное, добрался до Рукечанги. А просить Бога наказать Иглаи после смерти бесполезно, потому что этот хитрец и на том свете выкрутится.

– Неужели никто из вас не видел, как Иглаи подпиливал дерево? – спросил Лаг.

Если кто и видел, все равно не признается. Лаг знал, что все они друг друга покрывают. Несмотря на все проповеди, которыми он пичкал жителей деревни с самого раннего детства, они упорно пытались перехитрить жрецов.

И когда только до них дойдет, что незаконная смерть никогда не принесет такого удовлетворения, как смерть заслуженная, заработанная и обставленная священными церемониями?

Он вздохнул. Временами жизнь становится так тяжела.

Через неделю Хэдвелл записал в дневнике:

«Такого народа, как эти игатийцы, я еще не встречал. Сейчас я живу с ними, вместе с ними ем и пью, наблюдаю их обряды. Я знаю и понимаю их. И правда об этом народе просто поразительна, если не сказать больше.

Невероятно, но игатийцы не знают, что такое война! Только представь это, цивилизованный человек! Никогда за всю свою историю они не воевали. Они даже не понимают, что это такое. Приведу пример.

Как-то я попытался объяснить суть войны Катаге, отцу несравненной Меле. Он почесал голову и спросил:

– Говоришь, это когда много одних людей убивают еще больше других людей? Это и есть война?

– Часть ее, – ответил я. – Когда тысячи одних убивают тысячи других.

– В таком случае, – заметил Катага, – многие умрут одновременно и одной смертью?

– Верно, – согласился я.

Он долго раздумывал, потом повернулся ко мне и сказал:

– Плохо, когда много людей умирает в одно время и одинаково. Никакого удовольствия. Каждый должен умереть своей собственной смертью.

Оцени, цивилизованный человек, невероятную наивность такого ответа. Но все же подумай и о несомненной правде, которая кроется под этой наивностью. Правде, которую неплохо бы осознать всем.

Более того, эти люди не ссорятся между собой, у них нет ни кровной вражды, ни преступлений из ревности, ни убийств.

И вот к какому выводу я пришел: этот народ не знает насильственной смерти, за исключением, разумеется, несчастных случаев.

Как жаль, что они происходят здесь столь часто и почти всегда со смертельным исходом. Но я приписываю это дикости окружающей природы и беспечному характеру этих людей. Ни одно из таких происшествий не остается без внимания. Жрец, с которым у меня установились неплохие отношения, удручен их частотой и постоянно предупреждает народ, призывая его к осторожности.

Он хороший человек.

А теперь запишу самую свежую, самую чудесную новость». Хэдвелл глуповато ухмыльнулся, немного помедлил и снова склонился над дневником.

«Меле согласилась стать моей женой! Церемония начнется, как только я закончу эти записи. Празднества уже начались, и к пирушке все готово. Я самый счастливый человек на свете, потому что Меле – красивейшая из девушек. А также и самая необычная.

Она очень заботится о других. Возможно, даже слишком. Она все время настаивала, чтобы я продолжал что-нибудь делать для деревни. И я многое сделал. Я закончил для них оросительную систему, научил выращивать несколько быстрорастущих съедобных растений, показал основы обработки металлов и многое другое – слишком долго перечислять. А она хотела, чтобы я делал еще и еще.

Но с меня хватит. У меня есть право на отдых. Хочу провести долгий томный медовый месяц, а потом годик поваляться на солнышке, заканчивая книгу.

Меле никак не может этого понять и упорно твердит, что я должен продолжать работать. И еще она говорит о какой-то церемонии, связанной с „Ультиматом“ (если я правильно перевел это слово).

Но я сделал достаточно. Я отказываюсь работать – как минимум ближайший год или два.

Церемония „Ультимат“ начнется сразу после нашей свадьбы. Полагаю, это какая-то высокая почесть, которой этот простой народ желает меня одарить. И я на нее согласился.

Наверное, будет очень интересно».

Все жители деревни, возглавляемые старым жрецом, направились к Вершине, где совершались все игатийские свадьбы. Мужчины украсили себя церемониальными перьями, а женщины надели ожерелья из ракушек и разноцветных камешков. Четверо дюжих мужчин в середине процессии тащили какую-то странную конструкцию. Хэдвеллу удалось бросить на нее лишь мимолетный взгляд, но он знал, что ее после торжественной церемонии вынесли из ничем не украшенной хижины с крышей, крытой черной соломой, – из какого-то храма.

На шатком плетеном мостике процессия вытянулась цепочкой. Замыкавший шествие Катага еле заметно улыбнулся и снова украдкой провел ножом по надрезанному канату.

Вершина оказалась узким выступом черной скалы, нависающим над морем. Хэдвелл и Меле стали на краю, лицом к жрецу. Едва Лаг воздел руки, все затаили дыхание.

– О великий Фангукари! – воскликнул жрец. – Возлюби этого человека, Хэдвелла, посланца своего, явившегося к нам с небес в сверкающем шаре и свершившего для Игати столько, сколько не делал еще никто. И возлюби дочь свою Меле. Научи ее любить память о своем муже – и оставаться преданной вере своего племени.

При этих словах жрец многозначительно посмотрел на Меле. И Меле, высоко подняв голову, ответила ему тем же.

– И объявляю я вас, – произнес жрец, – мужем и женой.

Хэдвелл заключил жену в объятия и поцеловал. Люди радостно закричали. Катага лукаво ухмыльнулся.

– А теперь, – сказал жрец, постаравшись придать голосу как можно больше радушия, – я хочу сообщить тебе приятное известие, Хэдвелл. Великое известие!

– Вот как? – отозвался Хэдвелл, неохотно отпуская законную супругу.

– Мы оценили твои дела, – сказал Лаг, – и нашли, что ты достоин… Ультимата!

– Что ж, спасибо, – сказал Хэдвелл.

Жрец взмахнул рукой. Четверо вынесли тот самый странный предмет. Только теперь Хэдвелл смог разглядеть, что это платформа размером с большую кровать, изготовленная из какого-то древнего на вид дерева. К ней были приделаны всевозможные клинья, крюки, заостренные раковины и острые шипы. Имелись и пока пустые чаши, и многочисленные приспособления странной формы, о назначении которых Хэдвелл так и не смог догадаться.

– Вот уже шесть веков, – сказал Лаг, – Инструмент не выносили из храма. Шесть веков со времен героя-бога В’Ктата, в одиночку спасшего народ Игати от уничтожения. И вынесли его ради тебя, Хэдвелл.

– Нет, я недостоин подобной чести, – сказал Хэдвелл.

Толпа одобрительно загудела, оценив его скромность.

– Поверь мне, – искренне произнес Лаг, – ты достоин. Принимаешь ли ты Ультимат, Хэдвелл?

Хэдвелл взглянул на Меле, но не смог понять выражение ее прекрасного лица. Потом перевел взгляд на жреца. Лицо Лага было бесстрастным. Толпа хранила гробовое молчание. Хэдвелл посмотрел на Инструмент. Чем-то он ему не понравился. В его голове начало зарождаться сомнение.

Может, он неправильно оценил этих людей? В некие древние времена Инструмент явно использовали для пыток. Эти клинья и крючки… Но для чего предназначены остальные детали? Напряженно размышляя, Хэдвелл постарался представить – и содрогнулся. Толпа перед ним сбилась в плотную массу. За спиной узкий выступ скалы и трехсотметровый обрыв. Хэдвелл снова посмотрел на Меле.

Выражение любви и преданности на ее лице было несомненным.

Взглянув на жителей деревни, он увидел, как они за него переживают. Да что он, собственно, разволновался? Разве могут они причинить ему зло после всего, что он для них сделал?

Наверняка Инструмент имел чисто символическое применение.

– Я принимаю Ультимат, – сказал Хэдвелл жрецу.

Толпа завопила, и ее восторженный рев эхом разнесся по горам. Его тут же обступили, улыбались, пожимали руки.

– Церемония свершится сразу же, – объявил жрец. – В деревне, перед статуей Фангукари.

Все тут же направились обратно. Впереди шел жрец, а Хэдвелл с женой в середине. Меле с самого начала так и не произнесла ни слова.

Все молча прошли по качающемуся мостику. На другом берегу туземцы еще плотнее обступили Хэдвелла, что вызвало у него легкий приступ клаустрофобии.

«Не будь я убежден в их природной доброте, – подумал Хэдвелл, – обязательно бы встревожился».

Впереди показались деревня и алтарь Фангукари. Жрец торопливо направился к алтарю.

Неожиданно раздался вопль. Все обернулись и помчались к мостику.

На берегу Хэдвелл увидел, что произошло. Катага шел последним, и, когда он добрался до середины, центральный канат неожиданно оборвался. Катага успел ухватиться за обрывок более тонкого каната, но продержался недолго. Все увидели, как его руки ослабели, разжались и он упал в реку.

Хэдвелл застыл, потрясенный увиденным. Ясно, словно в кошмарном сне, он видел, как летит вниз Катага с храброй улыбкой на губах, как бурлит вода, покрывая белой пеной острые камни.

Беднягу ждала верная и жуткая смерть.

– Он умеет плавать? – спросил Хэдвелл жену.

– Нет, – ответила Меле. – Он отказался учиться. Ах, отец! Как ты мог!

Бешеный поток пугал Хэдвелла даже больше, чем пустота космоса. Но отец его жены в опасности. Надо действовать.

И он бросился вниз головой в ледяную воду.

Катага почти потерял сознание, когда до него добрался Хэдвелл, так что ему повезло и игатиец не стал сопротивляться, когда Хэдвелл схватил его за волосы и отчаянно устремился к ближайшему берегу. Близкому, но недостижимому. Поток уносил их вдаль, то окуная с головой, то вышвыривая на поверхность. Отчаянным усилием Хэдвелл ухитрился избежать торчавших из-под воды скал. Но впереди виднелись новые.

Туземцы с криками бежали вдоль берега. Быстро теряя силы, Хэдвелл снова устремился к берегу. Его ударило о подводный камень, и пальцы, вцепившиеся в волосы Катаги, начали слабеть. Игатиец немного пришел в себя и стал сопротивляться.

– Не сдавайся, старина, – выдохнул Хэдвелл.

Мимо проносился берег. Их протащило всего метрах в трех, потом отнесло снова.

Вложив остаток сил в последнее отчаянное усилие, он ухватился за нависшую над водой ветку и сумел продержаться, борясь с бешеным потоком, пока туземцы со жрецом во главе не вытащили их на берег.

Их отнесли в деревню. Отдышавшись, Хэдвелл повернулся к Катаге и слабо улыбнулся.

– Еле вывернулись, старина, – сказал он.

– Подлец! – процедил Катага, плюнул на Хэдвелла и зашагал прочь.

Спаситель уставился ему вслед, недоуменно почесывая затылок.

– Должно быть, головой обо что-то стукнулся, – заметил он. – Ну так что там с Ультиматом?

Туземцы угрожающе надвинулись на него.

– Ишь, Ультимата ему захотелось!

– Какова скотина!

– Вытащил бедного Катагу из воды, и еще наглости хватает…

– Своему же тестю полез жизнь спасать!

– Такая свинья, – подвел итог купец Васси, – даже и мечтать о смерти права не имеет, будь он проклят!

Хэдвеллу показалось, что все они внезапно сошли с ума. Он немного неуверенно поднялся и обратился к жрецу:

– Что это с ними?

Лаг пристально вгляделся в него преисполненным скорби взором, сжал губы так, что они побелели, и промолчал.

– Разве церемонии не будет? – уныло спросил Хэдвелл.

– Ты действительно заслужил ее, – ответил жрец. – Если кто и заслуживал Ультимата, так это ты, Хэдвелл. На мой взгляд, ты должен был получить свое, хотя бы просто из справедливости. Но сейчас речь идет о чем-то большем, чем абстрактная справедливость. Это принципы милосердия и сострадания, которые дороги Фангукари. Если исходить из них, то ты, Хэдвелл, совершил ужасный и бесчеловечный поступок, вытащив из реки несчастного Катагу. Боюсь, простить тебя невозможно.

Хэдвелл потерял дар речи. Очевидно, существовал запрет спасать упавших в воду. Да откуда же ему было о нем знать? И неужели такая мелочь способна перевесить все, что он для них сделал?

– Но хоть какой-то церемонии я достоин? – взмолился он. – Я люблю ваш народ, я хочу жить с вами. Наверняка можно что-то сделать.

Глаза старого жреца затуманились от сострадания. Он покрепче ухватил жезл и начал его поднимать.

Но его остановил рев возмущенной толпы.

– Тут я бессилен, – признался жрец. – Покинь нас, фальшивый посланец. Покинь нас, о Хэдвелл, – ты не заслуживаешь даже смерти!

– Ну и ладно! – рявкнул Хэдвелл, внезапно разозлившись. – Черт с вами, грязные дикари! Ноги моей здесь больше не будет, хоть на коленях просите. Ты со мной, Меле?

Девушка нерешительно заморгала, посмотрела на Хэдвелла, потом на жреца. Наступила мертвая тишина.

– Помни о своем отце, Меле, – негромко произнес Лаг. – Помни о вере своего народа.

Меле гордо задрала маленький подбородок.

– Я знаю, каков мой долг, – заявила она. – Пойдем, дорогой Ричард.

– Вот и хорошо, – отозвался Хэдвелл и зашагал вместе с Меле к кораблю.

Старый жрец с отчаянием смотрел им вслед.

– Меле! – крикнул он дрогнувшим голосом.

Но Меле не обернулась. Лаг увидел, как она вошла в корабль. Захлопнулся люк.

Через несколько минут серебристую сферу окутало красное и голубое пламя. Шар поднялся, набрал скорость, превратился в пятнышко и исчез.

По щекам смотревшего в небо жреца катились слезы.

Несколько часов спустя Хэдвелл сказал:

– Дорогая, я отвезу тебя на Землю, свою родную планету. Тебе там понравится.

– Знаю, что понравится, – прошептала Меле, глядя в иллюминатор на сверкающие точки звезд.

Где-то среди них был и ее дом, потерянный для нее навсегда. Она уже затосковала по нему, но другого выбора не было. По крайней мере для нее. Женщина всегда идет вслед за мужчиной, которого любит. И женщина, любящая горячо и искренне, никогда не потеряет веры в своего мужа.

А Меле верила в Хэдвелла.

Она нащупала укрытый в ее одежде крошечный кинжал в ножнах. Кончик его был смазан ядом, вызывающим особо мучительную и медленную смерть. Это была ее семейная реликвия, которой можно было воспользоваться лишь тогда, когда поблизости нет жреца, и только ради того, кого любишь больше всего.

– Нечего терять время даром, – сказал Хэдвелл. – С твоей помощью я совершу великие дела. Ты будешь гордиться мною, милая.

Меле знала, что он говорит искренне. Когда-нибудь, подумала она, Хэдвелл искупит грех, который он совершил по отношению к ее отцу. Он обязательно совершит нечто великое. Быть может, сегодня, а может, завтра или в следующем году. И тогда она подарит ему самое большое сокровище, которым женщина может одарить мужчину.

Мучительную смерть.

Двойная выплата

Эверетт Бартольд весьма ответственно подошел к страхованию жизни. Сначала навел все возможные справки, уделяя особое внимание пунктам о невыполнении условий договора, сознательном обмане, временно́м мошенничестве и страховом покрытии. Проверил, насколько тщательно компании проводят расследования перед тем, как выплатить полагающуюся сумму. И во всех подробностях разузнал о двойной выплате (эта тема весьма его интересовала).

Изучив все материалы, Бартольд занялся поисками подходящей страховой компании. В конце концов его выбор пал на «Межвременну́ю страховую корпорацию», чей главный офис располагался в Хартфорде в настоящем. У корпорации также имелись представительства в Нью-Йорке 1959-го, Риме 1530-го и Константинополе 1126-го. Таким образом они предоставляли страховку на все доступные для путешествий периоды. Что для Бартольдовых планов было немаловажно.

Перед тем как оформить полис, Бартольд обсудил все с женой. Мэвис Бартольд была стройной, красивой и непоседливой особой, капризной, с осторожными кошачьими повадками.

– Ничего не получится, – заявила она с ходу.

– План надежнее некуда, – спокойно ответил Бартольд.

– Тебя запрут в каталажку пожизненно.

– А вот и нет, – уверил жену Бартольд. – Все стопроцентно получится… если ты поможешь.

– Тогда я стану соучастницей, – возразила Мэвис. – Нет уж, дорогой.

– Милая, помнится, ты хотела себе шубу из настоящего марсианского скарта. А скарт, как мне известно, животное очень редкое.

Глаза у миссис Бартольд заблестели. Проницательный Эверетт метко попал в уязвимое место.

– К тому же мне подумалось, – продолжал Бартольд как бы между прочим, – что ты не прочь покататься на новом гиперреактивном «даймлере», заполучить гардероб от Летти Дет, а также ожерелье из руумов, виллу на венерианской Ривьере и…

– Довольно, дорогой!

Миссис Бартольд ласково поглядела на своего предприимчивого мужа. Она давно подозревала, что в этом замухрышке бьется отважное сердце. Коротышка Бартольд уже начал лысеть, у него было совершенно заурядное лицо, а взгляд за стеклами очков в роговой оправе казался мягким. Но внутри его обитал дух, вполне достойный мускулистого верзилы-пирата.

– Значит, ты уверен, что все получится?

– Абсолютно уверен. Если только ты сделаешь, как я скажу, попридержишь свой прекрасный драматический талант и не будешь переигрывать.

– Да, дорогой, – согласилась миссис Бартольд, мысленно любуясь мерцающими руумами и поглаживая мягкий скартовый мех.

Бартольд занялся последними приготовлениями: отправился в лавочку, которая в витрине выставляла одно, а торговала совершенно другим. Оставив там несколько тысяч долларов, он вышел на улицу с коричневым чемоданчиком под мышкой. Расплатился за него Бартольд мелкими купюрами, которые копил несколько лет. Отследить их было невозможно, как и содержимое чемоданчика.

Бартольд оставил чемоданчик в камере хранения и, сделав глубокий вдох, двинул в офис «Межвременной страховой корпорации».

Полдня его проверяли всевозможные врачи. Потом он заполнял всевозможные бланки. И вот наконец его привели в кабинет начальника местного отделения, мистера Гринса.

Гринс оказался крупным обходительным мужчиной. Он быстро прочел Бартольдово заявление, то и дело кивая.

– Прекрасно, прекрасно. Кажется, все в порядке. Кроме одного.

– Чего же? – удивился Бартольд, у которого вдруг сердце заколотилось как бешеное.

– Дополнительная страховая защита. Может, хотите страховку на случай пожара или кражи? Профессиональной ответственности? Несчастного случая или болезни? Мы можем застраховать от чего угодно, начиная с мушкетной пули и заканчивая неприятными, но рядовыми ситуациями вроде обычной простуды.

– А-а… – ответил Бартольд, чей пульс пришел в норму. – Нет, спасибо. В настоящий момент меня интересует только страхование жизни. По долгу службы мне необходимо совершать путешествия во времени, и я бы хотел обеспечить жене достойную защиту на случай непредвиденной ситуации.

– Разумеется, сэр, – кивнул Гринс. – Тогда все в порядке. Вам понятны различные условия, перечисленные в этом полисе?

– Вроде да, – ответил Бартольд, который несколько месяцев скрупулезно изучал типовые договоры «Межвременной страховой».

– Полис действителен на время жизни застрахованного, – пояснил Гринс. – А продолжительность этой жизни измеряется исключительно индивидуальным физиологическим временем. Полис покрывает тысячу лет до и после настоящего. Но не далее. Слишком уж велики риски.

– Дальше я никогда и не решился бы забраться, – заверил его Бартольд.

– В полис входит стандартный пункт о двойной выплате. Вам понятен этот пункт и изложенные в нем условия?

– Вроде да, – сказал Бартольд, который знал этот пункт наизусть.

– Тогда все готово. Подпишите здесь. И здесь. Спасибо, сэр.

– Это вам спасибо, – ответил Бартольд, причем совершенно искренне.

Бартольд вернулся к себе в офис (работал он менеджером по продажам в «Альпро мануфакчуринг, игрушки для детей и взрослых») и с ходу объявил, что ему нужна командировка в прошлое.

– Наши временны́е продажи никуда не годятся, – пояснил он. – Я лично туда отправлюсь и займусь этим делом.

– Чу́дно! – воскликнул мистер Карлайл, президент «Альпро мануфакчуринг». – Эверетт, я уже давно на это надеялся.

– Знаю, мистер Карлайл. Но решение я принял только что. Скатайся-ка ты туда, сказал я себе, и выясни, что там творится. Все подготовил и готов тронуться в путь.

– Вы лучший менеджер по продажам, какой только у нас был, Эверетт, – похлопал мистер Карлайл Бартольда по плечу. – Очень рад, что вы решились.

– Я тоже рад, мистер Карлайл.

– Задайте им там жару! Кстати говоря… – Карлайл хитро улыбнулся. – Могу подсказать адресок в Канзас-Сити тысяча восемьсот девяносто пятого, вам, может, будет интересно. Таких уже давно не строят. А в Сан-Франциско тысяча восемьсот сорокового я знаю одно местечко…

– Нет, сэр, спасибо.

– Сугубо деловая поездка, да, Эверетт?

– Да, сэр, – целомудренно улыбнулся Бартольд. – Сугубо деловая.

Все было готово. Бартольд зашел домой, собрался и в последний раз проинструктировал жену.

– Помни, – наставлял он Мэвис, – в нужный момент притворись удивленной, но никаких нервных срывов. Ты должна быть растерянной женщиной, а не психопаткой.

– Знаю! – рассердилась Мэвис. – Ты меня за дуру, что ли, держишь?

– Нет, милая. Просто ты и правда обычно выжимаешь из ситуации все возможные эмоции. Тут важно дотянуть. Но не переиграть.

– Зайчик, – тихо-тихо сказала миссис Бартольд.

– Да?

– Как думаешь, можно мне купить один малюсенький руумчик прямо сейчас? Только один, чтобы утешаться в ожидании…

– Нет! Ты что, хочешь, чтобы нас сразу раскусили? Черт подери, Мэвис…

– Ладно. Я просто спросила. Удачи тебе, дорогой.

– Спасибо, дорогая.

Они поцеловались на прощание, и Бартольд уехал.

Он забрал из камеры хранения коричневый чемоданчик. Потом поймал вертушку и полетел в главный салон «Темпорал моторс». Внимательно изучив все модели, выбрал флиппер класса А с неограниченными возможностями и расплатился наличкой.

– Вы не пожалеете, сэр, – обещал продавец, убирая ценник с новенькой машины. – У этой крошки отменная мощность! Двойной импеллер. Полный контроль в любом году. Точно не попадете в стазис.

– Прекрасно, – сказал Бартольд. – Тогда я просто сяду в него и…

– Давайте помогу с багажом, сэр. Вы знаете, что в соответствии с вашим временны́м пробегом начисляется федеральный налог?

– Знаю, – кивнул Бартольд, осторожно укладывая коричневый чемоданчик на заднее сиденье флиппера. – Спасибо большое. Я просто сяду и…

– Хорошо, сэр. Хронометр обнулен, он будет записывать все ваши прыжки. Вот список временны́х зон, куда официально запрещено забираться. Еще один такой прикреплен к панели управления. Там отмечены периоды, когда шли крупные войны или случались катастрофы, а также указаны точки временны́х парадоксов. Посещение такой зоны карается по закону. Все посещения будут фиксироваться хронометром.

– Знаю.

Бартольд занервничал. Конечно же, продавец ничего не подозревает. Но зачем тогда все бубнит о нарушении закона?

– Я обязан проинформировать вас обо всех правилах, – жизнерадостно сказал продавец. – Еще, сэр, существует дополнительное ограничение для прыжков – срок в тысячу лет. Забираться дальше можно только с письменным разрешением от Госдепартамента.

– И очень правильно, – поддакнул Бартольд, – моя страховая компания уже известила меня об этом.

– Тогда все, сэр. Приятного путешествия! Вы увидите, этот флиппер прекрасно подходит как для деловых поездок, так и для развлечения. Собираетесь ли вы прокатиться по неровным дорогам Мехико тысяча девятьсот тридцать второго или по влажным тропическим канадским лесам две тысячи триста восьмого – ваш флиппер вас не подведет.

Бартольд улыбнулся деревянной улыбкой, пожал продавцу руку и залез во флиппер. Закрыл дверь, пристегнулся, завелся, а потом, стиснув зубы, наклонился вперед, выставил нужные настройки.

И нажал кнопку стартера.

Флиппер погрузился в серое ничто. На мгновение Бартольд отчаянно запаниковал, но потом справился с собой и даже испытал резкий душевный подъем.

Наконец-то он на пути к богатству!

Флиппер увяз в непроглядной серости, как в бесконечном тумане. Бартольд думал о том, что сейчас мимо проносятся годы, бесформенные и бесконечные. Серый мир, серая вселенная…

Но не время философствовать. Бартольд отпер коричневый чемоданчик и вытащил пачку распечаток. Эти бумаги подготовило для него временно́е сыскное агентство – полную историю семейства Бартольдов, вплоть до самых древних его представителей.

Эверетт очень долго изучал эти бумаги. Для осуществления плана ему требовался еще один Бартольд. Но не любой. Это должен быть мужчина, тридцати восьми лет от роду, неженатый, не поддерживающий тесные отношения с семьей, без близких друзей и важной работы. Лучше всего вообще безработный.

Такой Бартольд, которого бы никто не хватился и не стал разыскивать.

Поэтому из списка исключались тысячи Бартольдов. В большинстве своем мужчины-Бартольды к своим тридцати восьми годам уже были женаты. Кое-кто до этого возраста вообще не дожил. Другие, не успевшие обзавестись женой или невестой, поддерживали тесные отношения с семьей или друзьями. Некоторые, без семьи и друзей, были важными персонами, чье исчезновение не прошло бы незамеченным.

Отбраковав кучу Бартольдов, Бартольд получил всего несколько кандидатов. Их-то он и собирался проверить в надежде найти такого, который бы отвечал всем требованиям…

«Если только такой Бартольд существует», – засомневался Бартольд, но тут же запретил себе об этом думать.

Наконец серость рассеялась. Эверетт выглянул из флиппера и понял, что находится на мощенной брусчаткой улице. Мимо пропыхтел непривычного вида высокий автомобиль, за рулем сидел мужчина в соломенной шляпе.

Нью-Йорк 1912-го.

Первым в списке значился Джек Бартольд по прозвищу Забияка Джек, типографский рабочий, который любил бегать за юбками, но не любил сидеть на одном месте. В 1902-м Джек бросил жену с тремя детьми в Шайенне и возвращаться к ним не собирался. То есть никаких семейных уз – то, что надо. Забияка Джек послужил в армии под началом генерала Першинга, а потом вернулся к своему ремеслу. Переходил из типографии в типографию, нигде подолгу не задерживаясь. И теперь в свои тридцать восемь работал где-то в Нью-Йорке.

Бартольд принялся проверять нью-йоркские типографии, начав с района Бэттери. В одиннадцатой по счету, на Уотер-стрит, он и нашел Бартольда.

– Вам нужен Джек Бартольд? – переспросил пожилой хозяин типографии. – Конечно, вон он. Эй, Джек! Тут с тобой один человек хочет повидаться!

Сердце у Бартольда забилось быстрее. Из темного угла вышел мужчина.

– Я Джек Бартольд, – хмуро представился он. – Чего надо?

Бартольд посмотрел на своего предка и печально покачал головой. Этот Бартольд точно не годился.

– Ничего. Ничего не надо, – Эверетт быстро повернулся и вышел.

Забияка Джек, толстяк ростом в пять футов восемь дюймов и весом в двести девяносто фунтов, недоуменно почесал затылок.

– И что это было, черт подери? – спросил он.

Старый начальник типографии только плечами пожал.

Эверетт вернулся во флиппер и заново установил настройки. «Какая жалость, – подумал он, – но толстяк точно не подойдет».

Следующую остановку Бартольд сделал в Мемфисе 1869-го. Он облачился в подходящий наряд, отправился в отель «Дикси белль» и справился у портье о Бене Бартольдере.

– Что ж, сэр, – с южным выговором протянул учтивый старик за стойкой, – его ключ на месте, из чего я заключаю, что сам он вышел. Скорее всего, вы найдете его в салуне на углу, в компании других поганцев-северян.

Пропустив оскорбление мимо ушей, Бартольд отправился в салун.

Еще только смеркалось, но уже вовсю горели газовые фонари. Кто-то бренчал на банджо, возле длинного отделанного красным деревом бара было не протолкнуться.

– Где мне найти Бена Бартольдера? – спросил Бартольд у бармена.

– Там он, – протянул бармен, – вместе с другими янки.

Бартольд подошел к длинному столу в углу салуна. Там толпились безвкусно разодетые мужчины и разрисованные женщины. Мужчины, по всей видимости, были торговцами-северянами, крикливыми и самоуверенными привередами. А женщины – южанками. Но Бартольд решил, что это их дело.

Нужного человека он заметил сразу. Перепутать Бена Бартольдера было ни с кем нельзя.

Он выглядел точь-в-точь как Эверетт Бартольд.

Это-то Бартольду и требовалось.

– Мистер Бартольдер, – сказал он, – можно перемолвиться с вами словечком наедине?

– Почему бы нет, – согласился Бен Бартольдер.

Бартольд отвел своего предка к свободному столику. Тот уселся напротив, внимательно оглядел Эверетта и сказал:

– Сэр, мы с вами странным образом похожи.

– Именно. Отчасти поэтому я здесь.

– А еще почему?

– Сейчас объясню. Выпить не желаете?

Бартольд сделал заказ. Он подметил, что Бен держит правую руку под столом, и решил, что у него, возможно, там «дерринджер». Во времена Реконструкции Юга северянам приходилось держать ухо востро.

Официант принес напитки, и Бартольд сказал:

– Перейду прямо к делу. Что скажете, если я предложу вам разжиться весьма солидным состоянием?

– Кто же тут откажется?

– Даже если при этом придется отправиться в долгое и трудное путешествие?

– Я от самого Чикаго сюда дошел, – ответил Бен. – Пойду и дальше.

– А если придется при этом нарушить парочку законов?

– Вот увидите, сэр, Бен Бартольдер на все готов, если на кону крупная сумма. Но кто вы такой и что, собственно, предлагаете?

– Здесь это обсуждать не будем, – сказал Бартольд. – Где можно побеседовать без посторонних?

– В отеле, в моем номере.

– Тогда пойдемте.

Они встали. Бартольд бросил взгляд на правую руку Бена и задохнулся от изумления.

Правой руки у Бенджамина Бартольдера не было.

– Потерял ее при Виксберге, – пояснил Бен, заметив ошеломленный взгляд Бартольда. – Но это неважно. Я и одной рукой кого угодно завалю и хорошенько отделаю!

– Уверен, так оно и есть, – кивнул слегка опешивший Бартольд. – Сэр, я восхищаюсь вашей силой духа. Погодите минуточку. Я… я сейчас вернусь.

Бартольд выскочил из салуна, распахнув раскачивающиеся барные двери, и направился прямиком к флипперу. «Какая жалость, – подумал он, выставляя настройки. – Бенджамин Бартольдер прекрасно бы подошел».

Но увечный в его план никак не вписывался.

Следующей остановкой была Пруссия 1676-го. Бартольд, который с помощью гипнокурса выучил немецкий, подобрал себе подходящую по стилю и расцветке одежду и вышел на улицы Кенигсберга искать Ганса Барталера.

Время уже перевалило за полдень, но улицы почему-то были безлюдны, везде царила зловещая тишина. Наконец Бартольд наткнулся на монаха.

– Барталер? – переспросил монах. – А, вы про старого Отто, портного! Так он, добрый господин, теперь в Равенсбурге живет.

– Это, наверное, отец, – ответил Бартольд. – А мне нужен Ганс Барталер, его сын.

– Ганс… Конечно! – Монах закивал, а потом озадаченно посмотрел на Бартольда. – Но вы точно ищете именно его?

– Совершенно точно. Можете подсказать дорогу?

– Вы найдете Ганса в соборе, – ответил монах. – Идемте, я и сам туда направляюсь.

Шагая следом за монахом, Бартольд гадал, не закралась ли в его данные ошибка. Тот Барталер, которого он разыскивал, был отнюдь не священником, а наемным солдатом, сражавшимся в разных уголках Европы. Такого человека в собор не заманишь, если только (Бартольд внутренне содрогнулся) Барталер не ударился в религию, а в записи это не попало.

«Только не это, – горячо взмолился Бартольд. – Тогда все зря».

– Вот мы и пришли, добрый господин, – сказал монах, останавливаясь возле головокружительно высокого здания. – А вот и Ганс Барталер.

Бартольд взглянул. На ступенях собора сидел мужчина в лохмотьях. Перед ним валялась бесформенная старая шляпа, а в ней поблескивали два медяка и лежала хлебная корка.

– Нищий, – брезгливо проворчал Бартольд.

И все же…

Он присмотрелся: бессмысленный взгляд, отвисшая челюсть, кривящиеся губы.

– Такая жалость, – вздохнул монах. – Ганса Барталера шведы ранили в голову в сражении при Фербеллине, он так и не оправился, бедняга.

Бартольд кивнул, оглядывая пустую площадь перед собором и безлюдные улицы.

– А где все?

– Добрый господин, вы разве не знаете? Все, кроме нас с ним, бежали из Кенигсберга. Чума!

Содрогнувшись, Бартольд помчался по пустым улицам назад, к своему флипперу и своим антибиотикам, подальше отсюда – в любой другой год.

С тяжелой душой и скверным предчувствием Бартольд погрузился еще дальше в прошлое – на этот раз в Лондон 1595-го. В таверне «Маленький вепрь» рядом с Хартфордским крестом он справился о Томасе Бартале.

– А зачем вам надобен Барталь? – спросил трактирщик на таком ужасном английском, что Бартольд едва его понял.

– У меня к нему дело, – ответил Эверетт на усвоенном после гипнокурса староанглийском.

– Да неужели? – Трактирщик внимательно осмотрел его роскошный наряд.

Шумную таверну с низким потолком освещали только две никудышные сальные свечки. Завсегдатаи (с виду совершеннейшая голытьба) собрались вокруг Бартольда и теперь наступали на него с оловянными кру́жками в руках, хотя Бартольд заметил, что среди лохмотьев поблескивает и кое-что поострее.

– Доносчик, значит?

– И что, так его и растак, доносчику здесь надобно?

– Может, голова ему тяжела?

– Это уж точно, раз посмел заявиться сюда в одиночку.

– Да еще выспрашивает о бедолаге Томе Бартале не у кого-нибудь, а у нас!

– Уж мы-то ему, братия, подмогнем!

– Да, еще как подмогнем!

На глазах ухмыляющегося трактирщика оборванцы, размахивая кружками, словно молотками, оттеснили Бартольда от окон в свинцовых перелетах и приперли к стенке. Только тут он наконец понял, какую угрозу для него представляет эта толпа разнузданных негодяев.

– Никакой я не доносчик! – воскликнул Эверетт.

– Да черта с два! – Толпа напирала, тяжелая кружка ударила в дубовую стену возле его головы.

Неожиданно Бартольда осенило, и он сдернул украшенную пером шляпу:

– Взгляните на меня!

Оборванцы замерли и уставились на него, разинув рты от изумления.

– Дак это ж Том Барталь как он есть! – воскликнул один.

– Но Том никогда не говорил, что у него есть брат, – возразил другой.

– Мы близнецы, – торопливо пояснил Бартольд, – нас разлучили сразу после рождения. Я рос в Нормандии, Аквитании и Корнуолле. И только месяц назад узнал, что у меня есть брат-близнец. Хочу с ним встретиться.

Для англичан из шестнадцатого века это была вполне правдоподобная история, да и сходство бросалось в глаза. Бартольда усадили за стол и поставили перед ним кружку с элем.

– Опоздал ты, малой, – сказал какой-то древний одноглазый попрошайка. – Том был ладный да смекалистый конский тать…

Бартольд понял, что речь идет о конокрадстве.

– …но повязали его в Эйлсбери, судили, изверги, и признали виновным. Не свезло.

– И каково наказание? – спросил Бартольд.

– Суровое, – отозвался коренастый громила. – Вздернут Тома сегодня у Чертовкиной могилы!

Бартольд на мгновение замер, а потом спросил:

– А мы с братом действительно похожи как две капли воды?

– Истинно так! – воскликнул трактирщик. – Диво дивное! И личина, и рост, и сложенье – все то же!

Остальные закивали. И Бартольд, почуяв успех, решил рискнуть по-крупному. Ему позарез необходим был Том Барталь!

– Послушайте, братия, – сказал он. – Ни доносчики вам не по нраву, ни лондонские законы, так? Во Франции меня считают богачом. Хотите отправиться туда со мной и жить по-баронски? Спокойно – я так и знал, что хотите. Это можно устроить. При условии, что и брата прихватим.

– Но как? – поинтересовался дюжий лудильщик. – Его ж нонче вздернут!

– Вы разве не мужчины? – повысил голос Бартольд. – Разве оружия у вас нет? Неужели вы не осмелитесь броситься в схватку ради богатства и сытой жизни?

Толпа разразилась одобрительными выкриками.

– Я так и знал, что осмелитесь. И справитесь! Всего-то и надо, что следовать моим указаниям.

У Чертовкиной могилы толпа собралась небольшая: казнили-то одного-единственного типа, да и то не бог весть кого. Но хоть какое, а развлечение, и, когда запряженный лошадьми тюремный фургон загромыхал по булыжной мостовой и остановился перед виселицей, народ закричал в предвкушении.

– Вон он, Том, – прошептал давешний лудильщик, стоявший в толпе с краю. – Видишь его?

– Кажется, да, – ответил Бартольд. – Подберемся поближе.

Вместе с пятнадцатью сподвижниками они протолкались к виселице и встали вокруг нее. Палач уже установил подставку и теперь проверял, крепко ли держится веревка, глядя на толпу сквозь прорези в черном капюшоне. Двое констеблей поднялись с Томом Барталем по ступеням, подвели его к петле, потянулись к веревке…

– Готов? – спросил трактирщик у Бартольда. – Эй! Ты готов?

Бартольд с отвисшей от изумления челюстью таращился на приговоренного. Том Барталь был в точности на него похож – за исключением одной детали.

