Константин Соловьев

Господин мертвец. Том 2

© Соловьев С., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Глава 1

Но, безусловно, наивысшей точки эта практика достигла в 897 году, когда с подачи императора Ламберта Сполетского Папа Римский Стефан Шестой приказал доставить на церковное судилище эксгумированное из могилы тело своего предшественника. Разложившийся труп Формоза посадили на трон и испытывали каверзными вопросами, на которые тот давал ответы голосом спрятавшегося за троном дьякона. Позднее этот суд, ставший известным как Трупный синод, вызвал противоречивые отзывы как у теологов, так и у законоведов того времени.

Проф. И. Кратович, «Права мертвых и права живых в контексте юридической деонтологии»

Способность обходиться без воздуха, хоть и помогла Дирку пережить обратную дорогу, все же не позволила ему получить удовольствие от этого путешествия. Под конец, когда колеса «Мариенвагена» начали привычно стучать, преодолевая рытвины и неглубокие воронки, у него возникло ощущение, что последнюю неделю он провел в склепе, в обществе разлагающихся тел. И то, что лейтенанту пришлось куда хуже, не утешало.

Лицо Крамера приобрело тот оттенок зеленого цвета, который можно встретить только у недозрелых яблок. Несколько раз броневику приходилось останавливаться, чтобы выпустить Крамера подышать свежим воздухом и прочистить желудок. Газовая маска хоть и отыскалась, особой пользы не принесла. Дирк мог ему только посочувствовать. Общество мертвого, скверно пахнущего кабана, обернутого в брезент и уложенного в дальний угол боевого отделения, было ему не менее неприятно, но отказаться от этого попутчика он не мог: слишком ценна была находка, и, конечно, на нее должен был взглянуть мейстер. Тоттмейстеры обладают умением читать посмертную историю каждого тела и разбирают невидимые узоры магильерских следов. Многие из них способны узнать «почерк» коллеги, лишь только увидев тело. А Дирку было весьма интересно, кто же тот тоттмейстер, который выпустил на волю эту отвратительную тварь.

Кроме дохлого кабана, их добыча состояла из пяти птиц – для Юнгера охота оказалась достаточно удачной.

Прежде доклада мейстеру Дирк собирался выбраться из броневика, пропахшего склепом, навестить Брюннера, который займется его рукой, и сменить форму. Но этим планам не суждено было сбыться. Дирк понял это, едва лишь увидел Карла-Йохана, ожидавшего их возле замаскированного подъезда для броневиков. Ефрейтор был обеспокоен, и Дирк, знавший его достаточно хорошо, внутренне напрягся. Лицо Карла-Йохана обладало способностью четко указывать на степень паршивости новостей, которые суждено передать словами, и в этот раз оно, несомненно, указывало на то, что все обстоит очень и очень плохо.

Дирк на всякий случай оглянулся. Новых воронок вроде бы не наблюдалось, у солдат фон Мердера, видимых в поле зрения, был вполне беззаботный вид – значит, за время их отсутствия французы не накопили достаточно смелости, чтобы предпринять атаку.

Карл-Йохан не собирался долго тянуть, испытывая терпение своего командира.

– Неприятности, господин унтер, – отрапортовал он, едва лишь Дирк выбрался наружу, с удовольствием прочистив рот и носоглотку глотком свежего воздуха. – У меня приказ для вас. Срочно в полковой штаб к фон Мердеру. Мейстер и ефрейтор Тоттлебен уже там.

Предчувствие не соврало, во время их отсутствия случилось что-то в высшей мере паршивое. Иначе, конечно, мейстер вряд ли навестил бы фон Мердера. И это паршивое случилось в его, Дирка, взводе.

– Тоттлебен? Что-то с третьим отделением?

– Так точно.

– Кто? – кратко спросил Дирк.

– Лемм, – ответил Карл-Йохан отрывисто. – Но подробностей не знаю. Приказано только быстрее направить вас в штаб.

– Что там у вас? – поинтересовался лейтенант Крамер, выбравшийся из броневика и едва передвигающий ноги. Его еще мутило после незабываемой поездки, и он не вполне уверенно ощущал почву под собой. Но Дирк не сомневался, что тот быстро придет в себя. Судя по всему, лейтенант обладал отменным здоровьем, еще не подорванным окончательно на фронте, и способностью быстро восстанавливать силы.

– Неприятности, – кратко ответил ему Дирк. – Кажется, кто-то из моих мертвецов попал в беду. И, судя по тому, что за дело взялся наш дорогой оберст, это не та беда, из которой его легко будет вытащить.

Крамер присвистнул:

– Заранее вам сочувствую. Если старик за кого-то взялся, считай, пропало. Он не такой поборник дисциплины, каким хочет казаться, хоть и изрядный педант, но если в кого-то вцепился… Я пойду с вами.

– В этом нет нужды. Речь идет о мертвеце.

– Знаю. Скажем так, я буду присутствовать как штатное лицо полка. Мое слово в штабе значит не больше, чем крик совы на рассвете, но иногда у меня получается заставить фон Мердера прислушаться.

– Вынужден вас предупредить второй раз, защита мертвецов – неблагодарное дело.

– Уже заметил. Но я-то вполне благодарный человек. И помню, что именно мертвец спас мою шкуру не так давно. Идемте. Чем быстрее мы там окажемся, тем выше вероятность того, что старик не успел натворить дел.

Дирк не стал спорить.

Они проворно спустились в траншею и зашагали, читая направление по неприметным указателям или позволяя решать интуиции, которая редко подводила. Дирк не стал говорить Крамеру, что их присутствие едва ли способно что-то изменить. Если бы дело было действительно сложным и настоятельно требовало явки унтера, мейстер послал бы мысленный сигнал. Его молчание говорило о том, что вызвали Дирка больше для проформы, как командира взвода, что, в свою очередь, вовсе не обещало того, что все закончится для него хорошо. Для него и для Лемма.

«Несчастный обжора, – подумал Дирк безрадостно, – во что он мог ввязаться?»

При всей своей силе Лемм обладал разумом пятилетнего и по своей натуре был благодушен и прям. Совершенно немыслимо представить, будто он оказался замешан в чем-то таком, ради чего фон Мердер поднял шум и вызвал мейстера Бергера.

Дезертирство? Нелепо, мертвецы не дезертируют. У них за спиной нет дома и нет семьи, только разверзнутый бездонный зев Госпожи Смерти. Измена? Еще большая ерунда. Мертвецы не способны предать, они душой и телом принадлежат своему тоттмейстеру. Ведь не может же предать кукловода марионетка?.. Пьянство? Кража? Оскорбление офицера? Дирк несколько минут перебирал возможные варианты, чтобы не выглядеть ошеломленным в штабе, но потом бросил это занятие. Особого проку от него не было, а вот тревожных мыслей делалось больше. Уж если спокойный добродушный Лемм накликал на себя гнев «старика»…

Охрана штаба уставилась на Дирка совсем не так, как обычно смотрят на долгожданного посетителя, но сейчас это не играло никакой роли. При нем был лейтенант Крамер, да и соответствующие инструкции охранниками явно были получены – внутрь их пропустили без задержки.

Оказавшись в штабе, Дирк понял, что паршивость истории вовсе не стала следствием его мнительности. Что-то было разлито в воздухе, столь же ощутимое, как запах разложения, сопровождавший мертвого кабана. Только здесь ощущался не некроз и распадок тканей, а что-то другое. Столь же неприятное, хоть и иной природы. Опасное, колючее, напряженное. Как в комнате, в которой всю ночь напролет играли в карты злые, ожесточенные, уставшие люди. Мерещился даже запах долго горевших свечей, коньяка и человеческого пота.

Присутствующих было немного, и Дирк узнал их еще до того, как успел взглянуть на каждого в отдельности. Прежде всего мейстер, присутствие которого Дирк ощутил еще до того, как войти. Тоттмейстер Бергер был не в духе, и Дирк сам не знал, как он это определил. То ли по взгляду, медленному и холодному, который, избегая людей, ощупывал стенки блиндажа, то ли по иным признакам, недоступным для понимания обычному человеку.

Оберст фон Мердер тоже был в гневе, но его гнев был иным по сравнению с затаенным, скрываемым гневом тоттмейстера, пылающим и рвущимся наружу, как пламя в самодельной фронтовой печурке. Он ходил туда-сюда, то и дело поправляя резкими движениями ворот мундира и ремень, тяжело дышал и производил впечатление готового разорваться «угольного ящика», чей дефектный взрыватель не дал ему сдетонировать при падении. Дирк не любил людей в таком настроении. Эта злость была не злостью боя, когда человек устремляется в атаку, позабыв обо всем, а совсем иной злостью, сродни змеиной.

Несколько штабных офицеров хранили на своих лицах выражение немного надменной усталости, всем своим видом демонстрируя, как нелепо и неуместно выглядит в святая святых полка магильер со своим мертвым воинством.

Воинство было невелико. Кроме самого Дирка, внутри обнаружились только Лемм и Тоттлебен. Тоттлебен стоял у стены, вытянувшись во весь рост, но по его непроницаемому лицу сложно было что-то сказать, кроме того, что беседа, которую Дирк с Крамером не застали, носила отнюдь не приятный характер. Лемм возвышался в углу, как провинившийся мальчишка. Унтера он встретил нечленораздельным радостным возгласом, как ребенок, увидевший знакомое лицо.

Дирк стиснул зубы, стараясь выглядеть собранным, подчеркнуто вежливым и равнодушным. Таким, каким и должен выглядеть образцовый унтер-офицер, стремящийся пресечь всякое нарушение дисциплины и немного уязвленный тем, что в его взводе возможно нечто подобное. Но все-таки он заметил перемены, произошедшие в Лемме, – мундир на его груди зиял несколькими рваными дырами, отчасти превратившись в лохмотья. И успел машинально подумать о том, как, должно быть, сокрушался по этому поводу сам великан. Мундиров его размера не производила ни одна фабрика, и интенданту Брюннеру в свое время пришлось немало помучаться, чтобы изготовить форму специально под Лемма.

Дирк и Крамер отрапортовали о прибытии, замерев недалеко от входа. Их доклад был выслушан до конца. Добрая традиция всех германских штабов – какая бы неразбериха ни царила снаружи, внутри все присутствующие хранили ледяное спокойствие, соблюдая все предписанные формулы общения между офицерами. И даже если снаружи царил настоящий хаос, все штабные офицеры всегда выглядели безукоризненно в своей выглаженной и опрятной форме.

Разглядывая незнакомые лица, Дирк подумал о том, что, даже если наверху произойдет Страшный суд и ангелы Господни спустятся на изрытую воронками землю Фландрии, похожую на мертвое тело, иссеченное вдоль и поперек, оберсту фон Мердеру об этом будет доложено обыденным тоном, каким сообщают сводки разведки и донесения тыловых частей. После чего фон Мердер недрогнувшей рукой подпишет приказ о передислокации всех чинов христианского вероисповедания и лично передаст его старшему офицеру связи для отправки в вышестоящие инстанции.

– Хорошо, что вы прибыли, унтер-офицер Корф, – произнес тоттмейстер Бергер, оторвавшись от изучения стены. Судя по тому, что его тяжелый взгляд не задержался на «Висельнике», Дирк понял, что гнев мейстера направлен не против него. Это отчасти успокаивало, но в то же время усиливало ощущение чего-то нехорошего и тревожного. Лемм глупо улыбался, глядя на Дирка. – У нас тут произошло… кхм… некоторое затруднение. И вы, как командир второго взвода, конечно, должны быть в курсе.

– Затруднение? – Голос оберста фон Мердера был наполнен отвращением под завязку, как баллоны Толля – огнеметной смесью. И это отвращение было готово обрушиться на них. – Я полагаю, вы подыскали излишне мягкое выражение, господин хауптман, потому что я со своей стороны не могу считать это просто затруднением. Речь идет о преступлении, отвратительном, мерзком и недостойном. Преступлении, совершенном мертвецом и оттого вдвойне отвратительном.

Тоттмейстер Бергер гораздо лучше владел собой. И, несмотря на то что в его взгляде плескалось что-то очень недоброе, как тягучее варево некроманта в котле, с оберстом он разговаривал холодно, но спокойно.

– В любом случае мы все собрались здесь именно для того, чтобы принять решение на этот счет. Это унтер-офицер Корф, командир Лемма. Его присутствие здесь не случайно.

– Он не унтер-офицер, – тотчас вскинулся фон Мердер. – И то, что вы нацепили на него ливрею с какими-то знаками отличия, еще не позволяет считать его унтер-офицером. В его величества германской армии его чин значит менее, чем мешок брюквы. Это всего лишь один из ваших, хауптман, мертвецов. И мне нет дела до того, как ваши куклы командуют друг другом.

Фон Мердер подчеркнуто именовал тоттмейстера Бергера хауптманом. И, хотя это было целиком и полностью в рамках существующих правил, согласно которым в имперской армии мейстер пользовался чином хауптмана, был здесь и отчетливый намек на неприятие – согласно многолетней традиции, магильеров именовали в соответствии с их орденским чином. Как бы то ни было, тоттмейстер Бергер пропустил это мимо ушей.

– Тогда считайте его мертвым командиром этого мертвого солдата. Он несет ответственность за судьбу Лемма. И я считаю, что нам стоит выслушать и его. Унтер-офицер Корф, вам известно что-либо о произошедшем с рядовым Леммом в ваше отсутствие?

– Никак нет, господин тоттмейстер. – При общении с командиром лично в Чумном Легионе использовалась форма «мейстер», но в обществе других офицеров называть его так было непозволительно. – Мы с лейтенантом Крамером прибыли полчаса назад и еще не в курсе произошедшего.

Фон Мердер исподлобья взглянул на Крамера, и не требовалось быть магильером, чтобы понять, какой вопрос вертится у него на языке. К счастью для лейтенанта, сейчас умы всех собравшихся занимало иное дело.

– Я так и думал, – вздохнул тоттмейстер Бергер. – Господин ефрейтор Тоттлебен, сообщите унтер-офицеру Корфу все, что нам стало известно.

Тоттлебен приступил к докладу. Он говорил сухо и безучастно, как металлический «Морриган», но за каждым сказанным им словом Дирк видел произошедшее так ярко, словно и сам был свидетелем событий, а теперь слышал лишь пересказ истории.

Разумеется, во всем был виноват сам Лемм. Улучив момент, когда Тоттлебен отлучится, он, вечно томимый голодом, от которого не мог избавиться, тайком улизнул из расположения своего отделения. Несмотря на исполинский рост мертвеца, это было несложно. «Висельники», чьи тела плохо реагировали на солнце, на протяжении дня часто укрывались в блиндажах и убежищах, снаружи оставляя лишь наблюдателей. Этим и воспользовался Лемм. Никем не остановленный, он улизнул от «листьев» и, руководствуясь, по всей видимости, запахом, направился в расположение двести четырнадцатого полка, располагавшегося неподалеку.

Дирк вспомнил мумифицированную кошку и крест. Не те знаки, которые могли бы насторожить бесхитростного Лемма.

На солидном удалении от расположения «Веселых Висельников» Леммом был обнаружен источник запаха – трое солдат, устроившихся с котелком и картами вокруг костра. В котелке была гороховая похлебка, и одного этого было достаточно, чтобы Лемм забыл свои предубеждения против живых людей, так часто оскорблявших его и плевавших вслед. Он приблизился к костру, демонстрируя свои мирные намерения и улыбаясь. Он не хотел никого потревожить, более того, он заранее извинялся за свой неожиданный визит и просил солдат не беспокоиться на его счет, выражая это в меру своих возможностей.

Он попытался объяснить им, что очень голоден и что от голода у него в животе такое ощущение, словно там пробили бездонную шахту. Тоттлебен всегда запрещал Лемму есть, и прочие «Висельники» старались бдительно следить за ним. Но что они знали о настоящем голоде? Том, который выворачивает наизнанку, терзает изнутри ледяными зубами, треплет нутро. Лемму часто случалось быть голодным при жизни. Попробуй накорми такое большое и сильное тело, если работаешь на заводе от зари до зари! Но только после смерти он узнал, что такое настоящий голод, который нельзя утолить. Тот, от которого невозможно думать и кружится голова. Лемм согласен был терпеть ворчание Брюннера, которому вновь пришлось бы вскрыть живот мертвеца и вытряхивать оттуда тронутую разложением пищу, лишь бы снова ощутить краткий упоительный миг сытости.

Лемм приблизился к костру, клянча немного похлебки. Виртуозно управляющийся со своим боевым цепом, он слабо владел языком, пытаясь объясниться с помощью знаков и гримас. Как бы то ни было, желаемого он не получил.

Увидев мертвеца, трое пехотинцев фон Мердера вскочили в ужасе и едва не сбежали, забыв про свой котелок. Но затем поняли, что Лемм один да и ведет себя отнюдь не агрессивно. Это их отчасти успокоило. Немного пошептавшись, они успокоились окончательно, что показалось Лемму добрым знаком. Один из них поднял котелок с похлебкой, предлагая его «Висельнику», двое других стали поодаль. И когда он, не чувствуя подвоха, потянулся к долгожданному вареву, всадили ему в грудь штыки, которые держали за спиной.

Лемм был так поражен этой внезапной атакой, что не сразу сообразил, что происходит, позволив солдатам несколько раз вонзить в него лезвия. Он, способный смести десятерых человек одним махом, опешил, беспомощно замерев, подставляя под новые и новые удары свое большое тело. Он привык к тому, что люди в серых мундирах беззлобно подтрунивают над ним или уважительно шепчутся, оценивая размер его рук и торса. Иногда серые люди давали ему еду, и он прятал ее, чтобы тайком съесть. А теперь эти люди били его большими ножами, и на лицах у них была самая настоящая ненависть, которую Лемм прежде видел только у французов.

Лемм не испытывал боли и даже не помнил, что это такое. Но предательство поразило его настолько, что остатки человеческих рефлексов заставили гиганта сопротивляться.

Жалобно взвыв, он махнул рукой, и кулак, размером со снаряд полевого орудия среднего калибра, отбросил одного из нападавших на три метра в сторону. Оставшиеся двое бросили штыки и убежали. Тот, которого ударил Лемм, через некоторое время последовал за ними, сдавленно ругаясь и припадая на одну ногу. Поле битвы осталось за Леммом, но он не чувствовал удовлетворения. Его детский разум говорил, что произошло что-то плохое, и, чтобы заглушить предчувствие, он наградил себя котелком отличной гороховой похлебки. Она оказалась пустовата, без мяса, но он все равно с наслаждением съел ее до капли, прежде чем вернуться обратно. И когда увидел встревоженное лицо Тоттлебена, даже не вспомнил об этом случае.

Пока ефрейтор рассказывал, Лемм издавал отрывистые звуки и хлюпал носом. Вряд ли он понимал смысл сказанного: Тоттлебен по своей обычной привычке излагал события сухим казарменным языком, который оставлял от истории только прилегающие друг к другу факты, – но он каким-то образом ощущал, что речь идет о нем, и пытался этими звуками выразить свою обиду, боль и разочарование. Глядя на этого беспокойно гукающего великана, Дирк ощутил себя еще более паршиво, чем прежде. Он понял, чем это грозит.

– Я понял, что произошло, – сказал он, когда Тоттлебен с явным облегчением закончил и тоттмейстер Бергер подал Дирку команду говорить. – Конечно, поведение рядового Лемма недопустимо, но надо иметь в виду, что он… достаточно слаб умом. Он большой ребенок, который не всегда понимает суть происходящего. И он вечно голоден. Мне не единожды приходилось отправлять его к интенданту роты из-за этого. У него слишком слабая воля, чтобы сопротивляться голоду, и эта скверная история еще раз доказала…

– Он напал на человека! – рявкнул фон Мердер, на выпуклом лбу даже выступила испарина. – А вы говорите о слабой воле!.. Дело едва не закончилось смертью! В тот момент, когда часть находится в тяжелейшем положении, а французы могут ударить в любой момент! За такое полагается полевой суд!

– Разрешите уточнить, – сказал тоттмейстер Бергер, и голос его был достаточно холоден, чтобы замерзло танковое топливо в баках, – разве мы присутствуем на заседании полевого трибунала? Я полагал, речь в данный момент идет о выяснении обстоятельств.

– Нет, хауптман, это не заседание полевого трибунала. Трибунал судит людей, живых людей. А не мертвецов! Им только один судья. Другой…

– Тогда я и подавно вижу здесь правовую коллизию. Дело в том, что мертвецы этой роты считаются моей собственностью, господин оберст, моей – и Ордена Тоттмейстеров. Но собственность – это вещь, а вещь нельзя обвинять в преступлении. Если вы считаете всех мертвецов моими безвольными марионетками, вам придется в первую очередь обвинить в их преступлениях меня.

Это немного сбило с толку фон Мердера, и Дирк мог его понять. При всей своей ненависти к тоттмейстеру, проницательный и опытный оберст вовсе не спешил вступать с ним в открытую конфронтацию. Он, человек, много лет жизни отдавший изучению стратегии, лучше всех собравшихся понимал, что привлечение к полевому трибуналу своего единственного союзника не скажется лучшим образом на боеспособности полка. И, кто знает, в перспективе явно ухудшит его отношения с Орденом Тоттмейстеров, про мстительность и злопамятность которого ходила не одна легенда. Нет, на подобное фон Мердер не замахивался.

– Мне плевать, что он такое, – процедил он уже не так резко, лишь раздраженно махнув рукой. – Я знаю только то, что эта штука едва не убила моего человека. Моего солдата! Я сразу заявляю, что я не потерплю ничего подобного в расположении своего полка! Мало мне орд французов, теперь мои люди будут гибнуть и в тылу? И не от пули, а от руки какого-то… какой-то…

– Рядовой Лемм действовал в порядке самообороны! – не сдержался Дирк. И пожалел об этом.

– Молчать! – Фон Мердер повернулся в его сторону. Его лицо пошло жидким неровным румянцем. – Какое право вы имеете перебивать старшего офицера! Хауптман, велите своим мертвецам заткнуться или я прикажу вышвырнуть их из штаба! Он и без того пропах тухлым мясом.

Тоттмейстер Бергер молча кивнул, и Дирк ощутил, как отнимается язык. Ощущение было пренеприятнейшим, словно он набрал полный рот грязной затхлой жижи из болота. И он знал, что никаким образом это ощущение побороть не сможет. Воля тоттмейстера способна была полностью управлять его телом. В одно мгновение он стал нем, как Шеффер.

– О какой самообороне идет речь? – продолжил фон Мердер, уже никем не перебиваемый. – Как мертвец может защищаться от человека? Разве эти солдаты могли убить вашего мертвеца с помощью штыков?

– Нет, – сказал тоттмейстер Бергер хладнокровно. – Вероятность этого крайне мала.

Он был утомлен этим бессмысленным собранием, громкими голосами и затхлым воздухом. Дирк ощущал это так же ясно, как и тревожное беспокойство Лемма. Тоттмейстер Бергер не любил шумных препирательств, споров и обвинений. И теперь, вынужденный терять время в обществе штабных офицеров, делался все мрачнее с каждой минутой.

Зато оберст фон Мердер, убедившись в том, что никто из присутствующих не имеет серьезных возражений, строчил, как из пулемета. Это месть, понял Дирк тоскливо, фон Мердер, униженный тоттмейстером Бергером при первой встрече, поставленный в неловкое положение, вынужденный обратиться к нему за помощью, теперь брал свое. Как командир полка, он имел полное право собирать офицеров для разбирательства. И теперь пользовался им в полной мере, сознавая собственную правоту.

– Так, значит, вероятность крайне мала, как вы сами признали? Вашему мертвецу не угрожала опасность, он же, в свою очередь, посягнул на человеческую жизнь, и только лишь благодаря случайности на местном полевом кладбище сегодня не появилась новая могила. У ефрейтора Браунфельса фельдшер определил перелом трех ребер и гематому брюшной области. Был бы удар чуть сильнее, его внутренности превратились бы в паштет.

Дирк подумал о том, что, захоти Лемм, он мог бы вырвать у своего обидчика руку с корнем, а потом оторвать и голову. Причем для этого ему потребовалось бы всего несколько пальцев. Как бы то ни было, сейчас Дирк находился в равном положении с самим Леммом – оба могли лишь слушать, не участвуя в разговоре.

– Разрешите спросить, господин оберст, – вступил вдруг Крамер, до сих пор хранивший молчание, – о каком ефрейторе Браунфельсе идет речь? Не о том, который из шестнадцатого взвода?

Фон Мердер сверкнул глазом в сторону своего подчиненного.

– О нем. Знаком вам, лейтенант?

– Еще как. Мародер, насильник и хам, – твердым голосом сообщил Крамер. – Я собирался сам отдать его под трибунал за прошлые заслуги, но из-за французского наступления не успел. Признаю свою вину.

Фон Мердер уставился на Крамера с таким видом, что тот едва не поперхнулся. Среди штабных офицеров зашелестел шепот. У шепота, как у рассветного неба, есть множество оттенков. Шепот, затопивший штабной блиндаж, был неприятного рода. Неодобрительный, едкий.

– Покрываете мертвеца, лейтенант? – нахмурился фон Мердер, сбавив тон. Получив удар с неожиданного направления, он, как опытный командир, сперва собирался провести перегруппировку и оценить ситуацию.

Но Крамер не спешил атаковать. Выглядел он почтительно, но вместе с тем уверенно.

– Никак нет, господин оберст. Просто хотел заметить, что этот Браунфельс – неприятный тип. И наверняка получил по заслугам.

– В своем полку я сам буду оценивать заслуги каждого! Значит, будь ваша воля, вы бы спустили все на тормозах, не так ли? И терпеливо взирали бы на то, как ходячие мертвецы убивают ваших товарищей?

Штабные офицеры, рассудительно предпочитающие хранить молчание, присутствующие лишь в качестве молчаливой, но грозной силы, взирали на Крамера с неодобрением. Он и сам ощутил это. Крамер стоял между мертвецами и офицерами своего полка, так что стороннему наблюдателю сложно было бы определить, к какой из групп он относится.

– Я не имел в виду ничего подобного, господин оберст, – сказал он, сохраняя внешнее спокойствие. – Но мне кажется, что в данном случае зачинщиками выступили именно наши солдаты. Я не разбираю виновных на живых и мертвых. Вопрос справедливости выше того, кто жив, а кто нет.

– Потрясающее заявление. – Оберст фон Мердер, вернувший прежнюю уверенность в голос, демонстративно развел руками, как бы призывая свидетелей оценить сказанную лейтенантом нелепую сентенцию. – Так, значит, вы собираетесь уравнять живых и мертвых?

– Я… Никак нет, господин оберст. Их никак невозможно уравнять. Мертвецы в большинстве своем кажутся мне гораздо достойнее и честнее нас, живых.

Сперва Дирку показалось, что фон Мердер схватится за пистолет, тот и верно сделал похожий жест. И, наверное, расстегнул бы кобуру, не сожмись его пальцы от спазма. Несколько секунд ушло у оберста, чтобы успокоить бушующее в нем пламя. Дирк даже позавидовал ему: при всей своей вспыльчивости фон Мердер явно умел сдерживать собственные эмоции, что говорило о хорошей выдержке. Не лишнее качество для командира.

– Приказываю вам замолчать, – наконец сказал он, почти ровным голосом. – Если скажете еще хоть слово, я велю сорвать с вас погоны и отвести на гауптвахту. Мои офицеры не смеют выгораживать мертвецов и попустительствовать им. И… я бы советовал вам подумать над своим поведением, лейтенант Крамер. Может, вы не сознаете этого, но ваша дружба с этим… тухлым воинством оборачивается отнюдь не невинным увлечением. Уже завели себе приятелей среди мертвецов? Отлично. Только не перенимайте от них слишком многого. Знаете, – лицо фон Мердера посерело и выразительно сморщилось от отвращения, – от вас даже несет, как от мертвеца.

– Это из-за кабана, – равнодушно заметил тоттмейстер Бергер. – Они привезли мне кабана. И, признаться, взглянуть на него мне интереснее, чем тратить время, разбирая подобные дела.

– Какой еще кабан?

– Неважно. Давайте заканчивать. Какого рода претензии вы собираетесь предъявить мне или моим… моей собственности, господин оберст?

Оберст фон Мердер ущипнул себя за бороду, сознавая, что наступил ключевой момент импровизированного суда.

– Ваша собственность покалечила моего солдата, – решительно сказал он, – и едва его не убила. Я считаю это недопустимым и закрывать глаза не стану. Я требую наказания для вашей собственности. Если солдаты в траншеях начнут завтра говорить о том, что мертвецы могут безнаказанно разгуливать по расположению полка, набрасываясь на любого встречного, за следующий же месяц я потеряю дезертировавшими больше людей, чем за неделю боя. Я не позволю, чтобы обо мне говорили, будто оберст позволяет мертвецам списывать в расход его солдат. И если вы думаете, что мне есть дело до вашего Ордена, спешу сообщить, что это не так. Здесь командую я, и мое слово пока еще что-то значит!

Тяжелый взгляд тоттмейстера Бергера встретился с кипящим взглядом фон Мердера и выдержал его без труда, только сверкнул в глубине глаз на мгновение нехороший желтоватый огонек.

– Справедливо, – сказал он медленно, – вполне справедливо. И какого наказания вы добиваетесь?

Фон Мердер ответил сразу же, даже не позаботившись выдержать паузу. Значит, давно подготовил эти слова.

– Виновный должен быть уничтожен. Чтобы продемонстрировать, что мертвец не может поднимать руку на живого человека. Это единственный способ сохранить в войсках подобие дисциплины.

– Низко, должно быть, пала дисциплина, если требует таких мер… – пробормотал тоттмейстер Бергер вполголоса.

– Вы здесь недавно, хауптман. А я воюю с четырнадцатого года. И я знаю, о чем думают мои солдаты в траншеях.

– О каше, – предположил тоттмейстер, – а еще – о табаке, письмах, вшах, консервах, сухих портянках и водке, как и любые другие солдаты в любых других траншеях.

Сколь явной ни была насмешка, оберст предпочел пропустить ее мимо ушей.

– Солдат не любит воевать, хауптман, – произнес он в более мирной манере, убедившись в том, что его требования приняты без особого сопротивления. – Он любит бить противника, когда это удается, но еще с большим удовольствием он воткнул бы винтовку штыком в землю и убрался бы домой. Пятый год большой войны совершенно выбил из голов этих людей то, зачем они здесь. Они уже никому не отдают долг, даже не помнят, что это такое. Они сражаются только потому, что, если они перестанут это делать, их убьют. Люди устали, хауптман! Все чаще доносят о целых группах солдат, которые братаются и выкрикивают антиправительственные лозунги. Коммунизм, эта чума Европы, набирает силу, ползет ядовитой змеей по траншеям, и, поверьте моему опыту, это лишь начало, как озноб перед тифом. Люди начинают забывать, почему им нужно убивать французов, и не за горами тот день, когда я просто не смогу поднять их в атаку. Вы понимаете меня? Вы куда более чужеродны им. Ваша проклятая тоттмейстерская суть, вся эта вонь, скверна, гнилье… Французов презирают, вас же – ненавидят и боятся. Вы – то, что они никогда не смогут понять и принять. Нечто дьявольски противоестественное, отвратительное, постыдное, грязное. Стоит только разнестись слуху о том, что мертвец покалечил солдата, а оберст ничего не предпринял… Это будет катастрофа. Может, бунт. Что-то отвратительное. И мне плевать на этого ефрейтора Браунфельса, кто бы он ни был, мародер или первый герой полка. Спустить этого я не могу и не имею права. И прошу вас понять меня. Ваш мертвец должен расплатиться сполна.

Тоттмейстер Бергер молчал, и в этом молчании рождалось решение, которое Дирк прочел на дрогнувших, еще не успевших разомкнуться губах. Дирк попытался что-то сказать, но его собственный язык лежал во рту неподвижной мертвой рыбой. Лемм стоял, возвышаясь над ними всеми, и глупо улыбался, глядя то на Дирка, то на Тоттлебена. Ему было скучно стоять в этом месте, где пахнет землей, мхом и ржавчиной, где собралось много строгих людей, неприятно глядящих на него и ругающихся между собой. Ему хотелось вернуться обратно, к знакомым мертвецам из своего взвода, туда, где уже вырыто надежное, под размер его фигуры, убежище. И, если повезет, можно будет попытаться перехватить на обратном пути что-то съедобное у случайных солдат…

– Я принимаю ваши доводы, господин оберст, – кивнул тоттмейстер Бергер, – и признаю их обоснованными. Виновный будет наказан. Незамедлительно. Надеюсь, эта мера полностью вас устроит.

– Абсолютно. Я не прошу вас устроить децимацию[1] среди вашего мертвого воинства, но тот, кто поднял руку на человека, должен заплатить за это.

– Да будет так. Рядовой Лемм!

Лемм все еще бессмысленно улыбался, когда его ноги пришли в движение. Он вытянулся во весь рост и, гулко печатая шаг, приблизился к тоттмейстеру, замерев на расстоянии в несколько шагов от него. Рядом с ним тоттмейстер Бергер выглядел субтильным, рано поседевшим подростком.

– Рядовой Лемм, вы были приняты Госпожой в свой час и были ей верным слугой. Никто из нас не знал вас в жизни, но мы обрели вас в смерти. Госпожа забрала ваш страх и вашу боль и отдала вас Чумному Легиону, для того чтобы вы служили ей верой и правдой и были ее рукою на поле битвы, ее слугой и благодетелем.

Дирк сразу узнал формулу отречения, хотя прежде слышал ее лишь раз. Тоттмейстер Бергер говорил монотонно, без всякого выражения. Но слова, сказанные им, не пропадали, заглушаемые друг другом, а оставались в воздухе вокруг него, образуя гудящую и вибрирующую стаю вроде облака трупных мух, зависших над разлагающимся телом.

Дирк не мог сказать, отчего эти слова, вполне обыденные и привычные, лишенные и намека на эзотерические обороты или таинственную латынь, заставляют его нутро внутренне сжиматься, словно готовя к чему-то, что последует за ними. Лемм улыбался, но теперь улыбка была лишь искривлением губ, судорогой лицевых мышц. Его сознание, запертое внутри неподвижного тела, едва ли способно было осознать происходящее. Или же оно, подобно самому Дирку, ощущало не форму, а суть этих слов и агонизировало, предвидя прекращение своего существования.

– …Ныне же мы отпускаем вас, рядовой Лемм, ибо долг ваш исполнен до конца и никто по эту сторону черных чертогов не укорит вас…

Дирк обнаружил, что не может пошевелиться. Он хотел взглянуть в сторону, но не смог. Взгляд его оказался прикован к тоттмейстеру и его слуге.

– …Ступайте же в чертоги своей Госпожи, рядовой Лемм, и пребывайте там вовек. Прах к праху, а тлен к тлену. Волею своей освобождаю вас от всех иных долгов. Ступайте.

Произнося последние слова, тоттмейстер Бергер медленно поднял правую руку со сжатыми в кулак пальцами. Он не делал никаких магильерских жестов, не складывал никаких мистических фигур. Когда кулак оказался на уровне его лица, он просто закрыл глаза и дунул на него. Осторожно, словно сдувал пушинку с лица любимой женщины.

Дирк думал, что падение Лемма будет оглушительным. Великан возвышался над всеми на добрую голову, а в ширину был толще двоих взрослых мужчин. Но он упал мягко, едва слышно. Не навзничь, как падают те, кого догнала пуля. Не с разворотом, беспорядочно раскидывая руки, как те, кого срезало шрапнелью. У него просто подломились ноги, и все его огромное тело, ставшее на краткий миг невесомым, рухнуло и замерло, скорчившись на боку, прижав к животу руки.

Теперь это был не Лемм, и Дирк, увидев пустое лицо мертвеца, ощутил минутное, неизвестно откуда взявшееся облегчение. Он вдруг понял, что настоящий Лемм сейчас уже где-то очень далеко отсюда. От душного блиндажа и скверного запаха, от угрюмого тоттмейстера Бергера, разминавшего пальцы правой руки, и фон Мердера. Никто не знает, чем встретит его Госпожа, но, если она и впрямь настолько справедлива, как о ней говорят, она отведет Лемму для существования место, непохожее на Фландрию.

– Можно было бы и обойтись без этой театральщины, – нахмурился фон Мердер, глядя на распростертое тело. – Неужели сама смерть для вас недостаточно драматична?

Дирк, все еще пребывавший в состоянии полупаралича, ощутил настроение тоттмейстера Бергера. Может оттого, что сейчас, когда он соприкоснулся с Госпожой через формулу отречения, связь между мейстером и его мертвецами стала более явственной. Это было похоже на дуновение ветра в лицо. Не того ленивого ветра, который плыл в здешних степях, а порывистого, ледяного, срывающего плоть с костей.

Тоттмейстер Бергер уже развернулся к двери, явно полагая разговор оконченным. Услышав слова оберста фон Мердера, он взглянул в его сторону и в своей обычной манере произнес:

– Я выполнил то, что вы от меня хотели, господин оберст. И полагаю теперь себя свободным от ваших претензий. Но позволю себе дать вам один совет. На всякий случай… Не пишите прошение о зачислении в Чумной Легион. Мне кажется, вам здесь не понравится. Тоттлебен, Корф, за мной.

Когда они вышли из штабного блиндажа, уже сгущались сумерки. Обычно Дирк любил это время, тонкую грань между днем и ночью, когда небо становится мягким, как старое потертое одеяло, милосердно накрывая израненную землю и острые силуэты брустверов. Пряча все ужасные человеческие игрушки на ночь.

Но сегодня сумерки показались ему тяжелыми, давящими. Вызревающий где-то у горизонта кокон луны выглядел свежей язвой. В небо уже начали взлетать осветительные ракеты, и с германской, и с французской сторон. Тонкий хлопок, едва слышимый писк – и в небе появляется жирная алая звезда, лениво покачивающаяся из стороны в сторону, распространяющая вокруг себя зыбкое тревожное сияние магния, которое ложится на землю пятнами грязно-розового цвета. Несколько раз ухнули крупнокалиберные пушки где-то в тылу, но стрельба шла вяло, было видно, что канонады сегодня не будет. Разве что одиночная стрельба с меняющимся ритмом – потрепать на ночь нервы французам.

– Я на вас не сержусь, – сказал тоттмейстер Бергер, когда они отошли от блиндажа. Тоттлебен и Дирк держались немного позади мейстера, ступая в ногу с ним. – Я знал, что Лемму рано или поздно придется прекратить службу в Чумном Легионе досрочно. Невыдержанность – худший враг мертвеца. Типично человеческое качество. Иных оно сводит в могилу, других окончательно отправляет к Госпоже… Корф, что у вас с рукой?

Дирк взглянул на свою руку и только тогда вспомнил про рану. Половина предплечья представляла собой обрывки ткани и плоти, под которыми блестели кости.

– Кабан немного задел, мейстер.

– Кабан… скажите на милость… Вы уверены, что кабан был мертв?

Это был совершенно излишний вопрос. Раз тоттмейстер знал про кабана до того, как ему сказал об этом Дирк, значит, уже успел коснуться его воспоминаний и сам знал каждую сохранившуюся в памяти деталь. Но вопрос был задан.

– Так точно, мейстер.

– Любопытно.

– Это был не ваш кабан, мейстер? – осторожно спросил Дирк. Еще один бессмысленный вопрос.

– Разумеется, нет. Я редко работаю с копытными. А уж кабан… Очень интересно.

К броневику они добрались уже в полной темноте, и Дирк нипочем не нашел бы нужное место, если бы не указания тоттмейстера, который никогда не колебался при выборе направления. Его вело чутье, позволявшее ему ощущать присутствие каждого из двух с половиной сотен «Висельников».

На скрытых позициях броневиков был установлен режим светомаскировки. Лампы зажигали только под перекрытиями в траншеях, и то прикручивали язычок до минимума, отчего пламя казалось сонным и ленивым. Нужный «Мариенваген» они обнаружили поодаль от остальных. Выделить его из прочих мог бы и слепой – по запаху, который царил вокруг него. Рядом с «Мари» стоял Бакке, командир отделения транспорта роты, и покрикивал на своих подчиненных, возящихся внутри с мыльными щетками и шлангами. Судя по всему, эта борьба, не менее яростная, чем штурм французских позиций, длилась уже долго, но успеха в ней пока не наметилось.

Ощутив присутствие мейстера, мертвецы побросали щетки и построились снаружи. Но тоттмейстер Бергер лишь махнул рукой, приказывая не уделять его визиту излишне много внимания. И почти тотчас куда-то пропал. По крайней мере, Дирк не обнаружил его, когда решил оглянуться. Это его не обеспокоило – чутье говорило ему, что мейстер находится где-то рядом.

– Где наша свинья? – спросил Дирк у вечно хмурого Бакке.

– Так это вам я обязан подарком, унтер? Вот уж спасибо.

– Боюсь, у меня не было выбора.

– Внутри теперь пахнет, как под Верденом на десятый день… Этот проклятый запах может не выветриться еще месяц!

– Готов извиниться за это. Куда вы ее дели, Бакке?

– Ваш аппетитный груз лежит вон под тем деревом. – Бакке указал пальцем. – И лучше бы вам поспешить сделать с ним все, что намеревались, потому что это место скоро станет Меккой для всех жуков-трупоедов по эту сторону Соммы.

Дирк, приказав Тоттлебену возвращаться в расположение взвода, пошел в указанном Бакке направлении и ничуть не удивился, обнаружив сваленное под деревом тело мертвого кабана и тоттмейстера Бергера, возвышавшегося над ним. Тоттмейстеру Бергеру не требовалось узнавать направление, всякий мертвый организм был для него что огонь в ночи.

Казалось, запах ничуть его не тревожит. Тоттмейстер Бергер замер над тушей и, прикрыв глаза, водил над ней открытой ладонью. В этом ритуале – а Дирк был уверен, что сейчас присутствует при ритуале, – не было ничего возвышенного или пугающего. Просто медленные размеренные действия, без искр между пальцами, запаха серы и прочих признаков, которые считались обязательными для магильерского действа.

– Ну а голову вы зачем ему разнесли? – ворчливо поинтересовался тоттмейстер Бергер, не открывая глаз. – Ладно, не оправдывайтесь. Удивительно, что вам вообще удалось остановить эту тварь. Сами-то можете о ней что-то рассказать?

– Только то, что ее трудно причислить к лику святых, мейстер, – пробормотал Дирк. – Запах выдает. Извините. Ну, это э-э-э… Кабан. Судя по размеру, взрослая особь. Зубы местами сточены, так что, наверное, даже пожилая. Причину смерти назвать не могу, кожные покровы были слишком повреждены во время нашей встречи. Я был удивлен тем, что эта тварь, почувствовав меня, не затаилась, а устремилась в атаку. Значит, кто бы ни поднял ее, он не собирался использовать ее в качестве разведчика.

Тоттмейстер Бергер слушал его с усмешкой, едва видимой в зыбком свете колышущихся в небе ракет.

– Знаете, – сказал он, – еще полвека назад при городских полицайпрезидиумах существовала должность дознавателя мертвых. Занимали ее, конечно, тоттмейстеры. Они поднимали найденные в городе тела и читали их последние воспоминания. Это было своеобразное искусство со своей спецификой. Хороший дознаватель мог заставить мертвое тело вспомнить лицо своего убийцы в мельчайших деталях. Идея была интересная, но долго не просуществовала. Догадываетесь, отчего?

– Господам полицейским не нравилось часто общаться с тоттмейстерами?

– Совершенно верно. Но не только им. Родственники жертв возмущались тем, что над телами погибших тоттмейстеры проводили свои богомерзкие ритуалы, которые, как известно, губят бессмертную душу. Полицейскому начальству не нравилось, что проклятые смертоеды всегда успевают найти убийц прежде них. Ведь им не нужно было рыскать по улицам, хватая наугад всех головорезов, а после выбивать из них колотушкой нужные показания. Кроме того, было и много прочих недовольных людей. В городах ведь весьма часто совершаются убийства, особенно в нынешнее время. И иные убийства выглядят случайными лишь на первый взгляд. В общем, было немало неприятных историй, в которых фигурировали как уважаемые в городе люди, так и члены высочайшей фамилии. Институт посмертных дознавателей пришлось свернуть. Кое-какие крупицы былого опыта остались в библиотеках Ордена, но большая его часть, увы, канула в Лету. Кажется, покойный обер-тоттмейстер Корф приходился вам прадедом?

Дирк постарался сохранить равнодушие на лице. Совершенно напрасное усилие, учитывая, что тоттмейстер Бергер видел его истинные чувства как на ладони. Закрываться от его взгляда было бесполезно – то же самое, что прикрываться каской от глядящего в лицо артиллерийского ствола.

– Насколько мне известно, мейстер.

– Он умер еще до того, как я стал магильером. Но личность, судя по рассказам современников, была очень интересная. Между прочим, он считался одним из лучших посмертных дознавателей своего времени. Иные из расследуемых им дел многого стоят. Жаль, что вы не унаследовали его талантов.

– И не жалею об этом, мейстер, – сдержанно ответил Дирк.

– Предпочитаете быть живым мертвецом, а не тоттмейстером?

– Возможно.

Тоттмейстер Бергер уставился на него и некоторое время просто смотрел. Никаких чувств во взгляде, лишь едва заметный отблеск холодного, как бок новой луны, любопытства.

«Ну гляди, гляди, – сказал кто-то злой и уставший в голове Дирка, – пялься, сколько влезет. Ты можешь казаться отстраненным в глазах оберста, но я вижу тебя куда лучше. Уставший Мефистофель. Все это забавляет тебя. Мертвые, живые… Для тебя это театр с единственной ложей. И сейчас ты увидел во мне что-то. И изучаешь это с неспешным интересом старого, давно пресытившегося коллекционера. Гляди! Изучай! Вот я стою перед тобой, унтер-офицер Корф, твоя личная игрушка…»

Опасно было думать о таких вещах, глядя в лицо тоттмейстера. Смертельно опасно, хоть это и прозвучит неказистым каламбуром. Взгляд тоттмейстера проникает в самые глубины души, легко вскрывая пласты лжи, истины и полуистины, обнажая лакуны старых воспоминаний и шахты, забитые позабытым страхом. Тоттмейстеру не требуется читать мысли, потому что его сознание едино с сознанием его мертвецов.

– Вы хороший офицер, – вдруг сказал тоттмейстер Бергер своим обычным, глубоким и тяжелым голосом.

– Что? – Дирк едва не вздрогнул. Насмешливые вороньи глаза магильера по-прежнему изучали его.

– Одно из моих лучших приобретений. Не бойтесь ощущать гордость, унтер-офицер Корф, она простительна. Мне повезло, что я нашел вас. И мне нет нужды читать ваши мысли. Мертвецы и их хозяин связаны неразрывно. Мое сознание и ваше сознание. В некотором смысле мы одно целое. Да, иногда это бывает… неуютно. Вы хороший офицер. «Листьям» без вас было бы плохо. И, поверьте, мысль о том, что когда-то нам придется расстаться, очень огорчает меня.

«Наверняка ты был очень огорчен, расставшись с Леммом, – мысль была едкая, как кислота из аккумулятора, – после того, как сказал ему: «Ступайте!»

– Вас ценят во взводе, вас ценят в роте. Нижние чины вас уважают. И это целиком ваша заслуга. Вы умеете обращаться с людьми, с мертвыми и живыми.

– У всех есть недостатки… – сказал Дирк, не осмеливаясь вновь поднять взгляд.

– Разумеется. Говорят, что ваш – патологическая вежливость. Это не мое мнение, а… многих. Вы всегда спокойны и отвратительно вежливы. Странное качество для мертвеца.

– Мне сложно об этом судить, мейстер.

– Я же не сказал, что разделяю это мнение, унтер-офицер Корф. Как по мне, ваш главный недостаток куда серьезнее. Что, любопытство берет верх? Вам уже интересно, что скажет этот проклятый магильер, который копается в вашей душе немытыми руками?..

– Возможно, мейстер.

Тоттмейстер Бергер устало покачал головой.

– Ваше ужасное человеколюбие.

– Это грех?

– Один из самых страшных. Вы любите человека как пустой символ, хоть сами и являетесь памятником тому, как сильно можно извратить все то, что принято называть человеческим. Сошлись с этим Крамером, который чуть не угробил всю вашу группу. Даже готовы оправдать фон Мердера, как я вижу. А еще говорят, что мертвецы жестоки…

– Я многих убил.

– Просто привычка. Привыкают же живущие в траншеях убивать блох или охотиться на крыс… Человеколюбие. Сколько миллионов оно свело в могилу! Но человеколюбивый мертвец… По-моему, это ужасно. Однако же вы не обязаны разделять мою точку зрения. Чумной Легион всегда был излишне либерален. Впрочем… кажется, я отвлекся. Оставим патетические беседы и возвышенные укоры для более драматической минуты. Наличие рядом гниющего кабана лишает эту сцену должного флера. А кабан очень интересен. Уж точно интереснее ваших тайных или явных пороков, унтер.

– Лишен возможности судить об этом, мейстер.

– Мертвое тело – это картина, унтер Корф. Считаете шуткой? Напрасно. Считаются же произведениями искусства живые тела, высеченные в мраморе или изображенные на холсте. А ведь мертвое тело куда сложнее и богаче красками. Вряд ли вам что-то скажут те ощущения, которые доступны тоттмейстеру. Некоторые говорят, что мы способны смотреть на мертвеца часами. Как и многие другие слухи, этот отчасти состоит из правды. На мертвое тело можно смотреть очень долго, если оно того заслуживает. Находить новые цвета в его палитре, изучать течения и карту ветров. Каждое мертвое тело – картина удивительного нового мира, прекрасного и неповторимого. И даже то, как быстро оно разлагается, превращаясь из некогда мыслящего существа в набор требухи и костей, тоже часть его совершенства.

Дирка замутило. И виновата в этом была уже не вонь мертвой кабаньей туши. Должно быть, тоттмейстер Бергер прочитал его чувства, потому что бросил прежний тон, слишком развязный и мечтательный, в темноте холодным блеском сверкнули его глаза.

Настороженные, внимательные, по всем признакам человеческие, но хранящие что-то настолько жуткое, что смотреть в них дольше одного мгновения было невозможно. Настоящие магильерские глаза.

– Этот кабан умер две недели назад. Он из здешних краев, как ни странно. Поднят третьего дня. Удивительно хорошо сохранился, должно быть, из-за грязи и холодов. А дальше начинается нечто интересное. Кто бы ни поднимал его из мертвых, это был не германский тоттмейстер.

Дирк вскинул голову, против воли вновь ловя блеск неприятных глаз.

– Французы?

– Вполне вероятно. Очень необычный рисунок чар, совершенно нехарактерный для классической школы тоттмейстеров нашего Ордена. У каждого из нас есть своеобразный, индивидуальный отпечаток, по которому мы узнаем мертвецов друг друга. Как уникальный номер на вашей винтовке. Здесь нет ничего подобного. Кто бы ни поднимал эту тушу, одно я могу сказать наверняка – этот магильер не имеет отношения к Ордену Тоттмейстеров. Очень непривычно. Я могу разобрать отдельные элементы, но все вместе… Определенно, это была хорошая работа. Умелая, ловкая, не без изящества.

Дирк вспомнил собственную руку, зажатую в хрустящей пасти, полной кривых желтых зубов. Ничего изящного в этом воспоминании не было. Но у тоттмейстера наверняка была своя точка зрения.

– Не понимаю, – сказал Дирк осторожно, чтобы не нарушить мысль мейстера. – Мы встретили это чудовище в нескольких десятках километров от линии фронта. Кому могло прийти в голову подобное? Я имею в виду, что это явно был не разведчик вроде ваших птиц. Оно собиралось убить меня и почти в этом преуспело.

– Это не разведчик, – согласился Бергер. – Это нечто куда более интересное. Мне кажется, это шутка.

– Что?

– Шутливое послание. Что-то вроде подначки. Если я верно понимаю этот рисунок, никто не собирался использовать мертвого кабана для наблюдений. Тот, кто его поднял, вложил в него очень простую и действенную инструкцию. Уничтожать всех встречных. Никаких исключений, никаких правил, никакого расписания. Машина для уничтожения жизни, по капризу Госпожи, сама когда-то живая. Это автомат, унтер. Бездумный автомат, способный лишь на воспроизведение одного и того же действия.

– Но это… бессмысленно, – неуверенно сказал Дирк. – Я имею в виду тактический аспект. Эта тварь представляла опасность только для охотников-одиночек вроде нас. Если бы она сунулась поближе к какой-нибудь регулярной части, ее разорвали бы на части пулеметами прежде, чем она сумела бы добежать до траншеи.

– Поэтому я и говорю о шутке. В каком-то роде это шутливый дар одного тоттмейстера другому. Шутка «для своих», понимаете? И тот, кто ее адресовал, был в курсе о последних подвигах «Веселых Висельников». И не пытался скрываться. Напротив. Он извещает нас о своем появлении, пусть и таким экстравагантным способом. И заявка не так уж дурна, если подумать.

– Нас? – уточнил Дирк, покосившись на неподвижное чудовище. – «Веселых Висельников»?

– Да. Послание персонально.

– Но почему…

– Иногда одно мгновение смерти может рассказать больше, чем вся жизнь. Все дело в том, как умер этот кабан. Его повесили.

Тоттмейстер Бергер улыбнулся удивлению Дирка. С достоинством фокусника, исполнившего мелочный, но эффектный трюк.

– Значит, нам скоро предстоит встретиться с французскими мертвецами? – спросил Дирк, помолчав.

– Не исключено. Более того, очень вероятно. – Тоттмейстер Бергер нахмурился, близкая вспышка зеленой ракеты на несколько секунд превратила его лицо в жутковатую призрачную маску. – Что ж, по крайней мере, мне не так скучно будет сидеть здесь в обществе этого идиота-оберста. Нет, не думаю, что это случится в скором времени. Скорее всего, сейчас он прощупывает почву. Готовится, прикидывает, проводит рекогносцировку, запасается ресурсами. Признаться, меня это даже интригует. Уже много лет мне не доводилось встречать французских мертвецов.

– Какие они? – спросил Дирк, хоть и понимал всю несуразность своего вопроса.

– Какие?.. Такие же, как и вы, только кроме разложения воняют луковым супом.

– Извините, мейстер.

– Ничего. Все рано или поздно задают этот вопрос. Что ж, мы не ударим в грязь лицом, встречая моего коллегу.

– Будут приказы, мейстер?

– Да. Начиная с этой ночи держать одно отделение в полной боевой готовности, в штурмовых доспехах и с оружием. То же самое касается и остальных взводов. Спасибо нашему французскому другу, что заявил о себе в подобной манере. Его визитная карточка оказала нам услугу. Теперь мне кажется, что я ощущаю его присутствие и в других деталях.

– Понял. Разрешите идти, мейстер?

– Разрешаю. Хотя нет, погодите минуту. По поводу рядового Лемма. Кажется, вы остались неудовлетворенным моим решением, унтер-офицер Корф?

– Никак нет, мейстер.

– Бросьте лгать, унтер. Это совершенно бесполезное занятие, когда вы общаетесь с тоттмейстером.

– Извините, мейстер.

– Вы ведь недовольны тем, что я отпустил Лемма туда, где ему место?

– Возможно, мейстер. Лемм был славным парнем, и не его вина в случившемся.

– Я знаю это. Не собираюсь отчитываться перед вами относительно своих решений, унтер, но стоит заметить – оберст фон Мердер был совершенно прав в своих суждениях. Мы не имеем права давать людям повод думать о нашем превосходстве. Вы ведь, конечно, уже столкнулись с проявлением местной доброжелательности? Камни, бутылки, гнилые овощи…

– И кошка…

– Простите?

– Так точно, мейстер, приходилось сталкиваться.

– Гибель вашего Лемма успокоит их – на время. Полагаю, они совершат с его телом что-то варварское. Вздернут на виселице, например, и оставят болтаться, якобы в назидание. Нас, тоттмейстеров, часто упрекают в жестокости к покойникам, но обычные люди куда более жестоки. Только они считают возможным увечить мертвецов. За счет Лемма мы купили спокойствие. Уж не знаю, сколь долгое. Всегда помните о людях, унтер. И о том, что они никогда вас не простят.

– За что? – глухо спросил Дирк, собственный язык спотыкался, как тяжелый «Мариенваген» на ухабистой дороге. – За то, что мы другие?

– Нет. Французы тоже другие. Их тоже ненавидят, но не боятся. За то, что у вас есть то, чего нет у них. За смелость, которая позволила вам заглянуть в царство Госпожи и вернуться обратно. За то, что они никогда не смогут позволить сами себе. Люди – трусливые существа, Корф. И достаточно коварные, чтобы быть опасными противниками.

– «Веселые Висельники» не воюют с людьми, мейстер. Мы воюем с врагами Германии.

Тоттмейстер рассмеялся. Не так, как обычно смеются люди, услышавшие что-то забавное.

– Жизнь всегда воюет со смертью, унтер. И на этой вечной войне вы можете считать себя перебежчиком.

Дирк вспомнил свое рождение. Свое второе рождение, уже в ином мире, который, на первый взгляд, ничем не отличался от привычного, но в то же время хранил в себе что-то затаенное, в равной мере растворенное и в воздухе, и в окружающих лицах. Что-то новое, показавшееся ему в то же время знакомым, всегда присутствовавшим рядом с ним, но неясно, намеками.

Он вспомнил лицо тоттмейстера Бергера таким, каким увидел его впервые, очнувшись от долгого муторного сна. Он не помнил, где и когда сморил его сон, и, увидев это лицо, долгое время пытался вспомнить, что это за офицер с неприятным желчным лицом и почему в его облике ему чудится нечто…

Мысли путались в звенящей голове. Нестерпимо хотелось пить. Возле сердца что-то жгло. Нечто важное? И еще это новое ощущение в теле, необычной легкости, которое совсем не освежало, может, из-за перепутавшихся мыслей…

Было ли это настоящим воспоминанием или иллюзией, которую показал ему разум тоттмейстера? Дирк не был уверен в том, что хочет это выяснить.

– Так точно, мейстер.

Тоттмейстер Бергер отвернулся, как если бы в одно мгновение утратил интерес к Дирку.

– Ступайте к своему взводу, унтер. И вот еще что… Не худо было бы вам следить за своими мертвецами.

– Что-то случилось, мейстер?

– Не случилось, но могло бы. В ста пятидесяти метрах на северо-запад отсюда вы найдете одного из ваших людей. Кажется, этот болван всерьез вознамерился скрыться. Я видел много трусов, пытавшихся сбежать к Госпоже от жизни, но сбежать от самой смерти… Я парализовал его, верните дурака во взвод. И сообщите, что следующая попытка станет для него последней. Ступайте.

– Слушаюсь, мейстер.

Дирк поспешно пошел в указанном направлении, оставляя за спиной тоттмейстера. Несмотря на то что он больше не видел сухопарой фигуры в сером сукне, едва заметной на фоне чернильного неба, ему казалось, что Бергер бесшумно идет рядом с ним. Может, оттого, что мир еще казался таким же колючим, холодным и неуютным, как и тогда, когда он слушал рассуждения тоттмейстера, глядя на его залитое неестественным светом лицо.

Мертвеца он нашел быстро. Света от осветительных ракет было совсем немного, но полевую форму «Веселых Висельников» он узнал сразу, как узнают старого приятеля. Кажется, кто-то из пулеметного отделения Клейна… Когда он приблизился, мертвец встрепенулся, точно очнувшись от глубокой дремы. Видимо, тоттмейстер в этот миг снял свои парализующие чары. Не замечая ничего кругом, «Висельник» попытался вскарабкаться на крутую стену траншеи, в спешке позабыв про лестницу, но, услышав негромкие шаги Дирка, вздрогнул и повернулся к нему.

Конечно, знакомое лицо. «Знал же, что с ним будут проблемы, – подумал Дирк, разглядывая подчиненного и с удовлетворением наблюдая за тем, как тот мнется под его взглядом. – Знал… Но все-таки взял. Надо было отдать его Йонеру, и черт с ним».

– Рядовой! Назовите себя! – бросил он громко.

Есть категории голосов, которым невозможно не подчиниться. И хорошо поставленный голос унтер-офицера определенно к ним относится. Пытавшийся вскарабкаться на земляную стенку мертвец вытянулся по стойке «смирно».

– Рядовой двести четырнадцатого пехотного полка Мартин Гюнтер, господин офицер!

Он стоял неловко, немного повернувшись боком, и Дирк быстро понял отчего – на рукаве, там, где обычно находился шеврон «Веселых Висельников» с эмблемой роты, стилизованной висельной петлей, в ткани зияла дыра. Слишком аккуратная, чтобы можно было предположить, будто она оставлена шальным осколком. Мартин Гюнтер старался держаться уверенно, но у него не особенно это получалось – взгляд прыгал, желваки на скулах надувались и опадали, даже пальцы рук подрагивали.

Верно сказал тоттмейстер – настоящий болван.

– По-моему, вы ошибаетесь, рядовой.

– Никак нет, господин унтер-офицер.

На что он надеялся? Зачем лгал? Неужели считал, что Дирк не различит надетой на нем формы или не разглядит лица? А может, эта ложь была инстинктивной, порожденной не разумом, а одним лишь телом, безрассудная, отчаянная и, конечно, бесполезная.

– Значит, вы служите в двести четырнадцатом?

– Так точно, господин офицер.

– Под чьим началом?

– Седьмой штурмовой взвод лейтенанта Крамера.

– А как оказались здесь?

– Случайно, господин офицер. Простите, унтер-офицер. Заблудился в темноте, пошел не в ту сторону.

– Несчастный дурак… – пробормотал Дирк, глядя на рядового с усталостью, но без злости. Злости не осталось, последние ее запасы, не отгоревшие в блиндаже фон Мердера, рассыпались по пути. – Ты даже не представляешь, насколько в другую сторону ты пошел. Кажется, у меня плохие новости для вас, рядовой Гюнтер.

Одним быстрым шагом он оказался возле мертвеца и, схватив его за ткань на груди, резко рванул на себя. Раздался треск. Под тканью обнаружилась худая, землистого цвета грудь и развороченное отверстие около солнечного сплетения, уже набитое заботливым Брюннером каким-то тряпьем.

– Кажется, вас немного ранили, рядовой! Не ощущаете боли? Самочувствие в порядке? Удивительно. Наверно, в пылу боя вы даже не заметили этой маленькой царапины, а?

Мартин Гюнтер скорчился, вжавшись спиной в сырую стену. Он судорожно дышал, как загнанный. Обычная реакция организма. Некоторые дышат еще с месяц, прежде чем эта привычка сама собой пропадает. А некоторые дышат с упрямством одержимого, тщетно пытаясь наполнить внутренности мертвого тела воздухом, который уже ему не понадобится.

– Кругом! – приказал Дирк. – И не вздумайте убегать, иначе вам придется свести близкое знакомство с мейстером. После которого вы определенно станете дисциплинированнее. А еще он может приказать выпотрошить вас, оставив только легкие, позвоночник, голосовые связки и голову, засунуть в стальной баллон с бальзамирующим составом и использовать вместо старого «Морригана». После этого убежать будет довольно сложно. Ладно, не дергайтесь. Для мозгов в банке вы слишком стары. Их подготавливают с рождения. Шагом марш! Кажется, ефрейтору Клейну сегодня будет хорошая взбучка по вашей вине… Хорошо, что мейстер заметил… Не хватало еще бегать за рекрутами, как за зайцами, по всем окрестным оврагам.

Они зашагали в том направлении, где должны были располагаться «листья». В безлюдных тыловых ходах сообщения было тихо и темно, и только небо над головой изредка озарялось алыми и зелеными сполохами. Время от времени били пушки. Французы тоже включились в соревнование – Дирк различал в воздухе тонкое комариное пение снарядов, хоть и не переживал по этому поводу – судя по звуку, лягушатники били едва ли не наугад, и вероятность встречи со снарядом была практически нулевой.

Гюнтера он заставил идти впереди. Не столько для того, чтобы предотвратить возможную попытку к бегству, сколько из нежелания видеть его лицо. Он догадывался, как себя чувствует свежеиспеченный мертвец, и подсознательно избегал общения с ним, словно слова, скользнувшие между ними, могут заразить и его самого той тяжелой, как смерзшийся ком земли, апатией, свойственной всем молодым «Висельникам». А потом глубоко в груди родились слова, и Дирку пришлось выдавить их из себя, потому что уместить их в себе оказалось невозможно.

– Обычное дело, рядовой Гюнтер. Верите или нет, но через это проходит каждый. Иначе не бывает. Знаю это ощущение, когда кажется, что все не можешь вынырнуть из затянувшегося стылого сна. И за каждым его витком следует еще один, и начинает казаться, что эти жуткие сновидения сейчас раздавят, растерзают, словно голодные крысы. Можно прожить месяц, а ощущать себя как в первую минуту. Гул в голове, незнакомые лица вокруг, легкость в теле, которая начинает казаться отвратительно неприятной, и слова, которых не понимаешь.

Гюнтер издал какой-то звук, непохожий на членораздельное слово. Скорее спазматический кашель.

– Растерянность, вот что ощущаешь сразу же. Хотя нет, сперва – облегчение. Ведь вы помните, рядовой, тот тупой удар пули, который почувствовали, прежде чем провалиться в распахнувшуюся в земле черную щель. Помните то звериное отчаяние, с которым пытались удержать равновесие, глядя на то, как бьющая толчками кровь пачкает форменные штаны. И какой-то душевный, в глубине всего этого, крик – черт возьми, почему же я?.. И это горькое ощущение несправедливости, с которым делаешь последний вдох, прижимаясь щекой к остывающей земле.

– Это был… кинжал, господин унтер.

– Неважно. У каждого из нас свой пригласительный билет, покойный рядовой Мартин Гюнтер. И на будущее – не слишком-то болтайте о своей смерти и не спрашивайте о чужих. Просто не принято. Да, у мертвых свое представление о вежливости, и скоро вы его поймете. Облегчение. Ты открываешь глаза и вдруг понимаешь, что способен видеть. И из самой души вскипает горячий источник, разносящий течение счастья до самых пальцев. Ты понимаешь, что был на волосок от смерти, но каким-то чудом уцелел. И ты торопливо бормочешь молитву деревянным языком, еще не понимая, как все это случилось. А вокруг тебя стоят незнакомые люди, и по их взглядам ты впервые понимаешь – что-то не так. В их взглядах нет радости или облегчения. Они смотрят на тебя, как… Равнодушно, иные даже с сочувствием. Ты пытаешься сказать им что-то радостное, что передаст им захватившее тебя без остатка ощущение вселенского счастья.

Но по их глазам понимаешь, что ответа не будет.

Собственная голова кажется большим холодным камнем, а перед глазами все еще стоит легкая пелена. Но даже сквозь нее ты видишь, что происходящее вокруг выглядит подозрительно. Ты пытаешься понять, что именно вызывает тревогу, но ничего не находишь, и даже незнакомые лица и незнакомая форма ничего тебе не говорят. Самое отвратительное ощущение, верно? Понимание неправильности происходящего. Ты вновь вспоминаешь пулю, которая тебя ударила. А потом, повинуясь неизвестно чему, ощупываешь себя – и замечаешь сквозную дыру, в которую можно просунуть палец, в собственном животе. Или внутренности, свисающие, подобно сосискам, до самой земли. Или еще что-нибудь в том же духе. И кто-то, кто желает быстрее развеять твои сомнения, окунув тебя в бесконечный кошмар, говорит: «Добро пожаловать в Чумной Легион, приятель…»

– Хорошо рассказываете, господин унтер, – сказали хрипло из темноты, и при свете очередной осветительной ракеты Дирк увидел впереди что-то массивное и громоздкое неясных очертаний. – Не надо стрелять. Рикошет может вам повредить. Это я, Штерн.

Дирк чертыхнулся, возвращая «Марс» в кобуру.

– Ах ты ржавая бочка! Значит, гуляешь по ночам в старых траншеях?

– Здесь спокойнее, тише. Редко кто-то ходит.

– Я и забыл, что все штальзарги по своей натуре одиночки, – проговорил Дирк с усмешкой.

– Мы все философы, – возразил все тот же голос, спокойный и лишенный выражения. – А толпа философов – это уже рынок. Зато наедине с самим собой каждый человек становится философом.

– Не обращайте внимания, рядовой, – сказал Дирк окаменевшему Гюнтеру. – Это Штерн, штальзарг из первого отделения. И самый безумный штальзарг из всех, кого я знаю. Он сам не всегда понимает, что говорит, зато является полным кавалером всех французских пуль и снарядов.

Поклон в исполнении штальзарга выглядел жутковато, как обвал огромного утеса. Но Штерн ухитрился отвесить его не без элегантности.

– Новенький… – проворчал он, выпрямляясь с металлическим скрипом, вроде того, что издает изношенный трактор, – и сразу бежать? Как это знакомо. Унтер прав, бегут все. Но не от опасности. Преимущественно от себя. Тебе еще повезло, парень. Отделался дыркой. Меня к тоттмейстеру несли четверо. И у каждого из них было примерно поровну меня.

Штерн говорил в своей обычной манере, ровными короткими фразами. И Дирк не мог избавиться от впечатления, что стальной воин улыбается. Лицом, которого у него давно уже не было.

– Первая пора тяжелее всего, – продолжил Дирк. Штальзарг с его молчаливого согласия ковылял позади, земля под ногами гудела от его ухающих шагов. – Поначалу кажется, что изменился мир, а не ты. То ли в этом мире что-то появилось, то ли что-то пропало. Просто он стал другим, и ты пытаешься устроиться в нем, как лишний патрон в обойме, и из этого ничего не выходит. Тут многие ломаются, рядовой Гюнтер. Сам видел. Потому что начинают понимать ту основную вещь, которая рано или поздно приходит к тебе в размышлениях и скребет, как бродячая собака дверь кухни. Начинают понимать, что этот мир, в котором они успели лет двадцать пожить и один раз умереть за Германию, уже не их мир. Он создан для других, и ты в нем чужой. В этом мире есть вода, которой ты уже никогда не напьешься, и воздух, которого больше не вдохнешь. Вы грамотны, рядовой Гюнтер?

– Да, господин унтер, – ответил тот одними губами. Шел он как калека, ссутулившись и глядя себе под ноги. Дирк подумал, что полезно было бы прикрикнуть на него или вовсе заставить всю ночь заниматься строевой подготовкой, меряя шагами импровизированный плац, сооруженный Карлом-Йоханом, но не стал этого делать.

«Мейстер был прав. Человеколюбие, вот что это за грех. Проклятое человеколюбие».

– Приходилось видеть тех, кто остался на второй год в школе?

– Угу.

– Их можно выделить даже не по лицам, которые уже впору брить, а по их выражению. Они обычно выглядят потерянными, отчужденными. Они испытывают то же самое. Мир, частью которого они привыкли себя считать, вдруг изменился, не позаботившись их подождать. И теперь это уже другой мир. Или другой ты в прежнем мире. Короче, кто-то из вас уже не такой, как прежде, и никак этого исправить нельзя. Новые одноклассники не понимают, о чем ты говоришь, и ты ловишь их сочувственные, брошенные исподтишка взгляды. Они только пробуют курить и увлекаются теми вещами, про которые ты давно забыл. В вас нет ничего общего, хотя на самом деле вас различает какой-нибудь год или два. Или одна маленькая свинцовая пуля, пробившая легкое.

Штальзарг за их спиной издал короткий отрывистый звук, который сложно было понять или перевести в человеческие интонации. Он мог быть и вздохом, и смешком.

– Складно болтаете, унтер.

– Я столько раз говорил это, что заучил на память… Мне приходится повторять это каждому новому мертвецу во взводе. Ведь они все бегут. Кто-то на второй день, кто-то на тридцатый. Но все. Говорить это раньше бесполезно – не поймут. А сейчас уже есть шанс.

– Значит, и вы сами когда-то слышали подобное?

– Конечно. У каждого унтер-офицера заготовлена на этот случай небольшая речь. Мою вы только что услышали.

– И как? – спросил Штерн, в нечеловеческом голосе которого появилось нечто отдаленно напоминающее любопытство. – С вами это сработало?

Дирк усмехнулся.

– Нет, – сказал он, – это никогда не работает.

Глава 2

«Однажды я жил в одной комнате с мертвецом, – вставил Грэг, разглядывая стакан с ядовито-желтым пойлом, – целых три дня. Это было в Янгстауне, в шестьдесят шестом. Он «звезду поймал». Так у нас тогда говорили. Сердце, кажется. Похоронить его я не рискнул, я тогда и свет-то старался лишний раз не зажигать. Так вот, лучшего компаньона я и желать не мог. Он никогда не включал громко музыку, не жаловался на жизнь, не впадал в ярость… Это были три самых спокойных дня того проклятого месяца.

Я бы терпел его и дольше, но пришлось возвращаться в Солтлэйк-сити». – «А запах?» – спокойно спросила Салли. Она цедила своего «Московского мула» уже полчаса. Грэг встряхнул свой стакан, едва не пролив его содержимое мне на брюки. «Запах!.. Черт возьми, Сал, человек в наше время может позволить себе хоть какие-то недостатки?»

Брайан Джей Коэн, «Пигасус: визг в защиту свободы»

Французы напомнили о своем существовании на семнадцатый день после штурма.

В течение двух недель они оставались невидимками, живущими в призрачном мире, отрезанном от привычного широкой полосой вспаханной снарядами нейтральной полосы. Никто не мог с уверенностью сказать, что там происходит, и оттого почти недельное затишье будоражило самые скверные и зловещие фантазии.

Наблюдатели изредка замечали лишь блеск линз и едва заметное шевеление во вражеских траншеях. И, хоть все это было проявлением чужой жизни, оно ничего не говорило о ее сути, как подрагивание когтей хищника еще не говорит о его намерениях. Никто не мог с уверенностью сказать, о чем помышляют французы. Переживают ли они последствия своего ужаса, пытаясь восполнить потери и отвести в тыл на переформирование наиболее пострадавшие части, или же, затаившись, уже готовятся к новому выпаду. Лейтенант Крамер, хмурившийся день ото дня все больше, посматривал в сторону французов с напряжением, которое не укрывалось от Дирка.

– Затихли… – сказал в сердцах Крамер на пятнадцатый день, откладывая бинокль, когда они с Дирком пытались обнаружить признаки жизни в передовых французских траншеях. – Галльские петухи спрятали головы в песок и чего-то ждут.

Бездействие томило лейтенанта, и Дирку оставалось только качать головой, наблюдая за тем, как Крамер не находит себе места, делаясь день ото дня все тревожнее. Есть люди, которые не созданы для покоя.

– Насколько я могу судить, до полного штиля еще далеко. Регулярно слышу выстрелы, особенно по ночам, да и пушки не стоят без дела.

– Обычная фронтовая жизнь, – отмахнулся Крамер с досадой. – По три-четыре раза на дню наши орудия обмениваются с батареями лягушатников приветами. Но это не обстрел, а так, ругань соседок… По десятку выстрелов на орудие – легкий дождь, не более. У нас про это говорят «француз горохом сыплет». Такое ощущение, что французским бомбардирам важнее отчитаться о потраченных снарядах, чем в самом деле во что-то попасть. Наверное, изображают кипучую деятельность перед своими генералами, показывают, что не только с консервными банками воюют…

– Может, прощупывают нашу оборону?

– На все воля Господа и Генерального штаба. Может, и прощупывают. Но следов я пока не вижу. Каждую ночь лично рассылаю своих ребят. Секреты обновляем ежесуточно, пластунские отряды на нейтральной территории, замаскированные наблюдательные позиции… Тихо, как в затянутом тиной пруду, ни всплеска. Позапрошлой ночью перестал доверять своим нижним чинам, ночью сам выбрался в удобную воронку и проторчал там весь следующий день с «цейсом» в руках. Под вечер я потерял бдительность, и чертово солнце блеснуло на линзах… По мне дали две ленивые очереди – и только. В прежние времена галльские петухи исклевали бы всю нейтральную полосу!

– Смотрю, вы проводите время с пользой. – Дирк не смог удержаться от улыбки. К счастью, незамеченной Крамером.

– Я трачу его бездарно, как неопытный пулеметчик, расстреливающий вхолостую патроны… Мне уже начинают мерещится французские вылазки. С наступлением темноты выгоняю вперед метров на двести засадные команды на тот случай, если французские гренадеры соберутся ночью нанести визит. Тщетно. За все время не видали даже лазутчиков.

– Саперы? – предположил Дирк. Больше для того, чтобы дать беспокойной мысли Крамера новое направление для движения, чем из серьезных опасений. – Усыпляют бдительность на поверхности, а сами ведут штреки под наши позиции…

Крамер досадливо мотнул головой.

– Постоянно заставляю посты акустической разведки слушать землю. Никакой вибрации, никаких звуков. Вероятность подкопа практически нулевая, иначе пришлось бы считать, что французские саперы достигли в этом деле невообразимых высот. Точнее, невероятных глубин.

– Значит, передышка.

– Не люблю я такие передышки. И ребята нервничают. Знаете, не так нервы треплет бой, как его отсутствие. Напряжение губит быстрее, чем страх. Хотя вам, мертвецам, это едва ли знакомо.

– Знакомо, но по другому поводу… – пробормотал Дирк. – Вот сейчас…

– Напряжение губит быстрее, чем страх, – повторил Крамер, словно не услышав «Висельника». – Человек – глупейшее создание, Дирк. Он способен сам себя свести в могилу, достаточно лишь предоставить его страхам подходящую почву. Однажды в семнадцатом году, я тогда командовал взводом, нас выдернули на передовую, толком не объяснив, что происходит вокруг. А может, и в штабах никто ничего не знал… Выдернули на передовую и держали там две недели. Казалось бы, что с того? Ребята у меня уже тогда были обстрелянные, пороху нюхнули будь здоров. Да и я не мальчик. Но неизвестность давила сильнее самых ужасных страхов. Мы сидели, сутки напролет сжимая липкие от грязи винтовки, в полном снаряжении, и не знали, что случится в следующую минуту: взлетит ли сигнальная ракета и начнется штурм, или же на нас покатятся французские цепи. То же самое, что сидеть на неразорвавшемся снаряде и тюкать его булыжником. Нервы с каждым днем закручиваются все туже, как колючая проволока на бобинах. И люди, не один раз спокойно смотревшие смерти в лицо, вдруг начинают дрожать, как сопливые призывники при разрыве «угольного ящика». За две недели сидения в траншеях я потерял шесть человек. Двое в дуэлях, четверо застрелились. Какая-то эпидемия. И оставшиеся выглядели как мертвецы, только не вроде вас, а иначе: лица мертвые, окоченевшие, и глаза сияют на них, как жуткие гибельные звезды… К счастью, потом французы все-таки напали. И я потерял половину своего взвода, но мы дрались как дьяволы, с удовольствием, едва ли не смеясь. С ума сойти, верно?

– Да, – Дирк механически повторил кивок Крамера, – с ума сойти.

– Значит, вы от такого ощущения избавлены? – Крамер убрал в футляр бинокль, который все это время бессмысленно крутил в руках. – Нервы как нержавеющая сталь?

– Всякая сталь ржавеет со временем. Просто нержавеющая дольше сохраняет прочность.

– Воинство, которое не способно испытывать страх, всегда будет серьезной силой. Особенно в этой войне, где страх безграничен.

Крамер произнес это с усмешкой, и Дирк не понял, чего в его словах было больше, сарказма или уважения.

– Мертвецы не способны чувствовать страх, – сказал он, чтобы нарушить воцарившуюся на наблюдательном пункте тишину, – как и некоторые другие вещи. Радость боя, опьянение победой или грусть о погибшем товарище. Госпожа Смерть любит принимать дары в той же мере, что и подносить. Мертвецы не знают чувств.

– Вот как? – Крамер встрепенулся. – То есть, когда вы оторвете голову французу, вы не испытываете при этом никаких чувств?

– Разве что удовлетворение. Не радость.

– А если… Скажем, если сейчас просвистит снаряд и меня полоснет осколком? Вы что-то испытаете, глядя на то, как я истекаю кровью?

Это был не тот вопрос, который можно пропустить. Лейтенант Крамер выжидающе смотрел на Дирка. С одной стороны, он выглядел напряженным, как перед боем, с другой – сквозь эту напряженность просвечивало что-то почти насмешливое. Как если бы лейтенант заранее знал ответ собеседника, и этот ответ казался ему до крайности нелепым.

Наверное, стоило бы сказать ему что-то успокаивающее.

Но этот человек в мундире лейтенанта, с молодым, но жестким лицом, заслуживал искренности. Хотя бы из-за того, что имел смелость называть мертвеца своим товарищем.

– Испытаю сожаление, – сказал Дирк. – Вы – хороший солдат, Генрих, и ваша смерть была бы мне неприятна.

– Польщен.

– Испытывать горечь или чувство утраты – не в моих силах.

– Благодарю и на том.

– Вы сегодня необычайно желчны, Генрих. И подавлены. Немного зная вас, могу предположить, что дело здесь не в обычном бездействии.

– Не обращайте внимания, обычная траншейная хандра. – Крамер махнул рукой, на мгновение утратив выправку, сделавшись просто уставшим человеком в лейтенантском мундире. – А впрочем… Все равно ведь и до вас дойдет. Держите, ознакомьтесь.

Он вытащил из планшета лист бумаги, неровно смятый и немного испачканный, как если бы его касались многие руки.

– Письмо, – пояснил он со смешком в ответ на вопросительный взгляд Дирка, – от наших французских друзей.

Дирк распрямил листок на узком столе наблюдательного пункта, машинально отметив, что бумага весьма неплоха. В германской армии даже приказы кайзера печатали на куда худшей.

Странное послание содержало в себе отпечатанное в хорошей типографии изображение в одну краску и не очень длинный абзац текста. Текст заинтересовал Дирка больше – отчасти из-за того, что изображение было предсказуемым.

«Солдат! – гласил текст на пристойном, против ожидания, немецком. – Тебя обманули. Война, на которой гибнут твои братья и на которой в любой момент можешь погибнуть ты сам, это ложь и обман. Глубоко в тылу фабриканты оружия штампуют миллионы винтовок – для таких же обманутых, как ты. В теплых дворцах сытые министры пишут приказы о наступлении, которое завтра же захлебнется кровью, – для таких же голодных и израненных, как ты. Твои товарищи, понимая суть этого обмана, складывают оружие, не желая сражаться на чужой войне. Им на смену штабы шлют мертвецов, выкопанных из солдатских могил. Те, кто были обречены погибнуть за чужую ложь, даже после смерти не могут обрести свободу. Забирая у них душу, тоттмейстеры кайзера делают из них кровожадных чудовищ, пожирающих человеческое мясо в тщетной попытке победить в уже проигранной войне. Разлагающиеся трупы в военной форме маршируют по полю боя. Быть может, завтра к ним присоединишься и ты. Помни, что, воюя за чужую ложь, даже после смерти ты не обретешь свободы. Бросай оружие и с честью сдавайся в плен вне зависимости от звания – французское командование обещает тебе уважение, горячую еду, тепло и спасение. Сохрани свое тело и душу!»

Рисунок выглядел фрагментом батального полотна, изображенным умелой, хоть и поспешной кистью. Схематически изображенные траншеи легко угадывались в изломанных зигзагах, тянувшихся во всю ширину листа. Кустистые разрывы снарядов были чересчур жидки, должно быть, художнику не часто доводилось бывать под настоящим артобстрелом. Зато пехотинец в германской форме, замерший в самом центре, был изображен со всей тщательностью и вниманием к деталям. Стоптанные сапоги, гранаты на ремне, вещмешок, винтовка… Не было только лица. Из-под ржавого, в дырках пикельхельма скалился мертвыми глазницами пустой череп с выкрошившимися зубами. Оттого что глазных яблок у черепа не было, он, казалось, заглядывал прямо в лицо смотрящему. Что в сочетании с жутковатой ухмылкой производило должное впечатление.

– Ну как? – сдержанно поинтересовался Крамер, следивший за его реакцией.

– Недурно. Их агитаторы быстро учатся. А кисти мне уже знакомы.

– Приходилось видеть?

– Несколько раз. Картинка та же, текст другой. Раньше было что-то про тоттмейстеров, которые пируют, как вороны, на поле боя, выхватывая друг у друга куски мертвечины… Слишком много поэзии. Этот образ определенно лучше.

– Рад, что вам понравилось. – Крамер принял листок обратно, сложил его, как если бы собирался убрать в планшет, но вдруг резко смял его и швырнул под ноги. – Этой поучительной литературой французы снабдили вчера половину полка. Агитационные снаряды.

– Быстро среагировали. Наверное, держали наготове. Вот и пригодилось.

– Конечно. Я приказал сжигать эту дрянь не глядя, но вы же знаете пехотинцев… Все равно будут тащить – на папиросы, на бинты… Не уверен, что смогу полностью пресечь эту затею.

– И не пресечете. Французы – большие любители наступить кому-то на больную мозоль. К сожалению, даже если держать их подальше, больная мозоль от этого не исчезнет. Мне только интересно, что сказал насчет этого оберст фон Мердер?

Лейтенант Крамер неопределенно мотнул головой, но ничего не сказал. Лишь отвел взгляд в сторону.

В последнее время им редко удавалось поговорить. Лейтенант Крамер после того дня, когда тоттмейстер Бергер освободил душу Лемма, уже не так часто забредал в расположение «Веселых Висельников». Дирку оставалось только гадать, что было тому причиной. Отвращение к тоттмейстеру Бергеру, который не моргнув глазом отдал своего мертвеца на заклание? Угрозы фон Мердера относительно дружбы с мертвецами?

Дирк не заговаривал об этом, а Крамер со своей стороны тоже не спешил вступать в беседу. Для лейтенанта было бы лучше и вовсе тут не появляться, чего он не мог не понимать. Но все же он приходил. Изредка, обычно под вечер, раз в два-три дня. Если Дирк бывал свободен, они просто сидели в наблюдательном пункте «листьев», поглядывая на французские позиции в перископ, болтали о какой-нибудь ничего не значащей ерунде или вспоминали фронтовые истории, которых у каждого было припасено более чем достаточно. Время здесь текло по-особенному и исчислялось не в часах и в минутах, а в иных, не предусмотренных древним Хроносом единицах. Бывало, что чья-то жизнь и смерть укладывались в минуту. Бывало, какая-нибудь никчемная мысль занимала час.

– Слишком тихо. – Руки Крамера, как намагниченные, постоянно тянулись к «цейсу» и подолгу не выпускали его. – Совершенно не французская манера. Галльский темперамент я хорошо выучил, не один месяц был для этого. Французы всегда суетятся, как голодные вши на кальсонах, даже если загнать их пулеметами в самую глубокую дыру, они и там будут виться, не находя места. Ложные удары, контратаки, ловушки… А тут словно переморозило всех… Такое ощущение, ждут чего-то.

– Чего же ждут французы?

Лейтенант лишь пожал плечами.

– Со мной они редко делятся своими соображениями. Но мне кажется, что затевают что-то.

– С чего бы такие выводы?

– Можете считать интуицией. Я часто околачиваюсь на переднем крае, коротаю время за перископами. И заметил, что в сумерках над французскими позициями как будто бы больше дыма. При свете дня они, конечно, таятся, не жгут. Но когда солнце садится, немного заметно… Походные кухни. Или пуалю от испуга стали жрать в пять раз больше, или их там прибавилось. А если прибавилось, значит, долго не усидят. Значит, намеренно молчат, проверяя нашу выдержку, не сунемся ли сгоряча в атаку. Но если они решили пробрать этим фон Мердера, могут не стараться. Старик решил остаться на этом клочке земли до тех пор, пока самого не снесут в могилу. А что узнали ваши мертвые пташки?

– Мейстер мне тоже не докладывается, Генрих. Но наш «Морри» сообщает, что птицы обнаружили довольно большое количество грузовиков во французском тылу. Передвигаются по ночам, хорошо маскируются, но у наших птичек зоркий глаз… Наверняка французы получают подкрепление.

– Паршиво, господин унтер.

– Так точно, господин лейтенант, – в тон ему ответил Дирк. – Настанет момент, и попрут наши французы, как тесто из кадки… А нас тут – две трети полка да потрепанная рота. И голое, как фронтовая шлюха, поле за спиной. Сейчас все смотрят на юг, там сейчас все решается. Все резервы югу, и все силы югу. Никто не думает про север. Никто не понимает, что стоит лопнуть здесь – и не будет больше никакого юга и никакого севера, а будет то же дерьмо, что было весной восемнадцатого. Одна лишь артбатарея «Смрадных Ангелов» майора Крэнка километрах в двадцати позади, и те долго не продержатся…

Крамер с удивлением взглянул на него, точно не ожидал подобной тирады. Обычно молчаливый, Дирк расходовал слова куда как экономнее да и эмоций не проявлял столь явно.

– Вы, кажется, сегодня тоже не в духе. Надеюсь, я не заразил вас своим пессимизмом?

– Это все мейстер, – неохотно сказал Дирк. – Мы улавливаем его настроение. А сейчас он не в лучшем расположении.

– Тоже ощущает гнет французского молчания?