Его щеки и лоб покрывали огромные оспины.

– Пора, – торопил трактирщик. – Ты готов, добрый сэр? Готов? Эй!

Обернувшись, трактирщик увидел, как шляпа с пером исчезает в переулке.

Он рванулся было в погоню, но внезапно замер. С виселицы донеслось шипение, приглушенный вопль, глухой стук. Когда трактирщик снова повернулся, шляпы уже нигде не было.

Глубоко опечаленный Эверетт Бартольд вернулся к флипперу. Человек с обезображенным лицом для его плана тоже не годился.

Сидя в машине, Бартольд хорошенько все обдумал. Скверно, очень скверно. Поиски довели его аж до средневекового Лондона, но подходящий Бартольд так и не найден. А тысячелетний рубеж уже почти достигнут.

Дальше нельзя…

Во всяком случае, законным образом.

Но преступления нет, если нет доказательств. Не может Эверетт теперь повернуть – и не повернет!

Должен же где-то в прошлом отыскаться годный Бартольд!

Бартольд вынул из коричневого чемоданчика и маленькое тяжелое устройство. В его настоящем пришлось выложить за эту штуковину несколько тысяч долларов. Но теперь ставка несоизмеримо выше.

Бартольд аккуратно настроил прибор и вставил его в хронометр.

Теперь он может отправиться куда пожелает, даже в первобытные времена. Хронометр такое путешествие не зафиксирует.

Бартольд установил дату. И тут на него нахлынуло одиночество. Страшно было превышать тысячелетний рубеж. На мгновение Эверетт задумался, не бросить ли все это сомнительное предприятие, не вернуться ли в безопасное настоящее, к жене, на службу.

Но он собрал волю в кулак и ткнул в кнопку стартера.

И оказался в Англии 662-го, рядом с древней крепостью Мэйден-Касл. Укрыв флиппер в зарослях, Бартольд облачился в простое одеяние из грубой льняной ткани и зашагал по дороге в сторону крепости, которая темнела в отдалении на холме.

Мимо прошли какие-то солдаты, волоча за собой телегу. Бартольд успел заметить в телеге желтый балтийский янтарь, красную галльскую керамику и даже подсвечник (по всей видимости, итальянский). «Определенно, разграбили какой-то городишко», – решил Бартольд. Он хотел было расспросить солдат, но они посмотрели на него так свирепо, что он обрадовался, что сам избежал допроса.

Дальше попались двое обнаженных до пояса мужчин, которые громко читали нараспев что-то на латыни. Шедший сзади хлестал того, что спереди, жуткой многохвостой кожаной плетью. Проходя мимо Бартольда, они поменялись местами, почти не сбившись с ритма.

– Прошу прощения, милостивые господа…

Но мужчины на Бартольда даже не взглянули.

Он пошел дальше, утирая пот со лба, и через некоторое время нагнал закутанного в плащ путника, у которого на одном плече болталась арфа, а на другом ножны с мечом.

– Сэр, – обратился к нему Бартольд, – может, вам известно, где искать моего родича, который приплыл сюда с Айоны? Его зовут Коннор Лок мак Бартр.

– Известно, – заявил незнакомец.

– И где же?

– Он прямо перед тобой. – С этими словами мужчина, сделав шаг назад, бросил арфу на траву и выхватил меч из ножен.

Бартольд в восхищении уставился на Бартра. Перед ним, за исключением стрижки под горшок, была безусловная копия его самого.

Наконец-то он нашел нужного человека!

Но человек этот не очень-то рвался сотрудничать. Медленно наступая на Бартольда с мечом наперевес, Бартр приказал:

– Сгинь, демон! Или я тебя разделаю, как цыпленка.

– Я не демон! – воскликнул Бартольд. – Я твой родич!

– Ты лжешь, – решительно возразил Бартр. – Я и правда странствую по свету и забрел далеко от дома, но хорошо помню всю свою родню. Ты не из наших. Значит, ты демон, который нацепил мою личину и хочет меня заколдовать.

– Погоди! – взмолился Бартольд, когда Бартр уже занес меч для удара. – Ты когда-нибудь задумывался о будущем?

– О будущем?

– Да, о будущем! Далеком, за много веков отсюда!

– Слыхал я про те странные времена, хотя сам и живу настоящим, – признался Бартр, медленно опуская меч. – К нам на Айону однажды приплыл незнакомец: как трезвый был, называл себя корнцем, а как напивался – фотографом из «Лайфа». Бродил повсюду со своей игрушечной коробочкой, щелкал, что-то бормотал под нос. Стоило хорошенько напоить его медом, так он принимался болтать о будущем.

– Я оттуда и явился, – объяснил Бартольд. – Дальний твой родич из будущего. Хочу предложить тебе огромное богатство!

Бартр быстренько спрятал меч в ножны и вежливо произнес:

– Весьма любезно с твоей стороны, родич.

– Но от тебя, конечно, потребуется помощь, и немалая.

– Этого я и боялся, – вздохнул Бартр. – Рассказывай, родич.

– Пойдем со мной, – велел Бартольд.

В коричневом чемоданчике лежало все необходимое. Ирландец уже явно нервничал, поэтому Бартольд оглушил его с помощью наладонного гипера, потом прилепил ему ко лбу электроды и быстро запустил общий гипнокурс всемирной истории, краткий гипнокурс английского и еще один – по американским обычаям.

На все про все ушло почти два дня. Тем временем Бартольд с помощью трансплант-машины пересадил кожу со своих пальцев на пальцы Бартра. Теперь у них с родичем были одинаковые отпечатки. В обычной ситуации пересаженная кожа отпала бы через несколько месяцев, обнажив родные отпечатки, но это не имело значения. Их и не требовалось менять насовсем.

Потом Бартольд, пройдясь по списку, добавил Бартру некоторые характерные черты, а те, которых не было у него самого, убрал. С помощью электролиза устранил одно явное несовпадение – сам Бартольд лысел, а его родич – нет.

Наконец Бартольд вколол Бартру оздоровитель и уселся ждать.

Совсем скоро Бартр застонал, потер битком набитую новыми сведениями голову и спросил на современном английском:

– Во дела! Чем это ты меня?

– Да не важно. Давай-ка лучше о деле поговорим.

Бартольд вкратце изложил свой план, с помощью которого хотел заставить «Межвременную страховую корпорацию» хорошенько раскошелиться.

– И они что, правда заплатят? – не поверил Бартр.

– Заплатят, если не смогут ничего доказать.

– Такую гору денег?

– Да. Я все заранее проверил. Двойная выплата в этом случае просто фантастическая.

– Вот этого я пока не понимаю, – признался Бартр. – Двойная выплата – что это такое?

– Иногда, путешествуя в прошлом, – объяснил Бартольд, – по несчастливому стечению обстоятельств человек проходит через зеркальную трещину во временно́й структуре. Такое происходит крайне редко. Но если происходит, получается настоящая катастрофа: в прошлое отправляется один человек, а возвращаются уже двое – совершенно одинаковые.

– Ого! – удивился Бартр. – Сам-друг, стало быть?

– Именно. Из прошлого возвращаются двое, неотличимые друг от друга. Каждый считает себя настоящим и полагает, что именно ему принадлежат законные права на имущество, бизнес, жену и прочее. Они не могут существовать вместе. Один должен лишиться всех прав, оставить настоящее, дом, жену, бизнес и отправиться в прошлое. Второй остается в своем времени, но живет в постоянном страхе и с чувством вины. – Бартольд умолк, чтобы перевести дух, а потом продолжил: – Как видишь, получается первостатейный бедлам. Поэтому обеим сторонам полагается достаточная компенсация.

– Мм, – промычал Бартр задумчиво. – А часто такое бывало?

– От силы раз десять за всю историю путешествий во времени. Существуют определенные предосторожности, которые должны исключить подобные ситуации: например, нельзя попадать в точки временны́х парадоксов, нельзя забираться в прошлое дальше, чем на тысячу лет.

– Но ты-то забрался, – заметил Бартр.

– Я рискнул. И не зря.

– Но послушай, если страховщики выплачивают такие деньжищи, почему все так не делают?

Бартольд криво усмехнулся:

– Потому что это совсем не просто. Как-нибудь расскажу. А теперь вернемся к делам. Ты со мной?

– С такими деньгами бароном можно стать, – размечтался Бартр. – А то и королем Ирландии! Да, я с тобой.

– Прекрасно. Тогда подпиши.

– А что это? – спросил Бартр, хмуро разглядывая бланк.

– Здесь сказано, что после получения соответствующей суммы от «Межвременной страховой корпорации» ты обязуешься сразу же отправиться в прошлое, в выбранный тобой год, и остаться там, отказавшись от всех прав в настоящем. Распишись как Эверетт Бартольд. Я потом дату заполню.

– Но подпись… – начал было Бартр, а потом ухмыльнулся. – Я теперь знаю про гипнокурсы и их возможности. Ты ведь мог на мои вопросы и не отвечать: как только я их задал – сам уже знал ответы. И про зеркальную трещину тоже, кстати говоря… А! Именно поэтому ты гипнул меня так, чтобы я стал левшой с рабочим левым глазом. И пересадил отпечатки наоборот – как у тебя самого, но в зеркальном отражении.

– Точно, – кивнул Бартольд. – Еще вопросы?

– Пока никаких. Мне даже не нужно наши с тобой подписи сверять: я знаю, что они будут совершенно одинаковые, разве только… – Бартр снова замолк, и вид у него сделался сердитый. – Вот это мерзкая штука! Я буду писать задом наперед!

– Естественно, – улыбнулся Бартольд. – Ты же мое отражение. И если вдруг тебе приглянется мое время и ты вздумаешь отправить в прошлое меня, помни, я заранее принял кое-какие меры. Вполне достаточные, чтобы до конца дней упечь тебя в Тюрьму-Планетоид.

Он вручил бланк Бартру.

– А ты, выходит, все предусмотрел? – удивился Бартр, ставя подпись.

– Стараюсь. Мы же направляемся в мое время и в мой дом, и я не намерен с ними расставаться. Пошли. Тебя еще надо постричь, а потом устроим проверку.

Двое одинаковых мужчин направились к флипперу.

Мэвис Бартольд не пришлось волноваться, не переиграет ли она.

Когда на пороге возникли два Эверетта Бартольда в одинаковых костюмах и с одинаковым смущенным выражением на лицах и сказали хором: «Э-э-э, Мэвис, я кое-что должен тебе объяснить…» – для нее это оказалось чересчур. Не помогло даже то, что Мэвис знала обо всем наперед, – взвизгнув, она всплеснула руками и грохнулась в обморок.

Потом, когда мужья привели миссис Бартольд в чувство, она кое-как взяла себя в руки.

– Эверетт, у тебя получилось! – восхитилась она. – Эверетт?

– Это я, – пояснил Бартольд. – Познакомься с моим родичем, Коннором Лок мак Бартром.

– Невероятно! – воскликнула миссис Бартольд.

– Значит, мы действительно похожи?

– Абсолютно. Один в один!

– С этого момента, – велел Бартольд, – мы оба для тебя Эверетты Бартольды. Следователи из страховой будут за тобой следить. Помни, твоим мужем может быть любой из нас, мы оба. И обращайся с нами соответственно.

– Как пожелаешь, дорогой, – кротко отозвалась Мэвис.

– Кроме, разумеется, случаев, когда… Я имею в виду… Черт подери, Мэвис, ты действительно не можешь определить, кто из нас двоих я?

– Конечно могу, дорогой, – ответила Мэвис. – Жена всегда узнает своего мужа. – И она украдкой кинула взгляд на Бартра, а тот с интересом посмотрел на нее.

– Рад слышать, – сказал Бартольд. – Теперь нужно звонить в страховую. – И он быстро вышел в соседнюю комнату.

– Так вы родственник моего мужа, – проворковала Мэвис. – Как же вы похожи!

– Но я на самом деле совсем другой, – заверил ее Бартр.

– Неужели? А с виду точно он! Интересно, действительно ли есть разница.

– Я вам докажу.

– И как же?

– Спою древнюю ирландскую песнь. – И Бартр тут же запел (у него был отличный тенор).

Мэвис не совсем это имела в виду, но поняла, что человек, настолько похожий на ее мужа, наверняка в некоторых аспектах тугодум.

А в соседней комнате Бартольд говорил по телефону:

– Алло, это «Межвременная страховая корпорация»? Соедините с мистером Гринсом, пожалуйста. Мистер Гринс? Это Эверетт Бартольд. Произошла пренеприятнейшая история…

Когда два Эверетта Бартольда с одинаковыми нервными улыбками вошли в офис «Межвременной страховой корпорации», там воцарились ужас и смятение. Сотрудники принялись звонить агентам.

– Первый такой случай за пятнадцать лет, – развел руками мистер Гринс. – Боже мой! Вы же понимаете, что вас подвергнут тщательной проверке?

– Разумеется, – сказал Бартольд.

– Разумеется, – сказал Бартольд.

Терапевты обследовали их с головы до пят. Они обнаружили некоторые отличия и тщательнейшим образом задокументировали их, используя длинные латинские термины. Но, сколько ни пиши, отличия не выходили за пределы стандартного диапазона отклонений. Так что следующими за дело взялись психиатры.

Оба Бартольда отвечали на вопросы вдумчиво и неторопливо. Бартр не терял головы и выдержки. Воспользовавшись усвоенными в ходе гипнокурса знаниями о Бартольде, он говорил медленно, но точно так же, как и сам Бартольд.

Специалисты из «Межвременной страховой» изучили настройки хронометра, которые были выставлены на настоящее, 1912-й, 1869-й, 1676-й и 1595-й. Они также нашли отметку о 662-м (в этот год закон запрещал путешествовать), но, судя по хронометру, сам прыжок флиппер так и не сделал. Бартольд объяснил, что случайно задел панель управления и выставил год, а потом решил, что лучше ничего не трогать.

Подозрительно, но и только.

Специалисты отметили, что флиппер израсходовал много энергии. Но самая дальняя остановка, зафиксированная хронометром, приходилась на 1595-й. Хронометр забрали в лабораторию для дальнейшей проверки.

Потом специалисты взялись за сам флиппер и досконально исследовали салон, но ничего криминального найти не удалось. Бартольд избавился от коричневого чемоданчика, выкинув его вместе со всем содержимым в Ла-Манш еще в 662-м.

Мистер Гринс предложил мировое соглашение, но двое Бартольдов его отвергли. Он предложил еще два – тоже мимо. Наконец Гринс признал поражение.

Последняя беседа состоялась в его кабинете. Двое Бартольдов со скучающим видом сидели рядом перед письменным столом. Сам Гринс имел вид человека, чей аккуратный и предсказуемый мирок только что раз и навсегда рухнул.

– Никак не могу понять, – пожаловался он. – В тех временны́х промежутках, где вы, господа, побывали, шансы наткнуться на трещину во времени – миллион к одному!

– Видимо, этот один нам и выпал, – сказал Бартольд, а Бартр кивнул.

– Но что-то тут… Ладно, что случилось, то случилось. Господа, вы решили, как будете сосуществовать?

Бартольд вручил Гринсу бумагу, которую Бартр подписал в 662-м.

– Вот он уйдет – сразу же, как получит компенсацию.

– И вы согласились на это, сэр? – спросил Гринс у Бартра.

– Конечно, – отозвался тот. – Мне тут не очень-то и нравится.

– Что, сэр?!

– В смысле, – торопливо поправился Бартр, – я имею в виду, что всегда мечтал отправиться куда-нибудь. Ну, знаете, такая тайная мечта: пожить в тихом месте, на природе, с простыми людьми, все в таком вот духе…

– Понимаю, – с сомнением протянул мистер Гринс и повернулся к Бартольду: – А у вас, сэр, тоже есть такое желание?

– Разумеется, – уверенно ответил Бартольд. – У нас с ним одинаковые тайные мечты. Но одному нужно остаться – долг есть долг. Так что я согласился жить тут.

– Понимаю, – повторил Гринс, но, судя по тону, он ничего не понимал. – Хм… Ладно. Джентльмены, ваши чеки сейчас готовят. Исключительно технические проволочки. Чеки можно будет забрать завтра утром. Конечно, при условии, что до того времени не всплывет никаких свидетельств о мошенничестве.

Атмосфера в кабинете внезапно стала ледяной. Бартольды попрощались с мистером Гринсом и быстро ушли.

Они молча ехали в лифте. На улице Бартр сказал:

– Прости, что проговорился – ну, что мне здесь не нравится.

– Заткнись!

– Э?

Бартольд схватил Бартра за руку и потащил на стоянку автоматических вертушек, где с осторожностью выбрал одну, но не первую свободную, которая им попалась.

Эверетт ввел в качестве адреса Уэстчестер и проверил, не летит ли кто следом. Убедившись, что хвоста нет, обыскал салон, высматривая камеры или записывающие устройства. И наконец повернулся к Бартру:

– Треклятый идиот! Эта выходка могла дорого нам обойтись!

– Я старался как мог, – надувшись, отвечал Бартр. – Что случилось-то? А, ты думаешь, они что-то заподозрили.

– Да, именно это и случилось! Гринс точно установит за нами слежку. Если они что-нибудь раскопают – хоть что-нибудь подозрительное, – можно и в Тюрьму-Планетоид угодить.

– Придется действовать осторожно, – рассудительно заметил Бартр.

– Рад, что до тебя дошло.

В Уэстчестере они спокойно поужинали в ресторане и немного выпили. От этого настроение улучшилось. Почти в радостном расположении духа они вернулись домой к Бартольду и отослали вертушку в город.

– Сегодня посидим, поиграем в карты, – решил Бартольд, – поговорим, выпьем кофе, будем вести себя как два Бартольда. Утром я пойду за чеками.

– Годится, – кивнул Бартр. – Я уже хочу домой. Не понимаю, как ты все это выносишь – столько камня и железа вокруг. Ирландия, друг мой! Я стану королем Ирландии!

– Сейчас об этом не надо, – предупредил Бартольд и открыл дверь.

– Добрый вечер, дорогой, – поздоровалась Мэвис, глядя ровно между двумя Бартольдами.

– А сама говорила, что узна́ешь меня, – кисло заметил Бартольд.

– Конечно, я тебя узнаю́, дорогой, – ответила Мэвис с широкой улыбкой. – Просто не хотела обижать бедного мистера Бартра.

– Спасибо, милая дама, – сказал Бартр. – Быть может, я вам попозже спою еще одну древнюю ирландскую песнь.

– Буду очень рада, – согласилась Мэвис. – Милый, тебе звонил какой-то мужчина. Сказал, что должен с тобой поговорить. Солнышко, я тут смотрела рекламные проспекты о скартских мехах. Полярный скарт чуть дороже обычного марсианского, но…

– Какой-то мужчина? – переспросил Бартольд. – Кто именно?

– Он не назвался. Но носится полярный скарт гораздо лучше, а мех такой переливчатый, что…

– Мэвис! Чего он хотел?

– Что-то такое говорил про двойную выплату. Но вы же все уладили?

– Ничего не улажено, пока я не получу чек, – одернул ее Бартольд. – Вспоминай, что именно он сказал.

– Ну, сказал, что звонит из-за так называемого страхового случая в «Межвременной страховой корпорации»…

– Так называемого? Так и сказал?

– Именно так. Так называемый страховой случай в «Межвременной страховой корпорации». Сказал, ему срочно нужно с тобой переговорить – до утра.

Лицо у Бартольда посерело.

– Он обещал перезвонить?

– Сказал, сам зайдет.

– Что такое? – вмешался Бартр. – Что это значит? А, конечно же, следователь из страховой!

– Правильно, – согласился Бартольд. – Наверное, что-то раскопал.

– Но что?

– Мне-то откуда знать? Дай подумать!

В дверь позвонили. Трое Бартольдов молча переглянулись.

Снова звонок.

– Открывай, Бартольд! – закричал кто-то снаружи. – Даже не пытайся смыться!

– Может, убьем его? – предложил Бартр.

– Слишком сложно, – ответил, быстро все прикинув, Бартольд. – Пошли! Через заднюю дверь!

– Но зачем?

– Там припаркован флиппер. Отправимся в прошлое! Разве не понимаешь? Были бы у него доказательства, он бы уже сдал нас страховщикам. Значит, он просто подозревает что-то. Надеется расспросами вывести нас на чистую воду. Сможем до утра ему не попасться – мы в безопасности!

– А как же я? – дрожащим голосом спросила Мэвис.

– Задержи его, – велел Бартольд, тащивший Бартра через черный ход к флипперу.

Звонок на двери не унимался. Бартольд захлопнул дверцу флиппера и повернулся к приборной панели.

И тут он понял, что специалисты из «Межвременной страховой» так и не вернули хронометр.

Все пропало! Без хронометра никуда не отправишься. На мгновение Бартольда охватила паника. Потом он взял себя в руки и постарался сосредоточиться на проблеме.

Настройки на панели все еще были выставлены на настоящее, 1912-й, 1869-й, 1676-й, 1595-й и 662-й. Значит, даже без хронометра можно вручную активировать эти даты. Путешествовать без хронометра запрещено законом, но черт с ним.

Бартольд быстро ткнул в 1912-й и нажал стартер. В доме взвизгнула Мэвис. Кто-то громко затопал в прихожей.

– Стой! Эй, ты, стой! – крикнул мужской голос.

Но Бартольда уже окружил бесконечный серый туман: флиппер мчался сквозь года.

Бартольд припарковался на Бауэри, и они вместе с Бартром отправились в пивную, заказали по кружке пива за пять центов и принялись уплетать бесплатный обед.

– Чертов шпик, – пробормотал Бартольд. – Ну, мы его стряхнули. Придется заплатить солидный штраф за езду без хронометра, но я смогу себе это позволить.

– Это все для меня слишком быстро, – пожаловался Бартр, делая большой глоток. Он покачал головой и пожал плечами. – Хотел спросить, зачем нам отправляться в прошлое, чтобы утром забрать чеки в твоем настоящем. Но потом понял.

– Конечно. Во время путешествий учитывается прожитое время. Сумеем спрятаться в прошлом на двенадцать часов – прибудем в настоящее ровно через двенадцать часов после отправления. Такая система помогает избежать разных происшествий – например, прибыть в момент своего отправления или даже раньше. Обычные технические предосторожности.

Бартр пожевал сэндвич с копченой колбасой.

– В гипнокурсе путешествия во времени описывались только в общих чертах. Где мы сейчас?

– В Нью-Йорке тысяча девятьсот двенадцатого. Весьма интересная эпоха.

– Я хочу домой. А что это за громилы в синем?

– Полицейские, – ответил Бартольд. – Вроде ищут кого-то.

В пивную вошли двое усатых полисменов, а следом за ними – огромный толстяк в перепачканной чернилами одежде.

– Вот они! – завопил Забияка Джек Бартольд. – Арестуйте этих близнецов, офицеры!

– Что еще такое? – удивился Эверетт Бартольд.

– Это ваш драндулет снаружи? – осведомился полицейский.

– Да, сэр, но…

– Значит, дело ясное. У одного типа на вас двоих ордер. Так и сказал, что у вас новенький блестящий драндулет. Вознаграждение предложил немаленькое.

– Прямо ко мне пришел, – пояснил Забияка Джек. – Я ему сказал, что с радостью помогу, хотя на самом деле с удовольствием навалял бы этому мерзкому, скользкому, грязному…

– Офицеры, но мы же ничего не сделали! – взмолился Бартольд.

– Значит, бояться вам нечего. Пойдемте-ка с нами, и без глупостей.

Бартольд бросился мимо полисменов, заехал Забияке Джеку в физиономию и выскочил на улицу. Бартр, который собирался провернуть тот же фокус, со всей силы наступил на ногу одному полисмену, другого ударил в живот, врезался в Забияку Джека и выбежал вслед за Бартольдом.

Они запрыгнули во флиппер, и Бартольд ткнул в 1869-й.

В Мемфисе они припрятали флиппер в платной общественной конюшне где-то на задворках и отправились в небольшой парк по соседству. Там расстегнули рубашки и прилегли в траву погреться на солнышке.

– У этого следователя, видимо, крутой транспорт, раз он раньше нас поспевает, – предположил Бартольд.

– А откуда он знает, куда мы полетим? – удивился Бартр.

– Все наши остановки зафиксированы в документах компании. Он знает, что хронометра у нас нет, так что только сюда мы и можем попасть.

– Значит, и здесь мы в опасности, – всполошился Бартр. – Он, наверное, нас ищет.

– Наверное, – устало отозвался Бартольд. – Ищет, но пока не поймал. Еще несколько часов, и все будет в порядке! В настоящем наступит утро, можно будет забрать чек.

– Уверены, джентльмены? – спросил кто-то вежливо.

Подняв глаза, Бартольд увидел перед собой Бена Бартольдера с небольшим «дерринджером» в левой руке.

– Значит, он и вам предложил вознаграждение! – воскликнул Бартольд.

– Именно. Весьма заманчивая сумма. Но мне она не нужна.

– Не нужна? – переспросил Бартр.

– Нет. А нужно мне только одно. Признавайтесь, кто из вас двоих вчера вечером дал мне в салуне от ворот поворот?

Бартольд и Бартр переглянулись, а потом уставились на Бена Бартольдера.

– Мне нужен только один из вас. Никто не смеет безнаказанно оскорблять Бена Бартольдера. Пусть и однорукий, я все равно никому спуску не дам! Мне нужен тот вчерашний. Второго отпущу.

Бартольд и Бартр встали. Бартольдер отступил на шаг, чтобы держать на прицеле их обоих.

– Так который, джентльмены? Я долго ждать не намерен.

Он стоял, чуть покачиваясь из стороны в сторону, разозленный и опасный, как гремучая змея. Бартольд прикинул, что выбить оружие не успеет – слишком далеко. Да и «дерринджер» был, по всей вероятности, со шнеллером.

– Говорите! – приказал Бартольдер. – Который из вас?

Бартольд лихорадочно размышлял: почему же Бен Бартольдер до сих пор не выстрелил, хотя мог бы уже спокойно убить их обоих?

И тут он все понял, а заодно придумал, что делать.

– Эверетт, – сказал Бартольд.

– Да, Эверетт? – откликнулся Бартр.

– Сейчас мы повернемся и вместе пойдем назад, к флипперу.

– Но у него пистолет…

– Он не станет стрелять. Ты со мной?

– С тобой, – напряженно произнес Бартр.

Они повернулись слаженно, как солдаты на параде, и медленным шагом направились к конюшне.

– Стойте! – завопил Бен Бартольдер. – Стойте, или обоих пристрелю!

– Не пристрелишь! – крикнул в ответ Бартольд.

– Не пристрелю? Думаете, духу не хватит?

– Дело не в этом, – заявил Бартольд, направляясь к флипперу. – Ты просто не из тех, кто убивает невиновных. А один из нас точно невиновен!

Медленно, осторожно Бартр открыл дверь флиппера.

– А мне плевать! – вспылил Бартольдер. – Кто из вас? Говори, жалкий трус! Кто? Сойдемся в честном поединке. Говори, или уложу обоих!

– И что тогда парни скажут? – поддразнил его Бартольд. – Скажут, что однорукий сорвался и прикончил двоих безоружных незнакомцев!

Рука, сжимавшая пистолет, опустилась.

– Быстро залезай, – приказал Бартольд.

Они забрались во флиппер и захлопнули дверцу. Бартольдер убрал «дерринджер».

– Хорошо же, мистер, – сказал он. – Дважды ты сюда являлся, думаю, и в третий раз пожалуешь. Я буду ждать. В следующий раз точно тебя прикончу.

Бартольдер повернулся и пошел прочь.

Нужно было убираться из Мемфиса. Но куда? В Кенигсберг 1676-го, где начиналась чума, Бартольду не хотелось. В Лондоне 1595-го дружки Тома Барталя охотно перережут ему глотку за предательство.

– Отправимся подальше – в Мэйден-Касл, – предложил Бартр.

– А если он и туда заявится?

– Не заявится. Выходить за отметку в тысячу лет запрещено законом. А станет ли представитель страховой компании нарушать закон?

– Может, и не станет, – задумчиво ответил Бартольд. – Стоит попробовать.

И он снова завел флиппер.

Той ночью они спали посреди поля в миле от крепости, по очереди карауля флиппер. И вот наконец утреннее солнце осветило желтыми лучами зеленые поля.

– Не появился, – сказал Бартр.

– Что? – переспросил Бартольд, который успел задремать.

– Встряхнись, старина! Мы в безопасности. В твоем настоящем же утро?

– Утро, – согласился Бартольд, протирая глаза.

– Значит, у нас все получилось и я стану королем Ирландии!

– Да, получилось. Наконец-то мы победили… Вот черт!

– Что такое?

– Следователь! Ты посмотри!

Бартр оглядел поле и пробормотал:

– Ничего не вижу. А ты точно?..

Но тут Бартольд ударил его по затылку камнем. Этот камень он подобрал ночью как раз для такого случая.

Нагнувшись, Бартольд нащупал у Бартра пульс. Ирландец жив, но несколько часов проваляется без сознания. А очнется в одиночестве и отнюдь не королем.

«Что поделать», – подумал Бартольд.

В сложившихся обстоятельствах было бы слишком рискованно тащить Бартра с собой. Ведь гораздо проще самому явиться в «Межвременную страховую» и забрать чек, причитающийся Эверетту Бартольду. А через полчасика зайти еще раз и забрать еще один чек для Эверетта Бартольда.

А насколько выгоднее!

Бартольд залез во флиппер и бросил последний взгляд на валявшегося посреди поля родственника. «Эх, бедняга, – подумал он. – Не править тебе Ирландией».

С другой стороны, если бы Бартр стал королем, в истории бы приключилась жуткая неразбериха.

Выставив нужные настройки, Бартольд направился прямиком в настоящее.

Флиппер приземлился на заднем дворе его дома. Бартольд быстро взбежал по ступеням и забарабанил в дверь.

– Кто там? – спросила Мэвис.

– Это я! – закричал в ответ Бартольд. – Мэвис, все в порядке! У нас получилось!

– Кто – я? – Мэвис открыла дверь и взвизгнула.

– Успокойся. Знаю, нелегко пришлось, но теперь все позади. Сейчас я пойду за чеком, а потом мы…

Он замер. За спиной у Мэвис стоял мужчина. Невысокий, лысеющий, вполне заурядный, в роговых очках и с мягким взглядом.

Он сам.

– Нет! – простонал Бартольд.

– Да, – ответил его двойник. – Нельзя безнаказанно забираться на тысячу лет во времени, Эверетт. Иногда законы принимают не просто так. Я твой временной двойник.

Бартольд в ужасе смотрел на стоявшего в дверях Бартольда.

– Но меня преследовал… – начал он.

– Я сам. Разумеется, я изменил внешность, ведь ты нажил в прошлом немало врагов. Недоумок, ты зачем сбежал?

– Думал, ты следователь. Почему ты за мной гнался?

– По одной-единственной причине.

– По какой же?

– Мы могли разбогатеть, как нам и не снилось, – сказал двойник. – Если бы только ты не поддался страху и чувству вины! Мы втроем – ты, Бартр и я – могли бы заявиться в «Межвременную страховую» и стребовать с них тройную выплату!

– Тройную выплату! – прошептал Бартольд. – Мне и в голову не пришло.

– Это была бы невероятная сумма. Гораздо больше двойной выплаты. Жалкий ты червяк.

– Ну, что сделано, то сделано, – сказал Бартольд. – Но мы можем забрать двойную выплату, а потом решим…

– Я подписал за тебя документы и забрал оба чека. Тебя же, как ты понимаешь, не было на месте.

– Но тогда я хочу мою долю.

– Не будь идиотом, – посоветовал двойник.

– Это мои деньги! Я пойду прямиком в «Межвременную страховую» и скажу…

– Тебя не послушают. Я отказался за тебя от всех прав. Да ты, Эверетт, даже в настоящем не можешь остаться.

– Не надо так со мной! – взмолился Бартольд.

– А почему нет? Сам ты что сделал с беднягой Бартром?

– Черт подери, не тебе меня судить! – завопил Бартольд. – Ведь ты – это я!

– А кому еще тебя судить, как не тебе самому?

Бартольд не мог этого вынести. Он повернулся к Мэвис.

– Дорогая, ты всегда говорила, что узна́ешь мужа. А сейчас ты меня не узнаёшь?

Мэвис отступила в прихожую, и Бартольд заметил блеснувшие у нее на шее руумы. Больше он вопросов не задавал.

Бартольд и Бартольд стояли лицом к лицу. Двойник поднял руку, и во дворе приземлилась полицейская вертушка. Из нее вышли трое.

– Этого я и боялся, офицеры, – сказал им двойник. – Как вы знаете, мой двойник сегодня утром забрал свой чек, отказался от своих прав и отправился в прошлое. Я опасался, что он вернется и потребует еще денег.

– Он вас больше не побеспокоит, сэр, – пообещал полицейский и повернулся к Бартольду. – Эй, ты! Живо полезай во флиппер и проваливай из настоящего. Еще раз тебя тут увидим – будем стрелять!

Бартольд понимал, что потерпел поражение.

– Я с радостью уйду, офицеры, – смиренно сказал он. – Но мне нужно починить флиппер. В нем нет хронометра.

– Раньше надо было думать, пока отказ от прав не подписал. Пошел!

– Пожалуйста! – взмолился Бартольд.

– Нет, – ответил Бартольд.

Никакой пощады. Бартольд понимал, что на месте двойника сказал бы то же самое.

Он залез во флиппер и закрыл дверь. А потом оцепенело взвесил свои шансы (если их, конечно, можно было так назвать).

Так дико напоминающий его собственное время Нью-Йорк 1912-го, где поджидает Забияка Джек Бартольд? Или Мемфис 1869-го, где караулит Бен Бартольдер? Или Кенигсберг 1676-го, где его встретят полоумный Ганс Барталер и чума? Или Лондон 1595-го, где его разыскивают дружки-головорезы Тома Барталя? Или Мэйден-Касл 662-го, где рассвирепевший Коннор Лок мак Бартр будет рад свести счеты?

Не важно. «На этот раз, – подумал Бартольд, – пусть место само меня выберет».

Он закрыл глаза и ткнул наугад.

Загвоздка

Члены экипажа на космическом корабле должны быть друзьями. Должны сосуществовать в полной гармонии, чтобы в нужный момент понять друг друга с полуслова. В космосе зачастую и одной ошибки достаточно, чтобы всех погубить.

Очевидно, что аварии случаются и на кораблях с самыми сплоченными экипажами, а уж те, на которых взаимопонимание не ахти, разбиваются наверняка.

Учитывая все это, можно понять, как чувствовал себя капитан Свен за четыре часа до взлета, когда ему сообщили, что связист Форбс наотрез отказывается служить с новичком.

Этого самого новичка Форбс еще и в глаза не видел – и видеть не желал. С него хватило услышанного. Ничего личного – так объяснял Форбс. Его отказ носит исключительно расистский характер.

– Вы уверены? – спросил Свен, когда старший механик явился в капитанскую рубку доложить о проблеме.

– На все сто, сэр, – ответил Хао. Это был низенький, желтокожий и круглолицый китаец из Гуандуна. – Мы пробовали сами все уладить. Но Форбс уперся насмерть.

Глубоко пораженный капитан Свен рухнул в мягкое кресло. Расовая ненависть была пережитком далекого прошлого, а потому настоящий живой расист шокировал капитана не меньше, чем шокировал бы, например, живой додо, моа или комар.

– В наше-то время – и расизм! – воскликнул Свен. – Что за чушь? Это как если бы вы сообщили мне, что где-то на главной площади жгут еретиков или грозятся развязать войну и закидать нас атомными бомбами.

– Ничего подобного за ним раньше не водилось, – добавил Хао. – Мы все очень удивились.

– Вы старше всех на этом корабле. Вы пытались его переубедить?

– Несколько часов с ним беседовал. Рассказал, что мы, китайцы, много веков ненавидели японцев, а они нас. И если уж мы смогли преодолеть свою неприязнь ради Великого Сотрудничества, почему он не может?

– А он что?

– Ни в какую. Сказал, это не одно и то же.

Свен яростно откусил кончик сигары, прикурил, выпустил облачко дыма.

– Черт подери, я не потерплю подобного на своем корабле! Найдем другого связиста.

– Вряд ли удастся, сэр, – отозвался Хао. – Только не здесь.

Свен погрузился в мрачные раздумья. Корабль стоял на Дискае-2, крошечном мирке на задворках Южной Звездной Оконечности. Они доставили груз запчастей и взяли на борт нанятого Компанией нового члена экипажа, который, сам того не ведая, и устроил эту кутерьму. На Дискае работало много профессионалов, но то были мастера по гидравлике, горнодобыче и тому подобным ремеслам. Единственный на планете связист, женатый человек с детьми, счастливо проживал в собственном домике в хорошем районе и не имел ни малейшего желания улетать.

– Просто дичь какая-то, дикая дичь! – вознегодовал Свен. – Я не могу уволить Форбса, но и новичка бросить не могу. Это было бы несправедливо. К тому же Компания тогда меня наверняка уволит. И поделом мне, поделом. Капитан обязан справляться с неприятностями на собственном корабле.

Хао угрюмо кивнул.

– Откуда Форбс родом?

– Он родился на ферме рядом с отдаленной горной деревенькой на юге Соединенных Штатов. В Джорджии, сэр. Может, вы слыхали о таком месте?

– Вроде слыхал, – ответил Свен, который еще в Уппсале изучил курс «Местные нравы», чтобы лучше подготовиться к работе капитана. – В Джорджии выращивают арахис и свиней.

– И еще людей, – кивнул Хао. – Сильных и умелых. Выходцев из Джорджии можно найти на всех дальних рубежах, хотя в самой Америке их проживает не так уж и много. У них непревзойденная репутация.

– Да знаю я, – проворчал Свен. – И Форбс – непревзойденный связист. Но эти его расистские замашки…

– Форбса нельзя считать типичным жителем Джорджии, – заметил Хао. – Он вырос в замкнутой маленькой общине, а не в привычной нам Америке. Во всем мире есть такого рода сообщества, которые цепляются за свои странные обычаи. Помню, была одна деревенька в Хэнани, так там…

– Все равно не могу поверить, – перебил Свен старшего механика, явно вознамерившегося прочесть пространную лекцию о жизни в китайской глубинке. – И никакого оправдания тут быть просто-напросто не может. В любом сообществе, так или иначе, имеются свои наследственные расовые предрассудки. Но обязанность каждого отдельного человека, когда он становится землянином в широком смысле этого слова, – избавиться от них. Все так делают. Чем же Форбс лучше остальных? Почему ставит всех нас в такое положение? Неужели его настолько плохо учили, что он совсем не понимает принципов Великого Сотрудничества?

Хао пожал плечами:

– Хотите с ним побеседовать, капитан?

– Да. Но сначала поговорю с Ангкой.

Старший механик ушел. Свен сидел, глубоко задумавшись, пока из размышлений его не вывел стук в дверь.

– Войдите.

В капитанскую рубку явился Ангка, суперкарго, высокий, прекрасно сложенный мужчина с кожей цвета спелой сливы, чистокровный негр из Ганы, первоклассный гитарист.

– Полагаю, – сказал Свен, – вы уже знаете о нашей проблеме.

– Прискорбная ситуация, сэр, – ответил Ангка.

– Прискорбная? Да это катастрофа в чистом виде! Вы же прекрасно понимаете, какому риску мы подвергнем корабль, если взлетим при таких условиях. У меня меньше трех часов до старта. Мы не можем отправиться без связиста, и без новичка тоже не можем.

Ангка с бесстрастным лицом молчал.

Свен стряхнул пару сантиметров белого пепла, который успел образоваться на сигаре.

– Послушайте, Ангка, вы наверняка понимаете, почему я вас вызвал.

– Догадываюсь, сэр, – ухмыльнулся бригадир.

– Вы лучший друг Форбса. Можете как-нибудь его образумить?

– Капитан, я пытался. Видит бог, пытался. Но вы знаете этих ребят из Джорджии.

– Боюсь, что не знаю.

– Хорошие ребята, сэр, но упрямые, как мулы. Если что им в голову втемяшится, пиши пропало. Два дня обсуждал все это с Форбсом. Вчера вечером напоил его. – И Ангка торопливо добавил: – Исключительно по долгу службы, сэр.

– Ничего страшного. Продолжайте.

– Говорил с ним, как с собственным сыном. Напомнил, как распрекрасно все мы живем на этом корабле. Как дружно развлекаемся в портах. Это же здорово, что работают принципы Великого Сотрудничества. Послушай-ка, Джимми, сказал я ему, будешь продолжать в том же духе, и все пойдет прахом. Ты же этого не хочешь, правда? – спросил я его. Он рыдал как младенец, сэр.

– Но от своего отступиться не желает?

– Сказал, что не может, сэр. Сказал, чтоб я бросил его уламывать – гиблое дело. В этой Галактике есть лишь одна раса, с представителями которой он служить не будет, и точка. Иначе, мол, его папаша в гробу перевернется.

– Есть ли хоть какая-нибудь надежда его переубедить? – спросил Свен.

– Я еще попробую, но вряд ли получится.

Ангка ушел. Капитан Свен сидел, подперев большой рукой подбородок. Еще раз глянул на корабельный хронометр. До взлета оставалось меньше трех часов!

Свен по внутренней связи попросил соединить его с вышкой на космодроме и сказал диспетчеру:

– Прошу разрешения задержаться на несколько дней.

– Мне очень жаль, капитан Свен, – ответил диспетчер, – но нам нужен заправочный колодец. Наш космодром может принять только один межзвездный корабль зараз, а через пять часов прибывает рудовоз с Калао. У них наверняка топливо кончается.

– У них всегда так.

– Смотрите, что можно сделать: если у вас серьезная поломка, мы найдем два крана, перевернем корабль в горизонтальное положение и оттащим с летного поля. Только потом, наверное, долго ждать придется, сразу не получится его обратно поставить.

– Спасибо, не надо. Буду взлетать по расписанию. – Капитан отключился.

Не мог он допустить, чтобы так обошлись с его кораблем. Компания с него шкуру спустит, это уж точно.

Но кое-что Свен все-таки мог предпринять. Не слишком приятно, но деваться некуда. Он поднялся, бросил в пепельницу окурок и вышел из рубки.

Капитан направился в корабельный медотсек. Там, положив ноги на стол, сидел врач в белом халате и читал немецкий медицинский журнал трехмесячной давности.

– Здравствуйте, кэп. Не желаете ли рюмочку бренди в сугубо медицинских целях?

– Не откажусь.

Молодой врач налил две внушительные порции из бутыли с надписью «Возбудитель болотной лихорадки».

– А зачем такой ярлык? – поинтересовался Свен.

– Чтобы ни у кого не возникло охоты пробовать. Им остается только лимонную эссенцию у кока воровать.

Врача звали Ицхак Вилькин – израильтянин, выпускник нового медицинского института в Беэр-Шеве.

– Вы знаете о ситуации с Форбсом? – спросил Свен.

– Все знают.

– Хочу вас спросить как нашего штатного медика: вы раньше наблюдали у Форбса признаки расовой нетерпимости?

– Ни разу, – не раздумывая, ответил Вилькин.

– Точно?

– Израильтяне такое хорошо чувствуют. Уверяю вас, это оказалось для меня полной неожиданностью. Я потом несколько раз подолгу беседовал с Форбсом.

– И какие сделали выводы?

– Парень он честный, умелый, прямолинейный и простоватый. Придерживается некоторых старомодных правил, следует древним традициям. У выходцев из горной Джорджии, знаете ли, много таких обычаев. Их тщательно изучали антропологи с Самоа и Фиджи. Вам не случалось читать «Взросление в Джорджии»? Или «Народный уклад горных районов Джорджии»?

– Нет у меня на это времени, – ответил Свен. – Почти все мое время уходит на управление этим кораблем, где уж тут читать труды по психологии с учетом каждого отдельно взятого члена экипажа.

– Понимаю, кэп. Ну, если вдруг надумаете полистать, эти книги имеются в корабельной библиотеке. Не очень понимаю, чем могу в данном случае помочь. На переквалификацию требуется время. А я как-никак медик, а не психолог. Факты таковы: Форбс отказывается служить вместе с представителями одной-единственной расы, которые пробуждают в нем древние расовые предрассудки. И по какому-то несчастному стечению обстоятельств наш новый член экипажа принадлежит к этой расе.

– Брошу Форбса здесь, – решил Свен. – Бортмеханик может освоить его обязанности. А Форбс пусть на следующем же корабле отправляется в свою Джорджию.

– Я бы не советовал так поступать.

– Это почему же?

– Форбс – любимец команды. Ребята согласны, что сейчас он чудит, но весьма расстроятся, если придется лететь без него.

– Гармония нарушится еще больше, – пробормотал Свен. – Опасно, весьма опасно. Но черт подери, не могу я бросить новичка. И не брошу. Кто командует на этом корабле – я или Форбс?

– Вопрос интересный, – заметил Вилькин и быстро пригнулся, потому что взбешенный капитан запустил в него стаканом.

Свен отправился в корабельную библиотеку и пролистал «Взросление в Джорджии» и «Народный уклад горных районов Джорджии». Ничего полезного там не обнаружилось. Капитан на минуту впал в задумчивость, а потом посмотрел на хронометр. До взлета оставалось два часа! Свен поспешил в штурманскую рубку.

В рубке дежурил Кс’рэт. Устроившись на табурете, венерианин внимательно осматривал навигационные приборы. Он держал тремя руками секстант и полировал его ногой – основной своей рабочей конечностью. При виде Свена Кс’рэт сделался оранжево-коричневым, демонстрируя уважение к начальству, а потом снова вернулся к обычному своему зеленому цвету.

– Как дела? – поинтересовался Свен.

– Превосходно, – ответил Кс’рэт. – Если, конечно, не считать ситуации с Форбсом.

Кс’рэт пользовался портативным резонатором, поскольку голосовых связок у венериан нет. По первости резонаторы давали резкий металлический тембр, но венериане их усовершенствовали, и теперь «голоса» были мягкими, бархатистыми.

– Как раз о Форбсе я и пришел с вами поговорить, – объяснил Свен. – Вы не землянин и даже не человек. Может, вам удастся посмотреть на эту проблему под другим углом. Заметить что-то, что я упустил.

Кс’рэт задумался и посерел – это был цвет неуверенности.

– Боюсь, капитан Свен, я не в силах вам помочь. У нас на Венере никогда не было проблем с расизмом. Хотя можно провести параллели со склардой…

– Вряд ли. Там дело было скорее в религии.

– Других идей у меня нет. Вы пробовали его образумить?

– Все остальные пробовали.

– Возможно, капитан, вам повезет больше. Вы, как символ власти, попробуйте заместить для него фигуру отца. Если получится, попытайтесь объяснить Форбсу истинные причины его эмоциональной реакции.

– Не может быть никаких причин для расовой ненависти.

– Пожалуй, что так, если рассматривать эту ненависть с точки зрения абстрактной логики. Но, прибегая к человеческим аналогиям, вам, возможно, удастся подобрать к нему ключик, если правильно зададите вопрос. Попробуйте выяснить, чего боится Форбс. Когда вам удастся показать ему его собственные мотивы и их связь с реальностью, вероятно, он одумается.

– Обязательно буду иметь это в виду, – съязвил Свен, но венериане к сарказму невосприимчивы.

Первый помощник вызвал Свена по внутренней связи:

– Капитан! Диспетчер спрашивает, взлетим ли мы по расписанию.

– Взлетим. Начинайте подготовку к старту, – распорядился Свен и положил трубку.

Кс’рэт сделался ярко-красным – у венериан это то же самое, что вопросительно поднятая бровь у людей.

– И взлетишь – плохо, и не взлетишь – плохо, – сказал Свен. – Спасибо за совет. Пойду поговорю с Форбсом.

– Кстати, а какой он расы? – спросил Кс’рэт.

– Кто?

– Тот новичок, с которым отказывается служить Форбс.

– Да мне-то откуда знать?! – завопил Свен, у которого внезапно лопнуло терпение. – Думаете, я сижу в капитанской рубке и выясняю, кто у нас какой расы?

– Возможно, это решит дело.

– С чего бы? Может, Форбс с монголами не желает служить или пакистанцами, с нью-йоркцами или марсианами. Мне-то какая разница, какую он себе измыслил расу своим больным никчемным умишком?

– Удачи, капитан Свен, – сказал Кс’рэт в спину удаляющемуся начальнику.

Явившись в капитанскую рубку, Джеймс Форбс отдал честь (хотя обычно на корабле Свена не прибегали к таким формальностям), а потом встал навытяжку. Это был высокий, худощавый юнец, белобрысый, светлокожий, весь в веснушках. На вид – сама мягкость и уступчивость. За исключением темно-голубых и очень упрямых глаз.

Свен не знал, с чего начать, но Форбс заговорил первым:

– Сэр, хочу, чтоб вы знали: мне за себя жуть как стыдно. Сэр, вы такой хороший капитан, самый лучший, и на вашем корабле все просто расчудесно. Я себя чувствую никчемным тупицей.

– Так вы передумали? – спросил Свен, у которого появилась бледная тень надежды.

– Я бы очень хотел, правда. Я бы за вас, капитан, правую руку отдал и вообще что угодно.

– Да не нужна мне ваша правая рука. Мне нужно всего-навсего, чтобы вы согласились служить с новичком.

– Вот как раз этого-то я сделать и не могу, – грустно ответил Форбс.

– Да почему, разрази вас гром?! – зарычал Свен, мигом позабыв про психологию.

– Вы просто не понимаете нас, ребят из горной Джорджии. Так меня воспитал папаша, благослови Господь его душу. Бедняга в гробу бы перевернулся, пойди я против его последней воли.

С трудом сдержавшись, чтобы не выругаться, Свен спросил:

– Вы понимаете, Форбс, в какое положение меня поставили? У вас есть предложения?

– Только одно, сэр. Мы с Ангкой спишемся с корабля. Вам лучше так, сэр, с недокомплектом, чем с разладом в экипаже.

– Ангка списывается с вами? Погодите-ка! А у него-то против кого предрассудки?

– Ни против кого, сэр. Но мы с ним вот уже пять лет не разлей вода, с тех самых пор, как повстречались на грузовозе «Стелла». Куда один, туда и другой.

На приборной доске замигал красный огонек, означающий готовность к взлету, но Свен не обратил внимания.

– Я не могу допустить, чтобы вы оба списались, – сказал он. – Форбс, почему вы отказываетесь служить с новичком?

– Расовые соображения, сэр, – отчеканил Форбс.

– Послушайте-ка внимательно. Вы служили под моим началом, а я швед. Вас это как-то беспокоило?

– Ничуточки, сэр.

– Наш медик – израильтянин. Штурман – венерианин. Механик – китаец. У нас на борту есть русские, нью-йоркцы, меланезийцы, африканцы и еще бог знает кто. Люди всех рас, вероисповеданий и расцветок. И вы с ними служили.

– Ясное дело, служил. Нас, уроженцев горной Джорджии, с раннего детства учат работать с представителями разных рас. Таково уж наше историческое наследие. Вот и меня папаша учил. Но с Блейком я служить не буду.

– Кто такой Блейк?

– Новичок, сэр.

– Откуда он родом? – устало спросил Свен.

– Из горной Джорджии.

На мгновение капитан решил, что ослышался. Свен удивленно вытаращился на Форбса, а тот с тревогой глядел на него.

– Из горных районов Джорджии?

– Да, сэр. Как я понял, его дом недалеко от того места, где родился я сам.

– И этот Блейк – он белый?

– Конечно, сэр. Англо-шотландские корни, как и у меня.

Свен будто открыл для себя новый мир, куда еще не ступала нога цивилизованного человека. Он поразился, что на Земле можно обнаружить обычаи более нелепые и дикие, чем где бы то ни было в Галактике.

– Расскажите об этом вашем обычае, – велел он Форбсу.

– Я думал, сэр, все на свете знают про нас, джорджийских горцев. Там, откуда я родом, из дома уходят в шестнадцать лет и больше не возвращаются. По нашим обычаям мы можем жить и работать с представителями любой расы… но только не со своими земляками.

– Вот как? – сказал Свен.

– А этот новичок, Блейк, он из горной Джорджии. Почему не посмотрел список экипажа, перед тем как наниматься на наш корабль? Это все его вина. Только если он решил наплевать на наши обычаи, я ничего поделать не могу.

– Но скажите, почему вы не можете служить с земляками? – спросил Свен.

– Никто не знает, сэр. Эта мудрость передается от отца к сыну уже сотни лет, с самой Термоядерной войны.

Свен внимательно посмотрел на связиста, и в голове у капитана зародилась идея.

– Форбс, а вы когда-нибудь испытывали… какие-нибудь чувства к неграм?

– Да, сэр.

– Какие именно?

– Ну, сэр, мы, ребята из горной Джорджии, верим, что негр белому лучший друг. В смысле, белые хорошо ладят с китайцами, марсианами и прочими, но с черными – тут дело особое…

– Продолжайте.

– Трудно объяснить толком, сэр. Просто так выходит, что черный и белый – ну, сцепляются, как две шестеренки. Между черными и белыми всегда особое понимание.

– А вы знали, – мягко спросил Свен, – что когда-то давным-давно ваши предки считали негров неполноценными людьми? Издавали законы, запрещающие черным общаться с белыми? И продолжали делать это еще много лет после того, как во всем остальном мире побороли подобные предубеждения? Вплоть до самой Термоядерной войны?

– Это ложь, сэр! – воскликнул Форбс. – Простите, не хотел обзывать вас лжецом, сэр, но это неправда. Мы, ребята из Джорджии, никогда…

– Я могу доказать – все это есть в книгах по истории и в антропологических исследованиях. У нас в корабельной библиотеке имеется несколько экземпляров, если потрудитесь взглянуть!

– Эти книжонки писали янки!

– Я вам и книги южан покажу. Это правда, Форбс. И тут нечего стыдиться. Учеба – дело небыстрое. Ваши предки делали и много такого, чем можно гордиться.

– Но если хотя бы на минуту допустить, что это правда, – с очень большим сомнением произнес Форбс, – что произошло потом?

– Об этом написано в книге по антропологии. Вы, конечно, знаете, что во время войны на Джорджию упала водородная бомба, летевшая в Норфолк?

– Знаю, сэр.

– Но возможно, вы не знаете, что эта бомба упала посреди так называемого Черного пояса. Погибло и множество белых. Но чернокожее население в той части Джорджии было уничтожено почти полностью.

– Этого я не знал.

– Уж поверьте мне на слово: перед Термоядерной войной случались беспорядки на расовой почве, линчевания, столкновения между белыми и черными, а потом вдруг разом все негры исчезли – погибли. Из-за этого белые стали испытывать сильное чувство вины, особенно в замкнутых общинах. Кое-кто из самых набожных решил, что гибель чернокожих на их совести. И это сильно на них подействовало, потому что людьми они были религиозными.

– Но почему? Раз они негров ненавидели?

– А ненависти не было, в этом-то все и дело! Они боялись смешанных браков, конкуренции, подвижек изменений в социальном устройстве. Но на самих негров не держали зла. Как раз наоборот. Южане всегда утверждали, что любят негров больше, чем «либеральные» северяне. И нельзя сказать, что они сильно кривили душой. Из-за этого возник довольно серьезный конфликт.

Призадумавшийся Форбс кивнул.

– В результате в отдаленных изолированных общинах – как та, в которой выросли вы, – возник обычай: работать вдали от дома вместе с представителями любой другой расы, за исключением своей собственной. В его основе лежит чувство вины.

На веснушчатых щеках Форбса выступила испарина.

– Не могу в это поверить.

– Форбс, я вам когда-нибудь врал?

– Нет, сэр.

– Вы поверите, если я честное слово дам, что это правда?

– Я… попытаюсь, капитан Свен.

– Теперь, когда вы знаете, откуда пошел такой обычай, будете служить с Блейком?

– Не знаю, сумею ли.

– Но попытаетесь?

Форбс прикусил губу и поежился.

– Попробую, капитан. Не знаю, смогу ли, но попробую. Ради вас и команды, а не из-за того, что вы рассказали.

– Просто попытайтесь. Большего я от вас не прошу.

Кивнув, Форбс торопливо покинул рубку. Свен тут же сообщил диспетчеру, что готов к взлету.

Внизу в кубрике Форбс знакомился с новичком. Блейк оказался высоким брюнетом, и он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Здоро́во, – сказал Блейк.

– Здоро́во, – ответил Форбс.

Они протянули друг другу руки, но так и не пожали.

– Я рядом с Помпеем родился.

– А я из Алмайры.

– Почитай, соседи, – пригорюнился Форбс.

– Да, боюсь, что так, – ответил Блейк.

Они молча разглядывали друг друга. После затянувшейся паузы Форбс простонал:

– Не могу, вот не могу, и все! – И направился к двери, но внезапно остановился, развернулся и выпалил: – А ты стопроцентно белый?

– Ну не то чтобы совсем. На одну восьмую я чероки, по материной линии.

– Чероки?

– Точно.

– Так что ж ты раньше молчал?! Знавал я одного чероки из Альтахачи, его Том Сидячий Медвежонок звали. Ты ему часом не родня?

– Вряд ли, – ответил Блейк. – Сам-то я ни одного чероки не знаю.

– Ну и плевать. Что ж они мне сразу-то не сказали, что ты чероки? Пошли, покажу твою койку.

Когда через несколько часов после взлета об этом доложили капитану Свену, тот был весьма озадачен. Каким именно образом, спрашивал он себя, одна восьмая крови чероки может сделать из человека чероки? А как тогда насчет остальных семи восьмых?

И капитан решил, что этих американцев-южан ему не понять.

Любовный язык

Однажды после лекций Джефферсон Томс зашел в робокафе выпить кофе и позаниматься философией. Он сел, сложил стопкой учебники и увидел девушку, которая командовала роботами-официантами. У нее были дымчато-серые глаза и волосы цвета ракетного выхлопа. При виде ее стройного стана и аппетитных выпуклостей Томс ощутил комок в горле и вдруг представил осенний вечер, дождь и свечи.

Так и снизошла любовь на Джефферсона Томса. Обычно он был очень замкнут, но тут отверг роботизированное обслуживание и позвал девушку. Когда она подошла, Джефферсон сбивчиво замямлил, изнемогая под наплывом чувств. Однако все-таки ухитрился пригласить ее на свидание.

Странно, но девушке, которую звали Дорис, приглянулся коренастый черноволосый студент, и она немедленно согласилась. И с этого начались беды Джефферсона Томса.

Любовь он нашел прекрасной, но крайне докучливой, несмотря на его глубокие познания в философии. Любовь оказалась напастью даже в ту эпоху, когда космические лайнеры соединяли миры, с болезнями было покончено, о войнах никто не помышлял и все, что представляло самомалейшую важность, устроилось наилучшим образом.

Старушка Земля процветала как никогда. Города сверкали пластмассой и нержавейкой. Сохранившиеся леса превратились в ухоженные островки зелени для абсолютно безопасных пикников, поскольку всех зверей и насекомых переместили в охраняемые зоопарки, где с восхитительной точностью воспроизвели естественную среду.

Овладели даже земным климатом. На дождь выделялись квоты, и фермеры получали его ранним утром, между тремя и половиной четвертого; люди собирались на стадионы для просмотра программы закатов, а торнадо устраивали раз в год на специальной арене в ходе празднования Всемирного дня мира.

Но любовь продолжала вносить сумятицу, и это угнетало Томса.

Он просто не мог облечь свои чувства в слова. Выражения «люблю тебя», «обожаю тебя», «без ума от тебя» были избитыми и негодными. Они совершенно не передавали глубину и накал его страсти. Хуже того – обесценивали ее, так как звучали в каждом стереофильме, во всех второсортных пьесах. Люди применяли их в обыденных разговорах и заявляли, что «любят свиные отбивные», «обожают закаты» и «без ума от тенниса».

Томс восставал против этого всем существом. Он дал зарок никогда не описывать свою любовь словами для отбивных, но в смятении обнаружил, что других нет.

Он поделился своим затруднением с преподавателем философии.

– Мистер Томс, – ответил профессор, устало сняв очки и сделав ими неопределенный жест, – любовь, как ее принято называть, еще не подвластна нашему практическому вмешательству. В этой области не проводилось никаких серьезных исследований, если не считать изучения так называемого любовного языка тианской расы.

Это не помогло. Томс продолжал размышлять о любви и Дорис. Сидя на веранде долгими мучительными вечерами, когда на лице Дорис играли тени от виноградных лоз, Томс силился выразить свои чувства. И, брезгуя затертыми оборотами, он шел на вычурные изыски.

– Я испытываю к тебе чувства, которые питает к планете звезда, – говорил Томс.

– Круто! – отвечала она, глубоко польщенная этим космическим сравнением.

– Нет, не так, – поправлялся Томс. – Я хотел выразить чувство большее – ну вот, допустим, когда ты идешь, мне это напоминает…

– Что?

– Лань на лесной опушке, – хмурился он.

– Какая прелесть!

– Да я не хотел никакой прелести. Я старался передать неуклюжесть, которая свойственна юности, и в то же время…

– Милый, разве я неуклюжая? Мой учитель танцев…

– Нет же, я не хотел назвать тебя неуклюжей. Но суть неуклюжести заключается в том, что…

– Понимаю, – сказала она в итоге.

Но Томс знал, что это не так.

Пришлось отказаться от экстравагантностей. Вскоре он поймал себя на том, что не может сказать Дорис вообще ничего важного, поскольку слова и близко не передавали того, что он имел в виду.

Их общение наполнилось долгими мрачными паузами, и девушка встревожилась.

– Джефф, – настаивала она, – но что-то же ты можешь сказать!

Томс пожимал плечами.

– Не важно! – заявила однажды Дорис. – Пусть это будет не точно то, чего тебе хочется.

Томс только вздохнул.

– Прошу тебя! – расплакалась она. – Скажи хоть что-нибудь! Это невыносимо!

– О черт!..

– Ну? – выдохнула она, изменившись в лице.

– Да я не об этом, – ответил Томс, опять погружаясь в свое угрюмое молчание.

Наконец он сделал Дорис предложение. Он был готов признать, что «любит» ее, но развивать этот посыл отказался. Он объяснил, что брак должен опираться на доверие, иначе он будет обречен, едва образуется. Если с самого начала обесценить и оболгать чувства, то что же дальше?

Дорис нашла его излияния восхитительными, но замуж идти не захотела.

– Ты обязан говорить девушке, что любишь ее, – заявила она. – По сто раз на дню, Джефферсон, и даже этого мало.

– Но я же люблю тебя! – запротестовал Томс. – То есть у меня налицо эмоция, соответствующая…

– Прошу тебя, прекрати!

Попав в такое затруднительное положение, Томс вспомнил о любовном языке и отправился к профессору навести справки.

– Говорят, – ответил ему профессор, – что у аборигенов Тианы-два существовал уникальный язык для выражения любовных переживаний. Тианцам казалось немыслимым произнести: «Я тебя люблю». Они прибегали к высказыванию, которое точно передавало характер и категорию любви, испытываемой в определенный момент. И эту формулировку закрепляли только за данным случаем, не используя ни в каких других.

Томс кивнул, и профессор продолжил:

– Конечно, с таким языком техника любострастия достигла невообразимого совершенства. По нашим сведениям, обычные приемы по сравнению с нею напоминают ухаживания гризли в период гона. – Профессор смущенно кашлянул.

– Именно это мне и нужно! – воскликнул Томс.

– Странно, – заметил профессор. – Техника любопытная, но вашей собственной, несомненно, хватает для большинства нужд. А природа любовного языка такова, что он адресуется всего одному лицу. Мне кажется, что его изучение – напрасная трата времени.

– Труд во имя любви, – изрек Томс, – важнее всего на свете, ибо приносит богатый урожай чувств.

– Избавьте меня от скверных панегириков, мистер Томс. Зачем так шуметь по поводу любви?

– Это единственная в мире совершенная вещь, – пылко ответил Томс. – И если понадобится выучить специальный язык, чтобы оценить ее по достоинству, то отлынивать нельзя. Скажите, а далеко ли до Тианы-два?

– Приличный путь, – молвил профессор с вялой улыбкой. – И безрадостный, потому что эта раса вымерла.

– Вымерла! Но почему? Эпидемия? Агрессия?

– Одна из загадок Галактики, – мрачно ответил собеседник.

– Значит, язык утрачен!

– Не совсем. Двадцать лет назад землянин по имени Джордж Варрис отправился на Тиану и научился любовному языку у последних туземцев. – Профессор пожал плечами. – Его отчет не показался мне достаточно важным, чтобы углубляться.

Томс отыскал Варриса в межзвездном справочнике «Кто есть кто» и выяснил, что тому принадлежит честь открытия Тианы. Варрис какое-то время изучал и соседние планеты, но в итоге вернулся на пустынную Тиану и посвятил жизнь всестороннему исследованию ее культуры.

Узнав об этом, Томс погрузился в тяжкие раздумья. Путешествие на Тиану обещало быть нелегким, долгим и дорогим. Пока он будет добираться, Варрис может умереть, а если нет, то возьмет да и откажется учить языку. Стоит ли игра свеч?

– Стоит ли этого любовь? – спросил у себя Томс, уже зная ответ.

И вот он продал музыкальный центр, электронный ежедневник, учебники и несколько акций, которые достались ему от деда, после чего заказал билет до Крантиса-4, ближайшего к Тиане пункта, с которым имелось регулярное сообщение. Покончив с приготовлениями, Томс пошел к Дорис и сказал:

– Когда я вернусь, то смогу в точности донести до тебя, как сильно… Я имею в виду конкретное качество и категорию… В общем, когда я овладею тианской техникой, ты познаешь любовь, какой не знала ни одна женщина в мире!

– Ты серьезно? – спросила она, лучась глазами.

– Видишь ли, – ответил Томс, – термин «любовь» выражает не все. Но я говорю о чем-то очень похожем.

– Я буду ждать тебя, Джефф, – пообещала Дорис. – Но… не задерживайся, пожалуйста.

Джефферсон Томс кивнул, сморгнул слезы, безмолвно сжал Дорис в объятиях и поспешил в космопорт.

Через час он уже летел.

Минуло четыре месяца нелегких испытаний, и Томс очутился на Тиане. Постояв на столичной окраине, он медленно пошел по широкому и безлюдному главному проспекту. Величественные здания с обеих сторон возносились на головокружительную высоту. Томс заглянул в окно и увидел сложную аппаратуру с блестящими пультами. При помощи карманного тиано-английского словаря ему удалось перевести надпись на одном из домов.

«Бюро консультаций по вопросам любви четвертой степени».

Другие здания были очень похожи – забиты вычислительной техникой, панелями, перфолентами и тому подобным. Томс миновал Научно-исследовательский институт запоздалой страсти, поглазел на двухсотэтажный Приют для эмоционально неразвитых и оценил еще несколько учреждений. Перед ним забрезжила восхитительная, достойная благоговения истина.

Весь город предназначался для изучения любви и содействия ей.

Обдумать это открытие как следует он не успел. Перед ним высилось огромное здание с надписью «Общая служба любви». Из мраморного подъезда вышел старец.

– Кто ты такой, черт возьми?! – спросил он.

– Я Джефферсон Томс с Земли, мистер Варрис. Прибыл для изучения любовного языка.

Варрис вскинул косматые белые брови. Он был сутулым сморщенным старикашкой, и у него дрожали колени, но глаза оставались живыми и полнились холодным подозрением.

– Небось возомнил, что язык сделает тебя привлекательнее для женщин, – произнес Варрис. – Не обольщайся, юноша. Конечно, у знания есть свои плюсы. Но есть и несомненные минусы, как выяснили тианцы.

– Какие минусы? – осведомился Томс.

Варрис осклабился, обнажив одинокий желтый зуб.

– Тебе не понять. Для выявления недостатков знания нужно обладать самим знанием.

– Тем не менее, – сказал Томс, – я хочу выучить этот язык.

Варрис задумчиво рассматривал его.

– Но это не простое дело, Томс. Любовный язык – штука сложная, как нейрохирургия или корпоративное право. Он требует великих трудов, а также способностей.

– Я буду трудиться. И я уверен, что способности у меня есть.

– Так думает большинство, – отозвался Варрис. – И чаще всего ошибается. Но ничего, ничего. Давно у меня не было собеседника! Посмотрим, Томс, на что ты годен.

Они вошли в здание Общей службы, которое Варрис назвал своим домом. Затем отправились в главную аппаратную, где старик расстелил спальный мешок и поставил походную печку. Там, в тени гигантских калькуляторов, и началось обучение Томса.

Варрис был дотошным педагогом. Сперва он прибегнул к портативному семантическому дифференциатору и научил Томса выделять летучее предчувствие, возникающее в присутствии любимой, а также выявлять тонкое напряжение, которое образуется при постепенной актуализации любви.

Томас узнал, что об этих ощущениях нельзя говорить напрямик, ибо откровенность отпугивает любовь. Их следует выражать сравнениями, метафорами и гиперболами, невинной ложью и полуправдой. Таким образом создается атмосфера и закладывается фундамент любви. А разум, обманутый собственной предрасположенностью, размышляет о шуме прибоя и бушующем море, о скорбных черных скалах и кукурузных полях.

– Прекрасные образы, – восхитился Томс.

– Это только примеры, – ответил Варрис. – Теперь ты должен выучить все.

И Томс приступил к заучиванию бесконечного списка чудес природы, с которыми сопоставлялись ощущения, а также соответствующих стадий любовного предчувствия. В этом смысле язык был несказанно развит. Каждое состояние или предмет, существовавший в природе и имевший аналог в предвосхищении любви, был занесен в каталог, классифицирован и сопровожден подходящими модифицирующими прилагательными.

Когда Томс выучил список, Варрис обратил его к восприятиям любви. Томс ознакомился со странными мелочами, которые образовывали любовное состояние. Иные были до смешного диковинными.

Старик устроил ему выволочку:

– Любовь – дело серьезное, Томс! Похоже, тебя забавляет тот факт, что к ней нередко предрасполагают скорость и направление ветра.

– По-моему, это глупость, – признал Томс.

– Есть вещи и более странные, – ответствовал Варрис и назвал еще один фактор.

Томс поежился:

– Вот уж в это я не могу поверить. Это нелепо. Любому известно…

– Если любому известно, как устроена любовь, то почему никто не свел ее к формуле? Каша в голове, Томс! Вот ответ. Каша в голове и нежелание принять голые факты. Если ты не можешь взглянуть им в лицо…

– Я могу взглянуть в лицо чему угодно, если понадобится, – возразил Томс. – Давайте продолжим.

Летели недели, и Томс познал слова, которые выражали первую интенсификацию влечения, нюанс за нюансом, пока не сформируется привязанность. Он выяснил, что такое привязанность на самом деле, и выучил три слова для ее выражения. Это привело его к риторике ощущений, когда на первый план выступало тело.

Здесь язык переставал быть символическим и становился конкретным, имея дело с чувствами, которые вызывались определенными словами, а главное – определенными физическими действиями.

Удивительная черная машинка преподала Томсу тридцать восемь отдельных и разнородных ощущений, которые способно возбудить прикосновение руки, и он научился распознавать соответствующую зону, не больше десятицентовика и находящуюся под правой лопаткой.

Он освоил совершенно новую систему ласк, благодаря которой нервные импульсы буквально взрывались по ходу проводящих путей не только наружу, но и внутрь, а перед глазами плясали разноцветные искры.

Он также ознакомился с социальными преимуществами показной десенсибилизации.

Он узнал о телесной любви много такого, о чем только смутно подозревал, и еще больше такого, о чем не подозревал никто.

Эти познания напугали его. Томс считал себя как минимум сносным любовником. Теперь оказалось, что он не смыслил в этом деле ничего, вообще ничего, и его лучшие достижения напоминали забавы влюбленного гиппопотама.

– А ты чего ждал? – спросил Варрис. – Для хорошего сексуального акта, Томс, нужно учиться и трудиться больше, чем ради всякого другого занятия. Тебе все еще хочется преуспеть?

– Безусловно! – ответил Томс. – Помилуйте, когда я стану экспертом в любви, я буду… я смогу…

– Это не мое дело, – перебил его старец. – Вернемся к нашим урокам.

Томс перешел к любовным циклам. Ему открылось, что любви присуща динамика, постоянные падения и взлеты, которые происходят в определенных режимах. Больших режимов пятьдесят два, малых – триста шесть, а также имеются исключения: четыре общих и девять частных.

Томс вызубрил их лучше собственного имени.

Он освоил практику третичного прикосновения. И навсегда запомнил день, когда понял, что собой на самом деле представляет женская грудь.

– Но я не смогу сказать это женщине! – ужаснулся Томс.

– Разве это не правда? – возразил Варрис.

– Нет! То есть да. Наверно. Но это нелестно!

– Так только кажется. Вдумайся, Томс. Так ли уж нелестно?

Томс вдумался и обнаружил под оскорблением комплимент, познав таким образом очередной аспект любовного языка.

Вскоре он был готов для изучения мнимых отказов. Он открыл, что каждому уровню любви соответствует уровень ненависти, которая сама по себе есть форма любви. Он пришел к пониманию того, насколько ценна ненависть, как она облекает любовь в плоть и кровь и как даже безразличие и отвращение укореняются в природе любви.

Варрис устроил Томсу десятичасовой экзамен, который ученик выдержал с превосходными оценками. Томсу не терпелось закончить курс, но Варрис заметил, что у него дергается левый глаз и дрожат руки.

– Тебе нужен отпуск, – констатировал старик.

Томс и сам об этом подумывал.

– Пожалуй, вы правы, – признал он с плохо скрываемым жаром. – Сгоняю-ка я на пару недель на Цитеру-пять.

Варрис, которому была известна репутация Цитеры-5, цинично улыбнулся:

– Что, неймется применить новые знания?

– Ну а почему бы и нет? Для этого они и существуют.

– Только после того, как усваиваются.

– Но я их усвоил! Давайте назовем это практикой. Или дипломной работой.

– Диплом не нужен, – возразил Варрис.

– Да черт возьми! – вспылил Томс. – Мне же необходимо набраться какого-то опыта! Я должен посмотреть, как все это действует. Особенно метод тридцать три эс-ви. В теории выглядит замечательно, но хочется проверить на местности. Нет ничего лучше непосредственного опыта, чтобы закрепить…

– Ты что же, проделал весь этот путь, чтобы стать сверхискусителем? – осведомился Варрис с нескрываемым отвращением.

– Конечно нет. Но небольшое упражнение не помешает…

– Твои познания в механике ощущений бесполезны без постижения сути любви. Ты слишком далеко продвинулся, чтобы довольствоваться примитивными наслаждениями.

Томс понял сердцем, что это правда. Но заартачился:

– И это мне тоже хочется выяснить самому!

– Улетай, – молвил Варрис, – но сюда не возвращайся. Никто не посмеет обвинить меня в том, что я выпустил на просторы Галактики подкованного, но черствого соблазнителя.

– Ах вот как? Ладно, к черту! Вернемся к нашим штудиям.

– Нет. Посмотри на себя! Если ты, юноша, еще немного поработаешь без отдыха, то лишишься способности заниматься любовью. Разве это не прискорбный финал?

Томс согласился, что да, безусловно.

– Я знаю отличное место, где можно отдохнуть от изучения любви, – сообщил ему Варрис.

Они сели в космический корабль старца и через пять дней добрались до маленького безымянного планетоида. Когда приземлились, старик привел Томса на берег быстрой речушки с алыми водами и изумрудной пеной. Чахлые прибрежные деревца имели диковинную форму и цвет киновари. Даже трава была не похожа на траву – оранжевая и синяя.

– Ну и ну! – ахнул Томс. – Все не как у нас!

– Самое нечеловеческое местечко, какое мне удалось найти в этом скучном уголке Галактики, – объяснил Варрис. – А я уж поискал, будь уверен.

Томс уставился на него. Может быть, старик выжил из ума? Но вскоре стало ясно, что имел в виду Варрис.

На протяжении месяцев Томс изучал человеческие реакции и чувства, задыхаясь в мягкой людской плоти. Он погрузился в человеческую природу, изучал ее, купался в ней, ел ее, пил и мечтал о ней. Было великим облегчением оказаться здесь, где вода алая, деревья чахлые, диковинной формы и цвета киновари, а трава оранжевая и синяя и ничто не напоминает о Земле.