– Французы ему безразличны. Его мучает другое. Мейстер ощутил присутствие… своих коллег.

Лейтенант Крамер нательного креста не носил, но рефлекторно перекрестился – коротким скупым жестом, как, наверное, крестился в траншеях перед короткой яростной атакой, не выпуская из рук гранат.

– Французские тоттмейстеры? – спросил он, мрачнея еще больше.

– Лишь их призрачный след. Наш с вами кабан был предвестником этого следа. Теперь же он проявился в воздухе во всей полноте.

– И какой след оставляют тоттмейстеры? Что-то вроде могильной вони?

– Вы сами по легкой дымке вычисляли полевые кухни, Генрих. Сходным образом наш мейстер чувствует присутствие тоттмейстерских… кхм… чар. Чужих чар. Мейстер не может сказать, что это за чары и на что они направлены. Именно поэтому он сильно не в духе уже несколько дней. Постоянно в состоянии транса пытается уловить какие-то знаки, проявления… Кажется, у него это не очень-то получается. По крайней мере, все «Висельники», не исключая и меня, чувствуют сильнейшее напряжение в окружающем пространстве. И беспокойство.

– Теперь и я чувствую себя схоже.

– Сочувствую.

– Это я вам сочувствую, – отмахнулся Крамер. – Я, по крайней мере, могу влить в себя полбутылки трофейного коньяка.

– Лишен подобного удовольствия.

– То-то и оно. Трудно, должно быть, воспринимать такие новости, если не имеешь возможности отвести душу.

– Даже к этому можно привыкнуть со временем. Ну а отвести, как вы выразились, душу можно и мертвецу.

– И каким же образом? – поинтересовался Крамер.

– Самым обычным и безобидным. Партия в карты или шахматы, книги, какие-нибудь глупые разговоры…

– С трудом представляю вас с картами!

– Я не игрок. Но у нас есть специалисты. Иногда по вечерам, когда свободны от дежурств, мы собираемся в клубе. Мы – это я и прочие унтер-офицеры роты, Йонер, Крейцер и Ланг. Играем партию-другую…

– Клуб?

– Звучит, конечно, гордо, но мы привыкли именовать его так. На самом деле это просто невзрачный блиндаж, который стоит на отшибе и достался нам по наследству. Сразу после штурма французских позиций мы провозгласили его клубом мертвых унтер-офицеров и время от времени собираемся там вчетвером. Дурачество, ничего более.

– И чем же занимаются мертвые унтер-офицеры в свободную минуту?

– Да так, отводим душу. Пьем еще теплую кровь, читаем проклятья в адрес живых или даже…

– Дирк!

– Валяем дурака, конечно. Карты, домино да пустопорожние разговоры. Скука ужасная, да и запах не лучший. Вам бы не понравилось.

– Не уверен, что у меня есть возможность оценить.

– Мертвецы гостеприимны, а двери клуба открыты для всех. С другой стороны, хоть вы и являетесь одним из немногих здешних обитателей, у которых не вызывает отвращения Чумной Легион, общество скучающих за картами покойников даже вас едва ли обрадует.

– Отчего же, при случае я бы охотно заглянул, – сказал Крамер с интонацией человека, который, встретив противодействие, пытается преодолеть его больше из упрямства, чем из какой-либо выгоды. – Если вас это не затруднит, конечно.

– У нас нет тайных сборищ, паролей и явок, так что вам не требуется особого приглашения. Заходите в любое время.

– Приму к сведению. Признаться, в последнее время здесь несколько скучновато. Проклятые французы закопались в свои норы и грызут нервы.

Дирк хотел было спросить, отчего лейтенант не посещает офицерский клуб, который, конечно, имелся в расположении полка. Но, поколебавшись, спрашивать не стал. Должно быть, у Крамера были на то причины. И Дирк даже подозревал, какого рода.

На семнадцатый день французы решили напомнить о себе. И сделали это достаточно эффектно.

Первым тревогу поднял Хаас.

Следуя своему обыкновению, он коротал послеобеденные часы, уже наполненные легкой весенней духотой, предвещающей настоящее тепло, неподалеку от оружейного склада. В блиндажи он предпочитал не спускаться даже во время редких артобстрелов, утверждая, что там пахнет, как в могилах. Хаас был немного навеселе, как всегда после обеда, но все-таки не пьян.

Поэтому, когда он внезапно вскочил, обращая к небу пустое бледное лицо, Дирк сразу напрягся. Как и всякий магильер, властелин воздуха обладал особенным чутьем, верным, как нюх санитарного пса, способного найти раненого на заваленном мертвецами поле боя.

– Северо-северо-запад, – в полузабытьи пробормотал Хаас. Подобно флюгеру, он немного вращал головой, точно нащупывая заостренным носом невидимые течения ветра. – Возмущение воздуха. Точно, вот оно… Моторы… Бьют, как в колокола… Какие горячие…

Дирк оказался возле люфтмейстера в одно мгновенье.

– Расстояние! Высота! – гаркнул он, хоть и знал, что Хаас в подобном состоянии, напоминающем транс, редко способен реагировать на посторонние раздражители.

Но люфтмейстер его услышал.

– Два километра… – сказал он слабым, как у тяжелобольного, голосом. – Высота – два и пять.

Этого было достаточно.

– Тревога! – крикнул Дирк. – Воздух! Пулеметные расчеты по местам! Винтовки к бою! Воздух!

Сигнал тревоги разошелся по всему расположению взвода за считаные секунды. Мертвецы передавали его один другому по цепочке, и вскоре уже откуда-то из-за спины ползло, как газ по траншеям, повторенное чужими голосами зловещее: «Воздух! Воздух!»

Пулеметная команда Клейна, как всегда, сработала без нареканий. Клейн не случайно многие часы подряд обучал пулеметные расчеты, не жалея ни сил, ни времени. Это окупалось. Когда-то, в самом начале войны, аэропланы казались забавными стрекочущими игрушками, парящими в небе. Но эти игрушки быстро заставили всех считаться с собой.

«Моторы, – лихорадочно соображал Дирк, подгоняя командиров отделений и нижних чинов. – Хаас сказал – «моторы». Если бы он почуял один мотор, было бы проще. Просто хитрый воздушный разведчик, вздумавший разглядеть глубину германских позиций. В худшем случае – артиллерийский корректировщик, и тогда на головы «Висельников» может посыпаться такое, что уставший от «гороха» Крамер обрадуется до смерти. А вот если сразу эскадрилья…»

Замаскированные сетями и охапками жухлой прошлогодней травы пулеметы в едином порыве повернулись тупорылыми носами на северо-запад. Как цветы, поворачивающиеся в сторону солнца. Во втором отделении было семь пулеметов, и каждый из них теперь изучал небо, низкое, укрытое клочковатыми, похожими на отсыревшую вату облаками. Красивое небо, не испорченное колючими разрывами шрапнели и дымными трассами.

Хорошая погода для аэропланов, подумалось Дирку, можно свалиться из-за облаков на голову ничего не подозревающему противнику, внезапно, как ястреб. И, прежде чем он сообразит, что происходит, собрать обильную жатву, распарывая все под собой огненными и стальными когтями.

В двести четырнадцатом полку наверняка была служба акустической разведки, чьи огромные рупоры, похожие издалека на нелепые кухонные воронки, укрепленные на специальных стойках, денно и нощно смотрели в небо, ловя в шелесте ветра едва слышимые отголоски стучащих моторов и трещащих винтов. Но сообщения от фон Мердера о воздушной тревоге не поступало. Видимо, французы были опытными летчиками и, несмотря на густую облачность, подошли на большой высоте.

Об этом Дирк думал уже на бегу, торопливо звеня неудобными защелками панциря. Верный Шеффер помогал ему затягивать многочисленные ремни, подгоняя броню. Шлем Дирк, покрутив в руках, отбросил в сторону. Когда имеешь дело с аэропланами, хороший обзор важнее иллюзорной защиты.

– Вторые номера, готовность! – раздавался над траншеями голос Клейна, его самого видно не было. – Запасные патронные ящики на изготовку! Внимание на одиннадцать часов. Шперлинг, на тебе носовой. Риттер, помогаешь ему. Короткими, отсекающими, понял? И бейте по моторам. Штейн, не ерзай. Сами придут. Тиммерман… ладно, сам знаешь. А ну-ка, всыпем этим французским шлюхам больше, чем гулящая баба в воскресный день с ярмарки утаскивает!

Большой нескладный Тиммерман тоже был здесь – укрывшись за бруствером, нацеливал в небо ствол своей «Ирмы». У его пулемета не было воздушного прицела, но чудовищная сила в сочетании с верным глазом и пристрелянным стволом позволяли обходиться и без него.

– Не выдержали, значит. – Карл-Йохан, оказавшийся неподалеку, резким движением загнал в винтовку поблескивающую маслом обойму. Винтовка издала короткий лязгающий звук, отозвавшийся приятным звоном в ушах. – Ну ничего, сейчас мы накормим французов крупповской кашей… Второе и третье отделения готовы, господин унтер! Четвертое поднимается по тревоге.

– Хорошо, – Дирк присел возле своего заместителя, принял от Шеффера собственную винтовку, показавшуюся неудобной и длинной, – может, и не на нас идут. Пролетят дальше…

Хаас остался где-то возле штабного блиндажа, и Дирк пожалел, что не прихватил люфтмейстера с собой. Его помощь в таких делах была неоценима. То, что в момент воздушной тревоги он оказался в расположении второго взвода, можно было считать удачным знаком судьбы.

– Может, пролетят, – согласился Карл-Йохан. – Небо мутное, как вчерашнее баварское пиво со сливками. Не исключено, они сами заблудились. Попробуй разбери, где выныривать… Должно быть, собирались пройтись по двести четырнадцатому, но не рассчитали, и их занесло к нам.

– Или они собирались по тылам… Дьявол, где Хаас?

Шеффер ужом метнулся в ход сообщения, массивный доспех, казалось, ничуть не мешал ему. Через две или три минуты он уже вернулся, волоча за собой люфтмейстера. В обычной ситуации тот, конечно, не позволил бы так обращаться с собой какому-то мертвецу, но сейчас, пребывая в полутрансе, Хаас слабо ориентировался в окружающей действительности.

– Курс, высота! – Дирк похлопал его по обмякшему плечу, привлекая внимание. – Лейтенант, нам надо знать, откуда их ждать. До того, как они превратят тут все в горящую мусорную свалку.

– Шестеро… Кажется, бипланы. Характерное закручивание набегающих потоков… Идут сомкнутым строем.

– Что за машины? – нетерпеливо спросил Дирк. – «Ньюпоры»?

– Нет… Двигатели сильнее. Обжигают, как угли в жаровне… Около двухсот лошадиных сил, судя по гулу.

– «Сопвич»?[2] – нахмурился Карл-Йохан. – Было бы скверно.

Английские «Сопвичи», которые иногда доставались французским частям во Фландрии, были редкими и оттого еще более нелюбимыми гостями. Отвратительно проворные, стремительные, как морские чайки, они были способны вымести все живое, что имело неосторожность высунуться из земли, с той же легкостью, с какой метла выметает насекомых с садовой дорожки.

– Нет, – отозвался люфтмейстер, поколебавшись, лицо немного прояснилось и стало более осмысленным, – у «Сопвичей» стоят девятицилиндровые «Бентли». А здесь что-то потяжелее. Десять… Двенадцать цилиндров. Кажется, это двигатели «Рено». Точно, узнаю характерный перестук… У первого немного барахлит зажигание, но еще неизношенные… Свежие, только с завода.

Но Дирк уже не слушал.

– Бомбардировщики! – закричал он Клейну, ворочающемуся за пулеметом. – Шесть «Брегетов»![3]

Командир пулеметного отделения отозвался пространным ругательством, которое вмещало в себе не меньше двух дюжин слов и полностью описывало взаимоотношение между ним и французскими аэропланами.

– Спускаются! – торопливо выкрикнул Хаас. – Один и три!

– К бою! – коротко приказал Дирк.

Пулеметчики припали к своим машинам, еще холодным и кажущимся сонными. Десятки внимательных глаз уставились в небо, пытаясь нащупать то, что скрывали в себе густые серые облака. Дирк и сам вглядывался туда так пристально, что начало покалывать в глазах. Ему даже показалось, что он различает отзвук моторов – что-то вроде очень тонкого, на грани слышимости, комариного писка. Писк, казалось, то пропадает, то возобновляется. Может, порывы ветра скрадывали звук, а может, этот писк был попросту игрой воображения.

Над траншеями установилась полная тишина, тяжелая и неуютная. Ни перекликающихся голосов, ни скрипа щеток, ни смеха, ни металлического лязга оружия – все звуки, составлявшие прежде атмосферу взвода, пропали, растворились в наступившей тишине. И даже ветер старался дуть едва слышно, пока вовсе не смолк. И единственным звуком в мире остался тонкий, то пропадающий, то вновь появляющийся комариный писк…

Первым их заметил Штейн, в очередной раз подтвердив почетное звание зоркого наблюдателя.

– Заходят! – крикнул он, от неожиданности едва не смяв ящик с патронами, его мальчишеский голос зазвенел, как тревожный колокол. – Первая тройка пошла! Одиннадцать часов!

– Вижу, – спустя несколько секунд сообщил Тиммерман и шевельнулся, поудобнее устраивая на своем огромном, как валун, плече «Ирму».

– Не стрелять. – Клейн смотрел в небо немигающим холодным взглядом. – Ни к чему выдавать этим летающим крысам позиции раньше срока. Шперлинг, концентрируй огонь на левом. Риттер, твой – правый. Тиммерман и Юнгер, вторая тройка – ваша. Центральным я займусь сам.

– Я могу его уронить, – прошептал Хаас, привалившийся к брустверу возле Дирка. Его шепот был горячим и кислым, отдающим вином. – Может, не сразу, но… Большой, тяжелый… Если…

– Действуйте, – сказал ему Дирк и приказал Карлу-Йохану: – Огонь из винтовок только после того, как вступят пулеметы.

Сам он аэропланов еще не видел и от этого ощущал себя беспомощным. Возраст, напомнил он себе, поглаживая винтовку на коленях, от возраста не убежишь. Обычно сетчатка начинает отслаиваться через год после вступления в Чумной Легион. Некротические процессы, пусть и замедленные, все равно текут, и остановить их полностью практически невозможно. Оттого все пожилые мертвецы страдают преждевременной слепотой, а хорошие наблюдатели и снайперы ценятся на вес золота.

Когда он наконец разглядел бомбардировщики, времени оставалось совсем немного.

Они приближались стремительно и неумолимо, быстро превращаясь из темных точек в грязно-сером смешении облаков в широкие угловатые силуэты, одинаковые и все более четкие.

«Брегеты», как и предсказывал Хаас, разбились на две тройки, которые шли почти параллельным курсом с интервалом метров в двести, вторая немногим выше первой. Проверенная тактика, не раз опробованная французскими пилотами и отлично подходящая для сегодняшнего боя. Первая тройка обрушивается на позиции и проходит их плугом, в то время как вторая с высоты наблюдает, подмечая огневые точки и расположение зенитных пулеметов, заодно прикрывая штурмующих огнем. Потом они меняются местами, по очереди бороздя пулеметами позиции.

Дирк остро пожалел, что у них нет воздушного прикрытия. Шесть бомбардировщиков – грозная сила, способная уничтожить сотню человек за один боевой вылет. Они не гоняются развлечения ради за отдельными пехотинцами, подобно хищным и стремительным истребителям, они несут на себе тонны терпеливо ждущей смерти, готовой рухнуть вниз и собрать обильную жатву. Дирку казалось, что он ощущает сдерживаемую приближающимися машинами дрожь, заключенную в их телах из стали, полотна и дерева.

– Развернулись для атаки… – прошептал Карл-Йохан, так же неотрывно глядящий на плывущие «Брегеты», – на нас идут.

– Должно быть, приняли нас за тыловой лазарет или склад, – прошептал в ответ Дирк. – Мы же аккурат в тылу у фон Мердера. Неприятный же сюрприз их ждет.

– Мышеловка для тех любителей сладкого, кто любит совать потные руки в буфет, не включая света.

Карл-Йохан беззвучно рассмеялся. Вздумавших отмбомбиться по вражескому тылу летчиков ждал теплый прием. Наверняка они ожидали, что свалятся на головы обезумевшим от неожиданности тыловикам, зальют огнем склады, казармы и госпитали, после чего спокойно уйдут, так и не встретив сопротивления – получать свои «жировые пятна»[4] на кителя. Их надеждам не суждено было сбыться – достаточно было увидеть взгляд Клейна, устремленный в небо сквозь секторный прицел. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Заходят! – звонко крикнул Штейн.

И в самом деле, первая тройка «Брегетов» покачнулась, словно подхваченная ветром, и, накренившись на правое крыло, вдруг синхронно заскользила вниз, стремительно теряя высоту. Дирк увидел слабый отблеск солнца на их металлических носах и стеклах кабин. В полете бомбардировщиков было что-то завораживающее – их особенная грация, совершенно не похожая на резкие стремительные движения хищных птиц, притягивала взгляд.

Вторая тройка, как он и думал, не стала спускаться, предпочла держаться на высоте в семьсот-восемьсот метров, прикрывая атакующих. Стоит им только засечь сполохи зенитных пулеметов – и на позиции хлынет тяжелый свинцовый ливень, калеча обслугу, выводя из строя орудия и дробя укрепления. Дирк уже слышал гудение моторов, крепнущее, напоминающее гудение потревоженной струны, с которой соскочил палец, а также глухой монотонный стрекот винтов.

Низкая облачность спутала карты и французским пилотам, которые не смогли правильно оценить расположение взвода. Дирк успел почувствовать удовлетворение – не зря, значит, гонял своих людей неделю напролет, пока не прикрыли ветками и землей почти все выдающиеся элементы укрепленного участка… Когда до «Брегетов» оставалось каких-нибудь триста метров, вниз посыпались бомбы, словно кто-то уронил горсть мелкого винограда.

– Слишком рано начали, – покачал головой Карл-Йохан. – Надеюсь, они успеют об этом пожалеть…

– Огонь! – приказал Дирк и, словно боясь, что его не расслышат пулеметные расчеты, закричал вновь и вновь: – Огонь! Огонь! «Листья», огонь!

Бомбы еще неслись к земле размытыми темными ягодами, когда пулеметы «Висельников» заревели, заглушив утробный звук моторов размеренным перестуком патронных лент. От полудюжины вспыхнувших огней враз сделалось жарко, хоть этот огонь вырывался из стволов лишь узкими оранжевыми языками.

Дирк надеялся, что французы запаникуют, встретив столь резкий отпор. А страх нередко может причинить больше проблем, чем целый пулеметный взвод. Не раз он видел, как изящные аэропланы рассыпались в труху, когда их пилоты, поддавшись страху, слишком резко бросали свой воздушный корабль в сторону, пытаясь избежать гибельного огня. Хаас утверждал, что самолеты новые, может, и за рычагами у них новички…

Его надежды не оправдались: аэропланы, встретив плотный заградительный огонь пяти пулеметов, вздрогнули и немного сместились, но не отказались от своей цели, лишь опустили тупорылые носы ниже к земле, увеличивая скорость. Сквозь мутные окружности лопастей засверкали пулеметные вспышки, но этот град пока еще не был опасен – стрелки палили, не успев толком прицелиться и определить пулеметные точки, больше стараясь подавить огонь с земли, чем уничтожить его источник. Редкие пули, долетевшие до расположения «Веселых Висельников», щелкали по камню или закапывались в землю, не причиняя никому вреда.

Французам повезло меньше. Пулеметы Риттера и Шперлинга, дав несколько длинных пристрелочных очередей, нащупали свои цели и теперь били ловкими аккуратными сериями, подбираясь все ближе. Дирк в бинокль видел одиночные попадания – то и дело обшивка «Брегетов» лопалась, но пока ни одной пуле не удалось попасть в уязвимое место, и аэропланы продолжали свой стремительный полет, разомкнув строй и готовясь выпустить новую порцию бомб. Со стороны могло показаться, что пулеметный огонь вовсе их не беспокоит.

Наконец у одного из ведомых не выдержали нервы после того, как выпущенная кем-то очередь размолотила в щепки его шасси и оторвала конец фюзеляжа. Повреждения были далеко не смертельными для машины такого класса, но за ее рычагами сидел человек. Всего лишь человек. Должно быть, Госпожа в какой-то момент заглянула ему в душу – и «Брегет», заскрежетав продырявленным элеронами, попытался выполнить резкий разворот. Но кабрирование[5], которое должно было его спасти, его же и погубило. Аэроплан потерял скорость и, попытавшись на вираже набрать высоту, оказался развернут давлением встречного воздуха. Так, что на несколько секунд обнажил свое синевато-белое, похожее на рыбье брюхо. Пулеметчикам Клейна хватило этих нескольких секунд.

Град пуль хлестнул по нему, срывая обшивку и превращая в труху каркас, вспарывая хищника от носа до хвоста. Из разбитого двигателя тут же потянуло жирным черным дымом. «Брегет», только что изящно несшийся над землей, так и не выполнив разворота, вздрогнул и стал стремительно снижаться, оставляя за собой шлейф собственных внутренностей – лопнувшие плоскости шпангоутов, обрывки реек и каких-то тросов. Его последний полет длился недолго. У самой земли «Брегет» отчаянным рывком попытался выровняться, но это больше было агонией аэроплана, чем попыткой спастись. Он врезался в землю в каких-нибудь ста метрах от позиций «Висельников», подняв фонтан мелкой земляной пыли, и разломился пополам, как детская игрушка.

– Один, – лаконично сказал Клейн, не выпуская пулемета. Он привалился к большой стальной туше пулемета, слившись с ней, и ствол MG-08 плавно плыл вверх, изрыгая огонь вперемешку с густым пороховым дымом.

– Из винтовок – огонь! – приказал Дирк, и вокруг в беспорядке, перебивая друг друга, тяжело захлопали «маузеры».

Винтовочный огонь редко приносил заметный результат и чаще всего применялся лишь с целью сбить с курса вражеский аэроплан, поставить перед ним заградительную стену огня, поэтому Дирк не уповал на успех, больше надеясь на опытных пулеметчиков Клейна. И надежда эта вполне оправдалась – когда аэропланы приблизились настолько близко, что можно было различить фигуры людей в кабинах, «Висельникам» повезло еще раз. Длинная очередь одного из пулеметов пришлась точно в двигатель, с ужасающим грохотом и визгом размолов его, лишь прыснули в стороны обломки винта. «Брегет» кашлянул и вдруг окутался гудящим багрово-оранжевым пламенем, бьющимся на ветру огромной яркой бабочкой.

Его падения Дирк не видел, потому что оставшийся аэроплан, бессмысленно полосуя землю рваными пунктирами пулеметных очередей, промчался над «Висельниками», гремя мотором и оставляя за собой тонкий пепельный шлейф. Он уже пронесся дальше, но звук остался, и Дирк не сразу понял, что звук этот принадлежит не «Брегету», а чему-то другому. Более тонкий, завывающий, невыносимо тревожный.

Этот звук его ухо мгновенно вычленило из всех прочих. Наверное, схожим образом шахтеры реагируют на гул каменных массивов над головой, обещающий обвал.

– Бомбы! – крикнул он как можно громче. – В укрытие!

Сам он нырнул в «лисью нору», крышку которой предусмотрительно снял еще до появления аэропланов. «Висельники» не зря потратили столько времени, подготавливая позиции. Пусть мастерства имперских штейнмейстеров достичь им было не суждено, Дирк успел порадоваться тому, как качественно были выполнены работы. «Лисья нора» тянулась метра на три – просто слепой ход в земле, достаточно широкий, чтобы там мог развернуться мертвец в доспехе. Такие укрытия были в изобилии оборудованы во всех траншеях и предназначались для тех случаев, когда опасность возникала внезапно, не давая возможности укрыться в блиндаже или под перекрытием.

Кажется, он нырнул вовремя. Не успел он подтянуть ноги, как наверху тряхануло и с потолка посыпалась земля. Накрытие было близким – Дирк едва не оглох. Взрывная волна, казавшаяся отголоском шага какого-то исполинского чудовища, вцепилась в него клещами, впечатала лицом в землю и попыталась пробраться под череп, чтобы разорвать его содержимое. На краткий миг, должно быть, потухла сама Вселенная, потому что и пространство, и время, смешавшись, перестали что-либо значить, образовав однородную смесь, внутри которой, как в густой похлебке, барахталось оглушенное тело Дирка.

Потом он ощутил прикосновение камня к щеке. Камень был острый, неправильной формы и давил самым неприятным образом. Дирк попытался его убрать и только тогда вспомнил про то, что у него есть тело и руки. Руки, правда, были слабыми и долго не понимали, чего хочет от них Дирк. Потом какая-то сила схватила его за голенища сапог и потащила куда-то, то ли вверх, то ли вниз.

Кто-то вытащил его на поверхность из полузасыпанной норы, Дирк помотал головой, в которой все еще стоял невыносимый звон, потом увидел встревоженное лицо Карла-Йохана.

– Порядок, – сказал он и не услышал собственного голоса. – Я цел.

Звуки вернулись не сразу. Сперва они казались призрачными, звучащими только в его воображении, едва слышимыми. Беспокойный треск пулеметов, гул в воздухе, обрывки брошенных кем-то слов, из которых никак не получалось ничего осмысленного.

– Тиммерман, прижимай его к земле!..

– Уходит, сучья падаль…

– Патронов третьему номеру!

– Проклятая блоха…

– Берегись! Заходят!

– Руку прострелил, помогите ленту…

– Где унтер?

Дирк увидел силуэт удаляющегося аэроплана и машинально, подняв с земли винтовку, выпустил в него три или четыре пули. «Брегет» этого даже не заметил, скользнул в сторону невесомой птицей и ушел из зоны поражения, потрепанный, с висящей на крыльях бахромой, но не потерявший управления.

– Отставить! Вторая тройка! – закричал Карл-Йохан. – Внимание на вторую тройку!

Его заместитель был прав: чем даром тратить патроны, паля вслед дерзкому бомбардировщику, стоило подумать о тех, кто только собирался обрушиться на их головы. Пулеметы заворочались в своих неудобных ложах, отыскивая новую цель, которая оказалась ближе, чем они ожидали.

Вторая тройка действовала слаженно и без спешки. Оценив плотность пулеметного огня, аэропланы разомкнули строй, но курса менять не стали. Напротив, они неслись точно на позиции «Висельников», воспользовавшись тем, что первая тройка, хоть и ценой значительных потерь, разведала расположение огневых точек. Война превращается в куда более простую штуку, когда знаешь, где противник. Дирку казалось, что даже в неспешном покачивании крыльев сквозит самоуверенность. Если так, пуалю еще предстоит поплатиться за нее. Им стоило бы уходить раньше, когда они поняли, что имеют дело не с тыловым складом. Но они, видимо, привыкли чувствовать себя в небе Фландрии как дома. Для таких случаев Дирк и припас свой козырь.

– Тиммерман, готовься, – сказал он негромко, зная, что молчаливый пулеметчик слышит каждое его слово, – твой выход. Лейтенант, вы с нами?

Лицо Хааса свела судорога, он уставился неподвижным взглядом в приближающиеся аэропланы и что-то беззвучно бормотал, обнажая неровные зубы. Дирк решил не отрывать его от дела. Если сможет – отлично. А нет – так «листья» в любой передряге привыкли рассчитывать исключительно на себя.

Аэропланы начали стрелять с шестисот метров одновременно, даже в этом они действовали слаженно. А еще у них были толковые пулеметчики и верный прицел. Очереди стеганули прямо по траншее, удивительно кучно. Мешок с песком, лежавший на бруствере в двух метрах от Дирка, вспучился и лопнул, точно распотрошенный огромной кошачьей лапой, в воздухе повисла мелкая песчаная пыль. Неподалеку кто-то вскрикнул. Один из «Висельников», шатаясь, пытался ощупать свою грудь, в которой зияло несколько огромных дыр.

– В укрытие, болваны! – рявкнул Карл-Йохан, мгновенно оказавшись рядом. – За брустверы!

Дирк и сам проворно спрятался в траншею. Французские летчики доказали свою меткость, следующую очередь им ничего не стоит положить прямо по траншее, причесав ее от одного края до другого. Внизу был установлен траншейный перископ, простейшее по своей сути устройство, заблаговременно установленное на позиции наблюдателя. Приникнув к его окуляру, Дирк почти сразу увидел в мутной окружности линзы силуэты вражеских аэропланов. Увеличение было небольшим, но позволяло увидеть отдельные детали. Покачивающиеся в такт движениям больших птиц головы пилотов, эмблемы, какие-то отличительные знаки, неизвестные Дирку.

– Подпускай на четыреста, – сказал он Тиммерману. – Четыреста, понял?

– Понял, – лаконично ответил Тиммерман, пропустив «господин унтер».

И спустя несколько секунд открыл огонь. Тиммерман хладнокровно подпустил аэропланы поближе, не обращая никакого внимания на кипящую вокруг его ячейки землю. Он был спокоен и даже ленив, как старая змея. Он не собирался пугать свою жертву прежде срока. Ему хватило двух коротких очередей. Дирк, следивший за аэропланами в траншейный перископ, разглядел, как стекло пилота на центральном аэроплане беззвучно лопается, как и фигура за ним. Чудовищной мощи «Ирмы» было достаточно, чтобы смести кабины обоих пилотов, как сучки с трухлявой ветки. Полет лишившегося управления «Брегета» потерял свою неспешную грациозность, аэроплан стал клевать носом, быстро теряя скорость.

Остальные пулеметы вели огонь без остановки, от оглушительного стального клекота пяти стволов барабанные перепонки зудели, как если бы их ковыряли ржавой щеткой. Но в этот раз французам повезло больше, оставшиеся два «Брегета» второй тройки добрались до траншеи и высыпали свой смертоносный груз. Только теперь это были не виноградные грозди мелких бомб. Небо над головами «Висельников» заревело раненым зверем, завыло, и от этого воя, тем более жуткого, что не видно было его источника, внутренности скорчились в спазме.

Звук, приближающийся с каждой секундой, был невыносим, как визжащие и скрежещущие трубы самого ада. Что-то ревело над их головами, и даже Дирк на секунду потерял самообладание, пытаясь вернуть мысли в заполненную этим невыносимым воем черепную коробку. А потом он вспомнил, где он слышал подобное.

– В укрытия! – крикнул он, отбрасывая бесполезную винтовку. – Стрелы!

Его услышали вовремя – большая часть «Висельников» успела забраться под перекрытия или скользнуть в «лисьи норы». Пулеметчики торопливо забирались под прикрытие камня и дерева, оставив раскаленные орудия смотреть в небо дымящимися стволами. Кто-то из пулеметной обслуги замешкался, не успев вовремя нырнуть под перекрытие, но заниматься ими времени не было. Рано или поздно каждому мертвецу приходится рассчитывать только на себя.

Дирк схватил бесчувственно висящую руку лейтенанта Хааса, все еще бездумно пялящегося в небо, и потащил его за собой, в укрытие, образованное двумя слоями старых древесных стволов и земли. Не бог весть какое убежище, но от стрел должно спасти… если это, конечно, стрелы, а не легкие французские бомбы, которые посыпятся с небес прямо на их траншеи. Если бомбы, тогда им с Хаасом конец.

Ответ он узнал через мгновение, которого ему хватило только лишь на то, чтобы прикрыть лицо.

С неба хлынул дождь, дождь из хищно звенящей стали. Разрывающий душу вой сменился утробным гулом металла. Короткие черные тени скользнули перед глазами, по перекрытию над головой что-то часто-часто застучало. Дирку казалось, что это длится несколько минут, хотя разум и подсказывал, что в лучшем случае прошло десять или двадцать секунд. Почти все неприкрытое пространство на его глазах встопорщилось короткими черными перьями, растущими из земли. Несколько таких перьев выросли на угловом бревне перекрытия, и Дирк машинально вытащил одно из них, чтобы разглядеть. Ничего необычного, простой стальной дротик, немногим длиннее карандаша, а толщиной с арматурный прут, короткий и без всякого оперения. Специальные отверстия на древке служили для стабилизации в полете, направляя миниатюрный снаряд точно вниз. Они же издавали и пугающий рев. С одной стороны дротик был увенчан узким граненым наконечником, немного сплющенным от удара. Один такой снаряд не представлял никакой опасности, ибо не существовало силы, способной придать ему хоть какую-то приемлемую точность. Но несколько сотен подобных стрел могли изрешетить целую роту.

Шум моторов стих, новых ударов не было, и Дирк выбрался из-под перекрытия. Два «Брегета», освободившиеся от своего груза, быстро набирали высоту. «Железная трава, – подумал Дирк, озираясь, чтобы оценить потери взвода. – Словно железной травой все поросло».

Потерь было немного. Дирк увидел фигуру в серых доспехах, неподвижно лежащую на дне траншеи. Кажется, это был тот бедолага из пулеметной обслуги, который не успел вовремя укрыться с остальными. Возможно, будь на нем шлем, Госпожа и не призвала бы его к себе – французские стрелы не имели достаточной силы, чтобы уверенно пробивать металл. Но шлема на нем не было. Из темени торчал хвост стрелы, которая вошла почти под прямым углом, пронзив голову до самого подбородка.

– Не будут больше заходить, – с сожалением сказал Карл-Йохан, незаметно выбравшийся из своей норы. – Три машины потеряли, на второй заход не пойдут.

Дирк и сам это понимал. Французы не дураки. У них много аэропланов и много опытных пилотов, но чем упорно атаковать неподатливую цель, лучше отступить и восстановить силы. Время их никуда не гонит. Они могут обложить немецкие части и терпеливо терзать их одиночными ударами.

– Разрешите пальнуть вслед, господин унтер? – Обычно бесстрастный Тиммерман выжидающе держал руку на своей верной «Ирме».

– Нет, – сказал Дирк, – не разрешаю. Он отошел метров на восемьсот, так просто его не достанешь. А патроны надо беречь. Сомневаюсь, что оберст фон Мердер восполнит наш боезапас.

Он смотрел на улетающие аэропланы, жалея, что в роте нет ни одного зенитного орудия. С каким удовольствием он разорвал бы этих летунов вместе с их машинами! За спиной раздалось чье-то бормотание, Дирк обернулся и увидел Хааса. Было непонятно, вышел ли люфтмейстер из своего оцепенелого состояния или нет – лицо все еще было бледно и усеяно каплями пота, но в глазах как будто появилось подобие выражения. Очень нехорошего выражения. Вроде отдаленного сверкания молний в ясный солнечный день. Прежде чем Дирк успел спросить его о самочувствии, Хаас выбросил вперед правую руку, после чего резко и коротко выдохнул. Как маленький ребенок тянется к порхающим вдалеке птицам, пытаясь взять их пальцами, так и люфтмейстер потянулся к удаляющимся аэропланам.

– Допился… – сказал кто-то за его спиной.

Но Дирк уже понял, что происходит. Он схватил свой «цейс», припал к окулярам и увидел.

Сперва оба уцелевших аэроплана замыкающей тройки летели на одинаковой высоте, выдерживая небольшую дистанцию между собой. Пилоты были опытны, а только что сошедшие с заводского конвейера машины – послушны. Потом тот «Брегет», что шел слева, едва заметно качнулся в сторону. Ничего особенного, может, просто поймал встречный порыв ветра. Потом он задрожал, словно преодолевая сильнейшее сопротивление невидимой силы. Это было тем удивительнее, что его напарник летел так же легко, как и прежде. А потом левый «Брегет» просто перестал существовать. Через бинокль Дирку сперва показалось, что изящный аэроплан в одно мгновение превратился в огромный рой мух, который хлынул во все стороны разом. Но это было не так.

«Брегет» попросту разделился на составляющие. Крылья, стойки, обшивка, шасси, приборная панель, двигатель и даже отдельные заклепки – все это превратилось в каскад мелких деталей, связанных между собой лишь силой инерции, сталкивающихся в воздухе и разлетающихся в разные стороны. Кажется, из всего аэроплана не осталось части крупнее кулака. Разве что пилоты. Они продолжали двигаться вперед, и Дирк отчетливо видел их сидящие силуэты в летных куртках. Они продолжали полет, но уже без аэроплана, в рое его недавних деталей. И двигались еще несколько секунд, пока не стали падать в облаке мелкого сора и деревянных плоскостей. Дирк отвел от глаз бинокль.

– Все, – сказал Хаас. Выглядел он совершенно измученным, запавшие глаза смотрели мутно, как сквозь туман.

Люфтмейстер дрожащей рукой снял с ремня флягу и запрокинул ее, на тощей шее быстро задергался крупный кадык.

– Ловко, – признал Дирк. – Как этот трюк работает?

– Сложно объяснить… – буркнул люфтмейстер неохотно. – Разнонаправленные колебания воздуха… Вам не понять.

Оставшиеся бомбардировщики без помех убрались восвояси. Карл-Йохан предложил оставить у пулеметов дежурных и не снимать зенитных прицелов, но Дирк лишь отмахнулся. Он знал французов и был уверен, что те, хорошо обжегшись и потеряв четыре машины из шести, станут осторожны. И, конечно, нескоро попытаются повторить этот дерзкий прием.

Его предположение подтвердилось. В течение нескольких следующих дней французские аэропланы появлялись еще несколько раз, но к опасному месту больше не подходили, предпочитая кружить на большой высоте или обходить стороной. Дирк беспокоился только, чтобы среди незваных гостей не оказалось аэроплана с артиллерийским корректировщиком. Это был самый неприятный тип воздушного противника, который, хоть и был сам безвреден, причинял больше проблем, чем эскадрилья тяжелых бомбардировщиков. На всякий случай он распорядился восстановить все поврежденные убежища и подготовить ряд новых, на большей глубине и с несколькими перекрытиями. «Висельники» ворчали, но работа была выполнена в срок.

Скоро им это пригодилось.

Спустя еще два дня над французскими позициями появился темный предмет, похожий на толстую венскую сосиску – аэростат артиллерийской разведки. Он выглядел совершенно безобидно, но Дирку этот нескладный обтекаемый силуэт казался более зловещим, чем ощетинившаяся орудиями батарея. Он знал, сколько неприятностей может причинить этот летающий бочонок. И он не ошибся.

Стрельба французских орудий, прежде редкая, разрозненная и совершаемая, казалось, больше по необходимости, обрела силу и превратилась в настоящую угрозу. Теперь по три-четыре раза в день на позиции фон Мердера обрушивался самый настоящий град, терзавший их до получаса кряду. Артобстрелы не были серьезной опасностью для укрепленного района двести четырнадцатого полка. Стараниями имперских штейнмейстеров он мог противостоять в течение долгого времени даже сверхтяжелым осадным орудиям. «Веселым Висельникам» пришлось тяжелее, французские снаряды становились у них все более частыми гостями.

Самая отвратительная пытка – пытка неизвестностью. Кажется, это было подмечено еще до мировой войны, но Дирк был уверен, что только тут это выражение обрело настоящий смысл, вобрав в себя достижения современной артиллерийской науки. Ничто не изматывает душу сильнее, чем тяжелый гул приближающихся снарядов. На этот звук, как на веретено, наматывались нервы и натягивались до такой степени, что вибрировали, как готовые порваться гитарные струны.

Как всякий фронтовик, Дирк на слух разбирал голоса пушек, далекие и слаженные. Вот заговорил хор, немного вразнобой, но между выстрелами не успеть и моргнуть глазом. Легкие хлопки среднего калибра и тяжелое уханье гаубиц. Спустя несколько секунд можно разобрать уже другой звук – протяжный, с присвистом, гул снарядов, которые висят где-то над твоей головой и уже собираются рухнуть, всколыхнув землю на протяжении от Южного до Северного полюса. Внутри тусклых металлических цилиндров лежит зерно испепеляющего огня, готовое распуститься, высвободив всю свою силу, в тот момент, когда тупой нос вспорет землю.

Грохот, от которого, кажется, глаза могут стукнуться друг о друга, упругий удар по барабанным перепонкам, такой сильный, что ввинчивается в мозг, клубящаяся над землей пыль и запоздалое, колотящееся в груди понимание – в этот раз пронесло. Большая лотерея, в которой мертвые участвуют наравне с живыми.

Второму взводу везло – их позиции ни разу не накрыло прямым попаданием. Лишь несколько раз снаряды взрывались недалеко от периметра, вызывая осыпи и обвалы, с которыми аварийные команды успевали быстро справиться. Взводу Йонера, несмотря на все его фортификации, пришлось хуже: тяжелый снаряд, проломив два или три перекрытия, разорвался в блиндаже, превратив командира одного из отделений и еще трех мертвецов в подобие гуляша, среди которого не найти ничего крупнее пальца.

Взбешенный Йонер поставил десять талеров тому, кто собьет проклятый аэростат, но желающих забрать награду так и не оказалось. Пулеметы, как и тяжелые противотанковые винтовки, были бессильны на таком расстоянии, и даже Хаас мог только развести руками. Имей полк фон Мердера истребители, наглецов-французов еще можно было бы проучить, но оберст, конечно, берег уцелевшие машины.

– Теперь за нас принялись всерьез, – сказал Карл-Йохан как-то раз, когда они с Дирком укрылись в одном блиндаже при раскатах очередной канонады, – обработают, как картошку на грядке. Каждый день акустики докладывают о новых орудиях. Две батареи шнайдеровских стопятимиллиметровок, около восьми километров, тут и тут… Батарея тяжелых мортир, не меньше трех стволов, двести восемьдесят миллиметров, и хорошо замаскированы…

Перед глазами Дирка потрепанная карта покрывалась все новыми и новыми обозначениями. Их было так много, что глаз начинал путаться в лабиринтах резких линий и штриховки.

– Кажется, они собрали здесь достаточно батарей, чтобы загнать нас на полкилометра в землю.

– Именно так, господин унтер. Я не удивлюсь, если скоро они притащат сюда одно из своих пятьсотдвадцатимиллиметровых чудовищ[6].

– Железнодорожные гаубицы? Вздор. То же самое, что стрелять из пушки по воробьям.

– Конечно, – согласился Карл-Йохан, без всякой, впрочем, уверенности в голосе, – говорят, снаряд весит почти две тонны, а в том месте, где он падает, возникает кратер двадцати метров в диаметре.

– Пусть вас не беспокоят солдатские страшилки, Карл-Йохан. Будем думать о насущном. К примеру, я не без оснований опасаюсь танков.

– Танки… – Карл-Йохан поежился нехарактерным для мертвеца движением – Разведка не сообщает о них, но, конечно, могут быть замаскированы. Хитрые французы часто передвигают танки под грохот канонады ближе к линии фронта, чтобы мы не могли расслышать моторы. А потом накрывают чехлами и заваливают ветвями. Значит, полагаете?..

– Земля подсохла, – кратко пояснил Дирк, наблюдая за тем, как с потолка блиндажа между щелями струится тонкими змейками земля, потревоженная разрывом снаряда. – Теперь они могут не бояться завязнуть в грязи. Мы должны предусмотреть и это. Я интересовался у Крамера, противотанковая подготовка у полка фон Мердера не выдерживает критики. Орудийная часть в строю едва ли на тридцать процентов, все, что есть, – допотопные противотанковые винтовки и обычные пулеметы. Может, этого хватило бы против примитивных устаревших «Сен-Шамонов» и «Шнейдеров», но эти коробки давно уже не в чести у пуалю. Наверняка специально для нас они припасли что-то поинтереснее…

Следующий разрыв заставил подскочить стол, чьи ножки на несколько сантиметров уходили в землю. Дирк ловко поймал на лету карту.

– Людям фон Мердера еще менее сладко, – заметил Карл-Йохан. – По крайней мере, мы не на передовой.

– А жаль. Я бы предпочел видеть противника и чувствовать его присутствие, а не ловить головой их свинцовые пилюли и трястись, как в лихорадке.

– Передовую лягушатники утюжат минометами Ливенса. И, судя по тому, что фон Мердер меняет взводы переднего края каждые два дня, условия там далеки от эдемских. Говорят, полевой госпиталь переполнен, а лазарет смердит, как чумная яма…

– Пробуют на укус, – кивнул Дирк. – Без сомнения, французы вновь готовятся к удару. И теперь прощупывают почву. Наносят раз за разом уколы, пробуя нашу оборону по всей длине, подбирают лазейку, следят за тем, как мы огрызаемся. Еще неделя или две – и они решат, что время пришло.

– Люди фон Мердера в этот раз могут оказать им еще меньшее сопротивление, – вздохнул его заместитель. – Я, конечно, не являюсь частым гостем там, но слухами окопы полнятся… Настроение крайне скверное, и наше присутствие его только ухудшает. Одно дело слушать канонаду, другое – ждать вражеского наступления, чуя затылком хладное дыхание мертвецов.

Дирк поморщился, показывая, что оценил шутку.

– Их настроения нас не касаются, Карл-Йохан. У нас есть приказ держаться здесь, и мы будем держаться ровно столько, сколько потребуется. Пусть затыкают носы, если угодно.

– У… кхм… мейстера есть почва для оптимизма?

– В последнее время он выглядит так, словно никакой почвы и вовсе нет, сам похож на висельника.

– Я тоже ощущаю нечто подобное.

– Как и мы все, ефрейтор. Мейстер встревожен.

– Это все французский тоттмейстер?

– Да. Его присутствие становится все более ощутимым. Я иногда перекидываюсь парой слов с Морри, тот говорит, что мейстер в последнее время почти не спит.

– Лучше бы об этом не узнали местные вояки. Иначе подкараулят-таки мейстера с осиновым колом… Они и без того уверены, что тоттмейстеры возжигают в своем логове огни в человеческих черепах и спят только во времена солнечных затмений.

– Отставить шутки, – сказал Дирк, добавив в голос немного строгости. – Жизнь мейстера нас не касается. Мы просто выполняем его приказы.

– Так точно, господин унтер. – Карл-Йохан резко выпрямился. – Надеюсь, если французы пустят своих мертвецов, мейстер успеет предупредить нас.

– Как и я.

Отпустив Карла-Йохана, у которого вечно хватало дел при артобстреле, Дирк решил пройтись до расположения четвертого отделения. Снаряды ложились с перелетом метров в четыреста, видно, даже аэростат артиллерийских наблюдателей был бессилен разглядеть что-то сквозь колышущийся туман, который неожиданно поднялся с самого утра и висел густой кисейной пеленой над траншеями. Особенно густым он был у земли. Двигаясь едва ли не на ощупь, угадывая направление в лабиринте земляных ходов, Дирк подумал о том, что этот туман похож на кровь, выступившую из истерзанной глубокими ранами земли.

Метрах в пятидесяти ухнул шальной тяжелый снаряд, выпущенный, должно быть, из старой разношенной пушки. Сильнейшее сотрясение швырнуло Дирка лицом в стену, он едва успел схватиться рукой за набитую доску. В то же время этот близкий взрыв вдруг шевельнул что-то у него в голове, точно подтолкнув мысль, прежде бывшую слишком слабой, чтобы самостоятельно добраться до разума.

«А вдруг эта земля мертва? – подумал Дирк, и звенья этой мысли заструились между пальцами, как холодное и влажное змеиное тело. – А ведь так и есть… Она давно умерла, расстрелянная пушками, затравленная газами, точно крыса, сожженная и растоптанная тысячами подкованных сапог. А мы этого не заметили. Весь этот мир мертв, и только стараниями какого-нибудь тоттмейстера еще кажется живым. Щерится, показывая старые зубы, гримасничает, посылает проклятья. Мертвеца так тяжело отличить от живого, если нет опыта. Да, теперь понятно… Вот откуда все это безумие. Фландрия… Аэропланы… Газ… Это мертвый мир, мир-мертвец. Он обречен на боль, на разложение и вонь. Мы все в нем не более чем жуки-могильщики. Как отвратительно. Но это правда. Странно, что это никому не приходило в голову…»

Ему пришлось хлопнуть себя открытой ладонью по щеке, чтобы в голове прояснилось. Должно быть, близкий взрыв вызвал легкую контузию и погрузил мозг в минутный транс. Бывает у старых мертвецов, которые не один год топчут землю, вместо того чтобы лежать в ней. Чем старше мертвец, тем больше с ним проблем.

Залежавшийся товар. Устаревшее имущество Чумного Легиона, еще не дождавшееся списания.

В одном из широких переходов Дирк внезапно обнаружил две массивные фигуры, больше похожие на литые металлические статуи причудливых и хищных форм. Из-за земляной крошки, которой усеяло их с головы до ног, и толстого слоя пыли могло показаться, что эти фигуры сидят здесь веками – наследие какой-нибудь сгинувшей культуры, обнажившееся после того, как здесь пролегла глубокая траншея. Штальзарги сидели друг напротив друга, хоть их ноги с трудом были приспособлены для такого положения. Между ними Дирк увидел шахматную доску, настолько большую и аляповатую, что только наметанный глаз мог определить границы клеток. Фигуры были под стать – каждая размером со снаряд, грубо вырезанная, неуклюжая. Будь они меньше, стальные клешни молчаливых великанов просто раздавили бы их.

Дирку пришлось приблизиться почти вплотную, чтобы его заметили. Штальзарги погружаются в пучину безразличия быстрее обычных мертвецов. Наверное, для них сейчас сам Дирк казался лишь зыбкой тенью на освещенной закатным солнцем стене мироздания.

– Господин унтер… – прогудел один из них, когда Дирк похлопал того по огромному наплечнику.

– Все в порядке, Кейзерлинг. Продолжайте игру.

Артобстрел ничуть не беспокоил штальзаргов. Наверное, с подобной флегматичностью они могли бы устроиться прямо перед французской батареей. В положении человека, для которого жизни и смерть – две одинаковые стороны потертой монеты, с трудом отличимые одна от другой, тоже, наверное, есть свои достоинства.

Дирк пожалел, что рядом нет Штерна, этого безумного шутника. Почему-то показалось, что у того найдется несколько фраз, подходящих моменту. Но спрашивать у Кейзерлинга, где его подчиненный, Дирк не стал. У унтер-офицера Чумного Легиона достаточно дел, чтобы находить время для болтовни. Подумав о делах, Дирк вспомнил и о причине, побудившей его направиться в четвертое отделение.

Мерц.

Дирк совсем забыл о нем за событиями последних дней. И, кажется, допустил еще одну ошибку. Старый мертвец, командир четвертого отделения, перестал показываться ему на глаза еще три дня назад. Это было не в характере Мерца, который, пусть и был едва передвигающим ноги мертвецом, оставался беззаветным служакой, воюющим с самого пятнадцатого года.

Каждый вечер Дирк собирал в своем штабе командиров отделений, чтобы заслушать доклады и раздать инструкции. Сейчас, когда «Висельники» зарылись в землю, ощетинившись пулеметными и винтовочными стволами, ситуация не требовала молниеносных действий, но эффективность всякого большого механизма, как известно, складывается из того, сколь быстро и хорошо его крохотные шестерни передают нагрузку. А кайзерская армия всегда была большим и сложным механизмом.

Уже три дня Мерц не появлялся в командирском блиндаже. Как правило, вместо него прибывал кто-то из «стариков» отделения – Франц Зиверс по прозвищу Шкуродер, гранатометчик Эшман или еврей Фриш. Они приносили записки от Мерца и уносили обратно инструкции. Но сам ефрейтор так и не появлялся. В первый раз Дирк не придал этому значения.

Состояние Мерца с тех пор, как они вернулись во Фландрию, становилось все более и более ненадежным. После штурма французских позиций, потребовавших, видимо, от мертвеца-ветерана большого напряжения, тот сильно сдал. «Когда я вижу его в траншеях, – говорил Карл-Йохан, – мне всякий раз кажется, что мейстер поднял мумию какого-нибудь египетского фараона». Неприятное сходство, ловко подмеченное ефрейтором, усиливалось день ото дня. Лицо Мерца, давно утратившее возможность выражать какие-либо чувства, делалось все более и более высохшим, даже на ощупь казалось твердым, как сердцевина больного дерева. Мутные глаза бессмысленно глядели перед собой, и только в самой их глубине еще можно было различить зрачки, темные и выпуклые.

Мерц отслужил свое, это понимали все, и Дирк лучше всех них. Счастье Мерца, что тоттмейстер Бергер сейчас пребывает в напряженном состоянии духа, полностью сосредоточившись на поиске следов невидимого противника, бросившего ему вызов. Если бы не это, он вынул бы душу из Мерца быстрее, чем требуется времени человеку для того, чтобы щелкнуть пальцами. И хорошо, если только из Мерца.

Дирк терпел неявку Мерца три дня.

Старый мертвец, и верно, передвигался с большим трудом. Плоть на его костях была столь слаба, что в сапогах давно торчали одни кости, которые фельдфебель Брюннер заковал в стальные хомуты, чтобы не рассыпались. Неудивительно, что всякое передвижение для Мерца было неудобно, хоть он давно забыл, что такое боль. Записки, которые получал от него Дирк, были написаны устойчивым хорошим почерком и выказывали достаточно ясный ум их автора. Ефрейтор Мерц извинялся за неявку вследствие большой занятости – то из-за грунтовых вод обрушилась часть укреплений, то требовалось срочно разобрать и смазать винтовки. Дирк позволял себя обманывать три дня. Но на четвертый сам направился в отделение Мерца.

Чтобы попасть в расположение четвертого отделения, Дирк срезал путь через позиции противотанкового отделения. Со стороны могло показаться, что здесь царит полный покой, даже нега. Мертвецы, не обращая ни малейшего внимания на снаряды, гудевшие над головами, устроились каждый в своей ячейке, точно земляные пауки в ожидании нерасторопной жертвы. Оружие они всегда держали при себе – тяжелые большие T-Gewehr лежали на брустверах, заботливо обмотанные в чистые тряпицы и чехлы. Влага и грязь неприятны не только мертвецам, но и оружию. С Дирком вежливо здоровались, козыряли – хоть противотанковое отделение и не было подчинено ни одному из четырех взводов, получая приказы непосредственно от мейстера, гостей здесь ценили – те редко забредали так далеко от основных позиций.

Герта Херцога он встретил в небольшом каземате – основательном, но все же не идущем ни в какое сравнение ни со штабным блиндажом Дирка, ни тем более с фортификационными ухищрениями Йонера. Расположив свое долговязое тело в брезентовом гамаке, он пускал в потолок серый папиросный дым и читал какую-то потрепанную книгу. Последнее было необычнее всего – к чтению Херцог обычно был совершенно равнодушен, всякую продукцию печатных станков пуская на бумагу для самокруток.

Увидев Дирка, он по-приятельски махнул ему рукой. Хоть он и был лишь ефрейтором, к тому же присмотренным Госпожой в двадцатилетнем возрасте, отношения между ними вполне могли считаться дружескими, если бы, конечно, один из них не был слишком холоден и подчеркнуто вежлив, а другой – слишком безразличен и самоуверен.

– Привет штурмовикам! – Херцог махнул своей длиннющей рукой в приветственном жесте. Следуя своим привычкам, он возлежал в гамаке, почти не стесняя себя одеждой, оттого были видны толстые стальные пластины, выпирающие из его плеча и ключицы. Эти пластины крепились к плоти множеством заклепок, которые сперва, учитывая скверную освещенность убежища, выглядели зловещими шанкрами. Когда Херцог шевелил рукой, чтобы перевернуть страницу, выпирающая из его тела сталь тихонько скрипела.

С противотанковым отделением Брюннеру приходилось возиться больше всего. Госпожа могла даровать своим слугам неутомимость и нечеловеческую силу, но увеличить прочность мертвой костной ткани было не по силам даже ей. Через несколько сотен выстрелов ключицы и плечи мертвецов от отдачи тяжелых противотанковых ружей просто разваливались, отчего интенданту приходилось идти на немыслимые усилия. Херцога, как и его парней, это, казалось, ничуть не беспокоит. Каждый из них вел свой личный счет подбитых танков и голов. В этом постоянном соперничестве не было места таким мелочам, как жалость или ностальгические воспоминания о паре килограммов ненужных костей.

Когда танков не было – а во Фландрии они, несмотря на девятнадцатый год, были редкими гостями, – мертвецы Херцога принимались за свою излюбленную забаву, выбираясь на передний край позиций и устраивая противнику самый настоящий ночной кошмар. Выверенные до миллиметра прицелы противотанковых ружей позволяли бить в цель на расстоянии, немыслимом для обычного оружия. Опытному мертвецу ничего не стоило поразить в голову зазевавшегося часового с двух километров, да еще и сквозь укрытие. Эффект от тяжелых тринадцатимиллиметровых патронов был похож на действие небольшой пушки. Всякое попадание в человека было, безусловно, смертельным.

Несмотря на свою малочисленность, противотанковое отделение «Висельников» самостоятельно могло терроризировать целый район, безжалостно подавляя всякое проявление жизни во вражеских окопах. Для обнаружения своих жертв мертвецы, чьи глаза со временем выцветали и теряли зоркость, пользовались сложными цейсовскими приборами, о которых обычным фронтовым наблюдателям оставалось только мечтать.

Иногда мертвецов Херцога видели в расположении других отделений и взводов, чаще всего ближе к передней линии. Они работали в полном молчании, не отвлекаясь ни на ожесточенную канонаду, ни на обращения. Замирали, устроив в земляной ложбинке ствол винтовки, и часами напролет лежали, обозревая панораму с помощью перископов или сложной системы зеркал. Время от времени они стреляли, и тяжелый гулкий щелчок противотанковой винтовки почти всегда означал окончание чьей-то жизни. Тоттмейстер Бергер не одобрял забав своих подчиненных, но и не мешал им, полагая, что даже мизерные потери противника, понесенные с подобным эффектом, деморализуют его не хуже химической атаки или аэропланов.

– Привет, старый бездельник! – поприветствовал мертвеца Дирк. – Все еще не в гробу?

– Какой уж тут гроб… – вздохнул тот, не вылезая из гамака. – Из леса, что здесь остался, даже ложки не вырежешь. Как время придет, похороните меня в консервной банке.

Среди противотанкового отделения были приняты шутки самого циничного свойства, но Дирк давно к ним привык. Притерся, как новый парадный костюм к покойнику.

– Скучаешь, я смотрю?

– Не без этого. Проклятая Фландрия осталась такой же постылой, как и три года назад.

– Не уверен, что в ближайшее время нам светит более теплое местечко.

– К дьяволу тепло, – выдохнул Херцог. – Мне не хватает танков. Танки не любят соваться в это болото, они вязнут, как жуки в варенье. А без танков я лишен любимого развлечения. Согласись, это достаточно грустно.

– Практикуйся на людях.

– Что ты понимаешь, штурмовик… Стрелять по людям – никакого удовольствия. Вроде пальбы по уткам, забава для деревенской малышни. Увидел какого-нибудь дурака, навелся… – Херцог прицелился в стену указательным пальцем. – Бух. Голова в труху, крик, суматошная стрельба в ответ… Это не охота, Дирк, это никчемная забава. В ней нет благородного духа, если ты понимаешь, о чем я.

– Для меня и обрез достаточно хорош, – заметил Дирк, несколько уязвленный. – Ты же не бываешь в траншеях. Поверь, иногда там творится такое, что самый жаркий круг ада покажется не страшнее детской карусели.

– Крысиная возня под полом, – отмахнулся Херцог лениво. – В вашей рубке на топорах не больше элегантности, чем в собачьей драке. Грубо, грязно и примитивно. Это не охота, друг Дирк.

– Так тебе не хватает охоты? Скажи, пожалуйста, вот уж не думал, что в Чумной Легион устроится Рип ван Винкль собственной персоной!

– Не язви, старый покойник, это все равно удается тебе не лучше, чем тоттмейстеру Бергеру – исполнение рождественских куплетов. Да, Дирк, охота. Ты ведь даже не представляешь, что это такое. Куда вам, земляным крысам, понять ее суть. Знаешь, а ведь охота – это сокровенное человеческое умение. Сперва какой-то безмозглый дурак в шкуре взял каменный топор и вышел на бой против саблезубого медведя. И победил его. А потом сотни и тысячи поколений дураков с дротиками, камнями, луками, пищалями, винтовками и капканами делали то же самое. Уже не для того, чтобы получить пропитание, а чтобы доказать, что они ничем не хуже того недоумка в шкуре.

– Ты разглагольствуешь, как пьяный Хаас.

– О, я бы дорого дал за бутылку хорошего портера. Но нет, последние полтора года я могу быть пьян только любимым занятием. Охота, Дирк, это не просто убийство. Это ритуал. И древнейший, как я уже сказал. Прекрасное таинство, которое дарует душе радость и умиротворение. Ты и зверь. Один на один. Извини за патетику, но это прекрасно.

– Ты увлекался охотой и до… – Дирк развел руками, указывая и на каземат, и на траншею, и на затянутое туманными тряпками перепаханное поле, в котором время от времени рвались снаряды, поднимая густую земляную крошку, – этого?

Но Херцог понял, о чем он.

– Да, старик, всегда уважал охоту. Отец пристрастил сызмальства. В десять лет у меня уже было свое ружьишко. Стрелял голубей в селе, потом уж по болотам, по лесам… Бывало, горбушку хлеба в сумку, пару луковиц, патронташи – и до вечера меня дома не видали. Как подрос, расширил свои охотничьи угодья. В Тюрингенском лесу стрелял тетеревов и кроликов. Стрелял косуль в Швабском Альбе. И еще какую-то дрянь в Кайзерштуле. Хотя тянуло меня еще дальше. Знаешь, я мечтал отправиться куда-то далеко, в Африку, к тамошним бурам, чтобы выследить и застрелить белого носорога. Или в Новый Свет, где самые отважные смельчаки бросают вызов ягуару. Все мне казалось, что настоящая охота – где-то там, в девственных, не тронутых человеком краях. Где-то там меня ждет моя самая главная добыча, тот зверь, которого я уложу наповал и вдруг пойму, что добился всего, чего желал. Наверное, у каждого охотника есть что-то такое… Но мой отец был часовщиком, а я сам пошел в студенты. Не те доходы, чтобы покорять Южную Африку или Латинскую Америку, сам понимаешь. Поэтому я очень благодарен кайзеру. Ты смеешься?

– Нет, я исключительно серьезен. Ты же знаешь, я не умею смеяться.

– О да… Старый добрый Дирк. Всегда слишком воспитан, чтобы смеяться в лицо, и слишком высокомерен, чтобы скрывать свои чувства. Без обид, старик… Просто у меня сплин. Надо выговориться. Снайперы – самые одинокие люди на свете. О чем я говорил?

– Об охоте, – сказал Дирк, замерев на пороге. Он собирался было молча выйти, но запоздалое извинение Херцога вовремя настигло его.

– Охота… Самая лучшая охота – здесь, старина. Здесь – лучшие охотничьи угодья мира. Мне будет их не хватать, когда война закончится.

– Какая же здесь охота… Всю дичь выбили. Что не погибло от мин, осколков и лесных пожаров, добили газами.

– При чем здесь дичь? Дичь – это анахронизм, ерунда. Мешок с мясом и шерстью. Под стать тому первобытному охотнику с каменным топором. Мы, люди двадцатого века, должны искать добычу нового образца.

– И какую же нашел ты? – поинтересовался Дирк, уже предполагая ответ.

– Танки, – ответил с придыханием Херцог. – Лучшая дичь. Стальная, жестокая, хитрая и расчетливая. О, это совершенно особенные твари, Дирк. Ты не представляешь, каково это – охотиться на них.

– А ты и верно увлечен.

– Слишком давно в этом деле. Не идет ни в какое сравнение с опостылевшей охотой на лосей и фазанов. Представь себе – ты лежишь на позиции, которую сам два или три дня выбирал, подготавливал и маскировал. Умение выбрать позицию – вовсе не ерунда. Это залог удачного выстрела. Кто из новичков или просто без души к делу подходит, просто выкапывает яму, насыпает бруствер да закидывает дерном. Паршивая работа. Выстрел, максимум два – и тебя берут на мушку наблюдатели. У них наметанный глаз относительно противотанковых ружей, боятся как огня. Чуть что – и так причешут пулеметами, что мало не покажется. А то и минометы заведут. У меня был приятель, толковый малый из Тюрингии, тоже охотник на стальную дичь. «Клаус, – говорил я ему, – выбор позиции – это не то, чему можно научиться из уставов, это практически творчество». Он посмеивался надо мной, все норовил устроиться так, чтобы поменьше лопаткой работать. В воронках от снарядов прятался, а что – место идеальное, даже маскировать особо не надо… Ну и наткнулся однажды на мину. Англичане как раз на такой случай любят воронки на «нейтралке» минировать. Разнесло, понятно, в клочья…

Дирк делал вид, что слушает, незаметно разглядывая скромный интерьер заглубленной в землю комнатушки. По всему было видно, что здесь живет не простой ефрейтор. Никаких консервов или котелка, этих непременных атрибутов траншейной жизни, попадающихся на каждом шагу. Никаких украшений или запасов, минимум удобств. Обшитые грубой дранкой земляные стены, разложенные на брезенте два или три ружья, прикрытые ветошью, ящик длинных блестящих патронов.

Херцог позволил себе лишь одно послабление. Вместо картины на стене висела крышка от коробки с сыром «Альпинланд». Порядком потрепанная, выцветшая, захватанная руками и припорошенная землей, она была столь жалка и неуместна в обиталище одинокого охотника, что Дирк против воли не мог оторвать от нее взгляда. Изображенная на ней женщина в модной оборчатой юбке, каких Дирк никогда не видел, смущенно улыбалась невидимому художнику, в искусственной улыбке обнажая ровные аккуратные зубы. В этой картинке было столько наивной фальши, что она приковывала к себе взгляд. И Дирку подумалось, что именно здесь, среди грубой дранки и блестящих патронов, эта глупая картонка смотрится как нельзя более кстати.

– …ты даже его не видишь. Просто ощущаешь дрожь. Не такую, как под артиллерийским огнем, более плотную и густую. Это значит, что он где-то рядом, ползет, движется к тебе… Незабываемое ощущение, предчувствие, явление действующих лиц на сцену… И ты высматриваешь его, забыв про все, выискиваешь среди воронок и холмов его грузное большое тело, которое осторожно, но в то же время уверенно прет вперед. Большой сильный зверь, от которого пахнет бензином, дымом, сталью и резиной. Неповоротливый, грозный. Он тоже ищет тебя, и ты видишь его жала – пулеметные стволы, – которые топорщатся в разные стороны, выискивая малейшую опасность. Нет, ты не стреляешь в него сразу. Поспешный выстрел – признак дилетанта. Если ты хочешь заполучить его железную голову на свою стену, тебе надо быть терпеливым и очень спокойным. Ты подпускаешь его ближе, метров на пятьсот. Он тоже хитер, этот хищник гангренозных траншей, питающийся мертвым мясом. Он хочет остаться незаметным и потому ползет, лишь едва рокоча мотором, по впадинам, едва-едва показываясь над землей. Постепенно ты начинаешь замечать детали. Крупные заклепки, которыми изъязвлена его морда. Как застарелые следы оспы на лице. Звенящие ленты гусениц, с которых водопадом течет потревоженная земля. Уродливые опухоли-спонсоны в высоких боках. Он грациозен, хотя и неуклюж, и он движется вперед, на запах крови, который манит его и тревожит. Он еще не чувствует свою смерть, а она уже лежит передо мной – полдесятка тусклых патронов на куске чистого брезента. Знаешь, что патроны лучше держать в тепле перед выстрелом? Металл не должен быть холодным. Холодный металл сказывается на траектории, а это недопустимо, если хочешь бить точно в цель. Живому человеку проще – засунул за пазуху, как медальон с любимой, и грей себе… Нам, мертвецам, приходится выкручиваться. Например, у меня есть специальная тряпочка вроде муфты, которую я перед выходом на охоту грею на углях. Пять патронов вмещается, а больше мне и не надо. У кого есть талант, тот и двумя обойдется, а у кого нет – и сотни не хватит.

Рассказывая, Херцог вырывался из своего обычного отрешенно-безразличного состояния, даже принимался жестикулировать, и лицо его, обычно безмятежное и чистое, как у солдата с листовки, призывающей вкладывать в облигации военного займа, становилось выразительным, резким.

«У него нет больше слушателей, – думал Дирк, наблюдая за тем, как Херцог, кусая губы, пытается передать своему собеседнику весь спектр доступных ему ощущений. – Он никогда не вернется домой, чтобы похвастаться своими трофеями. Полгода, может, год в Чумном Легионе – и все. Ему на смену придут другие охотники. Может, такие же беспокойные души, как он сам».

– Это «Марк-8», – голос Херцога опустился до уровня шепота, быстрого и резкого, как у горячечного больного, – опасный, хитрый хищник. Шестнадцать миллиметров брони во лбу, двенадцать цилиндров, жесткая подвеска, шестифунтовая пушка… Он крадется на половине оборотов, вальяжно перекатываясь через траншеи, и ты видишь, как проворно вертится его наблюдательная башенка. Ты видишь его большую гладкую тушу в окружности мушки и почти ощущаешь прикосновение к этой громаде, к этой горе из горячего пыльного металла… Первый выстрел – в ведущий ленивец. Он кажется большим, но попасть в него не так-то просто. Первый, самый ответственный выстрел. Сопротивление спускового крючка резко обрывается, он точно проваливается в пустоту. Важно держать дульный срез подальше от земли, иначе от выстрела поднимется в воздух целое облако пыли – подарок вражеским пулеметчикам и снайперам. Первая же пуля разбивает гусеницу. Со стороны это почти незаметно, слышен только протяжный жалобный звон металла. Крик боли, который ласкает слух. Танк резко дергается, его заносит и немного разворачивает боком. Так он представляет собой отличную мишень. Пулеметы оживают, и вокруг замершего танка поднимаются из земли десятки быстро оседающих и растворяющихся сталагмитов – это пули расчерчивают все вокруг. Такая стрельба не опасна. Это сродни рефлекторному движению человека, который, ощутив боль, вслепую пытается достать обидчика. Опытный стрелок не боится такой стрельбы, напротив, наводит ствол, мысленно отсчитывая оставшиеся в его распоряжении секунды. Больше шестидесяти секунд на одном месте – и ты дважды мертвец. Эти французские танкисты уже собаку съели на этом деле. Не паникуют, как прежде. Каждая секунда в запасе у стрелка как у глубоководного ныряльщика. Если чувство времени не отточено или позволяешь азарту забыть про время, из тебя не получится хороший противотанковый стрелок. А получится только мешок с костями, один из тысяч в этих краях.

Дирк хотел было сказать, что ему пора идти, но что-то в голосе Херцога гипнотизировало, заставляло безропотно слушать. Наверное, в этом долговязом мертвеце со стальным плечом было что-то от одержимого, оттого он заставлял себя слушать, и каждое его слово было увесистым, как тринадцатимиллиметровый патрон.

– Следующим – разбить силовое отделение. Есть те ребята, которые стреляют по прорезям. Трата патронов. Даже если угадаешь, что с того? Шестьдесят пять граммов стали без труда пробьют тонкие заслонки – и снесут голову наблюдателю или даже командиру. Но этим ты не убьешь хищника. Прежде, чем он оправился, – силовое отделение. Тяжелая цель, но стоит своего. Пули со звоном прошивают толстую стальную шкуру, оставляя на поверхности быстро гаснущий пучок искр. Но ты представляешь, как лопаются внутри, в душной и тесной скорлупе, наполненной бензиновой вонью и едва освещенной тусклыми лампами, приборы и аппараты, как с жемчужным хрустом разбивается тонкое стекло циферблатов, как скрежещет от боли пробитый двигатель, как бесшумно сползает на пол механик с развороченной грудью… Танк обездвижен, теперь он полностью в твоей власти. Теперь время командира, водителя и прочих. Некоторые так и умирают внутри, задохнувшись в черном дыму горящих потрохов или сдавленные металлом. Другие пытаются выскочить – и на них можно потратить еще пару патронов. Добежать они далеко не успевают.

– Ты не охотник, – покачал головой Дирк, высвобождаясь от наваждения чужих слов. – Ты поэт.

Херцог рассмеялся:

– Куда уж мне, старик. Я просто уставший мертвец, нашедший свое призвание. А поэты… Да вот, послушай.

Херцог взял открытую книжку, лежавшую на его тощей груди землистого оттенка, перелистал несколько страниц и стал декламировать с наигранными интонациями и оттого вдвойне фальшиво:

Когда война и к четвертой весне

Маршрут не закончила свой,

Сказал солдат: «Надоело мне!»

И пал в бою как герой.

Война тем не менее дальше шла,

И кайзер о том сожалел,

Что ратные воин оставил дела

И в землю уйти посмел.

Тут лето пришло, и мир засиял.

Но спал солдат, как в берлоге зверь.

И явилась к нему комиссия

Врачебная из милитер.

Явилась комиссия в божий предел

Глухою порой ночной.

Поскольку кайзер того хотел,

Поскольку он нужен живой.

И когда из могилы он выкопан был,

То доктор его осмотрел:

Ну, что ж, он прекрасно себя сохранил –

Для ратных пригоден дел…[7]

– Хватит, – решительно прервал его Дирк, – и без того муторно. От такой поэзии только зубами скрипеть.

– Йонера книжка, – отозвался из гамака Херцог, довольно осклабившись. – Бертольд Брехт, не слыхал о таком? Не знаю, в какой роте Чумного Легиона этот парень служил, но рубит, как топором, а?..

– Да, неплохо. Ну, пойду я. Мне в расположение четвертого отделения надо. Не весь день же с тобой болтать…

– Иди, штурмовик, – Херцог мгновенно потерял к гостю интерес и вновь распластался в гамаке, тощий и неподвижный, – забегай… Как-нибудь…

Глава 3

«Может, и так, – ответила мне Алисия, – но взгляни на это с другой стороны, дорогая. Мы живем в городах, возведенных мертвыми, мы пользуемся их науками, мы читаем их стихи и слушаем их музыку. Кто мы в таком случае, если не иждивенцы, нагло прилепившие свою крохотную глиняную хижину к тысячелетнему склепу человеческой истории?»

Агнесс Янг, «Кролик, шнурок и янтарь»

Едва оказавшись в расположении четвертого отделения, Дирк ощутил перемену, которую не смог бы выразить словами. На первый взгляд, не было никаких разительных отличий: размытые стены траншей были качественно укреплены, наблюдатели стояли на своих местах и даже пулеметы блестели смазкой под специальными козырьками, защищающими их от дождя. Разглядывая вытянувшиеся по стойке «смирно» фигуры в сером, Дирк ощущал в то же время какую-то мельчайшую деталь, которая ускользнула от его органов чувств и теперь едва ощутимо покалывала, сигнализируя если не об опасности, то о чем-то подозрительном.

Своему чутью Дирк вполне доверял. Оно не единожды предупреждало его о том, куда упадет граната или когда начнется штурм. Вот и сейчас, прислушиваясь к этому ощущению, мимолетному, точно легкий зуд от блохи, Дирк озирался, пытаясь понять, что именно вызывает в нем это подспудное напряжение. Но чутье не умело говорить по-человечески. Оно просто предупреждало его о чем-то плохом, и не более того.

– Где ефрейтор Мерц? – отрывисто спросил он часового, замершего на наблюдательном посту с винтовкой наперевес.

Фриш – а это оказался он – испуганно заморгал, ответив своей обычной ухмылкой, кривой и заискивающей. Эта улыбка была такой же неотъемлемой его частью, как выдающийся семитский нос и подергивающиеся, словно постоянно что-то бормочущие, губы. Почтение перед начальством, вбитое когда-то фельдфебелями тренировочного лагеря, было не по зубам стереть даже Госпоже. При виде унтер-офицерского галуна Фриш рефлекторно вскакивал и замирал по стойке, но эта кривая улыбка вечно все портила. Она выбиралась на лицо, как щербатая луна на небосвод, и сияла оттуда, своим неуместным блеском раздражая начальство. Фриш просто не мог не улыбаться. Дирк был уверен – даже просвисти рядом осколок, который перерубит тощую грязную шею, на упавшей наземь отрубленной голове все равно будет эта в высшей степени неуместная, но неистребимая ухмылка.

– Ммммм… Га-г-господин ефрейтор у с-себя в блиндаже! – выпалил мертвец, задирая острый подбородок. – Я до-да-д-доложу!

– Не стоит, рядовой. Оставайтесь на посту.

– Т-так точно, господин унтер-офицер!

«Неплохой парень, – подумал Дирк, оставляя вытянувшегося во весь рост Фриша за спиной. – Но хотел бы я знать, его-то каким ветром к нам занесло?.. Сидел бы сейчас при деле где-нибудь в городе, может, даже и в Берлине, делил бы цифры и исписывал аккуратным почерком гроссбухи…»

Впрочем, аккуратность Фриша сослужила ему добрую службу и вдали от гроссбухов. Он был лишен воинской отваги или острого тактического ума, так что даже чин ефрейтора был для него недостижим. Нескладный, тощий, как и все новобранцы последних призывов, с беспокойным и пугливым взглядом, Фриш едва ли мог быть гордостью своего отделения.

Если бы не его аккуратность. Кровь многих поколений трудолюбивых предков не позволяла Фришу выполнять порученное ему дело кое-как. Всякий приказ вне зависимости от того, в чем он заключался, воспринимался Фришем с огромной ответственностью. Он не просто выполнял порученное ему, он прикладывал все силы, чтобы это было выполнено предельно точно, быстро и правильно – а сил в тщедушном теле оказалось неожиданно много.

Однажды Мерц невзначай поручил Фришу почистить свою винтовку, за что и поплатился. Знай он получше своего подопечного мертвеца, позаботился бы о том, чтобы тот вовремя закончил работу. Фриша не было видно весь день, кое-то из «Висельников» даже предположил, что бедолага дезертировал. В этом случае его ждала незавидная участь: тоттмейстер Бергер всегда плохо относился к беспокойным мертвецам. Но Фриш нашелся, а вместе с ним нашлась и винтовка ефрейтора Мерца, которая, судя по ее бедственному виду, побывала на фрезеровочном станке. Трудолюбивый Фриш драил ее до тех пор, пока не стал сдаваться металл. После этого всякий, кому приходилось отдавать Фришу приказ, заботился о том, чтобы вовремя его отменить или предусмотреть все возможные ситуации, которые могут возникнуть в ходе его выполнения.

Таким же он был и при жизни. Трудолюбивым, исполнительным сверх всякой меры, раз и навсегда принявшим для себя простое правило – человек, который отдает приказы, разбирается во всем этом лучше его, рядового Фриша. Поэтому надо сосредоточиться только на том, чтобы выполнить приказ.

С этим был связан забавный случай, о котором Дирк слышал от всезнающего «Морригана».

Когда-то, когда Фриш был еще жив, его взвод занял небольшую бельгийскую деревеньку. Никакой важности она не представляла и была тем, чем обыкновенно были все деревеньки этого края после четырех лет войны – нагромождением дерева и камня посреди развороченной снарядами земли. Единственным уцелевшим зданием был двухэтажный склад, полный сушеных коровьих рогов. Коров в окрестностях давно не осталось, по большей части были угнаны беженцами или съедены вечно голодными фронтовиками, но на коровьи рога желающих не нашлось – и те имели шанс долежать до самого конца войны.

Командир взвода, заняв деревню, отправил на склад Фриша с приказом обосноваться на втором этаже и наблюдать за окрестностями, при появлении врага – вступать в бой. На что-то большее щуплый Фриш определенно не годился. Через несколько часов к деревне подошла французская кавалерия, и командир, здраво оценив свои шансы, увел взвод под прикрытием сумерек, не забыв помянуть треклятых пуалю цветистым баварским словцом. Забыл он кое-что иное, а именно – Фриша, заступившего на пост в своем никому не нужном складе. Может, просто никто не вспомнил о нем в суматохе.

Фриш следил за тем, как уходит его взвод, сжимая в руках винтовку. Винтовка и полсотни патронов – вот и все, что у него оставалось, не считая обычного армейского мешка, котелка и лопатки. Любой другой на его месте припустил бы следом за своими, теряя по пути сапоги. Или попытался сдаться в плен французам. Их было сотни две, не меньше, и вступать с ними в бой было бы безумием даже по меркам самой безумной войны в человеческой истории. Но Фриш не сделал ничего из этого. Ведь у него был приказ – оставаться на складе, при появлении врага – вступать в бой.

Если он что-то и умел в этой жизни, так это ответственно выполнять приказы.

Французы вошли в деревню на рассвете и были немало удивлены, обнаружив посреди старых руин огрызающееся редким винтовочным огнем здание. Фриш не стал стрелять сразу. От природы он был близорук, поэтому подпустил кавалеристов как можно ближе, прежде чем открыл огонь. Стрелял он точно так, как учили, равномерно щелкая спусковым крючком и передергивая затвор старенького «маузера», в едином темпе, как автомат. Он хорошо помнил приказы и инструкции и стрелял точно так, как предписывалось в тренировочном лагере ландвера.

Хлоп, хлоп, хлоп.

За первый же заход он уложил шестерых. На открытом пространстве перед складом всадники были как на ладони, и господствующая высота дала Фришу существенное преимущество. А еще у него был приказ – воевать, и он собирался его исполнять до тех пор, пока останутся патроны.

Французы откатились назад, но быстро сообразили, что противостоит им не взвод и даже не отделение, а какой-то безумец, забаррикадировавшийся на складе. У них не было артиллерии и пулеметов, но против одного человека и дюжина – непобедимая армия. Французы вновь устремились вперед.

«Маузер» вновь встретил их размеренной стрельбой, едва слышимой в грохоте копыт. Французы один за другим слетали с седел – кто с раскроенной пулей головой, кто судорожно пытающийся зажать дыру в животе. Фриш никогда не отличался меткостью, но здесь меткости от него и не требовалось. Хватало лишь выдержки и терпения. Фриш не стремился стать героем, он просто выполнял полученный приказ. Приказ велел ему воевать – и Фриш воевал так, как умел.

Его забросали гранатами и крепко контузили – руки у него дрожали настолько, что едва могли удерживать вес «маузера». Но пока могли и пока хватало патронов, Фриш ловил в прицел угловатые тени и жал на спусковой крючок. Снова и снова. Когда по-настоящему упорный человек берется за дело, он может добиться всего, чего угодно. Фриш не задумывался о том, что будет, когда закончатся патроны. Исполнительность дарит своим слугам нерассудительность, да у Фриша и не было времени рассуждать. Он просто ловил в прицел зыбкие тени, спускал крючок, передергивал затвор и повторял это вновь и вновь.

К полудню над деревней мелькнули германские аэропланы – и французы поспешили убраться под защиту леса, бросив все еще огрызающийся огнем склад – и еще тридцать без малого мертвецов вокруг него. Надо думать, они бы были безмерно удивлены, если бы им довелось взглянуть на единственного защитника – тощего, скорчившегося у окна Фриша с раскаленным «маузером» в едва шевелящихся руках. Фриш был спокоен и собран – у него оставалось еще четыре патрона.

Походить в героях ему не удалось. Мертвые французы были записаны на счет небесных асов кайзера, а Фриш получил выволочку от командира – за то, что отбился от взвода и растерял боезапас. О том, что этот маленький тощий человечек с кривой ухмылкой на лице способен в одиночку уложить почти три десятка испытанных французских драгун, не мог подумать никто из взвода. Фриш же и не пытался кого-то убедить – он был счастлив только лишь оттого, что выполнил приказ и вернулся к своим.

Судьба легко сдает своих любимчиков.

Через каких-нибудь пять месяцев рядовой Яков Фриш молча уткнулся в бруствер лицом, за мгновение до оглушительного взрыва шрапнельного снаряда ощутив, как в горле рождается острая боль, словно он впопыхах проглотил карамель с острым засахарившимся краем… Когда похоронная команда стаскивала мертвецов в кучу, кто-то выругался и набросил на холодное, уже застывшее лицо Фриша полотнище. Немного найдется желающих смотреть, как за тобой наблюдает мертвец с перекошенной ухмылкой на лице.

Только добравшись до штабного блиндажа четвертого отделения, почти столь же основательного, как и взводный, но немногим меньше его, Дирк понял, что же резало ему глаз на протяжении всего пути.

Беспорядок. Мерц всегда был педантом, первым делом заставлявшим своих мертвецов принять его же доктрину о полном порядке, который должен поддерживаться в траншеях, даже если на голову сыплются бомбы. Всякая вещь должна находиться на своем месте, как и всякий солдат. «Человек, не способный навести порядок вокруг себя, – говорил Мерц в те времена, когда еще свободно владел языком, – не способен и разобраться с тем, что творится у него в голове».

Поэтому позиции четвертого отделения всегда являли собой образец казарменной чистоты. Даже в периоды проливных дождей проходы были аккуратнейшим образом вычищены, а все имущество отделения – сложено, смазано и подготовлено к немедленному использованию. Дирк не мог сказать, что теперь здесь воцарился беспорядок, но машинально подмечал детали. Патроны на некоторых полках навалены друг на друга – Мерц бы никогда такого не допустил. Вот откололась доска и болтается на одном гвозде. Чьи-то нечищеные сапоги на скамье. Россыпь гильз, втоптанных в землю. Забытый на бруствере планшет. Из этих деталей складывалась единая картина, которая Дирку очень не нравилась. Если Мерц запустил свое отделение настолько, что забыл про порядок…

Караульным у блиндажа Мерца стоял Эбелинг – угрюмый широкоплечий малый, всегда старавшийся повернуться к собеседнику левой стороной лица. Правая была срезана осколком мины и, несмотря на все ухищрения Брюннера и большое количество сапожной дратвы, не представляла собой приятного зрелища. Может, поэтому у Эбелинга и не было собеседников. Увидев Дирка, он вздрогнул совсем нехарактерно для мертвеца и, вытянувшись по стойке, попытался незаметно стукнуть кулаком в дверь. Наверно, ему бы это и удалось, если бы не пришлось иметь дело с тем, для кого стремительное и бесшумное передвижение в траншеях давно стало обыденной привычкой. Но Дирк не дал ему такой возможности.

– Ефрейтор Мерц у себя? – спросил он холодно, оказавшись лицом к лицу с мертвецом. Под его взглядом Эбелинг подтаял, утратил уверенность.

– Так точно, господин унтер-офицер.

– Хорошо. Ступай к перископу и занимайся наблюдением. Да, это приказ.

Эбелинг удалился, и у Дирка появилась возможность припасть к охраняемой прежде двери. Дверь была плохонькая, при всем усердии мертвецы Мерца не смогли бы найти здесь хороших досок, так что Дирку не составило труда приоткрыть ее на полпальца. Изнутри потянуло гнилостным запахом подземелья. Пожалуй, даже более неприятным, чем царил во взводном блиндаже. Возможно, грунтовые воды залегали здесь ближе к поверхности. Сущее наказание для солдата. В таком блиндаже всегда стоит по щиколотку воды, сколько ее ни вычерпывай, а внутри разворачивается царство самой гнили. Гниют доски настила, раскисая под сапогами, зеленеют телефонные кабели, протянутые вдоль стен, даже полевая форма разлезается за считаные недели. Но Дирк не ощутил особенной влажности. Скорее, здесь было что-то другое. Он уже догадывался, что именно, но, уловив доносящиеся из-за двери звуки, приблизил ухо к ближайшему отверстию.

– …милитаризм является не только молохом экономической жизни, вампиром для культурного прогресса, главным фальсификатором, влияющим на расстановку классовых сил. Милитаризм является также скрытым или явным решающим регулятором, определяющим ту форму, в которой развертывается политическое и профсоюзное движение пролетариата. Сегодняшняя Германия возложила слишком много жертв на алтарь алчного божества капитализма. Пролетариат тянут в братоубийственную войну, не в силах самостоятельно скинуть националистические шоры. Завтра за город с названием, которое вам ничего не скажет, погибнет ваш брат или отец. Но даже это – не самое страшное преступление правящего класса, есть и куда более отвратительные, такие, подобия которым церковные зазывалы не смогут найти в Библии. Да, я говорю о той отвратительной игрушке буржуазии, тлетворной, разложившейся и зловонной, которая именуется Чумным Легионом. Это порождение безумной милитаристской системы провело новую линию раздела по многострадальной Германии, как ланцет хирурга проводит новую линию разреза. Классовое общество, чьи противоречия под покровом капитала вызревали веками, издавна основывалось на угнетении правящим классом меньшинства, тех, на чьем труде они паразитировали. Банкиры, промышленники, министры, владельцы ресторанов, газет и бирж без устали снимали богатую жатву с пролетариата, но эта война, последняя, мировая война, доказала, что безумный, потерявший управление экипаж империализма не остановится даже перед извечной пропастью, которая разделяет два берега, жизнь и смерть…

– …как его зовут? Либкер?

– Либкнехт, тупица. Не мешай.

– Извини.