Томс и Варрис разделились, ибо даже соседство с человеком являлось помехой. Ученик проводил дни, бродя по берегу и восторгаясь цветами, которые при его приближении начинали стонать. Ночами играли в салочки три сморщенные луны, а утреннее солнце было не похоже на желтое земное.

В конце недели посвежевшие и отдохнувшие Томс и Варрис вернулись в Г’сель – тианский город, предназначенный для постижения любви.

Томс выучил пятьсот шесть нюансов правильной любви, от первого намека на ее возможность до предельного чувства, которое было настолько мощным, что его испытали всего пять мужчин и одна женщина, а самый крепкий из них не прожил и часа.

Под надзором сонма маленьких взаимосвязанных калькуляторов он изучил интенсификацию любви.

Он усвоил тысячу ощущений, на которые способно человеческое тело, а также научился усиливать их до нестерпимого уровня и превращать нестерпимое в переносимое и, наконец, в приятное, на каковой стадии организм оказывался в шаге от гибели.

После этого ему преподали кое-какие вещи, которые никогда не выражались словами – и, если повезет, так и не выразятся.

– На этом все, – сказал в один прекрасный день Варрис.

– Все?

– Да, Томс. У сердца больше нет от тебя секретов. Нет их, если угодно, и у души, а также у рассудка и органов пищеварения. Ты овладел любовным языком. Можешь возвращаться к своей подружке.

– Так я и сделаю! – воскликнул Томс. – Наконец-то она узнает, как я ее люблю!

– Пришли открытку, – попросил Варрис. – Напиши о твоих успехах.

– Обязательно, – пообещал Томс.

Он горячо пожал учителю руку и отбыл на Землю.

Когда долгий полет завершился, Томс поспешил к Дорис. Его лоб покрылся градинами пота, а руки тряслись. Он классифицировал это как тремор предвкушения второй степени, с оттенком мазохизма. Но это не помогло: его ожидало первое практическое занятие, и он нервничал. Всему ли он научился?

Томс позвонил.

Дорис отворила, и Томс увидел, что она прекраснее, чем он помнил: дымчато-серые глаза, подернутые слезой; волосы цвета ракетного выхлопа, стройный стан, аппетитные выпуклости. Он снова ощутил комок в горле и представил осенний вечер, дождь и свечи.

– Я вернулся, – каркнул он.

– О Джефф! – еле слышно отозвалась она.

Томс смотрел, не в силах вымолвить ни слова.

– Тебя так долго не было, Джефф, и я гадала, стоило ли все это трудов. Теперь мне ясно.

– Тебе… ясно?

– Да, любимый! Я ждала тебя! Я прождала бы и сотню лет, и тысячу! Я люблю тебя, Джефф!

Дорис упала в его объятия.

– Теперь скажи мне, Джефф, – велела она. – Говори же!

И Томс взглянул на нее, и почувствовал, и постиг; он обратился к разрядам и классам, справился у модификаторов, проверил и перепроверил. Потом поискал еще, и после тщательного отбора, уверившись полностью и рассмотрев текущее состояние сознания, а также не забыв принять во внимание климатические условия, фазу луны, скорость и направление ветра, солнечные пятна и другие явления, которые ожидаемо влияли на любовь, он произнес:

– Милая, ты мне весьма нравишься.

– Джефф! Я знаю, что ты способен на большее! Любовный язык…

– Язык чертовски точен, – возразил несчастный Томс. – Прости, но высказывание «ты мне весьма нравишься» исчерпывающе описывает мои чувства.

– Ты это серьезно, Джефф?!

– Да, – брякнул он.

– Пошел ты к черту, Джефф!

За этим, конечно, последовала мучительная сцена и крайне неприятное расставание. Томс отправился скитаться по свету.

Кем он только не работал – заклепщиком на линии «Сатурн – Локхид» и уборщиком на торговом маршруте «Хельг – Виносце»; какое-то время был фермером в кибуце на Израиле-4. Несколько лет околачивался во Внутренней Далмианской системе и жил в основном на подаяния. Потом был Новилоцессиль, где он познакомился с симпатичной шатенкой, за которой начал ухаживать, а дальше, как и положено, женился на ней и обзавелся домом.

Друзья говорят, что Томсы живут неплохо, хоть дома у них неуютно. Место приличное, но раздражает алая речка по соседству. И как ужиться с красными деревьями, оранжево-синей травой, стонущими цветами и тремя сморщенными лунами, которые гоняются друг за дружкой в чужих небесах?

Но Томсу нравится, а миссис Томс, если на то пошло, покладистая молодая женщина.

Томс написал на Землю своему профессору философии, сообщив, что разрешил загадку вымирания тианцев, сделав это просто так, развлечения ради. Он усмотрел причину в научных исследованиях, которые парализовали практику. По его убеждению, тианцы настолько увлеклись наукой любви, что просто не успевали перейти к делу.

А потом он послал открытку и Джорджу Варрису. Коротко сообщил, что женился, благо сумел найти девушку, к которой испытал «весьма основательную симпатию».

– Везучий, чертяка, – буркнул Варрис, прочитав открытку. – Сам-то я не продвинулся дальше «неуловимо приятной».

Долгожданное одиночество

Ежегодный борт на Ио был почти готов к отправке, и армия андроидов устраняла последние недоделки. Поглазеть собралась дружная толпа развеселых зевак. Отыграли духовые инструменты, заверещала предупреждающая сирена. Из последних шлюзов, которые еще не задраили, посыпалось конфетти, вылетели ленты серебряного и красного серпантина. Громкоговоритель исторг бодрый голос капитана – разумеется, человека:

– Сухопутным на сушу! Провожающим покинуть корабль!

В гуще этой радостной суеты обливался потом Ричард Арвелл. Его багаж был свален перед ним и все прибывал, а дорогу преграждал несуразный малорослый чиновник. Тот с некоторым пылом твердил:

– Нет, сэр! Боюсь, что я не могу пропустить вас на корабль.

Космический пропуск Арвелла пестрел подписями, билет был оплачен и проверен. Ради этой минуты он протомился у сотни дверей, объяснился с сотней невежественных сошек и чудом прорвался на стартовую площадку. И вот, когда до успеха было рукой подать, он терпел поражение.

– Мои документы в полном порядке, – заметил Арвелл со спокойствием, которого не ощущал.

– Они-то в порядке, – рассудительно возразил чиновник. – Но цель вашего путешествия настолько абсурдна…

Тут с грохотом подвалил робот-носильщик, он тащил ящик с личным андроидом Арвелла.

– Поаккуратнее, – предупредил Арвелл.

Робот опустил ящик с гулким стуком.

– Болван! – заорал Арвелл. – Бестолочь! – Он обратился к чиновнику: – Неужели нельзя сконструировать нормального, чтобы понимал команды?

– Вот и жена меня спрашивала, – сочувственно подхватил тот. – Когда наш андроид…

– Прикажете отнести на корабль, сэр? – осведомился робот.

– Обожди, – сказал коротышка.

– Последнее напоминание! – прогремел громкоговоритель. – Посторонним покинуть борт!

Чиновник снова уткнулся в бумаги.

– Итак, о пункте вашего прибытия. Вы действительно собрались на астероид, сэр?

– Совершенно верно, – подтвердил Арвелл. – Я хочу поселиться на астероиде, как и написано здесь. Если вы соблаговолите поставить подпись и пропустить меня на борт…

– Но на астероидах не живут. Там нет колоний.

– Я знаю.

– На астероидах вообще ни души!

– Все правильно.

– Там вы окажетесь в полном одиночестве.

– Я этого и хочу, – бесхитростно ответил Арвелл.

Чиновник уставился на него, не веря ушам.

– Но это немалый риск! Сейчас никто не живет анахоретом.

– А я проживу, – возразил Арвелл. – Улечу, как только вы подпишете бумагу. – Он посмотрел на корабль и увидел, что шлюзы уже закрываются. – Да пропустите же, ради бога!

Чиновник колебался. Да, документы были в порядке. Но одиночество – полный отрыв от человечества – дело опасное, если не сказать самоубийственное.

И все-таки это никак не противоречит закону.

Он нацарапал свою фамилию. Арвелл незамедлительно завопил:

– Носильщик, сюда! Тащи мое добро на корабль. Живо! И поаккуратнее с андроидом!

Носильщик так резко подхватил ящик, что Арвелл услышал, как голова андроида ударилась о стенку. Он досадливо поморщился, но времени на выволочку не оставалось. Уже закрывался последний шлюз.

– Подождите! – гаркнул Арвелл и побежал по бетонной полосе, сопровождаемый топотом робота-носильщика. – Подождите! – закричал он снова, так как корабельный андроид преспокойно закрывал шлюз, игнорируя команду неуполномоченного лица.

Но тут вмешался человек из экипажа, и дверь замерла. Арвелл ворвался внутрь, а робот забросил следом его багаж. Шлюз затворился.

– Ложитесь! – крикнул человек. – Пристегнитесь! И выпейте вот это. Мы взлетаем.

Когда корабль содрогнулся и взмыл, Арвелл испытал колоссальное пьянящее удовлетворение. Он добился своего, победил и скоро, очень скоро останется совершенно один!

Но беды Арвелла не закончились и в космосе, потому что капитан – человек высокий, осанистый и начинающий седеть – решил не высаживать его на астероид.

– Мне просто не верится, что вы осознаете свой поступок, – заявил капитан. – Умоляю передумать.

Они расселись по мягким креслам в уютной капитанской каюте. Взирая на чопорное, невыразительное лицо, Арвелл ощутил несказанную усталость. Он прикинул, не задушить ли своего визави. Но это ни на шаг не приблизило бы его к желанной цели. Придется как-то убедить и этого нудного идиота.

Позади капитана бесшумно возник робостюард.

– Напитки, сэр? – осведомился он резким металлическим голосом.

Капитан подпрыгнул.

– Обязательно так подкрадываться? – спросил он.

– Простите, сэр, – отозвался робот. – Напитки, сэр?

Люди взяли стаканы.

– Ума не приложу, почему нельзя обучить эти машины получше, – задумчиво произнес капитан.

– Я тоже не перестаю удивляться, – подхватил Арвелл с сочувственной улыбкой.

– Вот этот – отличный слуга, – продолжил капитан. – Но все равно имеет дикую привычку подбираться сзади и пугать.

– Мой страдает противнейшей дрожью в левой руке, – сообщил Арвелл. – Кажется, механики называют это синаптической задержкой рефлекса. Могли бы и устранить дефект.

Капитан пожал плечами:

– Возможно, в новых моделях… Да бог с ними.

Он отхлебнул. Арвелл последовал его примеру и счел, что дружеские отношения налажены. Капитан понял, что имеет дело не с чокнутым оригиналом, – наоборот, идеи Арвелла вполне заурядны. Пора закрепить успех и поднажать.

– Надеюсь, сэр, – обронил он, – у нас не возникнет трений насчет астероида.

Капитан пришел в раздражение.

– Мистер Арвелл, – сказал он, – вы просите меня совершить, по сути, асоциальный акт. Высадить вас на астероид – поступок, недостойный человеческого существа. В нашу эпоху одиночества не бывает. Мы держимся сообща. В коллективе уютно и безопасно. Люди присматривают друг за дружкой.

– Совершенно верно, – поддакнул Арвелл. – Но нельзя не учитывать личные особенности. Я отношусь к числу тех немногих, кому искренне хочется уединиться. Пусть это и странно, но так или иначе мои желания должны уважаться.

Капитан хмыкнул и серьезно взглянул на Арвелла:

– Это вам только кажется, что вы хотите уединения. А настоящее одиночество вам знакомо?

– Нет, – признался Арвелл.

– Так я и думал. Тогда вы не имеете представления об опасностях, которые сопряжены с этим состоянием. Они весьма, весьма реальны. Не лучше ли вам, мистер Арвелл, примириться с нынешним веком и принять его блага?

Капитан продолжил разглагольствовать о Великом мире, который длился уже двести лет и опирался на психологическую стабильность. Слегка раскрасневшись, он вещал о здоровом симбиозе человека, этого общественного животного, и его творения – невозмутимых машин. Он говорил о великой задаче человека, которая заключалась в организации навыков его детищ.

– Все это так, – согласился Арвелл. – Но не для меня.

– А вы пробовали? – парировал капитан с умудренной улыбкой. – Знаком ли вам сладостный трепет сотрудничества? Быть пастырем для андроидов-жнецов, которые трудятся на хлебных нивах? Руководить их действиями на дне морском? Поистине здоровое удовольствие! Даже примитивнейшая должность бригадира, управляющего двумя-тремя десятками фабричных роботов, и то не лишена приятности. Удовлетворение от выполненной на совесть работы – отличная штука! И это чувство можно разделить и обогатить, общаясь с себе подобными.

– Для меня в этом нет ничего приятного, – возразил Арвелл. – Не мое. Я хочу провести остаток жизни в одиночестве, хочу читать книги и предаваться созерцанию на крохотном астероиде.

Капитан устало потер глаза.

– Мистер Арвелл, – молвил он, – я верю, что вы пребываете в здравом рассудке, а потому вольны распоряжаться своей судьбой. Мне вас не удержать. Но подумайте хорошенько! Одиночество опасно для современного человека. Оно коварно и неумолимо. Поэтому мы и научились избегать его.

– Лично мне ничто не грозит, – ответил Арвелл.

– Надеюсь, что не грозит, – сказал капитан. – Совершенно искренне надеюсь.

Орбита Марса наконец осталась позади, и корабль достиг пояса астероидов. С помощью капитана Арвелл выбрал приличную каменную глыбу. Корабль сбавил скорость.

– Вы уверены, что отдаете отчет в своих поступках? – спросил капитан.

– Безусловно! – отозвался Арвелл, еле сдерживая нетерпение.

До вожделенного одиночества было рукой подать.

Команда, облаченная в скафандры, в течение нескольких часов перетаскивала и закрепляла на астероиде его багаж. Установили генераторы воды и воздуха, складировали запас продовольствия. В самом конце накачали прочный пластиковый пузырь, в котором предстояло жить Арвеллу, и приготовились к транспортировке андроида.

– Поосторожнее с ним, – предупредил Арвелл.

Внезапно ящик выскользнул из рукавиц робота и поплыл прочь.

– Цепляйте его! – крикнул капитан.

– Скорее! – завопил Арвелл, глядя, как его драгоценная машина удаляется в космический вакуум.

Человек из экипажа выстрелил гарпуном в ящик и потащил назад, немилосердно ударяя им о борт корабля. Не мешкая больше, груз закрепили на астероиде, и вскоре Арвелл был готов властвовать над своим частным мирком.

– И все-таки подумайте, – мрачно повторил капитан. – Опасности одиночества…

– …суть суеверия, – резко докончил Арвелл, которому не терпелось остаться одному. – Никакой опасности нет.

– Я вернусь с продовольствием через полгода, – уведомил его капитан. – Поверьте, риск существует. Современный человек неспроста избегает…

– Мне можно идти? – перебил Арвелл.

– Разумеется. Удачи, – попрощался капитан.

Одетый в скафандр Арвелл поплыл к своему крошечному космическому острову и проследил оттуда за отлетом корабля. Когда тот уменьшился до светового пятнышка не больше звезды, отшельник приступил к обустройству. Первым делом, конечно, он занялся андроидом. Арвелл надеялся, что тот не пострадал от грубого обращения, которому подвергался столь часто. Хозяин быстро открыл ящик и включил машину. Лобный диск показал, что зарядка началась. Уже хорошо.

Он огляделся. Перед ним простерся астероид – черная продолговатая скала. Тут же было его имущество: вода, продукты, книги. Вокруг господствовал бескрайний космос – холодный свет звезд, далекое Солнце и непроглядная ночь. Арвелл слегка поежился и оглянулся. Андроид уже функционировал полностью. Предстояла работа. Но Арвелл снова устремил в космос зачарованный взгляд.

Корабль, превратившийся в звездочку, исчез. Впервые в жизни Арвелл познал состояние, которое прежде лишь смутно воображал: одиночество, полное и кромешное одиночество. Алмазные россыпи звезд равнодушно глазели на него из глубины ночи, которой не будет конца. Рядом не было ни души, словно человеческая раса прекратила свое существование. Он был совершенно один. В такой ситуации недолго и умом тронуться. От всего этого Арвелл пришел в восторг.

– Наконец-то один! – закричал он звездам.

– Да! – Шатко поднявшись на ноги, андроид направился к хозяину. – Наконец-то одни.

Мусорщик на Лорее

Вам нужна универсальная панацея? Без проблем! Но сперва решите, какую часть себя желаете сохранить!

– Не может быть! – заявил профессор Карвер.

– Но я сам видел! – уверял Фред, его спутник и телохранитель. – Видел вчера вечером. Они притащили того охотника – полголовы как не бывало… и…

– Погодите. – Профессор Карвер заинтересованно подался вперед.

Они еще до рассвета покинули корабль, чтобы понаблюдать за обрядом восхода солнца в деревне Лорей на одноименной планете. Такие обряды, если смотреть с приличного расстояния, часто бывают колоритными и тянут на целую главу в труде по антропологии, но Лорей и теперь разочаровал.

Солнце, отвечая вознесенным накануне молитвам, взошло безо всякой помпезности. Оно медленно выкатилось в свои красноватые владения над горизонтом, согрело верхушки окружавших деревню дождевых джунглей. А туземцы спали себе…

Не все туземцы. Мусорщик был уже на ногах, большой метлой из прутьев орудовал между хижинами. Гуманоид, которого никто бы не спутал с человеком, медлительно шаркал по проулкам. Лицо мусорщика было абсолютно пустым, словно природа нарисовала лишь набросок разумного существа. Вся голова в диковинных шишках, пигментация кожи рук грязно-серая.

Мусорщик в такт взмахам напевал сипловатым гортанным голосом. От других лореан его отличала только широкая черная полоса поперек физиономии – метка социального положения, низшего в этом первобытном обществе.

– Так вот, – заговорил профессор Карвер, убедившись, что солнце взошло без происшествий, – описываемый тобой феномен невозможен. И особенно невозможен он на этой захудалой примитивной планетке.

– Я что видел, то видел, – стоял на своем Фред. – Возможно, невозможно – не моего ума дело. Вы профессор, вам лучше знать.

Он привалился к узловатому стволу стабикуса, скрестил руки на тощей груди и окинул недобрым взглядом дерновые крыши. Каждый день из неполных двух месяцев, проведенных на Лорее, усиливал отвращение Фреда к деревушке.

Этот молодой человек – тощий, невзрачный, со лбом, чья узость подчеркивалась щетиной короткой стрижки, – почти десять лет сопровождал профессора, побывал с ним на десятках планет, повидал немало удивительного и чудесного. Но все, что он видел, лишь укрепляло его в презрении к Галактике. Он мечтал об одном – вернуться богатым и знаменитым, или хотя бы богатым и безвестным, в родной городок Байонн в штате Нью-Джерси.

– На этом деле можно разбогатеть, – укорил Фред, – а вы упускаете такой шанс!

Карвер задумчиво поджал губы. Он завершал свой великий труд – книгу, которой предстояло громко и убедительно отстоять тезис, выдвинутый в его первой статье: «Цветовая слепота у народов Танга». Этот же тезис он развернул в книге «Недостаточность координации у расы дранг». Профессор обобщил его в монументальном трактате «Интеллектуальная слабость в пространстве Галактики», где доказывал, что разумность неземлян снижается в арифметической прогрессии с квадратом расстояния от Земли.

И в полном цвете представал тот же тезис в последней, обобщающей монографии, которую профессор собирался озаглавить так: «Фундаментальные причины интеллектуальной неполноценности неземных рас».

– Если ты не ошибся, – сказал Карвер.

– Смотрите! – воскликнул Фред. – Еще одного несут. Сами увидите!

Профессор колебался. Этот солидный, тучный и краснолицый мужчина привык двигаться медленно и расчетливо. Носил он классический костюм ученого для тропиков, хотя климат на Лорее был умеренным. При Карвере был кожаный хлыст, а на поясе висел большой револьвер – в пару к тому, что носил Фред.

– Если ты прав, – медленно произнес Карвер, – это будет, так сказать, венцом желаний!

– Идемте! – сказал Фред.

Они пристроились к четверке охотников на срэгов, которые к хижине знахаря несли раненого товарища. Заметно было, как измучены охотники. Должно быть, они не первый день транспортировали друга – погоня за срэгом порой уводила их далеко в джунгли.

– Похоже, парню конец, – шепнул Фред.

Профессор кивнул. Месяц назад ему удалось сфотографировать срэга с выгодной точки – с верхней ветки очень высокого и крепкого дерева. Так что он хорошо представлял этого крупного, злонравного и стремительного зверя – сплошные когти, зубы и рога. Но срэг был единственным нетабуированным съедобным животным на планете. Туземцам приходилось добывать срэгов или голодать.

Один из охотников, вооруженный копьем и щитом, оказался недостаточно проворен – срэг вспорол его от горла до лобка. Бедняга истекал кровью, несмотря на то что рану наспех перевязали сухими травами. Если бы он не потерял сознание, то уже умер бы от чудовищной боли.

– Ни малейшего шанса, – согласился Карвер. – Чудо, что он еще жив. Один только шок, не говоря о глубине и обширности ранения…

– А вот увидите, – сказал Фред.

Деревня вдруг пробудилась. Мужчины и женщины, серокожие, с шишковатыми головами, молча смотрели, как охотники шествуют к хижине знахаря. Даже мусорщик остановился поглядеть. Единственный в деревне ребенок застыл у хижины своих родителей; засунув в рот большой палец, он таращился на процессию. Знахарь Дег вышел навстречу охотникам уже в церемониальной маске. Исполнители целебного танца собирались возле его лачуги, на ходу нанося раскраску на лица.

– Как думаешь, док, починишь ты его? – спросил Фред.

– Не следует терять надежды, – благочестиво ответил Дег.

Они вошли в полутемную хижину. Раненого лореанина бережно уложили на травяную циновку, и танцоры начали целительный танец. Дег торжественно декламировал.

– Бесполезно, – сказал профессор Карвер Фреду, наблюдая с заинтересованностью, с какой следят за работой экскаватора. – На этой стадии вера уже не лечит. Слышишь его дыхание? Все более поверхностное, верно?

– Верно, – подтвердил Фред.

Дег завершил декламацию и склонился над раненым. Лореанин трудно дышал. Его дыхание замедлилось, прервалось…

– Пора! – вскричал знахарь.

Он достал из кошеля деревянный цилиндрический сосуд, откупорил его и поднес к губам умирающего. Охотник глотнул. А потом…

Карвер заморгал, а Фред торжествующе ухмыльнулся. Охотник задышал глубже, зияющая рана быстро затянулась соединительной тканью, превратилась в тонкую розовую линию, потом в почти невидимый белый шрам.

Охотник сел, почесал в затылке, бессмысленно ухмыльнулся и попросил пить, желательно хмельного.

Дег тотчас объявил начало празднества.

Карвер с Фредом удалились к опушке джунглей, чтобы посовещаться. Профессор шагал словно лунатик, отвесив губу и то и дело качая головой.

– Ну как? – спросил Фред.

– Это невероятно, – как во сне произнес Карвер. – Ни одно природное вещество так не действует. Ты и вчера видел такое?

– Еще как видел, черт побери! Когда они притащили того охотника, у него полголовы не было. Он только глотнул зелья и у меня на глазах стал здоров.

– Вековая мечта человечества, – задумчиво пробормотал Карвер. – Универсальная панацея!

– За такое мы могли бы взять любую цену, – заметил Фред.

– Да, могли бы – и притом выполнить свой долг перед наукой, – сурово напомнил профессор. – Да, Фред, полагаю, мы обязаны получить некоторое количество этого вещества.

Они развернулись и твердым шагом направились к деревне.

Там исполняли свои пляски представители различных звериных культов. В данный момент выступали сатгохани, поклонявшиеся небольшому животному, похожему на оленя. Их отличали три красные точки на лбу. Своей очереди ждали поклонники других лесных зверей – дрезфейкси и таганайе. Все звери, ставшие предметом культа, были табуированы, их убийство категорически запрещалось. Никакой разумной причины тому Карвер не обнаружил. Лореане отказывались об этом говорить.

Дег снял церемониальную маску. Он восседал перед своей хижиной, любуясь плясками. Когда приблизились земляне, знахарь встал.

– Мир! – произнес он.

– Ясное дело, – согласился Фред. – Здорово ты поработал нынче утром.

Дег скромно улыбнулся:

– Да, боги ответили на наши молитвы.

– Боги? – усомнился Карвер. – Мне показалось, большую часть работы выполнила сыворотка.

– Сыворотка? А, сок серси! – Дег сопроводил это название обрядовым жестом. – Да, сок серси – отец людей Лорея.

– Мы бы не прочь его прикупить, – взял быка за рога Фред, игнорируя предостерегающе нахмурившегося профессора. – Сколько возьмешь за галлон?

– Нет, – отказался Дег.

– Как насчет красивых бус? Или зеркальца? А хочешь пару стальных ножей?

– Нельзя, – твердо заявил знахарь. – Сок серси священен. Он только для святого лечения.

– Ты мне это брось! – Бледные щеки Фреда побагровели. – Чтобы какой-то косоглазый мне…

– Мы понимаем, – гладко вклинился Карвер. – Мы знаем, что такое святыня. Ее не дают в руки непосвященным.

– Вы с ума сошли? – по-английски шепнул Фред.

– Ты мудрый человек, – серьезно сказал Дег профессору. – Ты понимаешь, почему я отказал.

– Конечно. Но, видишь ли, Дег, я в своей стране тоже знахарь.

– Да? Этого я не знал!

– Это так. Кстати, в своем деле я высший из знахарей.

– Тогда ты, должно быть, очень святой человек, – склонил голову Дег.

– Еще какой! – горячо поддержал шефа Фред. – Здесь таких святых и не видывали!

– Прошу тебя, Фред. – Карвер скромно потупился, а затем обратился к знахарю: – Да, я очень святой, однако не желаю слышать об этом разговоров. Сам понимаешь, при таких обстоятельствах не случится ничего дурного, если я получу немного сока серси. Напротив, твой жреческий долг – поделиться со мной.

Знахарь долго размышлял, и на его невыразительном лице можно было заметить борьбу чувств. Наконец он сказал.

– Может быть, и так. Увы, я не в силах исполнить твою просьбу.

– Почему же?

– Потому что сока серси мало, ужасно мало. Едва хватает на деревню.

Дег грустно улыбнулся и отошел.

Простая жизнь деревни продолжалась без перемен. Мусорщик со своим пучком прутьев бродил между хижинами. Охотники выслеживали срэгов. Женщины готовили пищу и присматривали за единственным ребенком. Жрецы и танцоры ежевечерне молились о завтрашнем восходе солнца. Во всем царило смиренное, покорное довольство.

Недовольны были только земляне.

Они еще дважды поговорили с Дегом и понемногу узнали все о соке серси и связанных с ним заботах.

Серси – это мелкий колючий кустарник. В природе он не слишком преуспевает. И при этом неохотно отзывается на уход, а пересадке противится категорически. Самое большее, можно выполоть вокруг него траву и надеяться, что зацветет. Но обычно кустик серси прозябает год-другой, прежде чем засохнуть. Зацветают немногие, и уж совсем единицы доживают до того, чтобы дать характерные красные ягоды.

Из ягод серси выжимают эликсир, который для лореан означает жизнь.

– Не забывайте еще и о том, – объяснял Дег, – как редко прорастает серси и как далеко к нему ходить. Иногда мы много месяцев ищем куст с ягодами. А эти ягоды спасают жизнь одному лореанину, самое большее, двоим.

– Прискорбно, очень прискорбно, – проговорил Карвер. – Но интенсивное удобрение, безусловно…

– Мы все перепробовали.

– Я понимаю, – серьезно сказал Карвер, – как важен для вас этот сок. Но если бы вы уделили нам немного – хотя бы пинту или две – мы бы увезли его на Землю, исследовали и, возможно, сумели бы синтезировать. Тогда вы бы получили его, сколько нужно.

– Мы не смеем отдать даже малость. Вы заметили, что у нас почти нет детей?

Карвер кивнул.

– Они очень редко рождаются. Мы ведем непрерывную борьбу за выживание племени. Необходимо сохранять каждую жизнь, пока не появится ребенок на замену. Поэтому мы должны постоянно искать ягоды серси. А их всегда не хватает, – вздохнул знахарь. – Всегда не хватает.

– Этот ваш сок все вылечивает? – спросил Фред.

– Даже больше. Тому, кто отведал серси, добавляется пятьдесят наших лет жизни.

У Карвера округлились глаза. Пятьдесят лореанских лет равнялись шестидесяти трем земным.

Итак, серси не просто средство для восстановления здоровья. Это еще и лекарство от старости!

Он помолчал, обдумывая шанс добавить себе шестьдесят лет жизни. И спросил:

– А если через пятьдесят лет снова принять серси?

– Этого мы не знаем, – ответил Дег. – Никто не принимает серси дважды – его слишком мало.

Карвер с Фредом переглянулись.

– А теперь выслушай меня внимательно, Дег, – сказал профессор.

Он заговорил о священном служении науке. Наука, внушал он знахарю, превыше расы, превыше веры, превыше религии. Прогресс превыше самой жизни. В конце концов, что за важность, если умрет еще несколько лореан? Их все равно ждет смерть. Главное, чтобы земная наука получила образец серси.

– Возможно, все так, как ты говоришь, – сказал Дег. – Но мой выбор ясен. Мой священный долг, долг жреца саннихери, сохранить жизнь моего народа. Против него я не пойду.

На этом разговор был окончен. Раздосадованные земляне вернулись на свой корабль.

После кофе профессор достал из ящика рукопись «Фундаментальных причин интеллектуальной неполноценности неземных рас». Он любовно перечитал последнюю главу, посвященную особой ущербности населения Лорея. Затем убрал рукопись.

– Я почти закончил, Фред, – сказал он помощнику. – Еще неделя работы, максимум две.

– Угу, – отозвался Фред, разглядывая деревню в иллюминатор.

– И цель будет достигнута, – продолжал Карвер. – Эта книга раз и навсегда утвердит естественное превосходство землян. Мы доказали его силой оружия, Фред. Мы доказали его своей техникой. Теперь оно будет доказано бесстрастным логическим рассуждением.

Фред покивал. Он знал, что профессор цитирует вводную главу своего трактата.

– Ничто не должно встать на пути великого труда, – сказал Карвер. – Ты согласен?

– Ясное дело, – рассеянно отозвался Фред. – Книга – это самое главное. Поставьте косоглазых на место.

– Вообще-то, я говорил о другом. Но ты меня понимаешь. Учитывая обстоятельства, нам, вероятно, следует забыть о серси. Лучше закончить начатое дело.

Фред повернулся к хозяину:

– Профессор, сколько вы рассчитываете заработать на этой книге?

– Хм?.. Последняя, как ты помнишь, расходилась недурно. Эта пойдет еще лучше. Десять, а то и двадцать тысяч долларов! – Он позволил себе легкую улыбку. – Видишь ли, я удачно выбрал тему. Похоже, она интересует широкую общественность на Земле, и это уже награда для ученого.

– Пусть даже вы получите за нее пятьдесят тысяч. Кошачьи слезы! А представляете, какой навар дала бы пробирка серси?

– Сто тысяч? – наугад предположил Карвер.

– Шутите? Вот представьте: умирает какой-нибудь богатей, а единственная возможность его вылечить – у нас. Да он отдаст все, что имеет! Миллионы!

– Надо думать, ты прав, – согласился Карвер. – И это стало бы значительным научным достижением… Но, к сожалению, знахарь не дал нам ни капли.

– Покупка – не единственное средство. – Фред достал из кобуры револьвер и проверил патроны.

– Понимаю, понимаю… – Карвер слегка побледнел. – Но вправе ли мы?..

– А как вы думаете?

– Гм… Вообще-то, мы имеем дело с низшей расой. Полагаю, я это убедительно доказал. Действительно, жизнь туземца не так уж много значит в мироустройстве. Гм… Да, Фред, с этим соком мы могли бы спасать жизнь землянам!

– И себе в том числе, – добавил Фред. – Кому охота раньше времени отдать концы?

Карвер решительно поднялся и тронул свой револьвер.

– Помни, – сказал он Фреду, – мы это делаем ради науки. И ради Земли.

– Это уж точно, профессор, – усмехнулся Фред и шагнул к люку.

Дега они нашли у знахарской хижины. Карвер обошелся без предисловий.

– Нам нужен сок серси.

– Но я же объяснил, почему это невозможно, – сказал знахарь.

– Мы его получим, – отрезал Фред.

И, достав револьвер, свирепо уставился на Дега.

– Нет.

– Думаешь, я шучу? – спросил Фред. – Знаешь, как работает это оружие?

– Я видел, как вы им пользовались.

– Думаешь, я пожалею для тебя пулю?

– Мне все равно. Вы не получите серси.

– Убью, – пообещал Фред и злобно добавил во весь голос: – Честное слово, прикончу!

За спиной знахаря стали собираться жители Лорея. Серокожие, шишкоголовые, они подходили молча: охотники с копьями, остальные с ножами и камнями в руках.

– Вы не получите серси, – сказал Дег.

Фред медленно поднял револьвер.

– Ну-ну, Фред, – предостерег Карвер. – Их тут целая толпа. Не станем же мы…

Тощее тело помощника окаменело, палец на спусковом крючке побелел от напряжения. Карвер зажмурился.

Мгновение длилась мертвая тишина. Потом грохнул выстрел. Карвер боязливо открыл глаза.

Знахарь стоял, только колени у него дрожали. Фред оттягивал курок револьвера. Деревенские не издали ни звука. Карверу понадобилась секунда, чтобы осознать, что произошло. Он наконец увидел мусорщика.

Тот лежал ничком, сжимая откинутой в сторону левой рукой метлу; ноги слабо подергивались. Из дыры, аккуратно проделанной Фредом у него во лбу, лилась кровь.

Дег склонился над мусорщиком и снова выпрямился.

– Он умер, – сказал знахарь.

– Это только начало, – предупредил Фред, переводя мушку на какого-то охотника.

– Нет! – вскрикнул Дег.

Фред глянул на него, подняв бровь.

– Я отдам, – сказал Дег. – Отдам весь наш сок серси. Но потом вы уйдете!

Он вбежал в хижину, тотчас вернулся с тремя деревянными сосудами и сунул их в руки Фреду.

– Дело сделано, профессор, – сказал Фред. – Идем!

Они направились к своему кораблю, обходя безмолвных туземцев. Что-то сверкнуло на солнце. Фред взвыл и выронил револьвер. Карвер поспешно подхватил оружие.

– Косоглазый меня порезал, – сказал Фред. – Дайте револьвер!

Копье, описав крутую дугу, воткнулось в землю у его ног.

– Их слишком много, – сказал профессор. – Бежим!

Под свист пролетающих мимо ножей и копий они благополучно добрались до корабля и заперли за собой люк.

– Едва ушли, – сказал Карвер, когда перевел дух, привалившись к люку. – Сыворотку не потерял?

– При мне, – ответил Фред и потер плечо. – Черт!

– Что с тобой?

– Рука немеет.

Карвер, осмотрев рану, задумчиво поджал губы.

– Не пошевелить, – пожаловался Фред. – У них что, копья отравлены?

– Вполне возможно, – кивнул профессор.

– Наверняка! – воскликнул Фред. – Смотрите, уже цвет меняется!

Края раны почернели, как при гангрене.

– Сульфаты, – сказал Карвер. – И пенициллин. Я бы на твоем месте не переживал, Фред. Современные земные препараты…

– Может, они на здешнюю дрянь вообще не действуют! Я открою бутылочку.

– Но, Фред, – возразил Карвер, – у нас так мало сока. А кроме того…

– К черту! – выругался Фред.

И откупорил сосуд зубами.

– Подожди!

– Нечего тут ждать!

Фред отшвырнул пустой сосуд. Карвер сдержанно заметил:

– Я только хотел напомнить, что сыворотку следовало бы сначала испытать. Мы не знаем, как реагирует на нее организм землянина.

– Да отлично он реагирует, – усмехнулся Фред. – Сами поглядите.

Почерневшая плоть вновь обрела телесный цвет. Вскоре осталась лишь белая полоска шрама. А потом пропала и она.

– Ну что, неплохо?! – с истерическим весельем проблеял Фред. – Работает, профессор, работает. Хлебните сами, дружище, проживете шестьдесят лет лишку! Как считаете, удастся ее синтезировать? Она стоит миллион! Десять миллионов! Миллиард! А если не синтезируем, всегда остается старый добрый Лорей. Можно наведываться сюда каждые полсотни лет за добавкой. И на вкус она хороша, профессор. Вкус у нее, как… В чем дело?

Профессор Карвер таращил на Фреда изумленные глаза.

– Да что такое? – ухмыльнулся Фред. – Я что, криво сшит? Что вы пялитесь?

Карвер не отвечал. У него дрожали губы. Он медленно попятился.

– Да что за чертовщина! – рявкнул Фред.

А потом бросился в гальюн и глянул в зеркало.

– Что со мной?

Карвер хотел ответить, но не находил слов. Он смотрел, как медленно меняется лицо Фреда, как черты сглаживаются, становятся пустыми и примитивными, словно природа нарисовала лишь первый набросок разумной жизни. На голове Фреда вспучивались диковинные шишки. Розовая кожа меняла цвет на серый.

– Я ведь советовал подождать, – вздохнул Карвер.

– Что же со мной творится? – в страхе проскулил Фред.

– Вероятно, – пояснил Карвер, – это побочное действие серси. Рождаемость на Лорее, как тебе известно, практически нулевая. Даже располагая таким чудесным лекарственным средством, раса должна была давным-давно вымереть. Если бы снадобье не имело и другого свойства – развивать низшие виды животных до уровня лореан.

– Что за бред!

– Рабочая гипотеза, основанная на утверждении Дега, что серси – отец народа Лорея. Думаю, этим же объясняются зоолатрические культы и табу. Вероятно, различные группы лореанского населения произошли от разных животных. А может, и все население. Сама эта тема табуирована – ясно, что причиной тому глубоко укоренившееся чувство неполноценности из-за недалекого ухода от животных форм.

Карвер устало потер лоб.

– Что касается сока серси, – продолжал он, – позволительно допустить его участие в жизнедеятельности расы. Теоретически…

– К чертям теории, – буркнул Фред, ужасаясь своему сиплому, гортанному лореанскому голосу. – Сделайте же что-нибудь, профессор!