– Кхм… На службу миллионам сегодня поставлена не только жизнь, но и смерть. Институт подавления, заковывавший пролетариат в военную форму и отправляющий сотнями тысяч гибнуть на безвестных полях, работает подобно огромной фабрике, не останавливаясь ни перед чем. Сегодня на войну идут мертвецы. Люди, которые один раз уже отдали свою жизнь за то, что буржуазные газетенки смущенно называют «Судьбой Великой Германии», а эксплуататоры измеряют звоном монет. У них забрали право распоряжаться их же судьбой, и они идут умирать во второй раз. Не за мир, не за свободу немецкого народа. А за тех, кто имеет трусость прикрывать себя этим щитом из мертвого безвольного мяса, из наших вчерашних братьев, обращенных страшным слепым оружием. Да, я говорю о зарождении нового класса, от поступи которого земная твердь еще только начинает дрожать, но эта дрожь вскорости обернется тем потрясением, которое обрушит последние устои империй. Мертвецы – вот истинно униженный класс, ничтожный в своей беспомощности и в то же время пьяный от ненависти к своим поработителям-тоттмейстерам. Тоттмейстеры утверждают, что только их сила держит этих бедняг в состоянии подобия жизни. Но кто такие тоттмейстеры, если не поработители человеческих душ, отвратительное подобие эксплуататоров и прислужников капиталистического молоха?..

– Ох и горазд этот парень болтать. Прямо как офицер штабной на докладе, ей-богу.

– Ты этого парня еще вспомнишь, будь уверен. Говорит по-ученому, но голову на плечах имеет, это уж ты мне поверь. Ладно так их кроет, подлецов, почти по матери. Эксплуататоры, империалисты, душегубы… И тоттмейстеров не жалеет. Слышал, как он их?..

– Как бы не доигрался.

– Поговаривают, он из нашего брата.

– Мертвец, что ли? Иди ты.

– Точно не знаю, но слухи есть. Мол, полицейские его по-тихому уже раз расстреляли, чтобы народ, значит, не баламутил. Но кто-то из тоттмейстеров его поднял, и с тех пор он часто Чумной Легион в своих проповедях поминает.

– Стой-ка, это что ж выходит, свой на своего пошел? Тоттмейстер на тоттмейстера? Врешь ведь, брат. Ворон ворону…

– Да ведь не наши тоттмейстеры его подняли, а русские! Пустая твоя голова!

– Хорошенькое дело… Значит, иваны будут у нас свои порядки наводить? Своих командиров нам мало?

– Да пойми ты, чучело бездушное! Нет больше никаких иванов и томми, и пуалю тоже нет. Помнишь, что он про линию раздела писал?

– Да вроде бы… Как ланцетом и…

– Это раньше классы были, все эти фабриканты, газетчики и рестораторы с одной стороны, а простой люд вроде нас – с другой. Ради них пехота по полю свои кишки разматывала. Это и было угнетение одним классом другого. А теперь раздел иначе пошел, смекаешь? Не на богатых и бедных. А серьезнее. На живых и покойников.

– Ох ты. Круто берешь.

– Да ты почитай, почитай… Он про это и пишет. Про тысячи покойников, которых, значит, лишили всего. Про титаническую силу, которая пока скована и не понимает своей истинной силы. Про нас, смекаешь? Или Брюннер тебе полную башку ваты набил? Только у мертвецов нет богатых и бедных. Все мы тут одинаковые, разве что у кого уха не хватает, у кого руки, а у кого половины живота. Нам нечего требовать от банкиров, на их деньги нам не набить брюхо и не жениться. Вон он, раздел. Мы теперь по другую сторону. От всех них. От всех живых.

– Погоди… Ты сам-то понимаешь, что метешь? Живые и мертвые? Раздел? Это что же выходит, мы теперь вроде как две армии?

– Мы и были всегда двумя армиями, бестолочь. Вспомни тех ублюдков, что третьего дня приходили. Ночью, с ножами и лопатками. Если бы Варга их не напугал, что бы они с нами сделали? Вот он, твой пролетариат! Тот самый, за который меня пулеметной очередью в декабре семнадцатого срубило. Вот они, наши братья по социальному классу! Смекаешь?

– Страшные вещи ты говоришь, приятель. Только сам пока не разумеешь толком, вот что. Где две армии встречаются, там бой. Живые и мертвые, говоришь? Самому-то не страшно?

– Я свое отбоялся… Как помер, так и отбоялся.

– А мне страшно. Как представлю…

– Представляй меньше, а думай больше, вояка. Что тебе живые сделали? Фон Мердер, который глядит на тебя, как на козье дерьмо, и рад бы спихнуть в яму и земли сверху накидать, неважно, жив ты или нет. Люб он тебе? А остальные! Ты давно живых людей видел, братишка? Да они нам в спину плюют, а при случае – осиновый кол под ребра и в могилу. Те самые, за которых мы свои бессмертные души Ордену отдали!

– Тише ты… Я о своих помню. Когда на фронт уходил… Жена у меня была, брат.

– Молодая?

– Молодая. Красивая. И сестра с шурином. Сейчас уже дети есть, наверное. Племянники, выходит. Что ж это, они мне враги теперь? Армии придумал, чтоб тебя… Это с ними я воевать должен?

– Да никто и не говорит, чтобы воевать! Не сейчас, по крайней мере… Не можем мы сейчас воевать. Сил у нас нет и этого… сознания, в общем. Идем на убой, как заведенные, пулям грудь подставляем. Только ребра раз за разом лопаются… В том и смысл, чтобы мы разумение получили, смекаешь? Чтобы поняли свою настоящую силу. Тогда совсем иначе завертится, уж поверь. Тогда мы не просто мясом пушечным будем. Тогда перед нами все Ордена задрожат, все эти магильеры ублюдочные белорукие, все офицерики штабные, и фон Мердер, и те…

– Так тебе мейстер и даст!

– И на мейстера управа найдется…

– Заткнись, чурбан! Голова на плечах надоела?

– Говорю тебе, и тоттмейстеры не вечны. Рано или поздно научимся без них жить. Своим умом.

– Ах ты…

Дальше Дирк не слушал: не было нужды. Одним сильным пинком ноги он распахнул дверь в блиндаж. Вложил даже больше силы, чем требовалось, дверь качнулась на хлипких петлях, врезалась в стену и рассыпалась трухой. Дирк шагнул в темный проем, на ощупь расстегивая кобуру. «Марс» мягко защекотал ребристой поверхностью рукояти пальцы, словно здороваясь.

– Рошер! Зиверс!

Они вскочили, как перепуганные школьники, застигнутые учителем в саду во время уроков. Лица у обоих были бледные, как у всяких мертвецов, так что не было нужды даже зажигать лампу, чтобы разглядеть их.

– Го… Гос…

– Стоять! Иначе пристрелю, как крыс.

– Господин унтер!..

– Стоять, говорю. Оружие на землю. Вы оба арестованы.

– Мы не можем быть арестованы, господин унтер, – улыбнулся Зиверс, первым оправившийся от неожиданности. Рот у «Шкуродера» был немного перекошен на одну сторону, след старого удара французской траншейной палицы, оттого его улыбка была кривовата. – Мы – имущество Ордена тоттмейстеров. А имущество не заковывают в кандалы.

Дирку казалось, что его внутренности скручиваются под действием какой-то внутренней судороги в тугую спираль. Еще один оборот – он поднимет «Марс» и выпустит Зиверсу пулю в лоб. Один негромкий хлопок, который пару раз отразится от земляных стен и затихнет. И Зиверс по прозвищу Шкуродер вытянется во весь рост, как по стойке «смирно», закатит удивленно глаза и осядет кучей тряпья у стены.

– Молчать, – процедил Дирк. И хотя собственный голос казался ему слабым, улыбка Зиверса из смущенной стала блеклой и какой-то заискивающей. – Это будете рассказывать мейстеру. Если он захочет вас слушать.

Рошер замер у противоположной стены. Лицо у него было отекшее, невыразительное. Кажущееся непривычно пухлощеким для тощего, как у всех мертвецов, тела. Рошер был единственным во взводе, кто кончил жизнь на настоящей виселице, чем, кажется, втайне даже гордился. На Дирка он глядел ошарашенно, механически облизывая губы. Видно, еще не пришел в себя.

– Где ефрейтор?

– Здесь он, господин унтер…

– Где ефрейтор Мерц? – Ствол «Марса» ткнулся в лоб Зиверса. Не будь тот мертвецом, на гладкой коже налилось бы красное пятно. Но там осталось лишь едва заметное бледное углубление.

– На койке, господин унтер. Он… В общем, без толку уже.

Дирк подошел к койке в углу, жалея, что не зажег лампы. На койке что-то лежало, прикрытое тряпьем. Ему пришлось повозиться, прежде чем удалось обнажить то, что находилось под ним. Это был Мерц. Лицо ефрейтора было обращено вверх, но уже утратило возможность что-то выражать. На щеке синело продолговатое, отливающее йодом трупное пятно. Широко открытые глаза казались полными прокисшего молока, в котором едва можно было различить зрачок, невыразительный и крошечный.

– Ушел к Госпоже… – пробормотал Дирк.

– Никак нет, – сказал Зиверс из-за его спины, – то есть не совсем. Иногда глаза вроде бы проясняются. Но говорить уже не может. Только мычит бессмысленно… И слов не понимает. Он три дня в таком положении, господин унтер. Такие уже не встают. Выработался.

– Мерц… – тихо сказал Дирк, сам не понимая, обращается ли он к мертвецу или просто пробует языком его имя. Ни в том, ни в другом смысла уже не было. – Ах ты, старый рубака… Мертвецкая твоя душа…

Ефрейтор Мерц, собственность Чумного Легиона, лежал на койке и был полностью покорен судьбе. Если присмотреться, можно было заметить, что нижняя челюсть немного подрагивает. Госпожа не мучает своих слуг агонией. Тело его быстро разлагалось, распространяя тот самый запах, который ощущался за пределами блиндажа. Отвратительно было думать о том, что где-то внутри этой мертвой плоти осталось что-то, считающее себя Мерцем, скованное и бессильное.

Дирк подавил желание закрыть мертвецу глаза.

– Отчего не доложили мне?

– Мы… не хотели, чтобы узнал мейстер, – пробормотал Рошер.

– Почему?

Мертвецы переглянулись. Им не хотелось отвечать, но вид взбешенного Дирка с пистолетом в руках не позволял надолго затягивать молчание.

– Боялись, господин унтер-офицер. Всем известно, ежели тоттмейстер душу отпустит… Ну, как с Леммом… В общем, она напрямую в ад попадет, поскольку через проклятую руку магильера высвобождается, а не естественным образом.

– И вы…

– Не хотели докладывать мейстеру до того, как ефрейтор Мерц сам не отойдет, – кивнул мертвец. – Дело же такое… Уважали старика, не хотели душу чернить. Ему недолго осталось. Может, сегодня и отойдет. Хороший был солдат, мир его праху. И нас берег, и ума был большого. Сами понимаем, что дураки. Хотелось и ему последнее уважение оказать…

– Вы не дураки, вы безмозглые идиоты, – сказал Дирк, ощущая, как злость покидает его, словно тяжелые волны отлива отступают обратно в море, оставляя за собой лишь сухой песок и выброшенные на берег острые коряги. – Вы и верно думаете, что можете обмануть мейстера? Он давно уже все знает! И если не распорядился похоронить вас заживо, то только оттого, что у него пока хватает более важных дел!

Зиверс опять ухмыльнулся, теперь уже с хитринкой.

– Я вам так скажу, господин унтер-офицер. Мейстер – он, конечно, сила. Такая, что и в бараний рог скрутить может при надобности. Да только ведь и тоттмейстер – не бог.

– Что вы несете, Зиверс?

– Есть такая мысль среди «Висельников», господин унтер. Тоттмейстер в душу заглянуть может, тут никто не поспорит, даже последний остолоп. Заглянет – и как прожектором все высветит: и как тебя зовут, и сколько родителям лет, и когда ты в последний раз на женщину залазил. Она, сила магильерская, особенная… Только и она в каждый угол не заглянет.

– Вы думаете, что можете скрывать свои мысли от мейстера?

Зиверс колебался с ответом, но затем, видно, понял, что и так сболтнул лишнего, и назад дороги нет.

– Скрывать или нет, а есть среди мертвецов мнение, что можно затаить мысли от тоттмейстера. Просто привычка нужна. Просто мысль должна стать маленькая и как бы неважная. Загнать ее надо поглубже, как обойму в винтовку. С глаз долой, словом. Тогда тоттмейстер ее не почует, стало быть…

– Вы идиот, – Дирк покачал головой, – и идиот, опасный для окружающих. Что вы тут читали? Дайте мне эту вашу дрянь.

Зиверс с неуклюжей поспешностью вытащил из-за пазухи стопку потрепанных листков, передал Дирку. Скверная дешевая бумага, неровные машинописные строки, поплывшие в некоторых местах от сотен прикоснувшихся к ним пальцев. Дирк взял бумажки брезгливо, как берут в руки грязную салфетку или половую тряпку.

– Значит, это и есть сочинения господина Либкнехта? Очень интересно.

– Статья, господин унтер-офицер, называется «Милитаризм и мертвецы».

– Нет, рядовой Зиверс. Может, где-нибудь в Берлине это и статья. А здесь, на фронте, это подрывная литература. Вы знаете, что полагается за распространение подрывной литературы и революционную деятельность?

Зиверс-Шкуродер пробормотал что-то сквозь зубы. Зубы были крепкие, белые, как у молодого волка. И сам Зиверс сейчас походил на волка, присмиревшего, ощущающего чужую силу, но все же непокорного. Немного оробевший от неожиданности, он ощущал себя неловко перед Дирком, сам был какой-то помятый, грязный, скособоченный. И, кажется, сам презирал себя сейчас за то, что выглядит именно таким.

«Кажется, он ненавидит меня, – отстраненно подумал Дирк. – Неужели только лишь из-за того, что я унтер-офицер? Или тут нечто большее? Может, он уже провел для себя ту самую линию и я для него – даже не командир, а попросту предатель, не собирающийся отказываться от службы человеку? Как это мерзко. Быстрей бы закончить».

– Революционной деятельности я не веду, господин унтер, – отрывисто сказал Зиверс, глядя себе под ноги. – А статья – она статья и есть. Писанина, и все.

– От кого вы ее получили?

– Нашел в траншее, – Зиверс вскинул голову, вновь переходя к состоянию самоуверенной дерзости, как человек, которому терять уже нечего, – ну и взял на самокрутки. Бумага еще ничего. Что ж не взять-то?

– Значит, прочитали?

– Прочитал. Стрельбы нет, все лучше, чем червей кормить.

– Стремление к знаниям похвально. – Дирк усмехнулся и, подняв листки к глазам, стал читать вслух: – «Сейчас, сквозь кровавую пелену мировой бойни еще нельзя различить, чем это обернется в будущем. Многие из тех, кто старательно не понимает сути вещей, считают, что Чумной Легион так и останется страшной игрушкой, которую уберут в пыльный шкаф, как только в ней отпадет надобность. Они не слышат грозного ропота того класса, в котором отчаянье смерти соединилось с болью одиночества, а горечь нищеты – с пониманием собственной беспомощности. Сейчас этот класс, класс мертвых солдат и забытых героев, еще не готов даже воспринять сам себя. Но пройдет время – может, год, а может, и более того, – когда он откроет глаза. И спросит: «Кто я?» И в этот миг те, кто его создал, будут обречены…»

Дирк поморщился, смял хрупкие листки в руке и комом бросил под ноги.

– Значит, мыслите себя в авангарде нового класса, рядовой Зиверс?

– Да уж лучше, чем быть цепным псом, – огрызнулся Шкуродер, недобро щурясь. – Вы, господин унтер, конечно, в некотором смысле из нашего брата, да только и вы, пожалуй, всего не понимаете.

– Вот как? – Дирк опять ощутил зуд в указательном пальце, терпеливо лежащем на спусковом крючке верного «Марса». – Вы хотите сказать, что я все это время не был с вами? Не шел вместе с вами на штурм? Не подставлял живот под пули?

– Тут спору нет, солдат вы тертый и похрабрее многих, – согласился Зиверс. – На этот счет, господин унтер, я вам ничего не скажу. Бывало, и мою шкуру из огня спасали.

– Так отчего же я не провозглашаю себя апологетом нового класса? Отчего не читаю никчемных статеек?

– Порода у вас другая… Я не в дурном смысле, господин унтер. Порода – она и у человека, и у мертвеца бывает.

– Ненависть к живым – что ж это за порода?

В глазах Зиверса зажглись огоньки. Багровые, вроде тех, что осветительными ракетами по ночам поднимаются над траншеями, заливая развороченное поле зыбким, но в то же время тяжелым светом.

– Знаете, господин унтер, я ведь до войны лудильщиком работал. Снимал каморку, в которой денно и нощно смердело крысами и мочой, жрал всякую дрянь, а иногда и вовсе ничего не жрал. Несколько пфеннигов в день – вот и весь заработок. Сидишь, скрючившись, и работаешь, пока пальцы не сведет, как от ледяной воды. И полицмейстер, если завидит тебя на улице днем, манит пальцем, а потом коротко бьет кулачищем под дых. Мол, живи себе, небо копти, да не забывайся… А то и гимназисты лавчонку камнями забросают. И попробуй обидь кого, тут уж ребра переломают живо…

– Господи, да при чем здесь ваша лавка?..

Но Зиверс, накопивший в себе злость, продолжал говорить, и перебить его теперь было сложно. Даже пистолета он не замечал.

– Люди – порядочная дрянь, господин унтер. Они всегда готовы плюнуть в лицо тому, кто ниже их. Вот отчего все эти революционные басни нынче так популярны… Меня за человека не считали даже тогда, когда я был жив. И если бы я издох в своей норе, внимания обратили бы не больше, чем вы – на дохлого французишку. А потом меня призвали. Лимбруг, восемнадцатый год. Меня научили держать винтовку, а если я путал левую ногу с правой, фельдфебель, здоровенный детина с быка весом, живо отпускал мне такую пощечину, что свет в глазах мерк. Я видел там их всех. Лощеных адъютантов, злых, как маленькие хорьки. Тучных оберстов, надменных и свирепых. Всю эту публику видел, вдоволь этой каши почерпал. Ночевали мы в бараках, где было по колено воды. А жрать давали гнилую картошку пополам с гороховыми отрубями. Даже там мы, надежда и опора Германии, не были людьми. Понимаете?

– Я тоже был солдатом, рядовой Зиверс.

– Значит, уже забыли, каково это… Чувствовать себя тем, что не глядя бросают под ноги. Бесправной мошкой, которая живет один день ради того, чтобы другие жили год. Знаете, как я умер?

– Нет.

– Нас подняли в наступление. Прямиком на французские пулеметы. Они били прямо в лицо, настоящий свинцовый шквал… На моих глазах пуля оторвала одному парню голову вместе с каской. Мы были в третьей волне. От первых двух не осталось ничего, только втоптанные в грязь серые свертки, из которых торчали изломанные конечности. Я видел чьи-то сапоги, которые спокойно стояли посреди этого ада. Снаряд ударной волной просто вышиб их владельца. Из воронок доносился даже не стон, а самый настоящий рев. Раненые скатываются туда и ждут помощи, пытаясь ремнями перевязать обрубки рук и ног, истекая кровью и бессильно царапая пальцами землю. И эти пулеметы… Как страшно они бьют. Точно кто-то заколачивает стальные гвозди, не разбирая куда: в головы, животы, лица… Это не капиталисты там бьются, хоть французские листовки и кричат, что мы бьемся за тех, кто жиреет в тылу за нашей спиной. Это люди, господин унтер-офицер. Много живых людей. Одни люди регулируют панорамы орудий и кричат: «Огонь!», отправляя на наши головы кипящую сталь, превращающую человека в искромсанную тушу вроде тех, что висят на скотобойне. Другие кидают гранаты, которые впиваются в кишки и вытряхивают их. Люди поднимают друг друга на штыки так, что хрустят кости. И проламывают друг другу черепа топорами. И заливают поля ядовитым газом, после которого траншеи полны посиневшими раздувшимися трупами. И крушат себе подобных танковыми гусеницами, превращающими человека в еще шевелящийся кисель…

– Прекратите! – приказал Дирк. – Я видел не меньше вашего, Зиверс!

– В какой-то момент я просто не смог идти в атаку. Меня била дрожь, такая, что даже гранаты в руках не удержать. Я просто свалился, как дохлая кляча. И не мог подняться. Что-то сломалось внутри меня, что-то важное. Я бросил винтовку и вжался лицом в теплую грязь, рыдая, как сущий младенец. Те, кто бежал рядом со мной, уже висели на колючей проволоке, иные корчились неподалеку. И какой-то лейтенант, бежавший в следующей, четвертой, волне, приказал мне подняться. И направил пистолет – прямо как вы сейчас. Я запомнил, что он был молод и у него были светлые ресницы. Он приказал мне подняться, а я не смог. Он сам отчаянно трусил, даже руки прыгали. Ему самому было очень страшно бежать туда, где люди навеки смешиваются с землей, выстилаются один за другим… Он лишь нашел того, кому было еще хуже, чем ему. Я попытался встать и не смог. Все члены отнялись, только зубы стучат. А он долго и не просил. Взял и выстрелил мне в грудь, вот сюда. – Зиверс отвернул ворот кителя, демонстрируя уродливое темное отверстие пониже ключицы. – Потом я долго был как в тумане. Морок какой-то… Не понять, жив или мертв. Словно из тела выжали душу и набили его тяжелой дубовой стружкой. Как чучело. Тогда я и понял все.

– Что вы поняли, рядовой Зиверс? – устало спросил Дирк. Разговор был тяжелый, и Дирк утратил над ним контроль, позволив собеседнику вывернуть душу. Душа Зиверса или то, что от нее осталось, больше походило на лежалый труп, который по весне показывается из-под снега.

– Правду. Понял, кто самый худший враг человеку. Не Господь Бог, ведь даже если он есть, он бы не стал шутки ради устраивать подобный спектакль. Только лишь ради того, чтобы посмотреть, как двести тысяч душ превращаются в мясное рагу. И, верно, не дьявол – рогатый старик бы обмочился от страха, увидь он залп шрапнели по пехотной колонне… В траншеях болтали, что самый страшный враг человека – это короли и министры, которые отправляют своих подданных на бойню, лишь бы иначе начертить линии на карте. Но это тоже чепуха. За теми пулеметами, которые рвали в клочья наши порядки, не было ни одного министра, и наверняка ни один король не отрывался от государственных дел, чтобы подняться в небо на аэроплане и несколькими бомбами превратить взвод в кровавое месиво. Там я понял все… Самый страшный враг человека – другой человек, господин унтер. Самый яростный, самый мстительный, самый беспощадный. Люди жрут друг друга, как жрали от сотворения мира. И будут этим заниматься независимо от того, будет здесь Фландрия или какая-нибудь Новая Зулусия, кто будет носить корону и какого цвета женские чулки будут выпускать фабриканты. Люди – вот кто виноват во всем. Они убили нас, эти трусливые, вечно голодные и алчные люди. А теперь они ненавидят нас же. И боятся. И презирают. Потому что они убили нас и мы не похожи на них теперь. Вы спрашиваете, причисляю ли я себя к классу мертвецов? Да еще бы, черт возьми! К любому, кто не похож на этих ублюдков с их лживыми бьющимися сердцами! К любому, который рано или поздно заставит их осознать! И пожалеть!

Зиверс замолчал и, лишившись своего внезапно вспыхнувшего и погасшего гнева, вновь стал прежним – неловким и смущенным. Точно пулемет, расстрелявший весь боезапас. Замерший в углу Рошер бесконечно долго поправлял ремень, ни на кого не глядя. Мерц лежал неподвижно, и только его нижняя челюсть едва заметно подрагивала.

Установившаяся тишина, густая и тяжелая, как маскировочная сеть, требовала слова. Слова командира. Дирк попытался его найти. В конце концов, он был унтер-офицером, а у унтер-офицера всегда в запасе есть пара нужных слов.

– Не предавайтесь излишней жалости, Зиверс. Госпожа пригласила каждого из нас в свое время, и у вас не больше причин взыскивать к ней, чем у любого мертвеца этой роты. Чумной Легион лишь орудие, а мы не более чем его составные. Орудие на страже жизни. Страшное, уродливое, отвратительное, как и всякий другой инструмент подобного рода. Но винтовка стреляет до тех пор, пока не разрывает ствол. И даже если бы она знала, что после этого ее выбросят или отдадут на переплавку, она не перестала бы стрелять. Служба в Чумном Легионе – не награда, но и не наказание. Это долг, который мы приняли на себя и который несем.

– Долг… – прошептал Зиверс с ненавистью. – Вы, офицеры, так любите это словечко, уж не в обиду вам будет сказано. Для вас долг – что-то красивое, важное. Отливающее медью полкового оркестра и пахнущее платочками растроганных дам. Долг! Будьте вы прокляты со своим долгом! Полагаете нас, мертвецов, благородными защитниками, которые пришли на помощь еще живым и выполняют свой последний долг? Откройте глаза, унтер. Как только с этой войной будет покончено, вы увидите, как нам заплатят за этот долг! За куски плоти, которые мы оставляли на колючей проволоке от Вердена до Пашендаля. Вы мните себя спасителем, защитником… Как глупо! Да! Глупо! Для них вы не больше чем дрессированное мясо. Отвратительное, смердящее, опасное. Думаете, кто-то из них благодарен вам? Кто-то вспоминает вас и сочувствует? Как бы не так! Эти люди, ради которых вы так надрываетесь, унтер, ради которых рискуете рассыпать свои мозги по траншее из-за шальной пули, ненавидят вас. И боятся. Как только закончится вся эта бойня, и неважно, кто кого возьмет, вас вышвырнут на помойку, как и большую часть всего Чумного Легиона. Никто не станет вешать орден вам на грудь и вспоминать Германию, которую вы спасли. Мейстер попросту выстроит нас на плацу, махнет рукой – и спустя полчаса похоронные команды будут забрасывать в грузовики сотни смердящих мертвых тел, которые закопают в ближайшем овраге, не поставив даже креста. Такая будет благодарность за посмертную непорочную службу. Вот чем это закончится.

Дирк медленно убрал пистолет в кобуру. В глазах Зиверса сверкнуло непонимание. Он уже ждал этой пули, понял Дирк, оттого и распалился так, ждал сухо треснувшего выстрела и мягкого поцелуя Госпожи в темя. И теперь он ничего не понимал.

– Вы ведь на это и рассчитывали, не правда ли? – спросил его Дирк сухо. – На то, что я разозлюсь и досрочно прекращу вашу службу в Чумном Легионе? Этого не будет. Госпожа сама определит, когда вы воссоединитесь с ней. Думаю, в ее планах подержать вас здесь еще немного. И если я услышу о подобных разговорах или еще раз найду у вас подобную дрянь вроде этого Либкхнета, я обещаю, что лично отдам вас мейстеру. И он наверняка придумает для вас более интересный конец, чем пуля в лоб.

Зиверс и Рошер вытянулись, едва не цепляя касками низкий потолок блиндажа.

– Разрешите спросить, господин унтер-офицер. – Рошер заговорил явно через силу. – Ефрейтор… Что делать с Мерцем?

– Ничего, – глухо ответил Дирк. – Эти вопросы находятся в компетенции мейстера. Я… доложу ему в ближайшее время о том, что ефрейтор Мерц в связи с состоянием рассудка больше не может выполнять обязанности командира отделения. Придется подыскать ему замену. Наверное, пришлю вам Карла-Йохана. Он хорошо знает отделение и быстро освоится. И приструнит вас заодно.

– Но Мерц еще жив, госпо…

– Он давно мертв, – резко сказал Дирк, оправляя портупею с кобурой, – как и мы все. Если он еще способен воспринимать окружающее, но не способен служить командиром отделения, не в наших силах держать его в роте. И не смотрите на меня так, Зиверс! Я знаю Мерца дольше, чем любой из вас. Мы с ним месили грязь в Чумном Легионе еще тогда, когда вы все были живы и дышали полной грудью. Но я не могу оставить свое отделение без командира. Мерц был славным солдатом и выполнил долг до конца…

Несмотря на то что Зиверс покорно молчал, давно утратив азарт и не возражая, Дирку захотелось сплюнуть, словно его собственные слова были наполнены зловонием. Наверное, оттого, что он вновь помянул слово «долг».

На пороге блиндажа Дирк все-таки остановился. И спросил у Зиверса:

– Еще один вопрос, рядовой. Если бы этот ваш Либкнехт добился своего… Каким-то неведомым образом дал всем мертвецам свободу и собственную волю… Допустим. И распалил новую войну, теперь уже между живыми и мертвецами. Вы бы приняли в ней участие?

Шкуродер взглянул на Дирка исподлобья и отвернулся, ничего не сказав.

– Спасибо, рядовой. Я так и предполагал. Вольно.

Доклад мейстеру о печальном состоянии Мерца пришлось отложить. Около замаскированного «Морригана», который уже казался пустившей корни неотъемлемой частью местности, Дирк наткнулся на Зейделя, как обычно подтянутого, чисто выбритого и собранного. Командир отделения управления роты сам редко появлялся на переднем крае, в расположении штурмовых взводов, предпочитая доверять приказы и инструкции своим собственным мертвецам-посыльным. Еще меньше он любил, когда мертвецы показывались возле штаба, не имея соответствующего распоряжения тоттмейстера Бергера. В такие минуты его тощее лицо, рельефное и твердое, как скорлупа грецкого ореха, не выражало ничего, кроме надменного и в то же время вежливого удивления.

– Хауптман не принимает докладов, – сказал Зейдель, едва лишь Дирк приблизился к едва видимому в зарослях танку.

– Полагаю, мой доклад он сочтет важным, господин лейтенант.

– Важным? – взгляд Зейделя потемнел. – Считаете себя привилегированным мертвецом, унтер? Распоряжение отдано для всех.

– Извините, господин лейтенант, но я полагаю, что мое донесение имеет в данном случае определенную важность. Командир моего четвертого отделения, ефрейтор Мерц…

Зейдель скривился. Лицо, похожее на грецкий орех, еще больше сморщилось, тонкая кожа натянулась на остром черепе. Такое выражение лица обыкновенно бывает у человека, увидевшего что-то донельзя нелицеприятное. Например, излишне упрямого и самонадеянного мертвеца.

– Я повторяю, унтер. Никаких докладов сегодня! Вплоть до дальнейших распоряжений хауптмана.

Как и фон Мердер, Зейдель предпочитал именовать Бергера на армейский манер, игнорируя его орденский чин. Это резало слух. Но тоттмейстеру Бергеру всегда было плевать на это. Подобные вещи никогда его не волновали.

– Что-то случилось? – спросил Дирк.

Задавать вопросы Зейделю бесполезно. Как шутили в роте, даже если спросить его, идет ли дождь, он скроит надменную физиономию и не ответит, даже если по ней будут стучать капли. Но Дирк постарался убрать из голоса всякое подобие привычных унтер-офицерских интонаций, отчего вопрос прозвучал как-то буднично, по-штатскому, словно адресован был не лейтенанту, а обычному человеку другим таким же обычным человеком.

Как ни странно, на Зейделя это подействовало. Может, ему тоже не хватало простого человеческого общения в последнее время, особенно тут, где он оказался практически отрезан от привычного ему человеческого общества. С фон Мердером и его свитой словом не перебросишься: те с самого начала установили дистанцию, похожую на невидимую демаркационную линию, даже к живым офицерам роты относясь с холодком, достаточно хорошо скрываемым, чтобы быть в нужной мере оскорбительным. Беседовать с Хаасом Зейдель считал ниже своего достоинства: вечно пьяный люфтмейстер, по его мнению, вел себя совершенно неподобающим образом, якшался с мертвецами и вообще, как и все магильеры, был без царя в голове. Что до интенданта Брюннера, в его царство иголок, дратвы, эфира и разложения старались пореже заглядывать и люди и мертвецы.

– Черт его знает, что случилось, – проговорил Зейдель, понизив голос, – Хауптман с утра сам не свой. Не ел уже три дня. Того и гляди без памяти свалится.

– Опять что-то чувствует?..

– Да. Говорит, совсем рядом сплетается что-то.

– Сплетается?

– Так он сказал. Чары сплетаются, не знаю… Что-то дурное, одним словом. Дрянь какая-то.

– Думаете, есть смысл объявлять тревогу?

Зейдель досадливо дернул плечом:

– Мне-то почем знать? Я лейтенант, а не магильер. В Пехотном Уставе ничего не сказано о том, что надо предпринимать при обнаружении посторонних чар. Вам виднее.

– Не уверен, господин лейтенант. Мы чувствуем… Просто напряжение. Вряд ли это имеет отношение к французским чарам, скорее всего, просто отображение чувств нашего мейстера. Мы хорошо улавливаем его настроение.

– И что он сейчас чувствует? – спросил Зейдель с несколько брезгливым интересом.

– Словами не объяснить. Тревогу или что-то вроде того. Озабоченность. Напряжение. Страх.

Зейдель хрипло рассмеялся:

– Тоттмейстер чувствует страх?

– Все живое чувствует страх, господин лейтенант. Только Госпожа способна забрать его.

– Не хочу слушать об этом. Чертовы богохульники… Ступайте к себе, унтер! Если будет срочный приказ, я передам через Хааса. Если этот пропойца еще в состоянии удерживать себя на ногах. Клянусь, когда-нибудь я отдам его под трибунал. Ступайте, и нечего отрывать офицеров от дел. Позаботьтесь о своих мертвецах!

Дирк козырнул и направился в обратную сторону. Зейдель, немного размякший от скуки, снова обрел былой настрой, и соваться к нему с расспросами было бесполезно. Тоттмейстер Бергер сам расскажет о том, что удалось узнать, если будет для этого в достаточно добром расположении духа. В последнем Дирк не был уверен. Его собственные ощущения были лишь отблеском того, что чувствовал мейстер, но и этого хватало, чтобы понять – настроение у того самое прескверное.

Неподалеку от «Морригана» обнаружился кепмфер. Безмолвный стальной слуга скорчился в негустом подлеске, припав к земле, серебристые пальцы-иглы нервно подрагивали, как у эпилептика. Лишенные собственной воли и сознания, кемпферы, эти мертвые марионетки, еще больше обычных «Висельников» зависели от настроения своего хозяина.

В расположении взвода «листьев» тоже царило некоторое смятение, Дирк наметанным взглядом быстро это определил. Козырявшие ему мертвецы выглядели как обычно, но он ощущал их внутреннее напряжение, как один магнит ощущает поле другого, оказавшись рядом. То самое напряжение, которое поселилось в нем самом. Просто легкая вибрация вроде той, что ощущаешь, прислонившись к броне работающего «Мариенвагена». Легкая и отвратительно тревожная.

Первым делом Дирк вызвал наблюдателей и приказал доложить обо всех изменениях на французской стороне за последние сутки. Это ничего не дало – французы проявляли не больше энтузиазма, чем обычно. Четыре непродолжительных артобстрела, не очень настойчивых. Пару раз хлопнули минометы – тоже без четкого прицела, больше для того, чтобы нагнать страха. Следов каких-либо перемещений на французской стороне нет, как и признаков готовящейся атаки. Конечно, можно было бы связаться со штабом фон Мердера и уточнить ситуацию у них. Двести четырнадцатый взвод располагался непосредственно на передовой, в то время как «Висельники» находились в качестве резерва в тылу. Значит, наблюдателям оберста больше видно в их бинокли и перископы.

Дирк не стал этого делать, ограничившись лишь тем, что приказал дежурному отделению удвоить бдительность и ни на миг не выпускать оружия. Карл-Йохан, поддавшийся общей тревоге, спросил, не стоит ли отдать приказ по всему взводу надеть доспехи, но Дирк ответил отрицательно. Доспехи мертвецов предназначались для штурма, и надевать их полагалось при появлении признаков скорого контакта с противником. Облачись «Висельники» в доспехи сейчас, это почти полностью парализовало бы всякое движение на их позициях: траншеи не были достаточно широки для того, чтобы вмещать в себя полсотни облаченных в сталь мертвецов. При этом отсутствовал хоть какой-нибудь признак опасности.

«Сейчас бы стакан красного, – подумал Дирк, поймав себя на том, что рука машинально потирает кобуру, – и девушку. Не развратную, не фронтовую. А такую… Чтобы просто была рядом и слушала. Терпеливо, мягко, как только девушки умеют слушать. Чтобы были приоткрытые шторы, сквозь которые по полу медленно, как карамель, разливался закатный отсвет, и чтобы в ресторанчике на первом этаже наигрывали новомодный фокстрот, такой беспокойный, как птица с подвернутой лапой, и в то же время умиротворяющий…»

Клейн и Тоттлебен, вызванные Дирком в штабной блиндаж, были мрачны, каждый по-своему. Оба доложили о состоянии дел в отделениях, но, даже зная, что там царит полный порядок, Дирк все равно не мог найти душевное равновесие. Тревога подспудно грызла его острыми и мелкими крысиными зубами. Наблюдатели были выставлены, оружие подготовлено, патроны снаряжены в ленты и обоймы. Даже случись внезапное нападение французов, в двухминутный срок весь взвод будет готов выйти по тревоге в полной боевой форме.

Что же чувствует сейчас тоттмейстер Бергер? Если и в самом деле французские магильеры взялись за чары, какой сюрприз они могут преподнести «Веселым Висельникам»?

Тоттмейстер в отличие от всякого другого магильера бессилен без своих слуг. Мертвых слуг Госпожи, любезно одолженных им с условием непременного возврата. Но где им найти мертвецов тут, посреди растерзанной земли, где даже от лесов остался невысокий частокол? Полчища мертвых животных? Маловероятно. Одно дело добыть кабана, другое – столько зверья, чтобы оно представляло опасность для двух с лишком сотен вооруженных и хорошо защищенных штурмовиков Чумного Легиона. Тут не хватило бы всего берлинского зоопарка. Мертвые птицы? Тоже исключено. Уж конечно, Хаас предупредил бы, если бы в их направлении двигались мертвые стаи. Тоттмейстеру нужны мертвецы. Но здесь их нет. Разве что…

Разве…

– Кхм, унтер… поговорить можно? – Плечистый Клейн осторожно тронул Дирка за рукав. – Этот новенький…

– Что? Новенький? Какой?

– Гюнтер этот. Из последнего пополнения.

– Который сбежать собирался? Да, я с ним познакомился. Что такое?

– Ненадежен, – поморщился Клейн, всегда придирчиво относившийся к мертвецам своего пулеметного отделения. – Кажется, до сих пор толком не отошел. Вид потерянный, и соображает со скрипом, свиная печенка… Прикажешь что – смотрит, словно Госпожу увидел…

– Может, мозг поврежден? Иногда бывает. Снаружи как новенький, разве что дырка в груди, а мозг едва ли не всмятку… Хотя нет, мейстер бы заметил, конечно.

– Тут другое, господин унтер. Кажется мне, не приживется он у нас.

– Не говорите ерунды, ефрейтор, – одернул его Дирк. – На возможность пополнения личного состава в ближайшее время можете не рассчитывать. Его брать негде. Если у вас в отделении много людей, можете отдать лишних. Уверен, Тоттлебен будет вам благодарен.

– Я не это имею в виду. Просто он… не из тех, кто подходит Чумному Легиону.

– Он из штурмовиков Крамера. Там трусов не держат.

– Сам знаю. – Верзила Клейн развел руками, демонстрируя собственную беспомощность. – Просто иногда так бывает…

– Иногда так бывает… – эхом отозвался Дирк, пытаясь отыскать хвост потерянной мысли. – А, черт. Делайте с ним что хотите, Клейн! Через два дня он должен стать образцовым «Висельником»! Разбираться с каждым рядовым я не могу. Кстати, что там с Классеном?

Тоттлебен, командир третьего отделения, поднял голову:

– В порядке, господин унтер. Осваивается.

– Я пообещал мейстеру, что с ним не будет хлопот. Не пожалею ли я об этом?

– Никак нет! – Взгляд Тоттлебена налился уверенностью. – Он славный парень и способный. Очень боится, что его из Чумного Легиона выпишут… Каждый день тренируется одной рукой управляться. Из винтовки стреляет, топором рубит… Из него будет толк, господин унтер, даже с одной рукой. Конечно, он не такой ловкий, как раньше, но вы ведь сами сказали, выбирать не приходится.

– Это верно. Нам пригодится любой мертвец, даже если у него будет одна рука и одна нога. Сами понимаете, тут затевается что-то серьезное. Мейстер недаром тревожен. Он что-то чувствует. И что бы он ни чувствовал, ничем хорошим для нас это не обернется.

– Французские мертвецы? – деловито осведомился Клейн. – Три горба твоей старухе, всегда хотелось поглядеть, каковы французские покойнички!

– Не знаю каковы. Но узнать нам придется, и, возможно, достаточно скоро. Держите своих мертвецов в полной готовности и с заряженным оружием. Карл-Йохан временно исполняет обязанности командира четвертого взвода.

Тоттлебен и Клейн кивнули, ничего не спрашивая. Они достаточно долго служили в Чумном Легионе, чтобы понимать некоторые вещи без дополнительных вопросов. Может, поэтому Дирк и доверял им отделения.

В блиндаж, гулко шлепая подкованными подошвами по лестнице, спустился сам Карл-Йохан. Полчаса назад он убыл в расположение четвертого отделения принимать отряд после Мерца. Слишком быстрое возвращение ефрейтора было неожиданным. Не понравилось Дирку и выражение его лица. Всегда спокойный, прячущий в усах улыбку, Карл-Йохан выглядел взволнованным, и только вбитая службой привычка в первую очередь соблюдать субординацию и лишь потом выкладывать плохие новости могла бы ввести в заблуждение постороннего наблюдателя. Но в штабном блиндаже второго взвода «Веселых Висельников» посторонних наблюдателей не было – и Клейн с Тоттлебеном тоже едва заметно напряглись, увидев лицо Карла-Йохана.

– Господин унтер!..

– Слушаю вас, ефрейтор, – нетерпеливо бросил Дирк, – докладывайте. Что-то с отделением?

– Отделение… в порядке. Я прибыл и сменил ефрейтора Мерца. Он… немного не в форме. – Тоттлебен и Клейн понимающе переглянулись. – Но дело не в нем. Мною установлено отсутствие в отделении одного из нижних чинов.

«Вот так так, – глухо сказал в голове у Дирка незнакомый голос. Незнакомый, но очень неприятный. А потом добавил: – Стойте-ка…»

– Стойте-ка, вы говорите о дезертире в четвертом отделении? Но ведь там не было пополнения! Новые мертвецы попали во второе и третье…

Дезертировал кто-то из старослужащих? Дирк явственно ощутил, как его спина покрывается извилистой картой отвратительно ледяных рек. Всего лишь иллюзия, конечно, мертвецов не бросает в пот. И мертвецы не волнуются. Но Дирк, пораженный услышанным, едва мог собрать мысль в кучу, те расползались, как проворные змеи.

А ведь и верно, момент самый удачный. Мейстер уже несколько дней как пребывает в отрешенном состоянии, выискивая следы французских тоттмейстеров. Значит, мог не обратить внимания. Не задержать. Но кому в голову из четвертого отделения пришло бы что-то подобное? Там не было мертвецов вроде Мартина Гюнтера, там все были прожженными фронтовиками, которым ему не раз приходилось доверять свою жизнь. Мертвец, свыкшийся со своей судьбой, принявший новые правила существования, не бежит. Обычно не бежит. Ему некуда бежать, ведь с тех пор, как он умер, у него нет ни дома, ни семьи. Только Чумной Легион, его настоящее, его будущее, его проклятье и его награда. Значит, кто-то все-таки…

– Кто? – спросил Дирк резко.

– Ромберг, – лаконично ответил Карл-Йохан.

– Огнеметчик Ромберг?

– Так точно, господин унтер.

– Вздор.

– Так точно, господин унтер.

– Я знаю Ромберга почти год. Отличный солдат, хладнокровный, надежный и смелый. Он бы никогда… Вы все проверили?

– Так точно. Мы осмотрели все траншеи и убежища отделения. И соседние тоже. Его нет в расположении взвода.

«Личные вещи?» – чуть было не спросил Дирк по привычке. У мертвеца нет личных вещей. Только форма, амуниция, оружие да боеприпасы.

– При каких обстоятельствах он пропал?

– Вечером был выставлен в караул около восточной оконечности расположения отделения. Отсутствие обнаружено в десять пополуночи, когда рядовой Эшман прибыл его сменить.

Дирк выругался сквозь зубы. Если бы не Мерц… Тот всегда проверял часовых, до нескольких раз за ночь. Не то чтобы не доверял, просто ввел в привычку. Если обнаруживал, что часовой отвлекся, незаметно подбирался ближе и отвешивал звонкую оплеуху. «Пусть лучше командир хлопнет, чем французский лазутчик голову снимет», – говорил в таких случаях он. Но проделывать этот номер ему приходилось нечасто: мертвецы второго взвода к своей службе относились со всем старанием. Пока Мерц мог поддерживать в себе иллюзию жизни. А теперь он лишь человекоподобная кукла с незрячими глазами цвета прокисшего молока.

– Дело плохо, – сказал Дирк вслух. – И еще хуже то, что мы потеряли много времени. Надо поднять по тревоге взвод. Создать разведывательные партии по три-четыре мертвеца. Известить соседние взвода… Поверить не могу, что Ромберг на это пошел. А еще придется известить мейстера. И это самое паршивое, потому что мне кажется, что первый, кто отвлечет его от дел, кончит дни в качестве кемпфера… У вас есть что добавить, ефрейтор?

– Так точно, господин унтер. – Карл-Йохан позволил себе крохотную паузу. – Есть подозрение, что рядовой Ромберг оставил пост не самовольно.

– Как это? Потрудитесь объяснить.

– Его винтовка осталась на месте. А также обоймы к ней и ручные гранаты.

– То есть он ушел без оружия?

– Такое складывается впечатление, господин унтер.

– Вздор, – сказал Дирк. – Ни один фронтовик не уйдет без оружия.

– Нам тоже так показалось.

– Какие-нибудь следы?

– Сложно разобрать. Земля перекопана воронками. Но мне показалось, что там можно разобрать несколько свежих отпечатков сапог.

– Французские сапоги? – живо вскинулся Клейн. – С треугольной насечкой?

– Нет, – сказал Карл-Йохан и отвел взгляд, – наши сапоги, немецкие. Подкованные.

Рука сдавила что-то твердое, плотное. Сама, без всякого мысленного приказа. Оказывается, она успела расстегнуть кобуру. Совершенно рефлекторным движением. Забавно. Считается, что только живые люди способны на безусловные рефлексы.

– Господин унтер… – Тоттлебен осторожно положил руку ему на плечо, – я полагаю, нам стоит избегать поспешных действий. Вы ведь помните, чем кончилось дело с Леммом.

– Помню. Именно поэтому собираюсь избегать поспешных действий. – Дирк уже взял себя в руки. Даже тревожное ощущение, терзавшее его последний день, несколько улеглось. Может, оттого, что теперь он был избавлен от муторного и бесполезного ожидания. – Шеффер!

Денщик скатился в блиндаж почти мгновенно, оставляя на чистых ступенях плоские куски грязи. Руки лежали на «трещотке» – Шеффер был готов защитить своего командира, вне зависимости от того, откуда исходила опасность.

– Шеффер, мне нужен лейтенант Хаас. И немедленно.

Шеффер кивнул и исчез. Судя по тому, что Хаас появился через каких-нибудь пять или шесть минут, свой приказ денщик счел предельно серьезным. И передал его в самой категорической форме, хоть и был нем.

– Что за шутки у вас, Корф? – бормотал люфтмейстер, спотыкаясь и тяжело дыша. – Я кто ему, посыльный?.. Личный телеграф?.. Он мне что, приказывать будет? Мне, ж-живому человеку?..

В блиндаж Хаас ввалился красным от злости, но, встретив взгляд Дирка, осекся, словно глотнул вместо воздуха чистый иприт.

– Господин лейтенант, мне срочно нужна связь.

– Я уже понял, что вы зовете не вина выпить… – пропыхтел Хаас, закатывая рукава кителя. – Кто вам нужен? Тоттмейстер Бергер? Фон Мердер? Кайзер Вильгельм?

– Нет, – медленно и спокойно сказал Дирк, – мне нужен лейтенант двести четырнадцатого пехотного полка Генрих Крамер.

Глава 4

«Нет, – возразил пятилетний я, упиваясь открывшейся мне истиной, слишком простой, чтобы быть понятой взрослыми. – Я не хочу умирать. Я только загляну туда одним глазком, а потом сразу вернусь домой».

Леонид Барский, «Последний пионер мертвого леса»

Свой пикельхельм Крамер нес в руке, не обращая внимания на редкий грохот снарядов. Человек, проведший на фронте столько времени, сколько провел он, без труда мог различить в грохоте канонады те опасные нотки, которые сами заставляют тело броситься в укрытие. Крамер даже улыбался, словно шел по бульвару в тени деревьев, а не перебирался от одной воронки к другой, иногда перепрыгивая остовы гнилых бревен и остатки проволочных заграждений.

– Хорошая погода нынче, – сказал он вместо приветствия. – Я уже боялся, что схвачу в этой сырости артрит или траншейную лихорадку.

– Хорошая, – подтвердил Дирк, пожимая протянутую ему ладонь, удивительно теплую, – только слишком много металла в воздухе. Я слышал, лебенсмейстеры утверждают, что это может плохо сказаться на здоровье.

– Только при передозировке, мой друг. Уверен, в старости мы с вами будем часто ощущать нехватку этого самого металла, грея старые кости у камина. О… простите.

– Ничего страшного, я и сам частенько об этом забываю. С другой стороны, в этом есть и плюсы. Я никогда не буду болеть подагрой или старческим слабоумием.

– Вы оптимист.

– Никогда этого не скрывал. Человек, который из-за одной только смерти становится пессимистом, всегда им и был. Как дела в штабе?

Крамер поморщился.

– Ничего интересного. Стараюсь проводить там поменьше времени. И без того есть чем заняться. Гоняю своих ребят, натаскиваю новичков. Мне отдали сорок человек в штурмовую команду. Фон Мердер знает, что штурмовики ему крепко пригодятся… Месяца через два, смею надеяться, эта команда будет похожа на полноценный отряд.

– Думаете, у нас есть два месяца?

– Не знаю. Французы наглеют с каждым днем. Разведка докладывает о пополнениях едва ли не каждый день. И еще прибыли танки.

– Много?

– Акустическая разведка говорит о двух «Сен-Шамонах» и минимум шести «Рено». Видимо, наши французские друзья решили, что здесь пролегает Линия Гинденбурга[8].

– Они сейчас тоже следят за нами. И как только убедятся, что гнала их отсюда собственная трусость, а не сорок тысяч сверкающих крупповских штыков, потребуют реванша. Вы же знаете этих французов, они настойчивы, как окопные блохи, и всегда пытаются взять свое. Если где появились, уже не выведешь, если не спалишь все подчистую.

– Фон Мердер, кажется, считает, что сможет удержаться.

– Дорогой Генрих, здесь сам Сатана с адским воинством не сможет удержаться, когда на наши головы полетят снаряды тяжелых гаубиц, – убежденно сказал Дирк, глядя, как лейтенант, дурачась, подкидывает свой пикельхельм. – В нашей ситуации даже самый убежденный оптимист начнет готовить план отступления.

– У нас нет рубежа для отступления. Если французы прорвут здесь фронт, остановить их будет чертовски сложно. У Генерального штаба нет достаточно ресурсов, чтобы выделить силы для фланговых контрударов в попытке стабилизировать фронт. Сейчас все смотрят на юг, юг решает все…

Они укрылись в неглубокой старой траншее, оставшейся здесь, вероятно, еще с прошлогодних боев. Сейчас уже никто не смог бы сказать, кто ее выкопал. Но Дирку хватало того, что она укрывала их от шальных осколков, изредка гудевших над землей.

– Вы нашли? – спросил он кратко, как только они оба очутились в укрытии.

Крамер ответил не сразу – несколько секунд вертел в руках свой шлем, вытирая с него невидимую грязь.

– Да, – сказал он наконец, – нашел.

Судя по его тону, он нашел не то, что надеялся.

Дирк молча ждал, и лейтенанту пришлось продолжить.

– Три километра к юго-востоку от ваших траншей. Там остатки старых укреплений в бывшей роще. Мы нашли его там.

– В каком он состоянии?

– В… плохом. В достаточно плохом, чтобы первый человек, нашедший его, лишился чувств, словно девчонка. Они накинули вашему мертвецу веревку на шею. Подобрались в темноте. Я их сам когда-то этому учил. Лучший способ снять французского часового, подобраться поближе – и бечевку на шею… Рывок, голосовые связки в спазме, дыхания не хватает… И можно тащить куда угодно или удавить на месте.

– Ромберг не кричал. Его бы услышали. А ведь мертвеца невозможно задушить.

– Они сразу перерезали ему глотку, – негромко сказал лейтенант Крамер, глядя в поле. В лучах заходящего солнца, алых, как артериальная кровь, поле выглядело огромной изувеченной тушей, истерзанной глубокими и длинными ямами. Кое-где из этой туши торчали оборванные жилы колючей проволоки и поднимались изломанные кости, бывшие когда-то бревнами перекрытий. Большая тяжелая мертвая туша, на которой еще возятся упрямые насекомые. – Потом они оттащили его подальше. Один нес крест, у другого была веревка и топор, еще трое несли ножи. Не знаю, где они отрубили ему конечности. Из мертвецов не течет кровь, на земле нет следов… Я не спрашивал о деталях. И без того муторно было. Но они признались, почти сразу. Кажется, не особо и собирались скрывать. Когда их привели ко мне, они выглядели…

– Удовлетворенными?

– Простите?

– Они выглядели удовлетворенными, не так ли? Как люди, которые выполнили сложную работу и ощущают удовлетворение?

– Да. Наверное, именно так. На меня что-то нашло… там, – Крамер стыдливо покачал головой, – я накричал на них. Зол был как черт. Кричал им, что это их фронтовой товарищ, их сослуживец… Что это подло, отвратительно, мерзко. Мне кажется, они этого не поняли, Дирк. Они просто слушали меня, потупившись, словно я бранил их за испорченный бинокль или грязную форму. И выглядели… да, удовлетворенными.

– Вам повезло, что они ничего не сказали.

– Они сказали.

– Что? – спросил Дирк без интереса.

– Когда я назвал их безмозглыми кровожадными идиотами, каждый из которых куда более жалок и бесчестен, чем любой мертвец… Один из них вспыхнул и назвал меня… Назвал меня мертвяколюбом. Который водится с мертвецами и тоттмейстерами и сам уже, наверное, пованивает…

Дирк покачал головой:

– Зря вы это, лейтенант. Я предупреждал. Люди такого не понимают и не любят. Только себе навредите.

– Я двинул ему в зубы. Кажется, сломал челюсть. Ужасно неловко получилось. Лейтенант – и распускает руки, как какой-нибудь ефрейтор… Впрочем, едва ли это способно навредить моей репутации. Она и так подмочена, как складские сухари. Я приказал отправить всех пятерых на гауптвахту в ожидании полевого трибунала. Но пробыли они там недолго.

– Фон Мердер?

– Да. Слух дошел до старика, и он распорядился немедленно выпустить их. Потому что самое большее, в чем можно их обвинить, – в порче армейского имущества в незначительных размерах…

– Понятно, – сказал Дирк негромко. – Я не сомневался в этом. Жаль Ромберга, всегда был хорошим солдатом. Не такую смерть он заслужил. Я думал, у него впереди еще полгода, если не больше…

– В некотором роде он… кхм… еще… жив, – лейтенант Крамер сражался с каждым словом, покидавшим его рот, точно то упиралось изо всех сил и не хотело выбираться наружу, – то есть… они отрубили ему голову. И все остальное тоже отрубили. И прибили кольями к дереву. Даже французы не позволяли себе подобного. Но мне кажется, он еще… частично жив. Глаза иногда моргают, как будто. И губы шевелятся… Я распорядился на всякий случай не хоронить его. Я… кхм… Понимаю, это дело Ордена. Возможно, существуют специальные обряды или…

– Спасибо, лейтенант. Спасибо, Генрих. Об остальном позаботится мейстер. Он поможет Ромбергу вернуться к Госпоже.

– Он… умрет?

– Его долг Чумному Легиону будет закрыт.

– Полагаю, для него это лучшее из возможного.

– Да. Еще раз спасибо. Немногие решились бы на помощь Чумному Легиону. Особенно в столь сложном деле.

– Ерунда, – буркнул Крамер, поднимаясь, – я ничего не сделал. Даже не смог наказать виновных.

– Поверьте, на вашем месте мало кому пришло бы это в голову. Я благодарен вам от имени нас всех. С этого дня мы введем режим предельной осторожности. Патрули, система часовых, замаскированные ловушки…

– Могу подкинуть вам пару десятков пехотных мин.

– Чтобы оберст фон Мердер потом обвинил Чумной Легион в том, что мы калечим немецких солдат? Увольте. Не хотелось бы кончить, как Лемм. Не забивайте голову. Я попрошу Тихого Маркуса, чтобы он несколько дней покараулил на подходах. Он любит такую работу. Следующие незваные гости, решившие поквитаться с поруганными тоттмейстерами мертвецами, будут заикаться до конца своих дней.

Лейтенант Крамер рассеянно скрутил самокрутку с рыхлым влажным табаком, больше напоминающим грубую древесную стружку, покрутил в гибких пальцах, разминая.

– Вот ведь дело… Кажется, я понимаю, почему люди боятся смерти, но не понимаю, отчего они так ненавидят мертвецов.

– Мы ее слуги, лейтенант. А слугам часто приходится расплачиваться за хозяина. Или за хозяйку.

– Но почему они не видят то, что вижу я?

– Потому что вы, по меркам обычных людей, уже нездоровы, – ответил Дирк. – Подорванная войной психика, или как это значится в фельдшерских бумажках… Нормальный человек не может испытывать симпатии или сочувствия к мертвецу. Это противоестественно.

Крамер невесело усмехнулся:

– Всегда это подозревал. Интересно, какой бы из меня вышел мертвец?

– Хорошо, что мы этого никогда не узнаем.

– Не думаете, что я способен написать прошение в Чумной Легион?

Дирка передернуло.

– Если вы выкинете что-то подобное, я, несмотря на нашу дружбу, выпорю вас ремнем, свяжу и отправлю в дом для душевнобольных.

– Не беспокойтесь, я еще недостаточно выжил из ума, – Крамер выпустил изо рта грязно-серый клуб табачного дыма, – хотя иногда задумываюсь о том, как смерть может менять людей.

– Не советую вам спрашивать об этом кого-нибудь из «Висельников». К тому же после того, что случилось с Ромбергом, сомневаюсь, что они будут хорошо настроены по отношению к вам.

– Я видел нашего Гюнтера, – вдруг сказал Крамер, – видел здесь. Как это нелепо, ведь я даже не знал, что он написал прошение. Последний раз я видел его во время штурма, когда французы набросились на него и всадили нож под ребра. Меня тогда уже повалили, и я ничем не мог помочь ему. Видел, как угасал его взгляд. Как остывающая спираль накаливания в лампочке. Видел, как из него выходит жизнь. Черт возьми, в этом не было ничего нового для меня. Я сам убил почти три десятка французов… А потом я увидел Гюнтера в серой форме Чумного Легиона. Он выглядел… пустым. Посмотрел мне в глаза, и мне показалось, что никакого Гюнтера и нет, а есть лишь что-то, похитившее его тело и укрывшееся в нем… Когда я окликнул его, он вздрогнул, спрыгнул в траншею и пропал. Как будто не мог находиться передо мной в таком обличье. Как если бы стыдился себя.

Дирк подумал, что стоит подбодрить Крамера, но подходящих слов не нашлось, словно ощупал подсумки и не нашел там ни одной обоймы.

– Ваш Гюнтер хороший солдат, – только и смог сказать он.

– Хороший мертвец, вы хотели сказать.

– И это тоже.

– Ваша Госпожа – циничная хозяйка, Дирк… Она швыряет нам объедки своего пиршества. Вряд ли я когда-нибудь увижу вновь старину Гюнтера. Таким, каким он прежде был.

– Если вы собираетесь целый вечер болтать о смерти, вам нужен священник, – проворчал Дирк. – А я всего лишь фронтовой унтер. И философия моя относительно жизни и смерти не очень сложна, поэтому едва ли я смогу быть достойным собеседником. Скажите-ка вот что, который час?

– Четверть восьмого, – сказал Крамер, вытащив из защитного чехла свой брегет.

– Хорошо. Помнится, вы в свое время выразили желание посетить наш клуб?

– Клуб мертвых унтер-офицеров?

– Он самый. Дело в том, что мы находимся неподалеку от него. Он располагается в старом блиндаже между моим взводом и третьим. Полкилометра отсюда. У вас есть возможность почувствовать себя персонажем Эдгара Алана По, лейтенант. Побывать на пирушке мертвецов. Как вам эта затея?

– Было бы любопытно. Но…

– Нет, ваше присутствие никому не помешает. Поверьте, мертвецы – самый безразличный народ на свете. И самый терпеливый.

– А ваш взвод не останется без присмотра?

– С теми новостями, которые у меня есть, лучше бы мне подольше не возвращаться. К тому же сегодня вечером никакой нужды во мне нет. Буду только путаться у всех под ногами и давить на нервы. Сейчас и так все на взводе, как пистолеты со взведенными курками. Ну а мейстеру сейчас до нас и дела нет. Лучше уж в клуб.

– Тогда ведите… – лейтенант негромко фыркнул, – Вергилий!

Блиндаж, который унтер-офицеры роты называли «клубом», мало чем отличался от всех прочих сооружений такого типа. Снаружи он выделялся разве что более качественной маскировкой, несвойственной старому убежищу, – кто-то потратил много времени, чтобы обсыпать землей заглубленное почти на всю свою высоту сооружение, изготовить маскировочные сети и запастись достаточно большим запасом прошлогодней травы. Охраны у блиндажа не было: здесь, в глубоком тылу, среди разбросанных отрядов роты, вероятность появления противника была ничтожно мала. Тем не менее Дирк машинально подмечал каждую деталь, подходя к месту: как известно, сумерки с их неверным обманчивым светом – лучший друг лазутчика.

– Вряд ли это похоже на привычный вам офицерский клуб, – сказал Дирк немного извиняющимся тоном. – Здесь нет ни патефона, ни радио, ни даже курительной комнаты или журнальных подшивок. Мы совершенно неприхотливы, и спартанская обстановка вполне отвечает нашей природе.

– Я командир штурмовой команды, дорогой Дирк. – Крамер только усмехнулся. – Это значит, что я регулярно ползаю по нечистотам, грязи, крысиному дерьму и содержимому чьих-то животов. Так что отсутствие роскоши едва ли меня смутит.

– Ну, роскоши здесь меньше, чем в чумном бараке, можете быть спокойны.

Внутри было сухо – насколько вообще может быть сухо в блиндаже, – горело несколько керосиновых ламп, распространявших приятный запах, немного резкий, но успокаивающий. Раньше здесь, вероятно, квартировал кто-то из офицеров не очень высокого ранга. Одна комната, но достаточно просторная. По крайней мере пара столов и несколько самодельных коек оставляли достаточно свободного пространства, чтобы можно было легко передвигаться. Сразу было видно, что кто-то пытался обжить это неприветливое помещение, сложенное, по всей видимости, руками тех, кого уже не было в живых. На стене висело несколько журнальных репродукций: «Больная девочка» Мунка, какая-то смазанная акварель, изображающая старую церквушку, и натюрморт, всякий раз раздражавший Дирка грушей неестественно розового оттенка, похожей на кусок твердой пластмассы.

За столом для домино сидели двое, зажав в пальцах неровно вырезанные костяшки. На звук открывшейся двери повернулись оба.

– Добрый вечер, господа, – поздоровался Дирк, – не помешаем?

– Не помешаете, – отозвался Йонер, откладывая свои костяшки. – О, еще и с гостем. Добро пожаловать, господин… э-э-э… лейтенант.

Крамер шагнул было вперед, собираясь протянуть руку, но Дирк незаметно дернул его за ремень, и лейтенант остановил свой порыв. Деятельный Ланг уже поднялся, по своему обыкновению оправляя китель, подтягивая ремень, проверяя кобуру, придерживая стол – кажется, он делал это все одновременно.

– Пехота? Редкие гости. Заходите, – сказал он, изучая Крамера без всякого стеснения. – Визит, полагаю, неслужебный?

– Ничуть не служебный, – ответил Крамер вежливо, – даже совсем напротив. Как вы понимаете, оберст фон Мердер не стал бы обсуждать никакие дела с кем-либо, кроме тоттмейстера Бергера. Да и я не его полномочный посол.

– Тогда чувствуйте себя как дома, лейтенант. Если вам, конечно, не претит общество трех мертвецов в подземном склепе, а так называемый дом не наводит на пугающие мысли.

– Моими трудами у вашей Госпожи и так довольно слуг. Так что меня сложно испугать мертвецом.

– А этот парень мне уже нравится! – рассмеялся Ланг. – Дирк, в кои-то веки ты нашел хорошего приятеля. Присоединяйтесь, господин лейтенант. У нас здесь нет ни вина, ни еды. Разве что партейку в домино?

– Может быть, позже.

– Где Крейцер? – осведомился Дирк. – Я думал, он здесь частый гость.

– Так и есть. Полчаса назад ушел к мейстеру. Может, узнает что-то новое. Признаться, у меня от этой проклятой чесотки скоро мигрень сделается.

Дирку не требовалось пояснений, что за чесотку имеет в виду Ланг. Он и сам это ощущал. Чувство тревоги, свербевшее с утра, на некоторое время притихло, но с наступлением сумерек вернулось. Оно зудело под кожей, как множество плотоядных жуков, мешая сосредоточиться. Что бы ни вызывало тревогу тоттмейстера Бергера, за день оно никуда не делось. Теперь оно стало даже плотнее и реальнее, чем прежде. Не просто предчувствие, а шершавая ледяная тень, поселившаяся внутри. Несмотря на нарочито беззаботный тон Ланга, Дирк понял, что и здесь атмосфера достаточно тяжела, лишь приход неожиданного гостя немного разбавил ее.

– Присаживайтесь, – кивнул оставшийся сидеть Йонер. Он тоже выглядел уставшим, хоть это было ему несвойственно. – Славно, что вы зашли.

– Лейтенант изъявил желание посетить наш клуб, – сказал Дирк, – поэтому я взял на себя смелость устроить ему небольшую экскурсию.

– Это пожалуйста. Гостей мы любим и привечаем. Тех гостей, которые приходят с приглашением, а не тех, что шныряют по ночам…

Крамер смутился, хоть в его сторону никто и не смотрел.

– Лейтенант не из тех, что шныряет по ночам, – заверил Йонера Дирк. – Мы с ним знакомы еще со времен штурма.

– Штурм… Иногда кажется, что это было полгода назад. А ведь и месяца не прошло. Многих потеряли, лейтенант?

– Достаточно.

– А к нам в часть желающих перевестись не нашлось?

Но Крамер достаточно хорошо владел собой, чтобы обойтись лишь легкой улыбкой.

– Нет, господин унтер. К вам отчего-то не просятся. Говорят, скучно у вас и в увольнение не пускают.

Теперь усмехнулся и Йонер, насторожившийся было при виде нежданного гостя.

– Ну, дайте время… Говорят, на столе у кайзера указ уже лежит. Подпишут его – и добро пожаловать в Чумной Легион. Кем бы ты ни жил, как бы ни помер, что бы ни писал при жизни, одно дело, помер – примеряй новую форму.

– Сплетни, – отозвался Ланг, – всегда одинаковые. Их распускают те, кто на ножах с тоттмейстерами. Вот и пугают почем зря.

– Сплетни или нет, а дело пахнет падалью, Кристоф. Новости с юга одна хуже другой. Вторую королевскую Саксонскую сильно потрепали, едва не угодила в окружение. Спасло только то, что французишки так сильно уверены в победе, что не спешат смыкать на нашей шее свои нечищеные зубы. Бригада Лютвица уже неделю сидит под таким плотным огнем, что снаряды падают чаще, чем капли во время дождя. От авиации остался пшик. Тех немногих истребителей, что остались, не хватает даже, чтобы прикрывать тылы. И не надо быть великим стратегом, чтобы понимать, что это значит.

– Это значит, что мы опять врежем им по зубам, вот что, – сказал Ланг беззаботно, но голос сфальшивил, звякнул тяжелым металлом, как пустая снарядная гильза, – даже если провалится весеннее наступление. В сущности, это не такая уж и серьезная потеря. Слишком наспех его готовили, слишком много пустых надежд возлагали… Признаемся, шанс смахнуть со стола Фландрию в этом году опять стал призрачен, как аэростат на предельной высоте. Но это ерунда. Не самая большая неудача. Все опять будет как в восемнадцатом, господа скептики. Стоит им только сунуться в Германию, как мы контрударом…

– Наступление было фикцией, – медленно сказал Йонер, постукивая по столу костяшкой от домино. – И ты-то уж должен иметь об этом представление, дорогой стратег. У нас нет резерва для полноценной наступательной кампании. И томми с пуалю об этом прекрасно осведомлены, смею тебя заверить. И не спешат они по одной простой причине. Не хотят мешать нам самим сломать себе шею.

Ланг фыркнул:

– Подобное брюзжание я слышал еще в шестнадцатом году.

– Тогда могу тебя поздравить, ты слышишь его в последний раз, потому что двадцатого года уже не будет. По крайней мере, не для нас. А Германия… Говорят, с ней бог. Надеюсь, он понимает что-то в стратегическом управлении и логистике.

– Кажется, вы настроены не очень-то оптимистично, – сказал Крамер с осторожностью человека, который еще не освоился в новой компании, но старательно пытается это сделать.

– Мальчик мой… – мертвый сапер тяжело вздохнул, – я отдал этой армии двадцать лет своей жизни. А потом какой-то французишко спустил курок и разворотил мне печень куском свинца. Отчего мне быть оптимистом? И с некоторых пор я стараюсь не вникать в хитрости стратегической расстановки. Особенно в те моменты, когда в газетах начинают писать про победу, которую уже можно ощутить в воздухе. Особенно тогда.

– Вы говорили про ресурсы…

– Ресурсы… Их у нас нет. Все это весеннее наступление, все крики о том, что Фландрия, подобно сочному плоду, готова упасть нам в шляпу, все это – одна большая и достаточно мерзкая авантюра. Нет никакого наступления. Кайзеровские генералы собрали тех несчастных, что еще могут переставлять ноги, даже тех, у кого нет их полного комплекта, и бросили вперед. Оперативные резервы ставки настолько ничтожны, что их не хватает даже для того, чтобы штопать мелкие разрывы фронта. Какое уж тут развитие наступления на оперативном просторе… Это смешно. Фикция, фарс.

– Значит, по-вашему, наступление бессмысленно? – осведомился Крамер, немного холодно.

Но Йонер лишь отмахнулся:

– Я слишком часто видел, как человек, получив пулю в живот, сворачивается и начинает грызть землю. И не всегда разбираю, когда в этом есть смысл, а когда нет. Но я говорю вам, что это наступление не более чем авантюра. И об этом, конечно, знают в ставке. Знают, просто… иначе уже не могут.

– Если ресурсы настолько истощены, как вы пытаетесь представить, ни один штаб в здравом рассудке не затевал бы наступательной кампании, тем более на таком протяженном фронте, как здесь, во Фландрии.

– Верно. Любая армия, получив такую трепку, как мы в восемнадцатом году, сочла бы за лучшее отступить, сдав все, что невозможно удержать. Спрятаться за укрепления и не высовывать наружу носа! Проще говоря, отойти туда, где все начиналось. Снова дать сапогам понюхать родной грязи, как говорится. Но вместо этого мы снова здесь. В полутысяче километров от того места, где должны были бы быть.

– Значит…

– А то и значит, – Йонер отбросил костяшку, и та с треском полетела по столу, – нет никакого наступления. Томми еще в феврале планировали грандиозное наступление. Последнее. То, которое должно было нас смести и гнать до самого Берлина. Сдержать его мы бы не смогли.

– Год назад сдержали. Когда французы уже стучались в дверь кайзеру.

– В восемнадцатом году мы отпихнули их от этой двери. Потому что появились мертвецы. Наспех сколоченные роты Чумного Легиона контратаковали зарвавшихся томми и врезались клиньями между наступающими порядками. Зубы мертвеца цапнули неосторожно протянутую руку. И Антанте пришлось эту руку быстро отдернуть… Может, оставив в пасти пару пальцев. – Йонер ухмыльнулся. – Сейчас у нас нет этого резерва. Все мертвецы до последнего воюют, и следующее наступление они просто не смогли бы сдержать, как кусок несвежего мяса не может сдержать винтовочную пулю. Уже понимаете, лейтенант?

– Признаться, не очень. И чем больше об этом думаю, тем меньше стремлюсь понимать.

Йонер одобрительно кивнул.

– Вы, живые, всегда медленно соображаете. Не в укор вам. Просто физиология. Слишком горячая кровь мешает думать. Когда в штабе кайзера узнали про готовящееся зимнее наступление Антанты, они быстро поняли бесплодность обороны. И вместо подготовки оборонительных рубежей начали спешно готовить ту самоубийственную атаку, которую вы называете весенней наступательной кампанией. Увидев наши приготовления, томми и французишки опешили и, решив не лезть в ад раньше положенного, изменили планы. Время играет на их стороне. Их заводы работают, их порты ежедневно получают грузы из Соединенных Американских Штатов. Новенькие танки, аэропланы, огнеметы, гранаты, минометы – все это течет сплошной рекой. И еще – тысячи свежих мальчишек, которые рвутся обезглавить затаившегося в норе хищного германского зверя.

– Понимаю, к чему вы клоните. Упреждение союзников в наступлении было финтом? Попыткой заставить их на время потерять стратегическую инициативу, сковать во Фландрии?

– А недурной парень, – хмыкнул Йонер, подмигнув молчавшему Дирку. – По крайней мере, умнее тех олухов, которые гуляют в свите оберста и похожи на свору комнатных собачонок. Да, именно так все и происходит, лейтенант. Нет никакого победоносного наступления. И то, что наши ударные части завязли, не пройдя и сотни километров, тоже говорит об этом. Вся эта авантюра – лишь попытка потянуть время. И мы тянем его, пока там, на юге, перемалывают остатки наших боеспособных частей.

– Бессмысленно, – возразил Крамер без должной уверенности в голосе. – Чего ради тянуть время?

– А теперь вспомни, с чего мы начали этот разговор.

– М-ммм… Указ кайзера, кажется. Но какое…

Крамер замер, не закончив фразы. Лицо его затвердело в спазме какой-то новой эмоции, и Дирку на мгновение показалось, что это распространяется по его лицу трупный паралич, таким оно стало бледным и безжизненным.

– Мертвецы… – пробормотал лейтенант сипло. – Вы хотите сказать, что кайзер собирается отменить прошения в Чумной Легион и тоттмейстеры смогут забирать себе всех мертвецов без разбора?

– Да, – кратко ответил Йонер. – Это и есть наш последний резерв. Тот, который должен спасти Германию. В очередной раз. В ожидании этого резерва мы сидим здесь, а на юге хоронят мальчишек в воронках от снарядов. Все просто, господа. Это как электрическая цепь, которая замыкает минное поле. Простое понимание этого фа…

– Хватит его слушать, – вставил Ланг, успевший уже несколько раз обойти стол. – Старик Отто обожает пугать людей. В каждом деле он видит подвох, а в каждой недосказанности – обман. Вот и сейчас он охотно верит самым черным слухам. Кайзер никогда не подпишет ничего подобного, он еще не выжил из ума. Его подданные едва не взбунтовались, когда Орден вывел Чумной Легион на войну, а уж если тоттмейстеры начнут шнырять где ни попадя, поднимая мертвецов без разбора, война закончится на следующий же день, а евреи и коммунисты враз поднимут над Берлином свои тряпки!

– Кайзер – олух! – Йонер с неожиданной злостью треснул ладонью по столу. Доски жалобно хрустнули. Несмотря на кажущуюся легкость усилия, этот удар мог сломать человека пополам. – Ваш кайзер тоже боится мертвецов, и из-за своего страха потерял много времени!

– Тише, Отто. – Дирк похлопал его по плечу. – Умственные способности кайзера обсуждать необязательно. Ты и так за один вечер наговорил достаточно, чтобы тебя упекли за социалистические воззвания.

– Я никогда не был социалистом! – возмутился бывший сапер.

– Ну разумеется! – Дирк шутливо погрозил ему пальцем. – Тогда отчего ты всунул Херцогу ту книжонку? Даже ее одной было бы достаточно, чтобы обвинить тебя в антигерманских настроениях, пораженчестве и распространении подрывной литературы.

– Какая еще книжонка?

– Не знаю, стихи какие-то. Про Чумной Легион. Как там… Сейчас…

Слова вспомнились неожиданно легко, выплыли из небытия и замаячили перед глазами, как лица мертвецов на военных фотографиях:

И когда из могилы он выкопан был,

То доктор его осмотрел:

Ну, что ж, он прекрасно себя сохранил –

Для ратных пригоден дел…

Йонер кивнул, точно встретив старого знакомого:

– Бертольд Брехт, «Легенда о мертвом солдате». Рассказать дальше?

И, не ожидая ответа, с энтузиазмом продолжил с того места, где прервался Дирк:

И взяли тут же солдата с собой,

А ночь была – благодать.

И если б не каска, то над головой

Он звезды б мог созерцать.

И влили в него они водки штоф –

В его разложившийся труп.

И проститутку приставили, чтобы

Стал мир ему снова люб.

А так как был трупный запах силен,

Поп впереди шагал,

Будто в экстазе, кадилом он,

Махал, чтобы тот не вонял.

А музыканты с чиндрара

Играли веселый марш.

И ноги выбрасывал солдат от бедра,

Выпрыгивая из гамаш.

Под руку с ним в тот торжественный час

Два санитара шли:

Что ж, ведь того чтобы упал он в грязь

Они допустить не могли.

Размалевали его мундир

В черно-бело-красный флаг,

Чтобы дерьмо, что текло из дыр,

Вдруг не увидел враг.

Один господин шагал впереди

С видом героя – он

Рад был бы в жертву себя принести,

Ведь немец тому научен…[9]

В отличие от Херцога Йонер умел читать стихи и любил. Его мощный и глубокий голос, созданный, казалось, лишь для команд и окликов, вибрировал, как струны невиданного инструмента и даже без всякого выражения пробирал слушателей до самых костей.

– Хватит, – сказал Дирк через силу, – хватит, Отто. Ты уже наговорил на полевой трибунал. И твой приятель Брехт тоже.

– Кому какое дело, что читают мертвецы? – беззаботно отмахнулся Йонер.

– Мейстеру – никакого. Ему нужны солдаты, а не поэты или политические трибуны. Но если слухи поползут выше… Представь, как взбеленится фон Мердер, услышав нечто подобное. Он такого терпеть не станет. И кое-кто может позавидовать Лемму.

– Это безобидная сатира, а не политический памфлет против кайзера!

– Твоя сатира может стать нам той еще костью в горле. Все эти идеи… Есть мертвецы, которые относятся к ним крайне серьезно. И мне кажется, что их становится все больше. Сегодня я выявил двоих только в четвертом отделении Мерца. Сколько их во взводе, не хочется и думать.

– Фридхофисты?

– Что? – не понял Дирк.

– Фридхофисты, – спокойно пояснил Йонер. – Про фридхофизм не слышал?

– Нет. Но иронию оценить могу[10]. Что-то вроде новомодных социалистов, только ратующих за равенство мертвецов?

– Кажется, идею ты уже ухватил.

– Это было несложно. Всякое учение прежде всего пропагандирует равенство и справедливость. И всякое по-разному трактует, кому эти равенство и справедливость полагаются прежде всех прочих.

– Тогда фридхофизм для тебя будет не нов. Фридхофисты добиваются равенства мертвецов с остальными людьми, чтобы их признали полноправными гражданами страны с особым статусом, а не армейским имуществом с инвентарными номерами.

– Это невозможно. Душами мертвецов распоряжается тоттмейстер. О каком равноправии можно говорить?..

– Не спеши, дружище Дирк. – Улыбка Йонера отдавала затаенной горечью, как старое вино. – Мысль не стоит на месте. Сегодня мы утюжим друг друга танками, а совсем недавно еще бряцали мушкетами. То же самое и с магильерами. В эпоху Наполеоновских войн, каких-нибудь сто лет назад, тоттмейстеры и вовсе не способны были сохранять разум своим подопечным. Просто подымали их бездумные и бессознательные тела, управляли простейшей моторикой да копались в памяти. А теперь посмотри на нас!..

– Значит, думаешь, что когда-нибудь мертвецы станут свободны от чужой воли?

– Кто знает? Если это и случится, то не на нашей памяти. И слава богу.

– Необычная точка зрения – для мертвеца, – усмехнулся и Ланг.

– Но объяснимая. В нашей истории и без того существовало множество разделений, каждое из которых рано или поздно становилось причиной кровопролитных боев. Богатые и бедные. Патриции и плебеи. Роялисты и мятежники. Католики и гугеноты. Белые и черные. Не хочу дожить до времен, когда мертвые будут объявлять войну живым.

– А они будут?

– Будут, – Йонер отвернулся, – конечно, будут…

Дирк хотел возразить, но был перебит чьими-то гулкими шагами.

– Вот и Крейцер, – заметил Ланг. – Теперь вся компания в сборе.

Это действительно был Крейцер. Он молча спустился в блиндаж, ни на кого не глядя, похожий, как обычно, на большую сердитую птицу. Сходство это усугублялось тяжелым черным плащом, подчеркивающим его массивную и грубую фигуру бывшего кавалериста траурным цветом.

– Дьявольская погода… – буркнул Крейцер устало, одергивая тяжелый от влаги плащ. – С темнотой опять пришла сырость. Я буквально чувствую, как у меня гниют кости. Если мы просидим в этих траншеях еще неделю, мой взвод расклеится окончательно. Хм. Я смотрю, у нас пополнение? Живая кровь?

– Это лейтенант Крамер из двести четырнадцатого, – пояснил Дирк и, так как Крейцер не счел нужным обменяться с Крамером рукопожатием, добавил: – Мой гость.

– Живые ходят в гости к мертвецам? Он не спутал наш клуб с кладбищем? С другой стороны, немудрено. Компания одна и та же, только на кладбище немного веселее и гораздо тише.

– Хватит брюзжать, – вздохнул Йонер, единственный из унтер-офицеров, бывший на короткой ноге с командиром третьего взвода. – У нас и так настроение не праздничное. Что-то узнал?

– Узнал. Мейстер меня и видеть не захотел. Сидит в трансе. Зейдель говорит, к ночи еще хуже стало. Что-то вокруг нас, господа, крутится скверное… Он пытается понять, что это и откуда. Я на всякий случай поставил два отделения под ружье. Если уж у мейстера предчувствие…

Лицом Крейцер был чем-то похож на Вернера Крауса[11], хоть это сходство и было подпорчено широким уродливым швом, испещренным стежками серой нитки, прошедшим через половину лба и правую щеку, – старый след русской пики. Вот и теперь Дирк подумал, что все это похоже на новомодную киноленту с экспрессионистскими декорациями. И сидящие в тесном кругу мертвецы в мундирах, и неверный свет керосиновых ламп, и даже эти проклятые груши неестественно розового цвета…

«Этот блиндаж – наше убежище, – вдруг подумалось ему без всякой причины. – И мы прячемся в нем, только не от снарядов, а от другого, более страшного. Мы прячемся от самих себя, от понимания своей новой природы и своего места в мире. Как рядовой Гюнтер, мы пытаемся уверить себя, что мертвы лишь наши тела, а дух все еще принадлежит живым. Поэтому мы собираемся здесь, изображая веселье и застольные разговоры, поэтому посмеиваемся друг над другом и пытаемся играть роль самих себя – прежних, живых. Даже мы не можем полностью осознать то, что с нами случилось, оттого и прячемся, и тянем эти глупейшие роли… Надо попросить Йонера снять со стены эти дурацкие груши!»

– Какие-нибудь новости из большого мира? – спросил он вслух, чтобы разогнать давящее ощущение абсурдности происходящего.

– Немного. Я перекинулся парой слов с Морри. Ему хорошо живется при телеграфе, всегда в курсе последних новостей… А вести сегодня тоже паршивые, господа унтер-офицеры. – Глаза Крейцера из-под кустистых бровей окатили присутствующих липким холодком, точно подготавливая к тому, что еще не было сказано. – Мы потеряли «Гебен».

– Линейный крейсер «Гебен»? – вскинулся Крамер.

– Ваш гость с живой кровью интересуется флотом? – иронично осведомился Крейцер.

– Не сомневайтесь, – ответил лейтенант сухо. – Что с «Гебеном»? Это превосходный корабль, один из лучших дредноутов, когда-либо бороздивших моря. Больше двадцати тысяч тонн водоизмещения! Неужели русские береговые батареи…

– Батареи тут ни при чем, – отрезал Крейцер, гася свой холодный взгляд, – его погубили не снаряды.

– Торпеда?..

– Магильеры, господин лейтенант. «Гебен» слишком сильно мозолил глаза англичанам, которые сами хотели хозяйничать в Эгейском море. За ним снарядили целую охоту из небольшой флотилии кораблей, укомплектованных лучшими английскими вассермейстерами Адмиралтейства Его Величества. Два дня назад «Гебен» прижали у острова Имброс, что возле залива Сарос. Пара эсминцев навязала ему бой, а подоспевшие корабли с вассермейстерами пустили на дно в считаные минуты.

– Вы хотите сказать, что какие-то английские магильеры так легко уничтожили гордость германского флота? – Крамер даже кулаки стиснул от переполнявших его чувств. Дирк посочувствовал ему. Горячая кровь часто приносит своему обладателю самые сильные, но далеко не всегда приятные ощущения. То чувство бессилия, тревоги и злости, которое испытывал сейчас Крамер, когда-то было знакомо и ему самому. Но сейчас оно значило для Дирка не больше, чем знакомый пейзаж или картина. Оно было навеки отделено от него.

– Вы, наверное, в силу молодости не знаете, что это такое – вассермейстеры, – снисходительно заметил Крейцер, вновь становясь похожим на большую печальную черную птицу, нахохлившуюся в углу. – Это не то же самое, что торпеды и пушки. Это гораздо более страшная штука. Представьте только, как море, покорное их воле, выпростает из своих глубин огромные бичи-щупальца, которые хлещут корабль, срезая с него куски обшивки и орудийные башни. Как они бросают в него облака водяной пыли, и капли, разогнанные до невероятной скорости, скашивают всех, находящихся на палубе, подобно шрапнели. Прошло время галеонов, господин лейтенант, когда вассермейстеры только и годны были устроить нужное течение или воспрепятствовать воде поступать в пробоину. Сейчас у них на вооружении совсем другие штучки. Неудивительно, что «Гебен» затонул почти сразу.

– Металл против чар, – пробормотал Крамер. – Опять то же самое…

– Верно. Металл неизменно проигрывает. Вассермейстеры на эсминцах сковали «Гебен», сделали так, что тот не мог сдвинуться с места даже при работающих на полный ход машинах. Что-то с плотностью поверхностного натяжения, я не специалист… Потом подошли остальные и закончили дело. Спаслось человек двадцать.

– Какие мерзавцы… Боже, какие мерзавцы…

– Англичане, – Крейцер пожал своими большими покатыми плечами, – они вспоминают про честь и добродетель только тогда, когда пахнет их собственной паленой шкурой. В остальном они лицемернее и злее бандитов с большой дороги.

– Это не просто потеря корабля, – заметил Йонер, – это нечто большее, если вы понимаете. «Гебена» больше нет. «Бреслау» подорвался на мине полгода назад. «Блюхер», покалеченный у Доггер-Банки, все еще не вернулся в строй, «Гейзенау» почти сгорел после атаки итальянских фойрмейстеров-диверсантов на субмаринах… Мы теряем внутренние моря, господа. Скоро оставшиеся в строю корабли не смогут даже выйти в море. Нас просто-напросто прижмут, не давая высунуть и носа.

– Значит, тем быстрее это закончится, – сказал Крейцер безразличным тоном. – Я всегда считал, что это дело несколько затянулось. Моим костям нужен покой, а они все никак не могут добраться до мягкой земли.

– Вам все равно, чем кончится война? – спросил Крамер с вызовом.

«Живой, – подумал о нем Дирк, почему-то с гордостью. – Вот кто на самом деле жив. Не то что мы, старые циничные покойники, годные только ворчать да злорадно считать дни до конца войны. У него не просто горячая кровь в венах, у него и душа живая. А наши, сморщенные, старые, постепенно разлагаются, ведь мертвое тело – лучшая могила для души…»

Но унтер-офицер Крейцер только усмехнулся этим словам. Возможно, подумал о чем-то своем.

– У мертвецов не бывает родины.

– А чувство долга бывает?

– Не заговаривайте о долге с тем, кто выполняет его дважды, господин лейтенант! И не делайте вид, что жалуете нашего брата мертвеца. Все эти визиты, заступничество, братание… Хотите понять мертвецов? У нас здесь найдется химический карандаш и клочок бумаги. Напишите прошение о посмертном зачислении в Чумной Легион. А? На это не требуется много сил или времени. Черкнуть по бумаге – и готово. Вот тогда вы станете ближе к нам. И я с удовольствием поговорю с вами про долг…

– Хватит, – Йонер раздраженно щелкнул пальцами, – хватит чесать клювы, господа стервятники! Кажется, я уже сочувствую фридхофистам… Подумать только, общество, состоящее из живых и мертвецов. Сколько же ругани будет, сколько вечных споров и бесконечных укоров друг другу…

– Пока что мы в неравных условиях, – сказал Ланг, только и ждавший возможности вступить в разговор. – Редкий мертвец живет более пары лет. Это значит, мертвецов никогда не изберут в правительство – слишком уж часто будут мелькать тогда лица в президиуме. Вот если тоттмейстеры научатся сохранять трупы дольше… Хотя бы лет десять-пятнадцать. А там… Кто знает, может, настанет такой момент, когда срок жизни мертвеца и вовсе будет неограничен. Представляете такое?

– Вполне. Но не очень охотно, ведь это станет концом человечества, и, пожалуй, даже более страшным, чем оно заслуживает.

– Что же в этом плохого, Отто? Бесконечно живущий мертвец – это, в сущности, отлично. Он не потребляет пищу, не спит, не теряет сил, не нуждается в деньгах или работе. Мертвецы смогут посвящать себя выбранному делу без остатка, и необязательно это будет военное искусство. Подумай сам, сколь много мог бы изваять Микеланджело, если бы его не прибрала капризная старуха с косой! А чем разродился бы Вагнер, если бы прожил не скудно отмеренное ему судьбой, а в десять раз больше?.. Великие умы человечества получили бы возможность бесконечно развиваться, а значит, дарить остальным плоды своих трудов. Исчезнут все родовые распри и споры вокруг наследования престола – всякий король сможет занимать его вечно, не боясь того, что его венценосный последователь уничтожит все созданное им.

Йонер лишь грустно улыбнулся. Мертвый сапер рефлекторно перебирал в руке костяшки домино, каждая из которых казалась маленькой копией могильной плиты.

– Красиво, как в глянцевой детской книжке. Но реальность преподнесет совсем другую картину. Тоттмейстеров не так уж много, на всю Германию наберется едва ли полтысячи. А значит, плата за их услуги будет весьма высока. Ведь никто не станет поднимать твое мертвое тело бесплатно, раз нет надобности в Чумном Легионе и мертвой армии. Вы представляете, какая торговля душами начнется? Первыми посмертное существование обеспечат себе члены влиятельных семей, промышленники, банкиры и прочий люд. Некоторые наверняка обзаведутся и личными тоттмейстерами, а то и целым штатом. В остальном же ничего радостного нас не ожидает. Города и страны наполнятся мертвецами и превратятся в некрополи. Да, мертвец ничего не ест, и ему не нужен отдых. Но ни одна казна не в состоянии выплачивать пенсии вечно живым покойникам. Мертвецу необязательно работать, а это ведет за собой возникновение тысяч и тысяч трутней, бесполезных в обществе особей, которые не приносят государству никакой выгоды, не платят налогов и не обеспечивают других. Сколько бездельников, лодырей, трусов, бандитов, мародеров и клеветников пришлось на одного Микеланджело? Сколько подлецов, убийц, ростовщиков и предателей надо, чтобы уравновесить Вагнера? Социальное неравенство вечно, и даже линия, разделяющая жизнь и смерть, бледна на его фоне.

– Допустим, – тряхнул головой Ланг, не спешивший быстро оставить позиции. – Пусть право жить после смерти будет сперва роскошью. Но когда-то роскошью был водопровод или, например, электрическое освещение. Общество развивается, и Орден Тоттмейстеров тоже. Возможно, когда-нибудь он сможет обеспечить каждому желающему свободный пропуск из чертогов Госпожи.

– Это будет замечательно! – саркастично заметил Йонер. – Но представь, к чему это приведет, мой дорогой и наивный романтик. Человечество попросту вымрет, приятель. И чем быстрее, тем лучше, потому что оно будет являть собой достаточно мерзкое зрелище. Живые постепенно исчезнут, пропадут, как ископаемые обязьяно-люди. Всякий будет спешить умереть в расцвете сил, чтобы оставаться таким и в смерти. У кого-то будут дети, у кого-то нет. Мертвецы же, как тебе известно, не способны к зачатию или деторождению. Мы стерильны, как мраморные ангелы на кладбище. И нас будет становиться все больше. Ведь не так уж много найдется тех, для кого вечная жизнь станет мукой. Человек – злое и жадное существо, господа, и смерть его нисколько не красит. Через полсотни лет мертвецы будут безраздельно править в городах, планомерно выживая людей отовсюду, может, даже без злого умысла. Портной, способный трудиться неделями напролет, обходясь без сна, всегда окажется в выгоде по сравнению с живым коллегой. Художник, которому не нужна еда, посвятит себя созданию шедевров, не размениваясь на дешевые копии для пропитания. Люди по сравнению с нами окажутся бесполезны и ущербны. А значит, они тоже поспешат умереть пораньше. Города будущего – это живые склепы, набитые миллионами покойников. Постепенно, за десятки и сотни лет, угаснут даже следы былых чувств, а плоть, какими чарами ее ни укрепляй, всегда бренна. Улицы будут завалены мертвыми калеками, с безмолвием жаб взирающими в небо. В какой-то момент на всей планете не останется ни одного человека с живой кровью в жилах, но этого никто даже не заметит…

Дирк поморщился. Йонеру удалось впечатлить не только эмоционального Крамера, но и мертвецов.

– Жаль, что мы не доживем до всего описанного. Ты бы мог выйти на пенсию и посвятить себя писательскому ремеслу. Испить свой глоток славы, пока мертвые писатели еще не стали чем-то обыденным и приевшимся.

– Ерунда. Жизнь гораздо увлекательнее и интереснее всего того, о чем пишут в книгах. Был у меня, например, во втором взводе один ефрейтор, Хидлер. Толковый парень, хоть и со своими бесами в голове. Рисовал, кстати, отлично. Где-то под Ла Монтенем в восемнадцатом попал под химическую атаку, хлебнул газа и помер дня через два, отмучавшись. Ожог легких – и человека мучительно рвет собственной плотью. Сами знаете, как бывает. То ли Альфред его звали, то ли Алоиз… Не помню, как звали. Он был из патриотов, хотя сам, кажется, австриец. Ну, знаете, все норовил речь завести про великую судьбу Германии, про евреев-предателей, бьющих нам в спину, и все в этом духе. Есть такая порода беспокойная. Ну да мы не в том положении, чтобы выбирать. Поставил его командиром отделения. Какое-то время все нормально шло, хотя, известно, поначалу всегда сложно привыкнуть. Но он справлялся, и отлично. Образцовый мертвец, можно сказать. Только потом у него окончательно в голове смешалось все, то ли сам себя распалил, то ли статей социалистических начитался. В общем, возомнил он, что Орден Тоттмейстеров состоит из евреев, ими же и управляется. И действует не в интересах Германской империи, а им вопреки, то есть намеренно разлагает боеспособные части. Я пару раз пытался с ним поговорить, да пустое. Такие люди уж если что-то придумали, хоть кулаком по голове лупи – не передумают.

– Бунтующий мертвец? – спросил Крамер с искренним интересом. – Любопытно.

– В Чумном Легионе никто не бунтует. Мейстер на подобные чудачества смотрел сквозь пальцы, ведь если отсеивать каждого, у кого рассудок хромает, можно вовсе без солдат остаться. Винтовку в руках держит, значит, годен. Попробовал ефрейтор несколько раз против воли мейстера идти, без всякого результата, понятно. Когда мейстер приказывает, тут никто не выбирает, подчиняться или нет. Ноги сами несут. Так что не побунтуешь особо. Так что решил он демобилизоваться из Чумного Легиона. Единственным возможным способом, сложив голову на поле боя. С тех пор это у него какой-то идеей фикс стало.

– Мертвец-самоубийца?

– Именно. Стал искать вторую смерть и проявил в этом недюжинное упорство. Чуть где опасность – он там первый. Он и раньше не из трусливых был, но тут уж превзошел сам себя, очень уж ему не терпелось из-под тоттмейстерских лап уйти. Упрямый был мертвец… Один раз закрыл своим телом амбразуру пулеметную. Но если радовался, что теперь магильеры отпустят его душу, то зря – Брюннер из него два десятка пуль вытащил, ни одна не задела мозга или позвоночника. Неплохая удача, а?

– Не спорю.

– Дважды он собою закрывал упавшую гранату. И тут ему не повезло: один раз отсыревшая попалась, другой – просто тряхнуло хорошенько, так, что у него остатки потрохов перемешались. Но все равно на ногах. Как-то во время штурма в одиночку на взвод англичан бросился. Рассчитывал, что уж тут-то ему точно конец придет. Но не учел того, что томми сами не любители с мертвецами сражаться – побросали оружие и разбежались кто куда.

– Почему ему было просто не застрелиться? – поинтересовался Крамер. – Просто и надежно.

– Нет, господин лейтенант. Если бы каждый мертвец мог так легко своей судьбой распорядиться, у нас бы вечный некомплект был. Всякая мысль мертвеца становится известна его тоттмейстеру, это же вы знаете?

– Наслышан немного.

– Но к некоторым мыслям что-то вроде колокольчика привязано. Только она у тебя появится, а у мейстера уже звоночек. Я образно, конечно… Да и не можем мы так просто пистолет к виску приставить. Вот глядите.

Йонер вытащил из кобуры свой «парабеллум», тускло блеснувший маслом, и поднял стволом вверх. Крамер зачарованно наблюдал за тем, как дульный срез приближается к седому виску мертвеца. В какой-то момент ствол замер, точно уткнувшись в невидимую преграду. Йонер улыбнулся.

– Вот видите. Направить ствол и спустить курок уже не в моих силах.

Крейцер пробормотал что-то о цирковых номерах, но его никто не слушал. Йонер опустил пистолет обратно в кобуру и продолжил как ни в чем не бывало:

– Поэтому среди мертвецов обычно нет самоубийц. Но ефрейтор настойчиво продолжал искать выход. Он был упорен, как все фанатики. Но всякий раз ему совершенно невероятным образом дьявольски везло. Он выходил из любой мясорубки, в которой могло перекрутить половину его взвода, и даже если получал какие-то повреждения, Брюннер моментально возвращал его в строй. В жизни не видел более упорного мертвеца. И более невезучего. При переправе через Сомму он пытался утонуть. Словно не знал, что мертвецы не дышат. Пришлось вытаскивать его, мокрого и злого, веревками. Под конец он намеренно завел свое отделение на минное поле. Двоих мертвецов пришлось после этого списать – оторвало ноги. Сам ефрейтор, конечно, как обычно, вышел сухим, его даже не зацепило. Но чашу терпения мейстера это переполнило. И он пообещал, что, если Хидлер выкинет еще хоть один подобный номер, его участи не позавидуют даже ветхозаветные мученики. Ефрейтор держался месяц. Но я был уверен, что он сорвется. Слишком уж сильна была его ненависть к Ордену. И, конечно, он сорвался. И как… Во время построения на плацу попытался метнуть гранату в самого тоттмейстера Бергера. Самоубийственный трюк, но он в каком-то смысле достиг цели. Не в том смысле, что ему удалось хотя бы поцарапать тоттмейстера, но в том, что взбешенный мейстер наконец дал ему то, чего тот добивался столько времени. Но надо заметить, что демобилизация из Чумного Легиона далась ефрейтору дорогой ценой.

– Я слышал про «ночных глашатаев».

– Похвально. – Йонер скупо улыбнулся. – Интересуетесь историей тоттмейстеров, лейтенант?

– Нет. Не очень. Просто читал. В прошлом эта практика была распространена в больших городах. Тело преступника после того, как палач заканчивал работу, поднимал специальный тоттмейстер и заставлял в течение нескольких недель бродить ночами по улицам, рассказывая вслух свою незавидную историю и свой приговор.

Йонер щелкнул желтым ногтем по костяшке домино, отчего она зашаталась и упала плашмя. Некоторое время он зачем-то внимательно глядел на нее, как если бы она была упавшим в атаке солдатом, а каждая точка на ее поверхности – пулевым отверстием.

– Ну, тоттмейстер Бергер не столь старомоден… Он просто заставил упрямого ефрейтора похоронить самого себя.

У Крамера непроизвольно дернулись губы:

– Простите?

– В самом прямом смысле. Подчиняясь его приказам, ефрейтор сам выкопал свою будущую могилу, сам вытесал доски для гроба. Сам собрал гроб и забрался в него. Нам оставалось только засыпать яму. «У тебя впереди еще много времени, – сказал Бергер, стоя над гробом. – Я позабочусь об этом. И лучше бы тебе потратить его с пользой. Например, ты можешь вспоминать свои ошибки и раскаиваться в них».

– Он похоронил человека заживо?

– Мертвеца. Это не одно и то же.

– Это чудовищно! – сказал Крамер с чувством. – Он же продолжал чувствовать!

– И чувствовал еще полгода, если не больше. У него и в самом деле было много времени.

– Ваш тоттмейстер – безумный садист!

– Он лишь воздал по заслугам. Просто… со свойственным ему юмором.

– И вы называете это юмором?

– Юмор тоже бывает профессиональным, как шутки гробокопателей.

– Вы так спокойно об этом говорите, что мне не по себе. Этот ваш Бергер, судя по всему, отъявленный психопат.

– Не обижайте нашего мейстера, – усмехнулся из своего угла Крейцер, – ведь в каждом из нас есть его часть. В некотором смысле слова он действительно нам как отец. Впрочем, вам не понять. Вы, люди с живой кровью, всегда были слишком трусливы и склонны к драматизму. Смерть для вас – это пафос, а мертвецы – страх.

– Боюсь, этого я никогда не смогу понять.

– А я думаю, что вы понимаете это лучше всех живых людей, которые здесь находятся. Иначе не ходили бы в гости к мертвецам.

– Любопытство свойственно и живым.

– Последним проявлением истинно человеческого любопытства была попытка ваших пехотинцев из двести четырнадцатого полка вскрыть одного из моих мертвецов, чтобы узнать, что находится внутри. А вы другой, лейтенант. Мне кажется, из вас получился бы хороший мертвец.

– Не уверен в этом.

– Если вам случится умереть с прошением в кармане, приходите ко мне во взвод. Мне отчаянно не хватает толковых офицеров. Каждое следующее пополнение глупее предыдущего. Один из последних мертвецов, после того как немного освоился, попытался узнать у меня, каким образом правильно полагается есть сердце поверженного врага. «Попробуй вилку, – сказал я ему, – в любом случае вряд ли кто-то обидится, если ты нарушишь этикет». Оказалось, этот бедняга считал, что мертвецам положено питаться свежими человечьими сердцами. И был очень удивлен открывшейся ему правдой.

– А у меня был один парень, который шарахался от чеснока, – хмыкнул Ланг. – Стоило унюхать где-то запах, места себе не находил.

– Но ведь чеснок, кажется, считается средством против вампиров?

– Вероятно, он плохо разбирался в теме и решил не рисковать. Не могу его осуждать за это, вокруг Чумного Легиона царит столько слухов, что подчас даже образованные люди городят чепуху. Говорят, после удачного дебюта Чумного Легиона французское министерство наладило выпуск серебряных пуль, так как кто-то из светил физиологии постановил, что те причиняют нам ужасные мучения. – Ланг покачал головой. – Надо думать, кто-то крепко нагрел на этом руки… Столько-то серебра…

– Хорошо, что никто не додумался поливать вас с аэропланов святой водой.

– Этого не было, лгать не буду. А вот листовками с текстом молитвы на латыни нас один раз забрасывали. Но, вероятно, французские борцы с нежитью немного угомонились после того, как все их листовки мы извели на самокрутки.

Крамер рассмеялся:

– Неизвестное всегда порождает слухи.

– Тогда можете представить, сколько слухов царит вокруг самих тоттмейстеров… Впрочем, не могу утверждать, что все они безосновательны. Такой уж народ тоттмейстеры. Время от времени они выкидывают что-нибудь этакое, из-за чего окружающие то приходят в ужас, то перестают что-либо понимать. Но пугаются чаще.

– Я уже понял про характерное чувство юмора.

– Ну, не всегда оно носит настолько зловещий оттенок, как в случае с Хидлером. Хотя бы… Дирк, вы рассказывали своему приятелю про случай с Кельнером?

– Он имеет в виду Карла Кельнера[12], – пояснил спокойно Дирк. – Один из известнейших тоттмейстеров прошлого века. Прославился тем, что даже в своей среде слыл… экстравагантным господином.

– Не припомню, чтобы слышал о нем.

– Неудивительно. Его работы не изучают в школах и университетах, – заметил Ланг. – А человек был интереснейший. Взять хотя бы тот случай с его женой… Видите ли, какой-то не в меру галантный молодой офицер позволил себе более вольные выражения, чем принято применять по отношению к замужней даме… Да, Кельнер был женат, достаточно редкое явление для тоттмейстера. И он не стал вызывать обидчика на дуэль. Он просто сделал так, что над тем офицером до конца его дней носилась стая без конца гадящих мертвых птиц. Можете представить, в каком положении тот очутился. Даже в ясный летний день он был вынужден выходить из дому с зонтом, и то их приходилось менять ежедневно. Разумеется, он быстро стал объектом всеобщих насмешек. Про продолжение карьеры, конечно, не могло быть и речи, бедняга запил и помер где-то в глуши. И, говорят, еще радовался тому, что легко отделался.

– По крайней мере, в находчивости этому Кельнеру не откажешь.

– Легко объяснимо. Он был не из армейских тоттмейстеров, из штатских. Мейстеры вроде Бергера такими шутками не развлекаются.

– То есть существуют тоттмейстеры, не связанные с армией и Чумным Легионом? – уточнил Крамер с искренним любопытством.

Мертвецы дружно рассмеялись, даже Дирк не удержался. Озадаченный вид лейтенанта Крамера говорил о том, что тот и в самом деле сбит с толку.

– Вот они, ваши слухи… – проворчал наконец Йонер. – Если тоттмейстер – так непременно на поле боя. Нет, молодой человек, далеко не все тоттмейстеры служат в Чумном Легионе, по крайней мере в мирное время. Им хватает работы, даже когда молчат пушки. Тоттмейстеры, как странно бы вам это ни показалось, участвуют в развитии науки и культуры иногда самым неожиданным образом. Вам доводилось читать «Голема»?

– Да, в университете.

– Его автор, Майринк, был из тоттмейстеров. Слишком слабый дар, для того чтобы совершить переворот в науке или тоттмейстерской теории, но его хватило, чтобы завоевать литературную известность. Согласитесь, вряд ли кто-то способен описать воскрешение мертвеца так детально и красочно, если не сам тоттмейстер.

– Но в книге, если не ошибаюсь, фигурировал голем…

– Всего лишь иносказание. Или, думаете, критики приняли бы роман от тоттмейстера?.. Или взять Иоганна Карла Фридриха Цёлльнера. Всерьез увлекался астрономией и для наблюдения за небом сконструировал большой и сложный аппарат под названием «Мертвый глаз». Да, он состоял из множества зрительных органов мертвых людей, животных и птиц и давал широкий видимый спектр наблюдения, который неподвластен человеческим органам зрения. Сделал множество научных открытий относительно небесных тел и Солнца. Или, к примеру, Франц Карл Ахард. Внес неоценимый вклад в химию и биологию, препарируя мертвых животных. С людьми, к слову, не работал, считал это безнравственным вмешательством в дела Божьи. Эрнст Аль, тоже из Ордена, избравший для себя несвойственную стезю ихтиолога. Благодаря его усилиям по остаткам ископаемых рыб, не существующих уже несколько тысяч лет, были восстановлены особенности их строения и обитания. Генрих фон Мальтцан, бесстрашный путешественник и этнограф, покоривший Африку. В его отряде было всего двое живых людей, он сам и помощник. Все остальные были поднятыми им мертвецами, благодаря силе и упорству которых он сделал свои открытия и благополучно вернулся домой. Или, может, вам знакомо имя Генриха Киперта? Первоклассный географ своего времени. Именно ему принадлежит идея использовать стаи мертвых птиц с определенным расположением для получения четких панорамных снимков местности. Или вот, не угодно ли, Фридрих Ляйбольд. Изучал воздействие тогдашних лекарств на человеческий организм, используя для этого мертвецов, подробно описывавших свои ощущения, составил полезнейшие труды – и это в то время, когда врачи годны были лишь для кровопускания!

– Хватит, – Крамер поднял руки в шутливом жесте, – я сдаюсь. И раскаиваюсь в своих поспешных словах.

– То-то же. А ведь были и другие профессии, в которых Орден немало преуспел. Тоттмейстеры были посмертными дознавателями, узнававшими у мертвеца приметы его убийц. Они были борцами с эпидемиями, в том числе и чумными, когда поднимали тысячи зараженных мертвецов и заставляли их уходить далеко от городов, уничтожая основной источник опасности. Команды мертвецов работали на пожарах, убирая завалы, и при срочном строительстве укреплений, они поднимали из-под воды корабли и плавили металл в раскаленных цехах.

– А были мертвые музыканты? – спросил Крамер.

Мертвецы переглянулись.

– Франц Кафка, – предложил Йонер. – Правда, виноват, он из писателей.

– Не слышал о таком.

– Умер в семнадцатом году. То есть впервые умер. Туберкулез. Незадолго перед смертью попросил своего приятеля-тоттмейстера поднять его, если он не успеет дописать свой роман. Тоттмейстер слово сдержал. Писатель написал свой роман и еще много чего. Иные читатели, не посвященные в курс дела, отмечали какую-то мрачность его повествования, но мрачность не внешнюю, а внутреннюю, если вы понимаете, о чем я. Глаза мертвеца и видят иначе… В конце концов он попросил своего приятеля разорвать договор досрочно. А жаль, многое еще бы мог написать…

– Вам бы все о мрачном, – прервал его Ланг. – А потом удивляетесь тому, как на нас смотрят. Рассказали бы лучше что-то забавное. Например, про «вюрцбургский казус», известный также как «Дело мертвецов».

– Кристоф, твои казусы интересны только другим крючкотворам, – скривившись, проворчал Крейцер. – Остальные мало что в них понимают.

– Унтер-офицер Ланг до войны был помощником нотариуса, – пояснил Дирк Крамеру. – Отсюда несколько специфические интересы.

– Я мало что смыслю в юридической науке, – признался Крамер, – но верю вам в том отношении, что это, должно быть, занятная история.

– Будьте уверены, – Ланг потер руки и сел поудобнее, – все светила юриспруденции два года ломали копья, пытаясь понять, что же, собственно, произошло. И открыли интереснейший парадокс, ставший своего рода прецедентом в судебном деле. Если вкратце, дело было в Вюрцбурге, лет около тридцати назад, вскоре после той порки, что мы задали Наполену Третьему[13]. Один тоттмейстер, служащий при полицай-президиуме, был по случаю праздника приглашен на званый обед к бургомистру города. Обычно тоттмейстеры – не частые гости на приемах, сами понимаете, но тут был торжественный обед со всем тогдашним шиком. Старая добрая Нижняя Франкония, там умеют гулять, и шампанское до сих пор льется рекой по самому незначительному поводу. Так вот, этот тоттмейстер был приглашен на официальное мероприятие. Ничего, если я не буду называть имен? Все действующие лица уже мертвы, но лучше не беспокоить их души лишний раз. На этом приеме он неожиданно схлестнулся с одним из чиновников, бывшим ротмистром, в свое время славно громившим лягушатников под Седаном. Имени и должности тоже называть не стану. Этот чиновник, старый рубака, был довольно невыдержанного нрава, что часто случается с кавалеристами. – Ланг бросил взгляд в сторону Крейцера, и тот с такой неуклюжестью изобразил безразличие, что вызвал улыбку на лице рассказчика. – К слову надо сказать, и тоттмейстер и ротмистр прежде служили в одной части, хоть каждый и по своему ведомству. Но сомнительно, чтобы их можно было назвать старыми приятелями, несмотря на разделенные невзгоды военных кампаний. Да и кто по доброй воле согласится водить дружбу с тоттмейстером, как в старину говорили, смертоедом?.. Как бы то ни было, ротмистр, видимо огорченный тем, что распорядитель званого обеда усадил его рядом с магильером, позволил себе остроту, которая в иной ситуации могла бы быть просто неуклюжей, но в тот момент прозвучала весьма резко. Кажется, что-то о том, доволен ли он поданным айнтопфом[14] или же господа тоттмейстеры предпочитают более пикантные блюда, с душком?..

– Весьма бестактно с его стороны, – кивнул Крамер. – Хоть я и не тоттмейстер, но вполне понимаю негодование этого господина.

– Вряд ли в полной мере. Многие присутствовавшие были неприятно удивлены подобными словами, некоторые даже начали шептаться о дуэли. В те времена стрельба на пистолетах уже считалась излишне кровожадным и архаичным занятием, так что многие предпочитали мензуру, чья популярность как раз набирала обороты. В общем, многочисленные гости не ощущали серьезной опасности, а возможность дуэли приятно щекотала нервы изысканным дамам светского общества, присутствующим за обедом. Но тоттмейстер не собирался картинно швырять белоснежную перчатку. Он молча снес оскорбление, не торопясь доел куриное крылышко, выпил бокал «Сильвонера»… а потом достал из-под полы свой старый армейский «ремингтон», модели пятьдесят восьмого года, приставил к голове остряка-ротмистра и, не целясь, спустил курок.

– Да вы шутите, унтер-офицер Ланг!

Но Ланг лишь невозмутимо покачал головой. Рассказывал он самозабвенно, находя удовольствие в каждом слове и наслаждаясь реакцией слушателей. Впрочем, слушатель у него сейчас был лишь один, все прочие давно слышали эту историю.

– Известнейший случай. Даже описан в некоторых учебниках по юриспруденции.

– Он просто так взял и застрелил человека на званом обеде? У бургомистра? За столом?

– Так же запросто, как открыл бутылку шипучки. И не просто человека, а преданного слугу Отчизны с блестящим военным прошлым, который в настоящем пользовался расположением бургомистра да и многих других известных людей. И сделал это прямо за столом, не выпустив из другой руки салфетки. Эффект можете себе представить. Мозги несчастного ротмистра разлетелись по всему столу, украсив собой изысканно сервированные блюда. Дамы визжат, офицеры вскакивают, кто-то кричит, бургомистр в обмороке… Тоттмейстера, конечно, тащат в каталажку, чему он даже не сопротивляется. Позволяет забрать оружие и вообще даже за решеткой выглядит вполне довольным судьбой. Этому никто не придал значения – известно, тоттмейстеры все немного безумны…

– Его судили?

– Да. Именно на суде и развернулось все самое интересное. Ему уже прочили петлю, и понятно. Даже Орден не спешил за него заступаться. Тоттмейстеры стоят друг за друга, но, согласитесь, в таком деле вставать на защиту нет резона. Будто и без этого мало мазали Орден Тоттмейстеров дегтем… Но тот тоттмейстер вызвался сам вести свою защиту, чем вызвал снисходительные улыбки мэтров юриспруденции. И первое же заседание суда превратилось в фарс. Тоттмейстер в своей защитной речи сообщил уважаемым судьям и большому количеству присутствующих зрителей, что ровным счетом никого не убивал, а человеческая жизнь для него, слуги Госпожи, свята и неприкосновенна. Конечно, подобная наглость со стороны магильера вызвала море возмущения. Плевки, крики, угрозы… «Вы собственноручно застрелили господина ротмистра, – заявил ему судья, – и тому есть почти сотня свидетелей!» На что тоттмейстер ответил, что это не более чем недоразумение, суть которого он охотно пояснит присутствующим. И попросил незамедлительно провести хирургическое вскрытие тела ротмистра. К счастью, оно еще лежало на леднике, никем не потревоженное. На следующий день потрясенный фельдшер, бледный как полотно, доложил суду о своем необычном открытии. В груди покойного ротмистра, почти обезглавленного пулей, обнаружилась дыра. Пулевое отверстие, и не рубец, а самая настоящая рана, нанесенная, судя по внешним признакам, не более чем несколько часов назад. Вскрыв покойника, фельдшер нашел ее причину – французскую пулю в грудной клетке. К тому же не современную, а строго образца.

Крамер изумленно выдохнул:

– Постойте, уж не собираетесь ли вы сказать…

Довольно щурившийся Ланг кивнул:

– Вы прозорливы, лейтенант. Именно так все и было. Ротмистр пал еще под Седаном, получив от лягушатников пулю в грудь. Точно в сердце. Так что к моменту описанных событий он был мертв уже года три, мертв совершенно однозначно и, как выражаются у юристов, безапелляционно.

– Но при этом взялся шутить с тоттмейстером? Быть не может! Он, верно, сошел с ума.

– О, тут все не так просто. Дело в том, что между тоттмейстером и ротмистром во времена, когда они были сослуживцами, состоялся уговор. Ротмистр оплачивал карточные счета тоттмейстера, которых у того скопилось излишне много, как для дорожащего своей репутацией офицера. А тот, в свою очередь, обязался поднять тело ротмистра, если тот вдруг скоропостижно скончается на поле боя. Видимо, ротмистр был атеистом и не очень дорожил своей душой, предпочитая подольше не покидать собственного тела. Неожиданное здравомыслие для тех времен. И тоттмейстер выполнил свою часть уговора. Даже в большем объеме, чем требовалось, – заставил покойника забыть о собственной смерти и не замечать следа от пули.

Крамер немного растерялся:

– Но… Только ли в пуле дело? А… простите, запах? А принятие пищи?

– О, это ерундовый фокус даже для посредственного магильера прошлого века. С душой, которая находится в вашей власти, можно провернуть и не такую штуку… Так и жил на свете мертвый ротмистр, не подозревая, что давно мертв. Бывал на приемах, пользовался расположением многих известных особ и был вхож в лучшие дома Вюрцбурга. Вкушал, так сказать, прелести жизни, даже не зная, что место ему на кладбище. А если бы знал, может, был бы помягче с тоттмейстерами…

– А суд?..

– Суд, как вы понимаете, оказался бессилен перед фактом. Ipso facto[15], так сказать. Ротмистр был заранее мертв, а значит, выстрел, расплескавший его мозги по столу и присутствующим, не мог считаться убийством. В соответствии с Уголовным уложением от семидесятого года мертвецы есть не более чем собственность, за чью судьбу и поступки несет ответственность воскресившее их лицо. То есть тоттмейстер. Выстрелив в ротмистра, он всего лишь уничтожил принадлежащее ему имущество. Самым безобразным и отвратительным образом, конечно, но все же он был в своем праве. Вот вам и юридический казус. Но самое забавное началось после того, как суду пришлось тоттмейстера оправдать. Вспомнили про все бумаги и депеши, которые подписывал ротмистр. Ведь выходило, что руку к ним приложил мертвец, а значит, они не имеют надлежащей силы! Залихорадило всех тех, кто подавал ротмистру в прошлом руку, привечал в своем доме и благожелательно к нему относился. Всех, включая бургомистра, который слег с нервной болезнью и с тех пор немного тронулся умом. В общем, шумиха поднялась небывалая. Так одна выходка тоттмейстера создала много паники, а также подпортила и без того не блестящую репутацию Ордена, но зато и обогатила юридическую науку.

– А что случилось с тем тоттмейстером? – с интересом спросил Крамер.

– Не помню точно, – Ланг пожал плечами. – Кажется, Орден поторопился убрать его с глаз долой и отослал куда-то в глухомань на восточную границу, где он быстро спился и умер от почечного недуга.

– Это… ужасно, – сказал Крамер осторожно. – Я имею в виду даже не сам факт убийства, а точку зрения закона… Мне дико слышать, что мыслящий человек может считаться имуществом. Это куда хуже работорговли.

Бывший помощник нотариуса развалился на стуле и стал придирчиво изучать носки стоптанных сапог.

– Тоттмейстеры куда гуманнее. В конце концов, они никого не убивают. Лишь… подбирают то, что плохо лежит. Договариваются с Госпожой о, скажем так, долгосрочной аренде.

– Но вам фактически отказано в праве именоваться людьми! Разве это вас не оскорбляет?

– Наверное, оскорбляло бы, будь я человеком. – Ланг проверил на прочность подошву и, судя по выражению лица, остался недоволен. – Проклятый Брюннер опять всунул мне рухлядь… А? Нет, господин лейтенант, нас это не сильно коробит. Ведь мы мертвы, помните об этом? Мы вещи на балансе Чумного Легиона. У него много вещей. Время от времени он избавляется от одних и приобретает новые. Вполне закономерный процесс.

– А как же ваши… – Крамер оборвал себя на полуслове. – Простите. Это излишний вопрос.

– Наши кто? – Унтер-офицер Крейцер мрачно усмехнулся, машинально теребя края стянутой серыми нитками раны, которой никогда не суждено затянуться. – Наши семьи? Вы это имели в виду, господин лейтенант?

– Отстань от него. – Йонер бросил на своего приятеля неприязненный взгляд. – Можно подумать, так часто к нам по доброй воле приходят живые люди.

Крейцер осклабился, его глаза, затянутые легкой белесой дымкой, на мгновение полыхнули алым огнем, как осветительные ракеты в ночи.

– Может, оттого, что живым людям вообще нет смысла навещать мертвецов? Какое ему дело до нас? Он лейтенант, Отто, живой, и вполне может прожить еще пару месяцев, а то и лет. Зачем он к нам пришел? Если ему не хватает запаха, может понюхать старые консервы, они воняют не хуже.

– Кристоф!..

– Что? – Черный плащ тяжело качнулся, на мгновение показавшись облегающим плотную фигуру Крейцера могильным саваном. – Для него это лишь развлечение. Способ пощекотать нервы. Мол, я ни черта не боюсь, ни французских штыков, ни даже живых мертвецов. Сам ночью пришел к ним в склеп и вот сижу, слушаю их, и даже зубы не звенят. Думаешь, ему есть дело до того, что мы чувствуем? А, к черту вас. Паршивая ночь, лихорадит… Я возвращаюсь к себе во взвод.

Крейцер тяжело поднялся по лестнице и пропал, хлопнув дверью. Дирк понимал его ощущения, сейчас ему и самому было муторно, все ощущения, терзавшие его с утра, обострились, въелись под кожу, пробуя ее на вкус тысячами маленьких острых зубов. Ныл правый висок, а содержимое головы казалось внутренностями сгоревшего танка, раскаленными и зазубренными. Что бы ни происходило вокруг них, оно не собиралось исчезать.

– Не сердитесь на него, – сказал он вслух Крамеру, – Крейцер всегда был грубоват. Думаю, даже при жизни.

– У него семья есть, – сказал Йонер, вздохнув. – Вот и рассердился. Зря вы семью упомянули, лейтенант. Для многих мертвецов это неприятная тема, потому что именно семьи мы теряем необратимо. Они получают извещение о смерти, и все. Мы не имеем права писать или иным образом передавать им что-то. Нас считают погибшими, и совершенно справедливо. Вряд ли кого-то утешит мысль о том, что тело их сына, мужа или отца марширует с винтовкой в руках.

– И никто не узнаёт? – спросил Крамер.

– Иногда узнают… Тогда становится еще хуже. Некоторые как-то учатся жить с этим. Другие не выдерживают и совершают какую-нибудь глупость. Например, приезжают к нам. Пытаются спасти чадо из лап Ордена Тоттмейстеров. Это всегда отвратительно и жалко. Для нас, мертвецов, это самая страшная новость, лейтенант, узнать о том, что твои близкие извещены. Мы все этого боимся.

– Понимаю, – твердо сказал Крамер, – отлично вас понимаю. И еще раз простите меня за эту тему. Больше никогда не заговорю на этот счет.

– Ну и замечательно… Боже, как раскалывается голова. Тоже чувствуешь, Дирк?.. Кажется, сегодня мы в кругу ада. Еще день таких мучений, и немудрено тронуться умом.

– Земля дрожит, – вдруг сказал Ланг озабоченно. Он сидел у стены, приложив руку к доскам. – Сами смотрите.

Дирк приложил руку к стене и тоже ощутил дрожь. Это не было похоже на привычное сотрясение от снарядов. Дрожь была неровной, она то пропадала, то возвращалась ощутимой вибрацией, от которой зудела ладонь.

– Как работающий двигатель, – сказал Йонер, нахмурившись. – Может, подкоп?

Мертвецы переглянулись, кое-кто рефлекторно коснулся оружия.

– Штейнмейстеры, – предположил Ланг хмуро, – прокладывают тоннель под землей. Заложат пару тонн взрывчатки под нами, и привет. В Пашендале так и случилось.

– Штейнмейстеры работают осторожнее, – не согласился Йонер, – да и источник как будто недалеко. За каким чертом они бы рыли в глубокий тыл? От нас до французов как через Ла-Манш…

– Не знаю. Но уже жалею, что не надел доспехи.

– Может, нервы? – предположил Дирк. – Целый день нас этой лихорадкой трясло, вот и кажется всякое…

– Но я тоже чувствую, – сказал Крамер озадаченно. – Я-то от тревог вашего мейстера не завишу. Только на подкоп это действительно не похоже. Скорее… Словно кто-то ворочается в земле. Что-то и мне не по себе стало.

Точно вторя его словам, где-то наверху над ними открылась дверь блиндажа, и протяжно заскрипела ржавыми петлями. Раздались шаги по лестнице.

– Крейцер вернулся… – проворчал Йонер. – Вечно он так. Вспылит, потом в себя придет. Сейчас еще прощения у вас, лейтенант, попросит, вот увидите. На самом деле он славный малый, просто часто не в духе. Возраст…

– В этом нет необходимости. – Крамер поднялся. – Спасибо вам за компанию, господа. Но мне пора вернуться в полк. Эта дрожь мне чертовски не нравится. Не знаю, в чем дело, но мне спокойней будет с моим людьми. Если французы готовят какую-то пакость, моим штурмовикам нужен командир.

– Не буду вас задерживать, – сказал Дирк. – Мне тоже не по себе. Как не хватает мейстера… Вернусь в свой взвод и прикажу дослать патроны в ствол. Странная ночь. Нехорошая.

– Кристоф, не спускайся, мы уже выходим! – крикнул Ланг в сторону выхода, и эхо его крика заметалось между узких лестничных пролетов. – Я с вами, господа. Не знаю, что тут творится, но чем быстрее пойму, тем лучше.

– Чувствуешь что-то необычное? – спросил Дирк.

– Не знаю… На голову точно раскаленную каску надел. А вы, лейтенант Крамер, ничего не чувствуете?

Крамер замер, так и не поставив ногу на первую ступень. Внезапно он наморщил нос.

– Чувствую… Запах. Ужасная вонь. Что-то… разлагающееся. Трупный смрад.

– Вероятно, причина в нас. Даже самые сильные чары не могут полностью остановить некротические процессы. Хотя…

– Нет, черт возьми! Запах появился только что!

– У него обоняние работает лучше нашего… – пробормотал Ланг, отчего-то озираясь. – Если он почувствовал…

Голос тоттмейстера Бергера вторгся в мысли Дирка так резко, что закружилась голова, и все окружающее на несколько секунд потускнело, утратило объем, как если бы мир был лишь отпечатком на старом серебре.

«Боевая тревога! – сказал этот голос, звенящий, как тысяча труб из ледяной меди. – Поднять по тревоге все взвода! «Веселые Висельники»! Боевая тревога! Никаких вопросов. Полная боевая готовность, оружие на взвод. Держаться своих позиций до тех пор, пока я не отдам приказ! Занять круговую оборону. Держать друг друга в зоне прямой видимости. Будьте готовы к ближнему бою! Обо мне не беспокойтесь, «Морриган» выдержит. Все взводы в боевую готовность! У меня нет ни времени, ни возможности прийти к каждому из вас. Действуйте по обстоятельствам. И пусть Госпожа будет к вам добра. Все».

Дирк пошатнулся, пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть. Остальные «Висельники» выглядели едва ли лучше. Мысленный крик тоттмейстера оглушил их, видимо, Бергер в минуту опасности не сдерживал своих сил.

– Что… – К Лангу первому вернулся голос, он подрагивающей рукой достал револьвер. – О чем он говорил?

– Не знаю, – сказал Дирк, – но нам надо добраться до своих взводов, это он имел в виду совершенно точно.

Он вдруг опять услышал шаги по лестнице. Крейцер все еще спускался вниз. Только теперь шаги его не отдавались звоном подкованных подошв. Наоборот, казались медленными и хлюпающими. Как если бы его сапоги были затянуты очень толстым слоем грязи. Потом Дирк почувствовал и запах.

Удушающе тяжелый трупный дух, зловонно сладкий, запах некроза, смерти и разложения. Такой сильный, словно он заглянул в распахнутую могилу, внутри которой лежали десятки тел. Крамер закашлялся, прильнув спиной к стене. Шаги становились все ближе. И эти хлюпающие звуки, неравномерные и медленные, аккомпанировали смраду тронутой гнилью плоти, который воцарился внутри блиндажа. Что-то шлепало по лестнице, медленно спускаясь. Иногда эти звуки перемежались чем-то вроде негромкого скрежета и ворчания.

То, что спускалось вниз, не было человеком.

Дирк снял с предохранителя «Марс». Кажется, времени оставалось совсем немного.

«Скверно, скверно, скверно, – застучал в голове злой молоточек, – ведь мог же раньше… Ведь мог догадаться…»

Додумать он не успел. Потому что существо, бредущее по лестнице, наконец спустилось. И мысли пропали сами собой.

Глава 5

Еще одна характерная черта тацуцианской ереси – это убеждение ее апологетов в том, что покойники, которых они отправили в землю, не существуют в обособленном мире в виде бестелесных оболочек, а продолжают там, под землей, бесконечные сражения друг с другом, те, которые они не закончили при жизни. Именно в этом аспекте последователи тацуцианства трактовали нередкие в Средиземноморье землетрясения, неурожайные года, а также многие другие явления, включая засухи и наводнения. Некоторые ученые полагают, что именно с этим связана известная среди сицилийских крестьян традиция закапывать весной в огороде наконечник стрелы – таким образом потомки снабжают своих предков оружием для вечно кипящей под землей битвы.

о. Александр Ясновитый, «О тринитарной догматике в раннехристианских сектах».

Немецкая форма – первое, что заметил Дирк. Существо, которое спустилось в блиндаж, было одето в немецкую форму. Обтрепанную, висящую лохмотьями, но все-таки форму. Почему-то именно это показалось ему наиболее жутким. Намек на то, что это существо, глядящее на них двумя развороченными гнойными ранами вместо глаз, когда-то было человеком. Или могло им быть. В некоторых местах форма лопнула – тело набухло так, что ветхая ткань не выдержала. Больше всего надулся живот, став большим, как пивная бочка. Или огромный барабан, обтянутый слизистой черно-серой кожей, вот-вот готовой треснуть и выпустить наружу содержимое. Дирка замутило, когда он взглянул в то, что служило отвратительному существу лицом. Лица не было, был лишь ком плоти, бесформенный, как кочан тухлой капусты, на котором выделялись перекошенные челюсти и удивительно белые ровные зубы. Казалось, что мертвец ухмылялся – его предсмертная гримаса в сочетании со сморщенным лицом, готовым, казалось, сползти с черепа при первом же прикосновении, была похожа на жуткую, выворачивающую душу наизнанку улыбку. Так улыбаются те, кто побывал в самом аду.

И вернулся обратно.

– Целься в голову! – услышал Дирк собственный голос, хотя не помнил, чтобы пытался заговорить. – Огонь!

Захлопали пистолеты. В замкнутом пространстве блиндажа каждый выстрел оглушал, и острый горячий запах сгоревшего пороха забивал носоглотку.

Дирк видел, как кожа на груди у мертвеца бесшумно лопнула и вдруг распахнулась, словно рубаха, обнажив кривые серые кости и клочья мяса, которые они уже не удерживали. Одна из пуль ударила в подбородок, отколов целый кусок, и тот повис, раскручиваясь, на жгутах гнилой кожи и лоскутах мышц. С такого расстояния невозможно промахнуться, каждая пуля попадала в цель.

Стоящая на двух ногах куча мертвого мяса даже не вздрагивала при этом, только беспокойно водила перекошенной головой, отчего зубы терлись друг о друга. Сразу две пули ударили прямо в лицо – и зубы веером прыснули в разные стороны, застучав по полу, как шарики порванных бус. Еще одна ударила в правую часть лба, но не пробила ее, свернув в сторону кусок кости, из-под которого поползло что-то грязно-серое и густое.

Мертвая тварь не могла испытывать боли, пули вязли в ее туше, не причиняя никаких неудобств. Одна раздробленная рука уже безвольно повисла – уже не рука, а рваная серая ткань, размозженные кости и то, что осталось от мышц. Но вторая была еще цела. Чудовищной силы удар отшвырнул Ланга легко, как набитое соломой чучело, лишь затрещал сломанный стол, в который врезался «Висельник». Смотреть, что с ним, не было времени. «Марс» плюнул огнем в последний раз, разворотив глазницу явившегося в блиндаж мертвеца и оставив там отверстие размером с кулак. Разлагающаяся плоть была слишком мягка, чтобы задержать пулю. То же самое, что тыкать столовым ножом перезревшую лопающуюся дыню с обнаженной мякотью. Выстрелив в шестой раз, «Марс» замолчал. Спусковой крючок под пальцем из языка дракона стал просто изогнутым куском металла.

Мертвец заворчал и ударил еще раз. Дирк оттолкнул Крамера в сторону, тот не удержался на ногах и растянулся на полу, вскрикнув от неожиданности. Ружье бы… Дирк стиснул зубы, отступая перед следующим ударом огромного гнилого кулака с выступающими изломанными костяшками. Почему он не взял ружье?..

«Потому, – ответил внутренний голос, – потому, что никто не берет ружье, когда до противника десять километров и между вами стоит целый полк…»

Йонер отшвырнул в сторону свой «парабеллум» и вытащил из-за голенища широкий длинный нож. И сделал ловкое движение вперед, гибкое, как у танцора. Недостаточно быстрое. Мертвец коротко ударил его в плечо, и «Висельник» вздрогнул, едва не свалившись от этого тычка. В гниющем теле было заключено не меньше силы, чем в танке.

– Пусто! – крикнул откуда-то сзади Ланг. – Держите эту тварь!

Дирк схватил брошенный Крамером стул и, размахнувшись, обрушил его на пришельца. Крепкое дерево разлетелось в щепки, заставив того лишь утробно заворчать. Крамер, проворно подскочив сбоку, одним коротким и быстрым движением всадил в развороченную голову, висевшую на плечах мертвеца мятой раздавленной грушей, свой собственный нож. Тоже без всякого толку – мертвец заскрежетал свернутыми челюстями и продолжил натиск. Он двигался не очень быстро, но не собирался останавливаться. И Дирк не хотел думать о том, что будет, когда он прижмет «Висельников» к стенке. Проскочить мимо него нечего было и думать.

– Задержи его… – прохрипел Йонер, не поворачивая головы, – отвлеки на три секунды!

Очередной удар мертвеца врезался в стену в каких-нибудь десяти сантиметрах от головы Дирка. В лицо брызнуло чем-то теплым и жидким. Там, где служившее мертвецу кулаком месиво из костей коснулось стены, осталась большая бесформенная дыра. Попади такой удар в цель, мейстеру придется подбирать новую кандидатуру в командиры второго взвода…

– Железо и тлен! – закричал Дирк.

Мертвое существо в лохмотьях солдатского мундира уставилось на него развороченным лицом, на котором еще оставался один глаз, незрячий и ничего не выражающий. Дирк ударил в него кулаком. Короткий прямой, как в английском боксе. Кулак по самое запястье ушел в тошнотворную массу, образованную слоями гниющих тканей. Дирк быстро выдернул руку и отскочил в сторону, хотя в его распоряжении оставалось не так и много места. Он прижался к стене, заставляя тварь развернуться вслед за ним и показать Йонеру спину. Три секунды?..

Дик не был уверен, что у него есть столько времени. Может, эта отвратительная пародия на человека и представляла из себя лишь ком гнилого мяса на переломанном скелете, но двигалась она достаточно быстро. Достаточно для того, чтобы превратить самого Дирка за три секунды в мокрый отпечаток на полу.

Тварь приперла его к стенке и уже занесла уцелевшую руку, когда раздался приглушенный треск. И мертвая плоть вдруг осела, безвольно растянувшись и запрокинув голову. Несколько секунд Дирк стоял над ней, ожидая, не шевельнется ли вновь гниющая рука, но движения не было. Просто куча мертвой зловонной плоти, местами пузырящаяся и опадающая. Какая-то чудовищная медуза, порожденная планетой разложения и тлена.

– Ланг, в порядке?

– Кажется, – ответил тот, поднимаясь на ноги и ощупывая свой бок. – Но это стоило мне нескольких ребер. Лопнули, как струны. Чертово отродье. Как это ты его, Отто?..

Йонер показал нечто, зажатое в руке. Похожее на змею, но состоящее как будто из коротких серых звеньев и обильно перепачканное остатками плоти.

– Позвоночник? Мудро. Вырвал рукой?

– Да. То, что всегда остается уязвимым, независимо от того, во что превратились ткани. – Йонер с отвращением отшвырнул обрывок позвоночника в сторону. – Лейтенант, вы целы?

– Если не считать того, что я обречен на голодную смерть, так как до конца жизни не смогу ничего есть. – Крамер не лукавил, его лицо действительно приобрело грибной серовато-зеленый оттенок. Но Дирк не мог не отметить, что держался лейтенант отлично – для живого человека, конечно. Любой другой на его месте уже обмер бы от страха, скорчившись в углу. Крамер же торопливо перезарядил револьвер, и, хоть пальцы у него заметно дрожали, ни одного патрона он не выронил.

«Вот что делает привычка, – подумал Дирк, снаряжая обойму собственного «Марса». – Заставь человека пару лет рвать в клочья других людей, и ему уже становится все равно, какого рода мясо перед ним, живое или мертвое, и если мертвое, то насколько…»

– Стрельба, – Йонер поднял руку, – на поверхности. Слышите?

Теперь слышали все. Ночь наверху разорвалась частым перестуком выстрелов. Знакомая мелодия перестрелки, слишком рваная, лишенная ритма, но зловещая и тревожная. Пока еще легкая, как вступление перед стремительным и бурным фокстротом. Дирку она не понравилась, хоть ему и приходилось слышать куда как более неприятные звуки. Стреляли быстро и вразнобой, так, как никогда не стреляет вступивший в бой отряд.

– Французы? – спросил Ланг, все еще ощупывающий собственный бок.

– Стреляют из «маузеров», – возразил Дирк. – Значит… Господи, их же могут быть сотни!

– Запросто, – подтвердил Йонер, мрачнея еще больше. – Одной Госпоже известно, сколько здесь полегло за последний месяц. Французский штурм, потом наш… Проклятый фон Мердер! Надеюсь, мейстер лично оторвет ему уши!

– Фон Мердер? Сотни? – Крамер беспомощно переводил взгляд с Йонера на Дирка и обратно. – Господа, о чем вы говорите? И что это за существо? Их много? Это нападение?

– Обсудим после. – Дирк не без труда переступил распластавшееся тело, издающее невыносимый смрад разложения. – Но да, дело плохо. Нам надо возвращаться в свои взвода. Возможно, пробиться будет непросто. Траншеи, должно быть, уже кишат драуграми. Но выбора нет. Лучше погибнуть по пути, чем сидеть в этой открытой могиле, ожидая, пока нас завалит мертвым мясом.

– Справедливо, – согласился Йонер. – Значит, расходимся. Надеюсь, Крейцер добрался до своих в невредимости… Держим путь каждый в свою сторону и молимся Госпоже, чтобы удалось организовать оборону. Если вовремя поднять взводы, ситуация будет не столь паршивой. А не успеем – нас разорвут быстрее, чем стая гиен справляется с дохлой антилопой. Удачи, Дирк. Удачи, Ланг. И вы, лейтенант, тоже доберитесь до своих. Ваша голова слишком ценна, чтобы терять ее вот так.

– И что мне сказать в штабе?

– Что сегодня в ваших траншеях – шабаш мертвецов. Запирайтесь, где только можете, ищите убежища и огрызайтесь огнем! Если повезет, мы придем на помощь. Все. Времени нет. Вперед, господа!

Ступени, ведущие вверх, были покрыты серыми пятнами и мутными лужами в тех местах, где их касалась нога разложившегося мертвеца. Дирк заставил себя не обращать на это внимания. Возможно, наверху он увидит нечто такое, что ему может изменить даже врожденное хладнокровие. Однако отсутствие подходящего оружия для рукопашной схватки ощущалось слишком сильно. Если предстоит бой в траншеях, да еще и без доспехов, шестизарядный пистолет не лучший помощник. Дирк с тоской вспомнил свой привычный штурмовой арсенал: массивные ружейные обрезы, тяжелые палицы, шипастые цепы, «французские гвозди», тесаки, булавы, кастеты, пики, топоры, молоты… В блиндаже, который они обустроили под клуб, не было ни малейшего подобия арсенала.

В досках внутренней обшивки блеснуло что-то металлическое, Дирк машинально прикоснулся к нему ладонью, потом потянул на себя. В треске ломающегося дерева из стены вынырнул крепежный костыль, увесистый и ржавый. Ничего особенного – просто полая труба полуметровой длины, заостренная с одной стороны. Ни пики, ни хорошей дубинки такое оружие не заменит, но даст хоть какую-то иллюзию защищенности. Когда имеешь дело с мертвецами, даже иллюзия – лучше, чем ничего.

За приоткрытой дверью блиндажа кто-то возился. Живой человек? Дирк принюхался и ощутил знакомый смрад свежей могилы. Уже не человек.

Он резко распахнул дверь с такой силой, что она со скрежетом выгнулась, как от ударной волны, затрещали чьи-то кости. Но крика боли не было. Еще одна серая туша, покрытая струпьями, состоящими из клочьев формы и слезающей кожи. Она бросилась на Дирка, подволакивая сломанную ногу, но поздно. Ударом костыля Дирк переломал пополам тянущуюся к нему лапу со скрюченными мумифицированными пальцами.

И всадил две пули прямо в лоб драугру.

Под отвратительной вуалью гнилостных процессов лицо драугра могло показаться молодым. По крайней мере, он должен был быть молод, когда отбросил человеческую жизнь. Одна щека серым воском стекала на подбородок, другой не было, вместо нее зиял провал. На таком лице уже не может быть выражения, хотя бы потому, что лицевые мышцы разлагаются одними из первых. А может, потому, что это существо уже не способно было чувствовать что-то, кроме животной злобы и ослепляющего голода. Даже с двумя пулями в голове оно ворочало глазами, а переломленная рука топорщилась, пытаясь дотянуться до горла Дирка.

«А ведь оно приходится мне кем-то вроде дальнего родственника…»

Дирк обрушил костыль на темя драугра, вложив в этот удар всю силу рук и торса. Драугр покачнулся и рухнул на бок. Вскрытая черепная коробка напоминала разбившийся кувшин, в котором кто-то надолго оставил перебродившую закваску для теста.

Это наблюдение едва не стоило Дирку собственной головы. Он ощутил рядом шевеление, донесшееся до него шепотом воздуха, и крутанулся в сторону. Это вышло легко, сейчас его не стесняли тяжелые доспехи. Простое короткое движение вроде того, что спасает от тычка штыком.

Драугр, едва не застигнувший Дирка врасплох, выскочил из глубокой «лисьей норы», и двигался он удивительно быстро. Скорее всего, мышцы не успели как следует истлеть. Им занялись идущие позади «Висельники». Несколько раз хлопнули пистолеты, драугр закачался, враз потеряв всю свою прыть. Но он еще пытался дотянуться до Дирка лязгающими зубами, когда Крамер одним ударом траншейного тесака перерубил тонкую шею покойника.

Снаружи царила темнота, разгоняемая лишь тусклым неровным диском луны и редкими осветительными ракетами. Ущелья траншей в желто-багровом освещении выглядели непривычно пугающе, щерились острыми углами и трухлявыми зубами брустверов. Как улицы охваченного чумой города, подумалось Дирку. Пустые, таящие в себе смертельную опасность, насквозь пропитанные вонью разлагающихся тел. Раньше Дирк ощущал себя в безопасности, оказавшись здесь, тонны земли, дерева, камня и стали успокаивали, как успокаивает что-то основательное и надежное. Теперь же все это было одной большой ловушкой, и ему оставалось лишь крутить головой, пытаясь разобрать, какая из теней, лежащих в углах, таит в себе новую опасность.

Дирк пожалел о том, что не захватил из блиндажа фонарик или хотя бы керосиновую лампу. Но возвращаться не стал. Тоттмейстер Бергер не лгал, сейчас все зависело только от того, как быстро они смогут поднять штурмовые взвода «Веселых Висельников» для обороны и удержать свои участки. Только Господу Богу известно, сколько дряни лезет сейчас из-под земли, сколько истлевших рук впиваются в податливую влажную почву…

Дирком овладел секундный приступ тошноты – ему представились все те мертвые тела, что он видел после штурма. На миг показалось, что и стоит он сейчас не на земле, а на огромном коме из мертвого мяса. Ворочающемся, голодном.

– Идите за мной, лейтенант! Я выведу вас к вашему полку. Кажется, нам по пути?

– Охотно составлю вам компанию, – пробормотал Крамер, отдуваясь и пытаясь подошвой очистить лезвие ножа от серой жижи. – Уверен, это будет не самая скучная из наших вылазок.

– За это я могу поручиться… Вот что, не приближайтесь к ним! Драугры могут казаться медлительными и медленно соображающими, но когда вы поймете, что это не совсем так, времени может остаться только на последний крик. Это опасные твари. Опаснее всего того, что вам прежде доводилось видеть.

– Я штурмовик, Дирк, а не дрессировщик кошек, – напомнил лейтенант, – справлюсь.

Справится – по голосу понятно. Лейтенант Крамер снова был в строю, собранный, уверенный в себе и готовый действовать. Вбитые годами учебы и практики навыки остались при нем. И Дирку даже стало неловко за то, что он мог в них усомниться. Настоящий солдат идет в бой при любых условиях. И все-таки он добавил:

– Я вас предупредил. И еще они невероятно живучи. Они будут наседать, пока остается голова на плечах. А иной раз нападают и без головы. Спинной мозг… Неважно. Дальше мы идем вдвоем.

Ланг и Йонер уже исчезли – ушли в противоположном направлении, быстро растворившись в темноте и бесшумно ступая. У них была своя дорога, и Дирк надеялся, что они смогут ее преодолеть. Тоттмейстер Бергер никогда не назначал в командиры взводов того, кто не способен справиться с любой неприятностью самостоятельно.

Следующий драугр, встретившийся им через несколько минут петляния по узким переходам, был весьма жалок. Должно быть, при жизни его разорвало пополам, и теперь изувеченное туловище ползло, упираясь в землю обрубками рук и скаля искаженный в вечной гримасе боли рот с порванными щеками. Взгляд мертвых и уже ничего не видящих глаз мог вызвать дрожь даже у «Висельника». Это были не просто глаза покойника. Они ворочались в глазницах, почерневшие, беспокойные, совершенно мертвые внутри. Казалось, что они принадлежат существу, которое узрело нечто особенное. Не существующее в этом мире. Дирк раздавил голову ползущего драугра, наступив на затылок ногой. Под каблуком чавкнуло, как если бы он наступил в глубокую лужу грязной жижи. Перешагнув через распростертое тело, Дирк отвел взгляд.

– Сколько их может быть? – спросил Крамер, прикрывавший его спину.

– Не знаю, – ответил Дирк, стараясь не терять бдительности. – Много. Наверняка это знают только французские тоттмейстеры.

– Это их рук дело?

– Нет, – огрызнулся Дирк. – Наверняка эти ребята выкопались лишь для того, чтобы посмотреть, как у нас дела.

– Тот… последний… Он был во французской форме.

– Вполне вероятно.

– А предыдущие двое были в нашей.

– У драугров нет национальности, лейтенант. И в их армии цвет мундира не имеет значения.

– Как вы называете этих тварей?..

– Драугры.

– Кажется, что-то из легенд? Я не силен в тоттмейстерской терминологии, как вы догадываетесь.

– Мейстер охотно прочтет вам лекцию, если вы к тому моменту будете живы. Насколько я понимаю, эти траншеи просто набиты мертвым мясом. И нет, я имею в виду не «Веселых Висельников». Другое мясо. Более злое, тупое и примитивное. И, скорее всего, его будет становиться все больше.

Перестрелка не прекращалась, но понять, где именно стреляют, не представлялось возможным. Кажется, стреляли повсюду. Хлопки пистолетов, отрывистые и гулкие пулеметные трели, ухающие щелчки винтовок. Где-то вдали заговорили вразнобой французские пушки, над позициями поднялись едва видимые в темноте дымные узкие хвосты, земля заходила под ногами.

Как ни странно, эти звуки помогли Дирку окончательно настроиться, стерев липкую паутину неуверенности, опутавшую на время мозг. Легкая канонада была тем мотивом, который он хорошо знал. И двигаться в такт ей было удобнее, чем идти в звенящей тишине.

– Они могут перейти в наступление! – Крамер внезапно схватил Дирка за рукав. – В наших траншеях тоже полно закопанных мертвецов! Французы ударят и прорвут фронт, не прилагая даже усилий!

– Бросьте, – посоветовал Дирк. – О французах пока можно не думать. Их тоттмейстеры просто поддали огню, чтобы нам не было скучно. Но в наступление они не перейдут.

– Как вы можете судить?

– Очень просто. Они науськали на нас полчище драугров, так чего им соваться теперь сюда? Драугры не рассуждают и не способны распознавать цель. Они, как акулы, бросаются на все живое. Как встреченный нами на охоте кабан… Нет, лягушатники будут ждать. Пусть мертвецы терзают друг друга…

Закончить он не успел.

Выскочивший из-за угла драугр оказался на удивление проворен для мертвеца, пролежавшего две недели в грязи. Невысокий, судя по обрывкам формы, из саперов, с оторванной рукой и месивом вместо лица, он притаился в узком переходе, укрывшись от пятен осветительных ракет густой тенью перекрытия.

Затрещала ткань, скрюченные мертвые пальцы, едва не зацепив кожи, вырвали из кителя Дирка приличный кусок. Не растерявшись, Дирк ударил его в висок стальным костылем. Удар вышел что надо, но мертвый сапер только скалил зубы сквозь фиолетовые обрывки губ. Пролом в черепе не заставил его отказаться от добычи.

Дирк зарычал, пытаясь отцепить от себя дергающийся скелет в лохмотьях мышц и полевой формы. Отчаянно не хватало прочного доспеха. Даже толстая сталь не могла служить по-настоящему надежной защитой от безумного драугра, способного скрутить узлом железнодорожный рельс, но Дирк все равно ощущал бы себя более привычно в стандартном панцире вместо тонкого кителя.

Однако возможность выбора в данном положении отсутствовала, так что Дирк сосредоточился на том, чтобы не допускать ошибок и держаться подальше от гниющей плоти. Первый выстрел был неудачен, пуля только скользнула по скуле драугра, вышибив кусок лицевой кости. Зато вторая попала в центр лба и опрокинула беснующегося мертвеца. Подоспевший Крамер на всякий случай отсек драугру голову.

– Омерзительно… – пробормотал он хрипло, борясь со рвотными позывами. – И еще омерзительнее то, что нам приходится убивать своих же.

– Встретили знакомые лица?

– Этот… – Крамер покосился на остатки драугра на земле. – Это… было моим знакомым. Дитрих Шанке. Он погиб при штурме на моих глазах. Истек кровью, когда осколок перебил ему бедренную вену. А теперь я убил его во второй раз.

– Не думал, что вам свойственна сентиментальность.

– Это не сентиментальность. Это страх. Я трясусь, как мальчишка, впервые взявший в руки винтовку.

– Не будь я уже мертв, меня самого бы сейчас рвало. Спокойнее, господин лейтенант. Представляйте это просто несвежей плотью. Ничего больше я предложить вам не могу… Проклятье, ничего не вижу… И если вам претит рубить вчерашних сослуживцев, пусть моральные муки вас не терзают. Это не те люди, которых вы когда-то знали. Совсем не те.

– Они ведь мертвецы, поднятые тоттмейстерами. Это значит, они тоже способны думать и чувствовать, просто воля магильера бросает их вперед.

– Нет, – терпеливо сказал Дирк, ощупывая костылем дорогу перед собой, – ни черта это не значит. Это же драугры.

– Уже слышал об этом. Но мне это ничего не говорит.

– Драугры… В некотором смысле это наши родственники. Дальние. Но любви между нами нет.

Крамер издал нервный смешок.

– Во многих семьях есть родственники, которых принято стыдиться.

– Помните встреченного нами кабана на охоте? Он не был драугром, но он ближе к ним, чем к нам. Бездумная машина из мертвой плоти, способная следовать лишь примитивной программе. Никаких чувств, никаких ощущений, никаких воспоминаний или прочих следов личности…

Бегущего драугра Дирк ощутил заблаговременно – тот так поспешно бежал по узкому ходу сообщения, что производил много шума. Дирк дал ему выскочить в широкую часть траншеи и обрушил костыль на темя. Голова застарелого покойника смялась, едва не развалившись на черепки, тело по инерции пробежало еще несколько метров и рухнуло, смахнув заодно противоосколочный щит.

– Пока нам везет… Кажется, их тут довольно мало, но, судя по стрельбе, основные их силы где-то поблизости. Сколько здесь было кладбищ, Генрих?

– Каких?

– Вы же рыли ямы после штурма. И первого, и второго. Должны быть полевые кладбища! Сколько их?

– Не знаю точно. Пять или шесть. Даже не кладбища, просто ямы, в которые мы сбрасывали мертвецов. Засыпали известью и закапывали. У нас нет даже священников.

– Священники бы вам и не помогли. – Злость в собственном голосе заставила Дирка замолчать на несколько секунд. Уж Крамер-то точно не был причиной этих захоронений. – Можете отметить эти ямы на карте?..

Карта, по счастью, у него была с собой. Морща лоб и покусывая химический карандаш, Крамер несколько минут чертил на бумаге круги, пока Дирк с пистолетом и импровизированной дубинкой в руках караулил проход.

– Интересно! – констатировал он, пытаясь разобрать нарисованное лейтенантом в тусклом свете очередной осветительной ракеты. – Но нет ничего удивительного. Все захоронения почему-то расположены в окрестностях расположения «Веселых Висельников»?

– Не все. Но полагаю, что большая их часть, – хмуро заметил Крамер. – Фон Мердер не хотел устраивать кладбище в расположении полка. Это не очень-то хорошо сказывается на морали.

– Зато покойников можно закапывать в тылу, подальше от себя. Там, где сидят другие покойники. Ведь они, конечно, не будут против. Господи… Странно, что мы не наткнулись на ваши некрополи, когда копали свои траншеи…

– Расскажите лучше про этих драугров, – сказал Крамер. – Значит, это мертвецы другого рода по сравнению с вами? Более примитивные?

– Менее… штучные, – усмехнулся Дирк, складывая карту. – Чтобы сохранить личность покойника, тоттмейстер должен потратить для этого силы и время. Это хлопотно, но это позволяет создать полноценную роту, со своей дисциплиной, субординацией и способностью выполнять боевые задачи. Болванчики, не помнящие своих имен и не способные самостоятельно ходить, всегда были никудышными солдатами. Ведь настоящему солдату мало быть неуязвимым и сильным. Он должен быть думающим, инициативным, рассуждающим, способным принимать решения и импровизировать. Мы все – продукция Бергера, отобранная им лично. Драугры… Совершенно другой подход, другая технология, если можно так выразиться. По сути, они автономны. Ими никто не управляет. Воля тоттмейстера просто заставляет их тела подняться и нападать. Они не различают врагов и друзей, не способны думать и бояться. Просто агрессивная плоть. Ее даже не надо никуда гнать. Голод сам ведет ее в сторону ближайшей живой крови.

– То есть… О.

– Да, при случае они не прочь подкрепиться человечиной. Вам опять плохо?

– Ничего, прошло. Значит, все это время мы жили на мине, которую сами же под себя и заложили?

– В некотором смысле. Французским тоттмейстерам потребовалось несколько дней, чтобы установить местонахождение захоронений и запустить свои чары. Но большую часть работы за них выполнили мы сами. А ведь мейстер предупреждал про то, что головы следует рубить…

Стрельба не стихала. К ней присоединились разрывы гранат, редкие, но близкие. Возможно, это сражался второй взвод «Веселых Висельников», лишившийся командира, но не собиравшийся сдавать противнику ни единого метра. Дирк не мог представить, что там происходит, оставалось только спешить. Вполне вероятно, что внезапный удар драугров разметал сторожевое отделение прежде, чем «листья» встали по тревоге и изготовили оружие.

Тогда все еще более скверно. В траншеях «Висельники», пусть даже вооруженные винтовками и гранатами, вряд ли могли дать существенный отпор сотням оживших мертвецов. Нужны были доспехи и оружие для рукопашной. Это могло бы сравнять шансы. Если можно говорить о каких-либо шансах, оказавшись в центре толпы обезумевших мертвецов.

Дирк понимал, что сейчас все зависит только от того, как поведут себя драугры. Если они рассредоточатся по округе, тем лучше. Поодиночке они неприятны, но не представляют серьезной опасности для опытного штурмовика. Их можно будет перебить одного за другим, разделив взвод на небольшие, страхующие друг друга команды.

Пулеметное отделение Клейна поставить на прикрытие, штальзаргов отправить на прочесывание основных ходов и тоннелей… Установить связь с соседними взводами, хотя бы с Йонером, прикрыть его фланг, разбить все позиции на сектора и зачищать их один за другим… Дирк скрипнул зубами. Это если драурги разбредутся по траншеям. А если заряд бешенства подхлестнет их в едином направлении, одним сокрушающим потоком? Тогда о зачистке не будет и речи, сохранить бы подобие организованной обороны хотя бы в собственном расположении…

– Сюда бы взвод фойрмейстеров, – пробормотал Крамер, словно прочитав его мысли. – Из «Функе» или «Бранда»… Они бы выжгли всю эту заразу в один час.

– Это верно. Хотя в таких делах лучше полагаться на штейнмейстеров. Огонь капризен, хоть и жесток. Он не может уничтожить в один миг такое количество мертвой ткани. А горящий драугр – едва ли более приятная штука, чем обычный. Камень надежнее. Щелчок – и каменная лавина сметает все. Только нет у нас ни фойрмейстеров, ни штейнмейстеров. И даже вассермейстеров нет, да и толку от них, в стольких километрах от ближайшей реки… Справа!

Крамер моментально отскочил в сторону – неплохая реакция для человека, которым управляет слабое и беспомощное сердце, ежесекундно вбрасывающее в кровь сотни химических соединений, чтобы добиться нужных действий с предельной скоростью. Крамер был опытным траншейным рубакой и привык к молниеносным схваткам, которые царят в тесных закоулках, требуя постоянной готовности к самому неожиданному.

Этот драугр был прыток. Его покрытое серой слизью тело двигалось судорожно из-за трупного окоченения. Казалось, можно услышать резкие щелчки суставов всякий раз, когда он шевелился. Драугр несся вперед на негнущихся ногах, и всякое его движение было размашисто и вместе с тем судорожно. Руки прыгали в суставах, едва не выворачиваясь наизнанку, голова дергалась из стороны в сторону, постукивая безвольно висящей челюстью. Походка пьяной птицы. Но все же действовал он чертовски быстро для покойника, пролежавшего несколько недель под землей.

«Хорошо сохранился, – подумал Дирк. – Может, из свежих покойников. Или лежал в сухой глинистой почве…»

Крамер ловко бросился драугру в ноги, едва разминувшись с гниющей лапой, едва не снесшей ему голову. Наверное, точно таким же движением он уходил в бою от удара штыком. Резкое движение, заставляющее противника нарушить привычный для него геометрический рисунок атаки, нырок, стремительное сокращение дистанции, выпад… Крамера подвело только то, что он действовал так, как привык действовать в скоротечной траншейной схватке, без поправки на то, с кем ему пришлось столкнуться. Но едва ли в этом была его вина. Тело живого человека склонно попадать под власть привычек и рефлексов.

Лезвие тесака мягко вошло в самый низ вздувшегося живота и мгновенным бесшумным росчерком прочертило грязно-алую вертикальную прямую по серой ткани, вырвавшись из солнечного сплетения драугра. Живот мертвеца лопнул, как ветхий мешок, вывернув наружу свое содержимое, повисшее слизкими серо-багровыми гроздьями. Драугр этого даже не заметил. Попытался схватить Крамера за предплечье и почти в этом преуспел, если бы тот не ушел вовремя правым плечом вперед – ни дать ни взять прием из какой-то школы фехтования. Удар солдатским сапогом в коленную чашечку мертвеца оказался более эффективен. Глухо и неприятно затрещала кость, драугр пошатнулся на подломившейся ноге и повалился на землю, размахивая руками. Крамер не стал тратить на него патрона. Одним коротким прыжком оказался рядом, уперся коленом в позвоночник и хорошо рассчитанным движением вогнал клинок в основание черепа. Драугр обмяк, только по телу прошла короткая судорога.

– Недурно, – заметил Дирк, наблюдая за тем, как Крамер с отвращением пытается стереть пятно с форменных брюк. – Заметен навык. Но старайтесь держаться от них подальше.

– Оставить вам все удовольствие? Вот уж нет.

– Поверьте, этого удовольствия нас ждет слишком много. Вы еще успеете им пресытиться.

– Тогда не будем останавливаться. Я должен быстрее добраться до своего полка. Как представлю, что там может сейчас твориться…

Дирк и без того это представлял. В глазах пехотинцев, для которых и «Веселые Висельники» были воплощением адских кошмаров, расползающиеся гнилые туши кровожадных драугров станут той каплей, которая переполнит чашу, вызвав массовую панику, бегство и полную потерю контроля над происходящим. Крамеру проще, он часто бывал в обществе Дирка и других мертвецов, успел «принюхаться». У остальных этого опыта не было.

Еще Дирк представил, как толпа драугров, скрипя выпадающими из челюстей зубами и утробно ворча, врывается в расположение полка. Караульные бегут, бросив винтовки, пулеметчики застыли, парализованные ужасом, впившись одеревеневшими руками в бесполезные диски, не замечая, что Госпожа уже распростерла над ними свою невидимую ледяную вуаль. Кто-то поднимает тревогу, и из подземных казарм высыпают люди, всполошенные, разбуженные среди ночи, не представляющие, что происходит.

Французы? Французы! Французы! Лазутчики! Диверсанты с газом!.. Офицеры ругаются под нос – донесения настолько отрывочны и наполнены страхом, что ничего нельзя разобрать. Кто-то прорвался, в тылу переполох, воздух трещит выстрелами, ухает французская артиллерия…

А потом приходят драугры. Они врываются в блиндажи – беспокойно ворочающиеся чудовища, покрытые слизью и остатками собственной кожи, – и хватают людей своими узловатыми конечностями, разрывая пополам податливые тела, полные живой теплой крови, выворачивая внутренности и разбивая головы. Очаги сопротивления слишком разрозненны и слабы – сжатые со всех сторон наступающими мертвецами пехотинцы в беспамятстве стреляют, даже не замечая того, что пули не причиняют вреда покойникам.

Вот уже бегут целые взвода, не обращая внимания на унтеров и офицеров, тщетно пытающихся навести порядок. Мертвецы идут. Мертвецы!.. Где-то уже всадили украдкой штык в спину ефрейтору, пытавшемуся организовать оборону. Трибунал не страшен, когда слышишь приближающийся скрежет покрытых слизью зубов. Когда сам ад тянет к тебе гангренозные руки. В траншеях возникает давка, узкие ходы не могут вместить в себя всех, кто пытается спастись. Хрустят чьи-то лопающиеся ребра, истошно кричат оказавшиеся под ногами. И только несколько десятков человек, прожженные фронтовики вроде Крамера, бледные, истощенные, пытаются соорудить баррикады, сжимая бесполезное оружие и уже слыша за поворотом чужие хлюпающие шаги…

– Дирк.

– Что? – спросил Дирк, не останавливаясь. Проход был достаточно широк, но двигались они все равно медленнее, чем ему бы хотелось. Слишком много потерянного времени. Если он не ошибался – а ошибиться в темноте было несложно, – до расположения «листьев» они должны были добраться минут за десять. Но даже десять минут – это очень много, когда ощупываешь пространство перед собой стальной пикой, ожидая, что она вот-вот упрется во что-то податливое и мягкое.

– Запах.

– Я догадываюсь, что пахнет здесь отнюдь не фиалками, – пробормотал Дирк, пытаясь определить, какой из проходов быстрее выведет его к знакомым траншеям.

Он думал, что хорошо успел изучить местность. Здесь был основной ход, здесь – ответвление, ведущее к минометному отделению, что расположилось за штабом, тут – ложный отросток, тупик… Или он все перепутал? Надо быть внимательнее, нет времени на прогулки по лабиринту. Один широкий ход, два узких, поворот…

– Я не об этом. Вонь стала сильнее.

– Скверно.

Крамер не предложил остановиться, да Дирк и не ожидал от него этого. Лейтенант просто констатировал факт, предупреждая его. Через несколько шагов вонь, о которой он говорил, стала настолько ощутима, что захотелось зажмурить глаза. Если можно назвать вонью ощущение разлагающегося перед лицом воздуха, захватывающего все тело густой липкой паутиной.

Круглая площадка, на которую они выскочили с Крамером, сперва показалась Дирку пустой, пока он не разглядел краем глаза шевеление у стены. А когда разглядел, схватил лейтенанта за плечо, удерживая на месте. Там, у стены, ворочалось что-то большое, тяжелое, ерзающее. Какое-то большое живое существо. Но живое существо не может находиться здесь, где царит такая вонь. Дирк слышал звуки – причмокивающие, хрустящие, сладострастные, – как из набитого рта увлекшегося едока. Сейчас бы пулемет, тяжелую грубую глыбу MG, – выпустить в колышущуюся темноту грохочущую очередь, от которой перед глазами еще долго мелькают оранжевые и синие искры, разметать пулями неизвестность, заставить ее подавиться кипящим свинцом…

Где-то неподалеку с приглушенным свистящим хлопком взлетела очередная ракета, пролив на землю густой алый свет. И Дирк увидел их. Три… нет, четыре драугра. Они копошились возле чего-то, что могло быть туго набитым мешком с песком. И, хотя алый свет осветительной ракеты на какое-то время стер все прочие цвета, Дирк понял, что мешок этот серого, непременно серого цвета. Такого же, как форменный мундир «Веселых Висельников». Он безотчетно подался вперед, поднимая пистолет, хотя опыт твердил ему, что помочь тут уже нечем и некому.

Один из драугров оторвал перекошенную морду от тела, как потревоженный пес, на зубах повисли алые лоскуты, глаза беспокойно заворочались в глазницах. Другой драугр обгладывал безвольно лежащую руку, тонкие кости лопались почти беззвучно в его пасти, и он не обращал внимания даже на то, что порванные щеки не мешают съеденному высыпаться обратно. Он тоже напрягся, уловив чужое присутствие.

– Может, они наелись, – пробормотал Крамер, медленно пятясь назад.

– Где вы видели сытого мертвеца? – усмехнулся Дирк, стараясь своим показным, неестественным спокойствием сдержать Крамера от поспешного бегства. Может, если они будут двигаться медленно и тихо, драугры вернутся к прерванной трапезе. В сущности, они даже не дикие звери. Весь окружающий мир для них – бездна, полная сладкого теплого мяса. Или холодного, зловонного – как повезет. Они не видят лиц своих врагов и даже, наверное, не знают о том, что у них есть враги. Простые и эффективные механизмы. Слишком примитивные даже для того, чтобы выработать охотничьи инстинкты. Наверняка они предпочтут закончить пир, прежде чем у них возникнет желание найти новую добычу.

Третий драугр, выворотивший было ногу «Висельника» из сустава и уже грызущий ее, приподнялся на обрубках рук. Рассеченное надвое лицо сморщилось, отчего его черты причудливо исказились, перестав быть симметричными. Дирк почувствовал облегчение, скользнувшее по душе легким птичьим крылом. Тело в мундире «Веселых Висельников» не шевелилось. Случайно или нет, драугры оказались милосердны, позволив душе обрести заслуженный отдых. Оболочка, которую они жадно пожирали, уже ничего не чувствовала.

– Дирк… – прошептал Крамер, продолжая пятиться, – они…

Не было никакой команды, никакого звука, не было даже рыка.

Просто драугры одновременно бросились вперед, из-под вывернутых под неестественными углами болтающихся лап брызнули во все стороны серые, красные и коричневые комья, отлетела оторванная нога…

– Назад! – крикнул Дирк и, увидев, что Крамер окоченел от ужаса, сгреб его за ворот и хорошенько встряхнул. – Бегите, чтоб вас!

Крамер побежал, неуклюже отталкиваясь руками от стен и спотыкаясь. Драугры приближались слишком быстро, чтобы у Дирка оставалось время на какой-либо план. И какой план может помочь вооруженному обрезком трубы человеку одолеть в тесной траншее четырех разлагающихся чудовищ? Здесь было бессильно даже хладнокровие. Он торопливо, почти не целясь, выпустил оставшиеся два патрона и, засунув «Марс» за ремень, бросился вслед за лейтенантом.

Это была безумная погоня.

Будь разум Дирка больше подвластен новым впечатлениям и эмоциям, она бы, несомненно, оставила свой след в его воспоминаниях, глубокий, как рана от пехотного тесака. Они с Крамером бежали почти вслепую, слыша за спиной хлюпанье, чавканье и дробный топот изувеченных ног. Это было сумасшедшее бегство, как будто их преследовала лавина плоти, текущая по траншее, подобно злой горной реке.

Плоти, которая хотела догнать их и раздавить, которая не знала усталости, которую гнало вперед что-то более древнее, страшное и беспощадное, чем любой охотничий инстинкт.

«Жаль, нет тут Зиверса с его паршивой брошюркой, – подумал Дирк отстраненно, наблюдая за спиной бегущего Крамера. – У него была бы отличная возможность продемонстрировать достижения своего фридхофизма на практике, имея благодарных слушателей в виде драугров… Он рассказал бы им, что мы, мертвецы, должны держаться вместе, единым классом. Только сомнительно, что он успел бы закончить до того, как они оторвали бы ему голову. Кажется, драугры не ценят учений Либкнехта».

Они бежали в свете парящих в небе осветительных ракет, внутри разрывающейся на части ночи, ухающей десятками орудий, и сами были частью этой безумной ночи, ее сумасшедшими, хаотично движущимися деталями. Чавканье драугров за спиной, ритмичный треск пулеметов, то затихающий, то разражающийся с новой силой, в каком-то приступе истеричной, с надрывом, злости.

Один драугр оказался быстрее других, видимо, его мышечные волокна пострадали меньше всего. Он несся за беглецами, опередив остальных преследователей, припадая на одну ногу, легко ввинчиваясь в резкие повороты, не обращая внимания на препятствия. Обрывок колючей проволоки чиркнул его по виску, отчего половина скальпа сползла набок, подобно старому капюшону, но он этого даже не заметил. Он пропадал, стоило Дирку и Крамеру только завернуть за очередной поворот, но его лихорадочное пыхтение, в котором клокотало что-то сладострастное, преследовало их постоянно. Он выигрывал по шагу на каждом десятке, и расстояние все сокращалось.

Хуже всего было Крамеру. Даже привыкший к сумасшедшим траншейным погоням, когда приходилось нестись во весь дух, таща два десятка килограммов снаряжения, он медленно выдыхался. Но его губила не усталость, его силы вытягивал страх. Ощущение разверзнувшейся могилы, которая спешит за ним, спешит похоронить его теплые потроха в своей плотоядно чавкающей глубине… Другой на его месте рухнул бы, парализованный страхом, растянувшись на земляном полу, пытаясь выставить перед собой непослушные руки, скорчиться, замереть…

Крамер бежал, хватаясь свободной рукой за выступающие из стен крючья, отталкиваясь от стен и перегородок, но Дирк видел, что это не просто бег – тело лейтенанта начало расходовать неприкосновенный запас энергии, свой последний резерв. Значит, в их распоряжении едва ли пять минут. Слишком резвые драугры. Эти твари были словно специально созданы для траншей, их изувеченные безобразные тела легко изгибались в любую сторону, не встречая сопротивления плоти и суставов. Они двигались, не чувствуя усталости или боли. Когда Крамер устанет… Дирк ощутил прикосновение колючей стальной щетки к затылку. Когда Крамер устанет, погоня закончится. Пусть Дирк не испытывает усталости, бежать с лейтенантом на плечах – совсем не то, что бежать налегке. И дело даже не в весе. Траншеям не исполнилось и месяца, их не успели расширить. Крамер стеснял бы его, замедлял до тех пор, пока бегущий первым драугр просто не обрушился бы на них, раздавив и вмяв в землю.

– Держитесь левой стороны! – громко сказал Дирк Крамеру и, резко остановившись, сбалансировал в руке заточенный костыль, свое единственное оружие.

Ждать пришлось каких-нибудь две секунды – разрыв верно и стремительно сокращался. Но первого из преследователей ждал неприятный сюрприз. Костыль рухнул на его ключицу, едва не отделив руку драугра от тела, и удар этот был по-настоящему хорош. В остальном Дирку повезло меньше. Даже зная, с кем он имеет дело, он подсознательно ожидал, что этот удар пусть на секунду, но заставит драугра замешкаться. Любая, даже самая отвратительная, тупая и неприглядная форма жизни ощущает если не боль, то увечье, и ей требуется время, чтобы понять, насколько сильны повреждения.

Но драугры не были формой жизни ни в малейшем смысле этого слова.

Первым бежал тот драугр, который лишился щек. Он вдруг разогнулся, как пружина, так мощно и быстро, что хрустнул разрушающийся позвоночник. Каким-то образом Дирку удалось отдернуть голову – совершенно рефлекторное движение, больше случайность, чем умысел. Но помедли он, и зубы драугра сомкнулись бы на его кадыке, вырвав податливую плоть легко, как изюминку из теста. Драугр промахнулся совсем немного, его зубы заскрежетали по ткани мундира и впились в ворот. На мундиры «Веселых Висельников» шло хорошее сукно, Брюннер всегда следил за этим, зная принципиальность тоттмейстера Бергера. Слишком хорошее. Драугр потянул на себя, едва не сбив Дирка с ног. «Опасно, – щелкнула в мозгу деловая и короткая, как телеграфное донесение, мысль. – Если повалит – все». Домысливать все картину не было нужды – как только он упадет, драугры воспользуются своей слепой силой, чтобы в один миг разорвать его на части.

Но Дирк не упал. Чудовищным напряжением торса он сумел развернуться, впечатав левым плечом повисшего на нем драугра в стену. Голова чудовища лопнула, как гнилой орех, забрызгав мундир Дирка своим содержимым – серой жижей с клочьями волос. Но даже после этого зубы драугра не разжались. Дирку пришлось вцепиться пальцами в нижнюю челюсть и выломать ее, чтобы высвободиться из объятий дважды мертвеца.

Второй драугр – тот самый, с рассеченным надвое лицом – тоже был ловок, хоть и не так быстр. Он полоснул лапой, намереваясь разорвать Дирка пополам. Распухшие багровые пальцы, ставшие крепкими, словно литые гвозди, пронеслись совсем рядом, врезались в сложенную из мешков перегородку и наполовину снесли ее. С мертвого лица, похожего на несвежий, покрывшийся зеленоватым налетом плесени пирог, смотрели два пугающе пустых глаза, давно потерявших прозрачность. Дирк ткнул драугра острием в шею, но промахнулся, тот ловко извернулся всем телом, и штырь лишь вырвал кусок мяса из его плеча.

Отступать.

Ему не совладать с тремя разъяренными тварями, пусть даже ширина траншеи играет «Висельнику» на руку. Отступать вслед за Крамером. Если тот еще жив, если не лежит где-нибудь за углом, раздавленный страшным ударом, с такими же пустыми глазами. Если…

Драугр схватил штырь, который Дирк держал в вытянутой руке, как кинжал, и потянул его на себя. У переломанных пальцев, на месте некоторых из которых остались лишь коричневатые заскорузлые обрубки, была стальная хватка. Ничуть не уступающая его собственной, а то и посильнее. Не выпуская оружия, Дирк ударил драугра сапогом в бедро, надеясь лишить того равновесия, и едва не поплатился сам – нога по самую щиколотку погрузилась в вязкое чавкающее тело, еще укрытое остатками формы. Словно он наступил на рыхлую болотную кочку.

Как скверно…

Остальные драугры были рядом, Дирк слышал их приближающиеся хлюпающие шаги. Навалятся и разорвут на части прежде, чем он успеет крикнуть. Да и кому здесь кричать…

Драугры выбрались из-за угла и плотоядно заворчали, ощутив присутствие Дирка. Полные серых и белых зубов оскаленные рты с бескровными губами жаждали новой плоти, и неважно, теплой или холодной. Охотничьи псы Госпожи, они всегда были голодны и умели только одно.