– Я не в силах тебе помочь.

– Может, земная наука…

– Нет, дружище, – тихо сказал Карвер.

– Что?

– Фред, постарайся понять. Я не могу вернуть тебя на Землю.

– Как это понимать? Вы спятили?

– Вовсе нет. Но кто бы поверил твоей фантастической истории? Это расценят как розыгрыш.

– Но…

– Послушай меня. Скорее всего, тебя сочтут необычайно одаренным лореанином. Само твое существование, Фред, подорвет идею моей книги!

– Вы меня здесь не бросите, – сказал Фред. – Не имеете права.

Его оружие осталось у профессора. Один револьвер Карвер сунул за ремень, второй поставил на боевой взвод.

– Я не подвергну опасности труд всей жизни. Уходи, Фред.

– Нет!

– Я не шучу. Уходи!

– Не уйду! Вам придется меня застрелить!

– Если придется, рука не дрогнет, – заверил его Карвер. – И труп выброшу за борт.

Он прицелился. Фред попятился к люку, открыл. Снаружи молча ждали жители деревни.

– Что они со мной сделают?

– Мне, право, жаль, Фред, – сказал Карвер.

– Я не уйду! – взвизгнул Фред, обеими руками вцепившись в края люка.

Карвер вытолкнул его в ждущие руки толпы, следом швырнул бутылочки с неизрасходованным соком серси. И поспешил закрыть люк, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Через час корабль вышел из атмосферы.

Книга «Фундаментальные причины интеллектуальной неполноценности неземных рас» увидела свет и была объявлена вехой в сравнительной антропологии. Но почти сразу профессор столкнулся с затруднениями.

Космоплаватель по фамилии Джонс, возвратившись на Землю, заявил, что обнаружил на Лорее туземца, по всем существенным признакам равного землянину. Он приводил в доказательство звуковые записи и кинопленки.

Тезисы Джонса будоражили умы, пока с его доказательствами не ознакомился сам Карвер. С беспощадной логикой он объяснил, что этот так называемый суперлореанин, этот образцовый представитель лореанской расы, якобы равный землянину, занимает в тамошней иерархии низшее место – должность мусорщика, о чем говорит широкая черная полоса, пересекающая его лицо.

Капитан Джонс признал, что это правда.

– Почему же тогда, – гремел Карвер, – этот лореанский гений не достиг сколь-нибудь приличного статуса в своем примитивном обществе?

Этот вопрос заставил умолкнуть капитана и его сторонников, а заодно уничтожил целую научную школу. Доктрина же Карвера о неполноценности неземлян ныне уважаема здравомыслящими землянами во всей Галактике.

Запах мысли

По-настоящему серьезная проблема подстерегла Лероя Кливи, когда он гнал почтовый корабль № 243 через неколонизированное звездное скопление Сиргон. До этого случались только мелкие неприятности, обычные для космических письмоносцев. Старенький корабль, изношенные дюзы, барахлящее астрогационное оборудование – нет-нет да и приходилось что-нибудь чинить на ходу.

А теперь, считывая показания курсовых приборов, Кливи вдруг насторожился. На борту слишком жарко!

Он устало вздохнул, включил охлаждение и вызвал базу. Из-за жесткого лимита на радиосвязь голос почтмейстера тонул в море статики.

– Что, Кливи, опять опоздаешь? – Вопрос был задан зловещим тоном человека, убежденного в том, что составляемые им расписания должны неукоснительно соблюдаться.

– Не думаю, – бодро ответил Кливи. – Дюзы, проводка, астрогация в полном порядке, но что-то не так с изоляцией и охлаждением.

Тон собеседника сделался сочувственным:

– Догадываюсь, каково тебе.

Кливи поставил охлаждение на максимум, стер пот с глаз и подумал: «Это тебе только кажется, что догадываешься».

– Просто возмутительно! Сколько раз я требовал у правительства новые корабли! – Свои слова почтмейстер сопроводил невеселым смешком. – А оно, похоже, уверено, что для перевозки почты годится любое дырявое корыто.

Но в этот момент Кливи мало интересовали проблемы почтмейстера. Тут надрывается система охлаждения, а на борту все горячей.

– Побудь на связи, – попросил он.

Жар, похоже, шел из кормы. Пройдя туда, Кливи увидел жуткую картину: три бака заполнены не топливом, а клокочущей, раскаленной добела губчатой массой. С содержимым четвертого бака быстро происходила аналогичная метаморфоза.

Постояв несколько секунд в полной растерянности, Кливи бегом вернулся к рации.

– Топлива больше нет, – сказал он. – Похоже на каталитическую реакцию. А ведь я говорил: нужны новые баки. Буду садиться на первую же кислородную планету.

Он снял с полки «Справочник для чрезвычайных ситуаций» и просмотрел карту Сиргона.

В этом звездном скоплении не было колоний, но исследователи в расчете на будущее отметили несколько кислородных планет. Чем еще богаты эти планеты, кроме кислорода, никто не знает. Похоже, Кливи предстоит это выяснить, если его корабль застрянет тут надолго.

– Попробую сесть на Три Эм двадцать два! – прокричал он сквозь нарастающий треск помех.

– Пуще глаза береги почту! – проревел в ответ начальник. – Сейчас же отправляю к тебе корабль.

Кливи рассказал, как он намерен поступить с почтой, со всеми двадцатью фунтами, но почтмейстер уже ушел с волны.

До раскаленных органов управления невозможно было дотронуться, дюзы покоробились от жара, а ранец с почтой сильно стеснял движения. С учетом этих обстоятельств можно сказать, что посадка на планету 3-M-22 прошла как по маслу. Почтовый корабль № 243 лебедем нырнул в атмосферу. В двадцати футах от поверхности планеты он лишился тяги – и рухнул камнем.

Кливи не потерял сознания, но был уверен, что у него не осталось ни одной целой кости.

Когда он на подкашивающихся ногах, с неразлучным ранцем за спиной выходил через аварийный люк, корабельные бока были уже темно-красными.

Не открывая глаз, он проковылял сотню ярдов. Позади раздался грохот, и взрывная волна повалила Кливи ничком. Он встал, сделал еще два шага и потерял сознание.

А придя в себя, обнаружил, что лежит на склоне небольшого холма, лицом в высокой траве.

Шок – великолепное состояние. Такое чувство, будто тело покоится на земле, а чистый разум, полностью от него отделясь, оставив ему все тревоги, страхи и прочие эмоции, парит в небе. Свобода!

Кливи огляделся и увидел приближающегося зверька – не крупнее белки, но с тусклым зеленым мехом. Вот он уже совсем рядом, можно рассмотреть хорошенько. Не видно ни ушей, ни глаз.

Кливи не удивился. Совсем напротив, счел это вполне естественным и весьма удобным. На кой черт белке глаза и уши? Чтобы лицезреть страдания, претерпеваемые миром, и внимать мучительным крикам?..

Появилось еще одно животное. Это и размером, и обликом смахивало на волка, и тоже имело зеленый окрас. Кливи и у него не заметил органов зрения и слуха. Зато бросался в глаза внушительный набор клыков.

За поведением зверей Кливи наблюдал почти без интереса. Какое дело чистому разуму до волков и белок, хоть с глазами они, хоть без?

Вдруг белка замерла. От волка ее отделяло не более пяти футов.

Волк неторопливо приближался. Когда до белки оставалось три фута, он замер в растерянности. Потерял ее запах?

Он потряс головой, медленно описал круг. И снова двинулся вперед, но уже в ложном направлении.

«Слепые ловцы слепых», – мысленно сказал себе Кливи, и это была глубокая и вечная истина.

А белка вдруг задрожала. В тот же миг волк резко развернулся, набросился и сожрал ее в три глотка.

«Ох и зубищи!» – подумал Кливи.

Тотчас безглазый волк повернул к нему морду.

«Меня, что ли, теперь слопать хочет?» – Кливи развеселился при мысли, что он будет первым представителем человечества, съеденным на этой планете.

Когда волк зарычал Кливи в лицо, тот снова лишился чувств.

Очнулся он уже в сумерках. На землю легли длинные тени, солнце склонилось к горизонту.

Кливи сел, осторожно пошевелил руками и ногами. Переломов нет.

Он встал на колено. Перед глазами все поплыло, но он контролировал свои чувства.

Что произошло?

Вспомнилось крушение. Кажется, оно случилось тысячу лет назад.

Его корабль загорелся; Кливи отошел и упал в обморок. А потом встретил волка и белку.

Неуклюже поднявшись, Кливи огляделся. Последнее событие, конечно же, плод нездорового рассудка. Будь тот волк не галлюцинацией, очнуться уже бы не довелось.

Глянув под ноги, Кливи обнаружил зеленый беличий хвост, а чуть поодаль голову зверька.

Он лихорадочно заработал мозгами.

Итак, поблизости бродит волк, причем голодный. Чтобы выжить и дождаться спасательного корабля, придется выяснить, что тут произошло и почему.

У обоих зверей нет ни глаз, ни ушей. Как они обнаружили друг друга? По запаху?

Если так, что помешало волку сразу найти белку?

Кливи услышал тихое рычание и обернулся. Не далее чем в пятидесяти футах стоял зверь, похожий на леопарда. Желтовато-бурый, безглазый и безухий леопард.

«Чертов зоопарк!» – подумал Кливи и скорчился в высокой траве.

Эта планета слишком круто за него взялась. А ему нужно время, чтобы разобраться с увиденным.

Какими чувствами располагают здешние звери? Может, у них вместо зрения ориентировочный инстинкт?

Леопард побрел прочь. Кливи с облегчением вздохнул. Есть шанс, что хищник не заметит его…

Едва он мысленно произнес слово «хищник», тот повернул к нему голову.

«Что я делаю? – спросил себя Кливи, еще глубже прячась в траве. – Он меня не чует, не видит и не слышит. Нужно всего лишь не оказаться на его пути…»

Леопард, подняв голову, двинулся к человеку. Обнаружил! Как он мог это сделать без слуха, нюха и зрения?

Только одним способом. Это телепатия!

Чтобы проверить догадку, Кливи подумал: «Леопард». Машинально обозначив этим словом приближающегося зверя.

Раздался яростный рев, и расстояние между Кливи и хищником резко сократилось.

За долю секунды Кливи совершил несколько открытий.

Волк выслеживал белку с помощью телепатии. Белка замерла – должно быть, перестала думать. И волк потерял ее «запах» – на то время, пока ей хватало сил воздерживаться от мыслей.

Но почему волк не напал на человека, когда тот лежал без чувств? Да просто Кливи прекратил думать. По крайней мере, на той волне, которую принимает хищник.

Может быть, все не так просто. Но сейчас главная проблема – леопард.

И снова – рык. Зверь уже в тридцати футах! Как же быстро он приближается!

«Нужно всего лишь не думать, – сказал себе Кливи. – Или думать о чем-нибудь другом. И тогда ле… И тогда он потеряет „запах“».

Кливи стал вспоминать знакомых девушек. В мельчайших подробностях.

Теперь леопард стоял и озадаченно рыхлил когтями землю.

А Кливи думал о девушках, о кораблях и опять о девушках. О чем угодно, только не о леопардах…

Зверь сократил расстояние на пять футов.

«Проклятье! – беззвучно вскричал Кливи. – Как же не думать о том, о чем думать нельзя? Изо всех сил стараешься размышлять о камнях, горах, народах, странах и тому подобном, но разум упрямо возвращается к… Ты спохватываешься и сосредотачиваешься на своей праведной бабушке, на пьянице-папаше, на шрамах… Сколько их у тебя на ноге? Сосчитай. Восемь. Еще раз сосчитай. Да, восемь. А теперь погляди-ка… этак мимоходом, чтобы заметить, но не опознать… Да чтоб его! Опять приближается!»

Оказывается, ни о чем не думать – адский труд. Проще, наверное, голыми руками остановить лавину. Вдруг обнаружилось, что человеческий разум невосприимчив к прямым и сознательным запретам мыслить. Возможно, он бы подчинился, будь у тебя время для экспериментов. Но осталось пятнадцать футов – и вряд ли ты успеешь подобрать ключик к своему сознанию, прежде чем до тебя доберется…

Стоп! Можно вспоминать, как играл в карты или веселился на вечеринках. Можно думать о собаках, кошках, лошадях, мышах, овцах, волках… Нет-нет! О шрамах, военных кораблях, пещерах, лжецах, берлогах, детенышах… Осторожно! О возвышенном, о воздвиженном, о разжиженном и приближенном… Восемь футов! О блюдах, кострах, лисах, шкурах, свиньях, карманах, тачках и ле…

Зверь уже в пяти футах! Сгруппировался для прыжка!

Не было больше у Кливи сил сдерживать мысль о леопарде. И вдруг его осенило.

«Леопардиха!»

Зверь, не меняя грозной позы, посмотрел на него с недоумением.

Кливи сосредоточился на мыслях о самке леопарда. Он и есть эта самка, и с чего вдруг самцу вздумалось ее пугать?

Он подумал о своих… ее, черт побери! детенышах, о теплом логове, о том, какое это удовольствие – охотиться на белок…

Леопард медленно подступил и потерся о Кливи. А тот отчаянно излучал мысли: «Денек-то погожий выдался, и парень этот просто красавчик, вон какие большие зубы…»

Леопард замурлыкал.

Кливи улегся, обвился воображаемым хвостом и решил, что пора вздремнуть.

Леопард мялся в нерешительности. Похоже, заподозрил неладное.

Но в конце концов он исторг глухой рык, повернулся и скачками умчался прочь.

Только что село солнце, все кругом окрасилось в густую синеву. Кливи обнаружил, что его бьет дрожь, а из горла рвется истерический смех.

Задержись леопард хоть на минуту…

Кливи поспешил обуздать нервы. Пора все как следует обмозговать.

Вероятно, здесь каждый биологический вид обладает характерным телепатическим «запахом». У белок – один «запах», у волков – другой. По-своему «пахнут» и мысли человека.

Самый главный вопрос: этого человека можно обнаружить только в тот момент, когда он думает о каком-нибудь животном, или мысль оставляет след, вроде настоящего запаха, и этот «запах» держится, даже когда ты ни о ком конкретно не думаешь? Похоже, леопард чуял Кливи лишь в те моменты, когда Кливи думал конкретно о леопарде. Но надо учесть, что туземные звери прежде не имели дела с человеком. Должно быть, леопарда смутил незнакомый «запах». Надо подождать и посмотреть, что будет. Возможно, леопард неглуп, а любой обман, как известно, удается только раз.

Кливи лежал и смотрел на звезды. Ныли синяки и ссадины, и от усталости он не мог даже пальцем пошевелить.

Что тут происходит по ночам? Звери продолжают охоту? Или у них нечто вроде перемирия?

Да черт с ними со всеми: белками, волками, пантерами, львами, тиграми и оленями.

Он уснул.

А проснувшись, удивился, что все еще жив.

Ну что ж, и на том спасибо. Неплохое начало нового дня.

Повеселев, он пошел искать место аварии.

Груда искореженного металла на черной от пожара земле – вот и все, что осталось от почтового корабля № 243.

Кливи нашел увесистую длинную железяку, помахал ею и сунул за пояс. Не ахти какое оружие, но с ним все же поспокойнее. А корабль, увы, восстановлению не подлежит.

Кливи отправился на поиски пищи. В окрестностях обнаружилось несколько кустарников с плодами на ветках. Он осторожно попробовал: вязко, но вкус приемлемый. С жадностью умял плод и запил водой из ближайшего ручья.

Звери пока на глаза не попадались. Но наверняка они где-то здесь, подкрадываются…

Кливи выбросил эту мысль из головы и решил поискать убежище. Надо дождаться в укромном месте спасательного корабля. Все равно ничего умнее не придумаешь.

Но приятный для глаза ландшафт не предлагал никаких убежищ, кроме кустов шестифутовой высоты.

В середине дня, усталый и раздраженный, Кливи снова и снова тревожно оглядывал небосвод. Где же корабль? По его прикидкам, быстроходное спасательное судно должно было добраться за сутки, от силы за двое.

Но это если почтмейстер не ошибся планетой…

И вдруг Кливи уловил движение в небе. Вскинул голову; сердце неистово забилось.

Там что-то есть!

Птица.

Она неторопливо парила над Кливи, с легкостью балансируя гигантскими крыльями. Вот немного снизилась – и полетела дальше.

Как же она похожа на грифа-стервятника!

Кливи продолжил путь… чтобы через минуту нос к носу столкнуться с четырьмя слепыми волками.

Вот и ответ на один из вопросов. Добычу можно выследить по характерному запаху мысли.

Видимо, звери этой планеты сочли Кливи не настолько чужеродным, чтобы не годился в пищу.

Волки осторожно двинулись к нему. Кливи решил повторить трюк, удавшийся накануне. Выхватив из-за пояса металлический стержень, он вообразил себя волчицей в поисках детенышей.

Джентльмены, не поможет ли кто-нибудь из вас найти их?

Один из волков кинулся к Кливи. Тот встретил хищника ударом импровизированной дубинки. Шатаясь, волк отступил.

А затем все четверо, бок о бок, двинулись вперед.

В отчаянии Кливи изо всех сил пытался внушить им, что его не существует.

Напрасный труд. Волки приближались.

Кливи вспомнил леопарда. Он – леопард, здоровенный, могучий. Так и ищет встречи с волком, чтобы им закусить.

Это остановило зверей. Они опасливо поджали хвост, но ретироваться и не подумали.

Кливи зарычал, взрыл лапой землю и грозно двинулся вперед. Волки попятились… а затем один отделился от стаи с явным намерением зайти в тыл.

Кливи двинулся вбок, чтобы избежать окружения. Похоже, волки ему не поверили. Плохой из него леопард.

Волки уже не отступали. Один находился у Кливи за спиной, трое стояли в ряд; покачивались влажные языки, вывалившись из раскрытой пасти. Кливи свирепо зарычал и замахнулся дубинкой.

Волк впереди отскочил. Но тот, что за спиной, прыгнул, ударился в ранец с почтой, повалил Кливи.

Волки дружно набросились на человека, и тут его снова осенило.

Он притворился змеей. Стремительной, бесстрашной, с ядовитыми клыками, способными мигом лишить волка жизни.

Так же дружно хищники отпрянули.

Кливи зашипел и выгнул бескостный позвоночник.

Волки возмущенно завывали, но не выказывали намерения напасть.

И тут Кливи допустил ошибку. Знал же, что надо быть стойким и дерзким до конца, но у его тела имелось собственное мнение.

Звери вприпрыжку ринулись вперед, и Кливи, глянув вверх, увидел несколько птиц. Грифы собираются в стаю, чтобы подчистить объедки за волками.

Он сосредоточился и снова превратился в змею, но волки не остановились.

Появление стервятников над головой подсказало Кливи идею. Кому, если не космоплавателю, знать, как планета выглядит сверху?

Кливи решил стать птицей. Вообразил, как он парит, оседлав восходящий поток воздуха, и видит сверху зеленые покатые холмы.

Это сбило волков с толку. Они забегали кругами, нелепо подпрыгивая. А Кливи улетал все выше и выше, все дальше от волков…

Наконец он скрылся с их глаз, да вдобавок стемнело. Как же он вымотался! Но зато продержался еще один день.

Жаль только, что каждая его уловка срабатывает лишь единожды – в этом уже никаких сомнений.

Что ему делать завтра, если не прилетит спасательный корабль?

Ночью он долго не мог заснуть. Глядел в небо, но видел только звезды. А слышал лишь волчий вой да рык мечтающего о завтраке леопарда.

Утро пришло слишком скоро. Сон не прибавил ни сил, ни бодрости.

Кливи лежал и ждал, что будет дальше.

Почему же нет корабля? У спасателей было предостаточно времени, чтобы добраться сюда. Если они слишком задержатся, леопард…

Ох не надо было думать о леопарде! Тотчас же справа донесся рык. Кливи встал и поплелся в противоположном направлении. Решил, что лучше уж иметь дело с волками…

И конечно же, в следующий миг заметил впереди несколько волчьих силуэтов. Может, волки сцепятся с леопардом, а Кливи под шумок улизнет?

Надежда умерла, едва успев родиться – всех хищников интересовал только он. Да и с чего бы им драться между собой, сообразил Кливи, когда здесь он один вовсю излучает страх и беспомощность?

К нему подкрадывался леопард. Волки оставались на месте, видимо предоставив более сильному хищнику насыщаться первым.

Кливи вновь испробовал фокус с птицей, но это задержало леопарда не более чем на минуту.

Он попятился к волкам. Эх, было бы куда залезть… Как же сейчас не хватает скалы или хотя бы приличного дерева…

Но зато есть кусты!

Рожденная отчаянием изобретательность помогла Кливи превратиться в куст шестифутовой высоты.

Он понятия не имел, как думает куст, но старался изо всех сил.

Сейчас он в цвету. Плоховато сидит в земле один корень – это результат недавней бури. Во всех же прочих отношениях Кливи просто идеальный куст.

Краешком ветви он увидел, как замерли волки. Леопард обошел вокруг куста, остановился, задумчиво склонив голову набок.

«Ну в самом деле, – подумал Кливи, – кому захочется попробовать куст на вкус? Ты можешь меня за кого угодно принимать, но на самом деле я куст, самый обыкновенный. Ну, набьешь пасть листьями, а дальше что? Ведь можно и зуб сломать о мою ветку. Да и где это видано, чтобы леопарды питались кустами? Да-да, я куст. Спроси мою мамочку, если не веришь. Она тоже куст. В нашем роду все кусты, еще с каменноугольного периода».

Леопард не выказывал желания напасть. Впрочем, как и желания уйти.

Кливи встревожился: сколько еще он сможет продолжать в том же духе? О чем думать дальше? О красоте весны? О гнезде малиновки в его прическе?

На плечо опустилась птичка.

«Ну разве не мило? – подумал Кливи. – Она тоже приняла меня за куст. Хочет гнездышко свить в моих ветвях. Просто прелесть! Все другие кусты обзавидуются».

Птица легонько клюнула его в шею.

«Эй, эй! – подумал Кливи. – Полегче. Разве можно губить дерево, которое тебя кормит?»

Птица снова клюнула на пробу. А затем, крепко вцепившись перепончатыми лапками, забарабанила со скоростью пневматического молотка.

«Чертов дятел!» – подумал Кливи, изо всех сил стараясь не выйти из образа. От него не укрылось, что леопард вдруг забеспокоился.

Когда дятел клюнул в пятнадцатый раз, Кливи не удержался. Он поймал птицу и запустил ею в леопарда. Тот щелкнул зубами, но промахнулся.

Возмущенная пичуга облетела вокруг головы обидчика и отправилась искать куст поспокойнее.

В тот же миг Кливи снова превратился в растение, но игра уже была окончена. К нему устремился леопард.

Кливи попытался бежать, но споткнулся о волка и упал.

Над ухом зарычал леопард, и Кливи подумал: «Ну все, я покойник!»

Леопард замер.

И тогда Кливи превратился в труп – мертвый до кончиков гниющих ногтей. Он мертв уже несколько дней. Да какое там дней – недель. Кровь давным-давно вытекла до последней капли, плоть ужасно смердит. Невозможно представить, чтобы такой омерзительной падалью соблазнилось здравомыслящее животное, пусть бы даже оно умирало от голода.

Леопард, судя по его поведению, был с этим согласен. Он попятился. Волки дружно исторгли голодный вой, но тоже отошли. Кливи увеличил на несколько дней срок разложения. Сосредоточился на своей вопиющей несъедобности.

И тут ему на помощь пришло подсознание. Ведь он действительно верил, что ни для кого не может послужить аппетитным блюдом.

Леопард все удалялся, волки плелись следом. Спасен! Если понадобится, Кливи пробудет трупом до конца своих дней…

И тут повеяло настоящей гнилью. Он оглянулся и увидел, что рядом приземлилась огромная птица.

Проклятье! Кливи приманил грифа! В этот миг ему хотелось плакать от отчаяния.

Птица заковыляла к мертвецу, и тот, вскочив на ноги, отшвырнул ее пинком. Если Кливи суждено быть съеденным, то он достанется не стервятнику.

С быстротой молнии вернулся леопард, и казалось, на его мохнатой безглазой морде отражаются обида и гнев.

Кливи поднял металлический стержень, страстно мечтая о дереве, или оружии, или хотя бы о факеле!

Факел!

Кливи моментально понял, что нашел спасительный выход. Он полыхнул леопарду в морду, и тот с жалобным мяуканьем отпрянул.

Огонь, который Кливи щедро метал во все стороны, пожирал сухую траву, воспламенял кусты. Пантера и волки бросились наутек.

Кливи возликовал: настал час расплаты!

Как же он забыл, что в любом звере коренится древний инстинкт – страх перед огнем?!

Видит небо, Кливи станет пожаром, какого еще не знала эта планета!

Налетел ветерок и погнал пламя по всхолмленной равнине. Из кустов выскакивали белки, мчались сломя голову прочь. Взмывали птичьи выводки, бок о бок скакали леопарды, волки и другие хищники, напрочь позабыв об охоте и мечтая лишь спастись от огня. Спастись от Кливи.

И тут пришло смутное понимание: а ведь он теперь самый настоящий телепат. Закроешь глаза – и как будто наяву видишь, что происходит вокруг.

Кливи катился вперед ревущим огненным валом и пожирал все на своем пути, и ловил панические мысли тех, кто пытался от него спастись.

Как же здорово!

Разве не человек всегда был царем природы – благодаря своей приспособляемости, благодаря превосходству своего ума? Так было и на Земле, и на всех освоенных планетах. Так будет и здесь! Охваченный гордостью, он метнулся огненным языком на три мили вперед, подпалил кустарник. Дым, пламя, искры…

И вдруг ощутил первую каплю воды.

Кливи не придал этому значения, но вот уже упала пятая капля, пятнадцатая, пятисотая… Его топливо – трава и кусты – моментально намокли.

Пожар угас.

Так нечестно, подумал Кливи. Если бы игра шла по правилам, он бы победил. В поединок с этой планетой он вступил на ее условиях и почти одержал верх. Но в последний момент все испортило вмешательство природы.

Звери осторожно возвращались. Дождь лил как из ведра. Погасли последние огоньки.

Кливи тяжело вздохнул – и лишился чувств.

– Чертовски хорошая работа, дружище! Сумел сберечь почту – а это значит, что ты настоящий почтальон. Может, удастся медаль для тебя выхлопотать.

Кливи открыл глаза. Над ним, лучась восхищением, стоял почтмейстер. Лежа на койке, Кливи видел над собой сходящиеся куполом металлические стены.

Он на спасательном корабле.

– Что случилось? – прохрипел он.

– Мы едва успели, – сказал почтмейстер. – Еще бы чуть-чуть, и была бы тебе крышка. Эй, куда! Нужно же отлежаться!

Кливи почувствовал, как стартовал корабль, и понял: они покидают планету 3-М-22.

Он на неверных ногах подошел к иллюминатору и посмотрел вниз, на зеленую землю.

– Да, едва успели, – повторил почтмейстер, стоя рядом с Кливи и тоже глядя вниз. – Хорошо, что догадались применить бортовую систему пожаротушения. Такого лесного пожара я отродясь не видывал, а ты стоял в самой его середке.

На лицо почтмейстера, рассматривавшего девственную зелень планеты, вдруг нашла задумчивость. А затем он посмотрел на Кливи – с выражением, напомнившим тому о леопарде, которого в конце концов удалось одурачить.

– А скажи-ка, приятель, как так вышло, что на тебе ни малейшей подпалины?

Лавка миров

Пройдя по высокой, в человеческий рост, и длинной насыпи из серого щебня, мистер Уэйн увидел Лавку миров. В точности как описывали друзья: несколько рядов рыхлого кирпича, а выше мешанина из досок, оцинкованной жести и кусков автохлама. И все это обмазано водянистой синей краской.

Мистер Уэйн огляделся – не шел ли кто следом за ним по мусорной дороге? Затем, содрогаясь от собственной отваги, покрепче зажал под мышкой сверток, отворил дверь и шагнул через порог.

– Ну входи, – поприветствовал его владелец магазина.

Он тоже полностью соответствовал описанию: долговязый, старый, узкоглазый. Рот с опущенными уголками. Судя по физиономии, Томпкинс – так звали этого человека – был себе на уме. Он сидел в ветхом кресле-качалке, а на спинке этого кресла угнездился сине-зеленый попугай. Кроме кресла, в помещении был один-единственный стул. И стол, на котором лежал ржавый шприц.

– О вашем магазине я узнал от друзей, – сообщил мистер Уэйн.

– Коли так, тебе и цена должна быть известна. Принес?

– Принес. – Мистер Уэйн протянул сверток. – Но мне бы хотелось сначала спросить…

– Всем хочется сначала спросить, – сказал Томпкинс попугаю, и тот захлопал глазами. – Валяй, спрашивай.

– Прошу объяснить, что произойдет на самом деле.

Томпкинс тяжело вздохнул:

– А на самом деле произойдет вот что. Я получу то, что мне причитается, и сделаю укольчик, от которого ты уснешь. А потом с помощью кое-каких штуковин, лежащих у меня в подсобке, я освобожу твой разум.

Произнеся эти слова, Томпкинс улыбнулся, и казалось, молчаливый попугай повторил улыбку хозяина.

– И что дальше? – спросил мистер Уэйн.

– Твой разум, будучи отвязан от тела, получит возможность выбирать между бесчисленными вероятностными мирами, порождаемыми Землей в каждый миг ее существования. – Томпкинс выпрямился в кресле и заухмылялся еще пуще; в его глазах вдруг зажегся энтузиазм. – Да-да, приятель. Ты небось даже не подозреваешь о том, что наша грешная Земля множит свои альтернативные копии с той самой минуты, когда она родилась в пламенной утробе Солнца. Миры эти, коим несть числа, возникают по любому поводу, серьезному или пустяшному, – каждый Александр, каждая амеба творит миры. Это как круги на воде – они ведь разбегаются вне зависимости от того, большой камень ты швырнул или маленький. Любой предмет отбрасывает тень. Вот и Земля, сама будучи четырехмерной, создает трехмерные тени, плотные материальные отражения, в каждый миг своего бытия. Миллионы, миллиарды Земель! Бесконечное множество Земель! И твой разум, получив при моем посредстве волю, сможет выбрать один из этих миров и какое-то время пожить в нем.

Мистеру Уэйну стало не по себе, очень уж сильно Томпкинс смахивал сейчас на циркового зазывалу, сулящего заведомо невероятные чудеса. Но ведь даже на веку мистера Уэйна произошло множество событий, о которых прежде и помыслить было нельзя. Может, и то, о чем говорит собеседник, не пустая фантазия…

– А еще друзья мне говорили…

– Что я отъявленный шарлатан?

– Кое-кто на это намекал, – осторожно ответил мистер Уэйн. – Но я стараюсь жить своим умом. Так вот, еще они говорили…

– Да знаю я, что тебе наплели эти злопыхатели. Хочешь услышать про исполнение желаний? Так бы прямо и сказал.

– Да, – подтвердил мистер Уэйн. – По их словам, все, чего бы я ни хотел… о чем бы ни мечтал…

– Точно, – кивнул Томпкинс. – По-другому просто быть не может. Миров не счесть – выбирай любой. Вот разум и выбирает, и подчиняется он при этом только желанию. Самое сильное желание – вот что будет играть роль. И если ты втайне мечтаешь, скажем, об убийстве…

– Конечно же, я ни о чем таком не мечтаю!

– …то попадешь в такой мир, где сможешь убивать вволю, да хоть купайся в крови. Заткнешь за пояс де Сада или Цезаря, или кому еще ты молишься… А если жаждешь власти, выберешь мир, в котором станешь в буквальном смысле богом, кровожадным Джаггернаутом или всеведущим Буддой.

– Очень сомневаюсь, что я…

– Есть и другие желания, – перебил Томпкинс. – Все блага рая, все грехи ада. Разнузданная сексуальность, чревоугодие, пьянство, стремление к известности…

– Очень мило, – сказал мистер Уэйн.

– То-то и оно, – кивнул Томпкинс. – Понятное дело, мне вовек не перечислить всех вероятностей, всех разновидностей и сочетаний желаний. Возможно, тебе бы подошел остров где-нибудь в южных морях: простая, спокойная пасторальная жизнь, идеализированные туземцы…

– Мне это нравится, – смущенно хихикнул мистер Уэйн.

– Да как сказать, – хмыкнул Томпкинс. – Ты ведь и сам можешь не ведать, чего на самом деле твоя натура жаждет. Допустимы любые варианты, вплоть до тяги к смерти.

– И часто такое происходит? – обеспокоился мистер Уэйн. – Я имею в виду смерть.

– Бывает время от времени.

– Нет, мне умирать не хочется, – решил мистер Уэйн.

– В твоем случае такое маловероятно, – заключил Томпкинс, глядя на сверток в руках посетителя.

– Ну, раз вы так считаете… И все-таки, где гарантия, что эти миры реальны? А ведь плата чрезвычайно велика, я отдаю все, что имею. С ваших слов я понял, что будет укол и я просто засну! Все мое имущество за… за дозу героина и вымороченные миры?

Томпкинс успокаивающе улыбнулся:

– Ощущения не такие, как при наркозе. И ничего похожего на сон.

– Даже если это правда, – упрямился мистер Уэйн, – почему я не могу остаться в мире своей мечты?

– Я работаю над этим, – сказал Томпкинс. – Потому-то и беру так дорого: нужны материалы, оборудование для экспериментов. На сегодняшний день я не способен разорвать нить, которая соединяет человека с его Землей и тянет обратно. Эта задача была не по плечу даже великим мистикам. Единственная возможность уйти навсегда – смерть. Но я не опускаю рук и надеюсь на успех.

– Если добьетесь его, это будет здорово, – вежливо заметил мистер Уэйн.

– Твоя правда! – с неожиданной страстью воскликнул Томпкинс. – Ведь тогда моя убогая лавка превратится в широкий портал, ведущий к свободе и счастью! И проход будет совершенно бесплатным. Любой человек получит шанс переселиться в идеальный мир, на ту Землю, которая ему больше всего по нраву, а это убожество останется крысам да червям… – Томпкинс вдруг осекся, к нему мигом вернулось ледяное спокойствие. – Кажется, я дал волю чувствам. Итак, я не способен переселить тебя в другой мир насовсем. Единственный вариант – со смертью – не годится. Может быть, мне никогда не удастся решить эту задачку. Пока могу предложить только экскурсию, смену обстановки, поверхностное знакомство с миром твоей мечты – и с твоими истинными желаниями. Моя цена тебе известна. При неудачном завершении эксперимента я все верну.

– Очень благородно с вашей стороны, – ничуть не кривя душой, похвалил мистер Уэйн. – Но друзья предупредили меня еще кое о чем. О потерянных десяти годах жизни.

– Все верно, – вздохнул Томпкинс, – и эту потерю возместить я не в силах. Нервная система испытывает чудовищную перегрузку, и соответственно сокращается продолжительность жизни. Одна из причин, по которым так называемое правительство объявило мою деятельность вне закона.

– Похоже, это не слишком жесткий запрет, – сказал мистер Уэйн.

– Точно, – кивнул Томпкинс. – Официально я считаюсь вредителем и шарлатаном, но чиновники тоже люди, они не прочь отдохнуть немножко от этой Земли.

– И все-таки… – колебался мистер Уэйн. – Во-первых, заоблачная цена. Во-вторых, десять лет жизни. Пожалуй, не мешало бы обдумать…

– Ну так ступай обдумывай, – равнодушно проговорил Томпкинс.

На обратном пути мистер Уэйн напряженно размышлял. И пока ехал в поезде до Лонг-Айленда, и пока от станции Порт-Вашингтон добирался до дому на собственном автомобиле. Он думал о старике с непроницаемым лицом, о вероятностных мирах, об исполнении желаний…

Но все эти мысли пришлось выбросить из головы, когда мистер Уэйн вошел в дом. Жена потребовала устроить головомойку служанке – та опять напилась. Сын Томми попросил помочь с яхтой – завтра ему в плавание. А малютка-дочь хотела рассказать папе о проведенном в детсаду дне.

Мистер Уэйн вежливо, но строго побеседовал со служанкой. Нанес на днище яхты последний слой краски-медянки. Выслушал рассказ о приключениях Пегги на детской площадке.

А когда дети улеглись спать и мистер Уэйн остался в гостиной наедине с женой, та спросила, что стряслось.

– Стряслось?

– Ты чем-то очень сильно озабочен. Неприятности на работе?

Разумеется, он не собирался рассказывать ни Дженет, ни кому-либо еще о своей поездке в дурацкую Лавку миров к полоумному Томпкинсу. Не хотелось ему говорить и о том, что у любого человека есть право раз в жизни исполнить свое тайное желание. Дженет слишком здравомыслящая женщина, чтобы это понять.

А потом был чрезвычайно хлопотный день. Из-за событий на Ближнем Востоке и в Азии на Уолл-стрит поднялась средней силы паника, соответственно отреагировали акции. Мистер Уэйн с радостью ушел в работу. Ни к чему эти навязчивые мысли об исполнении желания ценой всей твоей собственности, о десяти годах выброшенной на ветер жизни. И правда, что за чепуха?! Этот старик Томпкинс просто чокнутый.

На выходные они с сыном ушли в море. Старенькая яхта показала себя молодцом, корпус почти не пропускал воду. Томми просил новый комплект гоночных парусов, но мистер Уэйн решительно отказал. Может, через годик даст денег, если фондовый рынок не подкачает. А пока и эти паруса послужат.

В иные вечера, когда дети уже спали, мистер Уэйн с женой плавали на яхте. Ночами в проливе Лонг-Айленд было тихо и свежо. Лодка скользила меж мигающих буев, держала курс на разбухший желтый шар луны.

– Тебя что-то гнетет, я же вижу, – говорила Дженет.

– Милая, пожалуйста, не надо!

– Ты от меня что-то скрываешь?

– Ничего я не скрываю.

– Ты уверен? Точно уверен?

– Абсолютно точно.

– Тогда обними меня. Вот так…

А яхта все плыла и плыла в ночи.