«Амебы, – с отвращение подумал Дирк, пытаясь вытащить ногу из податливой влажной мягкости чужого живота. – Лучше бы меня разорвало снарядом…»

У одного из драугров на носу каким-то образом сохранились очки, что было тем более странно, что самого носа почти не осталось – только огромная неровная дыра на его месте с чем-то рыхлым внутри, как бывает при застарелом сифилисе. Большей части лица у него тоже не было – от щек остались неровные, свисающие бахромой обрывки, и тем страшнее был безразличный и холодный блеск линз. Когда драугр поднял голову, точно принюхиваясь, Дирк разглядел, что и горла у него тоже нет – вся шея была выпотрошена, изломанная сизая трахея вываливалась из горла, как прохудившаяся водопроводная труба.

Внутри нее что-то шевелилось, и, как ни занят был Дирк, пытаясь вытащить свою ногу, он на мгновение удивился. В этом теле не осталось ни капли теплой крови, оно было мертво уже несколько недель и отмечено печатью Госпожи. Потом он увидел источник движения. Несколько юрких серых мышей сновали внутри драугра. Можно было разглядеть, как они беспокойно царапают кости изнутри. Наверное, сейчас им было по-настоящему страшно – единственным живым существам здесь.

Другой драугр был старым французом, одним из тех, кого успели при отступлении прикончить ребята Крамера. Именно этого, кажется, убили в рукопашной тяжелым топором. Кусок головы с ухом был снесен начисто, словно бритвой. Даже удивительно, как внутри сохранилось достаточно мозга, чтобы тоттмейстеры смогли поднять мертвое тело…

Рука Дирка, пытавшаяся зацепиться за что-то, обнаружила удобную опору – вбитый в стену крюк. Вовремя – «Полуликий» драугр уже вцепился в его ногу обеими лапами, пытаясь подтянуть ее к своей смрадной пасти. То, что еда сопротивляется, ничуть его не смущало. Он чувствовал только голод и знал, как его утолить. Но сегодня его ждало только разочарование.

Дирк рванул крюк изо всех сил. Треск выдираемого из дерева крюка или же его собственного тела, которое истратило весь отпущенный ему запас прочности?.. Нет, все-таки крюк. Дирк упал на землю – неловко, не успел сгруппироваться, – откатился в сторону, подальше от тяжело ступающих лап. Он свободен, а это главное. Правда, теперь он безоружен – привычный уже заточенный костыль пришлось выпустить, чтобы освободить ногу.

Но даже безоружный «Висельник» способен постоять за себя.

«Француз» грузно шагнул вперед, не собираясь уступать своим мертвым товарищам аппетитную добычу. Дирк всадил в него обломок крюка, который сжимал в кулаке. Удар пришелся в скулу, не причинив вреда. Кусок ржавого металла застрял огромной занозой, на которую «француз» не обратил внимания. «Полуликий» и «Очкастый» уже наседали сзади, глухо ворча. Ширина траншеи не позволяла им двигаться вместе, а присутствие Дирка гнало вперед. Мертвецы не отступаются от своей добычи.

Дирк попытался бежать, но правая нога внезапно подвела, стала мертвой и неподвижной в бедре. Неподатливой, как деревянный протез. Должно быть, он повредил сустав, пока боролся с «Полуликим». В обычной ситуации – ерунда, не стоящая внимания. У Брюннера есть комплект инструментов для вправления суставов, была бы цела кость…

Но сейчас ситуация была совсем не обычной. Дирк попытался шагать левой, волоча за собой правую, но тщетность этой попытки была очевидна. Ему не уйти. Не в этот раз.

Значит, оставалось только повернуться лицом к преследователям и встретить последнюю милость Госпожи, глядя в мертвые глаза. В этом нет ничего сложного. Он представлял себе это множество раз. Как и любой «Висельник». Просто шагнуть навстречу, выпрямившись во весь рост, ощутить на своем лице приближающуюся тень и услышать шепот Госпожи в тот миг, когда она накроет сознание тяжелым бархатным полотном. Дирк усмехнулся и встал в подобие боксерской стойки, подняв вверх кулаки.

Может, некоторые и умирают безропотно.

Но в роте «Веселые Висельники» таких парней нет.

– Железо и тлен! – крикнул он, делая шаг навстречу драуграм.

– Унтер! – рявкнул кто-то за его спиной. – А ну, в сторону!

Наверняка это был не голос Госпожи – слишком властный и в то же время полный злого веселья. Особенного, доступного только мертвецам. Тем, кто познал смерть и вернулся с ее багровых полей в мир живых, чтобы передавать этот дар другим.

Дирк отшатнулся к стене, едва разминувшись с бросившимся вперед «французом».

Вовремя.

За его спиной что-то оглушительно кашлянуло, точно там, среди узких ходов и перекрытий, ожил проведший много веков в земле дракон. И жар его дыхания опалил Дирку правую щеку и ухо. Это было очень горячее дыхание. Оно ударило драугра-«француза» в грудь и лицо, на какое-то мгновение обратившись бесформенным облаком из пороховых газов и плоти. Рассеялось оно почти мгновенно, но драугр не пытался сделать еще шаг. Головы у него не было, из широкой груди, обтянутой изорванной форменной тканью, поднимался обрубок шеи с выделяющимися позвонками и куском затылочной кости. Ничего остального не было. Мертвое обезглавленное тело вытянулось, словно пытаясь принять стойку «смирно» перед лицом Госпожи, и рухнуло вниз с отвратительным хлюпаньем, как камень падает в густую грязь.

– Сюда! – крикнул тот же голос. – Да быстрее же, дубина! Или хотите, чтобы эти падальщики оценили вас на вкус?

– Нарушаете субординацию, майор, – выдохнул Дирк. – Совершенно… непростительно.

– И что? Посадите меня на гауптвахту? – Судя по голосу, Мертвый Майор ухмылялся. Дирк не стал оборачиваться, чтобы проверить это – «Полуликий» и «Очкастый» уже топтали неуклюжими лапами тело своего приятеля, пытаясь продвинуться вперед. От Дирка их отделяла едва ли пара метров. – Шеффер!

Шеффер оказался рядом удивительно быстро. Прикрыл Дирка грудью, хоть сам был куда субтильнее и меньше своего командира, деловито, не изменившись в лице, вскинул свою «трещотку»… Автоматический «Бергман» разразился короткими лающими очередями, ствол окутался острым оранжевым венчиком.

Шедший первым «Очкастый» даже не остановился, несмотря на то что его торс буквально вскипел, ткань на нем надувалась и лопалась маленькими аккуратными дырами, в стороны полетели лохмотья и что-то еще, влажное и багрово-серое. С сухим звуком, как старые диванные пружины, лопнули ребра. Повисла перебитая, держащаяся на сухожилиях, рука. Несколько пуль угодили в подбородок, почти начисто оторвав его. С едва слышимым звоном слетели и пропали очки в тонкой оправе, державшиеся на драугре каким-то чудом все это время.

Без очков он уже не выглядел жутким и бесстрастным. Он выглядел просто мертвым телом, которое было поднято неведомой силой, безжизненным и лишенным собственной воли, как висящий на вешалке костюм. В этом теле больше не было желаний или чувств. А спустя несколько секунд в нем стало еще меньше содержимого – пистолет-пулемет Шеффера выплюнул в лицо драугру свинцовую очередь, размолов его и превратив в руины. Тело «Очкастого» врезалось в стену и покатилось вниз, цепляясь остатками пальцев за доски.

Чьи-то сильные руки подхватили Дирка, помогли ему подняться.

– Крамер цел? – спросил он в первую очередь.

– Живой, – кивнул Мертвый Майор, разглядывая искромсанных драугров. – До нашего отделения добрался. Повезло парню. Нынче опасно одному в траншеях.

– Что Тоттлебен?

– Быстро сообразил. Поднял отделение по тревоге, приказал двигаться в сторону Клейна. Вместе держаться проще. Мертвечина со всех сторон лезет. Злая мертвечина, голодная… Тут как раз ваш лейтенант пожаловал. Ну мы с Шеффером и решили вас вытащить. Многие вызвались, но Тоттлебен сказал, что сейчас каждая рука на счету. Нас двоих послал.

– Правильно сказал.

Шеффер перезаряжал свою «трещотку», такой же собранный и молчаливый, как обычно. Наверное, он до сих пор чувствовал свою вину за то, что позволил господину унтер-офицеру идти ночью в клуб одному.

– Что с двести четырнадцатым?

– Не знаем пока. Кричат… Наверное, жарко там. Да и у нас не холодно.

– Потери?

– Петерсон из четвертого отделения. Драугры прижали возле штаба, оторвали ногу… Он схватил гранату… Кого еще Госпожа забрала, неизвестно, связи между отделениями почти нет. Иногда прорываемся поверху, но там сейчас сложно – французы долбить взялись. Знают небось, какой ад у нас здесь творится.

– Почему нет штальзаргов?

– Спросите у Тоттлебена, – огрызнулся Мертвый Майор, которого даже нашествие покойников с того света не научило уважать командира. – Кажется, Кейзерлинг отвел своих болванчиков, чтобы изолировать крупные траншеи. Дьявол, не знаю… Но штальзарги бы сейчас пригодились. Это работа как раз для них.

– Клейн?

– Остался на своих позициях. Мы слышим его пулеметы… Слышали четверть часа назад. Скорее всего, держится.

– А отделение Мерца?

– Там Карл-Йохан. Наверное, тоже попытаются пробиться к Клейну.

– Да поможет им Госпожа… Одолжите-ка мне ваше ружье, майор. У вас найдется что-нибудь из оружия?

– Еще бы. Мне хватит палицы и гранат. Эти кадавры никогда не видели хорошей рукопашной, унтер. Держите патронташ. Значит, поведете нас на прогулку?

Обрез ружья был тяжелым, но тяжесть эта была правильная – нагружающая руки ровно на столько граммов, чтобы побежавший по давно мертвым венам горячий ручей уверенности показался подобием кровотока.

– На прогулку, – сказал Дирк, забрасывая патронташ на плечо. – В эту ночь мертвецы веселятся под луной. Не худо бы и нам немного развлечься.

Взрыв. Взрыв. Еще два взрыва одновременно. Не оглохнуть бы здесь… Брюннер, конечно, недаром занимает должность интенданта, но чинить порванные барабанные перепонки он не умеет. А с глухого мертвеца много ли проку?..

Дирк дернул за висящее на нити фарфоровое кольцо и метнул еще одну гранату. Серый конус кувыркнулся по высокой дуге несколько раз и упал где-то за поворотом траншеи. Взрыв. Солнце еще не встало, но свинцовое свечение неба было достаточно сильно, чтобы разглядеть брызнувшие вверх влажные ошметки. Шеффер с готовностью вложил ему в руку еще гранату.

– Сколько осталось? – спросил Дирк.

– Восемь, – деловито доложил Фриш. – Немного.

Не требовалось обладать встроенным в голову арифмометром вроде того, что был у Тоттлебена, чтобы понять – действительно немного.

– Меньше чем по две на брата, – прикинул Мертвый Майор. – Зажмут нас. Риттер! Не спи!

– Иди к черту. – Пулеметчик хмуро взглянул исподлобья. – Сотня патронов осталась. И плевать они хотели на пулемет… Чем потом воевать буду? Прикладом?

– Это уж твоя забота, Риттер.

– Все, – Дирк переломил ружье, выбросил пустые гильзы, снарядил, рефлекторно отметив, как ужасающе быстро пустеет патронташ, – слушать меня. Гранаты беречь. Ясно? Оставлять до последнего. Истратим гранаты – все.

Риттер сплюнул в сторону. Плевок получился злой, короткий. Но прекрасно заменил все слова. Из траншеи вновь донесся тяжелый перекатывающийся звук многих ног. Есть звуки, которые, кажется, плывут над землей. Этот был другой. Он перекатывался, как тяжелая стальная борона, глушил все прочие звуки, врывался в уши и вибрировал внутри черепа, сотрясая его, как накрытие тяжелых фугасов сотрясает неглубокий блиндаж.

Стрелял Риттер аккуратно, с осторожностью скупца, расстающегося с монетами. Большой пользы от этой стрельбы не было. Тяжелые пули легко дырявили наступающих драугров, почти не встречая сопротивления разлагающихся тканей и хрупких костей. Иногда они прошивали сразу по пять-шесть тел подряд. Но драугры почти не обращали на это внимания. Изредка удачный выстрел вышибал кому-то мозги – и драугр падал на месте, как марионетка с перерезанными нитями. Остальные шагали дальше, вминая его останки в землю. Вся траншея была покрыта отвратительным ковром серо-алого цвета, но даже он не мог заглушить неровный тяжелый топот десятков ног.

– Боже, Боже, Боже… – Тощий Фриш непослушными пальцами загонял в обойму винтовочные патроны. – Думал, нет хуже судьбы, чем мертвецом стать. А вот есть… Чтоб мертвецы еще и растерзали. Боже, Боже…

– Замолчи, – одернул его Мертвый Майор досадливо, – не досаждай Господу своим нытьем. Риттер, сколько?

– Метров сорок, – сказал пулеметчик хрипло, – и семьдесят патронов. Держите гранаты под рукой.

– Может, рискнем выбраться из этой норы, а, унтер?

– Нет, – твердо сказал Дирк. – Будто не слышишь, что творится наверху.

– Слышу.

– То-то же. Будем ждать. Мейстер связался со мной десять минут назад. Сказал, держаться возле штаба и ждать помощи.

– Мейстер… – Мертвый Майор презрительно скривил губы. – Да что нам мейстер? Он может и не спешить. Новых кукол себе наделает. Много после сегодняшней ночи будет заготовок…

Наверху шла ураганная стрельба. Земля гудела, как кровельный лист, по которому бьет полсотни молотков. Гудела, стонала, по-животному выла, вспарываемая бесчисленным количеством снарядов. Само небо издавало тяжелый гул, и можно было подумать, что еще несколько минут – и даже оно рухнет, разбитое в осколки нескончаемыми разрывами.

Нечего и думать выбираться наверх. Без доспехов, когда осколки зловеще и тонко свистят над самой землей, постоянно залетая в траншеи, барабаня по брустверам, «Висельникам» не продержаться и двух минут. Может, сразу и не убьет, но растерзает так, что прекращение существования будет казаться высшим благом.

Именно этого французы и добиваются. Запустили в нору свору терьеров и ждут, когда дичь покажется на поверхности, чтобы можно было без помех нашпиговать ее дробью. Как жаль, что нет связи с двести четырнадцатым… Крамер должен был добраться. Он проворен, силен и уверен в себе. И он не собирался бросать своих людей. На предложение держать оборону вместе с «Веселыми Висельниками» он ответил таким выражением лица, что Дирк не стал его задерживать. Дал несколько гранат и винтовку – больше он ничем не мог помочь лейтенанту.

В штабе второго взвода никого не оказалось. Если отделение Клейна и было здесь, оно давно нашло более удобное место для обороны – не столь похожее на западню с единственным выходом-ущельем. Умный, быстрый на решения Клейн. Он не собирался стоять до последнего за кусок никчемной земли, увел своих мертвецов дальше, в хитросплетения подземного лабиринта. Что в нападении, что в обороне он опирался на тактику подвижных пулеметных точек, невозможную в исполнении людей, но крайне эффективную для «Веселых Висельников». Теперь он мог быть где угодно. Например, мог пробиться в соседний взвод, к Йонеру…

– Их целая свора, – сказал Риттер, вновь отрываясь от пулемета. – Полсотни, не меньше. Тридцать метров.

– Патроны?

– Десятка четыре.

– Готовиться к рукопашной! – приказал Дирк.

Мертвый Майор, Фриш и Шеффер положили руки на ножи. Больше у них ничего не было, только ножи да гранаты. Не лучшее оружие против орды разъяренных драугров, способных смести и каменную стену. Но страха не было. Мертвецы не боятся. Они просто уходят, когда наступает их черед.

– Будем держаться, сколько сможем, – сказал Дирк. – Разберите гранаты поровну. Майор, вы, кажется, скептично настроены?

– Гранаты нам не помогут, унтер. И вы это знаете не хуже меня.

– «Веселые Висельники» не сдаются без боя.

– Упрямство. – Бывший майор удовлетворенно кивнул. – Я тоже таким был. В своем последнем бою.

– Быть может, это не последний наш бой. Готовьте оружие. Риттер?

– Почти все расстрелял, – буркнул пулеметчик. – Еще полминуты будет, а там…

У них не было даже полуминуты. Драугры перли волной, в которой невозможно было различить отдельных тел. Ком мертвой плоти катился по траншее, окровавленный, исторгающий отвратительную вонь, верещащий, скрежещущий, опьяненный. Из него выпирали чьи-то висящие на сломанных шеях головы, истлевшие руки-плети, связки волочащихся по земле внутренностей. Расплющенные лица, покрытые пятнами разложения, печатями Госпожи смерти, слепо уставились вперед. Оскаленные маски самого разложения. Призраки тлена. Рычащая и скалящаяся не-жизнь, готовая покарать отступников.

Пулемет, бьющий короткими очередями, замолк. Последний патрон выпущен. Драугры были в каких-нибудь десяти метрах. Дирк поудобнее перехватил ружье. Два патрона в стволе, еще один в патронташе. А дальше… Дирк не хотел думать о том, что будет дальше. И знал, что это «дальше» обойдется без него.

«Сейчас я умру, – подумал он, поднимая вороненый ствол на уровень груди. – Во второй раз. Кажется, будет еще глупее, чем в первый. И ничего не чувствую, что странно. Ни страха, ни беспокойства. Усталость только. Дурацкая ситуация».

Позади него зазвенела извлекаемая из ножен сталь. «Висельники» строились в боевой порядок, готовясь вступить в свой последний бой. Наверное, они тоже сейчас чувствовали лишь запредельную усталость и ничего больше.

Дирк попытался что-то ощутить.

Сейчас, когда только секунды отделяли его от непроглядной бездны. И ничего не ощутил. Там, внутри, где должен был чадить маленький теплый огонек, не было ничего, кроме пустоты. Он готов был встретить Госпожу, и тело его тоже было готово. Дирку вдруг стало страшно – оттого, что он ничего не чувствует. В этом было что-то сродни святотатству – вступить в смерть, ничего не испытывая. Словно издевательство над священным ритуалом. Почему-то показалось несправедливым и даже обидным умирать вот так. Даже не ощущая толком этого важного момента. Спокойно и безразлично.

– Железо и тлен! – крикнул он, и мертвецы подхватили боевой клич: – Железо и тлен!

Дирк наметил цель, раздувшуюся, точно у гидроцефала, голову, но выстрелить не успел, потому что в грохот боя вторгся еще один звук. Новый, не похожий на тарахтенье пулеметов и оглушительные хлопки пушек. Более ровный и низкий. Знакомый, но кажущийся неуместным.

– «Морриган», – выдохнул Фриш с удивлением.

Это действительно был «Морриган».

Его огромная металлическая туша вдруг вынырнула наверху, над самой траншеей. С бронированной, покрытой заклепками шкуры сыпалась земля. Звенящие ленты траков нависли над ними. Жидкое свечение рассвета, залившее было траншею, оказалось погребено огромной черной тенью.

Не танк, а целая крепость – раскаленная, дышащая копотью, грозная и несокрушимая. Тупой нос, похожий на акулью морду, был грозен даже без орудийного ствола. Олицетворение не жизни, но оружейной стали. Бездушной, тяжелой и смертоносной.

Слишком поздно.

Даже если «Морриган» развернется боком и обрушит на копошащуюся мертвую массу огонь всех своих спонсонных пулеметов, это ничего не изменит. Десятки драугров это даже не замедлит. Если только мейстер не…

«Морриган» не стал стрелять. Тонкие жала пулеметов топорщились неподвижными отростками. Вместо этого танк качнулся вперед, словно собираясь грузно перевалить через траншею, только одна гусеница почему-то обогнала другую.

– Боже, – вскрикнул Фриш, – они же собираются…

«Морриган» гулко рыкнул двигателем и вдруг, качнувшись, склонив к самой земле свою тупорылую морду, провалился в траншею – прямо в колышущуюся волну драугров. Это было похоже на падение тяжелого «чемодана». Поднявшееся облако земляной пыли на несколько секунд скрыло все происходящее. Где-то в ее глубине захрипел басом разбитый танковый двигатель, теряя обороты. И еще до того, как облако рассеялось, Дирк услышал тонкий свист стали.

Траншея в этом месте была недостаточно широка для такого чудовища, как «Морриган». Танк, провалившись в нее, не перевернулся, но осел на бок, беспомощно задрав гусеницу. Как выброшенное из воды чудовище, растерявшее всю свою силу. Но «Морриган» не был беспомощен. С его брони бесшумно падали ртутные капли, при соприкосновении с землей разворачивающиеся во что-то острое, угловатое и очень быстрое.

Кемпферы.

Личная стража тоттмейстера Бергера действовала решительно и слаженно, как единый организм. Она и была единым организмом, точнее, его безвольным отростком. Подобно хищным насекомым, кемпферы двигались с нечеловеческой грацией, плавной и в то же время порывистой. Волна драугров, смятая «Морриганом», не остановила своего движения, лишь немного замедлилась – и кемпферы вонзились в нее в разных местах, мгновенно покрыв свои сияющие доспехи зловонной жижей. Их когти работали со скоростью лопастей пропеллера, легко сметая слабую преграду, отсекая головы, расчленяя тела в лохмотьях немецкой и французской формы. Они перемалывали толпу драугров, равнодушно, как сноп сена. Штальзарги на их фоне показались бы неуклюжими увальнями.

Но драугры не собирались отступать.

Дирк ощутил даже что-то похожее на мимолетное уважение. Пусть даже они рвались вперед не от избытка смелости, а просто потому, что не способны были осознать опасности или бесполезности сопротивления. Нескольким крепким драуграм удалось внезапным натиском повалить одного из кемпферов. Тот на несколько секунд пропал под разбухшими бесформенными телами, а когда волна схлынула, от него остались лишь обломки – пластины серебристой брони и какие-то шарниры.

Бронированная дверь «Морригана» распахнулась, наружу выбрался тоттмейстер Бергер, не обращая внимания на беспокойство Зейделя, пытавшегося поймать магильера за рукав. Заваленные мертвым мясом траншеи, кажется, ничуть его не впечатлили. Только дернулась тонкая губа, как у человека, увидевшего что-то не вполне лицеприятное, но в то же время ничуть не удивительное. Правда, ему все же пришлось приложить платок к носу, пока он шел навстречу Дирку и его «Висельникам».

– Здесь опасно, мейстер. Не лучше ли переждать…

– Не лучше, унтер. Ненавижу этот стальной гроб. И опасности нет. Почти нет… К счастью, взвода Йонера почти не коснулась опасность. С его помощью удалось быстро занять ключевые точки и зажать мертвецов. Кое-кто успел прорваться в двести четырнадцатый, но жертв достаточно мало. Для подобной ситуации, конечно. Главное – лишить драугров возможности свободного маневра. Думаю, через час или два будут задавлены последние очаги сопротивления.

– Мы готовы присоединиться к штурмовой партии, мейстер.

Тоттмейстер Бергер дернул головой:

– Нет нужды. Этим займутся Ланг и Крейцер. А сейчас мне нужен конвой.

– В вашем распоряжении, мейстер! Куда мы идем?

– В штаб, унтер, – тоттмейстер Бергер отлично владел голосом, но в его отзвуке крылось нечто весьма зловещее, как в шорохе извлекаемого из ножен лезвия, – у меня есть разговор к господину оберсту. Боюсь, нам придется немного пройтись. «Морриган» хорошо застрял. Вряд ли его смогут вытащить в ближайшие пару дней.

Дирк ощутил тепло в груди. Не обжигающее, а ровное, приятное, точно в грудную полость, полную промерзших потрохов, вылили ковш горячего молока. Если бы это чувство можно было облечь в слова, ближе всего к нему была бы благодарность. Тоттмейстер Бергер не просто так лишил себя привычного средства передвижения, а также пары кемпферов, восстановить которые на фронте практически невозможно. Он спешил на помощь. К ним, своим мертвецам, второму взводу «Веселых Висельников», спешил – и успел.

Может, потому, что, кроме них, у него никого и нет.

Дирк понимал, что ничего из этого нельзя говорить, поэтому сказал только:

– Мы готовы, мейстер.

Этого было достаточно.

Охрана штаба, как и прежде, побледнела, стоило только конвою приблизиться. Один из караульных фон Мердера попытался выйти вперед и остановить штыком делегацию мертвецов, но тоттмейстеру Бергеру достаточно было бросить на него один взгляд, чтобы бедолага обмер, хватая ртом воздух. «Никакой магии, – подумал Дирк, следя за тем, чтобы никто не потянулся к кобуре. – Точнее, магия есть, но он не является ее источником. Магия страха, чистая, природная, сквозящая… Для окружающих мейстер не просто тот, кто возится с мертвецами. Он что-то чужеродное, стоящее одной ногой в мире мертвых, глашатай и паж самой Госпожи Смерти. Как уж тут не побледнеть…»

В штабном блиндаже царил переполох, но не такой, как представлялось Дирку. Никто не жег бумаг, не готовил спешной эвакуации штабов, не бился в истерике. Как ни крути, двести четырнадцатый был фронтовым, испытанным полком, и офицеры подобрались под стать – не столь хладнокровные, как мертвецы, но способные работать даже в самой неприятной обстановке. О том, что обстановка была неприятной, могли сообщить беспрерывно стучащие телеграфные ключи, тревожно гудящие телефонные аппараты и обескровленные напряженные лица собравшихся здесь людей.

Лучше бы фон Мердера здесь не было. Но оберст, конечно, в тревожное время не покидал штаба. Массируя дряблые веки, он сидел за рабочим столом, заваленным телеграфными лентами и разрозненными листами донесений. Кажется, присутствие тоттмейстера он уловил каким-то особенным чувством, потому что напрягся, даже не открыв глаз, стоило только мертвецам войти в блиндаж. Может, ему показалось, что в душном блиндаже вдруг возник ледяной сквозняк…

– Вы! – Оберст вскочил так резко, что половина бумаг вспорхнула тревожными птицами с его колен. – Я знал, что это вы! В этот раз вам придется нести за это ответственность, хауптман! Вы представляете, что здесь творится? Думаете, сойдет с рук? Нет, и я позабочусь об этом.

– А что происходит? – спросил тоттмейстер таким спокойным тоном, что у покрасневшего оберста перехватило дыхание.

– Вы спрашиваете! Мертвецы! Мои позиции заполнены мертвецами! Тысячи проклятых мертвецов пожирают моих солдат! Гниющие трупы!

– Это не мои мертвецы.

– Не вижу никакой разницы! Это вы их притащили! Ваша ответственность!

Тоттмейстер Бергер хранил ледяное спокойствие, но Дирк, угадывавший его настроение под внешним покровом, ощущал, что магильер необычайно зол. Настолько, что заставляет себя не демонстрировать никаких чувств вовсе, опасаясь, что не сможет контролировать их, выпустив хоть часть.

Если тоттмейстер не сдержится…

Дирк легко представил, что может случиться. Представил, как его собственные руки, подчиняясь чужой воле, вскидывают ружье – и кровавая медуза, бывшая когда-то оберстом фон Мердером, шлепается об стену. Представил, как остальные «Мертвецы» находят свои цели, быстро и умело, как в траншейном бою, и вот уже блиндаж превращается в поле боя, и телефонные аппараты беспомощно звенят, еще не зная, что мертвы все те, кто способен снять трубку. От Бергера требовалось только отдать мысленный приказ, все остальное было бы сделано в мгновение ока. Возможно, сейчас он, как никогда, был близок к отдаче такого приказа. И Дирк машинально стиснул одной рукой другую, точно пытаясь удержать себя самого от поспешных действий. Бесполезная иллюзия. Приказам мейстера не сопротивляются.

– Ваши люди погибли по вашей вине, – медленно и раздельно произнес тоттмейстер Бергер. – Их смерть на вашей совести, господин оберст. Не думаю, что вас отдадут под трибунал за это. Скорее всего, никто и никогда вам этих смертей не припомнит. И я не уверен в том, что вы христианин, которому обеспечены за содеянное муки в аду. Но есть еще кое-что. Когда вы пересечете последнюю черту… ту самую, которая отделяет сущее от мертвого, вы встретите то, что заставит вас держать ответ. Как бы оно ни называлось и как бы ни называл его я.

Оберст Мердер опешил до такой степени, что у него стала подергиваться нижняя челюсть. Штабные офицеры беспокойно зашептались. Шепот был тревожный, злой, не обычный штабной шелест. Крамера среди офицеров не было, и Дирк ничуть этому не удивился. У офицера вроде Крамера всегда найдутся дела более важные, чем сидеть в блиндаже в разгар боя. Это и к лучшему. Судя по всему, здесь вот-вот может начаться такое, что заполненные драуграми траншеи покажутся тыловым санаторием.

– Как вы смеете?! – рявкнул оберст, по его лицу пошли багровые пятна, напоминающие трупные. – Меня – обвинять?! Караул! Караул, сюда!

В блиндаж ворвались четверо запыхавшихся пехотинцев с карабинами и примкнутыми штыками. Молодняк, едва по восемнадцать. Но, как бы ни были они напуганы, руки у них не дрожали, когда они направили оружие на «Веселых Висельников».

– Пойдете под арест! – В голосе фон Мердера что-то надсадно скрежетало, напоминая скрежет смертельно поврежденного танкового двигателя, слышанный Дирком не так давно. – Я вам покажу… Думаете, сойдет с рук? Орден прикроет?.. Трибунал! Траншеи полны мертвецов… Вас самого вздернут на виселице, хауптман!

Наверное, оберст ожидал, что тоттмейстер Бергер поведет себя в этой ситуации так же, как и любой человек, вынужденный смотреть в отверстия дульных срезов, чьи внимательные черные глаза обладают свойством притягивать к себе все внимание. На худой конец как магильер. Эта публика посложнее, много среди них самоуверенных наглецов, да и думают не всегда по-человечески, но даже те обычно быстро понимают суть происходящего и безропотно вручают свою судьбу старшему офицеру. Здесь, в самом сердце двести четырнадцатого полка, окруженный приближенными чинами и караульными пехотинцами, фон Мердер был не просто силен, он был всевластен.

– Выкладывайте пистолет и будьте благоразумны!

Но прежде ему не приходилось иметь дела с тоттмейстерами.

Иначе он, конечно, воздержался бы от привычной процедуры.

– Прикажите своим мальчишкам бросить оружие, – произнес тоттмейстер Бергер медленно, прикрыв слезящиеся от яркого света глаза, – иначе вы ухудшите ситуацию до той степени, когда даже я не смогу ничего сделать.

Голос его был негромок настолько, что казался усталым и даже миролюбивым. Но Дирк чувствовал истинное настроение мейстера, как плавающая у поверхности рыба ощущает идущие из непроглядных глубин волнения моря. Или даже зачатки шторма, чья сокрытая до поры энергия временно дремлет, рассеянная в миллионах тонн прозрачной воды.

Фон Мердер был слишком разъярен и слишком уверен в превосходстве, по крайней мере на территории, которую считал своей. Поэтому и пропустил те признаки тоттмейстерского проявления гнева, которые мог бы заметить даже обычный смертный.

– Вы смеете требовать? Караул! Разоружить! Всю эту падаль… Порубить и закопать. Хауптмана – в кандалы! Немедленно телеграфом в ставку… Вы у меня попляшете, господин смертоед! На веревке попляшете!

Оберст, не глядя, схватил эбонитовую телефонную трубку, но ничего сказать в нее не успел.

И шторм пришел. Внезапно, как приходят самые сильные и коварные морские шторма, чьи волны в мгновение ока вырастают из глубин. Дирк ощутил, как его тело подхватывает неудержимым движением этого шторма, как все члены мгновенно деревенеют и само сознание тоже деревенеет, становясь ничего не значащим придатком, крошечным пятном белого света, подвластной щепкой, несущейся в пене огромной волны. Он ощутил тошноту, как всегда в таких случаях.

Хозяин марионеток взялся за нити.

Первым успел Мертвый Майор. Сделав короткий шаг к ближайшему караульному, «Висельник» вскинул руку, перехватил ствол упиравшегося ему в живот карабина. Отвел его вверх, поднырнул… В короткий и кажущийся мимолетным удар кулака было вложено больше силы, чем в хук профессионального боксера. Раздался громкий треск, и караульный врезался в стену, потеряв сперва сознание, а мгновением спустя – и оружие. Карабин, беспомощно лязгая, покатился по затоптанному полу.

Щуплый Фриш извернулся ужом, подобрался и снес другого пехотинца с ног так запросто, словно тот был не более чем набитым сеном мешком, из тех, на которых отрабатывают приемы штыкового боя. Кажется, его противник даже не успел понять, что происходит. Голова караульного гулко врезалась в пол, и короткий удар закончил дело.

Оставшиеся караульные предусмотрительно стояли поодаль от мертвецов, и у них хватило времени среагировать.

А еще им не нужна была команда оберста, чтобы стрелять.

Два винтовочных выстрела оглушительно хлопнули в блиндаже почти одновременно, оглушив всех находящихся внутри. Дирк ощутил короткий мощный толчок в правую часть груди. Не очень сильный, как тычок кулаком в драке, но его все равно развернуло вокруг оси. Скосив глаза, он увидел в серой ткани пониже ключицы маленькое дымящееся отверстие, обрамленное лохматой бахромой. Боли не было, как и тогда, когда он запустил руку в смердящую пасть мертвого кабана. Только легкий зуд в районе лопатки и ощущение вибрации в груди.

Стреляли от бедра, подумал он мимоходом, двадцатью сантиметрами выше бы… Пуля второго караульного принесла еще меньше толку. Она угодила в створку бронированной двери возле Шеффера, лязгнула металлом и рикошетом задела щеку денщика, вырвав из нее небольшой клок кожи. Как и Дирк, Шеффер не обратил на это ровно никакого внимания. Сделать еще по выстрелу бойцам фон Мердера не удалось.

Тело Дирка оказалось возле стрелявшего быстрее, чем тот успел передернуть затвор карабина. «Только бы не убить, – успел подумать Дирк, глядя в широко раскрытые от ужаса мальчишечьи глаза и чувствуя собственный кулак, приходящий в движение, неспешно и даже плавно, как стартующая торпеда. – Крови на себе не хочу. Не его, дурака, крови…»

Парню повезло. Кулак Дирка врезался ему под дых, выбив из караульного весь воздух, как из резиновой груши. Второй удар быстро отправил караульного в нокаут. Тот растянулся на полу, выронив злосчастный карабин. Живой. Голова болеть будет, но кости целы. Всю оставшуюся жизнь еще будет рассказывать, как всадил в мертвеца пулю.

Если много у него осталось этой жизни…

Шеффер тоже не терял времени даром. Ловко парировал штык коротким ударом предплечья, подобрался ближе, двинул правой… Дирку оставалось лишь надеяться, что караульная команда оберста не очень велика. Если он кликнет подмогу… Тоттмейстер прав, тогда уже междоусобную бойню не остановить. «Висельникам» рано или поздно придется пролить кровь. А там, где проливается кровь, уже не до дипломатии. Пехотинцы озвереют, почуяв знакомый запах алой жижи. Их много вокруг, а «Висельников» лишь пятеро, не та сила, чтобы сравнивать. Был бы рядом взвод «листьев»… Эта сила могла напугать воинство фон Мердера, но сейчас Дирк ею не располагал – его мертвецы продолжали зачищать траншеи от драугров, спасая жизни этим отважным, но таким глупым детям с карабинами в руках.

Дирк слишком поздно заметил, как какой-то усатый фельдфебель тянет из кобуры «парабеллум». Тоже молодой, даже усы юношеские еще, тонкие. Молодые – самые большие дураки из всех. Не умеют учиться на ошибках. И первыми умирают. Этот фельдфебель просто не успел понять, что ничего не может противопоставить мертвецам, а может, просто не хотел понять. Может, был уверен, что человек с горячим сердцем, защищающий Отечество, всегда будет сильнее мертвеца, как герой в старых германских легендах всегда оказывается сильнее чудовища. Или же он просто плохо знал чудовищ, с которыми ему пришлось иметь дело. Дирк увидел мягкий блеск хорошо смазанной стали.

И понял, что не успеет добежать.

Фельдфебель стоял на другом конце помещения, к тому же за столом. И, что самое паршивое, он целился не в «Веселых Висельников». А в Бергера.

И вновь тело Дирка отреагировало само, быстро и сосредоточенно. От него требовалось не так много. Вскинуть ружье, направить его в нужную сторону и спустить податливый спусковой крючок. Дирк даже не целился, только успел заметить мелькнувший в желобке прицела лоб, прикрытый русыми волосами.

Грохот оружейного обреза заставил бумаги на столах подняться в воздух и разлететься по всему блиндажу тревожными белыми птицами. Очень остро запахло порохом – знакомый сладковато-кислый запах. Столь густой, что впору порадоваться тому, что можно не дышать. Сноп картечи ударил в стол, за которым стоял фельдфебель, и легко проломил эту преграду. Кусками пластмассы и стали разлетелся телефон. Бесшумно лопнула во множестве мест висящая за спиной фельдфебеля карта. В него самого пришлось не меньше половины заряда. Этого хватило, чтобы сжимавшая пистолет рука превратилась в дымящуюся культю, а живот и его содержимое выплеснулось на пол, заляпав пол, сапоги оберста и рассыпанные бумаги.

Фельдфебель сполз на пол, так и не выпустив из растерзанной руки оружия. Карта за его спиной была заляпана еще парящей багровой кровью, выделяющейся на фоне траурно-черных типографских линий. Пятна были большие, разной формы. Словно в одно мгновение, которое потребовалось Дирку для того, чтобы спустить курок, из небытия возникли целые континенты, острова и архипелаги.

Фельдфебель умер в тишине.

Тишина была бы полной, если бы не звон в ушах. Оберст фон Мердер попытался что-то сказать, но в горле у него пересохло, наружу выбрался лишь скрип. Кое-кто из штабных офицеров, тоже успевших схватиться за кобуру, очень медленно убирал руку в сторону. Похвальная предусмотрительность, учитывая смотрящее на них ружье.

– Дурак, – сердито бросил тоттмейстер Бергер, отворачиваясь от мертвого фельдфебеля. – Он мог жить. Но он поступил как дурак и потому теперь мертв. Это не радует меня, господин оберст. Госпоже не нужны дураки. Их и так поставляют в ее чертоги по тысяче в день… Я сам напишу семье этого офицера. Впрочем… Пожалуй, нет. Вряд ли они обрадуются письму от тоттмейстера. Могут еще подумать что-то нехорошее. Лучше займитесь этим вы. В конце концов, это не первый человек, погибший сегодня из-за вас.

Оберст фон Мердер быстро оправился от потрясения. Хороший офицер всегда умеет быстро оценить изменившуюся обстановку. Красные бесформенные пятна еще плыли по его лицу, но взгляд уже переменился. Оберст сумел взять себя в руки.

– Вы чудовище, хауптман, – пробормотал он, обозревая залитый кровью и засыпанный клочьями бумаги пол. – И я очень надеюсь увидеть, как вы пойдете вслед за своими мертвецами в самую жаркую адскую топку. Как вы можете обвинять меня?

– Я говорил вам, оберст. Предупреждал, что надо обезглавить всех мертвецов, которых нашли после штурма. Без разбора на своих и чужих. Вы ведь не сделали этого. Похоронили их как есть… Нелепая забота о мертвых телах. Как иронично, ведь именно нас, тоттмейстеров, обвиняют в бессмысленной жестокости по отношению к мертвым. Вам, должно быть, казалось, что вы милосердны. Но цену вашему милосердию сегодня заплатили люди. Живые люди, которым пришлось столкнуться с озверевшими драуграми…

– Я не позволю увечить павших солдат!

– Тогда за это придется заплатить живым. Как сегодня.

– Вы пойдете под трибунал, хауптман.

– Вы это уже говорили. Но мне кажется, что этот вариант вас не устроит. У меня под началом две сотни мертвецов, господин оберст. И каждый из них будет сражаться до конца, могу вас в этом заверить. Прежде чем ваш полк успеет опомниться, я сокращу его вполовину. Начав прямо отсюда. Как насчет еще одной небольшой сделки с собственной совестью, господин оберст? Готовы купить еще немного ощущения собственной правоты, заплатив чужими жизнями?

– Вы станете убивать германских солдат? – Оберст испытующе взглянул на тоттмейстера. Не испуганный, но напряженный до того предела, когда нервы звенят, как излишне сильно натянутая на заграждениях колючая проволока.

– Я стану убивать всякого, кто попытается убить меня. Старый жизненный принцип. Но мне придется признать, что этот вариант меня не очень устраивает. Как и вас. Я не хочу становиться изменником. Даже с учетом того, что командующий французскими войсками, несомненно, сочтет меня важным военнопленным. А вы, надо думать, не хотите терять остатки своего полка и собственную голову в придачу.

– Я офицер и буду выполнять свой долг, – отчеканил фон Мердер. Звучало это достаточно убедительно. И не пустой похвальбой.

– Именно поэтому вам придется пойти на компромисс.

– С вами? Исключено! Ни за что! Прикажите меня расстрелять, но с вами я дела иметь не буду!

– Хорошо. – Тоттмейстер Бергер безразлично пожал плечами. – Если не со мной, то хотя бы с ним…

Несколько секунд тишины, короткое движение кисти… Дирк догадывался, что увидит. Но зрелище поднимающегося фельдфебеля все равно заставило его испытать короткий приступ отвращения. «Относитесь к этому спокойнее, унтер, – раздался в его голове голос мейстера, гипнотизирующий своим спокойствием. – Вам доводилось видеть и не такое. А мне надо немного проучить этого мерзавца… Не хочу, чтобы из-за его гонора пострадали люди».

Фельдфебель поднялся на полусогнутых ногах. Дирк с облегчением убедился в том, что тот утратил сознание – глаза глядели мутно и непонимающе, лицо замерло восковой маской. Из искаженного рта донося негромкий протяжный хрип. Мертвец, опираясь об окровавленный стол остатками руки, пытался принять вертикальное положение. Хорошо был слышен скрежет его мертвых пальцев. Несколько картечин, отклонившись от траектории основного заряда, зацепили его скулу, порвав тонкую кожу. Оттого на лице мертвеца зияла неровная, окаймленная багрянцем ухмылка.

Кого-то из офицеров вырвало. Может, оттого, что мертвец поскользнулся на собственных внутренностях, которые усеяли пол. Еще один штабист попытался выскочить из блиндажа, но был остановлен стальной рукой Мертвого Майора. К счастью, достать оружие никто не пытался. «Так уж мы устроены, – подумал Дирк, не в силах отвернуться от отвратительной пантомимы, – хватаемся за оружие, когда ощущаем страх, но стоит появиться кошмару, самому ужасному и отвратительному видению из всех, что можно представить, и в нас остается только звериное, инстинктивное, гонящее прочь. Никто не хочет сражаться со своим самым ужасным страхом».

– Бросьте свои фокусы! – отрывисто крикнул фон Мердер, и его голос задребезжал, как надколотая тарелка полковых литавр.

Рот мертвого фельдфебеля вдруг приоткрылся.

– Вы сказали, что не хотите иметь с тоттмейстером дела, – прохрипел голос покойника, удивительно низкий для юношеского лица и тонких усов, – поэтому говорить с вами буду я. И лучше бы вам послушать, господин оберст, что говорит этот человек. Мы, мертвецы, здесь не по своей воле. Мы давно отвоевали свое. Нас устраивает тишина кладбищ и покой склепов. Не тоттмейстеры призвали нас на эту войну. Вы призвали нас, оберст. Вы и такие, как вы. Призвали под знамена мертвецов, чтобы те защищали живых. Потому что без нас вы никто. Мертвецы спасают вас и не требуют за это благодарности. Мы нужны вам. Нужны живым людям с теплой кровью, чтобы они не разливали эту кровь на всем протяжении от Берлина до Лондона и Парижа. Вы призвали нас, вырвали из чертогов вечной тишины. Отправили на свою войну. Вы.

Безотчетным движением оберст попытался вытащить пистолет, но мертвец не дал ему этого сделать. Неожиданно быстрым шагом оказался совсем рядом. И вдруг навис над фон Мердером, опершись свисающими руками о его плечи, заглядывая в лицо. Внутренности тащились за ним по полу клубком извивающихся змей. Золотой офицерский галун оберста оказался заляпан багрово-черной жижей.

– Давай договоримся с тобой, оберст… Как живой с мертвецом. Не трогай нас, не мешай нам. Сделай вид, что нас вовсе нет. Нам с тобой нечего делить, мы слишком различны. Единственное, что нас связывает, – общий враг. Оставь нас в покое, оберст. И мы поможем тебе, когда будет необходимость. Мертвецы могут быть благодарными. Но попробуй только перейти нам дорогу… – фельдфебель заскрежетал зубами, изо рта потекла слюна со сгустками свежей крови, пачкая лацканы мундира фон Мердера, – и ты пожалеешь об этом, живой человек. Ужасно пожалеешь. Забудь про трибунал, забудь про свои личные обиды. Нам, видевшим лицо самой Госпожи, нет дела до твоих амбиций и желаний. Нам не нужны друзья, у мертвецов их нет. Но нам не нужны и лишние враги. Как тебе этого договор, живой человек? Принимаешь ли ты его условия?

Фон Мердер попытался отпихнуть мертвеца, стиснувшего его в объятиях, но его силы не шли ни в какое сравнение с новой силой фельдфебеля. И отчего-то никто из штабных не спешил прийти ему на помощь.

– Хватит, – выдавил он, задыхаясь, – заберите эту гадость от меня! Хауптман!

– Что? – холодно спросил тоттмейстер Бергер. – Не хочу мешать вашему уговору.

– Согласен… Пусть… пусть так. Убирайтесь! Вы и ваши мертвецы!

Тоттмейстер Бергер нарочито отчетливо козырнул – и труп фельдфебеля в ту же секунду рухнул на пол, такой же безжизненный, как обряженный в мундир манекен. Слышно было только, как затылок ударился о доски пола. Фон Мердер с отвращением попытался стереть пятна крови со своего мундира. Но у него не особенно получалось, слишком уж дрожали пальцы.

– Договор, господин оберст, – тоттмейстер Бергер смотрел на него все так же спокойно, – договор с мертвецом имеет особую силу. Не пытайтесь его нарушить. Мы условились о восстановлении статус-кво, если не ошибаюсь. «Веселые Висельники» остаются рядом с вами до тех пор, пока ставка не отдаст мне иной приказ. Может, это случится завтра. А может, через месяц. В любом случае вам стоит привыкнуть к нашему соседству. Кто знает, сколько ваших людей запишется в Чумной Легион после следующей атаки?.. Конвой, построение. Возвращаемся. И на тот случай, господа, если кто-то решит выстрелить нам в спину, сообщаю: мертвецы очень, очень не любят тех, кто нарушает договор.

Они вышли из штаба, соблюдая обычный порядок, готовые отразить любую опасность, с какой стороны она бы ни появилась. Но в этом не было необходимости. Никто не спешил атаковать их. Или встречаться с ними взглядом. Еще одна караульная команда, встревоженная выстрелами в блиндаже, топталась снаружи, не решаясь даже войти. На тоттмейстера Бергера смотрели с нескрываемым ужасом, как на знамение чумного мора.

– Гладко прошло, – сказал тоттмейстер Бергер, когда они отошли от штабного блиндажа на некоторое расстояние. – Этот фон Мердер – упрямый старикан. Хотя и весьма смелый, надо признать. Какое-то время я думал, что все закончится плохо. Но он оказался достаточно умен. Иногда он выглядит несдержанным старым воякой, но я уверяю вас, в критический момент ясность мысли его не покидает. Он из тех, кто способен принимать верные решения, руководствуясь перспективой, а не сиюминутными порывами… Кстати, выражаю вам благодарность, унтер-офицер Корф. В Чумном Легионе не существует орденов, но я надеюсь, что мое слово тоже кое-что значит. Все равно я не могу предложить вам ничего больше.

– Благодарность? – Дирк так удивился, что даже забыл про установленное обращение. – За что?

– За то, что вы убили того дурака фельфебеля, конечно. Опоздай вы на секунду, и мои мозги пришлось бы соскребать с досок. Конечно, вы бы этого уже не увидели. Забавный был бы номер.

– Но ведь… – Дирк замешкался, даже отстал на шаг от быстро шагающего тоттмейстера, – это же сделал не я. Вы же управляли мною в этот момент, мейстер!

Тоттмейстер Бергер усмехнулся. Скупо, едва лишь обозначив губами улыбку. В зыбком свечении зарождающегося дня улыбка выглядела серой, как старый шрам.

– Нет, унтер. В тот момент я вами не управлял. Вы сделали это сами. И очень своевременно, я должен заметить… А теперь давайте прибавим шагу. Может, нам удастся вытащить проклятый танк до того, как окончательно рассветет…

Глава 6

Смерти, в сущности, не свойственно ни одно из приписываемых ей качеств. Она не слепа, не коварна, не алчна и уж точно не изобретательна. Это не старая леди, терпеливо ждущая в кресле-качалке, это всего лишь похожий на две истлевшие кости знак равенства в уравнении нашей жизни, по левую сторону которого суммируется наш жизненный опыт, а по правую – сухой его остаток.

Джеймс Гордон Фоукс, «Путешествие по левой стороне улицы»

Тоттмейстер Бергер полагал, что с последними драуграми будет покончено через пару часов, но он ошибался. Последних из них добивали уже за полдень. Это были единицы, обычно из тех, кого сослуживцы похоронили в отдельных могилах. Или же те, кто оказался закопан слишком глубоко. Но даже с ними приходилось держать ухо востро. Время от времени очередной разлагающийся драугр обнаруживался в траншеях. Последние были уже очень плохи. Зачастую у них едва хватало сил, чтобы ползти. Иногда это и вовсе были посеченные осколками обрубки тел, почти не представлявшие опасности. Но Дирк приказал взводу не снимать доспехов и держать оружие наготове. Два отделения разбились на похоронные команды, расчищавшие гнилостные завалы и собирающие останки, еще одно находилось в охранении, а штальзарги, эти безразличные неуклюжие увальни, подобно бульдозерам, стаскивали все это в спешно отрытые ямы, где огнеметчик Толль гудящим языком пламени выжигал все, что могло сохранить в себе хоть каплю жизни. Оранжевые языки пламени до полудня гудели над открытыми зевами могильников, облизывая изуродованные тела и выбрасывая в воздух зловонный пар вперемешку с клубами угольного дыма. Ранние фландрийские мухи гудели над ямами, как шрапнель, и обращались тающими дымными точками, когда «Клейф» Толля выдыхал из себя очередную порцию огнесмеси. Работы было много, но ни огнемет, ни его хозяин не собирались сдаваться.

– Траншеи будут смердеть еще месяц, – пожаловался Карл-Йохан, руководящий похоронными работами.

Он был прав. Земля слишком сильно пропиталась смрадом гниения, так что укрепления взвода «листьев» распространяли далеко вокруг запах свежеразворошенной могилы. В других взводах было немногим лучше, но радоваться никто не спешил. Тревожная ночь забрала четырех «Висельников», еще двое или трое серьезно пострадали. Карл-Йохан, принявший взвод Мерца, был не в духе – проблем у него серьезно прибавилось.

В два часа пополудни неожиданно ударили французы.

После короткого, но ожесточенного артобстрела, который был призван скорее всполошить обороняющихся и прижать их к земле, чем причинить какие-то серьезные повреждения, две или три роты пуалю устремились в атаку под прикрытием пулеметных команд. Дирк в очередной раз пожалел о том, что «Веселые Висельники» находятся в тылу – хорошая схватка была бы сейчас кстати. По крайней мере, подняла бы дух взвода после нескольких недель безделья и неприятной «ночи драугров».

Но пехотинцы фон Мердера в этот раз справились сами. Французы наступали не особо уверенно, и было видно, что их решимости надолго не хватит. Так и случилось. Даже разрозненных остатков артиллерии полка хватило, чтобы дезорганизовать наступающие порядки, а слаженная винтовочная пальба помогла выбить самых ретивых. Минометная батарея Вайса тоже сделала несколько залпов из своих орудий. Не дойдя до траншей переднего края метров двести, французы остановили наступление, поставили дымовые завесы и под их прикрытием предпочли убраться восвояси. Впрочем, потери их были несущественны.

– Прощупывают, как саперным щупом, – сказал Тоттлебен, изучавший поле боя в свой бинокль. – Думаю, заладят регулярно, господин унтер. Здесь, там…

– Будут щупать нас, как клиент – пышную даму в борделе, – буркнул Клейн. – И ничем хорошим это не закончится. Слишком большая протяженность фронта, полк оберста растянут, как мехи аккордеона. Кончится тем, что проклятые пуалю нащупают лазейку и двинут туда кулаком, а не пальчиком, как сейчас. И полоумный оберст просто не успеет стянуть достаточно сил.

– Для этого мы здесь и находимся. Закрывать те дыры, которые не сможет закрыть оберст, – рассудительно заметил Тоттлебен. – Правда, я склонен согласиться с Клейном, господин унтер, пусть и в… более мягких выражениях. В стратегической перспективе ничего хорошего нам ждать не приходится. Играя пассивную роль, мы как бы приглашаем французов проявить инициативу. И я полагаю, они ее проявят.

– Наступление, – холодно сказал Клейн, – вот что нам надо. Внезапный удар всеми силами, резервом… Как в драке, понимаете? Только противник замахнулся кулаком размером с дыню, только центр тяжести перенес… И под ложечку ему! Быстро, чтобы даже не успел опомниться. Чтоб зубы к чертям…

– Будет с вас, господа стратеги. – Дирк слабо улыбнулся. – Займитесь пока насущным. Карл-Йохан, что четвертое отделение? Приведено в порядок?

Карл-Йохан кивнул, сверкнув идеально проложенным, как обычно, пробором. Дирк не сомневался в том, что все свободное время его заместитель посвятил четвертому отделению и теперь сроднился с ним, как хороший протез с ампутированной культей.

– Относительно, господин унтер. Ребята хорошие, меня понимают. И я их тоже.

– Приструни, пожалуй, Зиверса и не тяни. Этот парень тебе еще устроит со своим фридхофизмом… Вши тоже с одного человека начинаются.

– Будет как шелковый, – заверил Карл-Йохан. – Я эту заразу выжгу на корню.

– Хорошо.

Если разобраться, ничего хорошего в ситуации не было. Командиром четвертого отделения формально оставался Мерц, так и не пришедший в сознание. И, как понимал Дирк, его сознание уже находилось слишком далеко отсюда, чтобы подчиняться воле своего мейстера. Надо доложить тоттмейстеру Бергеру, нечего тянуть. Дело неприятное, но он, как командир взвода, не может оставаться сторонним наблюдателем.

Разумеется, Бергер тут же распорядится насчет Мерца. Щелкнет пальцами, и тот испустит дух, чтобы Карл-Йохан смог официально принять должность. Это было лишь формальностью. Но именно той формальностью, которая была тяжелее всего на свете.

Дирк пытался себя уверить в том, что Мерца, его доброго старого приятеля Мерца, уже нет. Он давно в чертогах Госпожи, играет с кем-нибудь в шахматы по своему обыкновению. Осталось лишь его тело, бесконечно долго служившее и в конце концов бесполезное. Но Дирк все медлил, откладывая доклад тоттмейстеру Бергеру, тщетно пытаясь убедить себя в том, что это не предательство. Нелепая, наивная, детская попытка сохранить тайну. Как будто у «Веселых Висельников» могут быть какие-то тайны от их хозяина…

– Что такое, ефрейтор? – Дирк заметил, что Карл-Йохан по-прежнему стоит рядом. Обычно у того было достаточно хлопот. – Хотите сообщить о чем-то?

– Да, господин унтер. Ефрейтор Мерц…

Дирк встрепенулся.

– Что с ним? Пришел в сознание?

– Никак нет. – Карл-Йохан отвел взгляд, что было совершенно не в его манере. – Он… оставил должность, господин унтер.

– Как это – оставил? Выражайтесь яснее!

– Застрелился. Полчаса назад.

Дирк уставился на Карла-Йохана, не понимая, всерьез ли тот говорит. Совершенно излишняя мнительность. У Карла-Йохана не было проблем с чувством юмора, но шутить перед командиром он, конечно, не стал бы. Да еще и такими вещами.

– Он не мог застрелиться. Последний раз, когда я видел его, он и ложки бы поднять не смог!

– Видимо, он в какой-то момент пришел в сознание. Варга все видел.

– Карл Варга?

– Да. Он был караульным в блиндаже отделения. Мерц лежал без движения, как лежал все это время, потом вдруг очнулся и поднялся на ноги.

– Варга не врет?

– Вы же его знаете, господин унтер. Карл Варга – психопат и садист, но он не лжец.

– Знаю, Карл-Йохан. Дальше.

– Ефрейтор Мерц ничего не сказал, только вздохнул, вытащил свой револьвер, приставил к виску и…

Дирк ощутил облегчение и стыд разом.

Для Мерца все кончилось. И положение прояснилось. Самоубийство «Висельника» – дело неприятное, но в случае с Мерцем это, наверное, наилучший выход, который развязывает руки самому Дирку. Стыд был тягучим и тяжелым, но он был неразрывно связан с этим облегчением, и спрятать его в какую-нибудь темную душевную щель не получалось.

– Я доложу об этом мейстеру, – сказал он вслух официальным тоном. И по лицам Клейна, Тоттлебена и Карла-Йохана понял, что его собственные мысли настолько на поверхности, что скрывать их нет необходимости. Сейчас все они ощущали одно и то же. – Печальная новость. Ефрейтор Мерц был одним из ветеранов роты. С его уходом мы многое потеряли.

Слова были фальшивыми, как стандартный текст похоронного письма, обтесанный сотнями тысяч повторений. Но их скрытый смысл понимал каждый из мертвецов. И все-таки для того, чтобы смотреть друг другу в глаза, требовалось немало усилий. Хорошо, что Карл-Йохан приберег эту новость под конец вечернего доклада.

– С вашего позволения… – Клейн коснулся пальцами в латной перчатке виска. – Если вы будете докладывать мейстеру об этом ужасном случае, можете присовокупить еще одно имя.

– Драугры растерзали еще кого-то? Я же приказывал держать пальцы на спусковых крючках! Где было охранение? Немедленно найти того, кто не уследил, и доставить в штаб!

– Приношу свои извинения, господин унтер, – командир пулеметного отделения качнул большой тяжелой головой, – это не драугры. Еще одно самоубийство в моем отделении.

– Двое за день?!

– Похоже на то.

– Мейстер меня живьем похоронит… Кто у вас, ефрейтор Клейн?

– Рядовой, господин унтер. Мартин Гюнтер. Из последнего пополнения.

Дирк вспомнил Мартина Гюнтера, его бледное, как у всех «Висельников», лицо, потухший взгляд, дыру на месте вырванного шеврона… Некоторым просто не дано привыкнуть. Так иногда случается. Некоторые слишком слабы, чтобы принять саму мысль. И рядовой Мартин Гюнтер, некогда отважный штурмовик, оказался не готов. Он мог вытерпеть безумные штыковые атаки, разъедающий тело газ, заваленные мертвыми телами и перепаханные снарядами поля, вечный голод, рев аэропланов и бессмысленный ад траншейной резни. Но даже у самого сильного человека есть черта, за которую он не может ступить.

Черта, которая неожиданно делит твою жизнь на две неровные половинки. Была она и у дважды покойника по имени Мартин Гюнтер.

– Тоже застрелился? – сухо спросил Дирк.

– Никак нет, господин унтер. Я не давал ему оружия. Видел, что парень не в себе. Черт, все видели… Я предупреждал вас с самого начала.

– Я помню. Предупреждали.

– Из таких солдаты не получаются. Ломкие внутри. Прыгнул под танк, господин унтер. Мои парни вытаскивали «Морриган» мейстера из траншеи, пришлось хорошо поработать лопатами… Удалось развернуть его, одну гусеницу уже высвободили, но силы у него не хватало выбраться самому. Сами знаете, двигатель маломощный, да и траки ни к черту, а грязь толком не просохла… Никто даже повернуться не успел. Прыгнул под работающую гусеницу, только сапоги мелькнули. Крикнули, чтобы заглушили мотор, но поздно, конечно… Лучше бы уж пулю пустил. Хоть похоронили бы по-человечески.

– Я доложу мейстеру, – сказал Дирк ровным голосом. – Полагаю, он будет зол. Четверо за минувшую ночь разорваны драуграми, двое погибли на следующий же день, тут и вовсе противника не понадобилось… Еще пара недель, и всю роту можно будет свести во взвод!

– Если французы дадут нам пару недель! – вставил Тоттлебен.

– Думаю, мы их уговорим. Доклад окончен, господа, вы свободны. Ефрейтор Клейн!.. Можете передать рядовому Классену, чтобы не беспокоился. Учитывая, с какой скоростью мы теряем мертвецов, даже одна его рука нам пригодится.

– Он будет рад услышать это, господин унтер-офицер. К слову, он и с одной рукой отлично справляется. Нынешней ночью шел впереди всех с топором и орудовал ловко, словно так и родился. Он хороший парень, сколько бы рук ни было, пригодится…

Сжигать останки драугров закончили только под вечер. Густой маслянистый дым тянулся от ям и сам по себе был хуже иприта. Он стелился над землей десятками жадных черных ручьев, распространяя по округе все тот же отвратительный смрад. Даже огонь не смог полностью очистить это. Толль израсходовал полдесятка баллонов огнесмеси к тяжелому «Грофу», но тщетно. С некоторым злорадством Дирк отметил, что дым стелется в сторону двести четырнадцатого полка.

Пусть воинство фон Мердера гадает, что за отвратительные ритуалы проводят тут мертвецы…

«Морриган» удалось вытащить из траншеи только после того, как командир транспортного отделения Бакке прислал два грузовика с лебедками. Тяжелый танк, отфыркиваясь, выбрался на поверхность и на буксире, стуча поврежденным двигателем, убрался в тыл, опасаясь французских корректировщиков.

До тех пор пока его не устроят на новой позиции в тылу и не замаскируют, тоттмейстер Бергер предпочел остаться в расположении взвода Йонера – инженерные укрепления «сердец» по-прежнему не знали себе равных.

Позже явился гонец от Зейделя – лейтенант хотел, по своему обыкновению, собрать командиров взводов на очередной инструктаж, но Дирк сказался занятым, а Зейдель не настаивал. Прошедшая ночь выдалась достаточно бурной, и командир отделения управления допустил послабление своим мертвецам.

По приказу тоттмейстера Бергера боевую тревогу не отменяли, все «Висельники» были облачены в полный доспех и передвигались с оружием. Это создало много проблем – пришлось в спешном порядке расширять траншеи, прокладывать новые ходы сообщений, разбирать старые перекрытия и убежища. Но это была та работа, которой мертвецы были рады. После ночного боя, когда приходилось отражать вал прущей мертвечины, после утомительной очистки позиций от гнилостных останков эта привычная работа помогала отдохнуть куда лучше, чем вынужденное безделье.

Настроение тоттмейстера Бергера переменилось к лучшему, и это немедленно ощутили все «Висельники». Он все еще был хмур и задумчив, но подавленность, владевшая им последние несколько дней, пропала. Рапорт Дирка о двух погибших он выслушал сдержано, даже меланхолично.

– Не переживайте, унтер, – сказал тоттмейстер Бергер под конец. – Смерть властвует над всеми нами, и никто из нас не властен над нею. В этих потерях нет вашей вины.

– Я не уследил за ними, мейстер.

– Тем ревностнее будете следить за прочими. Ступайте, унтер. Ефрейтор Мерц и рядовой Гюнтер сегодня отвоевали свое. Они сами выбрали свой способ закончить войну. А у меня нет времени скорбеть по этому поводу.

Тоттмейстер и в самом деле выглядел занятым. «Морриган», запечатанный в свой сверкающий металлический сосуд, то и дело диктовал ему донесения, смысла которых Дирк не понимал из-за шифра, сводки с разных участков фронта, записки, рапорты, донесения… Возможно, в этих бессмысленных отрывках и разрозненных цифрах было что-то важное, может, даже судьба «Веселых Висельников» или всей войны.

Дирк вернулся к своим «листьям», чтобы проверить караулы и отдать последние приказы. Новая ночь, уже залившая чернильным раствором бездонную небесную чашу, зажигала в своих непроглядных глубинах первые звезды, похожие на крошки стекла. Небо не обращало никакого внимания на копошившихся под ним мертвецов.

Дирк вернулся в штаб взвода «листьев».

В штабе оказалось пусто – Тоттлебен, Карл-Йохан и Клейн занимались своими делами, так что блиндаж был в распоряжении Дирка. Редкий час вечернего затишья – даже беспокойный перестук французских орудий стих – почему-то не приносил удовлетворения. Некстати вспомнился Мерц, его прямой искренний взгляд, манера держать голову чуть наклонив, последствие старой, еще прижизненной раны, густой раскатистый смех.

Мерц ушел из этого мира, и, хотя мир этого не заметил, в нем осталась выемка, которую уже нельзя было чем-то заполнить. Старый Гейнрих, добродушный хитрец, прирожденный офицер и надежный товарищ. Дирку показалось, что сейчас он услышит колючий смешок из угла и, обернувшись, увидит Мерца – нездоровая кожа землистого оттенка рассечена на подбородке и у виска шрапнелью и аккуратно прихвачена сапожной дратвой, форма сидит безупречно, без единой складки, даже пуговицы начищены до медного блеска. «Не вешайте нос, унтер, – усмехнется ефрейтор, – а то, глядишь, пулей отстрелит!» – и довольно засмеется.

Надо написать его родным, подумал Дирк. Но мысль была плохая, глупая. От нее несло формалином и разложением. Родных Мерца найти несложно, у лейтенанта Зейделя наверняка есть записи, он всегда скрупулезно вел архивы. Кажется, Мерц был из Гамбурга. Служил до войны почтмейстером, отсюда эта его извечная аккуратность, доходящая до педантичности. Ушел на фронт еще в четырнадцатом и два года воевал, прежде чем не был по ошибке накрыт огнем своей же батареи.

Возможно, у него и остались родственники, но что им писать?

Гейнрих Мерц официально похоронен три года назад, на каком-нибудь уютном гамбургском кладбище в тени каштанов или лип. Над его пустым гробом всплакнули родственники, сказали последнее слово товарищи, и старенький патер в потертой казуле[16] пообещал ему Царствие Небесное.

О чем он, унтер-офицер Дирк Корф, может написать им?.. О том, что человек, которого они любили, восстал из мертвых и еще долгих три года, пока тело ему служило, защищал их в сотнях километрах от родного дома? О том, что их отец, брат или муж был одним из лучших мертвецов в «Веселых Висельниках»? О том, как ловко он умел вспороть человека кончиком ножа от паха до гортани, с ловкостью прирожденного мясника, а отнюдь не уважаемого почтмейстера? Обрадуются ли они, считавшие его добрым христианином, тому, что еще три года он был живым мертвецом на службе у Ордена Тоттмейстеров? И найдется ли мертвец или живой человек, который сможет об этом написать?

Захотелось выпить. Влить в себя несколько стаканов горького обжигающего рома. Когда-то это помогало. Что ж, теперь он может выпить целую бочку, и хмеля не будет ни в одном глазу. Разве что Брюннеру придется помпой откачивать излишки из пустого ссохшегося живота… Вот уж посмеется старик. Дирк рассеянно поковырял пальцем пулевое отверстие пониже ключицы, которым наградил его на рассвете караульный фон Мердера. Боли не было, только легкий зуд, вроде зубного.

«Может, мне так паршиво именно от того, что боли нет, – подумал он, отнимая руку. – Боль была неприятна, но у нее было одно полезное свойство – она умела отвлекать. А сейчас мне надо отвлечься. Хотя бы чтобы не думать о Мерце».

Он принялся было читать труд Мольтке, но чтение быстро наскучило. Строгие силуэты букв напоминали выстроившихся на плацу солдат в черной форме, и смысл улетучивался быстрее, чем он успевал прочитать хотя бы строку. Дирк отложил потрепанную книгу. Нижним чинам куда проще скрашивать ночные часы одиночества – у них есть оружие, которое нужно почистить и подогнать, форма, которую нужно починить, и работа, которую нужно закончить. Но его «Марс» уже был вычищен и смазан старательным Шеффером, так что даже этой нехитрой работой нельзя занять мозг.

Хорошо бы поговорить с Йонером. Тот, когда не изображает из себя ревностного служаку, отличный собеседник. Саркастичный и умный. Но в первом взводе пока расквартировался тоттмейстер Бергер. Лишний раз появляться перед его глазами, да еще без дела, определенно не стоило. Общества Ланга или тем более вечно хмурого Крейцера Дирк и подавно не искал. Крамер? Разыскивать его ночью – наилучший способ навредить и себе и ему. Хватит того, что Крамер и так погубил свою репутацию, связавшись с мертвецами. Конечно, всегда можно было найти кого-нибудь из командиров отделений. Простодушный Клейн, ироничный Карл-Йохан или интеллигентный Тоттлебен – каждый из них мог быть хорошим слушателем или собеседником, но Дирку претило навязывать своим подчиненным общество старшего по званию. Особенно для того, чтобы излить на них собственную меланхолию.

«Штерн! – вдруг осенило его. – Вот кто точно никогда не откажется поболтать. Словоохотливый штальзарг, желчный и полубезумный, это тот собеседник, который мне нужен! У этого точно есть лекарство от хандры».

Дирк вышел из блиндажа, оставив на штабном столе шлем. Он бы с удовольствием снял и панцирь, но понимал, что это непозволительно на глазах у низших чинов. Унтер-офицер всегда должен являть собой пример для подражания. Где-то за спиной едва слышно ступал Шеффер. Ночные прогулки командира давно его не удивляли. Шеффер никогда не выказывал недоумения по этому поводу, предпочитая быть лишь бесплотной тенью позади.

«А ведь Мерц все понимал, – подумал Дирк, зажигая электрический фонарь и выходя в ночь, пахнущую сочными степными травами, влагой и землей. – Он специально сделал это. Хотел избавить меня от проблем. И поэтому он спустил курок. Не потому, что устал существовать в мертвом дряхлом теле. Не потому, что устал от войны. А потому, что хотел избавить нас от себя самого. И избавил».

Отделение штальзаргов располагалось на самой окраине «листьев». Мало кто любил общество молчаливых великанов, зачастую неспособных даже ответить на вопрос. К тому же они занимали чересчур много места и тем создавали хлопоты окружающим. Дирк прикинул, что ему придется потратить четверть часа.

Встречавшиеся ему по пути «Висельники» козыряли, на секунду оторвавшись от работы. Заняты были все, оттого даже ночью позиции «листьев» были оживлены и наполнены движением.

Снайпер Юнгер, вальяжный и кажущийся медлительным, привалился к брустверу, лениво созерцая ночной пейзаж через прицел. Он надеялся подстрелить случайного французского лазутчика и каждую ночь нес добровольную вахту. Старый Шперлинг, каким-то образом еще способный передвигаться, хоть и записался в Чумной Легион раньше Мерца, монотонно ковырял лопаткой землю, углубляя «лисью нору». Риттер и Штейн, вооружившись молотками и найденными где-то досками, пытались соорудить какую-то защитную конструкцию, о предназначении которой Дирку оставалось только догадываться. Долговязый и безразличный к окружающему миру Тиммерман проворно набивал патронами ленты, оставляя их висеть на специальной стойке, подобно мертвым стальным змеям. «Ирма» следила за его работой, устроившись неподалеку. Огнеметчик Толль, завернувший в гости из третьего отделения, о чем-то болтал с сослуживцами, перемежая тяжелый саксонский говор звучными фронтовыми словечками.

Где-то поодаль мертвецы, удобно устроившись в просторном закоулке, шлепали картами по самодельному столу. При виде Дирка игра стихла, но тут же началась вновь, стоило ему двинуться дальше. Разбираться он не стал – в отделении Клейна всегда царили порядок и дисциплина, если кто отдыхает, значит, положено.

В третьем отделении было шумнее, но не оттого, что Тоттлебен распустил своих бойцов, просто и мертвецы тут подобрались поживее характером. Дирк мысленно усмехнулся неуместному каламбуру. Кто-то негромко пел, но Дирк не мог различить слов. Наверное, одна из тех сотен фронтовых песенок, разбавленных скабрезностями, фронтовыми идиомами и особыми, понятными только старому солдату выражениями, которые всегда были популярны в траншеях. Тем сильнее он удивился, разобрав слова «Старых товарищей»[17]: «Мы живем короткое время и умираем надолго…» С появлением Дирка пение само собой прекратилось, но он приказал продолжать.

Из толпы выдались знакомые лица. Мертвый Майор, примостившись на грубый табурет, что-то читал. Уж конечно, не стихи. Он оставался верен себе – честь отдавать не стал, только кивнул, едва удостоив взглядом. Тощий мальчишка Классен тоже был здесь. Рубил вкопанную вертикально корягу, легко управляясь с тяжелым боевым топором одной рукой. Судя по тому, как гудело дерево и сколько щепок было кругом, упражнялся он в этом уже не первый час. И получалось ловко. Увидев Дирка, он смутился, вытянулся во весь фронт, непроизвольно пытаясь заслонить торсом культю утраченной руки.

– Продолжайте, рядовой, – ободряюще сказал ему Дирк, проходя мимо. – Упражнения с оружием никогда не бывают лишними.

Позиции третьего отделения еще тянулись, но мертвецов в них не было. Многих лиц из тех, что он помнил, не хватало. Жареный Курт, погибший при штурме. Будь он здесь, сейчас бы терпеливо стоял рядом с Классеном, в своей грубоватой манере разъясняя тому ошибки. Гранатометчик Юльке, сожженный фойрмейстером, – он бы спорил с кем-то о непревзойденных качествах своего «свинобоя», отстаивая заведенный у них в деревне порядок и возбужденно сверкая единственным уцелевшим глазом. Силач Лемм, отпущенный мейстером, сидел бы где-нибудь поодаль, стараясь не мешать никому своей необъятной тушей, и с интересом слушал непонятные ему разговоры, даже не пытаясь понять их смысл.

«Мертвые не уходят, – подумал Дирк, едва избавившись от этого навязчивого морока. – Может, они и вовсе никогда не уходят?.. Что, если их души по-прежнему привязаны к проклятой фландрийской земле, как прежде были привязаны разлагающиеся тела? И все они здесь, Юльке, Курт, Мерц, Лемм, Гюнтер… Все здесь, смотрят на меня из вечной темноты, потому что эта война стала их персональным адом, из которого не освободит даже милосердная смерть…»

Не хватало еще Тихого Маркуса, но его отсутствие было понятно: немой всякую ночь считал своим личным временем для охоты и пропадал обычно вплоть до рассвета.

Третье отделение хорошо потрепало этой весной, Тоттлебену приходилось несладко. Рабочих рук все меньше, да и ветераны постепенно выбывают один за другим. Но и оставшиеся чего-то стоят. Уже давно миновав расположение отделения, Дирк все еще видел Классена, ожесточенно обрушивавшего удар за ударом на гнилое дерево. Парень действительно боялся, что его отправят вслед за Леммом. В этом зрелище было что-то отталкивающее и вместе с тем завораживающее. Выслуживающийся мертвец, просящий разрешить ему еще немного просуществовать в привычном теле. Дирку захотелось сплюнуть, но во рту было сухо. Его организм не производил слюны.

Больше всего его интересовало четвертое отделение, принятое Карлом-Йоханом после Мерца. Новый командир, как новый ремень, иной раз кажется впору, а наденешь – так разотрет, что хоть в петлю лезь. Ребята в четвертом отделении были не простые, каждый себе на уме, но покойный Мерц умел держать их в узде и пользовался заслуженным уважением. Ему ничего не стоило поставить мертвеца на место даже молча, насмешливо рассматривая его. Карл-Йохан, вне всякого сомнения, выдающийся «Висельник», недаром Дирк держал его в заместителях, но справиться, как идут дела, будет нелишним.

Даже будь у Дирка опасения на этот счет, они рассеялись бы быстрее порохового дыма над полевой батареей. Четвертое отделение, как и прежде, являло собой если не образец порядка, то, по крайней мере, сносную его иллюстрацию. Зиверс по кличке Шкуродер занимался тем же, чем обыкновенно занимался каждую свободную минуту – полировал на кожаном ремне клинок, добиваясь какой-то немыслимой, ему одному известной остроты. Он хвастался, что его нож может войти в дубовую доску на ладонь, стоит только уронить. Увидев Дирка, Шкуродер торопливо отдал честь и постарался не задерживать на нем взгляда. Видно, последний разговор хорошо запал ему в память.

Фридхофизм… Дирк вздохнул. Интересно, насколько глубоко укоренилось это жуткое и отталкивающее учение в Чумном Легионе? Конечно, тоттмейстеры контролируют своих мертвецов, но даже Бергеру не под силу постоянно держать всю роту в зоне своего неослабевающего внимания, как простому человеку не научиться жонглировать двумя сотнями мячей одновременно. Дирку оставалось надеяться, что это проклятое «кладбищенство» не распространится дальше четвертого отделения или на худой конец взвода «листьев». Но ведь откуда-то Зиверс взял свои грязные бумажки?.. Ведь не от пехотинцев фон Мердера, из тех едва ли получатся фридхофисты. Значит, есть и другие распространители? В иных взводах или даже – Дирк нахмурился – в иных ротах. Но задерживать мысль на этом не хотелось, как задерживать взвод посреди проволочных укреплений под пулеметным огнем. Будет время, ему стоит серьезно поговорить на этот счет с мейстером. Тот разберется и сделает все необходимое. Не сейчас – позже…

Приятель Шкуродера, Рошер, чинил форму, сняв для удобства наручи доспехов. Дирк сделал ему замечание – и тот поспешно исправился, мотнув головой на кривой тощей шее. Гранатометчик Эшман читал газету – скверного качества «фронтовой листок». Дирк не замечал в полку фон Мердера полевой типографии, значит, привозили издалека, при случае. Тщательно просеянная военной цензурой и безнадежно устаревшая информация вряд ли представляла собою какую-либо ценность, но Эшман читал увлеченно, улыбаясь в усы. Щуплый Фриш, как обычно, сидел в блиндаже, уединившись с извечным трофейным мешком. Каждую свободную минуту он отдавал инвентаризации своего хозяйства, и хозяйство это разрасталось день ото дня. Фриш собирал шелковые парашюты осветительных ракет, пояски от снарядов и «угольных ящиков», кожаные портупеи, фляги, компасы, обрывки карт и шнурки. Даже найденные им гвозди находили свое место в недрах его бездонного мешка. Мерц прежде бранил Фриша за это бессмысленное собирательство, называя «иудейским племенем» и мародером, да и в отделении посмеивались, но привычка оказалась во всех отношениях живучее его. Впрочем, скупость была не в характере Фриша, подчас его запасы выручали интендантское хозяйство Брюннера.

Неподалеку устроился и Карл Варга. Этот редко утруждал себя какими-либо занятиями, если не имел на то соответствующего приказа. Сонный взгляд, устремленный в никуда, неподвижная поза – Дирку даже не хотелось знать, о чем думает сейчас «Висельник».

Лица, лица, лица… Бледные, заострившиеся, пустые. Эти лица были пусты, как пуст только что загрунтованный художником холст. Ни надежды не было написано на них, ни злости, ни даже отчаяния. В этих траншеях никто уже не надеялся, не злился и не отчаивался. Здесь эмоции давно отгорели свое, как рано или поздно отгорает осветительная ракета.

Дирк вспомнил, как когда-то, тысячу лет назад, наблюдал за колонной «лендвера», неумело марширующей к железнодорожной станции. Безусые мальчишки, которые провели два-три месяца в казарме, упорядоченным потоком размещались по старым вагонам, чтобы отправиться в никогда не виданные прежде земли и там умереть. Дирк вспомнил и то отчаяние, с которым наблюдал за ними. Он-то понимал, что ждет этих желторотых юнцов в болтающихся касках, неумело ругающихся, бравирующих, беспечно шутящих. Он, как проклятый предсказатель, бессильный помешать предначертанному, наблюдал за тем, как пехотинцы занимают места в старых изношенных вагонах. Он знал, что они все умрут, все до последнего. Что земля, на которую они прежде не ступали даже ногой, будет усеяна серым сукном их мундиров. Он видел – и проклинал себя за это. Они были людьми, чье будущее – смерть. Неумолимая, предначертанная.

Теперь он видел вокруг себя другие лица. Смерть для которых была не будущим, а прошлым. И эти лица в минуту душевной слабости казались ему даже более ужасными, чем лица приговоренных к смерти мальчишек. Тех ждала смерть. Этих ждала пустота. Пустота, которая уже сейчас отразилась на них, захватила их мысли и чувства. Эта картина была ужасна по-своему.

Почти полсотни мертвецов, полсотни бывших людей, которым сама Смерть отказала в праве воссоединиться с ней. Никто из них не будет награжден за свой подвиг, и никогда в здешних землях не появится памятника в их честь. Даже их имена умрут вслед за ними, вычеркнутые тоттмейстерской рукой из архива. Дирк вспомнил какие-то листовки, которые сбрасывали с немецких аэропланов несколькими месяцами ранее. «Смелее в бой, солдат! – призывали они. – Бей врага стальной рукой! Твой подвиг – бессмертен!» Даже в этом была ложь. Сам этот подвиг, заставлявший их тянуть умирающие тела все в новые и новые схватки, оказался смертен и умер быстрее их самих. Мертвецы шли в бой, понимая, что даже самое беззаветное мужество не принесет им славы или благодарности. Подвиг, который они совершали каждый день, был так же далек от них, как их траншеи от Парижа.

Они были героями, но не той войны, что громыхала с газетных передовиц и жужжала человеческим шепотом в очередях. Они были героями совершенно другой войны.

О том, что войн на самом деле две, Дирк знал давно.

На одной войне солдаты в новенькой серой форме весело улыбались с фотографий, держа за плечами винтовки. На другой – они были разбросаны, как игрушки, которыми надоело играть ребенку, вмяты в грязь, распластаны и свалены в кучи.

Одна война катилась сверкающими на солнце танками по мощеным дорогам, другая барахталась в болотной жиже посреди раздувшихся конских туш, обломков пушечных лафетов и выпирающих из земли жердей бывших лесов.

С одной войны домой возвращались уставшие фронтовики, украшенные подчеркивающими их мужество шрамами, со сдержанным достоинством они принимали щедрые угощения в ресторанах и рассказывали про братские узы, сковавшие всех солдат в решимости отстоять землю Отечества. Ненужные остатки другой сметали в общие ямы, над которыми наспех насыпали холмы и водружали кресты.

Два мира, и у каждого из них – своя собственная война.

Чумной Легион принадлежал лишь одному из миров, практически отсутствуя в другом. Даже в боевых сводках «фронтовых листков» указывалось в лучшем случае: «516-й стрелковый полк, бесстрашным штурмом овладевший позициями неприятеля, в яростной схватке отбил восемь контратак, несмотря на тяжелейшие потери. Его командир рапортовал, что причиной победы считает высочайший дух своих солдат и их нерушимую отвагу. Магильерская часть, которой он был усилен, отведена для пополнения и восстановления».

На упоминания о Чумном Легионе было наложено табу, столь древнее и решительное, что обойти его не осмелилась бы ни одна газета. Чумной Легион существовал, и об этом знали – от детворы, играющей в войну против мертвяков, до конторских клерков, адвокатов, парикмахеров, водителей такси и торговцев опиумом. Но он существовал обособленно от них, в своем, отдельном, мире. В том, в котором семье ефрейтора Мерца никогда не расскажут о том, что с ним стало после смерти. И в том, где его легко заменить.

Приступ отвращения накатил с такой силой, что Дирк даже сбился с шага. Отвращение это было непонятное, никому конкретно не адресованное, просто разлитое кругом, растворенное в воздухе и земле, как смрад от останков драугров. И трусливая мысль заскребла кривыми зазубренными когтями по черепу – а ведь Мерц нашел выход… Дал сам себе отставку. И тот новенький, Мартин Гюнтер. Они просто вычеркнули себя из мира, который их не устраивал.

Пальцы ощутили что-то твердое, упругое и холодное. Оказывается, рука безотчетно легла на кобуру. Как нелепо. Он ведь даже не думал об этом. Всерьез. Просто рука уловила какую-то эманацию рассудка, отражение мысли… В бою она никогда его не подводила.

Где-то позади почти бесшумно шел Шеффер. Его общество, обычно не ощущаемое Дирком, сейчас показалось тягостным. Он ведь, конечно, видел этот глупый жест с кобурой… Дирку стало стыдно. Не за то, что он сделал, а за то, о чем успел подумать.

– Рядовой Шеффер!

Шеффер показался из темноты, включив фонарь. Обычно он передвигался без света – таким образом посторонний не видел импровизированного конвоя.

– Ваше присутствие мне больше не требуется. Возвращайтесь в штаб.

Шеффер сделал неуверенный шаг и замер.

– Это приказ, рядовой Шеффер. – Дирк не позволил голосу дрогнуть. – Отправляйтесь обратно и ожидайте меня в штабе!

Игнорировать прямой приказ Шеффер не мог. Поколебавшись, отдал честь, забросил за спину «трещотку» и скрылся из виду. «Извини, – сказал ему мысленно Дирк. – Ты тут ни при чем. Но мне надо побыть одному».

Поболтать со Штерном, чей едкий цинизм поможет ему вернуть обычное расположение духа, выслушать пару неприличных шуток, вспомнить несколько старых историй, помянуть тех, кто полностью выплатил свой долг Чумному Легиону. Может, это сможет заглушить чувство вины, поселившееся внутри и шныряющее среди мертвых внутренностей голодной скользкой крысой.

Кажется, отделение штальзаргов уже где-то неподалеку. Дирк на ходу сверялся с ловко замаскированными знаками, которые «Висельники» оставляли для ориентирования в траншеях. Едва заметная засечка на доске, вбитый в стену гвоздь, протянутая проволока – для чужого глаза все это не имело смысла, но для тех, кто вынужден был здесь ютиться, каждый такой знак был явственнее, чем табличка с указанием улицы.

Впрочем, траншеи давно уже стали улицами во всех смыслах этого слова. Сейчас Дирк шел по Третьей Главной, которая, если его не обманывала память, должна была вывести к площади Вороны – кто-то из «Висельников» еще до штурма смеху ради повесил там дохлую ворону. От площади надо было держаться левой стороны, там идут два параллельных хода, Тощая Задница и Толстая Задница, и лучше двигаться по Тощей – на Толстой ребята Клейна установили фугас с хитрой системой подрыва, и лучше лишний раз не проверять надежность спускового механизма, хоть и в доспехе. Оттуда – Дьявольским Тоннелем Эшмана на юго-восток. Внутри придется сложно – тоннель намеренно сделали тесным и петляющим, чтобы проще было отбивать возможные атаки, да и высота постоянно меняется. Дальше будет Помойка – убежище в два перекрытия, нелюбимое из-за большого количества липкой глины внутри.

От Помойки в разные стороны разбегаются Ратте-штрассе и Дорниг-Спур[18]. Можно срезать путь, отправившись по Дорниг-Спур направо, но там есть шанс надолго завязнуть – сверху уложены спиралями полтонны колючей проволоки, готовой рухнуть незваному гостю на голову. Поэтому лучше не спешить. Дальше будет проще, достаточно только миновать Поганый Камень, и где-то возле него найдется Коровья Тропа, она и выведет к штальзаргам.

Но не успел Дирк дойти до площади Вороны, как в грязно-желтом электрическом свете болтающейся на куске проволоки лампочки различил какое-то шевеление в одной из боковых «лисьих нор». Кажется, кто-то забрался внутрь – мелькнули только сапоги с истертыми подошвами.

– Эй! – крикнул Дирк, поднимая фонарь. – Кто там?

Конечно, это был не штальзарг. Штальзаргу нипочем не пролезть в «лисью нору», да и обычных сапогов они не носят. Значит, кто-то из «Висельников»? Но почему не в доспехах? Кто-то осмелился нарушить приказ? В этом случае его ждет суровое наказание. Но ведь он самолично четверть часа назад проверял личный состав, и отсутствовал лишь Тихий Маркус, который, конечно, не стал бы заниматься подобными глупостями. Кто-то из мертвецов Йонера? Еще менее вероятно. Йонер держал свой взвод в железном порядке, любителей пошалить по ночам, сбежав из расположения отряда, там не водилось.

– Выходите! – окрикнул неизвестного Дирк. – Это говорит унтер-офицер второго взвода Корф. И мне придется принять жесткие меры, если вы попытаетесь избежать встречи со мной!

В норе кто-то зашуршал, но наружу странный гость вовсе не спешил. Напротив, судя по звуку, пытался затаиться в глубине. Дирк рассердился и даже почувствовал облегчение – выплеснувшаяся злость притушила злые искры досады, чадившие в нем прежде. Сейчас он задаст кому-то трепку, самую настоящую, такую, чтобы напомнить, кто командир взвода…

Дирк присел на корточки возле лаза. Тяжелые шипованные доспехи лишали его движения ловкости, но лезть вниз он в любом случае не собирался. Не хватало еще изображать из себя таксу…

– А ну, живо наружу! – приказал он, устраивая удобнее фонарь.