Желание и его исполнение… Наступила осень, пришлось вытащить яхту на берег. Худо-бедно стабилизировался фондовый рынок, но Пегги заболела корью. Томми вдруг захотел узнать, в чем разница между бомбами: обычными, ядерными, водородными, кобальтовыми и всеми прочими, о которых столько разговоров по телевизору. Ни с того ни с сего уволилась служанка.

Конечно, было бы неплохо мистеру Уэйну разобраться с тайными мечтами. Может, он и впрямь хочет кого-нибудь прикончить. Или поселиться на острове в южных широтах. Но ведь нельзя забывать об ответственности. У него двое детей. И чудесная жена – даже лучше, чем он заслуживает.

Может, ближе к Рождеству…

Но посреди зимы загорелась неисправная проводка в пустующей гостевой комнате. Никто не пострадал, и пожарные справились легко, не причинив дому лишнего ущерба. Однако мистеру Уэйну вмиг прибавилось хлопот, и было уже не до посторонних мыслей. Прежде всего ремонт – хозяин дорожил старым домом и гордился своим гостеприимством.

Финансовый мир по-прежнему лихорадило, политическая ситуация оставалась запутанной и нестабильной. То русские, то арабы, то греки, то китайцы… А еще межконтинентальные ракеты, атомные бомбы, спутники… Мистер Уэйн нередко задерживался на работе допоздна. Томми заболел свинкой. Пришлось перестелить часть крыши. И внезапно наступила весна – пора спускать яхту на воду.

Прошел год, а времени на раздумья о тайных желаниях мистер Уэйн почти не выкроил. Возможно, в следующем году…

– Эй! – сказал Томпкинс. – Ты как, в норме?

– Да все в порядке, – ответил мистер Уэйн, вставая со стула и массируя лоб.

– Плату назад не потребуешь?

– Нет… Я полностью удовлетворен.

– А по-другому и не бывает. – Томпкинс заговорщицки подмигнул попугаю. – И куда же тебя занесло? – обратился он к мистеру Уэйну.

– В недалекое прошлое.

– Почти со всеми так. А что насчет тайного желания, ты его узнал? Убийство? Или южные моря?

– А вот эту тему мне обсуждать не хочется, – вежливо, но твердо ответил мистер Уэйн.

– Почти никто не хочет обсуждать, – приуныл Томпкинс. – Будь я проклят, если знаю почему.

– Наверное, потому, что мир тайного желания – святая святых для любого человека. Без обид: вы в самом деле надеетесь добиться постоянного эффекта? Я имею в виду жизнь в выбранном мире.

Старик пожал плечами:

– Делаю все, что могу. Если получится, ты об этом узнаешь. Все узнают.

– Я вам верю.

Мистер Уэйн развернул сверток и высыпал на стол содержимое: пара солдатских ботинок, нож, два мотка медной проволоки, три баночки консервированной солонины.

У Томпкинса заблестели глаза.

– Неплохо, – сказал он. – Спасибо.

– До свидания, – сказал мистер Уэйн. – И спасибо вам.

Мистер Уэйн вышел из лавки и быстро прошагал до конца дороги из серого щебня. Кругом, насколько хватало глаз, тоже был щебень: серый, бурый, черный. От горизонта и до горизонта скорченные трупы городов, огрызки деревьев, тонкий белый пепел – в прошлом человеческая плоть и кость.

– Как ни крути, – пробормотал мистер Уэйн, – мы получили то, что заслужили.

Проведенный в прошлом год стоил ему всего имущества, да и вычеркнутые из жизни десять лет не пустяк. Было ли все это сном? А какая разница? Мистер Уэйн нисколько не жалел о своем выборе. Но теперь необходимо избавиться от любых мыслей о Дженет и детях. По крайней мере до тех пор, когда Томпкинс доведет свой метод до совершенства. Сейчас надо думать о собственном выживании.

Наручный счетчик Гейгера помог найти дезактивированную тропку среди руин. Если мистер Уэйн не поторопится, он не успеет к вечерней раздаче картошки. А еще надо подыскать на ночь убежище – в сумерках крысы выйдут на охоту.

Почесушки

Недавно мне приснился необыкновенный сон. Будто я услышал голос:

– Вы уж простите, что вторгаюсь в ваши сновидения, но дело не терпит отлагательств, да и к кому мне обратиться за помощью, если не к вам?

И будто я ответил, не просыпаясь:

– Помилуйте, за что же вас прощать? Во-первых, не так уж хорош был предыдущий сон, а во-вторых, если я могу чем-либо посодейстовать…

– Говорю же, никто, кроме вас! – пылко воскликнул голос. – Если не поможете, я обречен! И мой народ тоже!

– О господи! – ахнул я.

Моего собеседника звали Фрока, и он принадлежал к очень древней расе. С незапамятных времен она обитала в широкой долине среди высочайших гор. Этот миролюбивый народ пестовал выдающихся деятелей искусства, создавал образцовые законы, растил детей в любви и ласке. Хотя и здесь попадались охотники залить за воротник и даже изредка случались убийства, Фрока и его соотечественники полагали себя людьми разумными и добрыми, безусловно заслуживающими…

– Нельзя ли поближе к сути? – перебил я.

Фрока попросил не судить его строго за хождение вокруг да около, это-де в его мире стандартная преамбула к любому ходатайству, непременно включающая в себя подробное описание достоинств просителя, каковое доказывает его моральное право рассчитывать на удовлетворение просьбы…

– Понятно, – сказал я. – И все-таки извольте говорить по существу.

Глубоко вздохнув, Фрока приступил к рассказу. Примерно сто лет назад по летоисчислению его народа с небес спустился громадный желтовато-розоватый столб, приземлился подле статуи Безымянного Бога, напротив ратуши третьего по величине города. Столб диаметром не меньше двух миль имел грубо цилиндрическую форму. Его верхняя оконечность терялась в небесах, недосягаемая для приборов, попирающая все законы природы. Ученые провели исследования и обнаружили, что столбу нипочем холод, жар, бактерии, бомбардировка протонами и все прочие меры воздействия, до которых только можно додуматься. Абсолютно непостижимый, он простоял в полной неподвижности ровно пять месяцев, девятнадцать часов и шесть минут. И затем без всякой видимой причины ринулся в северо-северо-западном направлении со средней скоростью 78, 881 миль в час (часы и мили тоже местные). Прежде чем исчезнуть, он проделал борозду длиной 183,223 мили и шириной 2,011.

Собравшиеся на симпозиум корифеи науки не смогли прийти к какому-либо внятному заключению и в конце концов заявили: наблюдаемый феномен является загадочным, ни на что не похожим и, скорее всего, неповторимым.

Но он повторился через месяц, на этот раз в столице. Движение цилиндра выглядело хаотическим, пройденное им расстояние составило 820,331 мили. Материальный ущерб не поддавался оценке, счет человеческих жертв шел на тысячи.

Спустя два месяца и один день снова возник столб. Пострадали главные города, все три. Теперь каждый понимал, что непонятный и, по всей видимости, непостижимый феномен угрожает не только его персональной безопасности, но и существованию целого народа, будущему всей цивилизации.

От такой новости широкие слои населения впали в отчаяние. А вскоре массовая истерия сменилась апатией.

Четвертый удар пришелся на пустыри к востоку от столицы. Прямой ущерб был минимален, зато велик косвенный: массовая паника дала пугающее число самоубийств.

В столь тяжелой ситуации лженауки не только подняли голову, но и вступили в борьбу с науками настоящими. Обуянное страхом общество хваталось за любую соломинку, не отвергало самые бредовые теории, кто бы их ни выдвигал: биохимик, хиромант или астроном. А когда прекрасный древний Раз и два его пригорода оказались полностью стерты с лица земли, шарлатанство и вовсе расцвело буйным цветом.

– Постойте, – перебил я. – Конечно, мне грустно слышать обо всех этих неприятностях, но не возьму в толк, при чем тут моя скромная персона?

– Я как раз к этому подвожу, – ответил голос.

– Ну если так, продолжайте. Только советую поторопиться, – похоже, я скоро проснусь.

– Крайне сложно объяснить мою личную роль в происходящем, – продолжал Фрока. – У меня вполне рядовая профессия – специалист по связям с общественностью, имею соответствующее образование. Зато хобби не совсем обычное. Я интересуюсь различными приемами, расширяющими границы психического восприятия. Недавно экспериментировал с химической смесью, которую мы называем колой и с которой связаны частые случаи мощного просветления…

– Такие снадобья и у нас имеются, – поставил я в известность собеседника.

– И прекрасно, вам будет легче меня понять! Так вот, путешествуя вне тела… Вы пользуетесь подобной терминологией? Скажу проще: пребывая под воздействием смеси, я обрел знание, совершил трансцендентальное открытие… Ох, как же сложно это объяснить!..

– Все же постарайтесь, – проворчал я. – И перестаньте наконец ходить вокруг да около.

– Хорошо, – сказал голос. – Я понял, что мой мир существует на разных уровнях: атомном, субатомном, вибрационном и так далее. Несть числа планам реальности, и каждый из них частично проникает в другие плоскости бытия.

– А знаете, для меня это не новость, – взволнованно сообщил я. – Сам на днях открыл чешуйчатое строение мира.

– Вот-вот, – обрадовался моему пониманию Фрока. – И мне стало ясно, что один из планов нашей реальности подвергается возмущениям.

– Нельзя ли выражаться попонятнее? – спросил я.

– Такое впечатление, будто мой мир испытывает вторжения на молекулярном уровне.

– Кошмар! – содрогнулся я. – Скажите, вам удалось определить источник проблем?

– Думаю, удалось, – ответил голос. – Но у меня нет доказательств, только голая интуиция…

– Сам частенько полагаюсь на интуицию, – приободрил его я. – Посвятите меня в свои выводы.

– Хорошо, сэр, – нерешительно согласился голос. – Я пришел к заключению – интуитивному, конечно, – что мой мир является микроскопическим паразитом. И паразитирует он… на вас.

– Говорите без околичностей!

– Ладно, ладно. Мне открылось, что в одном аспекте, в одном плане реальности мой мир существует между вторым и третьим пястно-фаланговыми суставами вашей кисти. Он там находится миллионы наших лет, но для вас это лишь минуты. Конечно, я ничего не могу доказать, и ни в коем случае не сочтите мои слова за обвинение…

– Ничего, все в порядке, – сказал я. – Так говорите, ваш мир угнездился между вторым и третьим суставами на моей руке? Допустим, вы правы, но от меня-то что зависит?

– Видите ли сэр, есть основания полагать, что недавно вы чесались в районе местонахождения моего мира.

– Чесался?

– Думаю, да, сэр.

– И вы пришли к выводу, что огромный разрушительный желтовато-розовый столп – мой палец?

– Совершенно верно.

– Хотите, чтобы я больше не чесал?

– Только в этом месте, – поспешил уточнить голос. – Понимаю, просьба может показаться дикой, но я пекусь исключительно о спасении моего мира от полного уничтожения. И нижайше прошу меня извинить…

– Ну сколько можно извиняться? – хмыкнул я. – Нам ли, разумным существам, антимонии разводить.

– До чего же вы любезны! – восхитился голос. – А ведь мы даже не люди, мы паразиты. И не можем предъявлять вам никаких претензий.

– Разумным существам следует держаться друг за дружку, – назидательно изрек я. – Даю слово, что до конца моих дней ни разу не почешу между первой и второй костяшками…

– Между второй и третьей, – поправил собеседник.

– Что до конца моих дней ни разу не почешу между суставами… левой кисти! Это торжественный обет, и я клянусь блюсти его до последнего вздоха!

– Сэр, – сказал голос, – вы спасли мой мир! Никакими словами невозможно выразить переполняющую меня благодарность. И тем не менее я говорю вам спасибо.

– Да не за что, – улыбнулся я.

Голос больше не звучал, и я проснулся.

А как только вспомнил сон, налепил пластырь на левую кисть. Стойко терпел зуд, чес и свербеж, даже не мыл эту руку. Так и проходил с пластырем весь день.

Только в конце следующей недели решился его снять. Прикинул, что для Фроки и его народа прошло двадцать или тридцать миллионов лет, а столь долгий срок не пережить никакой расе.

Впрочем, вовсе не эта проблема беспокоит меня. Последнее время интуиция твердит, что землетрясения вдоль разлома Сан-Андреас – это неспроста, как и возобновившаяся вулканическая активность в Центральной Мексике. Все одно к одному, и мне страшно. Вы уж простите, что вторгаюсь в ваши сновидения, но дело не терпит отлагательств, да и к кому мне обратиться за помощью, если не к вам?

Мнемон

То был великий день для нашей деревни – к нам пришел мнемон. Но сперва мы этого не знали, потому что он утаил от нас свою личность. Он сказал, что его зовут Эдгар Смит и что он мастер по ремонту мебели. Мы поверили ему, как верили всем. До тех пор мы не встречали человека, который что-либо скрывал.

Он пришел в нашу деревню пешком, с рюкзаком и ветхим чемоданчиком. Он оглядел наши лавки и дома. Он приблизился ко мне и спросил:

– Где тут полицейский участок?

– У нас его нет, – сказал я.

– В самом деле? Тогда где местный констебль или шериф?

– Люк Джонсон девятнадцать лет был у нас констеблем, – сказал я. – Но Люк умер два года назад. Мы, как положено, сообщили властям, только на его место никого не прислали.

– Значит, вы сами себе полиция?

– Мы живем тихо, у нас в деревне все спокойно. Почему вы спрашиваете?

– Потому что мне надо, – не очень любезно ответил Смит. – Скудные знания не столь опасны, как абсолютное невежество. Ничего, мой пустолицый юный друг. Мне нравится ваша деревня. Мне нравятся деревянные дома и стройные вязы.

– Стройные что? – удивился я.

– Вязы, – повторил он, указывая на высокие деревья по обеим сторонам главной улицы. – Разве вам не известно их название?

– Оно забыто, – смущенно проговорил я.

– Многое потеряно, а многое спрятано. И все же нет вреда в названии дерева. Или есть?

– Никакого, – сказал я. – Вязы.

– Я останусь в вашей деревне на некоторое время.

– Будем очень вам рады. Особенно сейчас, в пору уборки урожая.

Смит гордо взглянул на меня:

– При чем тут уборка урожая? Уж не принимаешь ли ты меня за сезонного сборщика яблок?

– Мне это и в голову не приходило. А чем вы занимаетесь?

– Ремонтирую мебель, – сказал Смит.

– В такой деревне, как наша, у вас немного будет работы, – заметил я.

– Ну тогда, может быть, найду еще что-нибудь, к чему приложить руки. – Он неожиданно усмехнулся. – Пока что мне надо бы найти пристанище.

Я привел его к дому вдовы Марсини, и он снял у нее большую спальню с верандой и отдельным входом.

Его появление вызвало целый поток догадок и слухов. Миссис Марсини уверяла, что вопросы Смита о полиции доказывают, что он сам полицейский. «Они так работают, – говорила она. – Лет пятьдесят назад каждый третий был полицейским. Вашим собственным детям арестовать вас было что плюнуть. Даже легче».

Но другие утверждали, что это было очень давно, а сейчас жизнь спокойная, полицейского редко увидишь, хотя, конечно, где-то они есть.

Но зачем тут появился Смит? Некоторые считали, что он пришел, чтобы забрать у нас что-то. «По какой еще причине можно прийти в такую деревню?» А другие говорили, что он пришел нам что-то дать, подкрепляя свою догадку теми же соображениями.

Но точно мы ничего не знали. Оставалось только ждать, пока Смит не решит открыться.

Судя по всему, человек он был во многом сведущий и немало повидавший. Однажды мы поднялись с ним на холм. То был разгар осени, чудесная пора. Смит любовался лежащей внизу долиной.

– Этот вид напоминает мне известную фразу Уильяма Джеймса, – сказал он. – «Пейзаж запечатлевается в человеческой памяти лучше, чем что-либо другое». Подходит, верно?

– А кто это – Уильям Джеймс? – спросил я.

Смит посмотрел на меня:

– Разве я упомянул чье-то имя? Извини, друг, обмолвился.

Но это была не последняя «обмолвка». Через несколько дней я указал ему на уродливый склон, покрытый молодыми елочками, кустарником и сорной травой.

– Здесь был пожар пять лет назад, – объяснил я.

– Вижу, – произнес Смит. – И все же… Как сказал Монтень: «Ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность».

Как-то, проходя по деревне, он остановился полюбоваться пионами мистера Вогеля, которые все еще цвели, хотя время их давно миновало, и обронил:

– Воистину у цветов глаза детей, а рты стариков.

В конце недели некоторые из нас собрались в задней комнате магазина Эдмондса и стали обсуждать мистера Эдгара Смита. Я упомянул про фразы, сказанные им мне. Билл Эдмондс вспомнил, что Смит ссылался на человека по имени Эмерсон, который утверждал, что одиночество невозможно, а общество фатально. Билл Фарклоу сообщил, что Смит цитировал ему какого-то Иона Хиосского: «Удача сильно разнится с искусством, но все же создает подобные творения». Но жемчужина оказалась у миссис Гордон; по словам Смита, это была фраза великого Леонардо да Винчи: «Клятвы начинаются, когда умирает надежда».

Мы смотрели друг на друга и молчали. Было очевидно, что мистер Эдгар Смит не простой мебельщик.

Наконец я выразил словами то, что все мы думали.

– Друзья, – сказал я, – этот человек – мнемон.

Мнемоны как отдельная категория выделились в течение последнего года Войны, Покончившей Со Всеми Войнами. Они объявили своей целью запоминать литературные произведения, которым грозила опасность быть затерянными, уничтоженными или запрещенными.

Сперва правительство приветствовало их усилия, поощряло и даже награждало. Но после Войны, когда началось правление Полицейских Президентов, политика изменилась. Была дана команда забыть несчастливое прошлое и строить новый мир. Беспокоящие веяния пресекались в корне.

Здравомыслящие согласились, что литература в лучшем случае не нужна, а в худшем – вредна. В конце концов, к чему сохранять болтовню таких воров, как Вийон, и шизофреников, как Кафка? Необходимо ли знать тысячи различных мнений, а затем разъяснять их ошибочность? Под воздействием таких влияний можно ли ожидать от гражданина правильного и лояльного поведения? Как заставить людей выполнять указания?

А правительство знало, что, если каждый будет выполнять указания, все будет в порядке.

Но дабы достичь этого благословенного состояния, сомнительные и противоречивые влияния должны быть уничтожены. Следовательно, историю надо переписать, а литературу ревизовать, сократить, приручить или запретить.

Мнемонам приказали оставить прошлое в покое. Они, разумеется, возражали. Дискуссии длились до тех пор, пока правительство не потеряло терпение. Был издан окончательный приказ, грозящий тяжелыми последствиями для ослушников.

Большинство мнемонов бросили свое занятие. Некоторые, однако, только притворились. Эти некоторые превратились в скрывающихся, подвергаемых гонениям бродячих учителей, когда и где возможно продающих свои знания.

Мы расспросили человека, называющего себя Эдгаром Смитом, и тот признался, что он мнемон. Он преподнес деревне щедрый дар: два сонета Уильяма Шекспира, один полный акт пьесы Аристофана.

Сделав это, он стал предлагать свой товар на продажу жителям деревни.

Мистер Огден обменял целую свинью на две строфы Симонида.

Мистер Беллингтон, затворник, отдал свои золотые часы за высказывание Гераклита и посчитал это удачной сделкой.

Старая миссис поменяла фунт гусиного пуха на три станса из поэмы «Аталанта в Калидоне» некоего Суинберна.

Мистер Мервин, хозяин ресторана, приобрел короткую оду Катулла, высказывание Тацита о Цицероне и десять строк из гомеровского «Списка кораблей». Это обошлось ему недешево.

Мне не на что было покупать. Но за свои услуги я получил отрывок из Монтеня, фразу, приписываемую Сократу, и несколько строк из Анакреонта.

Неожиданным посетителем оказался мистер Линд, пришедший однажды морозным зимним утром. Мистер Линд был самым богатым фермером в округе и верил только в то, что мог увидеть и пощупать. Меньше всего мы ожидали, что его заинтересует предложение мнемона.

– Так вот, – начал Линд, маленький, краснолицый человек, быстро потирая руки, – я слышал о вас и ваших незримых товарах.

– А я слышал о вас, – как-то странно произнес мнемон. – У вас ко мне дело?

– О да! – воскликнул Линд. – Я желаю купить эти старые чудные слова.

– Я поражен, – сказал мнемон. – Кто мог представить себе такого добропорядочного гражданина, как вы, в подобной ситуации – покупающим товары не только незримые, но и нелегальные.

– Я делаю это для своей жены, которой в последнее время нездоровится.

– Нездоровится? Неудивительно, – сказал мнемон. – И дуб согнется от такой работы.

– Эй, вы, не суйте свой нос в чужие дела! – яростно проговорил Линд.

– Это мое дело, – возразил мнемон. – Люди моей профессии не раздают слова налево и направо. Каждому получателю мы подбираем соответствующие строки. Если мы ничего не можем найти, то ничего и не продаем.

– Я думал, вы предлагаете товар всем покупателям.

– Вас дезинформировали. Я знаю одну пиндарическую оду, которую не продам вам ни за какие деньги.

– Как вы со мной разговариваете!

– Я разговариваю как хочу. Если вам не нравится, обратитесь в другое место.

Мистер Линд гневно сверкнул глазами и побагровел, но ничего не мог сделать. Наконец он произнес:

– Простите. Не продадите ли вы что-нибудь для моей жены? На прошлой неделе был ее день рождения, но я только сейчас вспомнил.

– Замечательный человек! – сказал мнемон. – Сентиментальный, как норка, и такой же любящий, как акула. Почему за подарком вы обратились ко мне? Разве не больше подойдет новая маслобойка?

– О нет, – проговорил Линд тихим и грустным голосом. – Целый месяц она лежит в постели и почти ничего не ест. По-моему, она умирает.

Мнемон кивнул:

– Умирает! Я не приношу соболезнований человеку, который довел ее до могилы, и не питаю симпатии к женщине, выбравшей себе такого мужа. Но у меня есть то, что ей понравится и облегчит смерть. Это будет вам стоить тысячу долларов.

– О боже! Нет ли у вас чего-нибудь подешевле?

– Конечно есть, – ответил мнемон. – У меня есть невинная комическая поэма на шотландском диалекте без середины; она ваша за две сотни. И есть «Ода памяти генерала Китченера», которую я отдам вам за десять долларов.

– И больше ничего?

– Для вас больше ничего.

– Что ж… я согласен на тысячу долларов, – сказал Линд. – Да! Сара достойна и большего!

– Красиво сказано, хотя и поздно. Теперь слушайте внимательно.

Мнемон откинулся назад, закрыл глаза и начал читать.

Линд напряженно слушал. И я тоже слушал, проклиная свою нетренированную память и молясь, чтобы меня не прогнали из комнаты.

Это была длинная поэма, очень странная и красивая. Она все еще у меня.

Мы – люди. Необычные животные с необычными влечениями. Откуда в нас духовная жажда? Какой голод заставляет человека обменивать три бушеля пшеницы на поэтическую строфу? Для существа духовного это естественно, но кто мог ожидать этого от нас? Кто мог представить, что нам недостает Платона? Может ли человек занемочь от отсутствия Плутарха, умереть от незнания Аристотеля?

Не стану отрицать. Я сам видел, как человека отрывали от Стриндберга.

Прошлое – частица нас самих, и уничтожить эту частицу – значит поломать что-то и в нас. Я знаю мужчину, обретшего смелость только после того, как он услышал об Эпаминонде, и женщину, ставшую красавицей после того, как она услышала про Афродиту.

У мнемона был естественный враг в лице нашего учителя, мистера Ваха, учившего всему по утвержденной программе. И еще был враг – отец Дульес, заботившийся о наших духовных потребностях в лоне Всеобщей Американской Патриотической Церкви.

Мнемон пренебрегал этими авторитетами. Он говорил нам, что многое, чему они учат, ложно. Он утверждал, что они извращают смысл знаменитых высказываний, придавая им противоположное значение.

Мы слушали его, мы размышляли над его словами. Медленно, болезненно – мы начали думать. И при этом – надеяться.

Неклассический рассвет нашей деревни был бурным, ярким и неожиданным. Однажды ранним весенним утром я помогал с уроками сыну моего соседа. У него оказалось новое издание «Общей истории», и я просмотрел главу «Серебряный век Рима». И вдруг понял, что там не упоминается Цицерон. Его даже не внесли в алфавитный указатель. Я еще подумал: интересно, в каком преступлении он уличен?

А потом внезапно все кончилось. Трое пришли в нашу деревню, в серых мундирах с латунными значками, в тяжелых черных ботинках. Их лица были широкими и пустыми. Они повсюду ходили вместе и всегда стояли рядом друг с другом, вопросов не задавая и ни с кем не разговаривая. Они знали точно, где живет мнемон, и, сверившись с планом, направились туда.

Эти трое находились у него в комнате, наверное, минут десять. Затем снова вышли на улицу. Их глаза бегали; они казались испуганными. Они быстро покинули нашу деревню.

Мы похоронили Смита на высоком холме, возле того места, где он впервые цитировал Уильяма Джеймса, среди поздних цветов с глазами детей и ртами стариков.

Миссис Блейк совершенно неожиданно назвала своего младшего Цицероном. Мистер Линд зовет свой яблоневый сад Ксанаду. Меня самого считают приверженцем зороастризма, хотя я и не знаю-то ничего об этом учении, кроме того, что оно призывает человека говорить правду и пускать стрелу прямо.

Но все это – тщетные потуги. А правда в том, что мы потеряли Ксанаду безвозвратно, потеряли Цицерона, потеряли Зороастра. Что еще мы потеряли? Какие великие битвы, города, мечты? Какие песни были спеты, какие легенды сложены? Теперь – слишком поздно мы поняли, что наш разум как цветок, который должен корениться в богатой почве прошлого.

Мнемон, по официальному заявлению, никогда не существовал. Специальным указом он объявлен иллюзией – как Цицерон. Я – тот, кто пишет эти строки, – тоже скоро перестану существовать. Буду запрещен, как Цицерон, как мнемон.

Никто не в силах мне помочь: правда слишком хрупка, она легко крушится в железных руках наших правителей. За меня не отомстят. Меня даже не запомнят. Уж если великого Зороастра помнит всего один человек, да и того вот-вот убьют, на что же надеяться?!

Поколение коров! Овцы! Свиньи! Если Эпаминонд был человеком, если Ахилл был человеком, если Сократ был человеком, то разве мы люди?..

Предварительный просмотр

В одно прекрасное сентябрьское утро Питер Гонориус, разбирая почту, обнаружил директиву местного Отдела родственных уз, безоговорочно требовавшую, чтобы он женился до 1 октября. В противном случае он-де проявит неуважение к государственной и местной инструкциям по моногамии и понесет наказание вплоть до заключения в Лунавилле сроком от одного до пяти лет.

Гонориус пришел в ужас: в августе он заполнил формуляр на продление статуса, который к сегодняшнему дню должны рассмотреть в установленном порядке. Это дало ему шесть дополнительных месяцев для селекции невесты. Теперь же у него оставались жалкие две недели на то, чтобы либо подчиниться директиве, либо погасить все и отчалить в Мексику. А уж в 2038 году это было не самой желанной альтернативой.

Проклятие!

В тот же день за завтраком Гонориус обсудил ситуацию со своим другом графом Унгерфьордом.

– Черт побери, это несправедливо с их стороны! – заявил Гонориус. – Кто-то там, в верхах, преследует меня. Но за что? Я не бунтовщик какой-нибудь. Я не хуже других знаю, что брак – это непременная сделка между индивидом и обществом, фундамент, на котором покоится государственная безопасность. Дьявол, да я не хочу жениться! Я просто еще не подобрал себе пару.

– Может быть, ты излишне суетлив? – предположил Унгерфьорд. Он был женат уже почти месяц. Взаимоотношения полов не представляли для него проблемы.

Гонориус покачал головой:

– Сейчас я готов на все, лишь бы не допустить несчастья. Вся беда в том, что, несмотря на компьютеризованную карточку и ультрасовременную технологию электронного сватовства, никогда заранее не скажешь, ту женщину ты выбрал или нет. А когда поймешь на собственной шкуре, уже слишком поздно что-либо менять.

– Да, – самодовольно согласился Унгерфьорд, – именно в такой ситуации как раз и оказывается большинство.

– Неужели нет исключений?

– Собственно говоря, существует один способ избавиться от неуверенности. Я сам воспользовался им. Именно так я нашел Джейни. Я не упоминал о нем ранее, потому что, как мне известно, ты не очень-то склонен нарушать закон.

– Разумеется, я стараюсь вести высоконравственный образ жизни, – сказал Гонориус. – Но ведь дело-то действительно очень серьезное, и я готов проявить гибкость. Кого я должен убить?

– Так далеко мы еще не зашли, – успокоил Унгерфьорд. Он нацарапал на бумаге несколько строчек. – Отправляйся-ка вот по этому адресу и поговори с мистером Фьюлером. Он возглавляет Тайную компьютерную службу. Скажи ему, что тебя послал я.

Во времена, к которым относятся наши события, Тайная компьютерная служба размещалась в нескольких пыльных конторских помещениях в запустелом районе Линкольновского центра, где скрывалась под вывеской «Оптовая торговля б/у матчастью и матобеспечением». Секретарша Фьюлера, миловидная энергичная молодая женщина, по имени Дина Гребс, провела Гонориуса в кабинет шефа. Фьюлер оказался низкорослым, пухленьким, лысеющим, дружелюбным, краснощеким человечком с умными карими глазами и обезоруживающими манерами. Он отделал свой кабинет под гостиную в английском стиле, но добился лишь того, что комната стала походить на уголок мебельного магазина.

– Вы обратились как раз туда, куда нужно, – заверил Фьюлер, едва познакомившись с ситуацией. – Государство требует, чтобы мы сочетались браком ради стабильности общества. Общеизвестно, что большинство недовольных, бунтовщиков, психопатов, растлителей малолетних, поджигателей, социал-реформаторов, анархистов и тому подобных личностей – это одинокие, неженатые типы, которым нечем заняться и которые способны лишь заботиться о собственной персоне и замышлять свержение существующего строя. Таким образом, бракосочетание есть обязательный акт лояльности по отношению к правительству. И разумеется, никто не будет оспаривать ни этот, ни любой другой вывод Национальной палаты матерей. Все мы признаем необходимость брака. В качестве единственного условия мы выдвигаем лишь то, чтобы он был надежным или по крайней мере терпимым, поскольку такое положение дел лучше удовлетворяет нуждам как индивидуума, так и государства.

– Да! – сказал Гонориус. – Именно поэтому я пришел к вам. Какие у вас есть практические…

Но Фьюлера не так-то просто было лишить слова.

– Что нам необходимо – так это научные методы освобождения брака от фактора неопределенности. Компьютеризованного сватовства недостаточно: нам нужен способ, который позволил бы взглянуть на фактический итог предполагаемого брака, и только после этого мы могли бы решить, вступать нам в брак или нет. Мы должны видеть, как эта штука работает, прежде чем заводить музыку в доме на шестьдесят или семьдесят лет.

– Если бы! – сказал Гонориус. – Но это невозможно. Или у вас, по счастью, имеется талантливая цыганка с исправным хрустальным шаром?

– Выход есть! – сказал Фьюлер, улыбаясь.

– Что, кто-нибудь изобрел машину времени?

– Да, только вы знаете ее под другим именем. Она называется «Синтезатор и имитатор политических факторов».

– Я слышал о нем, – сказал Гонориус. – Это тот самый сверхкомпьютер, спрятанный под горой в Северной Дакоте, который вечно высчитывает, что именно одна данная страна собирается сотворить с какой-нибудь другой данной страной. Но я не понимаю, что этот компьютер может сказать о моей будущей жене, если только она не окажется генералом или кем-нибудь еще в этом роде.

– Вдумайтесь, мистер Гонориус! Есть машина, созданная специально для того, чтобы предсказывать и имитировать взаимодействия между различными группами и подгруппами людей. А что, если мы используем ее в целях предсказания и имитации возможных взаимодействий двух индивидуумов?

– Это было бы великолепно, – сказал Гонориус. – Но СИПФ охраняется тщательнее, чем Форт-Нокс.

– Мой мальчик, караулить золото просто, намного сложнее таить информацию, даже если сверху взгромоздить гору! В руках и продажных операторов, и операторов-идеалистов уже сам канал ввода данных – канал, от которого зависит информационное питание имитатора, – может вдруг превратиться в канал вывода данных. Я, конечно, ни словом не намекну, как осуществляется программирование: у нас свои методы. Я только скажу, что имитатор может выстроить картину вашего возможного будущего брака с любой женщиной, какую ни пожелаете, и сымитировать конечный результат только для вас одного.

– Не пойму, как вы подберетесь к имитатору ближе чем на десять миль.

– А нам и не нужно подбираться. Мы завладеем терминалом.

Гонориус тихонько присвистнул, переводя дыхание. Он был в восхищении от хладнокровной наглости этого человечка.

– Мистер Фьюлер, когда я могу начать?

Вопрос о гонораре был быстро улажен, и Фьюлер сверился с расписанием.

– Поскольку ваше дело не терпит отлагательства, я могу выделить для вас десять минут машинного времени послезавтра. Приходите сюда в полдень, мисс Гребс проводит вас к терминалу и проинструктирует, что нужно делать. Не забудьте принести с собой карточки данных на вас и на ваших предполагаемых жен!

К условленному часу Гонориус все обстоятельно подготовил. В конвертике он принес карточки данных на пятнадцать кандидаток. Этих особ рекомендовала ему Служба компьютеризованного сватовства – первоклассное агентство с Медисон-авеню, сотрудники которого любовно отобрали пятнадцать претенденток из Национального объединения резерва одиноких женщин Америки (НО РОЖА), основываясь на их ответах на одну тысячу шесть тщательно составленных вопросов. Эти женщины были известны Гонориусу только по номерам: анонимность сохранялась вплоть до того момента, когда жених получал разрешение на моногамный брак. Все эти женщины добровольно избрали статус «мгновенной доступности»; единственное, что требовалось от Гонориуса, – это засвидетельствовать свою готовность жениться на любой из них. (Из карточки данных Гонориуса явствовало помимо прочего, что он высокого роста, с пышной шевелюрой, привлекателен, имеет ровный характер, добр к детям и мелким животным, зарабатывает тридцать пять тысяч долларов в год, будучи самым молодым президентом фирмы «Глип электроникс» за всю ее историю, и перед ним открыты поистине неограниченные перспективы. Большинство кандидаток мечтали урвать жениха с такой спецификацией, Гонориус являл собой пример добрачного заблуждения, впасть в которое жаждали многие женщины.)

Мисс Гребс привела Гонориуса на старую автомобильную стоянку на Декальб-авеню. Терминал компьютера был спрятан там в кузове мебельного фургона. Два техника, переодетые бродягами, ввели Гонориуса в затемненную клетушку внутри фургона, где мягко, словно бы разговаривая сам с собой, гудел терминал. Техники усадили Питера в большое командное кресло и укрепили у него на лбу и запястьях психометаллические электроды.

Мисс Гребс взяла карточки.

– Сегодня у нас хватит времени только на одну из них, – сказала она. – Перед вами пройдут события пяти лет жизни, но они будут спрессованы в десять минут реального времени, так что держитесь! С какой карточки начнем?

– Не важно, – сказал Гонориус. – Они все похожи. Я имею в виду карточки. Начните с верхней.

Мисс Гребс ввела карточку в терминал. Аппарат нежно заурчал, и Гонориус ощутил покалывание на дне глазных яблок. Мир вокруг затуманился. Когда в глазах прояснилось, он увидел себя со стороны и рядом с собой – прелестную миниатюрную девушку с длинными черными волосами.

Это была мисс 1734-АВ-2103Ц.

Информация подавалась в форме сериала из отдельных кадров и монтажных кусков. Он увидел себя и 1734-ю за обедом в затейливом итальянском ресторанчике, а затем они прогуливались рука об руку по Бликер-стрит. Вот они на Вашингтон-сквер у фонтана. Она играет на гитаре и поет народную песню. Как она прелестна! И как же они были счастливы! Вот они лежат рядышком перед крохотным камином в небольшой квартирке на Гей-стрит. Ее волосы уже расчесаны на прямой пробор. Вот она в солнцезащитных очках читает сценарий: она собирается сниматься в кино! Но из этого ничего не вышло, и в следующем эпизоде они уже живут в сногсшибательной квартире в Саттон-Плейсе, и она угрюмо жарит ему на обед рубленые бифштексы. (Они поссорились: между ними царило молчание – он читал свой «Уолл-стрит джорнал», а она листала книги по астрологии.) А вот они живут в Коннектикуте в прекрасном старом доме, окруженном щербатым забором из врытых в землю рельсов, большую солнечную детскую они превратили в кладовку. Той зимой он много катался на лыжах в одиночку, а она изучала тантры в кружке буддистов в Мэриленде. Когда она вернулась, у нее была уже короткая стрижка и она умела бесконечно долго сидеть в безупречной позе лотоса. Ее немигающие глаза смотрели сквозь него, и она теперь считала, что плотская любовь – нежелательный отвлекающий момент при увеличении мандалической созерцательности. Годом позже они уже не жили вместе. Она удалилась в буддистскую общину близ Скенектади, а он нашел себе девушку в Братлборо.

На этом с мисс 1734 было покончено. Следующий сеанс имитатора должен был состояться через три дня.

Вторая кандидатка, мисс 3543, была высокой, стройной, веселой девушкой с рыжеватыми волосами и очаровательной россыпью веснушек на переносице. Они с Гонориусом обзавелись хозяйством в Малибу, где она каждый день играла в теннис и читала журналы по украшению интерьера. Как же она была прекрасна, когда подавала ему салат «Уолдорф» возле жаровни с раскаленными углями. Они жарили мясо на решетке, а у ног его резвился кокер-спаниель! Потом они оказались уже в Париже – спаниель превратился в таксу с тоскливыми глазами, а она до полусмерти напилась на Монпарнасе и кричала ему что-то очень оскорбительное. Потом были подобные сцены в Риме, Виллафранке, на Ивисе. Теперь она пила не переставая, и они вроде взяли на воспитание ребенка, но зато лишились таксы, а потом у них был уже другой ребенок и две кошки, а затем они наняли экономку, чтобы та управлялась со всем этим хозяйством, пока 3543-я лечилась от алкоголизма в одной очень хорошей клинике на озере Грисон. И вот они в Лондоне. Она теперь неизменно трезва. Это высокая, тощая, серьезная женщина, у которой очень забавная манера складывать губы, когда она раздает брошюрки по сциентологии на Трафальгарской площади. Этими брошюрками и закончились пять лет жизни с мисс 3543.