Пятно света прыгнуло с одной стены на другую, потом поймало чью-то ногу в разлохмаченной грязной штанине, поползло по ней вверх. Покрой был непривычный, но знакомый, явно не французский. Наконец он увидел лицо. Совершенно незнакомое лицо мужчины лет тридцати. Судя по знакам различия и цифре на погоне – ефрейтор двести четырнадцатого полка… Дьявольщина! В руках у странного ефрейтора были мешок, катушка проволоки и лопатка. А в глазах – страх пополам с ненавистью. Дирк успел удивиться. И, кажется, почти успел понять…

Человек негромко свистнул, и Дирк узнал этот короткий отрывистый свист – точно так же «Висельники» предупреждали друг друга об опасности, орудуя во вражеских траншеях. Дирк попытался подняться на ноги и только тогда услышал за спиной скрип чужих подошв. Конечно. Никто не пробирается в логово к врагу без подмоги.

Если имеет дело именно с врагом.

Наверное, Дирк успел бы подняться, если бы не тяжелый доспех. В тесном проходе сложно было развернуться, и Дирк потратил полсекунды для того, чтобы подняться на ноги. Фонарик рассек темноту узким желтоватым клинком, в свете которого мелькнули чьи-то перепачканные землей и сажей лица, сапоги, лопатки… Трое? Четверо?

Вытащить пистолет ему не дали. Чей-то нож со свистом рассек портупею, «Марс» вместе с кобурой упал в нору. Дирк ударил фонариком, который держал в левой. Звякнуло стекло, кто-то испуганно вскрикнул, а потом вдруг с шумом выдохнул – и Дирку показалось, что ему в темя врезался осколок снаряда, раздробив череп и смяв его содержимое.

Погруженный в ночь мир на какой-то миг стал пульсирующим, теплым, затем накренился и стал скользить мимо Дирка, куда-то вниз и в сторону. Дирк попытался вцепиться в него руками, чтобы остановить, вернуть на место, однако тщетно – пальцы, схватившиеся за доски, были ватными, беспомощными.

Он куда-то падал, точнее, падало его большое тяжелое тело, Дирк услышал глухой шум удара и вслед за ним чьи-то резкие отрывистые голоса.

Встать. Надо встать и поднять фонарь. Единственная мысль раскаленной свинцовой каплей сидела в мозгу. Встать и драться. Если они думают, что смогут вот так запросто…

Кто-то схватил его за руку, Дирк стиснул пальцы, и латная перчатка сдавила что-то хрустнувшее, податливое. Где-то закричал человек. Дирк попытался перекатиться на бок, но его тело действовало медленно, как контуженное, и у него ушла целая вечность, чтобы опереться рукой о землю.

Потом ночь вновь изменилась – в последний раз.

Дирк ощутил на лице ее дыхание, теплое дуновение воздуха. Ощутил вонь стоптанных гнилых подошв. И успел увидеть скользнувшую над его головой узкую тень, прежде чем в его голове разорвался снаряд, заставив голову мотнуться в сторону с такой силой, что хрустнули позвонки. Сорванный взрывной волной черный бархат ночи упал на него, погребя под своей многотонной тяжестью. Мир снова куда-то переместился, но этого Дирк уже не ощущал.

В себя он пришел достаточно скоро.

В этом было одно из преимуществ, дарованных Госпожой всем солдатам Чумного Легиона. Даже если отрубишься, в себя придешь очень быстро и без тех последствий, которыми сотрясение мозга наградило бы обычного человека. Дирк не испытывал ни головной боли, ни головокружения или тошноты, лишь зрение было серьезно расфокусировано, отчего он не сразу смог понять, где находится. Он ощущал себя так, как если бы пролежал несколько часов в густой черной нефти и наконец выбрался на поверхность.

Ночь не закончилась, но полиняла, утратила глубину, подернулась по краю призрачным серым свечением, признаком близящегося рассвета. Рассветным был и воздух, холодный, сырой, кажущийся по-рассветному густым. Дирк попытался пошевелиться и понял, что его тело неподвижно. Наверное, сломан позвоночник… Он попытался сжать пальцы в кулаки, и это получилось. Дирк опустил голову и только тогда понял, что его тело занимает вертикальное положение в пространстве, но не по своей воле. Что-то удерживало его, растянув, как струну, столь сильно, что скрипели, едва не выворачиваясь, суставы.

Зрение прояснилось быстро, и к тому моменту Дирк уже знал, что увидит.

Покосившиеся бетонные стены с амбразурами, вместо крыши – лоскут сереющего предрассветного неба. Разрушенный блиндаж, сразу понял он. Не очень старый, но давно не знавший человеческого присутствия. Судя по всему, тяжелый снаряд когда-то давно пробил крышу и разворотил перекрытия. Повреждения были столь серьезны, что восстанавливать блиндаж пришлось бы долго, и его попросту списали со счета. Покосившиеся стены, особенно внизу, поросли бурым мхом, бетон потемнел и местами осыпался. Внутри гуляли скользкие предрассветные сквозняки, гоняясь друг за другом. Не самое уютное убежище в округе.

Дирк висел на вытянутых руках, растянутый на примитивном блоке из толстых прочных канатов. Один канат плотной петлей удерживал его щиколотки у земли, другой, обвившись вокруг запястий, немилосердно тянул вверх, к ввинченному в остатки перекрытия стальному крюку.

Дыба. Примитивная средневековая дыба с незначительными усовершенствованиями. Дирк осторожно напряг мышцы и вынужден был признать, что придумано ловко. Вытянутые над головой руки были бессильны найти точку приложения силы. Болтаясь всего в нескольких сантиметрах над землей, он был беспомощен, как коровья туша, подвешенная в забойном цеху.

Доспехов на нем не было. Значит, сняли. Хотя могли бы отрубить голову на месте или затыкать ножами. Даже форму срезали, оставив только тонкие кальсоны. Доспехи он и в самом деле заметил лежащими в углу. Когда-то грозные и вызывающие невольный страх, теперь они были лишь грудой серых пластин. Рядом с ними валялась массивная палица, обтянутая кожаными солдатскими ремнями. «Так вот чем меня приложили, – запоздало подумал Дирк. – Это они хорошо сообразили. Наверное, не в первый раз…»

– Зашевелился, – сказал кто-то неподалеку. – Дергаться начал, падаль. Пауль, Людвиг!..

Дирк мысленно ругнулся. Ему стоило хорошо осмотреться, прежде чем подавать признаки жизни. Как и многие «Висельники», он неважно видел в темноте – следствие постепенного разрушения сетчатки глаз.

Острыми электрическими звездами вспыхнули сразу несколько фонариков. В их резком свете Дирк разглядел четыре силуэта, угловатых, как если бы они были вырезаны из бумаги. Все четверо были вооружены, это он разобрал сразу. Но не винтовками или карабинами, а короткими дубинками, вроде той, что валялась в углу, лопатками и мотками колючей проволоки. Даже гранат, и тех не было. Интересный арсенал. Значит, шли не воевать, а охотиться. И, кажется, этой ночью им повезло с добычей.

Наверное, ему стоило что-то сказать.

– Я унтер-офицер второго взвода штурмовой роты «Веселые Висельники». – Язык немного заплетался, да и положение тела было не самым удобным для разговора. – Меня зовут Дирк Корф. Я не знаю, кто вы, господа, но мне кажется, что вы здорово ошиблись.

– Падаль пасть разевает, – буркнул тот, что стоял ближе всех. – Заткнись, слышишь? Унтер-офицер… Мясо ты гнилое, мертвяк тифозный. Пауль, сколько на часах?

– Четыре пятнадцать, – отозвался другой.

– Мало времени.

– Успеем. Больше часа не понадобится.

– Это смотря как…

Дирк прислушался к собственным ощущениям и с облегчением понял, что страха он не испытывает. Ему ведь представлялось что-то такое. И больше всего он опасался не того, что будет боль – боль навсегда покинула его, – а того, что испугается. Глупое тело всегда боится таких вещей. А еще своим страхом он доставит им удовольствие. Этого делать не следовало. Страха не было, только тяжелый слизкий ком отвращения раздулся в желудке.

– Если не хотите считать меня офицером, воля ваша, – сказал он небрежно, – но вам придется считаться с тем, что я собственность Ордена Тоттмейстеров. Вы знаете, что тоттмейстеры обычно делают с теми, кто покушается на их собственность?

Это заставило их задуматься. Но ненадолго.

– Тут твоих тоттмейстеров власти нет, – удовлетворенно осклабился один из пехотинцев. – И смертоед твой нам не указ. Тут оберст командует, понял, падаль? Пока твои тоттмейстеры у себя в замке мертвячек сношают!..

Все засмеялись. Смех был хриплый, как треск ржавой пружины, которую заводят невидимым ключом. В какой-то мере так и было. Люди, похитившие его, хотели завести себя. Для того, что они готовились сделать, без должного завода духа не хватит сил даже у самого выдержанного фронтовика.

– Не худо вы тебе ваткнуться, мясо гвилое. – Человек, подошедший к нему поближе, отчаянно шепелявил. И Дирк уже достаточно привык к яркому свету, чтобы понять, отчего нижняя челюсть его распухла, разбитые губы вздулись язвами, а в передних зубах зияли хорошо заметные пустоты.

«А у Крамера хороший удар, – рассеянно подумал Дирк, глядя в незнакомое лицо и пытаясь отыскать в нем какие-то чувства, кроме звенящей от напряжения ненависти, исказившей и так изуродованные черты. – Жаль, он не расстрелял этого ублюдка, когда была возможность».

– Перерезать ему шею, Людвиг? – Его товарищ сноровисто извлек нож и подошел ближе. Электрический свет заплясал желтыми искрами на полированной стали. – Молчаливые покойники нравятся мне куда больше.

Людвиг, к которому он обращался, тоже был неподалеку. Он у них, видно, был за старшего. Дирк мог бы угадать это и без слов, того выдавала даже поза, манера держаться и особенная, присущая только вожакам сдержанность. Все вожаки похожи друг на друга, такая уж порода. Из безликой серости солдатских шеренг их выделяет какая-то хищная собранность, в которой угадывается гул затаенной энергии.

– Не надо резать, – рассудительно сказал тот, кого они называли Людвигом. – Надобности нет, ребята. Кричать он тут может в свое мертвячье удовольствие, разве что крыс всполошит… Хочешь покричать, покойник?

Дирк машинально изучал его взглядом и не находил ничего такого, что могло отличить бы этого человека от прочих. Поджарый, тощий, как и все здесь, черты лица хищно обострены, но ничего порочного в них не угадывается. Лицо как лицо. Наверное, даже симпатичное и вполне молодое, лет этому Людвигу не больше двадцати пяти. Вот только глаза все портят. А точнее, суетливый блеск в них. Особенный блеск трусливого убийцы, который пытается заглушить словами собственные мысли и в то же время плотоядно предвкушает то, что вскоре произойдет. Судя по тому, как была подогнана форма, как он носил сапоги, как держал оружие, Дирк понял, что парень не первый год топчет фландрийскую грязь. Из ветеранов, значит.

– Я такой же солдат, как и ты, – сказал ему Дирк ровно. – Просто я уже мертв, а ты еще нет. Но мы по одну сторону, ты же знаешь это. Мы оба бьемся за Германию, оба льем за нее кровь, только твоя кровь – еще теплая и горячая.

– Я – человек, – медленно, с расстановкой ответил Людвиг, не сводя с растянутого на дыбе «Висельника» горящего взгляда. – Я бьюсь за свою землю и свою родину. И не смей нас сравнивать, смердящая падаль, тоттмейстерская кукла… Эрнст! Если он скажет еще слово, отрежь-ка ему язык.

Эрнст, плотный детина с гладким и простодушным лицом подростка, кивнул:

– Сделаю.

Этот был из другой породы. Не матерый фронтовик вроде их вожака, но сильный, ловкий и уверенный в себе мальчишка, всего несколько месяцев назад миновавший ту линию, за которой уже мог претендовать на статус мужчины. Такие хорошо умеют выживать в самых разных условиях, даже на фронте. Природа наделяет их врожденной звериной ловкостью, силой – физической и душевной – и готовностью выполнять приказы вожаков. Такие, как этот Эрнст, обладают способностью выбираться сухими из воды, просто следуя инстинктам на зависть самым закаленным ветеранам. Сейчас Эрнст многозначительно поглядывал на висящего Дирка, поигрывая желваками и похлопывая ладонью по рукояти длинного ножа. Пытался выглядеть хладнокровным и уверенным в себе. И наверняка верил, что у него это получается.

Третий смотрел на него с самой настоящей ненавистью. Долговязый, тощий, как прочие, но тощий по-особенному, как обтянутый кожей скелет. Причина его ненависти была ясна – правую руку он держал на перевязи. По неестественно вывернутому запястью Дирк с удовлетворением понял, что именно эту руку он успел сломать до того, как палица выбила из его собственной головы тающие снежинки сознания.

Четвертым был пехотинец с разбитой и опухшей челюстью. Он разглядывал тело Дирка завороженно, не отводя глаз. Наверное, уже мысленно снимал с него кожу. У него было лицо человека, вдохновенно изучающего поданное ему кельнером меню.

Не остановятся, понял Дирк. Слишком далеко зашли. Любое его слово только раззадорит их, сделает еще более нетерпеливыми и жестокими. Сейчас им самим отчаянно страшно и стыдно. И эти ощущения они глушат в себе ненавистью. И чем больше собственный страх, тем сильнее они ненавидят мертвеца, растянутого на веревках, тем с большим удовольствием они растерзают его.

«Мейстер, – мысленно позвал Дирк, – кажется, я оказался в скверной ситуации. Мейстер!»

Ответа не было. Словно он кричал в холодную пещеру, где слова таяли, не в силах породить даже эха. Он попробовал несколько раз – без всякого толка.

Должно быть, тоттмейстер Бергер сейчас спит глубоким сном. Неудивительно, учитывая, что он провел несколько дней в бессонном трансе, а после сражался с драуграми. Сознание мейстера отключено от реальности и не воспринимает мысленный зов своего мертвеца.

Значит, в этом бою он, Дирк, остался без подмоги.

– Выглядит как комок смердящего говна, – с чувством сказал долговязый и тощий, с рукой на перевязи. – Только взгляните на это. В жизни такой дряни не видел. И две дырки в груди. Застрелили тебя, что ль, падаль?

Дирк механически опустил взгляд на свое тело. Кожа была сероватого оттенка с синим отливом, как у многих мертвецов, отслуживших полтора года и более в Чумном Легионе. Не кожа, а старая оберточная бумага. Она казалась тонкой и очень гладкой, и вены под ней выглядели тончайшими, не толще нитки, тенями. В остальном – вполне человеческое тело. Дирку нечего было стыдиться, он знал, как выглядит, но все равно ощущал себя сейчас до крайности беспомощным и беззащитным, словно кто-то обнажил самую уязвимую его часть.

На три пальца ниже правой ключицы виднелось пулевое отверстие, оставленное уже покойным фельдфебелем фон Мердера. Небольшое, едва ли с палец толщиной. На серой коже покойника оно выглядело буднично и непримечательно. Второе отверстие располагалось в левой стороне груди и выглядело куда как менее аккуратно.

– Ну и не отвечай. – Долговязый подошел и присмотрелся. – А хорош выстрел-то. Точно в сердце. Не мучился, стало быть. Смотри, Людвиг! Раз, и готово. И топай себе к магильерам, красивенький, как манекен какой. У нас такое редкость. Помните Бельке? Под шрапнель угодил. Когда хоронили, пришлось на носилках нести, расползлось все…

– Альберта вспомни, – отозвался плотный тип, которого они называли Эрнстом, – который газа наглотался в воронке. Бежали в атаку, он в воронку и упади… А потом нас химическими снарядами накрыло. Он даже выбраться не успел. И газовую маску не надел. Видно, не заметил… Мы еще только через три дня нашли. По запаху. Раздулся ужасно, пришлось прямо в той воронке и прикопать. А ну, дай я посмотрю…

Он вытащил нож и подошел к Дирку вплотную. Наверное, стоило закрыть глаза.

Но Дирк зачем-то продолжал наблюдать за тем, как солдат вводит лезвие ножа в отверстие и, помедлив, нажимает на рукоять. Что-то затрещало. Эрнст несколько раз провернул нож внутри раны, зачарованно наблюдая за тем, как расширяются ее обескровленные края. Наверное, это было похоже на препарирование мертвеца в прозекторской. Ни капли крови, лишь сухая ткань, которую можно разглядеть отчетливо и ясно.

Эпидермис, мышечные волокна, processus xiphoideus[19]. Наглядное пособие, идеальный образчик. Дирк ощущал прикосновение стали, чувствовал, как она ворочается в глубине его грудной клетки, что-то задевая и скользя по кости. Боли не было. Был только мучительный стыд и опустошенность.

– Славная дыра, – констатировал Эрнст с удовлетворением, – только странная немного. Видите, порохом вокруг все ожгло?.. Значит, вблизи стреляли, в упор. Ну да без разницы. Сейчас мы ребра подрежем и раскроем тебя, падаль, как шкатулку, посмотрим, что внутри напихано. Ты ведь не помрешь от этого, верно? Может, тебе и самому интересно, а?..

Лезвие заскрипело, царапая кость. Звук был глухой, протяжный. Дирк подавил рефлекс, призывавший его закрыть глаза.

– Хватит, слышишь! – грубовато сказал вожак Людвиг, наблюдая за манипуляциями своего приятеля. – Ты же попортишь его сейчас, как пить дать. Чего ради несли тогда? Брось пока.

Эрнст поморщился, но вынул нож из развороченной раны, с интересом изучил лезвие, покрытое сухими багровыми струпьями.

– Хорошо сохранился, – сказал он удовлетворенно, – не то что тот, прошлый… Мертвечина первый сорт!

– Прошлый ушел легко. Слишком быстро. Что смотришь, падаль? Тебе-то посложнее будет. Ну и рожа… И глаза мутные, как у утопленника.

– Время, – напомнил тощий со сломанной рукой, – светает уже.

– Сам вижу. Инструмент неси, Артур.

Тощий вышел, подсвечивая себе фонарем, но вернулся достаточно быстро. Наверное, все было подготовлено и спрятано здесь же. Когда он вошел, Дирк попытался не смотреть в его сторону. Госпожа свидетель, это уже неважно. Надо закрыть глаза, сосредоточиться и надеяться на то, что он ничего не почувствует. Но вместо этого глаза предательски устремились к вошедшему – и обмерли, уловив металлический блеск в его руках. Ничего особенного. Просто ящик вроде тех, в которых плотники держат свои инструменты.

– Нравится? – небрежно поинтересовался Людвиг, с наслаждением следя за его реакцией. Он оказался внимательнее, чем думалось Дирку, все заметил. И все понял. – Да смотри, смотри, не стесняйся, падаль смердючая. У нас тут для тебя все запасено. Ты ведь живучий, а? Да видно, что живучий. Мы твоего брата знаем… Если голову не снесешь, так и будет дергаться. Только голову мы тебе рубить не будем, понял? Не сразу. Придется тебе подождать немного… Что, интересно? Еще бы не интересно… Это кусачки. Проволоку режут отлично, но и для прочих дел годятся. А это коловорот… Может просверлить доску за пять секунд. Только где ж тут доски взять… Зубило. И крейцмейсель[20]. Думаю, ты испробуешь оба. Молоток. Простой, практичный инструмент. Но и у него есть множество возможностей… Тиски. Ножницы по металлу. Щипцы. Шабер. А еще – бур, набор игл и ручная пила. Есть предпочтения, а, падаль?

– Сперва брюхо, – пробормотал тощий скелетоподобный Артур, здоровой рукой устанавливая свой ящик. – Это я сам могу… У моего папаши скотобойня была в деревне. С детства смотрел, как он скот потрошит. Только у него крюки были вот такие… Поддевал одним и, значит…

– Ставь инструмент, – одернул его Людвиг нетерпеливо, – забойщик чертов. Я первый начну.

Инструменты были старые, некоторые – порядком потрепанные. Они не выглядели орудиями палача, напротив, казались с детства знакомыми, совсем недавно расставшимися с теплым верстаком, пересыпанными мелкой стружкой. Не иначе, собрали в полковой мастерской. Для него, Дирка.

«Мейстер… – позвал Дирк, заставляя себя не отводить взгляда от блестящего металла. Это было непросто. Тяжелая сталь неохотно отражала серость первых солнечных лучей и яркие сполохи фонариков. – Мейстер, мне нужна ваша помощь».

Призыв вновь остался без ответа. Тот, к кому он обращался, был столь далеко, что даже его присутствие почти не ощущалось. А ведь Ромберг тоже наверняка звал на помощь. Но мейстер его не услышал. Дирк решительно выкинул эту мысль, как предохранительный колпачок гранаты. Не с такой мыслью полагается встречать Госпожу. Но нужная мысль не шла, вместо нее в голову настойчиво лезли другие, непрошеные.

Что будет со взводом? Сперва он потерял Мерца, теперь потеряет и командира. Кто сможет его заменить? Кто поведет «листья» дальше, в новые бои?

Людвиг приблизился к нему, и, глядя на его зубы, ощеренные в кривой ухмылке, почерневшие и бесформенные, Дирк поблагодарил судьбу за то, что его обоняние не отличается прежней силой. Наверняка изо рта у Людвига ужасно смердело. В руке у того был нож. Не боевой, длинный и обоюдоострый, а плотницкий, короткий, со стамесочной заточкой. Если он и подрагивал немного в руке, то не от волнения, а лишь в предвкушении непривычной, но очень увлекательной работы.

– Злишься, падаль? – по-будничному спросил Людвиг, оказавшись рядом.

– Не злюсь.

– А человек бы злился, – пробормотал Людвиг, пробуя остроту ножа на желтоватом ногте, – непременно злился бы. Злость – это человеческое, глубинное… Перво-наперво его Господь злостью и наделил. Каин, Авель, помнишь?.. А ты уже и злиться не можешь, падаль. Нет в тебе человеческого. Только смрад и непотребство.

– Я не злюсь оттого, что Госпожа сама определит тебе судьбу, Людвиг. Госпожа не всегда справедлива, но жизнь и того несправедливее. Госпожа придумает тебе конец. Куда страшнее моего. Иногда ей свойственна определенная фантазия.

Людвиг замешкался, нож в его руке тоже на мгновение замер, но почти тотчас снова пришел в движение. И тень, проскользнувшая в человеческих глазах, уступила место привычному блеску.

– Напомни своей госпоже-шлюхе об этом, – сказал Людвиг, упирая лезвие в грудину Дирку, немногим ниже солнечного сплетения, – как только ее увидишь. А мы уж постараемся, чтобы ты не шибко задержался в пути…

Дирк услышал треск собственной кожи, тихий и невыразительный, как звук отпарываемой с сапога подметки. Боли не было, только прохладная тень ножа, нырнувшая куда-то глубоко в его тело, коснулась твердым острием души, спрятанной где-то между мертвыми потрохами. И та тревожно и отчаянно зазвенела, потревоженная.

– Как ливерный пирог… – хмыкнул Людвиг, зачарованно наблюдавший за результатами своего труда, – только протухший. Погань и гниль одна в середке.

– Гляди, потроха-то человеческие… Хотя и половины недостает как будто. Чар тоттмейстерских не видать?

– Доска ты дубовая! Как чары увидишь? Они же бесплотные, как пороховой дым.

Артур с отвращением сплюнул, Эрнст, немного побледнев, отшатнулся назад. Беззубый, кажется Пауль, облизнул лопнувшие губы. В глубине его непрозрачных глаз плавало что-то темное, как хищная рыба в мутном зловонном водоеме.

Что-то сухо шлепнулось на бетон под ногами Дирка. Он бы не смог разглядеть это, даже если бы склонил голову. Но он и не хотел этого видеть. И только стиснул зубы, когда Людвиг бесцеремонно запустил куда-то в глубь его тела боек молотка, вытягивая наружу что-то большое, еще влажное, тяжелое, липкое.

Именно в этот момент на фоне стремительно сереющего неба вспыхнула еще одна электрическая звезда, пятая. Она взошла со стороны бывшего входа, там, где ударная волна снаряда когда-то разбила притолоку, почти завалив проход внутрь. И по тому, как она стегнула обернувшихся пехотинцев по глазам, злая и решительная, тот, кто управлял ею, не был настроен дружелюбно.

Еще один палач?..

– Бросить оружие! – решительно приказал человек, чей контур едва можно было различить за ярким светом.

Оставшееся жить в каменной скорлупе после ухода людей неловкое эхо исказило его голос, но интонацию невозможно было с чем-то спутать.

Тощий Артур, положивший было руку на кобуру, поспешно ее отдернул. Лицо Людвига само словно обратилось камнем, плясавшие на его поверхности чувства оказались заморожены где-то в глубине, уже неразличимые, только в глазах остался блеск, тот нехороший тревожный блеск, каким отличается хорошо смазанная оружейная сталь. Он всем телом повернулся к вошедшему, неуклюже, но неуклюжесть эта была наигранной, ненастоящей. И опасной.

– Господин лейтенант!..

– Да, вас я и ожидал увидеть. Гербель, Бокк, Дикман и… Ну конечно, Краузе! У вас, рядовой Краузе, кажется, что-то с зубами. Повредились где-то?..

Беззубый Пауль заворчал, сжимая небольшие, но острые кулаки.

Вошедший был Крамером, но Крамером другим, не тем, что был знаком Дирку. Жесткий, подтянутый, сливающийся в своей серой форме с холодным рассветом лейтенант двести четырнадцатого полка сейчас выглядел не более человечно, чем сам «Висельник», растянутый на дыбе, с комом вывалившихся внутренностей, висящих, подобно клубку шерсти.

– Смирно!

Окрик был такой, что все четверо вытянулись, наверное даже не осознав этого. Особые нотки лейтенантского тона стегнули их, точно шипящим кнутом между лопатками. Может, у него есть шанс… Но Дирк вспомнил блеск в глазах Людвига. Нет, такой блеск не оставляет и тени шанса.

– Что вы тут делаете среди ночи? – Крамер нахмурился, с одной стороны разыгрывая раздраженное удивление, с другой – не скрывая его неискренности. – Решили попрактиковаться в фортификации вместо сна? Похвальное стремление, рядовой Гербель. Раньше я не замечал у вас подобных стремлений. Очень похвально для солдата! Или же это дезертирство?.. – Особые лейтенантские нотки сделались вощеными, гладкими, вкрадчивыми. – Покинули ночью расположение части… Думаю, оберст выразит свое неудовольствие, узнав, что сразу четверо его солдат пойдут под трибунал, особенно в такое время, когда каждый штык на счету. Что, рядовой Гербель, вы хотите что-то сказать? Разрешаю обратиться.

– Господин лейтенант, – Людвиг повернулся к командиру лицом, ловко укрыв за корпусом руку с зажатым в ней ножом, – разрешите доложить. В расположение взвода ночью проник мертвец. Караульный его заметил, таящегося. Что-то выискивал, как нам показалось. Был взят нашим дозором с оружием в руках. Оказал сопротивление, вот, сломал бедняге Дикману руку, как можете видеть. Опасная тварь, посланная тоттмейстером с явно недоброжелательной целью…

– Этот? – Взгляд Крамера скользнул по Дирку короткой серой кривой, лишь немного остановившись в области живота. – Понятно. И как он оказался здесь? Это довольно далеко от расположения вашего взвода, рядовой Гербель. И удивительно близко к тому месту, где вы разделали предыдущего мертвеца.

«Вот как он нашел, – понял Дирк, – знал, где искать. Молодчина лейтенант. Видно, узнал, что я отправился к штальзаргам, но пропал на полпути и заволновался».

– Изволите видеть, господин лейтенант, – отрапортовал Людвиг, – приступили к полевому допросу. Нечисть ведь. Мы так думаем, наслан своим поганцем-тоттмейстером для ритуального убийства кого-то из офицеров.

– О.

– Всякому известно, у тоттмейстеров вся сила магильерская на крови зиждется. Им кровь свежая как нам воздух. Вот и рассылают своих тварей по ночам. Только за эту неделю из полка трое пропали…

– Этих троих я прикажу расстрелять лично, – сказал Крамер, когда их задержит первый же разъезд. – Ну и как, рассказал он вам что-то важное?

– Еще не успели приступить, господин лейтенант. Но у нас расскажет, не сомневайтесь.

– Я сомневаюсь только в том, рядовой Гербель, правильно ли я поступил, когда три месяца назад не отдал вас под трибунал за кражу и поножовщину. И пока сомнения не в вашу пользу. Отпустить мертвеца!

Сказано было негромко, но так веско, что дернулся даже привыкший держать себя в руках Людвиг. Эрнст тяжело дышал, глядя себе под ноги, явно не намереваясь вступать в щекотливый разговор с начальством. Артур баюкал свою руку, но делал это немного более усердно, чем человек, испытывающий настоящую боль. И только Пауль исподлобья глядел на лейтенанта, то и дело ощупывая свою развороченную челюсть. Услышав приказ, он издал какой-то неразборчивый выкрик, вмещающий в себя и злость и отчаянье.

– Что такое, Краузе? – Лейтенант повернулся к нему с великолепным удивлением на лице. – Вы изволили что-то сказать? Извините, не разобрал.

– Он… Мы желаем напомнить, – сказал за него Людвиг, в сдерживаемой ярости медленно тянущий слова, – господин оберст фон Мердер не далее как вчера изволил заметить, что тоттмейстерские мертвецы не являются ни военнослужащими, ни людьми в полном смысле этого слова. И их порча, даже если таковая воспоследует, не наказывается по всем военным законам.

Но Крамер не позволил сбить себя с толку.

– Вы видите тут господина оберста? – поинтересовался он. – Нет, господин оберст ведь не пытает пленных на рассвете, спрятавшись в разрушенном блиндаже. Зато тут есть я, рядовой Гербель, ваш командир. Который приказывает разрезать веревки и отпустить мертвеца в любом направлении.

И опять в темных глазах Людвига что-то скользнуло. Что-то едва видимое на поверхности, верткое. Что-то, отчего Дирку захотелось крикнуть Крамеру, чтобы предупредить. Но он благоразумно воздержался от крика. Лейтенант держится более чем уверенно, его командирский голос в сочетании с ядовитой иронией заставил этих головорезов потерять уверенность, стушеваться. Лучше не вступать в его партию, пока все не закончилось. О том, как все может закончиться, Дирк предпочитал не думать.

– Господин лейтенант… – голос Людвига уже не мог скрыть злости, залязгал, – отпустить эту падаль? Он же покойник, мертвец зловонный, убийца и адская погань. Отпустим мы его, так он этой же ночью горло кому-то перегрызет! Он не человек, господин лейтенант, но чудовище, которое человеком притворяется. И внутри у него, можете видеть, только труха да гниль… Урод он нечеловеческий, вот что. И вы к такому уроду доверие, значит, проявляете? Милость божескую? Отлично, господин лейтенант! Отлично!

Крамер смотрел на него холодно, продолжая слепить фонарем. Он тоже был на взводе. Тем труднее ему было казаться спокойным и даже насмешливым.

– Забавное дело, рядовой Гербель. Он, конечно, чудовище и выглядит соответствующе. Разлагающийся труп, и только. Но знаете, будь моя воля, всех вас, всех без исключения, я заменил бы на него. Не сожалея. Только из мертвецов и получаются настоящие солдаты. А вы не солдаты, вы свиное дерьмо, прилипшее к каскам. И смрад от вас куда больший.

Беззубый Пауль схватился за лопатку на бедре, но лейтенант был быстрее. Его револьвер крохотной темной птицей перечеркнул стремительно сереющее небо, уставившись дулом в лицо пехотинца. Потом переключился на Людвига. В руке он сидел уверенно, и рука эта была напряжена.

– Всем стоять на месте! – отчеканил Крамер. – Или, клянусь тоттмейстерскими портками, я отправлю вас служить в Чумной Легион быстрее, чем вы успеете сказать последнее слово.

Людвиг заворчал цепным псом, но ухмылки своей с лица не убрал. Напротив, попытался выглядеть прежним, развязным и расслабленным, даже немного благодушным.

– Значит, вот какие штучки, господин лейтенант?

– Отойти от мертвеца, рядовой. Пока свинцовая штучка не поселилась у вас в голове.

– Значит, прав был старик Краузе… Жалеете вы мертвецов, лейтенант. Носитесь с ними, как с детьми. Любовь у вас прямо-таки какая-то к мертвому мясу. И нечего меня револьвером пугать! Я в окопах побольше вашего сижу. Мне что револьвер ваш, что угрозы, до мягкого места. Нужен вам этот мертвец? Да забирайте его. – Людвиг показным жестом бросил свой нож в ящик к прочим инструментам. – Только без меня. Я к этой дряни и пальцем не прикоснусь. Тащите его куда хотите, хоть в койку. Я-то понимаю, что вы это не от доброты душевной делаете…

– А отчего, рядовой Гербель? – спросил Крамер, изучая лицо Людвига через прицел револьвера.

– Оттого, что вы и сами мертвец. Покойник вы, вот что я скажу. Душа у вас покойника! Померли вы давно как человек, лейтенант, разве что сердце все еще бьется. А внутри такая же рухлядь, как у этой куклы. Померли, да похоронить вас забыли. Вот вы и ходите по земле, как неупокоенный… Все в самое пекло лезете, чтобы башку прострелили, в самые круги ада. Оттого вам мертвецы и милы. Ворон – он всегда другого ворона чует…

– Вон, – тихо сказал лейтенант и шевельнул стволом револьвера. – Еще слово, и я выстрелю. Отойдите от мертвеца.

Людвиг послушно замолчал и сделал шаг в сторону. Даже слишком послушно. Все это время он не терял уверенности, даже на Крамера смотрел с выражением какого-то затаенного превосходства. И тени в его глазах все так же копошились под поверхностью, лишь изредка выдавая себя.

Крамер подошел к Дирку, предусмотрительно встав вполоборота к Людвигу и не выпуская револьвера. Ему не единожды приходилось конвоировать разоруженных французов, и он не понаслышке знал, как следует себя держать.

– Осторожно, – сказал ему Дирк тихо, так, чтобы услышал только лейтенант, – эти ребята – прирожденные шакалы.

– И так же трусливы, как шакалы. Я их не один год знаю. Страх и подлость. Боже, ваши внутренности…

– Не обращайте внимания, Генрих, они не доставляют мне неудобств. Хотя выглядит, наверное, неприятнейшим образом.

– Мне приходилось хоронить после боя покойников, которые выглядели лучше вашего.

– Брюннер легко заштопает меня, ему не впервой.

– Тогда потерпите еще минуту. Срежу вас с этого приспособления.

Лейтенант Крамер вытащил складной нож и стал резать веревку, которая стягивала руки Дирка. Это давалось ему с трудом, плотные, покрытые дегтем волокна неохотно поддавались даже острой стали. Лезвие скрипело, понемногу въедаясь в путы. Но Дирк смотрел не на него, а на четыре замершие за спиной лейтенанта фигуры.

Нельзя было оставлять их здесь, нельзя было показывать спину. Трусливые хищники пьянеют от безнаказанности и смелеют, оказавшись в безвыходном положении. Возможно, лейтенант считал, что достаточно хорошо их знает. Может, он не видел тех теней в глазах Людвига, которые рассмотрел вблизи Дирк. Или считал, что его уверенность станет тем препятствием, которое окажется им не по зубам.

Дирк наблюдал за Людвигом, но тот держался спокойно, даже улыбался, как если бы перед его глазами разыгрывалась какая-нибудь непритязательная комедия из репертуара фронтового театра.

Это и было ошибкой. Нельзя отвлекаться на одного хищника, когда целая стая следит за тобой. Дирк ожидал, что Людвиг потянется к оружию, и был готов предупредить об этом Крамера, а тот держал револьвер наготове. Но Людвиг не сделал ничего подобного. Он был старым, тертым в траншеях фронтовиком. Вместо этого он просто кивнул кому-то.

Пауль стоял за спиной Крамера, почти невидимый с места Дирка. Поэтому, когда пехотинец шагнул вперед, только выросшая на бетонном полу тень подсказала Дирку, что что-то происходит. Что-то, что Дирк заметил слишком поздно.

– Обернись! – крикнул он, и лейтенант Крамер, мгновенно поняв, стал разворачиваться, пытаясь направить револьвер в сторону опасности.

Но даже его отменная реакция в этот раз не помогла ему. Удар палицы пришелся лейтенанту в плечо, скользнул по нему и обрушился на голову. Не успей Крамер немного прикрыться рукой, этот удар мог бы проломить ему висок. Но и без того заключенной в нем силы хватило, чтобы заставить сознание лейтенанта на какое-то мгновение померкнуть.

Крамер, так и не успев поднять револьвера, стал заваливаться на бок, приседая на ставших вдруг ватными ногах.

Этого и ждал Людвиг. Одним гибким движением он вдруг оказался возле падающего лейтенанта, поднырнул под заваливающееся тело, коротко взмахнул рукой… Дирк закричал, хотя предупреждать уже было поздно. Падение лейтенанта приостановилось, словно что-то вдруг поддержало его. Но это не помогло ему, напротив, он почему-то выронил сперва нож, потом пистолет, непослушными пальцами пытаясь нащупать вокруг себя что-то, за что можно удержаться. Когда он открыл рот, из него с хлюпающим звуком ударил маленький кровяной фонтан, оставшийся на губах и подбородке грязно-карминовым следом.

– Сами виноваты… – сказал Людвиг, осторожно обхвативший лейтенанта сзади и удерживающий его от падения. – Кто за мертвецом пойдет, тот и сам мертв, как кобыла дохлая. Всякий знает. Живые люди за мертвецами не ходят. Уж извините, лейтенант. Якшались вы со смертью, да жизни не поняли. А теперь… Эх. Зла на вас не держим. Ступайте себе с Богом.

Крамер выпучил глаза, пытаясь сделать вдох, но его легкие лишь хрипели порванными мехами, судорожно сокращаясь в груди. Челюсть несколько раз дернулась, губы задрожали, как если бы он собирался зарыдать.

Людвиг выпустил его, позволив Крамеру упасть. Из серой лейтенантской спины, обтянутой форменным сукном, выскочил грубый плотницкий нож, роняющий на бетон густые тягучие капли.

– Все потому, что против людей пошли, – сказал Людвиг почти мягко. Нож он брезгливо отбросил в сторону. – Живые против мертвых, какой уж здесь разговор…

– Ему теперь получше, – пробормотал Эрнст, косясь на беззвучно подергивающееся на полу тело в форме. – Теперь в компании со своими мертвецами будет. Туда и дорога. Верно же? Сам выбрал, сам и ступай. А людей нечего трогать. Подстилка тоттмейстерская.

– Это же офицер… – Один только Артур, забыв про свою руку, глядел на Крамера с ужасом. – Людвиг! Ты соображаешь, что натворил? Нас же расстреляют на месте! Трибунал…

– Не по нашу душу трибунал, – отрезал Людвиг. – За что нас-то к трибуналу? Вы вспомните, как все было. Лейтенант Крамер, мир его праху, приказал нам ночью идти с ним в дозор, мол, шум какой-то в заброшенных укреплениях услышали. Мы и пошли. Обнаружили мертвеца, который внезапно ковырнул нашего офицерика ножом, а сам сбежал. Пытались его догнать, да куда там… Вот труп офицерский, а вот четыре свидетеля.

– Мертвяка тогда придется схоронить хорошо… Вроде как сбежал, не нашли.

– И схороним. Тут недалеко суглинок есть мягкий, лопатками за десять минут успеем. Даже крысы не отыщут. Хотя и для них можем пару гостинцев оставить… Как думаешь, будут жрать эту тухлятину? Я бы на их месте не позарился…

Крамер лежал на боку, подтянув ноги к животу, и едва заметно вздрагивал. Дирк видел его лицо, ставшее серым, как бетон, на котором лежал лейтенант. И даже кровь, текущая по подбородку, уже казалась не карминовой, а серой, как свинец. Жизнь уходила с лица, как отступает волна в момент отлива, оставляя за собой бесцветное песчаное дно. Только глаза еще жили на этом лице, веки трепетали, а расширившиеся зрачки уставились на Дирка. Видели ли они что-нибудь? Или Госпожа в своей милости уже набросила на них непроглядную вуаль?..

«Я ничего не чувствую. – Мысль эта соткалась узловатой черной нитью из многих других. – Он был моим другом, и сейчас он умирает. А я смотрю, как он хрипит, лежа у моих ног, и не ощущаю ничего, кроме досады, потому что я мертв, а мертвецы не имеют чувств».

Но под этой мыслью колыхнулось что-то другое, до поры невидимое, но занимающее в его сознании какой-то объем. И чем реже дышал лейтенант Крамер, тем больше разрасталось это ощущение, для которого Дирк не знал названия. Оно пронизывало изнутри, колючей паутиной инея разрастаясь в некротизированных клетках мозга, и даже окружающий мир сквозь линзы этого ощущения явил свое иное обличье: стал плоским, обрел новые оттенки серого, отдалился. Все, что в нем происходило, Дирк теперь воспринимал через новый фильтр, отстраненно, как происходящее за едва прозрачным и очень толстым, стеклом. Он словно надел враз запотевшую газовую маску, приглушившую привычные тона и звуки и затянувшую его в свой маленький, пахнущий горячей резиной, гарью и копотью мирок.

Дирк рванул веревки, растягивающие его. Они были натянуты туго, как струны, чтобы не дать ему возможности использовать инерцию. Каждая хорошо просмолена и достаточно прочна, чтобы вытянуть из самого глубокого фландрийского болота трехтонный грузовик. Он услышал, как заскрипели его кости, как застонал где-то в глубине остывающей души тонкий голос, эхо прежнего инстинкта самосохранения, предупреждающий о том, что даже тело мертвеца не всесильно.

– Куда?! Смотри, как пляшет!

– Говорил же, жилы перерезать…

– Не дергайся, падаль!

– Людвиг, да ткни его…

– В аду напляшется!..

Дирк рванул еще раз. Кажется, его живот лопнул, издав протяжный вздох, как испустивший дух барабан полкового оркестра. Что-то вновь посыпалось возле его ног, что-то податливое и мягкое оплело бедра, повиснув мягкой виноградной кистью. Что-то кричал человек с ножом в руке, черты которого вдруг смазались, сделав его совершенно неотличимым от прочих.

Дирк рванул еще раз. Показалось ему или гудящая от напряжения веревка издала звук другого тона, как бы неохотно уступив его безумному натиску? Крамер успел немного подпилить ее, но хватит ли этого, чтобы разорвать ее? Или его кости прежде вылетят из суставов, а мышцы разорвутся, не выдержав усилия?

Людвиг, подобравшись ближе, поспешно ткнул его ножом, но в эту минуту тому изменила выдержка, и лезвие, направленное «Висельнику» под мышку, бессильно звякнуло по ребрам, оставив бесформенный лоскут кожи свисать с груди.

Дирк рванул еще раз. Пока Крамер жив, есть шанс. В расположении полка должен быть лебенсмейстер. Дотащить Крамера, и магильер сможет остановить кровотечение. Лейтенант сделан не из песочного теста, сколько лет под пулями провел, должен вытянуть…

«Не забирай его, Госпожа, – попросил Дирк серую бездну, закачавшуюся под ним. – Ему еще рано служить тебе. Дай ему время. Дай мне время».

Дирк рванул…

Сперва ему показалось, что небо лопнуло и обрушилось на него вперемешку с бетонной крошкой потолка. Потом он понял, что лежит на полу: руки связаны между собой обрывком веревки, еще один обрывок удерживает ноги, но в его силах подняться. Он поднялся, опершись коленом о пол, едва не поскользнувшись на ворохе каких-то влажных тряпок, разбросанных вокруг. Из его живота свисала гирлянда засохших багровых цветов, но Дирк знал, что сейчас не должен обращать на это внимания.

Человек, стоявший возле него, схватил Дирка за волосы, в другой его руке мелькнуло что-то продолговатое, блеснувшее в жидких рассветных лучах маслянисто-серым. Дирк не помнил его имени, но знал, что этот человек стоит между ним и тем, что ему нужно сделать. Значит, он был лишним. Лишний человек успел ткнуть его чем-то твердым под ключицу, но больше не успел ничего. Дирк перекинул через его тощую шею сцепленные веревкой руки. И сжал изо всех сил локтями податливо хрустнувшую грудную клетку. Человек закричал, но крик этот был коротким и булькающим. Не крик, а стон сломанной вещи, механический, сухой. Плоть, которую он сжимал, стала мертвой плотью, и Дирк выпустил ее, еще дергающуюся, на землю, где она задрожала бесформенным комом. Предмет в ее руке звякнул металлом, ударившись о бетон. Дирк подхватил его и вонзил в стягивающий запястья узел.

Этот новый мир был прост и понятен, в нем тело действовало самостоятельно, не нуждаясь в сложных и путаных приказах мозга. Тело было умным и опытным, оно не тратило времени на сомнения.

«Моторные рефлексы, – подумал кто-то в глубине этого тела, и Дирк вспомнил, что у него есть сознание. – Моторные рефлексы, и ничего более…»

Что-то ткнулось ему в бок с такой силой, что задребезжали ребра и тяжело хрустнуло в груди. Еще один человек, выше и шире в плечах предыдущего, замахнулся короткой тяжелой дубинкой для нового удара. Парировать удар рукой было бесполезно, его силы было достаточно, чтобы сломать хрупкую кость. Поэтому Дирк сделал то, что подсказывало его тело. Захватил горсть влажных лоскутов с пола и швырнул их в лицо нападавшему. Тот закричал, теряя дыхание, его собственное тело, изготовившееся к удару, вынесшее вперед плечо, чтобы компенсировать нагрузку, оказалось не готово к этому. Пошатнулось, вслед за дыханием теряя и равновесие. Когда оно упало, Дирк протянул руку и схватил его за щиколотку. Его руки все еще были стянуты веревкой, но сейчас это ему не мешало. Он просто подтянул того за ногу ближе к себе.

– Артур! Пауль! Держите… Руку! Господи, он же… Господи! Пауль! Па…

Не разъединяя рук, Дирк обрушил на него удар сверху. Человек оказался неожиданно ловок, в последний момент он попытался извернуться, оттого удар пришелся не в грудь и голову, а ниже. Но вложенной в него силы оказалось достаточно, чтобы человеческий визг сменился влажной булькающей тишиной. Живот лопнул, как наполненная водой старая грелка, расплескав вокруг свое содержимое. Человек слепо шарил вокруг себя, словно пытаясь найти что-то оброненное. Может, он пытался нащупать жизнь, которая сейчас крохотным мотыльком выбиралась из его развороченного тела, чтобы, забравшись на лицо, осветить его последним взмахом серебристых крыльев и упорхнуть в холодный рассвет. Дирк не стал за этим наблюдать. Человек и его жизнь уже не представляли для него интереса.

С веревкой он справился удивительно легко. Узел распался, едва лишь он нажал на рукоять ножа. Немногим дольше пришлось повозиться с ногами, но и это не заняло много времени. Движения были удивительно легки. Будто в этом сером мире не существовало сопротивления воздуха, как не существовало и самого воздуха.

Крамер. Он должен заняться Крамером. Это была единственная мысль, оставшаяся у него. Спасти Крамера. Отнести его в безопасное место. Туда, где до него не дотянется Госпожа. Если в этом сером мире существует подобное место.

Какой-то человек попытался поднять с пола револьвер. Одна рука висела у него на груди, оттого человек двигался неуклюже и медленно. В этом действии была угроза, которую Дирк ощущал дуновением сквозняка. Угрозу нужно устранить, если он хочет спасти Крамера.

Угроза была устранена.

Человек успел поднять револьвер, но времени, чтобы прицелиться, у него уже не оставалось. Оружие выбросило короткий сухой язычок пламени, пробивший в сером мире крохотную оранжевую дыру, пуля прыснула бетонными осколками где-то позади Дирка. Он взял стрелка за кисть, сжимавшую оружие, и одним небрежным движением превратил их в одно целое. Плоть смешалась с металлом, породив что-то бесформенное. Человек завизжал, тонко, как крыса, которой перебили хвост. Он больше не представлял опасности для Дирка. Но оставлять его за спиной было нельзя. «Эти ребята – прирожденные шакалы», – сказал чей-то голос, глубокий и незнакомый. Тело Дирка поняло, чего хочет голос.

В конце концов, тот не просил ничего сложного.

Прижатый к стене, человек успел лишь коротко вскрикнуть – перед тем, как нагрузка на его череп стала критической, превысив заложенный природой запас прочности костей. Крик оборвался тонкой удивленной нотой, которую почти заглушил последовавший хруст, влажный, как звук раздавленного яблока. Тело беззвучно шлепнулось на пол, оно не жаловалось и не кричало, ведь все его страхи и последние мысли остались на стене широкой слизкой полосой.

Крамер.

Надо вытащить его.

Хрупкое человеческое тело может не выдержать, оно не предназначено для подобного. Дирк знал, что успеет. Он будет двигаться так быстро, как может. Он отнесет Крамера туда, где тому окажут помощь прежде, чем дыхание прервется.

Кто-то попытался проскочить наружу мимо Дирка, и эта попытка скорее была продиктована отчаянием, чем здравым смыслом. Дирк поймал человека за шею и приподнял. Лицо показалось ему смутно знакомым: перекошенная набок челюсть, лопнувшие губы, испуганный взгляд, мечущийся из стороны в сторону.

– Стой! Повавувта… Я вэ… Гкхх-х-х… Ме… Кхх-х-х… Не надо. Я никому…

Дирк заглянул ему в лицо и увидел, как глаза делаются белесыми от ужаса и понимания. Что видел этот человек в последнюю минуту? Окровавленного мертвеца, вперившего в него немигающий взгляд, или тень Госпожи, чей холод обжег изнутри кости?.. Дирк разорвал его пополам, на две неравные части, упавшие рядом друг с другом деталями причудливой головоломки.

Надо найти Крамера. В сером мире, окружающем Дирка, только это имело значение.

И он нашел его.

Крамер лежал на прежнем месте, свернувшись и уткнув лицо в землю. Заляпанной кровью рукой Дирк осторожно, чтобы не причинить лишней боли, приподнял его голову, одновременно пытаясь нащупать пульс на яремной вене. Липкая лужа, в которой лежал лейтенант, не только выглядела свинцовой, она и на ощупь казалась тонким слоем расплавленного, еще теплого металла.

– Держитесь, – прошептал лейтенанту Дирк, переворачивая его. Еще секунду назад он не помнил слов человеческого языка, но они сами пришли к нему, свившись в цепочку, которая должна была иметь какой-то смысл. – Рана не такая и серьезная. У нас бы такую даже не заметили. Брюннер называет такие царапинами. Сейчас оттащу вас в госпиталь. Настоящий, для людей, где не сшивают сапожной дратвой. Смотрите, и кровотечение остановилось.

Лейтенант Крамер не отвечал, он привалился лицом к руке Дирка – то ли был слишком слаб, то ли потерял сознание. Слишком много вылилось из него теплой жидкости, которая поддерживала его слабое тело в жизнеспособном состоянии.

– Лейтенант!

Ответа не было. У Дирка отчего-то защемило под сердцем, там, где ковырялся ножом мертвый Людвиг. Подозрение, тяжелое и тревожно вибрирующее, как танковая гусеница, оставило на его мыслях нестираемый глубокий отпечаток.

– Лейтенант!

Дирк повернул к себе лицо упрямо молчащего Крамера. И вздрогнул, едва не выронив тело, которое неожиданно стало весить ужасающе много. С застывшего бескровного лица, равнодушного и сухого, на него смотрели глаза лейтенанта Крамера.

Равнодушные, немигающие, пустые.

К штабному блиндажу первого взвода Дирк добрался лишь спустя час.

Рассвет, долго вызревавший в серой плоти мертвого неба, наконец лопнул кровавой язвой солнца, окрасив траншеи розовым и желтым. Дирк шел пошатываясь, хотя груз, который он держал на плече, не был тяжел для мертвеца. Собственное его тело выглядело весьма жалким образом, и, окажись тут Брюннер, интендант пришел бы в ужас. Распоротый живот шлепал открытой раной, точно глотая воздух жадным ртом, развороченные дыры в груди казались чьими-то чудовищными глазами. Часовые «сердец» Йонера при виде Дирка не произносили ни слова, лишь покорно уступали дорогу, долго провожая взглядом. Если бы он попросил их помощи, они бы не отказали. Но сейчас Дирку нужна была помощь лишь одного человека.

Возле блиндажа он наткнулся на Зейделя, распекавшего своих подчиненных. Увидев Дирка с его ношей, лейтенант управления переменился лицом и выпучил глаза.

– Унтер-офицер Корф! В каком состоянии вы позволяете себе являться во временный штаб роты! Вы… Это омерзительно. И что… О великий Боже. Куда вы его тащите?

– Мне нужен мейстер, – хрипло сказал Дирк, опуская свою ношу наземь.

– Тоттмейстер Бергер занят. И уж конечно, он не будет заниматься подобным… подобными…

Но Дирк чувствовал мейстера, а мейстер чувствовал его. Бронированная дверь блиндажа отворилась спустя несколько секунд.

Тоттмейстер Бергер, вышедший наружу, выглядел уставшим, как после долгой болезни, складки на его лице казались десятками тонких застарелых шрамов, а мешки под глазами свидетельствовали о том, что он не успел выспаться.

– Все в порядке, лейтенант. Унтер Корф? Вы выглядите странно.

– Французские лазутчики, – сказал Дирк. – Наткнулся во время обхода. Опасность устранена собственными силами.

– А это?..

– Это лейтенант Крамер, мейстер. Он погиб в бою, помогая мне.

– Насколько я могу судить по форме, он из двести четырнадцатого полка, – сдержанно произнес тоттмейстер Бергер, разглядывая обвисшее тело в сером сукне.

– Так точно, мейстер.

– Почему же вы принесли его ко мне?

– Я полагаю, лейтенант Крамер готов вступить в Чумной Легион.

– Вот как? – Взгляд тоттмейстера Бергера, черный, бездонный, впитал в себя Дирка вместе со всеми его мыслями и несвежими внутренностями. – Нам в Легионе всегда нужны подготовленные кадры. Но я не имею права зачислить его в Чумной Легион при отсутствии соответствующего прошения, составленного при жизни. У него было прошение?

Дирк смотрел на лицо Крамера, лежащего на земле. Теперь, при свете солнца, тело лейтенанта перед штабом выглядело каким-то скомканным, неуместным, даже жалким, как мешок с грязным бельем, брошенный каким-то зазевавшимся солдатом.

– Унтер-офицер Корф! – Тоттмейстер Бергер немного повысил голос. – У этого покойника было прошение о зачислении его в Чумной Легион?

– Так точно, мейстер.

– Где же оно?

Тоттмейстер Бергер не приказал обыскать тело лейтенанта. Наверное, оттого, что не хуже самого Дирка понимал тщетность каких бы то ни было обысков.

– Он составил его незадолго перед смертью. Однако оно было утеряно во время боя.

– То есть вы, унтер, лично видели прошение и гарантируете это?

Вопрос, заданный безразличным тоном, мог быть предупреждением, а мог быть и насмешкой. Лицо тоттмейстера Бергера было непроницаемо, как задраенный танковый люк. Он молча ждал ответа, и Дирку пришлось найти в себе этот ответ:

– Я подтверждаю это, мейстер. Я видел прошение собственными глазами и готов засвидетельствовать это.

– Принимаю, унтер. Конечно, вы хотите зачислить его в свой взвод?

– Если это возможно.

– Тогда ответственность за его дальнейшее существование и подавно будет лежать на вас. Но вас, кажется, это не пугает?

– Не пугает, мейстер. Меня уже давно ничего не пугает.

– Это правильно, – тоттмейстер Бергер удовлетворенно кивнул, черные глаза сверкнули, ковырнув податливую начинку души, – пугливых среди «Веселых Висельников» никогда не водилось. А слугам Госпожи бояться нечего. Начнем прямо сейчас. И передайте унтеру Йонеру, чтобы выделил несколько человек в похоронную команду. Надо закопать ваших французов поглубже, пока не испортились. Поглубже и… подальше отсюда. Вместе с инструментами.

Тоттмейстер Бергер поднял руки и коротким движением встряхнул кисти.

Тело лейтенанта Крамера вздрогнуло.

Глава 7

Мне иногда приходилось видеть, как живые изображают мертвых, как правило, на киноэкране, и выглядело это обычно довольно комично. Но чтоб мертвый изображал живого?.. Я попросил у Альфреда бинокль и сам стал смотреть, пытаясь понять, что привело в ужас нашего корректировщика. На высокой ели в ста метрах от нашей батареи висел мертвец, заброшенный туда разрывом тяжелого снаряда. Не имеющий видимых повреждений, под порывами ветра он крутился во все стороны, при этом создавалось впечатление, будто он приветливо машет всем нам руками. Мертвец изображал живого. Это зрелище произвело на обслугу батареи самое скверное впечатление, но мы с Альфредом хохотали как умалишенные.

Штефан Холлман, «Боги грома»

Брюннер работал сосредоточенно, не спеша, как работает всякий профессионал, знающий цену своему труду. Но это не мешало ему разговаривать.

– Расстраиваете вы меня, унтер, ох и расстраиваете, – бормотал он, близоруко щурясь, чтобы вдеть нитку в длинную крючковатую иглу. – Только недавно руку вам чинил, и вот на тебе, выпотрошили, как бычка на бойне. Не много ли вы позволили этим лазутчикам? Все потроха наружу, как изволите видеть. И грудь изрезана… Они хотели вас убить или просто изучали анатомию?

– Соберите меня, чтобы все держалось в куче, – сказал Дирк, едва заметно морщась от прикосновений интенданта, деловитых, но липких. – Не хочу быть развалиной.

– На ваши боевые качества этот ремонт никак не повлияет, – заверил его Брюннер. – Несколько костей выщерблены, пара переломов ребер, но пострадали преимущественно мягкие ткани. Господи, они что, вертели вас на штыке, как карусель?..

– Что-то вроде того, господин фельдфебель.

Брюннер проворчал что-то неодобрительное. В жестяном тазике у его ног в мутном растворе карболки плавали, подобно ленивым медузам, серые, сизые и алые клочья вперемешку с какими-то серыми комками. Туда Дирк старался не смотреть, но предательские глаза всякий раз тянулись туда, как язык тянется к ноющему зубу. На соседнем столе лежали уже побывавшие в работе инструменты: изогнутые крючья, лопаточки и щипцы, покрытые серым налетом. Вспоминая их прикосновение, Дирк ощущал, как желудок смрадной жабой раздувается под самым горлом. Ощущение было тем неприятнее, что собственный желудок он мог видеть плавающим в тазу.

Ловкими быстрыми движениями Брюннер принялся зашивать живот. Вычищенные края раны легко сходились под его пальцами, стежки проворно выравнивали их.

– Льняную нить на вас трачу, последнюю… Думаете, найду я здесь еще льняную нить? Как бы не так. Скоро шить солдатскими шнурками придется. Уж не знаю, как обернусь, когда снова в бой пойдете. Пойду к тоттмейстеру и скажу – карайте меня по своей магильерской воле, а работать так я не могу. Сами работайте! Вот погляжу, как он шнурками…

– Говорят, скоро наступление, – осторожно сказал Дирк.

Несмотря на то что Брюннер служил по интендантской части и формально не был вхож в штаб роты, все новости так или иначе слетались к нему, в отвратительно пахнущее логово, как мухи слетаются на свежий труп. Дирк никогда не мог понять, как это происходит, ведь тоттмейстер Бергер едва ли посвящал Брюннера в свои планы. Однако информированность последнего всегда была выдающейся, а в отдельных вопросах – даже феноменальной.

– Это уж будьте уверены, – Брюннер придирчиво осмотрел неровный стежок на животе Дирка, разгладил пальцем, – крысы никогда просто так в одно место не стекаются.

– Крысы? Что за крысы?

– А такие крысы, – Брюннер ловко просунул обратно иглу, распуская негодный стежок, – которые запах за сто километров чуют. Или вы еще не знаете?

– Вероятно, не знаю. У меня хватало забот сегодня.

Он и в самом деле потратил не один час, занимаясь делами взвода, прежде чем пришел к интенданту. В каждом отделении находилось дело для него. Кого-то отчитать, кого-то приободрить, другого научить… Хлопоты были мелкие, но отнимающие порядочно времени. В сущности, со всем этим могли справиться Клейн, Тоттлебен или Карл-Йохан, во многом разбиравшиеся в подобных мелочах лучше своего командира, так же как опытный токарь лучше знает детали своего станка и его капризы, чем начальник фабрики. Но Дирк взялся всякое поручение контролировать лично, добиваясь особенного, зачастую даже не требующегося качества.

Он заставил Фриша начистить винтовку до такой степени, что ее блеск мог привлекать внимание вражеских дирижаблей. Лично прочитал Варге целую лекцию о положениях караульной службы. Устроил разнос Риттеру за оторванную пуговицу. В течение получаса заставил все третье отделение маршировать, добиваясь такой слаженности, как если бы тому предстояло пройтись на параде перед лицом самого кайзера.

Ефрейторы покорно терпели его присутствие, ничем не выражая своего недовольства этой внезапной муштрой, рядовые за его спиной крутили у виска пальцем. Разнесся даже слух, что французские лазутчики, с которыми дрался унтер-офицер Корф этой ночью, метким выстрелом серьезно повредили ему голову. На слухи Дирк внимания не обращал. Каждый офицер должен быть иногда въедлив до остервенения, чтобы отряд не распускался. Даже самый добрый отец иногда должен браться за ремень. Не для того, чтобы причинить боль любимому отпрыску, а для того, чтобы тот всегда помнил об этой возможности.

В то же время Дирк отдавал себе отчет в том, что вовсе не командирский долг заставил его провести столько времени среди подчиненных. Глупо лгать самому себе, особенно когда ложь эта сочится крупными каплями, как вода из поврежденного кожуха водяного охлаждения. Он просто не хотел возвращаться в штабной блиндаж «листьев» и искал всякую удобную причину, чтобы этого не делать. Там, в блиндаже, на импровизированной лежанке из куска брезента, лежал вытянувшийся бледный Крамер.

Мертвый Крамер. Который скоро откроет затуманенные глаза.

– Так что за крысы? – спросил Дирк у Брюннера.

Фельдфебель усмехнулся, не отрываясь от работы. Руки его сновали с удивительным проворством, говорил он или же молчал.

– Вы, наверное, не знаете… Вполне понимаю. Тоттмейстер Бергер вряд ли хочет, чтобы новость расползлась окрест. Такие новости – они, знаете ли, похлеще чумы будут. Чума, хе-хе… Каламбур, можно сказать. Только пахнет от него, как от… Что? Да, конечно. Гости к нам прибыли, господин унтер. Так-то. На «Мариенвагене», дюжина душ. Не видали? Ну еще бы, такие в дверь не позвонят… Напротив, укрылись где-то в тылу и ведут себя тихо, как мышки под полом. Кстати, даже домашние мыши не такие уж невинные зверушки, как многим кажется. Кто-то думает, что они годны только мешки точить да свечи грызть, а на деле… Был у меня один покойничек пару лет назад, смертельно раненный в бою за какую-то деревеньку. Оставили его сослуживцы в домике, да не заметили, что мыши там так и шныряют. А потом, когда тоттмейстер за какой-то надобностью этого бедолагу поднял… Смех и грех, сточили, как головку сыра. Не солдат, а пугало, мяса на костях одни остатки, глаза нет, да и от лица мало что осталось. Я так тоттмейстеру и сказал, мол, делайте с ним что хотите, а я умываю руки. Господин Бергер, спасибо ему, вошел в положение. Сказал: «От такого, пожалуй, больше вреда будет, чем пользы» – и отправил его обратно…

– И что за гости прибыли к нам?

– Гости?

– Двенадцать душ на «Мариенвагене», – напомнил Дирк.

– О, простите, унтер. Впору самому себе голову конопатить, чтобы мысли не выскакивали… Тоттмейстеры. Можете поверить? Дюжина тоттмейстеров. Молодые, кажется, но точно не скажу, я их только мельком видал. Все по форме, в разных чинах. Но точь-в-точь как господин Бергер. Такой, знаете, взгляд особенный… Вроде и заденет мимоходом, а ощущение, как будто бебутом поперек груди полоснули.

– Двенадцать тоттмейстеров… Верно вы говорите, господин интендант, странные гости.

– Господин Бергер в узком кругу изволил выразиться, что это циркулярная комиссия Ордена вроде как полевая инспекция. Да только что ж это за инспекция такая, которая на линию фронта катит, да еще и таким числом? Нет, господа магильеры нигде просто так не возникают, а если возникают, знать, есть тому резон.

Дирка пробрало до костей промозглым липким, как прикосновение чужих пальцев, холодом. Целый отряд тоттмейстеров. Двенадцать посыльных Госпожи.

И все вдруг явились инспектировать «Веселых Висельников»?

– А мертвецы при них есть, не знаете?

– Если и есть, то самая малость. Обслуга, не более того.

Брюннер закончил свою сложную работу и, аккуратно перехватив шов специальным узлом, обрезал нить.

– Славно вышло, – удовлетворенно заметил он, проглаживая узкую вертикальную полосу на впалом животе Дирка. – Как фаршированный гусь, если позволите заметить. Внутри не болтается?

Дирк встал со скамьи и сделал несколько нерешительных шагов, прижав руки к животу. Под тонкой, как пергаментная бумага, кожей что-то едва заметно шевелилось, ударяясь о ребра. Как если бы он съел несколько увесистых, но мягких свертка.

– Терпимо. Спасибо вам за труды, господин фельдфебель.

– А, ерунда. На совесть сработано, долго прослужит. Если на бегу будете чувствовать неловкость, только скажите, я грузики поменяю немного, чтобы центр тяжести, значит, того…

– Значит, скоро быть наступлению?

– Не сомневайтесь. Говорю же, крысы сами по себе никогда не стекаются. Вернейший знак, который каждый фронтовик знает, – если объявились эти твари, значит, скоро накроют им стол. А вопросов стратегии я не касаюсь, какой из меня стратег? Это господин оберст пусть карандашами по карте рисует, мое дело скорняжье…

Дирк еще раз поблагодарил интенданта и, одевшись, вышел из смердящей мастерской. При выходе его ждал Штейн, неумело отдавший честь и доложивший, что присутствие господина унтера очень ожидается в штабе «листьев», о чем считает своим долгом сообщить ему ефрейтор Тоттлебен.

Сообщение было выражено расплывчато, но Дирк понял его смысл и мысленно вздохнул. Конечно, никто из подчиненных не вправе требовать его присутствия в штабе, в любой момент он может сослаться на служебную необходимость и убыть в любом направлении, хоть бы и в расположение первого взвода. Но Дирк знал, что не сделает ничего подобного. Нельзя вечно убегать по открытому полю, когда твоя спина ощущает колючую окружность снайперского прицела, нельзя и убегать бесконечно от проблем. Но бывают такие проблемы, по сравнению с которыми даже сотня вооруженных до зубов французских гренадер может показаться сиюминутной досадной мелочью.

– Иду немедленно, – сказал он Штейну. – Передайте ефрейтору Тоттлебену.

Тоттлебен сам встретил его на подходе к блиндажу. И Дирку не показалось странным, что тот старается держаться снаружи.

– Пришел в себя? – в лоб спросил Дирк.

– Так точно, господин унтер. Около часа назад.

– Что-то спрашивал?

– Пытался. Но я сделал вид, что очень занят, сказал ждать вас. Ходить он еще толком не может, слабость…

– Так всегда бывает. Мертвое тело оживает постепенно. Какая-то там перестройка нервной и мышечной ткани, последствия трупного окоченения…

– Я знаю, господин унтер, – вежливо кивнул Тоттлебен.

Конечно, он знал. Он тоже прошел через это. Как и любой другой мертвец Чумного Легиона. Дирк помнил и собственные ощущения, хотя предпочел бы их навсегда забыть. Голова в такой момент кажется хрустальной пепельницей, заполненной зловонным табачным пеплом, а тело – сделанным из сырого холодного бетона. Сильная апатия, головокружения, затрудненная ориентация. В таком состоянии человек не сразу понимает, кто он и где находится, куда уж ему понять, что с ним произошло.

– Я могу присутствовать при вашем разговоре, – тактично сказал Тоттлебен, – на тот случай, если господин лейте… простите, рядовой Крамер неоднозначно воспримет новость о своем новом назначении.

– Нет, не стоит. Справлюсь сам. Он выдержит.

– Хорошо, господин унтер.

В блиндаж Дирк спустился с тяжелым сердцем. Пусть даже сердце это было давно холодным и лишь понапрасну занимало место в грудной клетке. Крамер был там – сидел на брезенте, уставившись неподвижным взглядом в стену. Но на звук хлопнувшей двери обернулся тут же, значит, рефлексы понемногу восстанавливались. В этом отношении везло не всем. Иные поднятые тоттмейстерами мертвецы оставались сомнамбулами, едва реагирующими на окружающий мир. Мертвое тело и мертвый разум не лучшее сочетание. Таких отправляли обратно, в Чумном Легионе для них работы не было.

– Это вы! – Крамер не мог скрыть облегчения. Он выглядел слабым, осунувшимся, черты лица неуловимо изменились; тем сильнее резанула по нервам его искренняя радость. – Я был уверен, что вы придете, приятель!

Рукопожатие у него было вялым, пальцы еще плохо слушались. Пройдет еще несколько дней, прежде чем они обретут способность рвать сталь, точно паклю.

– Куда бы я делся? – Дирк улыбнулся. Улыбка получилась неправильной, фальшивой, как позолота на медалях. Она бы выдала его с головой, если бы лейтенант мог позволить себе внимательность. – Как самочувствие?

– Как будто по мне несколько раз проехались танком… Муть в голове, во рту сухо… У вас не найдется спирта? Думаю, глоток разведенного спирта вернет меня к жизни.

– Я спрошу у денщика, – пообещал Дирк. – Вам скоро станет лучше, уверяю.

– Конечно. Я скоро приду в себя. Просто надо… собраться с мыслями. Я крепкий, фронтовая косточка. – Крамер засмеялся, и этот каркающий тяжелый смех хромой вороной заметался между каменными стенами, ища выход. – Помните, как меня разделали во время штурма?.. Через пару часов уже был в форме. Но где меня так? Кажется, память меня подводит. Что, меня опять саданули кастетом? Чертовы французы, дерутся в рукопашной, как у себя в пивной… Хотя странно, голова не болит.

– Она в порядке, – кратко сказал Дирк.

Он намеренно молчал, хотя это молчание и было мучительным, как затянувшаяся пауза перед артобстрелом. Тот тревожный участок тишины, на котором нервы не выдерживают чаще всего. Ему казалось, что стоит ему заговорить – и правда выльется из него одной большой застоявшейся лужей. Но у Крамера не было возможности сопротивляться этой правде, он мог только принять ее. Или не принять – и уйти вслед за своим прежним сослуживцем Гюнтером.

– Вы так молчите, словно меня и в самом деле серьезно потрепали. – Крамер выдавил из себя улыбку. – Спина немного болит. Наверное, у меня там приличный синяк. Вы помните, как я здесь очутился?

– Вас принесли без сознания.

– Вот уж не сомневаюсь. Помню… свет фонариков. Да… Какой-то каменный каземат, шаги, люди с оружием… Помню, что был ужасно зол, но не помню, отчего. Смешно, верно? Только форма не французская, а… Какая-то потасовка. Кто-то треснул меня сбоку, а потом в спину. Что за черт? С кем бы это я мог драться, да еще и ночью? И кто притащил меня сюда? Надеюсь, я не перебрал в офицерском клубе накануне? Иначе фон Мердер сдерет с меня шкуру и приколотит к своему письменному столу.

Дирк не прерывал его, во рту стало даже не сухо, а липко, как в болоте, а нужные слова не стыковались друг с другом, как узлы от разных пулеметов. Мертвецы не всегда сохраняют память, особенно о своих последних минутах. Гаснущее сознание не любит забирать с собой подобные воспоминания. Некоторые «Висельники» не могут вспомнить даже последнего месяца своей жизни, другие же помнят свою кончину до мелочей. Еще один неразгаданный тоттмейстерами каприз человеческого мозга.

Крамер через силу болтал, стараясь улыбаться, видимо, инстинктивно пытался занять себя, не дать сознанию осмыслить все обрывки воспоминаний. Мертвец, цепляющийся за жизнь, как за последнее убежище. Еще ничего не понимающий, но ощутивший тревожную страшную перемену. Так отошедшие после операции солдаты в полевых госпиталях болтают, пьяные от наркоза, ощущая постепенно пустоту под простыней в том месте, где прежде были ноги.

Ощущение чего-то непонятного, но настолько отвратительного, что хочется вскочить, закричать, переломать себе все пальцы, ударив кулаком в камень…

– Отчего вы молчите? – Крамер сглотнул. Выражение напускной веселости мало-помалу сползало с его лица, как маскировочная сеть. – Что-то вы угрюмы сегодня. Я сделал что-то паршивое?

– Нет, – сказал Дирк, – напротив. Вы спасли мою голову.

– Значит, я всего лишь вернул долг. Слушайте, который сейчас час?

– Три пополудни.

Лейтенант вскочил, точно подброшенный разрывом мины. Но его тело еще не было готово к подобному – Крамер зашатался, схватился за стену, заворчал.

– Так худо мне не было со времен студенческих пирушек. Голову ужасно крутит.

– Куда вы спешите?

– К себе, куда же еще… – Крамер не без труда выпрямился. – Чего доброго, оберст еще решит, что я дезертировал. Даже не пытайтесь представить, что он со мной сотворит.

– Оберста вы можете не бояться, – медленно сказал Дирк, проклиная свою нерешительность. – Он вам ничего не сделает.

– Это отчего же? – насторожился Крамер.

Он сам еще ничего не понял, но глаза его начали понимать. Они беспомощно заморгали, глядя на Дирка. Где-то внутри их сейчас рождалось понимание, невыносимо тяжелое, страшное. Он еще не мог принять этого, сознание оградилось от самой мысли фортификационной полосой, состоящей из эскарпов, валов, траншей, кронверков[21] и тысяч метров колючей проволоки. Но мысль стелилась над землей облаком бесплотного газа, проникая в каждую щель, просачиваясь сквозь один эшелон обороны за другим. Оборона была тщетна. В этот раз никто не придет на помощь, не отбросит врага.

Этот, последний в своей жизни, штурм лейтенант Крамер обречен был проиграть.

– Вы больше не служите оберсту фон Мердеру.

Крамер уставился на него, не понимая, как воспринимать эту нелепость, как шутку или как нечто другое.

– Неужели я демобилизован? – Он неловко усмехнулся.

– В некотором роде. Но вы все еще на службе. Считайте, что у вас просто сменилось руководство.

– Я вас не понимаю, Дирк.

– Думаю, понимаете.

Секунд пять или шесть они смотрели друг на друга. Дирк хотел отвести взгляд, но не мог. Он видел полотняное лицо Крамера, видел его замерший взгляд, устремленный в пустоту, область которой вдруг заняла собой почти весь блиндаж. Тяжелая, мертвая, ледяная пустота. Такая же однозначная, всемогущая и вечная, как перепаханное воронками бескрайнее поле. Из такой пустоты нельзя сбежать.

– Пропустите меня, я должен явиться с докладом к оберсту, – сказал Крамер пустым безэмоциональным тоном.

Он шагнул вперед, намереваясь обойти Дирка, но тот легко перекрыл лейтенанту дорогу собственным торсом.

– Вы мертвы, Генрих, – сказал он так спокойно, как только мог. – Ваше тело мертво. Если вы покажетесь оберсту, он заорет от страха и того и гляди разнесет вам голову из пистолета.

– Вы несете ерунду. Я жив.

– Не больше, чем я сам. Вы погибли вчера. Я сам был тому свидетелем. Погибли, спасая меня. И были мертвы, когда я заглянул в ваше лицо. Я нес ваше окоченевшее тело к мейстеру. Оно было такое твердое, что казалось деревянным. Извините, что не сказал вам раньше. Знаете, мне нередко приходится приносить кому-то эту новость, но я так и не нашел удобного способа. Ни разу.

– Я жив, – сказал Крамер, руки его вдруг задрожали. – Вы разыгрываете меня, приятель. И у вас это отлично вышло, меня точно морозом продрало. Но теперь хватит, прошу вас. Такими вещами нельзя шутить. Это слишком… страшно. Ну же, не смотрите на меня так. Пойдемте вместе со мной. Теперь я просто обязан промочить горло! Господи, знали бы вы, что я испытал за одну эту секунду… Больше, чем за четыре года войны. Весь ад, заключенный в одной мысли…

Дирк молчал, и под его взглядом тело Крамера съеживалось.

– Прекратите же, – пробормотал Крамер, его руки слепо зашарили по груди, животу, бедрам, – на мне нет ран.

– У вас в спине дыра от ножа.

– Я не чувствую боли!

– Вы больше никогда не будете ее чувствовать.

– Вы не в силах отличить живое от мертвого?! Я же дышу, Дирк, проклятый вы чурбан!

– Это рефлекторное, лейтенант. Перестаньте дышать, и вы поймете, что воздух вам больше не требуется. Сама привычка будет держаться еще несколько дней. От некоторых вещей тяжело избавиться в новом качестве.

Крамер коротко ударил сам себя кулаком под дых.

– Это боль, – сказал он упрямо. – Я чувствую.

– Психосоматика. Извините. Вы думаете, что чувствуете боль, но на самом деле это лишь воспоминания тела. Если угодно, это навязчивые и панические воспоминания тела, которое не хочет умирать. Но оно привыкнет.

Страх, дергавший Крамера за тысячи ниточек, заставлявший его руки подрагивать, а лицо болезненно морщиться, обратился гневом. Эта реакция тоже была знакома Дирку. Он лишь надеялся, что от природы рассудительный и хладнокровный лейтенант сможет достаточно долго удерживать себя в руках, чтобы голос разума коснулся его сознания.

– Я жив, и все это – отвратительный спектакль, который я не желаю более наблюдать. – Глаза лейтенанта сверкнули сталью, как когда-то давно, во французских траншеях. – С дороги, смердящий мертвец!

Он и в самом деле попытался силой проложить себе путь. Ударил плечом, отталкивая Дирка с дороги. Но тот был наготове, ожидал чего-то в этом духе. Осторожно поймал Крамера за плечо, повернул, рассчитанным толчком отбросил обратно к стене. Лейтенант был слаб настолько, что едва держался на ногах, и даже его хук, едва не смазавший Дирка по уху, был медлителен и неуклюж.

– Перестаньте, – посоветовал Дирк. – То, что вы сейчас испытываете, нормально. Нормально для подобной ситуации, я имею в виду. Точно так же реагирует человек, узнавший, что болен неизлечимой болезнью. Гнев, неверие, потом отчаяние, хандра, депрессия… Из этого болота выбираются не все, только достаточно смелые. Не каждый может жить мертвецом, потому что для этого требуется нечто большее, то, что есть не у каждого. Но у вас оно есть.

– Заткнитесь! Я не хочу слушать ваши мертвецкие рассказы! Я ранен и слаб, мне нужен врач… Выпустите меня!

– Я могу предоставить вам решительное доказательство. – Дирк достал из кобуры «Марс», демонстративно взвел курок. – Могу выстрелить вам прямо в сердце. Многих это убеждает. Вы не сможете даже потерять сознание. Но я бы не рекомендовал этот способ. Лишняя дыра в груди никого не красит, а у вас будет еще множество возможностей заполучить подобное украшение. Кстати, учитесь беречь свое тело прямо сейчас. Помните, что любая царапина, которая появится на вашей коже, останется с вами до последнего мгновения существования. Ни одна рана больше не зарастет. С другой стороны, синяки вам больше не страшны. А еще отпадает необходимость бриться и стричь ногти. Выстрелить? Решайте сами.

Крамер заколебался. Сталь в глазах не пропала, но тревожный блеск пропал, точно ее коснулась невидимая ржавчина.

– Я жив, – сказал он резко, – живой, понимаете? Я чувствую себя живым! Я жив!

– Вы мертвы. – Дирк покачал головой. – И, поверьте, этот факт меня ничуть не радует. Но вы умерли этой ночью, лейтенант. И теперь вы часть нашего мертвого воинства. Я ведь никогда не лгал вам, не лгу и теперь. Если не хотите слушать голос разума, услышьте мой. Я, ваш приятель, унтер-офицер Дирк Корф, говорю вам: вы мертвы.

Что-то в Крамере изменилось. Напряженное тело обмякло, лицо разгладилось.

– Значит… – лейтенант пошатнулся, словно последние силы вдруг оставили его тело, – я и в самом деле покойник?

– Да.

– Мертвец? – Крамер улыбнулся, и эта улыбка, беспомощная, слабая, отчаянная, оказалась еще неприятнее того гневного оскала, что был на его лице прежде. – Как это… забавно и глупо. Ерунда, невероятная глупейшая ерунда… Значит, так и ощущают себя мертвецы? Все это… Стойте, Дирк. Но я… я же не писал прошения!

«Он должен был вспомнить об этом, – подумал Дирк, пряча оружие. – Глупо было надеяться, что он забудет».

– Вы не писали, – подтвердил он.

Глаза лейтенанта расширились.

– Не писал! Конечно же! Меня… вы не имели права!

– Юридически вы совершенно правы. Чумной Легион не имел права призывать вас на посмертную службу. Но подумайте, кто из вас больше проиграет на этом. Если вы горите желанием поведать мейстеру о возникшей ошибке, он охотно вас выслушает. И, полагаю, сочтет возможным удовлетворить вашу просьбу. И вы последуете за беднягой Леммом.

– Но…

– Тоттмейстеры не распоряжаются жизнью, лейтенант, они ведают лишь мертвецами. Избавив вас от долга служить в Чумном Легионе, мейстер отправит вас туда, куда должен был отправить нож. В чертоги Госпожи. В смерть, если говорить привычными вам терминами. Прекращение существования в любой форме.

– Лучше прекращение существования, чем существование в виде мертвеца.

– Многие из «Веселых Висельников» с вами поспорили бы. Если бы не тоттмейстер, вы бы сейчас лежали зашитым в прогнивший мешок, а оберст фон Мердер с подобающим моменту выражением на лице держал речь о том, какую утрату понесла сегодня Германия, лишившаяся преданного сына. Неужели эта перспектива кажется вам лучше? Не будьте дураком.

– Это было бы… честнее.

Это «честнее», выпавшее из лейтенантского рта, запрыгало по дощатому полу фальшивой игрушкой вроде учебной гранаты.

– У нас в отделении когда-то была поговорка «Не ищи каску там, где ее не оставлял». Между жизнью и смертью не бывает никакой честности, лейтенант. И если вы пытаетесь ее отыскать, то только лишь из-за того, что боитесь признать свое новое качество.

– Я не просил этого!

– Нет, вы не просили. Я не должен был этого делать. Будь я примерным офицером и добрым христианином, я бы попросту закрыл вам глаза. Те самые глаза, в которые я сейчас смотрю.

– И что вы в них видите, Дирк? Благодарность за спасение? Радость?

– Я вижу в них разум, который просуществует еще некоторое время лишь благодаря тому, что я оказался не примерным офицером и не добрым христианином. Я дал вам жизнь, Генрих. Жизнь отвратительную, отталкивающую, совершенно безнадежную, дал ее обманом, едва ли не силой. И я беру на себя всю ответственность за содеянное.

– Так зачем же?

– Минутная слабость. – Губы Дирка попытались образовать улыбку, но, пораженные неожиданной мышечной судорогой, сложились в какую-то неприятную гримасу. – Иногда даже мы, мертвецы, свободные от предрассудков и страхов, действуем рефлекторно, по наитию. Я поступил именно так. Попытался любой ценой продлить ваше существование. Не хотел, чтобы вы ушли из жизни с ножом в спине только лишь потому, что рискнули спасти мертвеца. И служба в Чумном Легионе – единственное, что я мог предложить в этой ситуации.

– Вы знали, что я ненавижу тоттмейстеров.

– Знал. И знал то, что вы проклянете меня за обман. Но вы сильный человек, Генрих. Я успел узнать вас и смею думать, что узнал достаточно хорошо. Вы общались с мертвецами, когда все прочие боялись даже взглянуть на нас. Вы пытались понять нас и, мне кажется, даже поняли. Вы сможете смириться с тем, что произошло. Вам будет плохо, вы будете ощущать себя отвратительно, вы трижды проклянете меня за предательство и обман, но вы сможете пройти через это. Сильные люди всегда проходят.

– Ради чего? Года жалкого подобия жизни? Или полутора, если мне повезет?

– Я бы сделал то же самое, если бы Госпожа дала вам всего лишь лишний день. Да, это жалкое подобие того бесценного дара, что мы получаем при рождении. Мерзкий, отдающий ядом дар. Но иного я дать вам не мог. Иного у меня нет. И теперь я не рассчитываю на вашу благодарность. Только лишь на понимание.

– Идите к черту, Дирк! – Крамер опять оскалился. Но оскал этот был беспомощный, как у умирающего зверя, пытающегося сквозь прерывистое дыхание в последний раз ощерить клыки.

– Я не рассчитываю на вашу благодарность. Я поступил так, как мне показалось правильным в ту минуту, и я не ожидал, что вы примете новое назначение с радостью. Более того, мне кажется, что даже сейчас вы достаточно хорошо приняли эту новость. Поверьте, многие реагируют куда как острее… Кстати, есть еще одна неприятная новость.

Крамер печально усмехнулся:

– Еще одна? После первой? Шутить изволите?

– Ничуть. Вы понижены в воинском звании до ефрейтора. Извините, но это общая процедура. Чумной Легион использует собственную систему званий, в которой не учитываются прижизненные заслуги. С этой минуты вы ефрейтор роты «Веселых Висельников», мой заместитель.

– То есть вы ставите меня выше рядового мертвеца?

– Да. По нашим меркам, невиданный карьерный взлет. У меня нет заместителя, а мне он необходим, как никогда ранее. Это решение вынужденное, но, учитывая наше положение, вряд ли мне придется о нем жалеть. Конечно, Карл-Йохан будет огорчен этим назначением, ведь ему пришлось принять взвод Мерца. Но он поймет. В роте отчаянно не хватает офицеров, а вы с вашим опытом штурмовых операций подходите как нельзя кстати. Ребята примут вас хорошо, не сомневайтесь. Они видели, что вы отличаетесь от прочих и не презираете мертвецов. Они охотно признают вас на этой должности. Не сразу, конечно, но со временем. Вы отличный фронтовой офицер и укрепить авторитет сможете в кратчайшие сроки. Тем более что и возможность скоро должна представиться.

– Ожидаете боя?

– Давно уже. Мы слишком засиделись в траншеях. Бой будет. В воздухе прямо-таки веет им, как разит от околевшей лошади, пролежавшей три дня на солнцепеке. В скором времени вам предстоит вести в бой мертвецов, Генрих. И я надеюсь, что к тому времени вы снова станете тем сильным и уверенным в себе офицером, которого я знал при жизни.

– Будь проклят Чумной Легион, и Бергер, и все тоттмейстеры мира. – Крамер скрипнул зубами.

– Не беспокойтесь, они и так прокляты. А теперь все. Я не могу утешать вас целый день напролет. Если я в вас не ошибся, вы забудете про жалость к себе и займетесь тем, что умеете лучше всего. А если ошибся… Скорее всего, закончите, как бедняга Гюнтер. Он тоже решил, что смерть поступила с ним несправедливо. И не смог существовать дальше с пониманием этого. Не смог принять отравленный дар. Ступайте, Генрих. Первым делом к Брюннеру: пусть подберет вам новый гардероб. Кирасу выбирайте внимательно, смотрите, чтобы не было ржавчины или окалины. Потом будете знакомиться с другими офицерами.

– Понял вас, господин унтер-офицер. – Крамер козырнул деревянной рукой, глаза сверкнули в замкнутом пространстве блиндажа тяжелыми бледными искрами. – Разрешите идти!

– Разрешаю. Ступайте.

Крамер поднялся по лестнице, ни разу не обернувшись, не чувствуя на своей спине взгляда Дирка. Хороший парень, этот Крамер. Наверное, нельзя было с ним так. Можно было как-то объяснить, заставить смириться, свыкнуться с тем новым ужасающим будущим, которое раскрылось на его пути зловонной пастью вроде траншеи, превращенной в братскую могилу.

«Здесь война. – Сердитая мысль помогла обрезать тягучие, как смола, нити вины. – Люди умирают каждый день. А иногда и тысячами за раз. И много их еще будет, этих отважных лейтенантов с их дурацким идеалистическими представлениями о смерти – скорчившихся в воронках, висящих на проволочных заграждениях, стонущих в горящих танках и испускающих дух в грязных полевых госпиталях. Еще десятки и сотни тысяч таких Крамеров окончат свое существование с последней мыслью – это было нечестно, подло, несправедливо… И ни одному из них я не смогу объяснить, почему все случилось именно так».

Когда ему удалось стряхнуть задумчивость, Тоттлебен размечал карты на штабном столе. Или пытался делать соответствующий вид. Карандаш в его пальцах ловко скакал по ровным квадратам, но не оставлял привычного бисерного следа.

– Ефрейтор Крамер… Кхм. Он выглядел сильно раздосадованным, когда выходил отсюда, господин унтер, – сказал он тактично, когда Дирк вопросительно взглянул на него.

– Он упрям. Но он сможет понять.

– Конечно. – Тоттлебен редко вступал в спор, в его покорности Дирку послышалась нотка вежливого сомнения.

– Думаете, сможете с ним сработаться, Тоттлебен?

– У меня нет оснований сомневаться в его квалификации, господин унтер. В полку о нем говорят как об очень перспективном офицере. И у него солидный опыт.

– Я не об этом. Вы сможете работать с ним, вы и остальные командиры отделений? Учитывая его характер и нынешнее самочувствие?

– Думаю, да, господин унтер, – серьезно сказал Тоттлебен. – Мы ведь понимаем, что после назначения все нервничают. Это проходит со временем.

– Насколько я помню, вы сами весьма быстро свыклись с новой ролью. Помню, как мейстер поднял вас под Ауденарде в семнадцатом году. Вы лежали в куче мертвецов, заколотый штыком. Кажется, была жаркая контратака, и вы в рукопашной вышибли французов из занятых траншей.

– Так и было, господин унтер. Но, если позволите, я был убит не штыком. Две пули – в живот и в печень.

– Простите, с кем-то спутал. Вы очень быстро пришли в себя после того, как мейстер поднял вас. Так, словно этого и ожидали. Оправились в полдня, а через две недели уже взяли под командование отделение.

– Всякий принимает это по-своему, – рассудительно произнес Тоттлебен, по тону Дирка поняв, что можно опустить «господин унтер». – Наверное, я и при жизни был порядочный флегматик.

– Вам легче было принять Госпожу из-за склада характера?

– Возможно. А может, оттого, что у меня на тот момент не было ни родителей, ни собственной семьи. Я слышал, это тоже оказывает влияние.

– Семейным тяжелее всего.

– Я так и думал.

– Вспомните хотя бы Шварцмана.

– Не помню солдата с такой фамилией, – осторожно сказал Тоттлебен.

– Наверное, он был во взводе до вашего назначения. Молодой такой, смешливый, из баварских саперов.

– Видимо, я его не застал.

– Он провел у нас совсем немного времени. Только погубил его не страх вроде того, что съел Гюнтера. Его погубила женщина. Видите ли, этот Шварцман был обручен.

– Скверное начало для мертвеца.

– Главное – не рассказывать о подобном Крейцеру, у него это больная тема. Уходя на фронт, Шварцман обручился с девушкой из своего города. Ее имени даже не помню. И, знаете, даже рад тому. Иначе я бы вспоминал это имя время от времени, оно засело бы во мне, как осколок шрапнели. Иной раз наша память удивительно милосердна… Девушка обещала ждать его – кайзер в ту пору еще обещал, что война не продлится более года, и вскоре трусливые лягушатники и русские медведи побегут, на ходу теряя винтовки и сапоги. Но для Шварцмана война закончилась через три года. Дизентерия. Паскуднейший способ умереть, правда?

– Полагаю, что так, – вежливо согласился Тоттлебен. Он стоял перед Дирком, худощавый, терпеливый, ждущий окончания. В его манере слушать совершенно не угадывалось нетерпения, а ведь наверняка он уже слышал эту историю от кого-нибудь из ефрейторов или нижних чинов. Флегматик, истинный флегматик.

– Когда мейстер его поднял, тот тоже был сам не свой. Спокойнее Крамера, но что-то лихорадочное проглядывало в нем, что-то скверное… Он был обручен, а мы не знали об этом. В солдатских книжках такое не пишут, конечно. И он знал, что ему запрещено любым образом связываться с теми людьми, которых он любил при жизни. Безликая похоронка – последний привет мертвеца своим родным. Шварцман не выдержал. Он держался несколько недель – нас тогда как раз отвели на восток для переформирования и получения новобранцев, – а потом каким-то образом написал своей невесте. Наверное, исхитрился передать через кого-то из земляков письмо. Я читал это письмо, оно несколько часов лежало потом у тоттмейстера Бергера на столе. Прежде чем он сжег его в пепельнице. Простой грязный листок, прыгающие буквы. Все мы пишем одинаково. Но не всем мы пишем что-то подобное. Понимая, как будет убита горем его невеста, он написал ей, что поступил в Чумной Легион, а значит, домой не вернется. Просил забыть его и передавал слова любви, неуклюжие и напыщенные. Идиотская затея. Его родным было бы лучше, похорони они его с чистой совестью. Горе утраты, наверное, мучало бы их еще много лет, но оно в тысячу раз легче того, другого, ощущения.

– Конечно, господин унтер.

– И эта безмозглая дура приехала к нему. Все оказалось плохо, просто отвратительно. Она валялась в ногах у мейстера, рыдая и заклиная вернуть ей любимого. И она рухнула в обморок прямо на плацу, увидев того, чью жизнь собралась выкупать, – лопнувший, наскоро заштопанный живот, лохмотья мертвой кожи… Наверное, она действительно любила его, потому что согласна была забрать с собой даже в таком виде. Женская глупость, женская самоуверенность, жалость… С ней сделалось что-то вроде припадка. Когда мейстер ей отказал, холодно и спокойно, она бросилась на него, чтобы разодрать лицо руками, проклинала его и весь его род, угрожала, что застрелит его. Я помню ту сцену, она показалась мне настолько жуткой, что я отвернулся. К тому моменту я уже видел и сгорающих заживо людей в пламени огнемета, и штабеля мертвых тел, и воюющих мальчишек, прильнувших к винтовкам. А отвернулся только тогда, когда неизвестная мне женщина, имени которой я даже не помню, валялась в ногах у тоттмейстера и просила вернуть ей ее мертвого жениха.

– Отвратительное зрелище, – с чувством сказал Тоттлебен. Если бы Дирк знал его хуже, он даже мог бы принять это чувство за искреннее. – Не хотелось бы мне знать, чем это закончилось.

– Вы же и так знаете, Тоттлебен. – Дирк зачем-то вздохнул. – Все «Веселые Висельники» знают. Он прогнал ее. Бергер. Сказал, что человека, которого она любит, больше не существует. А его останки находятся в собственности Ордена и будут надлежащим образом захоронены в свой срок. Она ушла, шатаясь, как пьяная. И в тот же день бросилась под машину. Тяжелый двухтонный грузовик, груженный боеприпасами, оставил от нее так мало, что даже искусство тоттмейстера Бергера не могло бы помочь. Наверное, она к этому стремилась. Хотела соединиться со своим женихом если не в жизни, то в смерти. Как в какой-нибудь глупой старой поэме. А Шварцман прожил после этого месяцев шесть или семь. Ни разу больше не открывал рот, не смеялся. Даже Тихий Маркус показался бы болтуном на его фоне.

– Кажется, он погиб в сентябрьском наступлении.

– Да. Раздавлен танком. Некоторые «Висельники» после того боя говорили, что Шварцман смеялся перед тем, как схватил связку гранат и прыгнул под «Марк IV». Наверное, им могло и показаться в грохоте боя. Уж я-то знаю, что он никогда не смеялся…

– Так точно, господин унтер. – Лицо Тоттлебена, обладавшее способностью выражать лишь терпеливое внимание, какими-то сокрытыми чертами отразило также и угрюмость. Командир третьего отделения «листьев» явно не горел желанием продолжать разговор. И невольное участие в нем в качестве слушателя тоже его стесняло. – Но если мне позволено будет поправить, это был не Шварцман, господин унтер. Его звали Ценнер, не Шварцман. Он был в моем отделении.

«Я становлюсь стар, – подумал Дирк. – Мало того что память все больше похожа на изрешеченный пулями бронещиток, так еще терзаю подчиненных воспоминаниями о былых днях. Превращаюсь в развалину. Да ведь и поговорить-то не с кем, неоткуда черпать эту усладу стариков – свободные уши».

Когда-нибудь постареет и Тоттлебен. В Чумной Легион он пришел куда позже Дирка, но век мертвеца недолог – через каких-нибудь полтора года он тоже станет «стариком», по меркам «Веселых Висельников». Не развалиной вроде Шперлинга или дважды покойного Мерца, но ветераном роты, почтенным, авторитетным и чувствующим окончание срока своей службы. Наверное, он тоже сделается излишне болтлив. Станет вспоминать, как «Висельники» громили французов сырой и мерзкой весной девятнадцатого года. Может, вспомнит и о своем прежнем командире по имени Дирк Корф. «Хороший был офицер, – скажет когда-нибудь Тоттлебен. – Наш взвод им гордился. Взыскательный, но отлично знал свое дело».

А кроме этих разговоров, не останется ничего. Пустая могила в его родном городе, несколько прижизненных фотографий – из тех, что он когда-то отсылал с фронта. На которых позирует он, с еще не изъеденной окопной копотью свежестью лица, с улыбкой на полнокровных губах, с небрежно закинутым на плечо карабином. А больше не останется ни крошки, ни щепотки. Чумной Легион не ведет архивов своих бойцов, это лишь расходный материал, слишком недолговечный, чтобы ставить его на учет или присваивать инвентарный номер. Имена не записываются, лишь передаются от одного мертвеца к другому – трогательная и нелепая связь мелькающих поколений мертвецов.

– Да, это был Ценнер, а не Шварцман. Спасибо за исправление, ефрейтор. Можете идти. Смените наблюдателей, закончите проведение резервной линии связи к второму взводу и замените гнилой настил в точке «Вилли». Ах да, проследите, чтобы в точке «Улль» наконец разобрались с перекрытием. На сегодня все. А насчет Ценнера… Иногда я думаю: а что, если он не сам прыгнул? Что, если мейстер приказал ему прыгнуть? Тяжело иметь в роте мертвеца, который тебя ненавидит, так ведь?.. Ступайте, ефрейтор. Я лично вечером проверю работы.

Тоттлебен козырнул и вышел. Он никогда не спорил и не задавал лишних вопросов.

Ценное качество для мертвеца.

Крамер влился во взвод быстро, даже быстрее, чем рассчитывал Дирк. Видно, было в бывшем лейтенанте что-то такое, из-за чего «Висельники» сразу привыкли считать его своим.

Назначение нового командира не самое простое дело. Новый командир, как новый затвор в старом стволе: пусть и подходит до сотой доли миллиметра, все равно пройдет какое-то время, прежде чем он полностью притрется к шероховатостям и неровностям и станет полноценным узлом одного большого механизма. С этим у Крамера проблем не возникло. Сам в прошлом штурмовик, он, казалось, на лету усваивал все приемы и привычки «Висельников», многие из которых показались бы обычному пехотинцу не только странными, но и дикими.

Реакции взвода на новое назначение Дирк все же ждал с опаской. Случаев, когда недавно убитый человек становился заместителем командира, во взводе прежде не было, да и во всей роте тоже. Тоттмейстер Бергер в любом случае одобрил бы его выбор, но другие офицеры и нижние чины… За них Дирк поручиться не мог. Человеку, пребывающему в состоянии обычной посмертной апатии, тяжело справиться с нагрузкой, а нагрузок новая должность могла предоставить своему обладателю с избытком. На самом деле именно на нагрузки Дирк втайне и рассчитывал. Деятельная и не выносящая безделья натура Крамера, столкнувшись со множеством новых обязанностей, должна была взять верх, отвлекая его от обычной в такой ситуации депрессии. Сталкиваясь с трудностями и неожиданностями, разум решительного человека обычно мобилизует все свои силы, оставив грустные размышления и тяжелые воспоминания для более подходящего случая.

Командиры отделений неожиданное назначение приняли легко, быстро сойдясь накоротке с новым коллегой, чему Крамер совершенно не противился.

Он быстро нашел общий язык с Клейном, который в свойственной тому грубоватой манере вскоре описывал Крамера как «своего парня» и «приличного вояку». Тоттлебен также не замедлил пойти навстречу, предложив свои услуги в качестве гида и временного наставника, что быстро сблизило их. Уже через несколько дней они непринужденно беседовали на самые разные темы: высшее образование Крамера сделало его излюбленным собеседником командира третьего отделения, прежде часто маявшегося скукой. И даже Карл-Йохан, место которого так неожиданно занял Крамер, отнесся к назначению легко, ничуть не усомнившись в целесообразности приказа мейстера.

Что до нижних чинов, некоторое время «Висельники» держались настороженно по отношению к Крамеру, но тот, старая солдатская косточка, быстро поставил на надлежащее место и себя и их. Во взводе его прозвали «Лейтенант-Ефрейтор». Беззлобное прозвище, без которого не обходился ни один офицер, у самого Крамера вызвало ухмылку. Искреннюю, как с удовольствием понял Дирк.

Через несколько дней после назначения Дирк приказал ему оставить на время обычные хлопоты и заняться собственной подготовкой. Тело Крамера уже должно было избавиться от прежней слабости, впитав мертвыми мышечными волокнами дарованную чарами тоттмейстера силу. Должность заместителя командира взвода не слаще соли, это Дирк знал на собственном опыте. Каждый день приносит десятки новых проблем, даже когда взвод сидит в траншеях, а небо не гудит тяжелым свинцовым гулом. Надо держать руку на пульсе взвода, знать сиюминутную обстановку внутри каждого отделения, координировать действия их командиров, заботиться о том, чтобы унтер-офицер располагал полной информацией, как и о том, чтобы его приказы мгновенно доставлялись и выполнялись. Но настоящая работа заместителя командира взвода начинается в бою. Он крупнейший нервный узел подразделения, через него проносятся импульсы приказов, и от его ошибки может случиться катастрофа. Мало обладать быстрым, легко схватывающим умом, решительностью и инициативностью, надо уметь прорубать себе просеки в колючих дебрях вражеской обороны, подтягивать отстающих, отслеживать все передвигающиеся штурмовые команды, перебрасывать силы или на ходу менять тактику.

Чтобы Крамер освоился, Дирк посоветовал ему поработать в полной выкладке, привыкнуть к оружию и доспеху. Доспех все еще был Крамеру непривычен, затруднял движения и стеснял. Бывший лейтенант не привык носить на себе столько брони и периодически замечал, что чувствует себя неуклюжим и тяжелым, как танк. Панцирь ему достался хороший, видно, и интендант Брюннер благоволил новичку, помятый десятками старых пулевых вмятин, но аккуратно залатанный.

Крамер тренировался самозабвенно, и Дирк, устроившись неподалеку от оборудованной для упражнений площадки, мог наблюдать за тем, как его новый заместитель пробует свое новое тело. Тяжелый и массивный, как панцирь краба, доспех «Веселых Висельников» сидел на бывшем лейтенанте превосходно, точно на него и был отлит. Выгнутые чаши наплечников едва слышно позвякивали, когда Крамер резко поднимал руки, чтобы нанести своей жертве, огромной рассохшейся коряге, разящий удар сверху. Боевой топор на коротком топорище тяжелой серой птицей порхал в его руках, издавая то тревожный свист, то низкий клекот, с которым от многострадальной коряги отлетала щепа. Топор не самый простой инструмент для рукопашной, он требует долгих упражнений и особенной, дарованной только некоторым хватки.

«Не бей с размаху, – опять вспомнился ему Жареный Курт, вечно недовольный успехами своих учеников. – Ты рубишь не дрова. Замах короче, резче! Под углом, чтобы сложнее было отразить. Рывок. Локоть. Шаг в сторону. Вкладывайте силу корпуса, не рук! Вот такой удар прорубает тело от ключицы до пояса. Смотрите за локтями, они передают силу корпуса топору. А вот так можно всадить лезвие сбоку, прорубая ребра от лопатки и выше. От такого удара не спасает даже французская кираса. А вот хитрее прием. Топорище двумя руками, тычковый удар торцом в подбородок снизу вверх. И пока лягушатник собирает по частям свою челюсть – резкое движение лезвием вниз, с зацепом шеи! Повторить!»

Крамер никогда не тренировался под руководством Жареного Курта, но в его движениях было достаточно ловкости, чтобы предположить, что у него есть природные задатки. Земля вокруг изрубленной коряги на несколько сантиметров покрылась оранжевой стружкой, а Крамер все рубил и рубил, не чувствуя усталости, и с каждым ударом лезвие, сыто чавкая, погружалось в податливую древесину.

Дирк наблюдал за этими упражнениями уже с полчаса, расположившись неподалеку с планшетом на коленях. Документы, которые он якобы изучал, не представляли никакого интереса. Переданная Морри метеосводка обещала обычную для конца апреля полосу теплых дней, уже без гнилостных мартовских промежутков, а также сильные восточные ветра.

Донесения разведки, как и прежде, представляли собой несколько абзацев, полных самых расплывчатых формулировок, несущих в то же время неискоренимо-зловещий смысл. «Ориентировочно оценивается», «оснащение летательными аппаратами», «визуальная разведка не выявила следов», «предположительно, учитывая события последнего месяца в стратегическом аспекте» – все это были лишь слова, беспомощные и сами стыдящиеся своей беспомощности. И скрываться за ними могло все что угодно.

Еще был текст обращения кайзера – Дирк вздохнул, развернув скверного качества лист, исписанный строгой текстурой[22] с острыми, как траншейные багры, углами. С кайзерштандарта в углу подмигивали растрепанные черные птицы, точно идущая сомкнутым порядком эскадрилья аэропланов.

«1918 год стал для германской нации тяжелым годом, тем ценнее помощь каждого человека, который явил мужество своего духа, оставшись стойким под градом ударов, и вознес ввысь флаг великой Германии!»

Против воли отвлекаясь на гулкие удары Крамера, крушащего топором упрямую корягу, Дирк попытался охватить взглядом весь текст целиком, чтобы вычленить из него куски, имевшие хоть какой-нибудь смысл. Это было непросто. Тяжеловесный, как подкованная подошва армейского сапога, кайзеровский слог не благоволил к тем, кто тороплив в чтении и не относится к документу с должным уважением. Дирк то и дело спотыкался о словосочетания, чьи привычные контуры были знакомы ему не хуже силуэтов танков старых моделей. Коварные французы и лицемерные англичане, чей вал катится на исконные германские земли, подхлестываемый еврейской жадностью и происками коммунистических саботажников. Долг и честь, зовущие каждого солдата с германской кровью в жилах в бой, подобно боевому рогу Роланда. Мелькнули сдавленные острыми угловатыми буквами женщины, отдающие себя работе и воспитанию детей, и рабочие заводов, обеспечивающие фронт всем необходимым. Не осилив и половины, Дирк утомленно прикрыл глаза. Чеканный текст, отлитый, казалось, из крупповской стали, требовал подготовки и терпения.

– Хорошо работает.

Дирк поднял голову. Рядом с ним на земле лежала чья-то тень, плотная и густая. Ее обладатель сперва казался ее же продолжением – тоже плотный, состоящий из сгущенной темноты, держащейся в причудливой форме. Унтер-офицер Крейцер уселся на бревно перекрытия неподалеку от Дирка. Французы с утра прочистили свои орудия, но обстрел был слабый, трещащий где-то за горизонтом редкими разрывами, оттого оба были без доспехов.

– Твое новое приобретение выглядит удачным. Я про Крамера.

– Он способный ученик, – сдержанно сказал Дирк. – Хорошая школа за плечами. Через пару недель он станет образцовым ефрейтором «листьев». Еще через месяц – инструктором. А когда-нибудь – лучшим командиром «Веселых Висельников».

– Бьет со злостью, слишком много силы вкладывает.

– Злости ему не занимать. Привыкнет.

– Отдай его мне, – предложил Крейцер, не меняя тона, – мне нужен толковый командир на отделение.

– Ты же знаешь, что не отдам, Отто.

– Знаю.

Крейцер стал сворачивать папиросу неспешными, даже ласковыми движениями. Он изменился с тех пор, как они виделись в последний раз. Голова немного свернута вбок, как бывает от сильного удара, вместо правого уха – кусок серого сукна, аккуратно сшитый с кожей. Когда Крейцер поворачивал голову, возникало ощущение, что правая часть его головы поросла клочьями змеиной кожи.

– Сильно потрепало?

Крейцер досадливо дернул угловатыми плечами.

– Немного. Какой-то прыткий драугр попытался откусить мне голову. Но оторвал только ухо. Веселая была ночка.

– Ты ведь пришел не просить у меня новичка, а?

– Может, и так.

Взвод Крейцера располагался двумя километрами юго-западнее, на другом фланге. Сложно заскочить мимоходом, даже если бы сам Крейцер был из тех людей, что склонны наносить визиты без конкретной цели.

– Тогда чем обязан присутствию?

– Хотел извиниться, – Крейцер выпустил клуб дыма, густой, как пушечный выхлоп, – не перед тобой, перед ним. Недавно я позволил себе слова, которые хотел бы забрать обратно. Про то, что он вступит в Чумной Легион. Это были глупые слова, и сказал я их поспешно, из злости.

– Все из-за того, что он помянул семью?

– Да. Знаешь, это как наступить на мину. Лежит годами, ржавеет потихоньку, а потом кто-то наступит… Я не имел права выливать на него свою злость. У каждого из нас в душе спрятано достаточно пороху. Поэтому, когда я узнал, что он… заступил на службу, решил увидеть его еще раз. Извиниться за предыдущую нашу беседу.

Крейцер – большая грустная птица с тяжелыми крыльями – пускал в небо дым, рассеянно поглядывая в сторону Крамера. Он не выглядел несчастным или расстроенным, он выглядел как человек, у которого выскребли все внутренности дочиста, оставив только трещащую от старости внешнюю оболочку. Пустой, выжженный зажигательной бомбой дом, с хрустящим под ногами стеклом и траурной каймой копоти на стенах.

– У тебя есть семья, Фердинанд? – Раньше Дирк никогда бы не задал подобного вопроса. Не от любви к собеседнику: их отношения с Крейцером всегда были настороженными и прохладными. Просто вопросы такого рода лежали по другую сторону черты, которая проходила через жизнь каждого «Висельника» несмываемой багровой линией.

И Крейцер неожиданно ответил:

– Есть. В Берлине. Жена и двое сыновей. А еще отец, хоть он и совсем стар. Знаешь, когда людей раньше приговаривали к виселице, встречались висельники, которые были слишком худы. Они долго дергались в петле, иногда, говорят, до получаса. Казнь из грозного и торжественного ритуала превращалась в ярмарочный балаган. Поэтому у палача были специальные грузики с петлей, разного веса. Накинул на ногу – и открывай люк… Наши семьи – это и есть такие грузики. Мы уже умерли, крысы давным-давно сожрали нашу требуху, а мы все висим, и грузик этот тянет, тянет… Ты не думай, я не из тех, кому надо выплакаться. Мне надо поговорить с ним хотя бы для того, чтобы не остаться подлецом в собственных глазах.

– Я знаю. И насколько тяжел твой… груз?

– Достаточно, чтобы натереть ноги веревкой, Дирк.

– Ты тоже не выдержал, да? Рассказал все семье? Забавно, я как раз недавно разговаривал с Тоттлебеном о…

– Ничего я не рассказывал. – Крейцер тяжело мотнул головой. – Они даже не знали, что я подписал прошение. Но кто-то из моих прежних сослуживцев узнал о моем зачислении в Чумной Легион. И написал домой, в Берлин. А новости распространяются быстро, быстрее, чем тиф в переполненных окопах. Они написали мне. Письма пришли в часть, где я прежде служил, и у меня выдалась возможность их получить. Догадываешься, что в них было?

– Да.

– Жена прокляла меня за это решение. Ведь теперь весь квартал знает, что она замужем за покойником. Мясник перестал ей отпускать мясо, заявив, что не обслуживает мертвецов и их семьи, а на улицах ей плюют в спину. Это в Берлине, Дирк, не в какой-нибудь северной деревушке. Над детьми издеваются в лицее. Их спрашивают, не отвалились ли еще у их отца руки и не приходится ли ему выливать на себя по литру туалетной воды в день, чтобы отбить запах. Старший писал, что все понимает и не держит зла. Как будто он отпускает мне грех… А младший – ему восемь – написал, чтобы я шел в Божье Царство, которое на небе и куда слетаются души всех убитых в боях солдат. Отец ничего не написал – он отрекся от меня, заявив, что испокон веков Крейцеры служили империи только в живом виде, а если им случалось отдавать жизнь за свою Отчизну, честным образом упокаивались в гробах…

Метрах в пятистах от них разорвался снаряд, сердито пшикнув осколками и подняв над полем плотный дымный султан. Крейцер даже не посмотрел в его сторону.

– Француз нервничает. Спустимся вниз?

– Не стоит. Жидко палят.

Внизу, на тренировочной площадке, Тихий Маркус, взяв у Крамера топор, что-то показывал. Лишенная челюсти голова дергалась то в одну сторону, то в другую, напоминая кивающего болванчика из тех, что иногда можно увидеть в витринах. Топор в руках Тихого Маркуса пел другим голосом, более протяжным, густым. Удары получались короткие, вспарывающие, не проникающие в глубь коряги, а снимающие с тихим звоном внешнюю оболочку. И сыпались они один за другим с неровным промежутком, затягивая неподвижную мишень в смертельный водоворот серой стали.

– Не надо тебе с ним сейчас говорить, – сказал Дирк Крейцеру, по-прежнему не глядя на него. – Парень он сильный, но и ему надо время, чтобы привыкнуть. Твои извинения его только разожгут. Подожди с ними.

– Хорошо, – кивнул Крейцер, – тебе виднее. Но если ему очень уж досадно, что загремел в нашу компанию, можешь утешить своего парня – он, по крайней мере, представлял, что его ждет в Чумном Легионе. У тех тысяч, что последуют за ним, не будет даже этого.

– Ты опять о том мифическом распоряжении кайзера? – Дирк поднял бровь. – О том, что тоттмейстерам будут отдавать всех павших на поле боя без исключения? Я слышу о нем уже месяц. Это все выдумка паникеров.

– Выдумка ли? – Крейцер устало улыбнулся и, протянув мощную руку, постучал пальцем по планшету Дирка, с верхнего листа которого в небо смотрели взъерошенные и слепые орлы кайзерштандарта. – Читал?

– Не успел. Но я читал десятки таких же и сомневаюсь, что этот сильно отличен от предыдущих.

– Прочитай. Не надо быть великим мастером чтения между строк, чтобы понять – в воздухе пахнет гарью. Тон изменился. Его величество кайзер уже не звенит медью, как полковая труба, и не раздувается индюком. Он напуган.

– Кайзер? Напуган?

– Да, Дирк. Так это выглядит. Он словно заранее просит прощения у своих подданных за то, что вынужден сделать. В каждой строке – отчаяние и страх. Даже в восемнадцатом году, когда враг стоял под стенами, не было подобного.

– Он не решится на это, – сказал Дирк, ощущая тревожный, липкий язычок, вдруг коснувшийся позвоночника. – Это было бы безумием. По всей империи забастовки, стачки и беспорядки. Социалисты набирают силу с каждым днем. Добровольно объявить о призыве всех мертвецов в Чумной Легион?.. Да через день после этого кайзера пинком вышибут из дворца!

– Значит, он окончательно выжил из ума потому, что он сделает это. Ты ведь уже слышал про колесящих по фронту тоттмейстеров, а?

– Да, – настороженно сказал Дирк. – Думаешь, не случайность?

– Какая, к черту, случайность? Орден готовится расправить крылья. Уверен, на всех участках фронта сейчас происходит то же самое. Небольшие отряды тоттмейстеров как бы случайно оказываются на передовой. Смена дислокации, кадрирование, штатное перемещение… Назови как угодно. Но пауки сползаются, а это – верный признак. Стоит только прогреметь указу – и они тут как тут! Появляются словно из ниоткуда, чтобы прямо на месте формировать новые роты и даже батальоны мертвецов. Может, мы и не выиграем эту войну, но мы станем первой в мире страной, чей покой защищает мертвая армия.

Дирка передернуло. Разглагольствующий мертвец с суконной заплатой вместо уха стал ему неприятен. Проклятый Крейцер умеет испортить настроение. Хорошо бы, этот тягостный визит стал и последним.

– Будем думать о себе, – сказал Дирк, чтобы сменить тему. – Пусть кайзеры правят империями, оставим эти хлопоты им.

– У нас будет жарко, – серьезным тоном сообщил Крейцер, отшвырнув наконец бесформенный окурок папиросы, – и в самом скором времени.

– Французы ведут себя как-то странно. То стягивают силы и наращивают давление, то засыпают… Еще два дня назад я был уверен, что они вскоре пойдут на штурм. Но вместо этого опять затишье. Пушки стреляют, но, кажется, больше для вида. Точно кто-то приготовил топор, чтобы нарубить дров, почистил его от ржавчины, смазал, положил на верстак, да так там и забыл…

– У них что-то свое на уме. Я думаю, мы очень скоро все узнаем.

– Интуиция?

– Не только. Сегодня утром я видел Хааса – он мчался с поста связи в «походную кухню» мейстера с такой скоростью, словно за ним по пятам несся мертвый царь Ирод собственной персоной.

– Это интересно. Учитывая, как глубоко в грязи мы увязли, сейчас именно Хаас со своей воздушной связью – наш главный поставщик новостей.

– А еще он был трезв, что случается с ним крайне редко, – многозначительно заметил Крейцер. – И этот факт может обещать нам самые разные новости…

– Ты не говорил с ним?

– Пьянчуга-люфтмейстер меня не переваривает. Я слышал, у тебя есть к нему подход.

Сказано это было безразличным тоном, но мысль, похожая на тяжелую колотушку, выбила в сознании Дирка маленькую и колючую искру. Так вот зачем заявился Крейцер. Не говорить с Крамером. И не беседовать на грустные темы. С самого начала он знал, куда повернет разговор, и надеялся с помощью Дирка найти выход к тому, что действительно представляло для него интерес.

Вполне в духе Крейцера. Какое-то подобие детской обиды шевельнулось в душе Дирка. Не оттого, что Крейцер пытался действовать обманом, используя чужие руки, а оттого, что он делал это с безразличием человека, которого не волнует судьба выбранного им инструмента. Он просто предпринял необходимые шаги, оказавшись в сложившейся ситуации, и сделал это с равнодушием орудийного замка, исполняющего нехитрую и простую работу. Точно так же, как несколькими неделями раньше, незначительно изменив направление атаки, подставил взвод «листьев» под огонь. «Истинный мертвец, рациональный до подгнившего мозга костей, – подумал Дирк с чувством, которое было в равной степени отвращением и удивлением. – Если бы покойники существовали подольше, он стал бы первым мертвым генералом в истории Чумного Легиона».

– Я нахожу общий язык с Хаасом, хоть и не дружен с ним. И тоже не прочь узнать новости из первых рук. И ради этого я, пожалуй, стерплю даже вашу компанию.

Крейцер кивнул с безразличием, ничуть не обиженный.

– Отправимся за Хаасом? Полагаю, он вьется возле штаба.

– А если встретим мейстера?

– Если бы он хотел нам помешать, мы бы почувствовали это прямо сейчас.

– Тоже верно. – Дирк сложил бумаги в планшет и крикнул, обращаясь к Крамеру: – Господин ефрейтор, хватит издеваться над деревом, оно давно уже не представляет опасности. В мое отсутствие вы командир взвода «листьев». Следите за порядком, контролируйте границы расположения, не забывайте менять патрули и… объявите внеплановую чистку оружия.

– Так точно, господин унтер-офицер, – отрапортовал Крамер и, крутанув топор в руке, ловко всадил его в расщеп, так, что коряга загудела от удара, как колокол. – Буду рад исполнить любой ваш приказ.

Дирк отвернулся, намеренно сделав это быстрее, чем его глаза успели разглядеть выражение лица Крамера.

Тоттмейстера Бергера в штабе не было – оба унтера ощутили это одновременно, оказавшись в непосредственной близи от «Морригана». Двое или трое кемпферов развернулись, равнодушно провожая идущих «Висельников» насекомоподобным пустым взглядом.

– Мейстер не взял свой конвой, – сказал Крейцер, – значит, далеко не отлучился. В любом случае нам лучше найти Хааса до того, как он вернется.

Все это было глупостью, затянувшейся и ребяческой. Оказавшись возле замершего, как ископаемый стальной слон, танка, Дирк уже жалел о том, что позволил Крейцеру втянуть себя в подобное. Словно можно скрыть от своего мейстера мысли! Если тоттмейстер Бергер не считает нужным ставить своих офицеров в известность о каких-то новостях, значит, эти новости им не предназначены. Так к чему эта игра в шпионов?

Зейделя в штабе также не оказалось, скорее всего, инспектировал какой-то из взводов. Крейцер окликнул кого-то из отделения управления и спросил, где люфтмейстер.

– Дрыхнет, – ответил ему курьер с землистого цвета лицом и рваным пулевым отверстием в подбородке. – Как оберст ушел, так Хаас и завалился в своей норе. Насосался, как комар, должно быть.

С унтерами курьеры Зейделя разговаривали без лишнего уважения, даже фамильярно. Будучи под командованием живого лейтенанта, они считали себя на привилегированном положении относительно прочих мертвецов.

Но Крейцер явился сюда не для того, чтобы переругиваться с рядовыми.

– Оберст фон Мердер?! Здесь был? Самолично, что ли, явился?

– Именно так. Еще до полудня. Явился с парой своих штабных терьеров и при небольшом конвое, бледный, как покойник. Даже трясся весь.

– Вот это дело… – пробормотал Крейцер. – Оберст по своей воле явился к мейстеру в штаб… Да он охотнее бы голову в ствол гаубицы засунул и шнур дернул. Знать, и верно врут метеосводки, переменилась где-то погода… В «Морриган» заходили?

– А как же. Заперлись всем скопом: мейстер, оберст с его офицерами, лейтенант Хаас… Долго сидели, часа два, пожалуй. Только крики слыхать.

– Спорили?

– Канонада целая. – Курьер фыркнул. – Одно слово – офицеры. Как будто генеральские лампасы делили.

– А вышли как? – быстро спросил Дирк.

Курьер взглянул на него с меньшим уважением, видимо, Крейцер считался здесь более влиятельной и важной фигурой, но все же ответил:

– Да как вошли, так и вышли. Обычное дело…

– А оберст, оберст как выглядел?

– Как лягушка надутая, – сказал другой курьер, с повязкой на глазу. – Так, как если бы его папа римский отправил на следующей неделе парад победы в Париже принимать.

Курьеры засмеялись лающим глухим смехом.

– Значит, довольным ушел?

– Еще каким. И убежал, точно хвост подпалили.

– А мейстер?

– Мейстер… Обыкновенно. Хмыкнул только так, по-особенному и тоже куда-то собрался. Уж нам не докладывался, куда…

– Видно, мейстер потрафил в чем-то господину оберсту, – задумчиво протянул Крейцер. – Знать бы только, в чем. Давайте-ка найдем поскорее Хааса.

К сожалению, слова курьера оказались пророческими. Хааса они обнаружили в землянке узла связи, неглубокой, усыпанной окурками и пустыми бутылками, заваленной примитивной колченогой мебелью, документами, обрывками шифрограмм, предметами амуниции и сваленным в беспорядке оружием. Дирк с трудом представлял, как в подобной обстановке можно выполнять задачи офицера связи, но Хаас, видимо, использовал землянку исключительно как место для сна. Сам он обнаружился там же, скрючившийся на лежанке, в бессознательном состоянии. Лицо у него истончилось, нос стал еще более костлявым, как клюв немощной ночной птицы, губы посерели до такой степени, что почти не выделялись на фоне сукна.

– Мертвецки пьян, – констатировал Крейцер с брезгливостью. – Этого и следовало ожидать.

Он попытался привести лейтенанта в чувство похлопыванием по щекам и криком, но тот даже глаза не открыл. Мундир люфтмейстера был до невозможности мят и несвеж, и Дирк философски подумал, что наличие обоняния здесь было бы совершенно излишне – наверняка запах тут стоял отвратительный…

– Брось, – сказал он Крейцеру, – его теперь не разбудить, хоть на части режь.

– Но он единственный, кто сможет нам поведать о том интересном разговоре между мейстером и оберстом.

– Не единственный.

Некоторое время Крейцер пристально смотрел на Дирка, потом кивнул:

– Конечно. Морри.

– Морри.

– Он расскажет, или я сам вытряхну его из банки.

– Спокойнее, Отто. Мейстер наверняка не одобрит подобной жажды знаний.

– Мейстер скрывает что-то от нас. Значит, тому есть причина.

– Не все ли равно? – Оказавшись на свежем воздухе, Дирк взглянул в том направлении, откуда они пришли и где располагался его взвод. Вернуться бы туда, не навлекая на себя гнев мейстера, не вникая в предназначенные для чужих ушей секреты…

– Мне – нет, – твердо сказал Крейцер. Большая птица, нахохлившись, смотрела уверенно и с мрачной решительностью. – Я не доверяю оберсту и не испытываю иллюзий насчет мейстера. Если нам скоро идти в бой, я не возражаю. Но хотелось бы наперед знать, какая масть в козыре.

– Хорошо, – Дирк вздохнул, – навестим Морри. И лучше бы нам сделать это быстрее, пока мейстер или Зейдель не поинтересовались, что нам здесь угодно.

В танке было пусто, но он хранил запахи других людей – Дирк ощутил их самым краем едва функционирующего обонятельного нерва. Наверняка одеколон мейстера, строгий и тяжелый запах которого обитал здесь уже давно, пот нескольких взволнованных людей, сапожный деготь, ржавчина, вытертая кожа сидений, табак… Чувствуя себя ворами, проникшими в оставленный без присмотра чужой дом, они зашли в отсек, заменявший тоттмейстеру Бергеру кабинет. Он тоже хранил следы чьего-то присутствия – карты на столе были исчерчены сотнями ожесточенных резких линий, едва не порвавших плотную бумагу, в пепельнице еще дымились окурки. Морриган находился на своем извечном месте – цилиндр тусклого золота и стекла, бездушный, как чугунный утюг. Дирк испытал к нему секундную жалость – видеть заточенный в золоченом металле разум всегда было тяжело. К тому же разум слишком беспомощный даже для того, чтобы понять всю безнадежность своего положения. И в то же время достаточно могущественный, чтобы держать в себе больше информации, чем любая библиотека или шифровальный центр.

– Морри, информация, – часто общаясь с отрешенным разумом Морригана, Дирк давно научился использовать краткие отрывистые команды, в которых тот распознавал ключевые слова, чтобы ускорить время отклика, – протокол совещаний, два часа назад, здесь. Вывести буквальную расшифровку содержания в звуковом виде. Короткие реплики и функциональный шум не выводить.

– Извините, господин унтер-офицер Корф, мне надо убедиться, что ваш уровень доступа соответствует необходимому.

Дирк вздохнул. Он догадывался, что разговор начнется именно с этой фразы.

– Я абсолютно уверен, что соответствует.

– Не могу считать этот факт не требующим подтверждения. Прошу прощения, господин унтер-офицер Корф, возможно, кто-то из старших офицеров…

– Морриган! – Дирк повысил голос, хоть и знал, что это не играет никакой роли – его собеседник не понимал смысла интонаций. – Тоттмейстер Бергер установил литеру степени секретности совещания?

Расчет был прост: если мейстер вышел сразу вслед за оберстом и был поглощен делами, казуистика его должна была интересовать в последнюю очередь. Подобной работой, вроде установления грифов секретности, обычно занимался Зейдель.

– Нет, но это не говорит о том, что к вашим полномочиям относится доступ к ней.

– Морриган, если бы тоттмейстер Бергер счел эту информацию такой, которая не соответствует моему уровню доступа, неужели он не сделал бы соответствующее примечание?

– Я… Ваше замечание имеет смысл, господин унтер-офицер Корф, но я не считаю, что могу предоставить данную информацию, исходя лишь из умозаключений, в корне которых лежит ваше утверждение как стороны заинтересованной.

– Верно, Морри, не можешь, – кивнул Дирк, – ты же исполнительный механизм, а не философ.

– К тому же я свидетельствую в пользу того, что унтер-офицер Корф имеет доступ к этой информации, – вступил Крейцер, подмигнув Дирку.

Лишенный любого намека на эмоции, голос Морригана каким-то образом выдал его растерянность, может, нарушенным ритмическим рисунком или высотой тонов.

– Это утверждение не может быть воспринято мною как однозначно-истинное на том основании, что доступ господина унтер-офицера Крейцера по своему статусу не отличается от…

– Я утверждаю, что он имеет право ознакомиться с информацией, – сказал Дирк, – а он утверждает, что подобным правом наделен и я.

– Я сожалею, господа, но перекрестные ссылки, будучи по факту неподтвержденными, не могут…

– Прости, Морриган, забыл ввести дополнительное условие. На самом деле только один из нас владеет соответствующим доступом. Отметь этот факт как истинный и не подлежащий доказательству. Это ведь в моей компетенции?

– Так точно, госпо…

– Также отметь тот факт, что унтер-офицер Дирк Корф лжет во всех случаях, о чем свидетельствую я, унтер-офицер Крейцер. Пометка: истина, не требует доказательств.

– Новые вводные требуют слишком много параметров для оперативной обработки, – взмолился Морриган. – Если вы считаете, что унтер-офицер Корф лжет, а он, в свою очередь, утверждает, что лжет только один из вас…

– …значит, мое предыдущее утверждение ложно, – снова вступил Дирк. – А из этого следует, что мы либо оба лжем, либо оба говорим правду.

– Но мы оба говорим правду, свидетельствуя о праве другого на доступ к материалам.

– Но если мое утверждение в отношении унтера Крейцера ложно, о чем свидетельствует его утверждение о том, что я всегда лгу, получается, что лишь один из нас говорит правду, в то время как это противоречит исходному условию о том, что либо мы оба лжем, либо оба говорим правду…

Морриган замолчал, и Дирк даже решил, что они погрузили заточенный в консервирующем растворе мозг в коллапс внутренних противоречий, чреватый биологической комой. Но не прошло и десяти секунд, как отстраненный голос из металлического цилиндра сообщил:

– Доступ подтвержден на основании новых параметров аксиоматизации положений внутренней логики. Материал – протокол штабного совещания от двадцать первого апреля тысяча девятьсот девятнадцатого года…

– Стареет Морри, – с сожалением заметил Крейцер. – Пару лет назад такая мелочь не смутила бы его.

– Все мы стареем, просто некоторые быстрее… Уверен, в будущем появятся ЛМ-устройства, взломать оборону которых будет не в пример труднее…

Потом времени переговариваться у них не осталось, потому что холодный голос Морригана обрушил на них заложенную в его библиотеках информацию. Он выдавал ее ровными порциями, с размерностью грызущего ленту пулемета, не делая пауз, не обозначая интонаций, не меняя тона, отчего реплики говорящих звучали неестественно и сухо, как если бы говорили не живые люди, а полустершиеся символы древних барельефов.

Оберст фон Мердер: Ваши выходки становятся все несноснее, господин магильер. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что подобная срочность не делает вам чести. Не говоря уже о том, что это место кажется мне неподходящим для проведения какого бы то ни было совещания.

Тоттмейстер Бергер: Совещание проведем здесь, это решенный вопрос. Я бы с удовольствием дал возможность присутствовать на нем всей штабной своре, если бы не считал, что на повестке стоит вопрос чрезвычайной важности. И срочности. Позволить себе лишние уши мы не можем. Поэтому я и пригасил вас сюда в сопровождении лишь нескольких наиболее доверенных лиц.

Оберст фон Мердер: Я ваше приглашение принял, хоть и буду, конечно, жалеть об этом. Ваш посыльный сообщил, что дело экстренное.

Тоттмейстер Бергер: Так и есть. Я получил некоторые известия, которые показались мне важными. И счел себя обязанным поделиться с вами.

Оберст фон Мердер: Невероятно польщен.

Тоттмейстер Бергер: Этот человек – лейтенант Хаас, люфтмейстер, командир отделения связи моей роты. Его послужной список отнюдь не безгрешен, но я своим словом офицера и магильера ручаюсь за его профессиональные качества.

Пометка: Реплика удалена из-за неразборчивости.

Тоттмейстер Бергер: И попрошу вас оставить язвительность на следующий раз, господин оберст. Наши с вами размолвки и так уже привели к жертвам. Может, я и смертоед, по-вашему, но сегодня я хочу спасти множество жизней.

Оберст фон Мердер: Приношу извинения, господин хауптман. Пусть ваш офицер говорит.

Тоттмейстер Бергер: Хаас?

Лейтенант Хаас: Довожу до сведения собравшихся здесь господ, что сегодня утром, в восемь часов сорок шесть минут, мною была получена аэрограмма от частей разведки и перехвата, которые базируются в двухстах тридцати километрах южнее.

Оберст фон Мердер: Ваш офицер пьян, хауптман? У меня нет никаких сведений о каких бы то ни было частях, расположенных в этом районе. Можете взглянуть на…

Лейтенант Хаас: Там расположена замаскированная часть нашего Ордена Люфтмейстеров, взвод аэроразведки «Мистраль»[23]. Его донесения не поступают в штабы полкового уровня, поскольку предназначены для обработки в штабах корпусов.

Оберст фон Мердер: Подумать только, какая секретность. Что ж, это вполне в духе магильеров – поверять свои секреты только друг другу… Значит, вы?..

Лейтенант Хаас: Я получил возможность ознакомиться с последней аэрограммой. Вероятно, произошла техническая ошибка. Я не имею права разглашать ее содержание любому, не состоящему в Ордене Люфтмейстеров, однако ситуация требует особенных мер. И я… я вынужден…

Оберст фон Мердер: Черт! Выкладывайте уже, лейтенант!

Тоттмейстер Бергер: Продолжайте, Хаас. Расскажите им все, что говорили мне.

Лейтенант Хаас: Это донесение разведки и сводка с южного фронта. Вчера южный фронт был прорван нашими атакующими частями.

Пометка: Возгласы неразборчивы.

Лейтенант Хаас: …прорван на глубину до пятидесяти километров. По фронту – около двадцати. В штабе корпуса расценивают это как величайший стратегический успех с начала этого года.

Оберст фон Мердер: Кто бы возразил! Дальше!

Лейтенант Хаас: В данный момент наступление развивается, сразу несколько частей вышли на оперативный простор, в бой для развития и закрепления успеха вводятся резервные дивизии фронта. Судя по поступающим данным, положение французских частей близко к критическому – их подразделения массово складывают оружие или пытаются сохранить боевые порядки, спешно отступая.

Оберст фон Мердер: Превосходная новость! Беру свои слова назад, господин хауптман, сегодня вы порадовали старика, как никто другой.

Тоттмейстер Бергер: Обождите, самая интересная новость впереди. Продолжайте, лейтенант.

Лейтенант Хаас: Согласно донесениям аэронаблюдения, которые подтверждены перекрестными проверками и признаны достоверными, подразделения трех французских пехотных полков, противостоящие нам на этом участке фронта, еще вчера вечером были подняты по тревоге и в данный момент находятся на марше, пытаясь слиться с отступающими силами разгромленных корпусов и усилить их.

Тоттмейстер Бергер: Они бегут, оберст.

Оберст фон Мердер: Как? Что?

Тоттмейстер Бергер: Французские позиции перед нами практически пусты. Занимавшие их войска спешно отведены, чтобы прикрыть катастрофу на юге. Мы стоим перед крепостью, которую бросили защитники.

Оберст фон Мердер: Они бежали? Просто оставили свои позиции – и бежали?

Тоттмейстер Бергер: Да, именно так. Оставаться на месте они не могли. Прорыв на юге для них смертелен. Вырвавшиеся на оперативный простор наши части просто вырезали бы их, охватив клещами. Они отступили, и в данный момент это больше похоже на бегство, чем на отступление. Части отступают без координации, без тяжелого вооружения, без танковой и артиллерийской поддержки, практически вслепую. Французские позиции фактически заняты несколькими тыловыми подразделениями, среди которых нет ни одного боеспособного.

Оберст фон Мердер: А редкой артиллерийской стрельбой они лишь пытаются подкрепить в нас уверенность в том, что позиции еще обороняются! Теперь я понимаю! Наблюдатели еще с рассвета доносили, что практически не видят признаков жизни на вражеских позициях. Я думал, они дрыхнут, нежась на солнце, или проклятые лягушатники придумали очередную хитрость, но… Прекрасные новости, господин хауптман, воистину прекрасные! Я не мог и рассчитывать на что-то подобное.

Тоттмейстер Бергер: Правильно ли я полагаю, что нам стоит воспользоваться оказавшейся в наших руках инициативой, чтобы ускорить разгром?

Оберст фон Мердер: Разумеется, мой друг, разумеется. Этот шанс выпал нам не просто так, мы заслужили его, и мы его не упустим. Мы ударим сегодня же. Нельзя терять ни минуты. Я немедленно отдам соответствующие приказы. Наступление широким фронтом. Весь полк под ружье! Ударить тараном, расшвырять остатки сопротивления, перебить жилы отступающему зверю! Вдогонку! Ату!

Тоттмейстер Бергер: Мои «Висельники», как и прежде, готовы выполнить свой долг. Через два часа вся рота будет готова нанести удар.

Оберст фон Мердер: Я прекрасно понимаю, как ваши вояки рвутся в бой, дорогой хауптман, более того, я бесконечно благодарен той помощи, что вы уже оказали нам. Но сегодняшний бой принадлежит нам. Удар должен быть молниеносен! Мои пехотинцы могут двигаться быстрее ваших рыцарей, их не стесняет броня. Они преодолеют расстояние до вражеских траншей в десять минут!

Тоттмейстер Бергер: Отчасти это верно, мои «Висельники» созданы не для скорости, а для настоящего штурма. Но не будет ли опрометчивым отказ от их поддержки? Помощь крепкой стали никогда не излишня, господин оберст.

Оберст фон Мердер: Не тревожьтесь. Брошенные противником траншеи, в которых остались раненые, снабженцы да напуганные новобранцы, не нуждаются в штурме по всем правилам. Здесь нам не нужен молот, нам нужна рапира. Серия молниеносных выпадов, смертельный удар в спину… Ваши железные ребята, хауптман, пригодятся мне в резерве. Вы не возражаете?

Тоттмейстер Бергер: Конечно, я бы предпочел участвовать в наступлении, но в то же время не могу не заметить и состоятельности ваших доводов.

Оберст фон Мердер: Сейчас мы оба по одну сторону баррикад, сынок, по ту, где бьется отважная Германия! Я знал, что мы поладим. Сегодня мы зададим пуалю такую трепку, что нам посвятят отдельную страницу в учебниках истории! Пусть ваши мертвецы займут передний край обороны наших траншей, замещая ушедших в атаку пехотинцев. Они будут нашим щитом, из-под которого мы вонзим сверкающее лезвие в толстую французскую шею.

Тоттмейстер Бергер: Это решение меня устраивает, господин оберст. Мои «Висельники» предназначены для штурма, но атака позиций, которые никто не защищает, – это не штурм… Мои мертвецы займут ваши текущие позиции, чтобы прикрыть наступающие порядки, если вдруг возникнут осложнения. Но они не возникнут. Мои собственные наблюдатели утверждают, что французские позиции безжизненны, только в некоторых местах курятся костры, судя по всему, тоже мера маскировки.

Оберст фон Мердер: Тогда решено. Я объявлю атаку завтра, с рассветом. Да, нам придется немного обождать – я не хочу, чтобы мой полк наступал в сгущающихся сумерках, к тому же наспех. Французы – большие хитрецы и могут предпринять ряд контратак. Но с рассветом… Единственное, что я хочу узнать у господина лейтенанта, – полученные им сведения абсолютно надежны?

Лейтенант Хаас: Абсолютно, господин оберст. Сообщение, переданное по каналам люфтмейстеров, не может быть сфальсифицировано или подделано каким-нибудь образом. О его достоверности я свидетельствую лично.

Оберст фон Мердер: Хорошо. Хорошо, господа. Сегодня же я займусь всеми необходимыми приготовлениями. Завтрашний день станет для Франции днем…

Морриган внезапно замолчал, и по тому, как затянулась пауза, Дирк понял, что запись на этом обрывается. Судя по всему, на этом моменте оберст с сопровождающими вышли из танка.

– Отличный подарок фон Мердеру, – сухо сказал Крейцер. – Кажется, старый дурак даже задрожал от радости. Но его можно понять. После всех унижений, что ему пришлось вытерпеть, после сидения в медвежьем углу по горло в болоте, после позорного отступления и не менее позорной для него помощи Чумного Легиона… Наверное, он думает, что сама судьба смилостивилась над ним. Южный фронт прорван… Еще вчера я бы сказал, что это невозможно. Что наши части слишком истощены и соотношение сил ни за что не позволит развить стратегическое наступление. Что ж, даже мертвецы ошибаются. А у оберста и в самом деле отличный шанс. Одним ударом он покроет свои предыдущие промахи и возобновит былое сияние нимба над головой, оставшись в истории пусть не Ганнибалом, но одним из тех, кто в одном из ключевых сражений определил успех всей весенней кампании. Пусть даже сражение это станет наступлением на пустые траншеи.

– Оберст своего не упустит, – согласился Дирк. – Мысль о реванше томит его слишком давно. Кроме того, он наверняка боится, что эту победу у него отберут, что штаб намеренно тянет с уведомлением его об изменениях в расстановке, с тем чтобы отдать кому-то из своих любимчиков победу при Навозной Куче. Он бросится в бой, даже если самому придется бежать со ржавой саблей в руках.

– Мейстер быстро уступил ему это право.

– Да, я заметил. Бергер никогда не был тщеславен.

– Не бывает командиров, лишенных тщеславия, Дирк.

– Но он даже не настаивал. А ведь оберста любит не больше нашего.

– Политические соображения. – От неуместной улыбки на лице Крейцера старый заштопанный шрам изогнулся. – Мейстер укрепляет свои позиции, вот что. Ему нужна сцепка с оберстом, основанная не на страхе того перед Орденом Тоттмейстеров, а на меркантильной, но привязанности. Он просто подарил эту победу фон Мердеру, сам оставшись в тени.

– Делает ставку на будущее.

– Да, именно так. Если Германии в богом проклятом девятнадцатом году и в самом деле вдруг повезет, если наступление не захлебнется во французском мясе, если Фландрия падет… – в глазах Крейцера, темных и бездонных, как амбразуры заброшенного бункера, заплясали огоньки, – это… Черт возьми, возможно, нас с вами похоронят в более приличном месте, а не в этом обрыдлом болоте. Подумать только, даже это кажется мне теперь наградой…

– Хаас опасно сыграл, – сказал Дирк, не слушая его. – Фактически он перехватил и передал мейстеру сообщение своего Ордена. Если это выплывет на поверхность… Я думаю, они придумают для него наказание даже более страшное, чем приписка к мертвецкой роте.

– Будь уверен, оберст фон Мердер не настолько глуп, чтобы раскрывать источник своей информации. Он заявит, что момент для атаки подсказал ему собственный боевой опыт и стратегические чутье. – Крейцер басовито хохотнул. – В любом случае твой приятель магильер не останется крайним. Ну, пошли? Если оберст планирует устроить свою игрушечную войну на рассвете, а нас перегнать на его прежние позиции, мейстер в любой момент может отдать приказ… Нам лучше вернуться к своим взводам и полировать винтовки.

– Верно. Даже если мы будем статистами на чужом празднике. – Дирк собрался было протиснуться вслед за широкоплечим Крейцером в узкий душный тоннель, ведущий к выходу из танка, но вдруг остановился и обернулся к тусклой золотой колбе. – Морри, последний вопрос. Исходя из материалов совещания, как ты оцениваешь наши завтрашние шансы?

Морриган недолго помолчал, переводя туманную формулировку вопроса на какой-то свой внутренний язык. И сказал негромко и оттого еще более весомо:

– Вероятность победы оценивается мной как преобладающая.

Глава 8

Перила были закреплены, мы ждали только Джунга с кислородными баллонами, и тот пришел, хоть и на час позже, чем мы ждали. Но мы были слишком измождены ультрафиолетом, морозом и кислородным голоданием, чтобы корить его. «Смотри, – сказал мне Майкл, кусая черные губы. – Это стена Хэстона-Уилланса. Под ней лежит девять мертвецов. Или мы возьмем ее за шесть следующих часов, или присоединимся к ним, вот и весь вопрос». Я заверил его, что не собираюсь вливаться в их теплую компанию. Там лежал Бойз из сентябрьской экспедиции, а он часто раздражал меня – даже когда был живым. Остаться в его обществе навечно? Нет, благодарю покорно.

Дон Листерман, «Мой бой с великанами»

Если оберст фон Мердер рассчитывал, подобно тоттмейстеру Бергеру, на туман, фландрийский апрель должен был обмануть его ожидания. Белесо-серое небо было чисто, как свежепостиранный платок, и пахло так же – свежестью и крахмалом. Пехотинцы двести четырнадцатого полка, занявшие места в траншеях первой линии, украдкой дышали в ладони и ежились. Разжигать костры и курить приказом оберста было строжайше запрещено. Страх перед вражескими наблюдателями оказался беспочвенным, по крайней мере, Дирк, приникнув к покрытому росой «цейсу», не мог разглядеть во вражеских траншеях ни бликов оптики, ни движения, ни мелькания касок – словом, ничего, что могло бы выдать присутствие в них хоть кого-то.

С расстояния французские траншеи, похожие на изломанные, оставленные плугом линии, выглядели не очень внушительно и явно уступали тем, которые возвели в прошлом кайзерские штейнмейстеры. Но Дирк был уверен, что оборудованы они со знанием дела – все-таки не напрасно сидели в них французы столько времени. Они, конечно, бездельники, но наверняка успели вкопаться в землю достаточно глубоко, чтобы отразить не одну и не две атаки.

Пехотинцы фон Мердера прижались к земле, истончившимися нервами ощущая скорую близость команды, как приговоренный к смерти ощущает близость того миллиметра выбранного свободного хода спускового крючка, который станет последним в его жизни. Ожидание этой команды заставляло их нервничать, тощие тела, обтянутые ветхой истрепанной тканью, подрагивали. Точь-в-точь гончие псы, ощутившие слабость сдерживающего их поводка. Энергия, заключенная в этих щуплых грязных телах, искала выхода – пехотинцы в последние минуты перед боем оправляли на себе амуницию, проверяли гранаты, без всякой необходимости крутили в руках винтовки.

– Вон мои парни, – сказал Крамер, точно забывшись, в голосе слышалась гордость. – Молодцы, не теряются. У них хороший командир, я его знаю. Жаль, не могу шепнуть им слово напоследок. Я всегда держал небольшую речь перед боем.

– Если вас угораздит показаться им на глаза, они рванут вперед с такой скоростью, что уже к полудню перегонят французов… – пробормотал кто-то позади.

Крамер сделал вид, что не расслышал реплику Мертвого Майора. А может, и в самом деле не расслышал. Сейчас он мысленно был среди своих штурмовиков. Они выделялись на общем фоне, как могут выделяться щенки бульдога среди дворняг. На первый взгляд мало чем отличающиеся, такие же оборванные и тощие, они готовились к бою с какой-то обстоятельной и даже демонстративной неспешностью, как если бы собирались к полевой кухне за обедом. Взгляды у них были серые, неприветливые, под такие никто не спешил лезть. Как и раньше, штурмовики двести четырнадцатого полка имели свой взгляд на экипировку. Обвешивались громоздкими связками гранат на специальных крючках, носили саперную лопатку в особом положении, позволяющем мгновенно выхватить ее и разить, как топором, держали под рукой сразу несколько пистолетов. Если для прочих пехотинцев война была выжимающим кишки ужасом, штурмовики видели в ней лишь ремесло. Опасное, грязное, для многих смертельное. И к выполнению своей работы они готовились с обстоятельностью профессионалов. Осталось их совсем мало, хорошо если наберется полный взвод.

«Висельники» наблюдали за приготовлениями к штурму с отведенного им участка на переднем крае. Под нужды «листьев» Дирк занял хорошо обустроенный участок траншеи с основательным блиндажом, где имелись все удобства для наблюдения в виде амбразур и перископа. Отличная возможность созерцать поле боя, которое сегодня впервые за многие месяцы станет просто полем.

Сам Дирк укрылся внутри блиндажа, оставив при себе командиров отделений. Вызвано это было не соображениями безопасности, лишь удобством наблюдения и координации действий взвода. А может, сыграла роль старая фронтовая привычка – любая крыша над головой лучше капризного неба, по малейшему поводу извергающего осточертевший дождь…

– Балет какой-то, – ворчал неподалеку Клейн. – Постановка. Наступали бы сами, мы здесь нужны, как штабному писарю – вторая задница. К чему все это, если сопротивления не ожидается? Балет…

Обычно французы по заведенной традиции начинали вялый артобстрел еще с ночи, но сегодня рассвет разливался над землей почти в полной тишине, не потревоженный утробным гулом канонады.

– Меньше слов, господин ефрейтор. – Дирк оборвал командира пулеметного отделения одним только взглядом. – Приказы мейстера не обсуждаются, как вам известно. Если «Висельники» здесь, значит, для нас может найтись работа. Напоминаю, как только последние атакующие группы покидают траншеи переднего края, мы занимаем их и продолжаем наблюдение оттуда.

– Так точно, господин унтер-офицер, – Клейн прикусил язык, – в полной готовности. Может, и нам немного французов перепадет… Только рад буду.

– Сегодня пирушка у фон Мердера, – фыркнул скучающий возле блиндажа Шкуродер-Зиверс, – а мы здесь как няньки. Чтобы за столом не поперхнулся, значит…

– Рядовой Зиверс, тишина!..

Обычно сигналом к наступлению была осветительная ракета или слаженный артиллерийский залп. Но сегодня фон Мердер, даже имея дело с брошенными вражескими позициями, не собирался заблаговременно демонстрировать свои намерения. Сигнал разнесся по траншеям неслаженным перестуком – пехотинцы хлопали друг друга по плечу, тут же поднимаясь в атаку. «Окопный телеграф».

Дирк улыбнулся. Каковы бы ни были личные качества командира двести четырнадцатого полка, война его многому научила. И теперь он не просто хотел взять главный приз, как переспевшую грушу, которая сама свисает в ладонь. Он хотел сделать все безукоризненно, по своим правилам. Вознаградить себя за все причиненные французами неприятности.

Пехотинцы выскакивали из окопов, мягко, как коты, беззвучно отталкиваясь стоптанными сапогами от земляных стен и металлических скоб, подтягиваясь на специальных крючьях. Одна фигурка за другой покидали траншеи, превращаясь в колеблющиеся угловатые силуэты на фоне перепаханной земли. Силуэты быстро сливались в пехотные цепи, подгоняемые ефрейторами и унтерами, те держались немного позади, приготовив револьверы, сигнальные ракеты и свистки. Разрыхленное поле, изъязвленное сотнями воронок, мертвое, как лежащий на прозекторском столе полурастерзанный труп, дрогнуло и превратилось в коричневый океан, покрывшийся колеблющимися человеческими волнами. Со стороны этих волн доносился звук, действительно отдаленно напоминавший морской рокот, но звук сложный, не раскладывающийся на составные части, словно одновременно состоящий из шуршания, треска, стука, выдохов, скрипа кожи…

Пулеметные команды тащили тяжелые тупорылые «машингеверы», то и дело спотыкаясь в мягкой земле. Через каждые двадцать метров они укрывались со своим орудием в воронке, чтобы прикрыть при необходимости наступающие порядки. Но необходимости не было. Похожее на залапанное грязное стекло небо над французскими позициями оставалось спокойно и бесстрастно, его не потревожил ни один выстрел, ни один крик, ни одна ракета. Подстегиваемое этим доносящимся гулом, внутри Дирка о ребра затерлось что-то тревожное, ноющее. Поначалу он не смог определить, что было источником этого чувства, потом понял. Зрелище было слишком фантасмагоричным.

Бескрайнее развороченное поле, заполненное сотнями бегущих в полном молчании людей. Ни единого выстрела. Какой-то странный и жутковатый сон. Только он уже несколько лет не видел снов.

Все новые и новые пехотные цепи возникали у переднего края германских траншей и, помедлив какой-то ничтожный промежуток времени, качнувшись, выбрав возникшую слабину между звеньями, уверенно тянулись вперед, увлекая друг друга. В этом движении было что-то завораживающее, что-то сродни тому чувству, которое испытываешь, запрокинув голову перед высокой колокольней.

Полковые орудия молчали, но Дирк был уверен, что немногочисленная обслуга батареи сейчас тоже замерла в готовности, панорамы выставлены, снаряды в стволе, достаточно только рвануть шнур. А может, стрелять и вовсе не придется. Не исключено, что пехотинцы фон Мердера, ворвавшись на вражеские позиции, не встретят не только сопротивления, но и вообще чьего бы то ни было присутствия. За минувшие сутки даже тыловые остатки французских войск могли разбежаться как тараканы. Немногие рискнут сидеть в окопах с одной винтовкой на пятерых и ждать, пока боши сообразят ударить. Конечно, есть еще танки – эти вряд ли успели уйти далеко, слишком уж тихоходны. Но с танками пехота разберется. Облепит, как наглые муравьи облепляют неуклюжего жука, выведет из строя спонсоны, ручными гранатами перебьет траки – и грозный некогда зверь заревет в бессильной ярости…

– Вперед. – Дирк хлопнул стальной перчаткой по наплечнику Крамера. – Ефрейтор, выводите взвод в первую траншею. Будем надеяться, что пехотинцы фон Мердера достаточно нагрели траншеи своими задницами.

Для Крамера это не составляло труда, ему приходилось командовать и куда большими отрядами, пусть даже эти отряды состояли из живых людей. Он подал знак командирам отделений, указал очередность и направление, сам встал во главе. «Висельники» двигались в траншеях легко, несмотря на доспехи, могло показаться, что они перекатываются в них. «Это наш мир, – отстраненно подумал Дирк, наблюдая из своего блиндажа за тем, как Крамер ведет «листья» вперед, уверенно минуя лазы, перегородки и крутые повороты. – В нем родились, в нем и живем. Траншейная форма жизни. И то сказать – жизни ли?..»

«Висельники» занимали новые места согласно заранее согласованному Дирком плану. Самую первую траншею заняло отделение Тоттлебена. Когда-то, когда зарево мировой войны только обожгло дряблую плоть Европы, первая траншея укреплений считалась основной, сосредотачивая в себе большую часть огневой силы подразделения. Однако тяжелые пушки под управлением артиллерийских корректировщиков и штурмовые части быстро внесли изменения и в этот раздел тактики: именно траншеи переднего края принимали на себя всю сокрушающую мощь первого удара, отчего обороняющие их войска несли неоправданные потери. Согласно последним тактическим наставлениям, траншеи переднего края занимались наблюдателями, одиночными пулеметными расчетами, снайперами и небольшими группами поддержки. Основные пулеметные расчеты располагались в глубине обороны, с таким умыслом, чтобы, с одной стороны, не попасть под первый же удар наступающих, а с другой – иметь возможность сосредотачивать огонь в любом направлении.

«Оборона должна быть не каменной, но гибкой и пластичной, – вспомнил Дирк утвержденную штабом инструкцию, прочитанную еще в прежней жизни. – Оборону отряду должно вести не в первой траншее, но за нее, по мере необходимости отступая для последующего формирования мобильных и стремительных контратакующих групп».

Но в сегодняшнем бою инструкции им не пригодятся.

К тому моменту, когда «Висельники» заняли переднюю траншею, пехотинцы фон Мердера миновали уже добрую половину разделяющего позиции поля. Дирк, хоть и знал об истинном положении вещей, подсознательно ждал какого-нибудь внезапного резкого звука. Пулеметного стрекота или уханья пушки. Он ожидал, что вот-вот французские позиции проснутся и пригвоздят серые волны к земле яркими вспышками. Но с каждой секундой делалось все очевиднее, что французы молчат. За изломанными, едва угадываемыми линиями брустверов царила тишина. Ни сигнальных огней, ни тревожных свистков, ни окриков наблюдателей.

Пехотные порядки, залегающие, вновь поднимающиеся из земли, давно прошли ту отметку, на которой их могли бы заметить обороняющиеся. Можно не сразу разглядеть в неверном рассветном свечении ползущий взвод, но наступающий едва ли не строевым шагом полк?.. Чтобы не заметить подобное, французы должны быть поголовно пьяны.

Значит, Хаас был прав.

Французские траншеи пусты. Дирк представил, как первые пехотные волны ворвутся в них, не встречая сопротивления. Брошенные траншеи всегда выглядят мерзко. Разбросанные вещи – винтовочные обоймы, папиросные пачки, фонари, котелки, самодельные карты, нитки, открытки, кокарды, вещмешки, катушки кабеля, сапоги, зубной порошок, шприцы, молитвенники, медали… Вещи, уже забывшие тепло рук, которые когда-то их касались, брошенные грудами, втоптанные в землю, сиротливые, беспомощные. И вот уже пехотинцы врываются в брошенный на произвол судьбы полевой госпиталь, где в койках лежат бледные и полупрозрачные, как медузы, раненые. Кто-то уже мертв, но его некому даже вынести. Кто-то испуганно кричит по-французски, кто-то отчаянно пытается дотянуться до оружия. Но пехотинцы фон Мердера затопляют все убежища, казармы и склады упругой и сильной серой волной. Они еще помнят недавний позор, помнят свое бегство и едкую горечь позора. Вот где-то хлопает первый выстрел. За ним второй. И сразу – сбивающийся, вразнобой визжащий хор…

– Докладывать мне о расстоянии до переднего края, – приказал Дирк Эшману, сам не зная зачем. – Через каждые сто метров!

– Не хотите упускать даже мельчайшей детали этого спектакля? – Голос за его спиной был тяжел и хрипл, точно это горная лавина несла в себе слова-глыбы вперемешку со льдом и камнем. – Сегодня у вас, пожалуй, лучшие места.

Дирк повернулся и уперся взглядом в черную сталь, во многих местах покрытую вмятинами и обожженную. Кое-где она была тронута ржавчиной – рыжие оспинки походили на шлейф звезд в непроглядном ночном небе. Большая неповоротливая туша каким-то образом сумела протиснуться внутрь блиндажа и теперь наблюдала за самим Дирком, как он сам наблюдал за полем боя. Глухой шлем уставился на него провалами мертвых глазниц.

– Явление Командора… – буркнул от перископа недовольный Эшман.

– Штерн!..

– Он самый, господин унтер-офицер, – прогудел шлем. – Я слышал, вы зарезервировали за собой лучшую ложу на этот спектакль.

– Только паясничающего штальзарга мне не хватало на наблюдательном пункте!

– Мне нетрудно и помолчать, господин унтер. Размышлять можно и молча. Я просто подумал, что сейчас мы размышляем об одном и том же. Хорошие места для хорошего зрелища. – Стальная гора заскрипела. – Есть сцена, есть зритель, а где-то, наверное, и режиссер…

– В другое время я поболтал бы с тобой, Штерн. Но не сейчас. Мы в бою, даже если не звучат выстрелы.

– Конечно, господин унтер, – пророкотала махина, способная разорвать «Висельника» пополам одной ковшеподобной рукой. – В бою и в то же время как бы вне боя. Зрители. Мертвецы, наблюдающие за войной с небес. Популярный сюжет в эпоху художественного романтизма. Мертвецы ждут, когда прольется…

– Четыреста метров! – доложил от перископа Эшман.

Пустая победа. Бой без противника. Бесконечные цепи, ползущие, извивающиеся. Фон Мердеру так нужна его жалкая победа, что он разыграл целое представление.

Представление? Сцена? Про сцену что-то говорил Штерн…

– Что ты несешь?

– Всего лишь мое восприятие, господин унтер. Вы же знаете, я не в себе.

– Это верно, тебя давно надо было освободить от службы. Чего доброго, скоро ты станешь невменяем.

– Штальзарги не сходят с ума. – Мертвый голос Штерна приобрел странную задумчивость. – Просто они теряют необходимость в словах. А потом и в том, что эти слова связывают. Но вам бы это вряд ли понравилось. Вы слишком привязаны к подобным вещам.

– Спасибо, – язвительно сказал Дирк, – отличная тема для беседы на поле боя. Но я не уверен, что хочу задаваться подобными вопросами здесь и сейчас.

– Никогда не знаешь, когда перейдешь в новое качество, – рассудительно заметил штальзарг. – Об этом редко извещают заранее. Например, я однажды сидел за пулеметом, пил из кружки паршивый, но горячий кофе, принесенный кем-то из сослуживцев, глядел в небо, наслаждаясь спокойной минутой… А уже через мгновение я уже летел прямо в ад, успев еще заметить, как мои собственные внутренности испачкали пулемет и как с раскаленного ствола свисают мои же дымящиеся кишки. А потом я открыл глаза и понял, что многие слова мне больше не понадобятся. «Кишки». «Дом». «Дети». «Боль». Или, например, «ноги». У меня не осталось тех вещей, для которых нужны эти слова. А слово, не привязанное к вещи, мертво, как мертвы мы все.

Дирк уже собирался приказать Штерну заткнуться, но обнаружил, что монотонный голос исполина помогает ему отвлечься от созерцания бегущих людей в серой форме. Что-то неправильное было в этих людях. Все оттого, что нет выстрелов, подумал он.

Победа без боя. Фальшивая. Мертвецы наблюдают за…

– Триста метров! – выкрикнул Эшман.

Дирк и сам видел, что передовым порядкам осталось преодолеть совсем немного, чтобы навалиться на передний край обороны и прорвать его, разметав мешки и колючую проволоку. Всего несколько минут. Штурмовики Крамера уже достают ножницы для проволоки и кусачки, рассыпаются на боевые группы. Издалека они выглядели барахтающимися в темном водоеме мошками.

Взвод Йонера немного запоздал, он разворачивался в траншеях по левую руку от «листьев», фигуры в серых панцирях торопливо занимали пулеметные гнезда, обкладывали их мешками, суетились у бруствера. Дирк разглядел кого-то, похожего на Йоннера, и махнул ему рукой, но ответа не дождался.

Неподалеку расположилось противотанковое отделение Херцога, молчаливые мертвецы тщательно устанавливали на сошки свои огромные ружья, длинные, как древние аркебузы. Они выглядели недовольными, и Дирк мог их понять – работы для них не ожидалось. Разве что перепуганным жаворонком вспорхнет из французских траншей какой-нибудь мальчишка в форме, и одно из ружей громко сухо кашлянет, стерев с грязного неба его тонкий силуэт.

Штерн стоял на прежнем месте, упершись огромными руками в бетонный створ блиндажа, трещавший под его тяжестью.

– Кажется, сегодня им не нужна наша помощь, – протяжно сказал он, наблюдая за полем, которое казалось дрожащим от усеявших его шевелящихся точек. – Но так бывает редко, сами знаете. Завтра или еще через несколько дней нас перекинут дальше. Опять на восток или куда-нибудь еще. И все повторится. В мире всегда все повторяется, что в мире живых, что в мире мертвых.

– Мы там, где мы нужны, Штерн.

– Думаете, когда-нибудь настанет время, когда от нас откажутся? – Смешок штальзарга царапнул барабанные перепонки. – Вы же сами в это не верите, господин унтер. Мертвецы – ходкий товар. А люди всегда были слишком жадны, чтобы подумать о его цене. Они привыкли, что он достается им бесплатно, а они могут им распоряжаться. Миллионы покойников – свежих, лежащих в гробах, старых, полусъеденных червями, древних, превратившихся в труху. Лежат в земле, покорные, готовые встать и выполнить приказ. Кто и когда отказывался от такого?

– Это война, – сказал Дирк, и слова эти прокатились по языку как-то неправильно, легковесно, как холостой патрон с пороховой навеской, но без пули. – Если сегодня мертвецы не возьмутся за оружие, завтра их станет стократ больше.

– Да, люди – мастера находить причины. Тот, кто почти две тысячи лет назад зачем-то воскресил старого Лазаря, тоже наверняка имел на него свои планы. Хотя вряд ли в него швыряли мусором и называли смертоедом…

– Теперь ты богохульствуешь.

– Я христианин, знаете ли. Но, может, это и есть ад, господин унтер? После смерти тебя заставляют вернуться в мир живых. Расплатиться с долгами. Просто в библейские времена было мало тоттмейстеров, или как они тогда назывались… Возвращение из царства мертвых казалось благом, чудом… А теперь молодые ополченцы пачкают штаны, стоит только упомянуть о прошении в Чумной Легион. Поняли цену чуда. На самом деле поняли куда раньше… Вам приходилось слышать, что только Третий Лионский собор постановил признать неканоничными те отрывки библейских текстов, в которых апостолы Петр и Павел, подобно Иисусу, тоже воскрешали людей?.. Церковь решила, что это слишком напоминает о тоттмейстерских трудах. А в тринадцатом веке тоттмейстеров уже боялись. Боялись чуда. Того самого, которого ждали, может, тысячи лет. Спуститься в царство Аида, вывести оттуда к свету чью-то душу… Чудо оказалось с душком. И перестало быть чудом. Если бы «Мертвую красавицу» братья Гримм писали бы несколькими веками ранее, поднятая из мертвых заезжим тоттмейстером принцесса жила бы с ним долго и счастливо, а не умертвила бы его обманом. Если бы легенды о короле Артуре слагались парой веков позже, он, убитый на поле битвы, не ждал бы воскрешения в своем склепе. Чудо сделалось проклятьем, везунчики – приговоренными грешниками. Чудотворцы – исчадием ада. Разве нет в этом мрачной иронии?

– Кажется, у тебя остается слишком много времени для размышлений, Штерн.

– Да, недостатка времени я никогда не ощущал. Честно говоря, много времени у меня появилось только после смерти. До этого вечно был занят. До войны работал, думал о том, где взять денег и набить живот. Потом пришлось думать о другом: где разжиться куревом, как спрятаться от огня, у кого раздобыть целые сапоги. А потом я увидел свой пулемет со стороны. И связку дымящихся внутренностей на нем. Моих внутренностей. Мое чудо длилось три дня. Три дня Брюннер с помощниками раскладывали то, что от меня осталось на столах, подгоняли доспехи, готовили меня к переносу в новое тело. Три дня я думал об этом, глядя на то, как Брюннер, ругаясь под нос, выбрасывает в мешок те части, которые уже не пригодятся. Их оказалось так много…

– Двести! – крикнул Эшман.

– Траншейный философ. – Дирк покачал головой. Голова закачалась легко, как у китайского фарфорового болванчика. – Ты не думал о том, что отвратительные времена требуют отвратительного чуда? И таких же чудотворцев?

– Думал. И решил, что лучше пусть меня разорвет прямым попаданием трехдюймовки, чем я увижу то будущее, ради которого мы делали все эти чудеса.

– Живые заслуживают помощи, – твердо сказал Дирк.

Штальзарг подался вперед, наклонив свое бочкообразное звенящее тело. Так, чтобы черные провалы его маски оказались совсем близко к лицу Дирка. В них плавала пустота. Пустота, говорившая голосом Штерна, тягучая, как зловонное болото, страшная.

– В последнее время я все чаще думаю… – голос штальзарга заскрипел, неприятно царапая слуховые нервы, – может, не заслуживают?.. Может, люди, которые заставляют мертвецов биться вместо себя, недостойны этого маленького отвратительного чуда? Может, обрекать других на ад ради собственной шкуры – недостойно живого человека?

Из-под лицевой брони штальзарга распространялся запах разложения, такой сильный, что ощутил даже Дирк. Где-то там, под толстыми броневыми плитами, оставалось то, что когда-то звало себя Штерном. И от имени которого сейчас говорила темнота – ухмыляющаяся и непроглядная.

– Мало было полоумных фридхофистов во взводе, теперь мне проповедует штальзарг, – скривился Дирк. Нелепая проповедь мертвого стального великана заставила его забыть про Эшмана с перископом. – Значит, специальная религия для мертвецов?

– Иисус Христос тоже из нашего братства, господин унтер. А ведь и мы дети Господа. Только не те дети, которым он дает хлеб и вино, которым прощает грехи. Мы его нелюбимые отпрыски, господин унтер. Сироты, брошенные плыть по реке в корзинке. Но не уподобившиеся Моисею. Всего лишь мертвые плоды, выпавшие из ослабевших чресел. Выращенные и выкормленные Госпожой. Вы никогда об этом не думали?

– Если ты не перестанешь нести околесицу, я прикажу ефрейтору Кейзерлингу наказать тебя.

– Даже сейчас вы отвратительно вежливы и терпеливы, господин унтер. Вы принимаете свое наказание с таким стоическим героизмом, словно ожидаете за эту стойкость благодарности. Хотя сами понимаете все не хуже меня. Вы не герой войны. Вы даже не офицер. Вы всего лишь человеческий труп, который имел несчастье кому-то пригодиться. Как и я. Как все остальные здесь. Но что самое любопытное…

– Сто метров!..

– …вы сами приняли это наказание. Вы считаете то подобие жизни, которое у вас осталось, естественным, а наказание – заслуженным. Как будто действительно верите, что кого-то защищаете. Что кто-то будет вам за это благодарен. Как будто пытаетесь не замечать, что все мы, – скупым неестественным жестом штальзарг обвел траншеи, занятые мертвецами, – не более чем просроченные консервы, вышвырнутые на обочину жизни. Объедки, выброшенные с поднимающегося «Мистраля». Втоптанные в грязь гильзы…

– Кейзерлинг! – Дирк попытался найти взглядом командира первого отделения. – Кто-нибудь, вызовите ко мне Кейзерлинга! А вы, рядовой Штерн, навлечете на себя серьезное наказание, стоит вам произнести еще хоть слово. Направляйтесь в расположение своего отделения, доложитесь командиру и сообщите о том, что я налагаю на вас взыскание!

Дирк ожидал, что из непроглядной темноты, скрывавшейся за прорезями лица штальзарга, вырвется еще одно язвительное замечание, и даже подготовил подходящую отповедь, но Штерн покорно кивнул – Дирку показалось, что темнота ухмыльнулась, – повернулся и удалился прочь, задевая широченными плечами стены.

Вернувшись к наблюдению, он обнаружил, что Крамер, забыв про бинокль, улыбается. Улыбка была не его прежняя, сделалась тонкой и острой. Может, из-за того, что губы его после смерти стали тоньше и бледнее.

– Полоумный, – проворчал Дирк с неудовольствием. – Они все не в своем уме, эти штальзарги, но Штерн выделяется даже на их фоне. Иногда я удивляюсь, как мейстера угораздило принять его…

– Еще три дня назад эта речь могла бы меня смутить. – Крамер вновь взялся за «цейс». – Сейчас она меня лишь задела. Наверное, через пару лет я сам начну изъясняться схожим образом. У меня ведь будет еще пара лет?..

Дирк пробормотал в ответ что-то неразборчивое. Ввязываться в новый спор, тем более с Крамером, ему не улыбалось. После того как лейтенант был призван в Чумной Легион, они вообще ни разу толком не поговорили. Дирк в присутствии Крамера ощущал неловкость, сковывавшую его не хуже трупного окоченения. Поэтому предпочитал общаться нарочито сухими указаниями с подчеркнутой командирской интонацией. Кажется, Крамера этот стиль вполне устраивал, он лишь незаметно усмехался, наблюдая за тем, как его новый командир старается сохранить невозмутимость.

Было еще кое-что. После неприятного разговора с безумным штальзаргом Дирк ощущал неудобство другого рода, словно какое-то слово занозой застряло в нем и теперь саднило, причиняя не боль, но едва ощущаемый зуд. Может, какое-то из семян, щедро оброненных Штерном, попало в подходящую почву? В это Дирку верить не хотелось бы, да и не отзывалось в нем ничего в ответ на эти нелепые рассуждения. Скорее напротив – они рождали отвращение и стыд. Значит, дело было в другом. Что-то еще было сказано. Что-то, что враз изменило окружающее его серое утро и усыпанное шевелящимися точками серое же поле, сделав его другим. Угрожающе спокойным. Скрывающим опасность. Словно в окружающем мире внезапно изменила свое значение какая-то невидимая физическая величина.

Сироты. Нелюбимые отпрыски, отпущенные по реке. Пустые гильзы…

Его беспокойно блуждающая мысль наткнулась на нужное слово, дремавшее в памяти, и Дирк ощутил соленый металлический привкус на языке. Это было то же самое, что коснуться носком сапога спрятанной в густой траве противопехотной мины и сквозь задубевшую кожу ощутить ее прохладу и тяжесть.

«Объедки, выброшенные с поднимающегося «Мистраля»…»

«Мистраль».

Это слово услужливо скользнуло в паз памяти, заняв свое место, как если бы…

Проклятый штальзарг!

– Ефрейтор! – Дирк забыл про неловкость, забыл про все на свете, кроме одного-единственного слова. – Вам приходилось слышать что-нибудь про «Мистраль»?

Крамер наморщил лоб:

– Разве что про корабль, госпо…

– К черту звания! – Дирк с мимолетным удовольствием увидел, как тает на лице Крамера фальшивая тонкая улыбка. – «Мистраль»! Что это?

– К чему такая спешка? Это научный корабль, только и всего. К тому же… кхм… семнадцатого века, если не ошибаюсь. В университете я когда-то прослушал курс истории воздухоплавания, но не ручаюсь за детали…

– Корабль?

– Воздушное судно. Один из первых воздушных кораблей своей эпохи. Управлялся имперскими люфтмейстерами. Имел целью подняться так высоко, как не поднимались даже птицы, и соприкоснуться с внутренней поверхностью Земли. Тогда еще было в моде галлелианство[24], а дураков хватало во все времена… Наука люфтмейстеров тогда еще была в зачаточном состоянии, так что даже магильеры верили, что живут на внутренней стороне сферы…

– К черту ваших магильеров! – рыкнул Дирк. – Что случилось с кораблем?

– С «Мистралем»?.. Рухнул. Его подняли с большой помпой, а вели его лучшие люфтмейстеры Священной Римской империи, но их подвела самонадеянность. То ли они поднялись слишком высоко и погибли в стратосфере, то ли не смогли удержать свой воздушный корабль в грозовых облаках… «Мистраль» рухнул и разбился. Это все, что я знаю.

– А отряд? Есть такой люфтмейстерский отряд – «Мистраль»?

– Не слышал, – хмыкнул Крамер, – но сомневаюсь. Магильеры обыкновенно суеверны, а брать подобное название после… Эй, в чем дело?

Дирк и сам еще не понимал, в чем дело. Но какая-то сила, непреодолимая, как взрывная волна, заставила его сжать кулаки и заскрежетать зубами. Пахнущее влажной травой и поздним апрелем утро вдруг стало смердеть самой настоящей мертвечиной, как умирающая плоть штальзарга, запертая в стальной скорлупе.

– Хаас… – прошептал Дирк. Кажется, одними губами – Крамер удивленно уставился на него. – Господи, что же ты натворил, Хаас?..

– Господин унтер? – Подбежавший Клейн неуклюже тронул пальцами его локоть. Видно, по лицу увидел недоброе. – Что?

– Надо… Надо срочно… – Дирк отбросил его руку и закричал, уже не колеблясь: – Срочно, отправить кого-то к Хаасу! И к мейстеру!.. Госпожа, Господь, пусть я ошибусь… Чертов проклятый Ха…

Он не успел даже закончить. Поле ожило.

Это произошло так быстро, что невозможно было сказать, что же в нем изменилось.

Французские траншеи пришли в движение. Сейчас они были похожи на глубоко пропаханные борозды, в которых дают первые всходы семена, ворочаясь в земле, чтобы устроиться поудобнее. Что-то шевелилось в них, стряхивая с себя обрывки брезента и маскировочные сети, разворачивая в сторону пехотных цепей больше угадываемые, чем различимые с такого расстояния пулеметы.

Дирк поймал то мгновение, когда пулеметчики только наводились на растянувшиеся цепи. И это мгновение длилось очень долго. Достаточно долго, чтобы он представил, как множество гашеток издает сухой щелчок, как приходят в движение дремавшие змеи пулеметных лент, как первые, пристрелочные, выстрелы ложатся в землю, как…

Мгновение казалось бесконечным, но Дирк не успел даже крикнуть. А потом понял, что кричать было уже некому.

Сотни стальных бичей хлестнули поперек поля, срывая с него все живое, комкая, швыряя в сторону, превращая в полощущиеся на ветру лоскуты и втоптанные в землю лохмотья. Хор пулеметов до позиций «Веселых Висельников» долетал лишь приглушенным клекотом. Такой звук могла бы издавать стая остервеневшего от голода воронья. Но даже здесь этот звук оглушал, сметая мысли так же легко, как он сдувал с бескрайнего поля крошечные фигурки в сером сукне.

Передние цепи, приблизившиеся к французским траншеям на сотню метров, просто перестали существовать, словно растворились в земле. Обрушившийся на них шквал не оставлял ни шансов, ни иллюзий. Бесстрастные линзы «цейса» могли разобрать отдельные фигуры, но сейчас они уже ничем не напоминали людей – тех людей, что часом ранее готовились к штурму. Беспокойных, улыбающихся, озабоченных, бравирующих, шутящих, курящих, насвистывающих, беззаботных, внимательных и безразличных. Перед лицом Госпожи они стали одинаковыми – осевшими на землю серыми лохмотьями, в которых уже не угадывалось ничего одушевленного, человеческого.