Все, что Гонориус мог припомнить о третьей кандидатке, укладывалось в образ очаровательной застенчивой девушки, которая скрашивала долгие сумеречные вечера в Истгемптоне своим прелестным, исполненным эротики молчанием. Спустя два года в номере люкс отеля «Скотовод» в Талсе он уже вопил на нее: «Ну скажи хоть что-нибудь, манекен! Хоть что-нибудь! Христом Богом прошу, говори!» Кандидатка номер четыре к двадцати семи годам обнаружила в себе скрытый талант и стала звездой бега на роликовых коньках. Номер пять была особой с суицидальными наклонностями. Впрочем, она так никогда и не собралась осуществить задуманное. Или то был номер шесть?

К 29 сентября, просмотрев четырнадцать вариантов потенциальной брачной жизни, Гонориус встревожился и впал в уныние. Он отправился на последний сеанс в состоянии тяжкой подавленности, почти с мыслью заключить брачный союз с номером одиннадцать: вечное хихикание плюс два брата-тупицы. По крайней мере это был не самый гибельный вариант.

По соображениям безопасности терминал перевели с автомобильной стоянки на Декальб-авеню, в ванную комнату в конце того же коридора, куда выходили и двери конторы Фьюлера. Гонориус подключился и увидел, как он гуляет по пляжу острова Мартас-Виньярд вместе с 6903-й, миловидной девушкой с каштановыми волосами, которая напоминала ему кого-то из прежней жизни. Вот они прогуливаются по мосту Джорджа Вашингтона, счастливые, полные неведения о том, что уготовано им впереди. Вот они едят козий сыр и пьют вино на известняковой скале, выдающейся далеко в Эгейское море. Вот они посреди обширной каменистой равнины, у горизонта вздымаются горы, увенчанные белыми шапками. Тибет? Перу? А вот Майами: на ней – его непромокаемый плащ, и они бегут, смеясь, под дождем. А потом они оказались уже вовсе непонятно где, в каком-то маленьком белом домике, и видно было, что они любят друг друга, и он ходил взад-вперед по гостиной, баюкая на руках ребенка, мающегося животиком. На этом пятилетний период закончился.

Гонориус сразу же помчался в контору Фьюлера.

– Фьюлер! – закричал он. – Наконец-то я нашел ее! По-моему, я без памяти влюбился в шесть тысяч девятьсот третью!

– Поздравляю, мой мальчик, – сказал Фьюлер. – А то я уже начал было беспокоиться. Когда ты хочешь заключить моногамное соглашение?

– Немедленно! – заявил Гонориус. – Включите Машину государственного архива! Шесть тысяч девятьсот третья – очень симпатичный номер, не правда ли? Хотел бы я знать, как ее зовут.

– Я выясню это сию же минуту, – сказал Фьюлер. – Ты же знаешь, у нас тут Тайная компьютерная служба. Сейчас мы наберем этот номер и введем его в процессор… Так, это мисс Дина Гребс, проживающая по адресу: четыре-восемь-восемь-пять Рейлроуд-стрит, Флашинг, Лонг-Айленд, Нью-Йорк.

– Кажется, я уже где-то слышал это имя, – сказал Гонориус.

– И я, – сказал Фьюлер. – Есть в нем что-то навязчиво знакомое. Гребс, Гребс…

– Вы звали меня, сэр? – спросила Гребс из соседней комнаты.

– Это ты?! – воскликнул Фьюлер.

– Это она! – вскричал Гонориус. – То-то я думаю, почему она мне так знакома. Она и есть шесть тысяч девятьсот третья!

Потребовалось какое-то время, чтобы Фьюлер переварил услышанное. Наконец он сурово спросил:

– Мисс Гребс, соизвольте объяснить мне, каким образом ваша карточка данных попала в набор селекционных кандидатур для мистера Гонориуса?

– Я объясню это мистеру Гонориусу наедине, – сказала она дрожащим, но достаточно дерзким голосом.

Фьюлер вышел, и Гонориус с Гребс встретились взглядами.

– Так будьте добры объяснить, почему вы это сделали, мисс Гребс? – сказал Гонориус.

– Ну, вы ведь и на самом деле очень заманчивый жених, – сказала Дина Гребс. – Но по правде, я влюбилась в вас с первого же взгляда, в тот самый день, когда вы впервые пришли сюда. Я сразу увидела, что мы идеально подходим друг другу. Чтобы понять это, мне незачем было обращаться к самому сложному компьютеру в мире. Но ваша аристократическая матримониальная служба даже не стала бы обрабатывать мои данные, а вы сами на меня ни разу толком не взглянули. Вы были нужны мне, Гонориус, поэтому я и сделала все необходимое, чтобы заполучить вас, и мне нечего стыдиться!

– Понятно, – сказал Гонориус. – Должен сказать вам, что, на мой взгляд, у вас нет никаких достаточно веских законных оснований, чтобы претендовать на меня. Однако я без всяких возражений рассчитаюсь с вами наличными – в пределах разумной суммы – в уплату за потраченные вами время и усилия.

– Я не ослышалась? – изумилась Гребс. – Вы предлагаете мне деньги, чтобы я больше не задерживала вас?

– Конечно, – сказал Гонориус. – Я хочу, чтобы все было по-честному.

– Красота! – воскликнула Гребс. – Ну нет, если вы хотите от меня избавиться, это вам не будет стоить ни цента. В сущности, вы меня уже потеряли.

– Постойте-ка, – сказал Гонориус, – я протестую, чтобы вы разговаривали со мной таким тоном. Ведь потерпевшая-то сторона – я, а не вы.

– Вы – потерпевшая сторона? Я в вас влюбилась, мошенничаю, совершаю ради вас одно должностное преступление за другим, строю из себя дурочку у вас на глазах, а вы тут стоите и твердите, будто вы – потерпевшая сторона?!

– Но вы пытались заманить меня в ловушку! Наверное, вы и в карточках данных что-нибудь подтасовали.

– Так! Уверена, что любая из кандидаток подойдет для такого тупицы, как вы! Рекомендую номер третий – ту, что вечно молчит как рыба. По крайней мере, при этом варианте вы иногда будете побеждать в семейных спорах.

Гонориус промычал что-то невнятное, более всего похожее на проклятие, и придвинулся к Дине. Гребс замахнулась на него кулаком. Гонориус схватил ее за запястье, и они внезапно обнаружили, что если они еще и не в объятиях друг друга, то уж определенно в тесном контакте. Тяжело дыша, они посмотрели друг другу в глаза.

Любовь – то потаенное неформальное чувство, что составляет суть моногамного поведения, – это сила, с которой следует считаться, но которую никогда нельзя предсказать заранее. Любовь вытесняет все прочие установки и отменяет все прежние обязательства. Но почему-то широко распространено мнение, будто единственное, чего еще не хватает любви, – это закрытых предварительных просмотров, которые позволили бы предвосхитить все грядущие радости и печали, и уж тогда вовсе без помех закрутятся шестеренки сложного механизма автоматизированного спаривания, от которого зависит процветание и стабильность государства.

Позже Гонориус спросил Дину:

– Слушай, а наше собственное-то будущее было на самом деле? Или ты намудрила и со своей карточкой тоже?

– Поживем – увидим, – ответила Дина.

Впоследствии она так отвечала на этот вопрос еще много-много раз.

Человек по Платону

Благополучно посадив корабль на Регул-V, члены экспедиции разбили лагерь и включили ГР-22-0134, своего граничного робота, которого они называли Максом. Робот этот приводился в действие голосом и представлял собой двуногий механизм, предназначенный для охраны лагеря от вторжения неземлян, в случае если экспедиции где-нибудь придется столкнуться с таковыми.

Первоначально, в строгом согласии с инструкцией, Макс был серо-стального цвета, но во время бесконечного полета его покрасили нежно-голубой краской. Высота Макса составляла один метр двадцать сантиметров, и члены экспедиции постепенно уверовали, что он – добрый, разумный металлический человек, железный гномик, нечто вроде миниатюрного Железного Дровосека из «Волшебника Изумрудного города».

Разумеется, они заблуждались. Их робот не обладал ни одним из тех качеств, которые ему приписывали. ГР-22-0134 был не разумнее жнейки и не добрее автоматической расточной линии. В нравственном отношении его можно было сравнивать с турбиной или радиоприемником, но никак не с человеком.

Маленький нежно-голубой Макс с красными глазами безостановочно двигался по невидимой границе лагеря, включив свои электронные органы чувств на максимальную мощность. Капитан Битти и лейтенант Джеймс отправились на реактивном вертолете обследовать планету и должны были отсутствовать около недели. Лейтенант Холлорен остался в лагере охранять оборудование.

Холлорен, коренастый крепыш с бочкообразной грудью и кривыми ногами, был веселым, веснушчатым, закаленным, находчивым человеком и большим любителем соленых выражений. Позавтракав, он провел сеанс связи с вертолетом, потом раскрыл шезлонг и уселся полюбоваться пейзажем.

Регул-V – прелестное место, если вы питаете страсть к унылым пустыням. Вокруг лагеря во все стороны простиралась раскаленная равнина, состоявшая из песка, застывшей лавы и скал. Кое-где кружили птицы, похожие на воробьев, а иногда пробегали животные, напоминавшие койотов. Между скалами там и сям торчали тощие кактусы.

Холлорен встал с шезлонга:

– Макс, я пойду прогуляюсь. В мое отсутствие ты остаешься в лагере за главного.

Робот прервал обход:

– Слушаюсь, сэр. Я остаюсь за главного.

– Не допускай сюда никаких инопланетян, особенно двухголовых с коленями навыворот.

– Я учту ваше указание, сэр. – Когда речь шла об инопланетянах, Макс утрачивал чувство юмора. – Вы знаете пароль, мистер Холлорен?

– Знаю, Макс. А ты?

– Мне он известен, сэр.

– Отлично. Ну, бывай.

И Холлорен покинул пределы лагеря.

Побродив часок по очаровательным окрестностям и не обнаружив ничего интересного, Холлорен направился обратно к лагерю. Он с удовольствием отметил про себя, что ГР-22-0134 совершает свой бесконечный обход границы лагеря. Это означало, что там все в порядке.

– Эгей, Макс! – крикнул он. – Сообщений для меня не поступало?

– Стой! – скомандовал робот. – Пароль!

– Не валяй дурака, Макс. Мне сейчас не…

– СТОЙ! – загремел робот, когда Холлорен собрался было переступить границу.

Холлорен остановился как вкопанный. Фотоэлектрические глаза Макса вспыхнули, и негромкий двойной щелчок возвестил, что он привел в боевую готовность оружие малого калибра. Холлорен решил действовать осторожнее.

– Я стою. Моя фамилия Холлорен. Ну как, все в порядке, Макс?

– Пожалуйста, назовите пароль.

– «Колокольчики», – ответил Холлорен. – Ну а теперь с твоего разрешения…

– Не пересекайте границы, – предупредил робот. – Пароль неверен.

– Как бы не так! Я же сам тебе его давал.

– Это прежний пароль.

– Прежний? Да ты лишился своего электронного рассудка! – воскликнул Холлорен. – «Колокольчики» – единственный верный пароль, и никакого нового пароля у тебя быть не может, так как… Разве что… – Робот терпеливо ждал, пока Холлорен взвешивал эту неприятную мысль и наконец высказал ее вслух: – Разве что капитан Битти дал тебе новый пароль перед отлетом. Так оно и было?

– Да, – ответил робот.

– Мне следовало бы сообразить, – сказал Холлорен.

Он был раздосадован. Такие промашки случались и прежде, но в лагере всегда был кто-нибудь, кто помогал исправить положение.

Впрочем, оснований для тревоги не было. Если подумать хорошенько, ситуация складывалась довольно занятная. И найти выход ничего не стоило. Достаточно было немного поразмыслить.

Холлорен, разумеется, исходил из того, что ГР-22-0134 способен хотя бы немного поразмыслить.

– Макс, – начал Холлорен, – я понимаю, как это произошло. Капитан Битти дал тебе новый пароль, но не сказал мне об этом. А я затем усугубил допущенный им промах, не проверив, как обстоит дело с паролем, прежде чем вышел за границу лагеря. – Робот ничего не сказал, и Холлорен продолжал: – В любом случае эту ошибку легко поправить.

– Искренне надеюсь, что это так, – ответил робот.

– Ну конечно же, – заявил Холлорен без прежней уверенности. – И капитан, и я, давая тебе новый пароль, всегда следуем определенным правилам. Сообщив пароль тебе, он тут же сообщает его мне устно, но на всякий непредвиденный случай – вроде того, что произошел сейчас, – он его записывает.

– Разве? – спросил робот.

– Да-да, – ответил Холлорен. – Всегда. Неукоснительно. И значит, в этот раз тоже. Ты видишь палатку позади себя?

Робот навел один глаз на палатку, не спуская второго с Холлорена.

– Да, я ее вижу.

– Отлично. В палатке стоит стол. На столе лежит серый металлический зажим.

– Правильно, – сказал Макс.

– Превосходно. В зажиме лист бумаги. На нем записаны наиболее важные данные: частота, на которой подается сигнал бедствия, и тому подобное. В верхнем углу листка, обведенный красным кружком, написан текущий пароль.

Робот выдвинул свой глаз, сфокусировал его, затем вернул в обычное положение и сказал Холлорену:

– Все, что вы сказали, совершенно верно, но никакого отношения к делу не имеет. Мне нужно, чтобы вы знали пароль, а не то, где он находится. Если вы можете назвать пароль, я должен впустить вас в лагерь. Если вы его не знаете, я не должен вас туда пускать.

– Это же идиотизм! – закричал Холлорен. – Макс, педантичный ты болван! Это же я, Холлорен! И ты прекрасно это знаешь! Ведь мы все время были вместе с того самого дня, когда тебя включили! Так, будь добр, перестань изображать Горация на мосту и впусти меня в лагерь.

– Ваше сходство с мистером Холлореном действительно фантастично, – признал робот. – Но у меня нет ни приборов, ни права, чтобы идентифицировать вашу личность, и мне не разрешается действовать на основании только моих восприятий. Единственное приемлемое для меня доказательство – это пароль.

Холлорен подавил ярость и сказал нормальным тоном:

– Макс, старина, похоже, ты намекаешь, что я – инопланетянин.

– Поскольку вы не называете пароля, – ответил Макс, – я обязан исходить именно из этой предпосылки.

– Макс, – закричал Холлорен, делая шаг вперед, – во имя всего святого!

– Не подходите к границе, – сказал робот. Его глаза пылали. – Кем бы и чем бы вы ни были – назад!

– Ладно-ладно, я отойду, – быстро сказал Холлорен. – Не нервничай.

Он отошел от границы и подождал, пока глаза робота не погасли. Потом сел на камень. Ему нужно было серьезно подумать.

Была уже почти середина тысячечасового регулийского дня, двойное солнце стояло в самом зените – два белых пятна в тускло-белом небе. Они медленно плыли над темным гранитным ландшафтом, сжигая все, на что падали их лучи.

Изредка в сухом раскаленном воздухе устало пролетала птица. Небольшие зверьки быстро шмыгали из одной тени в другую. Животное, похожее на росомаху, грызло колышек палатки, но маленький голубой робот не обращал на него ни малейшего внимания. Человек сидел на камне и смотрел на робота.

Холлорен, которого уже начала мучить жажда, попытался проанализировать свое положение и найти выход.

Ему хотелось пить. Скоро вода станет для него насущной необходимостью. А затем он умрет от жажды.

Кроме лагеря, нигде вокруг не было пригодной для питья воды.

Воды в лагере было много, но пройти к ней, минуя робота, он не мог.

По расписанию Битти и Джеймс выйдут на связь с ним через три дня, но, если он не ответит, это их вряд ли встревожит: короткие волны капризничают даже на Земле. Еще одну попытку они сделают вечером, а потом на следующее утро. Не получив ответа и тогда, они вернутся в лагерь.

Итак, на это потребуется четыре земных дня. А сколько он сможет протянуть без воды?

Ответ зависит от скорости, с которой его организм терял воду. Когда общая потеря жидкости достигнет десяти-пятнадцати процентов его веса, он впадет в шоковое состояние. Это может произойти с катастрофической внезапностью. Известны случаи, когда кочевники-бедуины, оставшись без воды, погибали через сутки. Потерпевшие аварию автомобилисты на американском Юго-Западе, пытаясь выйти пешком из пустыни Бейкер или Мохаве, иногда не выдерживали и двенадцати часов.

Регул-V был знойным, как Калахари, а влажность на нем была меньше, чем в Долине Смерти. День на Регуле-V составлял почти тысячу земных часов. Сейчас был полдень, и впереди его ждало пятьсот часов непрекращающегося зноя без возможности укрыться в тени.

Сколько он сможет продержаться? Один земной день. По самому оптимистическому подсчету – не больше двух. Следовательно, про Битти и Джеймса надо забыть. Ему необходимо добыть воду из лагеря, и как можно скорее. Значит, он должен придумать, как войти туда, минуя робота.

Он решил пустить в ход логику:

– Макс, ты должен знать, что я, Холлорен, ушел из лагеря, и что я, Холлорен, вернулся через час, и что я, Холлорен, стою сейчас перед тобой и не знаю пароля.

– Вероятность того, что ваше утверждение верно, весьма высока, – признал робот.

– Но в таком случае…

– Но я не могу действовать, исходя из вероятности или даже почти в полной уверенности. В конце концов, я был создан специально для того, чтобы иметь дело с инопланетянами, несмотря на весьма малую вероятность того, что я встречусь с ними.

– Не можешь ли ты хотя бы принести мне канистру с водой?

– Нет, это значило бы нарушить приказ.

– Когда это тебе отдавали приказы насчет воды?

– Прямо мне их не отдавали. Но такой вывод проистекает из основных заложенных в меня инструкций. Мне не полагается оказывать помощь или содействие инопланетянам.

После этого Холлорен произнес очень много слов – очень быстро и очень громким голосом. Это были сугубо земные идиомы, однако Макс игнорировал эти определения, поскольку они были тенденциозными и бессодержательными. Некоторое время спустя инопланетянин, который называл себя Холлореном, скрылся из виду за кучей камней. Спустя несколько минут из-за кучи камней вышло, насвистывая, некое существо.

– Привет, Макс, – сказало существо.

– Привет, мистер Холлорен, – ответил робот.

Холлорен остановился в десяти шагах от границы.

– Ну, я побродил немножко, – сказал он, – но ничего интересного тут нет. В мое отсутствие что-нибудь произошло?

– Да, сэр, – ответил Макс. – В лагерь пытался проникнуть инопланетянин.

Холлорен поднял брови:

– Неужели?

– Да, сэр.

– И как же выглядел этот инопланетянин?

– Он выглядел очень похожим на вас, мистер Холлорен.

– Боже великий! – воскликнул Холлорен. – Так как же ты сообразил, что он – не я?

– А он пытался войти в лагерь, не сказав пароля. Этого подлинный мистер Холлорен, разумеется, не стал бы делать.

– Разумеется, – сказал Холлорен. – Отлично, Макси. Нам надо будет следить, не появится ли этот тип еще раз.

– Слушаюсь, сэр. Благодарю вас, сэр.

Холлорен небрежно кивнул. Он был доволен собой. Он сообразил, что Макс в соответствии со своей конструкцией должен будет рассматривать каждую встречу совершенно обособленно и действовать, исходя только из данных обстоятельств. Иначе и быть не могло, поскольку Максу не разрешалось рассуждать, опираясь на предыдущий опыт.

В сознании Макса были запрограммированы определенные предпосылки. Он исходил из того, что земляне всегда знают пароль. Он исходил из того, что инопланетяне никогда не знают пароля, но всегда пытаются проникнуть в лагерь. Поэтому существо, которое не пытается проникнуть в лагерь, тем самым должно быть свободно от инопланетянского навязчивого желания входить в лагерь, а потому его можно рассматривать как землянина до тех пор, пока не будет доказано обратное.

Холлорен решил, что это очень недурное логическое построение для человека, организм которого уже потерял несколько процентов жидкости, а потому можно было надеяться, что и остальная часть его плана окажется не менее удачной.

– Макс, – сказал он, – во время моих обследований местности я сделал одно довольно неприятное открытие.

– А именно, сэр?

– Я обнаружил, что мы разбили лагерь на краю разлома в коре этой планеты. Ошибки здесь быть не может.

– Нехорошо, сэр. А велик ли риск?

– Еще бы! А чем больше риск, тем больше работы. Нам с тобой, Макси, придется перенести весь лагерь на две мили к западу. И немедленно. А потому бери канистры с водой и следуй за мной.

– Есть, сэр, – ответил Maкс. – Как только вы смените меня с поста.

– Ладно, сменяю, – ответил Холлорен. – Пошевеливайся.

– Не могу, – сказал робот. – Вы должны снять меня с поста, назвав пароль и указав, что он отменяется. Тогда я перестану охранять данные границы.

– У нас нет времени на формальности, – сказал Холлорен сквозь зубы. – Новый пароль – «треска». Пошевеливайся, Макс. Я чувствую содрогания почвы.

– Я ничего не чувствую.

– Еще бы ты чувствовал! – огрызнулся Холлорен. – Ты же всего только ГР-робот, а не землянин со специальной тренировкой и точно настроенным сенсорным аппаратом. Ах, черт, снова! Уж на этот-то раз ты его почувствовал?

– Да, кажется, почувствовал.

– Ну так берись за дело.

– Мистер Холлорен, я не могу. Я физически не способен покинуть свой пост, пока вы не распорядитесь. Прошу вас, сэр, распорядитесь.

– Не волнуйся так, – сказал Холлорен. – Пожалуй, мы не будем переносить лагерь.

– Но землетрясение…

– Я только что произвел новые расчеты. У нас гораздо больше времени, чем я предполагал сначала. Я схожу погляжу еще раз.

Холлорен скрылся за скалами, где робот не мог его видеть. Сердце его часто билось, а кровь, казалось, еле текла по жилам. Перед глазами плясали радужные пятна. Он поставил диагноз – легкий тепловой удар – и заставил себя посидеть неподвижно в небольшом кружке тени под скалой.

Медленно тянулись часы бесконечного дня. Бесформенное белое пятно двойного солнца сползло на дюйм ближе к горизонту. ГР-22-0134 бдительно охранял границы лагеря.

Поднялся ветер. Он достиг почти ураганной силы и начал швырять песок в немигающие глаза Макса. Робот неутомимо двигался по окружности. Ветер сник, и среди скал ярдах в двадцати от Макса появилась какая-то фигура. Кто-то следил за ним – Холлорен или инопланетянин? Макс не желал размышлять. Он охранял свою границу.

Маленький зверь, похожий на койота, опрометью выбежал из-за скал и зигзагом проскочил почти у самых ног Макса. Большая птица спикировала прямо на него. Раздался пронзительный визг, и брызги крови упали на одну из палаток. Птица тяжело взмыла в воздух, сжимая в когтях бьющееся тело.

Макс не обратил на это происшествие ни малейшего внимания. Он наблюдал за человекообразным существом, которое, пошатываясь, брело к нему со стороны скал. Существо остановилось.

– Добрый день, мистер Холлорен, – сразу же сказал Макс. – Боюсь, мне следует сообщить, сэр, что у вас заметны явные признаки обезвоживания. Это состояние ведет к шоку, потере сознания и смерти, если не будут немедленно приняты необходимые меры.

– Заткнись, – сказал Холлорен хриплым голосом.

– Слушаюсь, мистер Холлорен.

– И перестань называть меня мистером Холлореном.

– Но почему, сэр?

– Потому что я не Холлорен. Я – инопланетянин.

– Неужели? – сказал робот.

– Или ты сомневаешься в моей правдивости?

– Ну, ваше ничем не подтверждаемое заявление…

– Не важно. Я дам тебе доказательство. Я не знаю пароля. Слышишь? Каких еще доказательств тебе надо? – Робот продолжал колебаться, и Холлорен добавил: – Мистер Холлорен велел мне напомнить тебе твои собственные основополагающие определения, в соответствии с которыми ты исполняешь свою работу, а именно: землянин – это разумное существо, которое знает пароль. Инопланетянин – это разумное существо, которое не знает пароля.

– Да, – с неохотой согласился робот. – Для меня все определяется знанием пароля. И все же я чувствую, что тут что-то не так. Предположим, вы мне лжете.

– Если я лгу, то отсюда следует, что я – землянин, который знает пароль, – объяснил Холлорен, – и опасности для лагеря нет. Но ты знаешь, что я не лгу, потому что тебе известно, что никакой землянин не станет лгать, когда речь идет о пароле.

– Но могу ли я исходить из такой предпосылки?

– А как же иначе? Ведь ни один землянин не захочет выдать себя за инопланетянина.

– Конечно нет.

– А пароль – единственное четкое различие между человеком и инопланетянином?

– Да.

– Следовательно, тезис можно считать доказанным.

– Но все-таки я не уверен, – сказал Макс, и Холлорен сообразил, что робот считает себя обязанным не доверять инопланетянину, даже если инопланетянин всего лишь пытается доказать, что он – инопланетянин.

Холлорен выждал, и через минуту Макс сказал:

– Хорошо, я согласен, что вы – инопланетянин. А потому я отказываюсь допустить вас в лагерь.

– Я и не прошу, чтобы ты меня туда допускал. Вопрос заключается в том, что я пленник Холлорена, а ты знаешь, что это означает.

Фотоэлектрические глаза робота быстро замигали.

– Я не знаю, что это означает.

– Это означает, – объявил Холлорен, – что ты должен выполнять все приказы Холлорена, касающиеся меня. А он приказывает, чтобы ты задержал меня в пределах лагеря и не выпускал оттуда, пока он не отдаст другого распоряжения.

– Но мистер Холлорен знает, что я не могу впустить вас в лагерь! – вскричал Макс.

– Конечно. Но Холлорен приказывает, чтобы ты взял меня под стражу в лагере, а это совсем другое дело.

– Разве?

– Конечно. Ты должен знать, что земляне всегда берут под стражу инопланетян, которые пытаются ворваться в их лагерь.

– Кажется, я что-то такое слышал, – сказал Макс. – Но все-таки впустить вас в лагерь я не могу. Зато я могу сторожить вас здесь, прямо перед лагерем.

– От этого мало толку, – угрюмо сказал Холлорен.

– Мне очень жаль, но ничего другого я предложить не в состоянии.

– Ну ладно, – ответил Холлорен, садясь на песок. – Следовательно, я твой пленник.

– Да.

– Тогда дай мне воды напиться.

– Мне не разрешается…

– Черт побери, ты, несомненно, знаешь, что с пленными инопланетянами предписывается обращаться со всей вежливостью, положенной их рангу, а также снабжать их всем, что необходимо для жизни, в соответствии с Женевской конвенцией и прочими международными соглашениями.

– Да, я об этом слышал, – сказал Макс. – А какой у вас ранг?

– Джемисдар старшего разряда. Мой серийный номер – двенадцать миллионов двести семьдесят восемь тысяч ноль тридцать один, и мне требуется вода немедленно, потому что я без нее умру.

Макс задумался на секунду, а потом сказал:

– Я дам вам воды, но только после того, как напьется мистер Холлорен.

– Но ведь ее, наверное, хватит на нас обоих? – спросил Холлорен, пытаясь обязательно улыбнуться.

– Это должен решить мистер Холлорен, – твердо объявил Макс.

– Ну ладно, – сказал Холлорен, поднимаясь на ноги.

– Погодите! Остановитесь! Куда вы идете?

– Вон за те скалы, – ответил Холлорен. – Настал час моей полуденной молитвы, которую я должен творить в полном одиночестве.

– Но что, если вы сбежите?

– Чего ради? – спросил Холлорен, удаляясь. – Холлорен просто поймает меня еще раз.

– Верно, верно, этот человек – гений, – пробормотал робот.

Прошло всего несколько минут. Внезапно из-за скал появился Холлорен.

– Мистер Холлорен? – спросил Макс.

– Да, это я, – весело ответил Холлорен. – Мой пленник прибыл сюда благополучно?

– Да, сэр. Он вон за теми скалами. Молится.

– Это ничего, – сказал Холлорен. – Вот что, Макс. Когда он оттуда выйдет, непременно напои его.

– С радостью. После того, как вы напьетесь, сэр.

– Черт, да я совершенно не хочу пить. Проследи только, чтобы этот бедняга-инопланетянин получил свою воду.

– Я не могу, пока не увижу, что вы напились вдосталь. Состояние обезвоживания, о котором я упомянул, сэр, заметно усилилось. В любой момент у вас может наступить коллапс. Я требую, я умоляю вас, напейтесь.

– Ну ладно, хватит ворчать. Принеси мне канистру.

– Ах, сэр!

– А? Ну что еще?

– Вы знаете, что я не могу покинуть границу.

– Да почему же?

– Это противоречит инструкции. А кроме того, за скалами – инопланетянин.

– Я посторожу за тебя, Макс, старина. А ты будь умницей и принеси воды.

– Вы очень добры, сэр, но я не могу этого допустить. Ведь я – робот ГР, сконструированный специально для охраны лагеря. Я не имею права возлагать эту ответственную функцию ни на кого – даже на землянина или другого робота ГР – до тех пор, пока они не назовут пароль и я не смогу покинуть пост.

– Знаю, знаю, – пробормотал Холлорен. – С какой стороны ни возьмись – результат один.

Он с трудом поплелся к скалам.

– Что случилось? – спросил робот. – Что такого я сказал?

Ответа не было.

– Мистер Холлорен? Джемисдар-инопланетянин?

Ответа по-прежнему не последовало. Макс продолжал охранять границы лагеря.

Холлорен был измучен. Горло саднило от пустых разговоров с глупым роботом, а все тело болело от бесчисленных ударов двойного солнца. Это был уже не солнечный ожог – Холлорен почернел, обгорел, превратился в жареного индюка. Боль, жажда и утомление вытеснили все остальные чувства, кроме злости. Он злился на себя за то, что попал в нелепое положение и не сумел предотвратить своей гибели («Холлорен? Ах да, бедняга не знал пароля и умер от жажды всего в сотне шагов от воды и палаток. Печальный, нелепый конец…»).

И теперь его поддерживала только злость. Только она заставляла его вновь анализировать положение и искать возможности проникнуть в лагерь.

Он уже убедил робота, что он – землянин. Затем он убедил робота, что он – инопланетянин. Ни то ни другое не помогло ему проникнуть в лагерь.

Что еще он может сделать?

Холлорен перекатился на спину и уставился в пылающее белое небо. В нем плавали черные точки. Галлюцинация? Нет, это кружили птицы. Они забыли про свою обычную добычу и ждали, чтобы он совсем обессилел, – вот тогда они устроят настоящий пир…

Он заставил себя сесть.

«Теперь, – сказал он себе, – ты взвесишь все и найдешь зацепку».

С точки зрения Макса, все разумные существа, знающие пароль, – земляне. А все разумные существа, не знающие пароля, – инопланетяне.

Это означает…

На мгновение Холлорену показалось, что он нашел ключ к разгадке. Но ему было трудно сосредоточиться. Птицы спускались все ниже и ниже. Из-за скалы выскользнул койот и понюхал его ботинок.

В конце концов, Макс глуп. Его сконструировали не для того, чтобы он разоблачал обманщиков, если не считать одной очень узкой области. Его критерии… архаичны, как в анекдоте о Платоне, который назвал человека двуногим существом без перьев, a Диоген ощипал петуха и заявил, что он точно соответствует этому определению, после чего Платон внес уточнение, добавив, что человек – это двуногое существо без перьев и с плоскими ногтями.

Но какое отношение все это имеет к Максу?

Холлорен яростно тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться. Но перед ним по-прежнему вставал человек по Платону – шестифутовый петух без единого перышка на теле и с очень плоскими ногтями.

Макс уязвим. У него должно найтись слабое место. В отличие от Платона он не может вносить уточнения в свои определения. Он не в состоянии отойти от них, как и от всего того, что из них логически вытекает.

– Черт побери! – сказал Холлорен вслух. – По-моему, я все-таки нашел способ.

Он попытался обдумать его подробнее, но обнаружил, что на это у него уже нет сил. Оставалось только одно: попробовать, а там будь что будет.

– Макс, – сказал он шепотом, – вот идет ощипанный петух, а вернее, неощипанный петух. Сунь-ка это в свою космологию и прожуй хорошенько.

Он сам хорошенько не понимал, что, собственно, хочет сказать, но твердо знал, что сейчас сделает.

Капитан Битти и лейтенант Джеймс вернулись в лагерь в конце третьего земного дня. Холлорена они нашли без сознания. Это было следствием большого обезвоживания и солнечного удара. В бреду он кричал, что Платон пытался не пустить его в лагерь и тогда Холлорен превратился в шестифутового петуха без плоских ногтей и тем посрамил ученого философа и его дружка-робота.

Макс напоил его, завернул в мокрое одеяло и соорудил над ним светонепроницаемый тент из двух слоев пластика. Дня через два Холлорен должен был совсем оправиться.

Но перед тем как потерять сознание, он успел написать на листке: «Без пароля не мог вернуться. Сообщите, чтобы завод ввел в роботов ГР аварийный контур».

Битти не мог добиться от Холлорена никакого толку, а потому стал расспрашивать Макса. Он узнал все подробности о том, как Холлорен ушел на разведку, и про многочисленных инопланетян, которые выглядели точно так же, как Холлорен, и о том, что говорили они и что говорил Холлорен. Это-то было понятно: Холлорен отчаянно искал способ проникнуть в лагерь.

– Но что произошло после того? – спросил Битти. – Как он все-таки проник в лагерь?

– Он не «проник», – ответил Макс. – Он просто вдруг уже был там.

– Но как он прошел мимо тебя?

– Он не проходил. Это было бы невозможно. Просто мистер Холлорен был уже внутри лагеря.

– Я не понимаю, – сказал Битти.

– Говоря откровенно, сэр, я тоже не понимаю. Боюсь, что на ваш вопрос может ответить только сам мистер Холлорен.

– Ну, когда еще Холлорен начнет разговаривать! – сказал Битти. – Но если он нашел способ, наверное, и я сумею его найти.

Битти и Джеймс долго ломали голову над этой задачей, но так и не нашли ответа. Для этого они недостаточно отчаялись и недостаточно озлились, и мысли их шли совсем не по нужному пути. Чтобы понять, каким образом Холлорен проник в лагерь, необходимо было посмотреть на заключительные события глазами Макса.

Жара, ветер, птицы, скалы, солнца, песок. Я игнорирую все постороннее. Я охраняю границы лагеря от инопланетян.

Что-то приближается ко мне со стороны скал, из пустыни. Это большое существо, волосы свисают с его головы, он бежит на четырех конечностях.

Я приказываю ему остановиться. Оно рычит на меня. Я снова приказываю остановиться, более резко, я включаю мое оружие, я угрожаю. Существо рычит и продолжает ползти к лагерю.

Я вспоминаю инструкции, чтобы спланировать дальнейшее поведение.

Я знаю, что люди и инопланетяне – это две категории разумных существ, характеризующиеся способностью мыслить, что подразумевает способность выражать мысли с помощью речи. Эта способность неизменно пускается в ход, когда я приказываю остановиться.

Люди, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают правильно.

Инопланетяне, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают неправильно.

И инопланетяне, и люди, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают – правильно или неправильно.

Поскольку это всегда так, я должен сделать вывод, что любое существо, которое мне не отвечает, вообще не способно отвечать и его можно игнорировать.

Птиц и пресмыкающихся можно игнорировать. Это большое животное, которое ползет мимо меня, тоже можно игнорировать. Я не обращаю внимания на это существо, но я включил все мои органы чувств на полную мощность, потому что мистер Холлорен где-то ходит по пустыне, а кроме того, там молится инопланетянин-джемисдар.

Но что это? Мистер Холлорен чудесным образом вернулся в лагерь, он стонет, страдая от обезвоживания и солнечного удара. Животное, которое проползло мимо меня, исчезло бесследно, а джемисдар, по-видимому, все еще молится среди скал…

Ложный диагноз

Второго мая 2103 года по Бродвею быстро шагал человек, у которого в кармане пиджака лежал заряженный револьвер. Пускать оружие в ход он не хотел, но боялся, что избежать этого не удастся. Вполне обоснованное опасение, если учесть, что Элвуд Касуэлл был одержим манией убийства.

В тот весенний туманный день пахло дождем и цветущим кизилом. Сжимая в потной ладони рукоятку револьвера, пешеход пытался найти хоть одну вескую причину, чтобы не убивать некоего Магнессена, которому вчера хватило глупости сказать, что Касуэлл отлично выглядит.

Да что за дело Магнессену до внешности Касуэлла? Черт бы побрал этих назойливых доброхотов, вечно лезут в чужие дела, так и норовят все испортить…

Касуэлл был холеричным коротышкой с бульдожьими челюстями, имбирно-рыжими волосами и колючими красными глазами. Такому впору стоять на ящике из-под стирального порошка и ораторствовать перед вышедшими на обеденный перерыв клерками или насмешливыми студентами: «Марс – для марсиан! Венера – для венерианцев!»

На самом деле Касуэлла нисколько не интересовало плачевное социальное положение инопланетян. Он работал кондуктором ракетобуса в корпорации «Нью-Йоркский скоростной транспорт». Ему хватало собственных забот. И он был совершенно безумен.

Но по крайней мере Касуэлл отдавал себе в этом отчет. Пусть не всегда и не со всей ясностью, но отдавал.

Обильно потея, он продвигался к своей цели – перекрестку Бродвея и Сорок третьей улицы. Там находился магазин «Домашняя психотерапевтическая техника». Магнессен скоро закончит работу и вернется в свою тесную квартирку, а это всего в квартале отсюда. Прогуляться туда, наведаться в гости по-приятельски – что может быть проще и естественней? И после обмена несколькими фразами с наслаждением…

Нет!

Касуэлл вздохнул поглубже и сказал себе, что на самом деле он не собирается ни в кого стрелять. Да и неправильно это – убивать человека. Друзья не поймут, мама не одобрит, власти сурово накажут…

Но это были слабые аргументы, сугубо умозрительные, не стоящие выеденного яйца. Они не могли тягаться с простым и четким фактом: Касуэллу хочется прикончить Магнессена.

Такое сильное желание разве может быть неправильным? А тем более плохим?

Да, может! С мучительным стоном Касуэлл припустил бегом, спеша преодолеть последние метры до магазина «Домашняя психотерапевтическая техника».

Сама здешняя обстановка мгновенно оказывала на посетителя благотворное воздействие. Нерезкое освещение, мягкие тона интерьера, не кроткий, но и не дерзкий облик медицинской аппаратуры на прилавках. Так и тянет прилечь на коврик в тени лечебных машин и расслабиться, будучи уверенным, что ты в надежных руках и тебе окажут качественную психотерапевтическую помощь любого рода.

К Касуэллу тихо – но все же не беззвучно – приблизился светловолосый продавец с длинным породистым носом.

– Чем могу быть полезен?

– Мне нужна психотерапия! – выпалил посетитель.

– Ну конечно, сэр, – с торжествующей улыбкой кивнул продавец, оправляя лацканы пиджака. – Для этого мы здесь и находимся. – Он ощупал Касуэлла пытливым взглядом, поставил в уме диагноз и похлопал по верху сияющей хромом и латунью машины. – Перед вами «Минимизатор алкозависимости», производимый фирмой Ай-би-эм и рекламируемый ведущими торговыми сетями. Вдобавок – и надеюсь, вы согласитесь со мной, – это элегантный предмет мебели, способный украсить любое жилище. И наконец, в него вмонтирован телевизор!

Легким мановением кисти продавец откинул панель «Минимизатора алкозависимости», и глазам Касуэлла открылся пятидесятидвухдюймовый экран.

– Мне нужна…

– Психотерапия, – закончил за него продавец. – Разумеется. Я всего лишь хотел подчеркнуть, что за эту модель вам не будет стыдно ни перед собой, ни перед друзьями или возлюбленными. Видите утопленную в корпусе шкалу? Она позволяет установить желаемую степень алкогольного опьянения: тяжелое, среднее, социально безопасное и легкое. Это на тот случай, если вам не требуется полная абстиненция. В механопсихотерапии это абсолютная новинка.

– Я не алкаш, – не без гордости сообщил Касуэлл. – В корпорации «Нью-Йоркский скоростной транспорт» пьяниц не держат.

– Ну разумеется, – недоверчиво сказал продавец, глядя в налитые кровью глаза Касуэлла. – Кажется, вы чем-то встревожены. Позвольте предложить портативный «Подавитель тревожного синдрома»…

– Тревожный синдром – тоже не мой случай. Что у вас есть от мании убийства?

Задумчиво пожевав губами, продавец уточнил:

– Шизофренической или маниакально-депрессивной природы?

– Не знаю, – буркнул Касуэлл, которого вопрос поставил в тупик.

– Это на самом деле не имеет значения, – поспешил успокоить его продавец. – Просто у меня есть собственная теория, основанная на опыте работы в этом магазине: блондины и рыжие предрасположены к шизофрении, а брюнеты – к маниакально-депрессивному психозу.

– Интересно. И давно вы тут работаете?

– Неделю. Вот, сэр, то, что вам требуется. – И продавец любовно погладил квадратную черную машину с хромированной окантовкой.

– Что это?

– Это, сэр, «Регенератор рекс», изделие компании «Дженерал моторс». Ну разве не красавец? Отделка по желанию заказчика. Внутри спрятан бар, о котором ваши друзья, родственники и возлюбленные нипочем не…

– Он избавляет от тяги к убийству? – перебил Касуэлл. – Я имею в виду очень сильную тягу.

– Еще бы! Это вам не слабенькая десятиамперная модель для лечения неврозов, а мощная, сверхнадежная двадцатиамперная машина, которой по плечу самые тяжелые формы психических заболеваний.

– Как раз мой случай, – с простительной гордостью заявил Касуэлл.

– И «Регенератор рекс» непременно вас исцелит! Упорные подшипники повышенной прочности. Мощные теплопоглотители. Полная изоляция. Диапазон чувствительности превышает…

– Годится, – решил Касуэлл. – Плачу наличными.

– Превосходно! Я сейчас позвоню на склад и…

– Я возьму эту, – кивнул на машину Касуэлл и вынул бумажник. – Надо срочно ею воспользоваться – да будет вам известно, я хочу убить Магнессена, моего друга.

Продавец сочувственно поцокал языком:

– Ничего, это скоро пройдет… Еще пять процентов – налог с продаж. Спасибо, сэр. Подробное руководство пользователя – в коробке.

Касуэлл поблагодарил, схватил «Регенератор» в охапку и поспешил к выходу.

А клерк быстренько подсчитал свои комиссионные и, улыбаясь, закурил сигарету. Но удовольствие было подпорчено – из своего кабинета вышел рослый, плотный менеджер, которому придавало еще больше внушительности сидевшее на носу пенсне.

– Хаскинс! – рявкнул он. – Кажется, я просил тебя избавиться от этой дрянной привычки?

– Извините, сэр. – Хаскинс поспешил погасить окурок. – Непременно воспользуюсь услугами демонстрационного деникотинизатора. Отличная сделка, мистер Фоллансби. Я продал «Регенератор рекс».

– Да неужели?! – обрадовался менеджер. – Нечасто нам удается сбыть… Постой-ка! Уж не хочешь ли ты сказать, что отдал экземпляр с витрины?

– С витрины, мистер Фоллансби. Покупатель так спешил… А что, не надо было продавать этот экземпляр?

Менеджер обеими руками схватился за выпуклый белый лоб, словно хотел его оторвать.

– Хаскинс, я же тебе говорил! Наверняка говорил, не мог не сказать! У нас на витрине стояла марсианская модель. Для психотерапевтического лечения марсиан.

– Ой! – пискнул Хаскинс. А подумав немного под тяжелым взглядом начальства, смог лишь повторить: – Ой!

Уделив еще некоторое время осмыслению случившегося, он зачастил:

– А впрочем, какая разница? Машина, скорее всего, ее не увидит. Я уверен, сэр, она будет лечить манию убийства, даже если пациент не марсианин.

– Раса марсиан никогда не проявляла склонности к убийствам. Для марсианского «Регенератора» чужда сама идея о том, что такая мания может существовать. Конечно, он будет лечить, это его долг. Но что именно он будет лечить?

– Ой! – сказал Хаскинс.

– Надо остановить этого бедолагу… Говоришь, у него мания убийства? Может случиться все, что угодно. А ну-ка, быстренько давай его адрес.

– Мистер Фоллансби, он ужасно торопился, и я просто не успел…

Менеджер вытаращился на подчиненного с таким видом, будто не верил ушам.

– Звони в полицию! В отдел безопасности «Дженерал моторс»! Разыщи его!

Хаскинс кинулся к двери.

– Погоди! – крикнул менеджер, торопливо натягивая плащ. – Я с тобой.

До дома Элвуд Касуэлл добрался на таксовертолете. Внес «Регенератор рекс» в спаленку, поставил возле кровати, тщательно осмотрел.

– А ведь прав продавец, – заключил он. – В обстановку штуковина вписывается неплохо.

Действительно, с точки зрения эстетики аппарат не подкачал.

Касуэлл сходил на кухню и приготовил сэндвич с курятиной. А потом сидел и молча ел, уткнувшись взглядом в точку на стене чуть выше и левее кухонных часов.

«Магнессен, будь ты проклят! Гнусный, бесполезный, лживый, коварный враг всего благородного и чистого…»

Он вынул из кармана и положил на стол револьвер. Потыкал его напряженным пальцем, заставляя крутиться.

Пора начинать сеанс психотерапии.

Вот только…

Касуэлл с тревогой осознал: ему неохота избавляться от желания убить Магнессена. Во что он превратится, лишившись этой мании? Не утратит ли жизнь всякую цель и смысл, вкус и остроту? Не сделается ли она невыносимо скучной?

И кроме того, у него была причина ненавидеть Магнессена. Настоящая причина, не вымороченная. О которой он предпочитал не вспоминать.

Айрин.

Бедная сестренка, жертва коварного соблазнителя. Магнессен совратил ее, а потом бросил. Может ли быть более серьезный повод, чтобы мужчина взялся за револьвер?

Не сразу Касуэлл вспомнил, что нет у него никакой сестры и не было.

Вот теперь и в самом деле пора приступать к лечению.

Он вернулся в спальню, осмотрел машину, нашел просунутую в решетку охлаждения инструкцию, раскрыл и прочел:

ДЛЯ ПОЛЬЗОВАНИЯ

любой моделью линии «Регенератор рекс» следует:

1. Расположить аппарат рядом с удобной кушеткой. (Удобную кушетку можно приобрести в качестве дополнительного аксессуара у любого торгового представителя «Дженерал моторс».)

2. Подключить аппарат к сети питания.

3. Надеть на голову прилагающийся эластичный контактный ободок.

Вот и все! Остальное сделает «Регенератор рекс». И никаких языковых барьеров, никаких затруднений с диалектами, поскольку аппарат устанавливает прямую сенсорную связь с пациентом. (Продукт запатентован.) Все, что от вас требуется, – это сотрудничество.

Постарайтесь не испытывать никакого смущения или стыда. У всех есть проблемы, и у некоторых они посерьезнее, чем у вас. «Регенератору рекс» неинтересны моральные устои и этические стандарты пациента; не думайте, что он попытается вас судить. Он стремится только помочь; он желает вам счастья и благополучия.

Как только «Регенератор рекс» соберет и обработает достаточно сведений, он приступит к лечению. Сеансы могут быть короткими и длинными – все в вашей власти. И разумеется, вы можете в любой момент прекратить процедуру.

Вот и все, что вам следует знать. Не правда ли, просто? А теперь включите «Регенератор рекс» – и будьте здоровы!

– И правда, ничего сложного, – пробормотал Касуэлл.

Он придвинул аппарат поближе к кровати и воткнул штепсель в розетку. Поднес к голове контактный ободок и спохватился.

– Ох и глупо же я выгляжу! – хихикнул Касуэлл.

Внезапно он нахмурился и устремил грозный взгляд на черную с хромом машину.

– Так ты считаешь, что меня можно вылечить?

«Регенератор рекс» не ответил.

– Ладно, валяй, попробуй. – Он надел ободок на голову, сложил руки на груди и улегся.

Не дождавшись эффекта, Касуэлл почесал плечо, устроился поудобнее и поправил на голове ободок. По-прежнему ничего не происходило. Разве что мысли вернулись в привычную колею.

«Магнессен! Ты шумный, несносный болван! Ты отвратительный…»

«Добрый вечер, – прозвучал у него в голове шепот. – Я ваш механопсихотерапевт».

Касуэлл вздрогнул от неожиданности и покраснел от смущения.

«Привет. Я просто… Я всего лишь…»

«Ну конечно, – успокаивающе проговорил „Регенератор“. – С кем не бывает! Я сейчас сканирую находящиеся в вашем подсознании материалы – с целью анализа, диагностики, прогнозирования и лечения. И я прихожу к выводу…»

«Какому?»

«Прошу подождать. – Машина молчала несколько минут, а потом осторожно заключила: – Бесспорно, это весьма и весьма необычный случай».

«В самом деле?» Касуэлл был польщен.

«Да. Судя по коэффициентам… Хотя я не уверен…» Механический голос слабел, на панели тускнела мигающая лампочка.

«Эй, в чем дело?!»

«Такая путаница! – ответил аппарат. – Но, разумеется, – заговорил он окрепшим мысленным голосом, – необычная природа заболевания не может поставить в тупик компетентную психотерапевтическую технику. Сколь бы ни был сложным симптом, это не более чем внешнее проявление, знак, указывающий на существование внутренней проблемы. Все без исключения симптомы укладываются в широкое русло апробированной теории. Поскольку данная теория эффективна, постольку симптомы не могут не укладываться в это русло. Исходя из этого предположения, мы и будем действовать».

У Касуэлла голова пошла кругом.

«Ты и правда знаешь, что надо делать?»

Лампочка засветилась ярче – машина, похоже, обиделась.

«Современная механопсихотерапия – точная наука, не допускающая серьезных ошибок. Давайте начнем со словесных ассоциаций».

«Приступай».

«Дом?»

«Жилище».

«Собака?»

«Кошка».

«Флифл?»

Касуэлл помедлил, обдумывая незнакомое слово. По звучанию оно вроде марсианское… но может быть и венерианским, и даже…

«Флифл?» – повторила машина.

«Марфуш», – брякнул Касуэлл первое, что взбрело в голову.

«Громко?»

«Сладко».

«Зелено?»

«Мать».

«Танагойес?»

«Патаматонга».

«Арридес?»

«Нексотесмодрастика».

«Чтиснохельгноптецес?»

«Ригамару латасентрикпропатрия!» – выпалил Касуэлл.

Последним набором звуков он гордился – надо обладать незаурядным умом, чтобы измыслить этакое.

«Гм… – протянул „Регенератор рекс“. – Паттерн соответствует. Впрочем, он всегда соответствует».

«Что еще за паттерн?» – спросил Касуэлл.

«Ваш случай классический, – ответила машина. – Фим-мания, осложненная сильным дварк-желанием».

«Правда? А я думал, у меня тяга к убийству».

«Термин „тяга к убийству“ ни с чем не соотносится, – строго ответил „Регенератор“. – А потому я вынужден его игнорировать как бессмысленный набор звуков. Вас же попрошу учесть следующее: фим-мания – вещь абсолютно естественная. Помните об этом. Но в раннем возрасте она замещается ховенд-отвлечением. И если по какой-либо причине индивидуум лишен этой базовой реакции на среду обитания…»

«Не вполне уверен, что понимаю тебя», – перебил Касуэлл.

«Стоп! Давайте-ка сразу договоримся: вы пациент, а я механопсихотерапевт. Вы обратились ко мне со своей проблемой, и вам требуется лечение. Но вы не можете рассчитывать на помощь врача, если сами не помогаете ему».

«Ладно, попробую», – буркнул Касуэлл.

До сего момента он купался в теплом сиянии собственного превосходства. Речи машины казались ему довольно смешными. И если на то пошло, Касуэлл мог бы с ходу указать механопсихотерапевту на несколько ошибок в его работе.

Но вдруг эта благостная самоуверенность испарилась, и он увидел себя каким есть – один-одинешенек, беспомощное существо, затерявшееся в жестоком мире собственных страстей, напрасно ищущее покоя и утешения.

И чтобы их обрести, он готов подвергнуться любым пыткам.

Логика подсказывает, что нельзя перечить психотерапевту. Эти машины не вчера изобретены, и они знают, что делают. Касуэлл будет помогать врачу, каким бы абсурдным ни казалось лечение дилетанту.

«Но ясно уже сейчас, – мрачно подумал Касуэлл, ерзая на кровати, – что мне придется куда труднее, чем ожидалось».

Поиски исчезнувшего покупателя были недолгими, и успехом они не увенчались. На людных нью-йоркских улицах его обнаружить не удалось, и никто из опрошенных не вспомнил рыжеволосого, красноглазого коротышку с черной терапевтической машиной в руках.

Слишком уж типичное зрелище.

Из полиции по вызову незамедлительно явились четверо детективов во главе с нервным молодым лейтенантом Смитом. Смит едва успел спросить менеджера: «Сэр, почему у вас нет ярлычков на товаре?» – как в дверной проем между полицейскими протиснулся высокий, нескладный, некрасивый человек с глубоко посаженными водянистыми глазами. Одежда, давно забывшая глажку и стирку, висела на нем точно ржавая жесть.

– Что вам нужно? – спросил лейтенант Смит.

Уродливый дылда отвернул лацкан и показал серебристый значок:

– Джон Рэт, «Дженерал моторс», отдел безопасности.

– А… Простите, сэр. – Лейтенант козырнул. – Вот уж не ожидал от вашего отдела такой оперативности.

Рэт на это лишь хмыкнул.

– Лейтенант, вы искали отпечатки? Покупатель мог трогать другие аппараты.

– Сразу же проверили, сэр.

Не часто сотрудники отделов безопасности «Дженерал моторс», «Дженерал электрик» или Ай-би-эм снисходили до личного участия в расследованиях. И если в такой ситуации местный полицейский покажет, что у него варит котелок, можно будет надеяться на перевод в промышленный сектор…

Рэт удостоил мистера Фоллансби и Хаскинса взглядом, таким же пронизывающим и бесстрастным, как луч радара.

– Выкладывайте все как на духу. – Он достал из бесформенного кармана блокнот и карандаш.

С мрачным выражением лица, не обронив ни единого слова, Рэт выслушал рассказ. Потом запихал блокнот обратно в карман и сказал:

– Психотерапевтическая медтехника – наша гордость. Вручив покупателю не ту машину, вы посягнули на этот священный принцип, а заодно нарушили общественный порядок и бросили тень на репутацию фирмы.

Менеджер покорно кивнул, а затем вонзил убийственный взгляд в несчастного подчиненного.

– Начнем с того, – сказал Рэт, – что марсианская модель не должна была стоять в этом зале.

– Я могу объяснить, – затараторил менеджер. – Нам была нужна демонстрационная модель, и я послал в компанию заявку, но там…

– Это можно расценивать, – невозмутимо перебил Рэт, – как самую настоящую преступную халатность.

Менеджер и продавец обменялись затравленными взглядами. Оба сразу подумали о принадлежащем «Дженерал моторс» исправительном доме, где проштрафившиеся работники до конца своих дней в зловещем безмолвии компонуют микросхемы для карманных телевизоров.

– Впрочем, это вне моей юрисдикции. – Рэт перевел грозный взгляд на Хаскинса. – Вы уверены, что покупатель ни разу не упомянул свою фамилию?

– Нет, сэр, то есть да, я уверен! – стуча от страха зубами, ответил продавец.

– Он вообще ничьих имен не произносил?

Хаскинс уткнулся лицом в ладони. Потом резко опустил руки и взволнованно доложил:

– Да! Он хотел кого-то убить. Своего друга.

– Кого именно? – с пугающим хладнокровием допытывался Рэт.

– Фамилия его друга… Дайте вспомнить… Магнетон? Да, точно, Магнетон! Или Моррисон?.. О господи!..

На лице сыщика отразилась крайняя степень недовольства. Из людей никудышные свидетели. Толку меньше чем ноль, так и норовят направить расследование на ложный путь. Его бы воля, к каждому человеку приставил бы робота – для надежности.

– Неужели он не сказал ничего существенного?

– Дайте подумать! – Лоб Хаскинса избороздили глубокие морщины.

Рэт ждал. Мистер Фоллансби вдруг кашлянул:

– Мистер Рэт, я вот что подумал. Об этой марсианской машине. Если пациент – землянин, его манию убийства она не будет лечить как манию убийства.

– Конечно не будет. На Марсе мания убийства неизвестна.

– Что же она тогда будет лечить? Может, возьмет да откажется от заведомо бесполезной попытки? В этом случае покупатель просто вернет «Регенератор», ну, жалобу подаст – и все уладится…

Мистер Рэт отрицательно покачал головой:

– «Регенератор» обязан приступить к лечению, если признаки психоза налицо. А он непременно обнаружит таковые. Землянин, даже здоровый как бык, по марсианским меркам законченный псих.

Фоллансби снял пенсне и торопливо протер.

– Что же в таком случае будет делать машина?

– Найдет среди марсианских болезней ближайший аналог и попытается его устранить. Вероятно, она диагностирует фим-манию с различными осложнениями. А вот к чему это приведет, я предсказать не берусь. Да и не знаю того, кто возьмется, – не было еще похожих случаев. Навскидку могу предложить два варианта: пациент сразу отказывается от процедур, и в этом случае его мания остается ничуть не ослабленной; либо он принимает услуги марсианского психотерапевта и лечится.

Мистер Фоллансби вмиг приободрился:

– Ага! Лечение все-таки возможно!

– Вы не поняли меня, – сказал Рэт. – Он может получить лечение – от несуществующей марсианской болезни. Но попытка лечить несуществующую болезнь приведет лишь к построению иллюзорной конструкции из ложных посылок. Это даст обратный эффект: машина будет усугублять психоз, вместо того чтобы ослаблять его.

Мистер Фоллансби застонал от отчаяния и прислонился к «Психосоматике» производства компании «Белл».

– В итоге, – заключил Рэт, – пациент будет убежден, что он марсианин. Разумеется, психически здоровый марсианин.

– Я вспомнил! – закричал вдруг Хаскинс. – Он говорил, что работает в «Нью-Йоркском скоростном транспорте»! Да-да, говорил!

– А вот это уже ниточка. – Рэт потянулся к телефону.

Испытывая несказанное облегчение, Хаскинс стер с лица пот.

– Я еще кое-что вспомнил. Надеюсь, это облегчит вам поиск.

– Что именно?

– Покупатель сказал, что он раньше был алкоголиком. Я это точно помню, ведь он сначала приглядывался к айбиэмовскому «Минимизатору алкозависимости». Он рыжий, а у меня, знаете ли, есть теория насчет связи между рыжим цветом волос и алкоголизмом. Похоже…

– Отлично, – кивнул Рэт. – Алкоголизм наверняка зафиксирован в его личном деле. Это существенно сузит зону поиска.

Он позвонил в офис НЙСТ, и, пока говорил, на его лице, будто из камня вырубленном, отражалось нечто похожее на удовлетворение. Все-таки и от людей иногда бывает прок. Человеческая память нет-нет да и сохранит важный факт.

«Вы, конечно же, помните свою горику?» – спросил «Регенератор рекс».

«Нет», – устало ответил Касуэлл.

«Ладно… Тогда расскажите о ваших юношеских экспериментах с торастрианским флипом».

«Не бывало таких».

«Гм… – пробормотала машина. – Блокировка. Отрицание. Подавление. Вы точно не помните ни свою горику, ни того, что она для вас означала? А ведь это универсальный опыт».

«Не для меня», – сдерживая зевок, ответил Касуэлл.

Сеанс механопсихотерапии продолжался без малого четыре часа, и пациент уже не верил в успех. Поначалу он охотно рассказывал о своем детстве, об отце и матери, о старшем брате. Но «Регенератор» посоветовал отбросить эти фантазии – связь пациента с родителями или сиблингами, объяснил он, с точки зрения психологии имеет крайне малое значение. А вот что важно, так это чувства – как явные, так и тайные – к своей горике.

«Э, постой-ка! – взмолился Касуэлл. – Я ведь даже не знаю, что такое горика».

«Еще как знаете, – возразила машина. – Просто не желаете вспоминать».

«Нет, не знаю. Объясни».

«Будет лучше, если вы мне объясните».

«Как я могу?! – вспылил Касуэлл. – Сказал же: не знаю».

«Хорошо, тогда попробуйте представить. Как, по-вашему, может выглядеть горика?»

«Как лесной пожар. Или соляная таблетка. Бутылка денатурированного спирта. Маленькая отвертка. Ну что, тепло? Блокнот. Револьвер…»

«Эти ассоциации бессмысленны, – твердо заявил „Регенератор“. – Но при всей своей хаотичности они говорят о существовании четкого паттерна. Вы небось и сами уже его видите».

«Что за чертовщина эта твоя горика?!» – взревел Касуэлл.

«Дерево, которое вскармливало вас в детстве и, как я догадываюсь, пестовало вплоть до окончания пубертатного периода. Горика ненароком ослабила обязательный для этого возраста процесс отвлечения фим-мании. Что привело к победе обуревающего вас сегодня желания дварковать кого-нибудь по-влендишному».

«Никакие деревья меня не вскармливали».

«Да неужели вы этого не помните?»

«Как я могу помнить то, чего не было?»

«Уверены?»

«На все сто!»

«И ни малюсенького сомнения?»

«Да. Не пестовала меня эта твоя горика. Слышь, я правильно понял, что могу в любой момент прекратить сеанс?»

«Конечно, – подтвердил „Регенератор“. – Но в данный момент это было бы неблагоразумно. Я фиксирую гнев, неверие, страх. Своим категорическим неприятием вы…»

«Чушь собачья!» – отрезал Касуэлл и сорвал с головы ободок.

Тишина показалась ему восхитительной. Он встал, зевнул, потянулся и помассировал шею. А потом упер в черную гудящую машину полный презрения взгляд:

– Ты даже ерундовый насморк не вылечишь.

На негнущихся ногах он пересек комнату и вернулся к «Регенератору»:

– Место тебе на свалке.

Касуэлл отправился на кухню и открыл бутылку пива. Револьвер так и лежал на столе, тускло блестя.

«Магнессен! Никакими словами не выразить, до чего же подлая ты тварь! Магнессен, монстр из кошмара, в тебе нет ничего человеческого. Кто-то должен уничтожить тебя, Магнессен. Кто-то должен…»

Кто-то? Но кто, если не Касуэлл? Только он знает, сколь глубоко развращен Магнессен, как низко он пал, до чего отвратительна его жажда власти…

«Да, – подумал Касуэлл, – это мой долг».

Но странное дело – эта мысль не принесла ему удовлетворения.

Ведь Магнессен, как ни крути, ему друг.

Он встал. Он был готов действовать. Он сунул револьвер в правый карман пиджака и глянул на кухонные часы. Почти полседьмого. Магнессен уже наверняка дома. Поглощает ужин, ухмыляется, задумывая новые козни.

Самое подходящее время, чтобы его пристукнуть.

Касуэлл направился к двери, отворил… и замер на пороге.

Внезапная мысль потрясла его до глубины души – настолько она была важной, такие грандиозные открывала перспективы. Напрасно Касуэлл силился выбросить ее из головы – она держалась цепко, непрестанно будоража память.

В таких обстоятельствах он мог сделать только одно.

Касуэлл вернулся в спальню, сел на кровать, надел на голову ободок.

«Продолжим?» – спросил «Регенератор рекс».

«Конечно, это чепуха чепуховая, – сказал Касуэлл. – Но знаешь, вроде бы я припоминаю свою горику…»

Джон Рэт связался с корпорацией «Нью-Йоркский скоростной транспорт» по телевидео. На вызов мгновенно ответил мистер Бемис, пухлый, загорелый, с цепким взглядом.

– Алкоголизм? – переспросил Бемис, выслушав собеседника и между делом включив записывающее устройство. – Среди нашего персонала? – Вдавив ногой кнопку в пол, Бемис поднял по тревоге службы транспортной безопасности, связей с общественностью, внутрикорпоративных отношений и даже психоанализа. Подстраховавшись таким образом, он поднял на Рэта честные глаза. – Мой дорогой сэр, это совершенно исключено. Только между нами: а на самом деле, почему этим интересуется «Дженерал моторс»?

Рэт грустно улыбнулся. Он предвидел такой холодный прием. Ничего удивительного – в прошлом у «Скоростного транспорта» и «Дженерал моторс» бывали серьезные трения.

– Это касается интересов общества.

– Ну разумеется, – пряча ухмылку, согласился Бемис и кинул взгляд на пульт. Его канал прослушивали несколько высших менеджеров компании. Это сулило карьерный рост – конечно, при условии, что Бемис правильно разыграет свои карты. – «Дженерал моторс» – и интересы общества. Как я догадываюсь, суть инсинуации в том, что нашими ракетобусами и таксовертолетами управляют пьяные экипажи?

– Конечно же нет. Речь о единственном субъекте с предрасположенностью к алкоголизму, об уникальной латентной аномалии…

– Подобным уникальным латентным аномалиям мы не даем ни единого шанса. В корпорацию «Нью-Йоркский скоростной транспорт» ни при каких условиях не может быть нанят человек с малейшими признаками упомянутой вами наклонности. Позвольте спросить, сэр: прежде чем искать грязь в чужом жилище, вы потрудились навести порядок в своем?

И Бемис с торжествующей ухмылкой – меня, приятель, на кривой козе не объедешь! – прервал связь.

– Тупик, – с тяжелым сердцем заключил Рэт. А потом обернулся и крикнул: – Смит! Ну что, нашлись отпечатки?

К нему подбежал лейтенант Смит – без пиджака, с закатанными рукавами рубашки.

– Пока ничего интересного, сэр.

У Рэта заиграли желваки. Вот уже почти семь часов, как покупатель ушел из магазина с марсианской машиной в охапке, и можно лишь догадываться, какой за этот срок причинен вред. Клиент имеет полное право вкатить компании иск. И не так страшны денежные потери, как урон для репутации, – во что бы то ни стало надо его предотвратить.

– Сэр, простите… – заговорил Хаскинс.

Рэт пропустил его слова мимо ушей. Как действовать дальше? От «Скоростного транспорта» помощи добиться не удалось. Может, вооруженные силы позволят поискать в своих архивах по признакам соматотипа и пигментации?

– Сэр… – повторил Хаскинс.

– В чем дело?

– Все-таки я вспомнил фамилию друга нашего покупателя. Магнессен, сэр.

– Уверены?

– Абсолютно. – Впервые за несколько часов в голосе Хаскинса появилась твердость. – Сэр, я позволил себе поискать его в телефонном справочнике. На весь Манхэттен только один человек с такой фамилией.

Рэт сверкнул глазами из-под косматых бровей:

– Хаскинс, надеюсь, что вы не ошиблись. Я очень на это надеюсь.

– Я тоже надеюсь, сэр… – У продавца мигом обмякли колени.

– Потому что в противном случае… – процедил Рэт. – Ладно, не будем пока об этом. Пошли.

В сопровождении детективов они через пятнадцать минут прибыли по адресу. Магнессен жил на втором этаже старого дома из бурого песчаника; на двери висела табличка с его фамилией. На стук открыл сам хозяин – лет тридцати с лишним, коренастый, коротко стриженный, одетый по-домашнему. При виде людей в полицейских мундирах он слегка побледнел, но больше ничем не выдал испуга.

– В чем дело? – резко спросил он.

– Это вы Магнессен?! – рявкнул лейтенант.

– Да. А что? Проигрыватель слишком громко играет? Вечно эта старая карга ниже этажом…

– Мы к вам по важному делу, – перебил Рэт. – Войти можно?

Он не дал хозяину шанса отказать – отстранил его плечом и прошел в комнату, а следом устремились Смит, Фоллансби, Хаскинс и маленькая армия полицейских. Возмущенный, изумленный и не на шутку испуганный Магнессен мог лишь беспомощно наблюдать за вторжением.

– Мистер Магнессен, – произнес Рэт со всей любезностью, на какую только был способен, – просим извинить, что нарушили ваш покой. Позвольте уверить вас: дело касается общественного блага, равно как и вашего собственного. Есть ли среди ваших знакомых некто низкорослый, сердитый, рыжеволосый и красноглазый?

– Есть, – медленно и осторожно проговорил Магнессен.

Хаскинс вздохнул с облегчением:

– Вы нам не подскажете его фамилию и адрес?

– Похоже, вам нужен… Нет, погодите-ка! Что он натворил?

– Ничего.

– Тогда по какой причине он вам понадобился?

– Объяснять нет времени, – сказал Рэт. – Поверьте, для этого человека тоже будет лучше, если мы его найдем как можно скорее.

Магнессен смотрел в честное некрасивое лицо Рэта и никак не решался ответить.

– Давайте, Магнессен, выкладывайте, и поскорее, – грозно потребовал лейтенант Смит. – А то как бы пожалеть не пришлось.

И это был неправильный подход. Магнессен зажег сигарету, пустил дым в сторону полицейского и поинтересовался:

– Приятель, а как насчет ордера?

– Чего? – надвинулся на хозяина квартиры Смит. – Сейчас я тебе такой ордер покажу!..

– Довольно! – скомандовал Рэт. – Лейтенант, я вас благодарю за содействие. И не задерживаю.

Помрачневший Смит удалился вместе со своим воинством.

– Не сердитесь на него за излишнее рвение, – сказал Рэт. – Пожалуй, будет лучше, если вы узнаете суть проблемы. – И быстро, но доходчиво он изложил историю о покупателе и марсианской психотерапевтической машине.

К концу рассказа на лице слушателя отражалась крайняя степень недоверия.

– Говорите, он намерен меня убить?

– В этом нет никаких сомнений.

– Ложь! Уж не знаю, мистер, что за игру вы затеяли, но учтите: меня вам обмануть не удастся! Элвуд мой лучший друг! Мы с ним не разлей вода, сколько себя помним. В армии вместе служили. Ради меня он бы руку отдал на отсечение! А я ради него сделал бы то же самое.

– Да, да, он вам друг, – раздраженно закивал Рэт, – но только когда находится в здравом уме. Кстати, Элвуд – это имя или фамилия?

– Имя, – неохотно проговорил Магнессен.

– Так вот, этот ваш друг Элвуд – форменный психопат.

– Вы его просто не знаете. Этот парень любит меня, как родного брата. Скажите, что он на самом деле натворил? Выручку за билеты прикарманил? Если так, то я бы мог возместить…

– Тупоголовый имбецил! – взорвался Рэт. – Поймите же наконец: я пытаюсь вам жизнь спасти. А вашему приятелю не только жизнь, но и рассудок.

– Но почем я знаю, что вы не обманываете? – стушевался Магнессен. – Вломились ко мне с целой толпой…

– Просто поверьте, – с нажимом сказал Рэт.

Магнессен вгляделся в лицо сыщика и уныло кивнул:

– Его зовут Элвуд Касуэлл. Он на этой же улице живет, в доме триста сорок один.

Дверь отворил низкорослый рыжеволосый мужчина с красными кругами под глазами. Правую руку он держал в кармане пиджака. И выглядел совершенно спокойным.

– Вы Элвуд Касуэлл? – спросил Рэт. – Тот самый Элвуд Касуэлл, который сегодня утром в магазине «Домашняя психотерапевтическая техника» купил «Регенератор рекс»?

– Да, – ответил рыжий. – Не желаете ли войти?

В тесной комнатке вошедшие увидели «Регенератор» – черный, поблескивающий хромом, он стоял возле кровати.

– Уже попользовались? – с тревогой спросил Рэт.

– Да.

Вперед шагнул Фоллансби:

– Мистер Касуэлл, даже не знаю, как объяснить… Нами допущена ужасная ошибка. Вам достался «Регенератор» марсианской модели – для психотерапевтического лечения марсиан.

– Я в курсе.

– Вот как?

– Да. Предназначение аппарата стало очевидным довольно скоро.

– Возникла опасная ситуация, – проговорил Рэт, украдкой изучая лицо Касуэлла. – Особенно для человека с вашими… проблемами.

Касуэлл выглядел нормально, но внешность часто бывает обманчива – что особенно справедливо для психов. Этот человек еще сегодня утром был одержим манией убийства – и нет оснований считать, что он излечился.

Рэт даже пожалел о том, что столь легкомысленно отпустил Смита и его подчиненных. Бывают обстоятельства, когда вооруженная поддержка благотворно действует на нервы.

Касуэлл направился к психотерапевтической машине. Правую кисть он по-прежнему держал в кармане, а левой ласково погладил «Регенератор».

– Бедняга очень старался, просто вон из кожи лез, – сказал коротышка. – Конечно же, «Регенератор» не мог вылечить то, чем я не болел. – Хохотнув, Касуэлл добавил: – Но как же близок он был к успеху!

Еще раз вглядевшись в его лицо, Рэт произнес:

– Сэр, я рад, что вам не причинено вреда. Разумеется, фирма компенсирует потерянное время и понесенный моральный ущерб…

– Это само собой, – кивнул Касуэлл.

– …и незамедлительно предоставит «Регенератор» земной модели.

– В этом нет необходимости.

– Нет необходимости?

– Да, – решительно подтвердил Касуэлл. – Предпринятая машиной попытка лечения побудила меня заняться самоанализом. И в процессе глубокого постижения собственного «я» мне удалось распознать тягу к убийству и полностью избавиться от нее. Моему другу Магнессену теперь ничто не угрожает.

Рэт хмуро кивнул:

– Точно избавились? Больше никаких нездоровых желаний?

– Ни в малейшей степени.

Рэт хотел еще что-то сказать Касуэллу, но передумал и повернулся к Фоллансби и Хаскинсу:

– Забирайте аппарат. С вами я разберусь в магазине.

Менеджер и продавец схватили «Регенератор» и были таковы.

Рэт вздохнул поглубже и обратился к хозяину квартиры:

– Мистер Касуэлл, я настоятельно рекомендую принять от компании «Дженерал моторс» новый «Регенератор рекс». Вам это не будет стоить ни цента. Поскольку механопсихотерапия проводилась не надлежащим образом, существует опасность рецидива.

– Не вижу никакой опасности, – буднично, но с глубокой убежденностью ответил Касуэлл. – Благодарю за заботу, сэр. Доброй вам ночи.

Рэт пожал плечами и двинулся к выходу.

– Постойте!

Рэт обернулся и увидел, что Касуэлл вынимает руку из кармана. В ней был револьвер. У Рэта стало мокро под мышками. Он прикинул дистанцию. Слишком велика…

– Заберите. – Касуэлл протянул револьвер рукояткой вперед. – Мне он теперь ни к чему.

Рэту стоило огромного труда сохранять бесстрастное выражение лица, когда он принимал револьвер и засовывал в бесформенный карман.

– Доброй ночи, – повторил Касуэлл, после чего затворил дверь и заперся наглухо.

Наконец-то он один.

Касуэлл прошел в кухню, откупорил бутылку пива, хорошенько приложился и сел за стол. Его взгляд уперся в стену чуть выше и левее часов.

«Магнессен! Нелюдь, чудовище, срубившее горику Касуэлла! Магнессен! Негодяй, замысливший тайно заразить Нью-Йорк отвратительной фим-манией! О Магнессен! Я тебе желаю долгой-предолгой жизни – и я позабочусь о том, чтобы эта жизнь наполнилась невыразимыми страданиями. И для начала…»

Касуэлл ухмыльнулся, очень живо представив себе, как будет дварковать Магнессена по-влендишному.

Content

Роберт Шекли
Абсолютное оружие

«Особый старательский»

Абсолютное оружие

Где не ступала нога человека

Специалист

Ритуал

Безымянная гора

Руками не трогать!

Верный вопрос

Стандартный кошмар

Может, поговорим?

Тело

Академия

Жертва из космоса

Двойная выплата

Загвоздка

Любовный язык

Долгожданное одиночество

Мусорщик на Лорее

Запах мысли

Лавка миров

Почесушки

Мнемон

Предварительный просмотр

Человек по Платону

Ложный диагноз