Одна из цепей попыталась залечь. Слишком поздно. Слишком близко она подошла к французским траншеям, перед которыми тянулось ровное, хорошо простреливаемое пространство. Несколько «Гочкисов» беззвучно шевельнулось на своих станках, обратив свои уродливые пасти немногим ниже. Дирк видел, как лопаются головы пехотинцев, тщетно пытающихся вжаться в неподатливую землю, как слетают пробитые каски и дергаются в конвульсиях умирающие. Французские пулеметы просто перемололи их, как огромные жернова перемалывают россыпи пшеничных зерен. Равнодушно, методично, под металлический клекот.

– Ловушка! – Крамер вскочил, лицо искажено судорогой. – Вы что, не видите? Вперед!

«Веселые Висельники» зашевелились в своих траншеях, потрясенные. Накрытый на поле пиршественный стол Госпожи мог потрясти воображение даже того, кто считал ее своей близкой знакомой. Было что-то фантасмагорическое в том, что происходит впереди. Что-то безумное, невозможное и оттого вдвойне страшное. Но приказ вырвал их из мгновенного оцепенения, заставил схватиться за оружие. Колыхнулись стволы винтовок, зашевелились палицы и багры. Приказ Крамера был лишь электрическим импульсом, который привел в движение готовые к схватке мышцы.

– Стоять! – Дирк ударил латным кулаком по грудине панциря, как в колокол. – «Листья», оставаться на местах! Приказ мейстера!

Крамер уставился на него в упор неузнающим мутным взглядом:

– Ты… Что ты, Дирк, такое… Ловушка! Понимаешь, ловушка! Их ждали! Эти выродки шлюх их ждали! Надо поднять взвод в атаку! Не взвод – роту!..

Где-то рядом мелькнуло озадаченное лицо Клейна. Он что-то спрашивал, но Дирку было не до него. Он схватил Крамера за плечо и притянул к себе так резко, что бывший лейтенант едва устоял на ногах.

– Приказ мейстера, – раздельно и четко сказал Дирк ему в лицо. – Мы не можем идти вперед. Мы держим рубеж.

– Ваш мейстер – проклятый безмозглый идиот… – Крамер оскалил зубы, и лицо его враз сделалось жутким, как у тех мертвецов, что показывают в синематографе. – Там люди гибнут! Мои, мои люди! Они же там…

Этот человек не единожды заглядывал смерти в лицо и знал ее особенную усмешку. Но сейчас потрясен был даже он. Слишком чудовищен и масштабен был тот страшный спектакль, наблюдать который пришлось «Висельникам».

– Это не ваши люди, – твердо сказал Дирк, отпуская Крамера. – Помните это. Ваши мертвецы здесь. И они ждут вашего приказа. А я хочу, чтобы вы трезво соображали, когда его отдадите, ефрейтор…

Некоторые пехотные цепи, встретив ураганный огонь, развернулись и попытались отступить. Возможно, в другой ситуации это могло им помочь. Но не сегодня. Казалось, французские траншеи буквально напичканы пулеметами. Ни патронов, ни стволов засевшие в траншеях не жалели. Земля кипела под ногами пехотинцев двести четырнадцатого полка, и воздух над ней гудел от бесчисленного количества свинцовых капель.

– Это разгром, – прошептал одними губами стоящий неподалеку Тоттлебен, опуская свой бинокль, но Дирк отчетливо разобрал каждое слово. – Господин унтер, это разгром. Полк оберста фон Мердера может прекратить сегодня свое существование.

– Ты бы лучше не об оберсте думал, голова-тыква, – Клейн сердито сплюнул, – а о нас! Судя по всему, французов там тьма несметная. Больше, чем мышей на мельнице под полом. И в патронах их не ограничивают.

– Я думаю не об оберсте, а о тех сотнях солдат, которые погибнут сегодня.

– Погибнут из-за него. Это оберст погнал их вперед, как на парад, без развертывания, без многоступенчатого эшелонирования, без артподготовки. Хотел занять французские траншеи побыстрее… Занял, чтобы его… А ну по норам! Пушки!

Клейн не ошибся. Он уловил уханье французских пушек еще до того, как оно стало полноправным инструментом в ужасной грохочущей симфонии боя. Где-то в нескольких километрах от «Веселых Висельников» многотонные стальные махины выплевывали в небо раскаленные снаряды, окутываясь серыми пороховыми облаками. Сейчас эти снаряды крохотными точками неслись где-то в непроглядной высоте, и каждый из них уже знал место, где закончится его путь – в мгновенно распустившемся разрыве земляного цветка.

В небе одновременно вспухли десятки рваных белых облачков. Они плыли между глыбами туч, раздуваясь и оплывая на глазах белесыми чернильными кляксами.

– Вниз, канальи! – рявкнул Клейн, высунувшись из блиндажа. – Шрапнель!

«Висельники» проворно нырнули за бруствер, над которым тут же заплясали густые шрапнельные фонтанчики. Эшман выругался сквозь зубы – несколько шрапнельных пуль дали рикошет от его перископа, отчего окуляр едва не выбил ему глаза. Неподалеку от блиндажа что-то ухнуло, внутрь швырнуло землю и мелкую деревянную щепу. Потом сразу два разрыва накрыли позицию, и Дирк через амбразуру увидел, как взлетают над ровными линиями траншей обрывки маскировочных сетей.

– Собачье племя, мать их в душу… – бормотал полуоглохший Клейн, едва успевший забраться обратно в наблюдательный блиндаж. – По три холеры им и их крысиному отродью до двадцатого колена…

Первый, пристрелочный, залп, хоть и был положен по германским позициям удивительно кучно, большой беды им не принес. Сталь, дерево, камень и земля защитили укрывшихся «Висельников».

Но пехотинцы фон Мердера в поле были беззащитны.

Первый же залп накрыл их, и в усеянном людьми пространстве сложно было промахнуться. Снаряды посыпались с небес вразнобой, как горох, высыпанный кем-то с ладони. Но это должна была быть большая, очень большая ладонь… Разрывы, усеявшие все пространство черно-серыми медленно тающими облаками, смели тех, кто еще стоял на ногах.

Дирку показалось, что его «цейс» раскалился в руках так, что металл стал жечь пальцы. Но выпустить бинокль он не имел права.

Он видел все, что происходило впереди. В поле, которое неожиданно стало пространством между жизнью и смертью.

Какой-то пехотный командир, обезумевший от творящегося вокруг, поднял свой взвод в атаку. Оглушенные стрельбой и канонадой, пехотинцы не могли оторваться от земли, прижимались к ней, забыв про оружие. Командиру пришлось расталкивать их, стрелять из револьвера над ухом, что-то кричать. Он метался по полю боя, крохотная фигурка, почти скрытая ползущими дымными языками, один грамм чистой войны в адском вареве, ее маленькая частичка…

«Лежите, безумцы, – мысленно сказал им Дирк, – не лезьте!»

Он хорошо представлял, что они сейчас ощущают. Солоноватый вкус земли на языке, сползающая на глаза каска и грохочущее пространство, в котором перемешалось все сущее – оглушающее, безумное, вышибающее из головы последние крохи здравого смысла. Там нет «вперед» и «назад», там нет команд и слов. Только воющее от ужаса естество, которое изо всех сил пытается слиться с землей, стать невидимым, маленьким.

Но они поднялись. В своей последней самоубийственной атаке. Нестройно поднялись и, шатаясь, устремились вперед, за командиром. И пулеметы смяли их, срезав под корень угловатые крошечные силуэты. Они падали в беспорядке, в разные стороны, как игрушечные солдатики, отброшенные детской рукой. Кто-то умер сразу, кто-то позже, захлебываясь в сотрясающих тело конвульсиях. Командир пережил свой взвод на несколько секунд. Короткая очередь раздробила ему грудь, и он осел мешком, враз сделавшись спокойным и неподвижным.

– Пулеметы к бою! – выдохнул Дирк. – По переднему краю!

– Без толку. – Клейн смахнул с груди земляную пыль. – Далеко.

Дирк и сам понимал, что дистанция чрезмерна даже для германских пулеметов. Тяжелые пули на таком расстоянии утратят почти всю заложенную в них энергию. Стрелять из пулеметов в такой ситуации – то же самое, что швыряться камнями. Но просто наблюдать за тем, как тают серые шеренги, Дирк не мог.

– Пулеметные расчеты – огонь!

Пулеметные точки ожили, «Висельники» из отделения Клейна заранее присмотрели позиции и расположились в них. Вряд ли ожидали, что их услуги понадобятся, скорее просто предпочитали в любой ситуации располагаться привычным образом. На его приказ пулеметы отреагировали отрывистым перестуком затворов и лязгом гильз.

– Целься по огневым точкам! – выкрикивал Клейн своим мертвецам. – Бить кучно, короткими! Не перебьем обслугу, так хоть собьем этим недоумкам прицел!..

Где-то позади уже хлопали противотанковые винтовки отделения Херцога. Их голоса, обычно оглушительные, сейчас были едва слышны.

Хаас. Проклятый Хаас. Что же ты натворил, люфтмейстер… Мысль пришлось вырвать вместе с ее колючим корнем. Сейчас были более важные дела. И более насущные проблемы.

«Мейстер!»

Дирк не ожидал ответа, а потому ответ тоттмейстера Бергера застал его врасплох. Привычный ледяной поток воздуха, словно сквозняк из погреба.

«Слушаю, унтер».

«Мейстер… У нас бой. Пехота двести четырнадцатого попала под очень плотный огонь, несет большие потери».

«Мне это известно. Я слежу за полем боя».

Ни удивления, ни злости, только спокойная отстраненность человека, наблюдающего за чужой шахматной партией. Не человека. Тоттмейстера.

«Французы знали о штурме. Знали заранее. Замаскированные пулеметы… Подпустили поближе и стали бить в упор».

«Я вижу, унтер. Приказ остается в силе. Держите свои позиции».

Дирк на секунду закрыл глаза. Хотелось держать их закрытыми дольше, чтобы милосердная темнота скрыла все происходящее перед ним. Но даже на эту секундную слабость он не имел сейчас права.

«Мейстер, возможно нам стоит выдвинуться? Еще не поздно. Мы можем прикрыть тех, кто сейчас там. Пулеметы нам не помеха. Станем живым щитом, дадим возможность остаткам полка отойти».

«Унтер-офицер Корф, не забывайтесь. Вы выполняете мои приказы и будьте добры сосредоточиться на этом. Управление ротой оставьте мне. Если у вас есть свой взгляд на этот вопрос, возможно, мне стоит подыскать на вашу должность более дисциплинированного мертвеца».

Резкая отповедь заставила Дирка стиснуть зубы до скрипа в висках.

«Извините, мейстер. Мне показалось, что ситуация…»

«Оставаться на месте, держать позицию. – Голос тоттмейстера Бергера внезапно смягчился. – Сейчас слишком критический момент, чтобы я обсуждал со своими подчиненными вопросы тактики. И приготовьтесь к обороне. Серьезной обороне».

«Так точно, мейстер».

– Что он говорит? – Крамер правильно истолковал выражение лица Дирка. – Вы ведь говорили с ним, с этим трусливым трупоедом? Что он говорит?

– Ничего из того, что касалось бы ефрейтора!

Но Крамер не отступил. Он и живым был слишком упрям.

– Будут какие-то приказы, господин унтер? – спросил он. – Я… мы ждем ваших приказов.

Он сказал «мы», и это не было ошибкой. Они все сейчас стояли рядом и ждали его слов. Карл-Йохан, Клейн, Тоттлебен. Все мертвецы, оказавшиеся в блиндаже. Его подчиненные, которые привыкли ему доверять, чье доверие он заслужил в боях, чье уважение приобрел ценой сотен схваток. И сейчас они тоже ждали его слов, его приказа. Мертвые, потерявшие прозрачность глаза, устремленные в упор. Крошечный клочок тишины в адском грохоте боя.

– Мы держим позицию.

– К дьяволу позицию! – выплюнул Крамер. – Если мы не придем на помощь, они все погибнут, Дирк! С этого поля никто не вернется живым! Он это понимает?

– Понимает. Мейстер все понимает. Если он приказывает ждать, это значит, что мы ждем. И если хотите просуществовать еще какое-то время, научитесь ему не перечить.

Он хотел отойти, но Крамер взял его за предплечье. И хватка оказалась достаточно сильной для мертвеца, недавно вернувшегося с того света. По крайней мере, достаточно сильной, чтобы Дирку пришлось обратить на нее внимание.

– Там люди. Они умирают. Их расстреливают, как на полигоне. Живые люди, те, с которыми я служил, которых я знаю в лицо. Если мы сейчас же не придем им на помощь, с ними будет кончено.

– Генрих!..

– Послушайте. Я знаю, что я мертвец, я уже не жив. Да, свыкся. Но мы, мертвецы, должны защищать живых! Разве не в этом предназначение Чумного Легиона? Не в том, что мы спасаем тех, кого еще можно спасти? От собственной участи?

Он ждал ответа. С типично человеческим упрямством. Даже избавившись от горячей крови, он все еще не понял. Не смог свыкнуться.

– Если мы пойдем в атаку, то станем уязвимы. Возможно, это спасет несколько жизней, но мы расплатимся за это потерей позиций. А это недопустимо. Иногда чьей-то смертью приходится покупать точки на карте, вы сами это знаете. И сами водили людей в атаки, из которых возвращались не все.

– Но я никогда не наблюдал хладнокровно за тем, как расстреливают моих солдат!

– У нас есть цель, ефрейтор Крамер. У нас есть приказ. И мы выполняем его. Ради живых.

– Но не тех живых, которые гибнут сейчас на наших глазах, так?

– Так, – холодно сказал Дирк, взглянув Крамеру в глаза. – Если понадобится, так.

– Значит… будем смотреть? Наблюдать? Сидеть в земле и смотреть, как сотни живых людей… превращаются в разбросанную по полю… мертвечину? Получается… Значит, быть мертвецом – это уметь равнодушно смотреть, как… как умирают другие?

Слова Крамера спотыкались, как человек с обрубленными осколками ступнями, который, не замечая увечий, пытается доковылять до укрытия. Надо было заставить Крамера замолчать, его дерзость слишком уж выходила за рамки принятой среди «Висельников» субординации. Кроме того, на них сейчас смотрели остальные ефрейторы. Они не выдавали своего интереса, но они тоже ждали его слов. Уже не приказа, просто слов. Иногда даже мертвецам нужны слова. Но есть ли у него те, которые им подойдут?..

– Слушайте, – Дирк обратился сразу ко всем, – если бы это зависело от меня, я бы отдал приказ о штурме не колеблясь. Немедленно. И сам пошел бы впереди. А вы пошли бы за мной.

Карл-Йохан понимающе кивнул, подбадривая. Он-то никогда не сомневался в своем командире.

– Но я не могу отдать этот приказ. Вы понимаете почему. И дело не в том, что так сказал мейстер. Мы не имеем права вступать в бой. Сейчас.

– Гибнут люди, – сказал Тоттлебен. Сказал тихо, ни к кому не обращаясь, глядя на собственные сапоги. И больше ничего не сказал.

– Да. И мы ничего не можем с этим сделать. Это война.

«Мейстер когда-то сказал, что мой главный грех – ужасное человеколюбие. Что ж, он был бы доволен сейчас. Я работаю над своими ошибками».

Прозвучало фальшиво, глупо, беспомощно. Они знали, что это война. Они были ее детьми, и все их существование было войной. Для мертвеца не существует ничего иного, кроме войны. Но они ждали не этих слов.

– Мы не имеем права жертвовать собой, – сказал Дирк жестко, глядя на своих подчиненных. – Вы сами знаете почему. Мы имущество, мы не принадлежим даже себе. Но мы ценное имущество. То, которое когда-нибудь может переломить ход войны…

– Той войны, после которой уже не останется живых, – глухо сказал Крамер. – Кому нужны будут ее плоды?..

– Лучшие гибнут первыми. – Дирк не дал себя перебить. – Лучшие офицеры и солдаты давным-давно лежат, втоптанные в глину и грязь, от Ипра до Вердена. Или маршируют в Чумном Легионе, как мы. На войне всегда кто-то должен погибнуть.

– Мы знаем это, господин унтер. Мы все мертвы.

– Но каждый день, который мы существуем, спасает тех, кто еще жив. Мы не можем броситься в самоубийственную атаку. Не имеем права. Потому что, если мы это сделаем, завтра некому будет спасать живых. Что вы хотите сказать, ефрейтор Крамер?

– Только то, что сожалею о своих заблуждениях, – сказал тот. – Я всегда считал, что Чумной Легион – это то необходимое зло, которое должно существовать в мире, чтобы компенсировать ужасы войны.

– Передумали?

– Так точно, господин унтер. Теперь, глядя на то, как мертвецы наблюдают за гибелью живых, я начинаю думать, что этому миру не требуется спасение. Даже такой ценой. Мир, в котором живые гибнут за мертвецов, уже не нужно спасать. Возможно, вечная война – это единственное, чего он заслуживает. Разрешите идти?

– Займите свое место в траншеях, ефрейтор. – Дирк подчеркнуто спокойно кивнул ему. – У вас сейчас много работы. Всех остальных это тоже касается. Займитесь своими отделениями, господа, а если у кого в языке завелись паразиты и ему охота им почесать, сейчас не самый удачный момент. Готовьтесь к обороне.

– Французы сунутся? – деловито спросил Клейн.

– Несомненно. Но сперва прикончат остатки полка фон Мердера, – сказал Карл-Йохан. – После этого их ничто не будет сдерживать. Даже рота мертвецов.

– Оружие на изготовку! Пулеметам – экономить патроны. Расчистить все проходы и заминировать основные. Штальзаргов разместить в ключевых точках. Взять столько ручных гранат, сколько можно унести.

– Так точно! – Тоттлебен отрывисто козырнул. – А если…

– Если их окажется много, решать придется на лету. За первую траншею не держаться, оставаться там лишь до тех пор, пока французы не подойдут на расстояние броска гранаты. После этого отходить в тыл. Организованно, соблюдая целостность отделений. Работать в энергичной обороне. Каждое отделение действует своими силами, при первой возможности стараясь наносить не очень глубокие контрудары и устанавливая связь с соседями… «Висельники», по местам!

Через несколько секунд в наблюдательном пункте остался только он. И еще Шеффер. Надежный молчаливый Шеффер, вечно скользивший тенью за ним. Ничего не ждущий, не рассуждающий, не задающий себе вопросов, на которые еще не придуманы ответы. Поймав взгляд командира, он вытянулся по стойке «смирно», ожидая приказа. Но приказа не последовало.

– Я зря притащил Крамера к мейстеру, – сказал Дирк, сжимая бесполезный бинокль. – Не надо было этого делать. Он не из тех, кто может принять. Проклятый идеалист. От таких одни неприятности.

Шеффер молчал. Вряд ли он знал, что ответить, даже если бы мог говорить.

– Но я же не могу пойти к мейстеру и сказать, что ошибся? Что он поднял не того парня? Что лучше бы Крамеру сейчас лежать в свежей могиле и разлагаться? Проклятый защитник… Он не понимает, что сегодня надо защищать уже не людей, а страну. Что надо кидать в раскаленную печь, которую мы сами растопили, тысячи людей. Живых, мертвых, вперемешку… Что живые должны гибнуть за мертвых, а мертвые за живых. Что все мы здесь мертвецы, только у некоторых еще бьется сердце…

Шеффер молчал, непонимающе хлопая глазами. Он был растерян. Еще ни разу Дирк не говорил с ним так, и денщик пытался сообразить, как должен реагировать.

– Он этого не простит. Крамер. Я видел его глаза. Он выполнит мой приказ сегодня и все остальные приказы тоже выполнит. Но никогда не простит. Я это отчетливо увидел. Теперь он будет презирать меня, как я сам когда-то презирал тех, кто видит в мертвецах лишь нерассуждающее пушечное мясо. Слишком простодушен. Слюнтяй. Не понимает, что стоит нам поддаться жалости, как все будет кончено. Мы потеряем то, что завоевывали четыре года. Мертвецы не могут жалеть. У них есть задачи, есть приказ. Госпожа тоже не знает жалости… Черт возьми, на что ты так уставился? Дай мне другой бинокль и займись делом!

Дирк вернулся в привычный мир, громыхающий металлом, звенящий, дергающийся, наполненный грязным дымом вместо воздуха.

Поле боя, перепаханное последней канонадой, выглядело свежей разворошенной раной. Серых фигур осталось мало, так мало, что Дирк не сразу и заметил их. Из тех, кто часом раньше покинул траншеи, осталось едва ли несколько взводов. Зажатые между осыпающимися стенами разрывов и язвящим свинцовым потоком, хлещущим без остановки, они бросили попытки добраться до противника или отступить. Отступление под таким огнем было бы равносильно самоубийству.

Уцелевшие залегли, используя воронки и насыпанные наспех брустверы. Копали лопатками, касками, иногда просто руками. И не все успевали выкопать себе яму, достаточно глубокую даже для мелкой могилы. Пули находили их тощие тела, прижавшиеся к земле, и кромсали их, потроша тела и вышвыривая внутренности, дробя кости и сминая головы.

Если бы фон Мердер не схватился с такой готовностью за сводку Хааса, если бы был осторожнее, предусмотрительнее…

Хаас.

– Я убью его… – пробормотал Дирк, не в силах оторвать от глаз окуляры проклятого «цейса», раскалившиеся, как свежестрелянные гильзы. – Пусть только это закончится. Найду и сам оторву его голову!

Это Хаас доложил о том, что французские траншеи пусты. С его подачи фон Мердер отправил своих людей в бой, из которого они не вернутся. Значит, кровь и на руках люфтмейстера. Много крови. Слишком много крови для простой ошибки. Потому что ошибки не было. Хаас не мог ошибиться, ведь переговоры люфтмейстеров – это не телеграф и не радио, их невозможно исказить или подделать. Дезинформация. Расчетливая, продуманная диверсия. Предательство.

Металл «цейса» тонко затрещал в руках. Не сознавая этого, Дирк сжал бинокль так сильно, что едва не раздавил. Как будто бездушные линзы были виноваты в том, что показывали. А показывали они то, чего Дирк видеть не хотел, но в то же время заставлял себя смотреть. Как если бы отвернуться сейчас было слабостью, предательством.

Какой-то бедолага-пехотинец, ютившийся в неглубокой воронке, заорал что-то неразборчивое и бросился в сторону своих траншей. Слишком велико расстояние. Если бы артиллерия оберста прочесала передний край французских позиций, если бы пулеметные команды прижали пуалю к земле, если бы атакующие волны поддерживали друг друга винтовочным огнем, это могло бы удасться.

Но слишком велико расстояние. Солдат бежал, а Дирк зачем-то считал его шаги, и если бы его сердце билось, на каждом шаге, оно бы тревожно сжималось. Дирк загадал, что если солдат пробежит двадцать шагов, то уцелеет. Десять. Четырнадцать. Восемнадцать.

На двадцать втором в нескольких метрах от него хлопнула минометная мина, подняв небольшой, в человеческий рост, фонтан земли, булькнувший на поверхности, подобно брошенному в пруд камню. Веер осколков был неразличим с наблюдательного пункта, только видно было, как бегущая фигура вдруг подпрыгнула на одной ноге, нелепо, словно это было частью какой-то детской игры, распростерла руки, пытаясь обнять небо, и рухнула боком, скрывшись из поля зрения.

Были и те, кто действовал хладнокровно, но их было меньшинство. Они подготавливали ячейки в податливой земле, наспех маскировали их и замирали, стараясь не выдать себя. Таким везло больше. Но засыпавшая поле снарядами французская артиллерия подминала и живых, и мертвые тела, не делая особых различий. Огневые валы грохотали вдоль и поперек, то сливаясь в неровную оглушающую дробь, то ухая отдельными ударами, от которых начинало звенеть в ушах.

В наблюдательный пункт ввалился Херцог. Он не запыхался, свое огромное ружье держал аккуратно, но был покрыт пылью и взъерошен. Шлем он по привычке не надевал – тяжелый стальной «череп» мешал снайперу приникнуть к телескопическому прицелу.

– Сегодня в аду будет тяжелый день, – заметил он, увидев Дирка. – Может не хватить сковородок.

Дирк оставил шутку без ответа.

– Охотишься?

– Да. Сегодня хороший день для охоты. И погода превосходная. Отличное соотношение пороха и воздуха, не находишь?

Херцог упер свой «маузер» прикладом в живот, отвел затворную ручку, ловко вставил патрон и мягко щелкнул затвором.

– Я посижу у тебя в гостях?

– Не возражаю.

– С твоего наблюдательного пункта самый лучший вид. Надолго не задержусь.

– Я думал, ты охотишься на танки.

– Вот именно. Поэтому я и говорю – хороший день.

– Ты видишь танки? – Дирк напрягся. Мощные линзы «цейса» демонстрировали лишь неровные изломы вражеских траншей, сверкающие частыми и острыми пулеметными звездами. Если мейстер прав и французы двинут в контратаку, танки могут стать неприятными гостями. Эти неповоротливые чудища, три года назад бывшие лишь поводом для насмешек и символом того, насколько странных чудовищ может породить война, давно стали предвестниками Госпожи, ее громыхающими металлическими воронами. Там, где появлялись танки, все живое торопилось спрятаться.

– Сами танки не вижу. Но чувствую.

– Как чувствуешь? – не понял Дирк.

Херцог ухмыльнулся.

– Как ищейка. Я их за пять километров чую. Ладно, просто вижу следы. Вон там, видишь?.. Французы рассыпали вал в трех местах. Хитрая работа. Сперва вал на нескольких участках по ночам раскапывается и заменяется мешками с землей, а сверху вновь немного прикапывается. И перед атакой довольно только снять мешки… Подготавливают дорогу.

– Может, для пехоты?

– Нет, для танков, ширина выдает. У меня глаз набитый. Вон там еще три. Торопятся… Не знают, что у дядюшки Херцога припасены для них гостинцы. – «Висельник» любовно провел рукой по длинному патронташу, который положил на полку перед собой. Большие тупоголовые патроны маслянисто блестели. – И еще дым, но его труднее заметить. На два часа, за блиндажом. Жидкий такой, стелется. И, кажется, еще правее. Точно не скажу, но похоже. Прогревают двигатели.

– Дьявол! – Дирк в сердцах чуть не разбил многострадальный бинокль о перекладину.

– Да, судя по запаху серы, он сегодня тоже придет в гости. Но меня интересуют только танки.

– Можешь определить, сколько их?

Херцог задумался, но всего на пару секунд.

– Много. От дюжины до трех. Французы – большие хитрецы, они сосредотачивают танки перед атакой очень осторожно. Ведут их колонной, чтобы нельзя было рассмотреть издалека, подводят к передовой огромные ходы специально для них, маскируют сверху дерном и сетями. Но за дюжину я ручаюсь.

Двенадцать танков способны прорвать фронт целого полка, если бросить их в бой решительно, сконцентрировав на одном участке. В решительности французов Дирк уже не сомневался. Двенадцать танков – по три на каждый взвод. Небольшая цифра – если не знать, на что они способны. А если две дюжины?.. Дирк машинально смахнул со лба несуществующие капли пота. Лоб был холодный, как ружейное ложе.

– «Шнайдеры»?

– Будем надеяться, – сказал Херцог легко, – хотя дым густоват для них. «Шнайдер-Рено» обычно дышит немного иначе… Может, что-то более тяжелое. «Сен-Шамоны», например.

– Эти черепахи? Они будут ползти целую вечность.

– Ну да, – согласился снайпер. – Но у них крепкая шкура, и пробить в ней дырку – та еще морока. Моему ружьишку это удастся хорошо, если на полутора сотнях метров. На таком расстоянии, как понимаешь, его пушка и четыре пулемета причешут наши траншеи так, что отсюда побегут даже мертвые крысы. С другой стороны, «Сен-Шамонам» нечего делать в этой дыре. Если на юге разгром, только сумасшедший отправит их в наше захолустье.

– Я подсчитал количество пулеметов, – спокойно сказал Дирк. – На каждый погонный километр их приходится невообразимое количество. Больше, чем мне когда-то приходилось видеть. Плотность огня невероятна, они засадили свинцом каждый квадратный сантиметр. И это говорит о том, что наш фронт стал внезапно куда более важен, чем нам казалось.

– Но на юге… Разве не разумнее перекинуть свежие подкрепления со всеми этими пулеметами туда, где они действительно нужны?

– На юге нет разгрома. Мы знаем о нем только благодаря Хаасу.

– Хаас. – Херцог треснул кулаком в перекрытие с такой силой, что с потолка посыпалась земляная пыль, а его собственное стальное плечо жалобно звякнуло. – Когда этого мерзавца поймают, я раздавлю его голову, как червивое яблоко. Впрочем, вряд ли он дойдет до меня в пригодном для этого состоянии. Говорят, Зейдель уже пообещал снять с него шкуру.

– У меня есть Зиверс, большой специалист по этой части… Хааса нашли?

– Насколько я знаю, нет. Но очень сильно искали. С полчаса назад я был на позициях «сердец» Йонера, слышал, что там тоже переполох – ищут люфтмейстера. Приказ Бергера – найти и доставить силой. Но он как сквозь землю провалился. На узле связи нет, в штабе нет, в траншеях вроде бы тоже…

– Думаю, можно его уже не искать, – проронил Дирк, с отвращением глядя на бинокль. – Он уже там.

– Где там? – не сообразил Херцог. Потом нахмурился. – То есть там? У них?

– Конечно. Французы наверняка обещали ему комфортную жизнь до конца войны. Где-нибудь в Ницце или Пьемонте. Подальше от окопной грязи, которую он так ненавидел.

– Предатель. – Это слово было тяжело, как скользнувший в ствол патрон.

– Да.

– Подделал донесение и сам смылся к лягушатникам?

– Другого варианта я не вижу, Херцог. Ошибка невозможна.

– Кто бы сказал… Беспомощный пьянчужка, жалкий, вечно ноющий… Значит, маскировка?

– Или нервы не выдержали. В любом случае ему придется глубоко пожалеть о содеянном. Не хочу думать, что сделает с ним мейстер. Ладно, хватит болтать. – Дирк постучал кулаком в потолочные балки. – Штейн, доложить всем! Ждем танки! Готовьте ружья и передайте Тиммерману, что сегодня у него есть шанс хорошо повеселиться. Пусть приглашает свою девушку на танец.

Штейн проворно отдал честь и метнулся к выходу из блиндажа. Дирк хотел крикнуть ему вдогонку, чтобы привел в наблюдательный пункт Карла-Йохана, но не успел.

Какая-то особенная нота привлекла его внимание, тонкая, вибрирующая, выпадающая как будто из общего хора. И эта нота, очень знакомая, слышанная прежде, говорила о том, что…

– Ложись! – рявкнул Херцог и повалил Дирка на пол. «Цейс» полетел в сторону, зубы звякнули друг о друга.

Где-то над ними тяжело ухнуло, словно сказочный великан схватил наблюдательный пост, выворотил его из бетонного постамента, высоко поднял, потом разочарованно выдохнул и швырнул свою находку вниз. Пол под Дирком подскочил, как палуба корабля, врезающегося в крутой пенный вал, в воздухе повисла желтая пелена пыли. Дирк с трудом поднялся на колени, его шатало, хотя окружающий мир вновь стал неподвижен. Точка, в которую был устремлен взгляд, воспринималась как прежде, но на периферии зрения все плыло, отчего Дирк не сразу смог подняться на ноги.

– По три лягушки им в глотку! – чертыхнулся Херцог, разглядывая свежую трещину на прикладе своей винтовки. – Хорошо угодили. Смотри вверх!

Дирк посмотрел, с трудом заставляя глаза поворачиваться в одном направлении. Одного угла у их бетонной коробки не было, вместо него зияла дыра, ощетинившаяся погнутой арматурой, сквозь нее внутрь заглядывало солнце, маленькое и бледное. В смятом переплетении труб на полу едва можно было узнать перископную стойку.

– Прямой наводкой, понял? – Херцогу пришлось кричать, потому что вокруг уже ухало, не переставая, земля под ногами заколыхалась. – Ловко как, скажи! Из обычной гаубицы нипочем бы так не попасть, да еще без пристрелки. Люфтмейстер наводил, сразу видно. Надеюсь, хоть не Хаас… Вел «чемодан» в полете. Они такое здорово умеют. Цел?

– Цел, только кости, кажется, местами перепутались, – пробормотал Дирк.

– Это бывает. Помню, месяца с три назад, зимой, меня так фугасом тряхнуло, что боялся, как бы Брюннеру не пришлось желудок у меня изо рта вытаскивать…

– Штейн! – Дирк шагнул к выходу. – Здесь еще? Передай, чтобы укрывались! Они переносят огонь! Переносят на нас! Сейчас начнется тряска!

Штейн не ответил, наверное, уже был далеко от наблюдательного пункта. Херцог выглянул наружу, поморщился, потом сказал Дирку неуклюже-извиняющимся тоном:

– Жалко твоего парня. Чуть-чуть не успел.

Дирк отстранил его, сам выглянул наружу. И не сразу увидел Штейна. Точнее, не сразу сообразил, что изогнутые металлические лепестки, рассыпанные в беспорядке, покрытые запекшейся коркой, лужа черной жижи и лежащая поодаль стальная перчатка – это и есть Штейн. Дирк зачем-то поискал взглядом голову, но не нашел ее. Только затылочная часть шлема, похожая на смятую крышку от котелка, лежала в нескольких шагах от входа. Земля здесь еще трещала, как раскаленная, быстро остывающая сковородка. Едва заметно тлел сырой дерн.

К наблюдательному пункту уже бежал Тоттлебен, привлеченный прямым попаданием.

– Унтер цел? – выкрикнул он, протискиваясь внутрь.

– Все в порядке! – крикнул в ответ Дирк. – Целы! Штейна разорвало. Лучше держитесь, сейчас саданет по-крупному!

Во Фландрии сильные весенние дожди не редкость. Разражаются они внезапно, посреди ясного неба. Первые несколько минут, когда дождь барабанит мелкими каплями по крыше, кажется, что это не продлится долго. Но за этим предвестником бури приходит настоящий шквал. Ревущий снаружи, яростно трещащий черепицей, остервенело рвущий деревья и гремящий в почерневших небесах золотыми разрядами. Дождь лупит с такой силой, как если бы хотел вмять дома в землю, и вода грохочет снаружи, яростная, как океанские волны.

Таким же был и французский артобстрел.

Еще недавно он методично вспахивал поле, сотнями плугов поднимая над ним земляную крошку и обрывки солдатского сукна вперемешку с тем, что было в него облачено. И вот уже просевший и лишившийся угла наблюдательный пост трясется от десятков близких попаданий, и черные гейзеры бьют отовсюду, а небо дребезжит и раскалывается на части…

Дирк подумал о том, что французские артиллеристы здорово поднаторели. Перенесли огневой вал слаженно и очень быстро. Им было когда поучиться. Потом он вспомнил про Тоттлебена.

– Уходим! – крикнул Тоттлебен. – Господин унтер, в ста метрах отсюда есть хороший блиндаж! Два перекрытия! Целый!

– Нет! – крикнул в ответ Дирк, и выпавшие внезапно несколько секунд тишины дали ему возможность скороговоркой добавить: – Здесь хороший обзор, я останусь. Не волнуйтесь, они уверены, что уже накрыли этот пост, опасности нет. Готовиться к обороне! Держать передний край по возможности! Если будем отходить, меня не ждите, действуйте своими силами. Кто знает, как нас разнесет…

Он кричал, хотя артиллерия подарила ему тишину, голосовые связки не смогли быстро перестроиться на обычный тон.

– Отправьте кого-то на левый фланг к Йонеру, пусть прикроет наш бок! И пришлите сюда пару бойцов с пулеметом! Удобная позиция!

– Понял. – Тоттлебен коротко кивнул и растворился в воздухе. Густая земляная пыль, висевшая, подобно туману, укрыла его мгновенно, не оставив и следа. Дирк вспомнил, что забыл сказать о танках, но догонять ефрейтора не стал. «Веселые Висельники» разберутся с ними без его подсказок.

Херцог тем временем приник к помятому дирковскому «цейсу».

– Так я и думал… – пробормотал он. – Вот почему они перенесли огонь.

– Контратака, – сказал Дирк.

– Она самая. Уже прут. Ну прямо по учебнику… Распахали поле, перенесли огонь на передовые рубежи, чтобы подавить наши пушки, выдвинулись… Хорошо сработали. Хотя в шестнадцатом году действовали не хуже.

– Уходи, – предложил ему Дирк. – Скоро здесь не будет работы для снайпера.

Но «Висельник» лишь пожал плечами. Жест получился несимметричным – укрепленное сталью плечо двигалось неровно.

– Шутишь? Возможно, это будет лучшей охотой в моей жизни, а ты предлагаешь убираться в тыл?

Дирк улыбнулся, хоть и не собирался – само вышло.

– Сводки погоды обещают, что здесь скоро будет жарко.

– Ну и отлично, старина. Эта чертова Фландрия всегда казалась мне паршивой сырой ямой. А тепло я люблю.

Они рассмеялись, негромко, не отрываясь от дел. Херцог вытащил заваленный землей патронташ, заново приладил к бойнице противотанковое ружье. Дирк проверил собственное оружие, взвел курок.

– Пошла пехота.

– Дай бинокль.

Приникнув к «цейсу» – правая линза оказалась украшена длинной игрек-образной трещиной, – Дирк навел его на французские траншеи.

Снайпер не ошибся, он вообще редко позволял себе ошибаться. Над французскими траншеями как будто высадили лес. Не очень густой, он колыхался на ветру, выделяясь на фоне горизонта сотнями зыбких серых теней. Дирк сразу различил пехотные цепи. «Споро поднялись, – похвалил он невидимого противника, – быстро, слаженно, по сигналу. Что ж, встреча тоже будет на должном уровне». Его удивило только то, что цепи оказались достаточно рассеянными. Обычно французы предпочитали выдвигаться плотным строем, сосредотачивая до роты на каждую погонную сотню метров. Теперь же они шли в бой с заметным интервалом, в два-три метра между каждыми двумя солдатами.

– Какой-то новый тактический прием? – хмуро поинтересовался Херцог, поглаживая трещину на прикладе. Оптический прицел «маузера» позволял ему различать происходящее на поле боя. – Или так боятся наших пулеметов?

– Бегут тяжело… – заметил Дирк. – Присмотрись. С каждым шагом в земле вязнут.

– Доспехи?

– Вполне вероятно. Мне кажется, я вижу блеск стали. В любом случае это уже не те легкие полукирасы, которыми щеголяли их гренадеры.

– Плевать, – легкомысленно отозвался Херцог. – Мои пули и танк пробивают, а уж этих… Кстати, вон и танки.

– Сколько?

– Пять, шесть… На нашем участке не меньше десятка.

– Где? – жадно спросил Дирк. Треснувшая линза и затянутое дымом поле мешали разглядеть детали.

Разглядел.

Позади пехотных цепей, неспешные и неуклюжие, колыхались приземистые силуэты, похожие на футляры для сигар. Даже на большом расстоянии они внушали уважение и что-то еще, что Дирк мог бы назвать страхом, но не тот Дирк, что держал сейчас «цейс», а другой, парой лет моложе. Еще не видно было тупых жабьих морд, усеянных заклепками, орудийных стволов и топорщащихся во все стороны пулеметных жал, но что-то уже подсказывало, что через поле движется нечто очень грозное и зловещее.

– Жутковато, правда? – спросил Херцог, слившийся со своим ружьем в единое целое. – Сколько ни смотрю на них, сколько дырок ни пробил, а все равно. Когда видишь их вот так… Говорят, они похожи на корабли. Сухопутные крейсера и дредноуты. Но это вранье. В них нет ничего от кораблей. Что-то другое. Хищное, тяжелое, неумолимое, рокочущее… Это звери, Дирк. Они живые. Посмотри, с какой ненавистью они пялятся на нас. Это не щели триплексов так глядят, это сами танки. Они хотят оказаться здесь, хотят навалиться своими многотонными тушами на укрепления, сминая их, вдавливая в землю, разрывая на части. Хотят скрежетать шипастыми траками по нашим костям, отделяя их от мяса. Хотят заливать кипящим пулеметным свинцом траншеи. Они ненавидят нас, эти стальные звери, а разве обычный механизм умеет ненавидеть?..

– Надеюсь, что в бою ты болтаешь меньше.

– Не беспокойся, в бою я нем как рыба… Сегодня у нас целая стая в сборе. Четыре «Шнайдера», как я и думал. Один идет тяжело, наверное, после ремонта, остальные резвее. Экипажи опытные, но не асы. Мягко идут, прячутся за рельефом. Конечно, на поле им придется несладко, но едва ли застрянут. И… конечно, «Сен-Шамоны».

– Много?

– Тоже четыре. Вон какие увальни. Гляди, переваливаются, плывут, рыщут носами… На редкость уродливые машины.

– И прочные.

– Двадцать миллиметров лобовой брони. Ну и в арьергарде вижу «Рено». Мелочь, но злая. Три машины. Итого – одиннадцать. Одного не хватает до дюжины…

– Справимся?

Херцог вновь пожал плечами.

– Пять противотанковых ружей в моем отделении. Еще четыре у твоих «листьев». Выходит девять. Плюс «Ирма» Тиммермана. Получается сносно.

Дирк хотел заметить, что получается и не хорошо – одиннадцать танков на десять стволов, – но не успел.

В затылке отдало промозглым холодком, и голос тоттмейстера Бергера ударил в упор:

«Висельники», внимание! Французы перешли в контратаку. Пехота при поддержке танков, на правом фланге замечена эскадрилья аэропланов. Общие силы – около батальона или двух. Будут атаковать с ходу, не задерживаясь, при поддержке артобстрела. Ваша задача – удержать позиции. Не отдавать противнику ни единой траншеи без крови. Отходить только в случае первейшей необходимости, организованно. Во время боя я, скорее всего, не смогу быть с вами, готовьтесь действовать сами. Это… это будет тяжелый штурм».

Судя по тому, как напряглось лицо Херцога, полускрытое прицелом, тоттмейстер Бергер сейчас говорил с каждым мертвецом роты. Но Дирку все равно казалось, что эти слова обращены только к нему.

«И еще. Если в расположении ваших взводов будет обнаружен люфтмейстер Хаас, приказываю немедленно обезоружить его и доставить в штаб. На возможное сопротивление отвечать силой».

Тоттмейстер замолчал, но по тому, что ледяная сырость из черепа не исчезла, Дирк понял, что речь не закончена. Обычно мейстер избегал многословных выступлений, ограничиваясь лишь самым необходимым перед боем. Тем страннее было затянувшееся послесловие.

«Сегодняшний бой будет сложным. Я хочу сказать вам это, пока есть время. Может быть, самым сложным из всех боев, в которых приходилось биться «Веселым Висельникам». Не все из вас увидят, чем он закончится. Но я хочу, чтобы все из вас знали – я горжусь вами, мои солдаты. Горжусь тем, что именно мне выпало вести в бой роту «Веселых Висельников», самых отважных, грозных и несокрушимых мертвецов Чумного Легиона! Держитесь, мои солдаты, и да пребудут с вами Господь Бог и Госпожа Смерть!»

– С чувством, – заметил Херцог, не отрываясь от ружья. – Нечасто наш старик разражается подобными воззваниями. Верно, сегодня и в самом деле особенный бой.

– Или особенный день, – сказал Дирк, сам не зная зачем.

– День, бой… Для нас каждый день – это бой…

Еще один снаряд угодил неподалеку, с хрустом разворотив часть траншеи, выбив и переломав поддерживающие стену бревна. Взрыватель не сработал, металлическая болванка, сплющившись от соприкосновения с препятствием, тяжелым комом ударилась в противоположную стену и скатилась вниз в облаке дыма и пыли.

– Херцог, а что там за танк?

– Где?

– Два пальца правее от тех амбразур. Сейчас… Вот! Видел?

Там, куда указывал Дирк, и в самом деле полз танк, грузный и неторопливый, как его сородичи. Но при этом выглядевший массивным даже фоне их приземистых силуэтов.

Херцог не заметил его только из-за того, что примеривался к другим. Этот танк был большим – у Дирка неприятно сжались остатки внутренностей, когда он попытался представить настоящие размеры этого монстра. Вытянутая конструкция, украшенная в передней части полукруглым куполом башни. Две мелькающие полоски гусениц. Узкая лобовая проекция. Непонятный танк двигался удивительно быстро для своих размеров. Появившись на сцене позже всех, он уже обогнал неспешно ползущих «Сен-Шамонов» и с каждым мгновением увеличивался в размерах. Дирк представил, как тот будет выглядеть, когда нависнет над траншеей. Не танк, а стальной бастион на гусеницах.

– Экий мастодонт…

– Это не «Шнайдер» и не «Сен-Шамон», – уверенно сказал Дирк. – Даже я это вижу.

– Что-то новое, – осторожно подтвердил снайпер. – Таких зверей я прежде не бил. Какая-то французская новинка.

– Как по-твоему, каков он в высоту?

– Три с половиной – четыре метра. Отличная мишень.

– Твой оптимизм не очень-то заразителен.

– Это оттого, что он ни на чем не основан, – вздохнул Херцог. – Я не могу на глаз определить толщину его лобовой брони, но мне отчего-то кажется, что противотанковые ружья для него не опаснее комаров.

– Можно перебить ему траки.

– Не так-то это просто, Дирк. Но все равно я постараюсь добыть его шкуру, чтобы ты мог украсить ею свой штаб. Я оставлю его на закуску, если ты не возражаешь. Сейчас меня больше интересует пехота. Конечно, это не настоящая охота, то же самое, что пострелять глупых перепелок перед настоящим делом. Но мне нужно пристрелять ружье. Влажность и направление ветра подчас играют с прицелом злые шутки…

Прицел на обычных противотанковых ружьях был размечен на пятьсот метров. Это не удовлетворяло «Веселых Висельников», оттого их прицелы маркировались до двух тысяч. И теперь Херцог терпеливо ждал, когда наступающие цепи, делающиеся все четче и зримее, пересекут невидимую черту.

– Доспехи, – сказал Дирк, когда от этой черты французов отделяло около ста метров. – Они надели панцири вроде наших.

– Не преграда для бронебойных пуль.

– Шлема, поножи… Выглядит аляповато, но практично. Если это станет модным, скоро мы, друг мой, будем даже в траншеях ощущать себя как в битве при Айзенкуре. Гремят доспехи, покачиваются плюмажи, оруженосцы заряжают винтовки…

Тяжелый «маузер» Херцога выплюнул длинный оранжевый язык пламени. Давление пороховых газов в стволе было столь высоко, что вокруг дульного среза поднялось облако пыли. Обычного человека отдача противотанкового ружья могла лишить сознания, но Херцог лишь едва заметно вздрогнул.

– Есть! – сказал Дирк.

Одна из фигур пропала. Легко и беззвучно, как крошечная мишень в деревенском тире, снесенная свинцовой пулькой.

– Немного уводит влево, – недовольно заметил Херцог, – но для того француза это уже не играет особой роли. Его внутренности сейчас валяются в десяти шагах позади.

– Не трать патроны. Еще километр, и ими займутся пулеметчики Клейна.

– О, я взял с запасом. Мои стрелки тоже не будут скучать. Ты еще спасибо скажешь, что мое отделение оказалось в твоих краях.

Еще три или четыре фигуры пропали. Противотанковые ружья хлопали изредка, но с каждым хлопком исчезало по французу. Мертвецы Херцога работали без спешки, и работали отлично. К тому моменту, когда пехотные цепи миновали отметку в полтора километра, французы не досчитывались уже десятка солдат.

Тут Дирк увидел нечто такое, что заставило его удивиться:

– Херцог, после твоих попаданий остаются раненые?

– Смеешься, унтер? Если такая пуля попадает в руку, она отрывает ее по самое плечо. А мои ребята садят точно посередке, как на стрельбище. От такого гостинца не спасет даже взвод лебенсмейстеров.

– Я тоже так думал. Но только что я самолично видел француза, который поднялся и побежал дальше.

Херцог рассмеялся:

– Нет, после моих пуль не поднимаются. Наверное, тебе показалось. В этом аду немудрено быть одураченным своими собственными глазами.

– Один раз могло и показаться. Но я вижу уже третьего.

– Это ружье не оставляет подранков.

– Минутой раньше я сам бы поручился за это. Но сейчас я вижу французов, которые встают на ноги и продолжают бежать в атаку.

– Возможно, они ловят чьи-то другие пули, – подумав, сказал Херцог. – Обычные винтовочные или…

– Только что на моих глазах твой выстрел отбросил парня в доспехе шагов на пять. Он несколько секунд лежал без движения, потом поднялся и побежал вперед как ни в чем не бывало. Глянь сам. Четвертый справа. У него в кирасе дыра.

Херцог уставился на «цейс», как на снаряженную мину.

– Чертовщина какая… Готов поклясться, я и в самом деле попал ему в живот.

– А теперь он бежит.

– Это невозможно.

– Я знаю.

Французы наступали быстро. Без отдыха, не пытаясь залегать, перли, как заведенные. Как если бы огромный вес доспехов ничуть не мешал им. Дирк знал, что и выдающегося здоровяка с подобным весом, даже без учета обычной в таком случае выкладки, хватило бы ненадолго. Перерытое воронками поле, похожее на срезанный муравейник, не располагает к легким прогулкам. Приходится карабкаться по осыпающейся земле, нырять в воронки, забираться на холмы, подтягивать отстающих товарищей.

Винтовка с подсумками, фляга, саперная лопатка и ручные гранаты начинают казаться отлитыми из свинца, стоит только пробежать полста метров. Эти же отмахали полтора километра и не проявляли никаких признаков усталости. Не пытались залегать. То ли французские магильеры открыли новый секрет, как вдыхать в человеческое тело огромный запас сил, то ли…

Ответ был очевиден. Взглянув в лицо Херцогу, Дирк понял, что и снайперу этот ответ известен.

Первая пехотная цепь французов встретила на своем пути разрозненные остатки какого-то из взводов фон Мердера. Эти пехотинцы оказались среди самых везучих или, что более вероятно, самых опытных. Они залегли, как только началась стрельба, а так как двигались они в замыкающих порядках, это спасло им жизни. Или лишь отсрочило свидание с Госпожой. Наступающих французов оборванные пехотинцы, вгрызшиеся в землю, оглохшие от канонады и задыхающиеся от дыма, встретили нестройным винтовочным залпом.

Французы ударили в штыки.

Глава 9

Злость? Нет, не было злости. К концу третьего дня вообще ничего не было, даже жажды. Помню, в ста ярдах от нашей траншеи лежали два солдата, наш и германский. Сойдясь в рукопашном бою, они пронзили друг друга штыками, да так оба и упали. Иногда я смотрел на этих мертвецов, почти нежно обнимающих друг друга, и думал – черт возьми, мы, живые, с такой ненавистью уничтожаем сами себя, а мертвецы так спокойны и миролюбивы. Может, вся злость в мире именно от нас, живых? Жуткие были мысли, да.

Лесли Брайан, «Вими-Ридж»

Во фронтовых газетах штыковая атака часто описывается в тонах жутковатых, но возвышенных, оставляющих место нотке той легкой фронтовой романтики, которую так ненавидят в окопах. «Утреннее солнце отразилось на сотнях поднятых штыков, и первая шеренга солдат замерла, обратившись незыблемою твердью, сплошною гранитной стеной. Трижды враг ударял в эту стену и трижды откатывался, обессиленный. Без промаха разили стальные штыки, терзая плоть врага, орошая землю алым, и каждый немецкий солдат недрогнувшей рукой направлял свое оружие, вкладывая в сокрушительный удар свое беззаветное мужество, свою бескрайнюю отвагу, свой не знающий поражений дух. На исходе третьего часа боя окрасившиеся красным штыки наконец воткнулись в землю, напитав ее чужой кровью. Враг бежал».

Дирк не раз видел штыковую атаку и имел собственное мнение о том, как она выглядит.

Тяжелое дыхание десятков разгоряченных тел. Слаженный ритм – руки заученным движением вскидывают винтовки с примкнутыми штыками. Неровный подрагивающий ряд лезвий. Красиво и жутковато. Чье-то лицо мелькает впереди, совсем рядом. Запах чужого пота. Треск лопающегося сукна. Боль в подвернутой ноге – неудачно поставил перед ударом. Кто-то хрипит рядом, перекошенными губами пытаясь глотать воздух как воду. Кто-то скорчился, прижав ноги к пробитому животу, и земля под ним окрашивается багрово-черным. Кто-то выгибается и визжит, а в бедре у него торчит обломок штыка, и сам он похож на неумело насаженную на иглу извивающуюся бабочку. Кто-то стонет под ногами, но уже не видно кто. Хриплое дыхание. Незнакомые глаза, мелькнувшие совсем рядом. С кого-то слетает каска и прыгает по земле. И вот уже кто-то ревет, то ли от боли, то ли торжествуя, и еще кто-то ползет на четвереньках, подвывая, а другой покачивается на негнущихся ногах, удивленно глядя на расплывающееся на сукне пятно.

И снова. И еще раз.

Штыковая похожа на страшную игру с древними, как все мальчишечьи игры, правилами. Только здесь никто не утирает разбитый нос, не угрожает пожаловаться учительнице и не мирится после победы. Только скрежет стали, рвущее грудь дыхание, колотящееся сердце и заученное, усвоенное всеми мышцами тела движение. Поворот на ноге, удар, упереться, извлечь…

То, что они увидели, не было штыковой. Французы даже не остановились, встретив сопротивление разрозненной серой шеренги. Может, лишь на мгновение задержались.

И прошли сквозь нее.

Как волна прокатывается, перепрыгивая невысокий мол. Там, где эта волна прошла, уже ничего не оставалось. Даже не стычка, слишком несопоставимы оказались силы. Дирк успел заметить, как какой-то фенрих, изловчившись, вогнал свой штык между броневыми пластинами французского панциря. Удар был хорош, обычного человека, пусть даже в доспехе, он свалил бы с ног и прикончил. Но француз переломал пополам винтовку, в один шаг оказался возле фенриха, взмахнул рукой…

Херцог выругался сквозь зубы. Наверное, и он успел заметить, как падает то, что осталось от фенриха. Больше похожее на бесформенный куль с мукой, чем на человеческое тело.

– Они мертвы, – сказал Дирк. – Понимаешь, Херцог?

– Теперь и я вижу. Мертвые французы, а?

– Мертвее некуда. Можно было понять это с самого начала. Нас атакуют мертвецы. Точь-в-точь похожие на нас.

– Значит, наши коллеги?

– Да. Или даже близкие родственники. Они даже вооружены, как мы. У них нет винтовок, видишь? Пики, палаши, багры…

– Но пулеметы не забыли, – вставил Херцог, вновь приваливаясь к ружью. – Похвально.

– Вот почему твой «маузер» их не впечатлил. Даже он здесь бесполезен.

Отзываясь на эти обидные слова, «маузер» сердито кашлянул желтоватым пламенем. У одного из бегущих французов лопнула голова – как была, вместе со шлемом, только металлические осколки разлетелись в стороны, словно фрагменты взорвавшейся гранаты. Лишенное головы тело споткнулось, согнулось пополам и пропало.

– Отличный выстрел.

– Я посшибаю еще десяток голов, прежде чем они подберутся к траншеям. Но всех мне не остановить.

– Мои мертвецы тоже кое-чего умеют. Может, у этих пуалю есть новенькие сверкающие доспехи, но настоящий бой развернется в траншеях. И мы покажем им, почем нынче фунт лягушек.

– Значит, мертвецы против мертвецов?.. – Херцог усмехнулся, резким щелчком затвора выбросив дымящуюся гильзу. – Наша маленькая гражданская война?

– Рано или поздно этим должно было закончиться. Я ждал этого еще с восемнадцатого года.

– И я.

Теперь, когда французы подобрались ближе, можно было рассмотреть их доспехи. Выкрашенные в зеленовато-синий цвет, они почти точно копировали традиционный оттенок французских пехотных мундиров. И Дирк подумал о том, что все мертвое, сознательно или нет, пытается копировать живое. Серые доспехи «Веселых Висельников» тоже мало отличались от серого солдатского сукна.

Доспехи были хороши, это Дирк отметил сразу же. Более легкие по сравнению с немецкими, но отлично сработанные и надежно защищающие тело. Толстые броневые пластины на груди. Не литые, как у «Висельников», на заклепках, отчего сходство с рыцарским доспехом было меньшим. Скорее это походило на хитрый водолазный скафандр. Пузатая бочка-живот, наплечники, но не массивные, а вытянутые, изогнутые, защищающие шею и челюсть. Шлемы попроще немецких, что-то вроде средневековых топхельмов – укрепленные стальными полосами и заклепками ведра с одной лишь прорезью для глаз. Конструкция показалась Дирку упрощенной. Видимо, французские оружейники не располагали излишком времени.

Но со временем, конечно, они приноровятся.

Расслышав сквозь грохот пушек стук сапог, Дирк машинально перехватил удобнее ружье, но опасение оказалось напрасным – это были «Висельники». Огнеметчик Толль и пулеметчик Риттер прибыли, согласно приказу Тоттлебена, чтобы укрепить то, что осталось от наблюдательного пункта и охранять своего командира. Дирк жестом приказал им располагаться внутри блиндажа. Лишившийся перископа, полуослепший, немного накренившийся, как черпнувший воды корабль, наблюдательный блиндаж все же оставался удобным опорным пунктом, который можно было успешно оборонять.

Риттер занял место у второй бойницы, поодаль от Херцога, его трофейный «браунинг» высунул наружу толстый, как водопроводная труба, ствол и замер, закусив ленту. Сам Риттер с удобством расположился рядом, готовый открыть огонь в любой момент. Риттер по праву считался лучшим пулеметчиком роты и сегодня ему предстояло в очередной раз отстоять это звание. Толль облюбовал себе место у входа. Ему торопиться было некуда. Вместо обычного «Клейфа» сегодня на его спине висел «Гроф» – столитровый баллон огнесмеси, по бокам два баллона поменьше, с азотом. Огнемет выглядел неимоверно тяжелым и громоздким, но Дирк не стал пенять Толлю за неправильный выбор. Бой обещал быть долгим. Пригодится каждая капля.

– Стрелять по головам! – приказал Дирк пулеметчику. – Подпусти поближе и клади один к одному. В торс стрелять практически бесполезно.

– Ясно, господин унтер-офицер.

Риттер выглядел беззаботным. Но только лишь выглядел. Его холодный взгляд, который, казалось, автоматически оценивает дистанцию и берет упреждение, говорил о том, что в критический момент «Висельник» не подведет. Толль, бесхитростный убийца с глазами ребенка, напротив, был оживлен сверх обычного.

– Это французские мертвецы? – спросил он и торопливо добавил: – Извините, господин унтер.

– Самые настоящие.

– Точно как мы, выходит?

– Да.

– Вот дела. – Огнеметчик искренне рассмеялся. – То есть это выходит, что мертвецы с мертвецами нынче дерутся? Чудно как. У них, стало быть, у французов, свои тоттмейстеры?

– Конечно, рядовой Толль.

– А правду говорят, что они внутрь каждого мертвеца мертвую заговоренную жабу кладут?..

– Рядовой Толль, занять свое место!

– Извините, господин унтер-офицер! Слушаюсь, господин унтер-офицер!

– Готовность к бою!

Щелчок раздвигаемого телескопического брандспойта был подходящим ответом.

– Пехота – восемьсот, танки – тысяча сто! – доложил Херцог.

– С пехотой мы справимся. А танки твои. Сегодня день твоего охотничьего триумфа.

– Вот уж верно.

– Не подведи, охотник.

Херцог хитро прищурился и подмигнул. Тяжелая винтовка в его руках замерла, уставившись круглым глазом оптического прицела на что-то, видимое только ей. Дирк выглянул наружу проверить обстановку. Еще полдесятка «Висельников» заняли прилегающие траншеи, обеспечив подходящий для стрельбы сектор. Пулеметов при них не было, только винтовки, но Дирк надеялся, что «браунинг» Риттера проявит себя достаточно хорошо.

– Приготовить гранаты! – сказал он так, чтобы мертвецы услышали его. – Держать под рукой! Грана…

Еще один снаряд обрушился на перегородку метрах в пятнадцати от наблюдательного пункта, прыснул во все стороны раскаленной сталью, засыпал землей. Дирк пошатнулся – снаряд был невелик, но взрывная волна едва не швырнула его обратно в дверной проем. Повезло, успел схватиться рукой за арматурину.

– Гранатами огонь на пятидесяти метрах! – Сквозь звон в ушах он не слышал собственного голоса. – Не раньше! Осколки им не повредят! Метать под ноги!

Одному из «Висельников» снарядом оторвало несколько пальцев на руке. Он уставился на культи, торчащие из смятого железа, но быстро пришел в себя, перехватил другой рукой карабин. Еще два снаряда друг за другом лопнули где-то за второй линией траншей, землю под ногами опять качнуло.

Но артобстрел не мог длиться вечно. Обработав передний край, французские артиллеристы рано или поздно должны были заткнуть свои орудия, чтобы не навредить своим же мертвецам, идущим на штурм. На это Дирк и надеялся. Значит, надо продержаться под этим шквалом еще минут десять или того меньше. Совсем немного. Совсем…

Очередного взрыва он даже не увидел. Просто обнаружил себя лежащим, упершимся спиной в бетон наблюдательного пункта. Рефлекторно провел стальной ладонью по лицу – убедиться в том, что оно на месте, а не повисло грязно-розовой кашей на стене траншеи. Мысленно выругал себя за то, что так и не надел шлема.

С трудом поднялся.

С края траншеи сползал «Висельник», оставив на бруствере винтовку. Половины головы у него не было, осколок перерубил шлем пополам, оставив на плечах подобие не до конца распустившегося цветка – серое, красное и черное в обрамлении металлических лепестков. Но, несмотря на это, «Висельник» попытался сделать шаг. Тело в панцире качнулось вперед и дернулось, силясь удержать равновесие.

– Кваррр-р-рр… Кхаарр-р-р… Крр-ррх… – под стилизованным стальным черепом застучала перекошенная челюсть. – Кварр-р-рх… Каррх… Унтррр…

Полуобезглавленное тело пыталось устоять на ногах и что-то произнести. Это было отвратительнее, чем стоны умирающего или вой смертельно раненного. Это была насмешка Госпожи, шатающаяся, дергающаяся уродливая насмешка.

– Да добейте же его! – закричал Дирк, глядя, как остальные «Висельники» беспомощно наблюдают за несчастным. – Огонь!

Кто-то торопливо выстрелил в обезглавленного из карабина, промахнулся, выругался, выстрелил вновь… Наконец тело в доспехах качнулось в последний раз, привалилось к стене и сползло на дно траншеи. Может, это тоттмейстер Бергер отключил своего слугу, почувствовав, что тот стал бесполезен.

– Ты с ума сошел, торчать снаружи под таким огнем! – буркнул Херцог, когда Дирк ввалился внутрь наблюдательного пункта. – Хочешь, чтобы самому голову снесло?

– Я должен организовать оборону.

– Твои парни справятся без лишних приказов.

– Крамер неопытен.

– Крамер? Видел этого парнишку. Ничего, надежный. Справится.

– Эшман, как ситуация?

– Пехота – четыреста! – ответил за того Риттер. – Танки – восемьсот.

– Оторвались, – довольно пробормотал снайпер. – Неопытны их мертвецы. Кто ж так от танков отрывается? Спешите, черти… А вон и моя добыча. Гляди.

Дирк с трудом разглядел «Рено», опередивший своих собратьев и вырвавшийся вперед.

Метров шестьсот, не меньше. Невысокий, то и дело теряющийся за земляными насыпями и холмами, он деловито перекатывался в сторону немецких траншей, держась к позициям «листьев» вполоборота, открыв высокий левый борт. Короткая пушка временами изрыгала из себя пороховой выхлоп. Глупо стрелять на ходу. И отрываться от своих, подставляясь вражескому огню, тоже глупо. Для охотника вроде Херцога это была верная добыча.

Короткий хлесткий выстрел, еще одно облако пыли, еще одна дымящаяся гильза на полу. Дирк уловил этот момент только потому, что сквозь «цейс» глядел на танк. На борту приплюснутой, деловито вращающейся башни сверкнуло несколько тусклых оранжевых искр, сразу же погасших.

– Стрелок, – коротко прокомментировал Херцог и едва заметным движением пальцев загнал в ствол следующий патрон. – Видишь, пушка заткнулась?.. Наверняка снес ему голову. Хороший выстрел.

«Рено» резко мотнулся в сторону, уткнулся узким лбом в насыпь и, кажется, заглох, пушка молча глядела в небо. Где-то внутри залитый горячей кровью стрелка механик-водитель в панике рвал рычаги, силясь привести танк в движение, выкрикивал что-то на гортанном французском языке, проклинал невидимого стрелка и крохотную, с большой палец, дырку, сквозь которую внутрь тесной скорлупы заглянула Госпожа. Интересно, французы называют ее на свой манер, Madame?..

– Бак с бензином, – сказал Херцог и выстрелил еще раз. – У «Рено» он сразу за отсеком стрелка, легко вычислить. Немногим пониже башни. Главное, чтобы он побольше горючки выработал, тогда бензиновые пары нам помогут… Чем меньше в нем бензина, тем лучше.

Над «Рено» появился тонкий угольно-черный витиеватый дымок, всего за несколько секунд превратившийся в извивающийся и пляшущий дымный султан.

– Началось, – удовлетворенно сказал Херцог. – Записывай мне первое очко, унтер.

В передней части танка распахнулся люк, наружу выкатилась крошечная фигурка в промасленном танковом комбинезоне. Ей бы залечь под танк, но «Рено» уже полыхал, и находиться рядом с ним было невозможно. Французский танкист метнулся в сторону ближайшей воронки, но его предупредил Риттер. «Браунинг» издал отрывистую дробь – и крошечная фигурка подскочила на полушаге, крутанулась вокруг своей оси и упала.

Насладиться победой Херцог не успел – снаружи на поверхности бетонного короба лопнул снаряд, вниз по стене посыпалась мелкая крошка вперемешку с щебенкой. Снайпер едва успел отвернуться от амбразуры, в нее хлестнул мелкий каменный дождь. Перекрытие над их головами обиженно загудело.

– Радиостанции, – с отвращением сказал Херцог, трогая себя за щеку. Несколько крупных камней рассекли кожу на скуле, отчего в одном месте целый лоскут отвисал вниз, обнажив тусклую поверхность кости. – Эти французы нынче пихают радиостанции почти во все свои танки. Успели засечь, откуда ведут огонь, передали своим. Теперь они догадываются, где мы. Это «Сен-Шамон» врезал, семьдесят пять миллиметров, осколочно-фугасный. Теперь понимаешь, отчего я не хотел сидеть в траншее?

– Лучше бы я не пускал тебя, – вздохнул Дирк. – Мало нам артиллерии, теперь и танки за нас возьмутся…

– Ничего, еще полчаса точно здесь продержимся. Стреляют второпях, да и расстояние немалое. На твоем месте я бы сосредоточился на пехоте. Двести метров.

– Риттер, заводи свой американский патефон!

Риттер начал стрелять, уродливое тело «браунинга» задергалось в коротких резких судорогах. По старой фронтовой привычке Риттер стрелял лаконичными очередями, что позволяло кучно бить в цель и вместе с тем экономить патроны. И Дирку уже не требовался бинокль, чтобы разглядеть плоды его усилий.

Несколько попаданий пришлось в грудь первой шеренги бегущих. Тяжелые пулеметные пули заставляли французов спотыкаться, но не более того. Панцири и в самом деле оказались прочны. Но и Риттер не зря считался лучшим пулеметчиком роты.

Следующая очередь ударила в шлем бегущего первым французского мертвеца, издав короткую, почти музыкальную трель, похожую на звон ксилофона, потревоженного детской рукой. Шлем оказался не так крепок, как грудные пластины панциря. Лопнул, смявшись сразу в нескольких местах. Француз замер, а руки его, уронив тяжелую шипастую булаву, дернулись к лицу, но обвисли на полпути. Мертвец зашатался и рухнул.

– «Висельники», огонь! Все стволы к бою! Врежьте так, чтобы самой Госпоже стало жарко! Железо и тлен!

– Железо и тлен! – зазвенела траншея, заполненная серыми доспехами. – Железо и…

Пулеметы Клейна, прежде молчавшие, чтобы не выдать своих позиций, подпустили французских мертвецов на предельно близкую дистанцию, взревели металлическими голосами и хлестнули через поле губительным кинжальным огнем. «Машиненгеверы» изрыгали свою ярость хрипло, басовито, как сердитые старики. Пристрелочная очередь резанула по ногам сразу двух или трех французов, кого-то швырнуло на землю с вывороченными коленями, кто-то просто вскрикнул. Не от боли, от неожиданности. Мертвая плоть не способна ощущать боль или помнить, что это такое. Но пулеметы это не интересовало.

Один из французов, чей доспех был украшен стилизованным изображением галльского петуха на плече, выскочил прямо на стыке секторов огня двух пулеметов. Две длинные очереди, ударившие его с разных сторон в грудину, размололи броню в неровные осколки, вскрыв доспех, точно консервную банку, и вытряхнув на землю их содержимое. Француз завопил неожиданно высоким и тонким голосом, но резкий кашель противотанкового ружья поставил точку в его недолгих мучениях.

Почему молчит «Ирма» Тиммермана?..

Встретив яростный пулеметный огонь, французские порядки вздрогнули, но замедлились лишь на самую малость. Точно споткнувшийся бегун, быстро выровнявший шаг. Теперь они продвигались немногим медленнее, на ходу просчитывая плотность огня на разных участках. Дирку оставалось порадоваться тому, что до использования штальзаргов французские тоттмейстеры пока не додумались. В противном случае скудной артиллерии практически уничтоженного двести четырнадцатого полка нечего было бы им противопоставить.

Французы наступали стремительно, не делая попыток залечь.

Одному из бегущих длинная очередь оторвала руку вместе с плечом, обтесав торс точно на токарном станке. Обычного человека подобная рана убила бы спустя считаные секунды. Но француз лишь нагнулся, поднял упавшее оружие и бросился дальше. И успел сделать еще полдесятка шагов, прежде чем сердито огрызнувшаяся «Ирма» Тиммермана разорвала его в клочья, усеяв воздух множеством блестящих осколков.

Шкуродер Зиверс пристроился к Риттеру вторым номером, подавая уложенные ленты. Дирк, приникнув к «цейсу», давал целеуказания.

– Пулеметчик, правый фланг, двести!

– Понял, – кратко ответил Риттер. Ствол «браунинга» мягко поплыл вправо.

Звучная отрыжка стальной машины, и француз с «Гочкиссом» рассыпается прямо в воздухе, из единой монолитной фигуры превращаясь в россыпь медленно опадающих фрагментов.

– Двое с гранатными мешками, сто семьдесят, вывороченный корень.

– Понял.

Один из гранатометчиков успел нырнуть в овраг, другой чуть замешкался. Пулеметная очередь рубанула его по бедрам, враз подрубив ноги. Гранатометчик попытался отползти, вонзая в распаханную землю руки, но Херцог пришел на помощь и расколол его панцирь, как орех.

Французы наступали стремительно, не обращая внимания на выбывших из строя, все новые цепи выныривали из-под земли. Пулеметы, хрипло рыча, выгрызали в них заметные интервалы, но секундой спустя отряды второго эшелона нагоняли впереди идущих, и французские порядки мгновенно затягивали зияющие раны. Это было похоже на рубку леса, который выпрастывает из земли новые деревья взамен упавших. Сколько ни руби, все гуще становится опушка и все меньше неба видно за острыми шипастыми силуэтами.

«Макбет, – подумал Дирк, вычленяя из этой бесконечной цепи самые опасные звенья. – Бирнамский лес пришел в движение. Сбылось предначертанное».

– Пулеметный расчет, правый фланг, сто семьдесят.

– Понял.

«Браунинг» Риттера вышибал из наступающих французов искры вперемешку с кусками плоти, остальные пулеметы «листьев» вторили ему, как хор вторит ведущему главную партию. Но Дирк уже видел, что натиск не сдержать. На каждый пулемет и каждую противотанковую винтовку приходились десятки французов. И теперь эти французы быстро приближались, не считаясь с потерями и не замедляя шага.

Дойдут – понял Дирк. Цепи мертвых солдат можно проредить, но не остановить. Даже уничтожай каждый «Висельник» по пять мертвых французов, оставшихся хватит, чтобы достичь переднего края траншей. И даже после этого их будет чертовски много. Несопоставимо много.

Это понимание отчего-то успокоило Дирка. Он не испытывал ни страха, ни возбуждения, но, пока ситуация была неясна, душу подтачивало ощущение неуверенности. Теперь же, когда самые плохие прогнозы оправдались, он стал спокоен и собран, по своему обыкновению.

Через несколько минут французы достигнут траншей и хлынут в них. Их будет много, и, возможно, второй взвод «Веселых Висельников» прекратит свое существование в первые же минуты штурма. Возможно, через какую-нибудь минуту он сам рухнет с раскроенной топором головой…

– Они готовят гранаты! Внимание!

Французы метнули свои гранаты с полутора сотен метров. Запредельное расстояние для обычного человека, но совсем небольшое для мертвеца. Это было неразумно, даже самый выверенный глазомер и самая ловкая рука не могут гарантировать на такой дистанции должного уровня меткости. Вероятно, французские штурмовики просто торопились подавить пулеметный огонь, встретивший их на подходе к траншеям, не смертельный, но достаточно неприятный.

Ребристые «лимоны» и гладкие матовые «яйца» посыпались с неба металлическим градом, стали рваться в траншеях и между ними, застревая в перегородках, досках и траншейных рамах, зло скрежеща по доспехам и высекая искры.

Одно такое «яйцо» зазвенело у порога блиндажа, пробив противоосколочный козырек и зазвенев по настилу детской юлой. Дирк втянул голову в плечи, и вовремя – крошечный снаряд оглушительно лопнул, засыпав «Висельников» градом мелких осколков.

Гранат у французов было много, и они торопились от них избавиться. Швырнув очередной подарок проклятым бошам, они срывали с пояса следующий и вновь отправляли его в полет.

«Интересный прием, – подумал Дирк, прикрывая лицевую щель шлема ладонью от шальных осколков, – не лишенный здравого смысла. Если бомбардировать вражескую траншею гранатами с такой частотой, создание плотного оборонительного огня и в самом деле может стать серьезной проблемой. С другой стороны, это же сколько гранат надо тащить каждому солдату? Потратить весь запас и остаться без гранат в траншеях тоже скверное дело».

– Собираешься дать им войти на наши рубежи легко, как во французский ресторанчик? – пошутил Херцог. Еще один «Рено», записанный им на свой счет, коптил небо, привалившись плотно сбитым металлическим телом к насыпи и нелепо задрав ствол башенного оружия. Уже не хищник изгрызенных артиллерией полей, а лишь неподвижный памятник какой-то злой изуверской воле, воплощенный в тяжелом металле.

– Конечно. Более того, на пороге их ожидает угощение. «Висельники»! Гранаты! Готовь!

Но вместо ручных «хлопушек», которые едва ли навредили бы французским доспехам, «Висельники» держали наготове нечто другое. По команде Дирка, разнесенной по траншеям командирами отделений, мертвецы подняли винтовки, чьи стволы были увенчаны длинными гладкими цилиндрами винтовочных гранат. Короткий треск – это десятки рук срывают со взрывателей предохранительные ленты.

– «Висельники»! Гранатами! Огонь!

Винтовочные гранаты предполагают навесной огонь, когда винтовка прикладом упирается в землю, а стволом глядит в небо, это позволяет забросить снаряд во вражеские траншеи, которые находятся на приличном удалении и недоступны для ручных гранат. Но сегодня цель была другой.

Мертвецы уперли приклады в плечи и выпустили гранаты – прямо в набегающую, заслонившую горизонт, французскую волну. Гранаты были особенными, неосколочными, зато начиненными тройным зарядом взрывчатого вещества. Никто не предполагал использовать их против пехоты, они предназначались для штурма – уничтожать орудия и пулеметы, дробить танковые траки, оглушать сидящих в блиндажах. Но эффект они возымели превосходный.

По шеренге французов пронесся вихрь, оставляющий после себя лишь груды смятого железа. Прямое попадание винтовочного «маленького фугаса» заставляло французские панцири лопаться, как яйца в кипятке, отрывало конечности и головы, отшвыривало агонизирующие тела далеко в сторону.

Удар был столь внезапен, что боевые порядки французов дрогнули. Отпор был слишком резкий и неожиданный, к тому же пулеметчики Клейна продолжали расстреливать их на подходе, а охотники Херцога не упускали момента, чтобы обезглавить очередную жертву. Мертвецы не испытывают страха, но внезапный и яростный удар может дезориентировать даже самого сильного бойца, сбить его с толку, заставить задуматься и переоценить ситуацию. От траншей их отделяло немногим более ста метров. Еще минута – и они посыпятся вниз. Если бы они залегли…

Выбить инициативу, лишить решительности – залог победы, когда дело касается штурма. Штурм может быть успешен лишь тогда, когда он стремителен и несокрушим, когда он течет, льется, хлещет, когда не останавливается перед преградами, когда не дает защитникам опомниться. Отнять инициативу штурмующих групп – значит сломить хребет всей операции. Даже англичане, большие спецы по методичному прогрызанию в глубь обороны, в конце концов были вынуждены отказаться от этой тактики – слишком несоизмеримы были потери и призрачен успех.

Французы и в самом деле залегли, но почти тотчас вновь поднялись в атаку, оставив неровную линию лежащих без движения, тех, кто уже не встанет. Не все из них прекратили свое существование. Дирк мог разглядеть мертвеца, которому оторвало взрывом обе ноги. Он орал во всю глотку какие-то французские ругательства и полз вперед, цепляясь руками за землю. Другой, которому заряд тринитротолуола оторвал плечо, оставив болтающуюся на каком-то металлическом соединении руку, пытался нащупать лежащий рядом боевой багор. Еще один сорвал с себя шлем и по-звериному выл, обратив лицо к небу. Дирк понял, отчего: взрывной волне не хватило силы, чтобы оторвать его голову и заставить развалиться череп, но были и более мягкие ткани, из которых ранее состояло его лицо. Глаза лопнули, оставив звездообразные провалы, челюсть свернуло набок, обнажив сизую гирлянду языка и жемчужины зубов, нос вдавило внутрь черепа. Француз ревел, пытаясь ощупать то, что осталось от его лица, и этот рев звенел между торопливым стуком пулеметов и уханьем ручных гранат.

– Добей его! – не выдержал Дирк. Чужой крик был мучительнее симфонии боя, гремевшей снаружи.

– Пошел он к черту! – отозвался Херцог. – Стану я на него патрон тратить…

– Риттер!

– Понял.

Две или три пули сорвали то, что осталось у француза вместо головы, и отшвырнули в сторону легко, как мясной пирог с блюда. Но общую картину это не слишком изменило.

Поредевшая французская цепь выглядела все еще слишком грозно. Надвигающаяся стальная стена заставила Дирка почувствовать то, что обыкновенно чувствовали сами французские пехотинцы, наблюдая за штурмом «Веселых Висельников». Картина была внушительна. Наверное, что-то подобное можно ощутить, находясь в утлой деревянной шлюпке на пути пышущего угольным дымом дредноута. Неотвратимость – вот что первое приходит на ум. Французы были достаточно близко, чтобы Дирк мог различить детали их доспехов. Округлые шляпки заклепок на груди, свисающие из-под шлемов бармицы, облегченные наручи, снабженные парой длинных гвоздевидных когтей. Наверное, подобными удобно орудовать в рукопашной, но они должны здорово мешать, когда приходится продираться сквозь тесные ходы и тоннели.

Что ж, у французов уйдет еще какое-то время, прежде чем они отшлифуют новый, непривычный еще инструмент. Но они его оценят, без всякого сомнения.

– Вырядились как на ярмарку, – хмыкнул огнеметчик Толль, регулируя свой аппарат. – Правду говорят, эти французы – большие мастера украсить себя.

Доспехи французских мертвецов и в самом деле были украшены, не в пример серым панцирям «Висельников». На одном плече они несли традиционного галльского петуха в желтом поле, на другом – тактический знак отряда, состоящий из косых полос и точек. Мало того, доспехи были украшены несложным, но заметным узором, а на левой стороне груди располагался знакомый «Висельникам» знак – буквы RF[25] и растрепанное «куриное перо» над ними. Слишком пестро, на взгляд Дирка, но он не мог не согласиться с тем, что выглядели французские мертвецы достаточно внушительно.

«Льюисы» ударили в упор, когда до траншей оставалось менее полусотни метров. Пулеметов у французов было не очень много, по одному на отделение, как прикинул Дирк, но эффект все равно оказался впечатляющим. Свинцовые плети вспенили землю брустверов, расчертили рваным пунктиром пространство, заставив «Висельников» отшатнуться от края. Кто-то не успел – краем глаза Дирк заметил повалившуюся на пол фигуру в сером. Счет шел на секунды. И, несмотря на то что время, казалось, замерло, каждая секунда утекала сквозь пальцы.

Сейчас начнется самое главное. Сейчас сшибутся мертвецы, выясняя, чьи хозяева более достойны победить. Две своры стальных псов вгрызутся в горло друг другу. Без пощады, без милосердия, без компромисса. И где-то в своих чертогах Госпожа рассмеется, наблюдая за тем, как ее слуги бьются между собой.

Сегодня она не будет разочарована.

Дирк выбрался в траншею, в блиндаже делать было больше нечего. Палице позволил болтаться на кожаной петле, ружье изготовил к бою. Оба ствола вместо обычной картечи были заряжены пулями. Надо было раздобыть пулемет… Поздно. Правым локтем коснулся рукояти подвешенного у пояса кинжала с узким граненым лезвием. Можно будет быстро выхватить, если возникнет необходимость. Гранаты тоже готовы, висят на бедре. Гости не будут расстроены прохладным приемом.

– Готовься! – закричал он, эхо его голоса покатилось по траншеям. – Врукопашную!..

Французы появились над насыпью так внезапно, как будто выросли из земли.

Первый из них достался Толлю. Коренастый огнеметчик быстро вскинул брандспойт, и ревущий огненный язык ударил в грудь француза, уже собиравшегося спрыгнуть в траншею. Пламя швырнуло его назад, подхватив, как пушинку. Оно облепило доспехи оранжево-черным коконом, вырывалось из глазниц шлема извивающимися щупальцами, как из печной топки. Кажется, француз закричал. Мгновенно раскалившиеся доспехи стали «медным быком», в недрах которого таяла податливая и беззащитная плоть. И даже отсутствие боли не могло смягчить тот животный человеческий ужас, который парализует все чувства и мысли при встрече с яростной огненной стихией.

Второго француза струя пламени лишь задела, оставшись на его плече и груди трепещущими оранжевыми языками. Этот оказался ловок и самоуверен. Швырнул в траншею гранату и потянулся за следующей. Недостаточно быстро. Заклепки с грудной пластины разлетелись в разные стороны, когда пуля из противотанкового ружья угодила ему пониже ключицы. Действительно ловок – успел отскочить от насыпи и скрылся за ней.

Их третьему приятелю повезло еще меньше. Стоило тому оказаться на бруствере, кто-то из «Висельников» проворно захватил его ногу багром и рванул на себя. Француз покатился с насыпи в траншею и встать уже не успел. Сразу три или четыре кайла врезались в шлем и живот, пробив толстую сталь. Француз задергался, как вытянутая на берег рыба, но почти тотчас замер. У тех, кто уже мертв, не бывает конвульсий.

Потом французы полезли один за другим, и оглядываться по сторонам времени не осталось. Синяя и серая сталь сошлись, вышибая искры, мир сжался до размеров траншеи, и Дирк даже почувствовал мимолетное облегчение. Теперь все было привычно, знакомо. Все проблемы и сомнения остались где-то в другом мире. В этом наполненном криком грохотом ударов и выстрелами все было устроено куда проще.

Несколько пистолетных пуль лопнуло на боку Толля, едва не задев емкость с зажигательной смесью. Прежде чем огнеметчик успел повернуться, Дирк повернул ружье и ударил французского мертвеца, торчащего над бруствером, стволом по колену. Нога выгнулась в другую сторону, и лягушатник полетел вниз, на дно траншеи. Тратить патрон было жаль, Дирк опустил на голову француза подошву, удовлетворенно ощутив глухой хруст под ней.

Огнеметчик полоснул огнем вдоль края, сгоняя с него тех, кому не терпелось прыгнуть в траншею. Где-то рядом стали рваться гранаты – французы, поняв, что с ходу траншею не взять, засыпали ее своими гостинцами.

На левом фланге ситуация обстояла хуже. Кто-то уже примостил на бруствере «Льюис» и поливал свинцом вдоль траншеи. Дирк разрядил в него ружье, но пуля лишь царапнула галльского петуха на плече. Под прикрытием пулеметного огня французы быстро занимали укрепления. И на каждого сбитого с ног у бруствера приходилось по два-три, успешно скатившихся вниз.

Здесь, в траншее, они быстро осваивались. Ощетинившись шипами и стволами, сноровисто занимали метр за метром, тесня «Висельников» вглубь. Выглянувший со своей позиции Херцог едва не расстался с головой – кто-то из французов попытался размозжить его череп боевым цепом. Учитывая, что снайпер так и не надел шлема, удар был бы смертельным, попади он в цель. Но быстрая реакция всегда была отличительным свойством его натуры. Херцог отбил цеп цевьем своей длинной винтовки, потом отбросил противника прикладом и разрядил «маузер» ему в голову. Голова осталась на месте, но сделалась похожа на выдолбленный птицами грецкий орех, заключенный в прочную скорлупу, но пустой в середке. Все ее содержимое длинной алой лентой украсило стену траншеи.

– Жарче, чем я думал! – крикнул Херцог Дирку, поморщившись. – Прут как тараканы.

– Забудь о них! Добудь мне танки!

– Уже три на счету!

– Сделай десять!

– Надо менять позицию! Не люблю толчею!

– Тогда убирайся назад! И добудь мне их шкуры!

Херцог нырнул в один из ходов и исчез. Кажется, он успел разозлить свою дичь – оставленный им наблюдательный блиндаж то и дело вздрагивал, принимая очередной снаряд, выпущенный танками и полевыми французскими пушками. Толстый бетон во многих местах покрылся сетью трещин, броневые щиты, изрешеченные шрапнелью и осколками, безвольно висели на своих креплениях. Риттер еще внутри, ведет огонь, надо приказать ему, чтобы выбирался…

Дирк сам не заметил, как оказался в пылу схватки. Французы, копошившиеся в дальнем конце траншеи, оказались совсем близко, так, что он разглядел блеск чужих глаз в прорези шлема. Кто-то ударил его палицей, и, хоть он успел повернуться, подставив наплечник, силы в ударе было достаточно, чтобы заставить его присесть.

Откуда их столько взялось? Еще минуту назад было едва ли пятеро. Дирк выстрелил и вновь промахнулся, прыткий француз успел отскочить с линии выстрела. Более легкие доспехи позволяли ему свободнее маневрировать в мясорубке траншейного боя. Но Дирк быстро свел к нулю это превосходство, пнув противника в пах. Рассчитанный на живых, удар, как ни странно, помог и здесь. Руководствуясь не болью, но инстинктом, француз, вместо того чтоб воспользоваться моментом и ударить в ответ, попытался прикрыть поврежденный орган. Это было неправильное решение. Палица ударила его в шлем с правой стороны, гранеными стальными перьями пробив его и увязнув в содержимом. Этого оказалось мало. Дирк ударил еще трижды, превратив шлем в бесформенную фигуру, и только после этого француз наконец упал.

– Pour la France! – рявкнул какой-то здоровяк. – Mort aux boches![26]

И, прежде чем Дирк успел изготовиться к обороне, всадил ему в левый бок пику.

Пика была короткая, спиленная до того размера, который позволял легко орудовать в тесном пространстве. Простое и практичное оружие, снабженное узким и длинным лезвием. Оно пробило сталь под левой рукой «Висельника» и на добрую треть вошло в тело. Дирк вздрогнул и выронил ружье, которое так и не успел перезарядить. Боли не было, но тело, привычное к ней, все равно не могло спокойно воспринимать увечья, подчинялось давно ненужным и бесполезным рефлексам.

Хруст внутри собственного тела, от которого Дирка замутило так, словно внутри еще размещался желудок, был отвратительнее всего. Перед мысленным взором пронеслась картина – лопающиеся ребра, ломающиеся позвонки…

Проклятый француз попытался вытащить пику, чтобы ударить вновь, но та крепко застряла, не захотела вылазить. Дирк ударил его ладонью в прорезь шлема. Получилось не очень удачно, француз успел отдернуть голову. Но при этом дал возможность Дирку высвободить правую руку с зажатой в ней палицей.

Хороший удар, с оттяжкой, такой, от которого приятно ноют все мышцы торса, груди, рук. Этот удар сбил крикуна с ног, но больше оглушил, оставив на шлеме огромную вмятину. Забыв про торчащую в боку Дирка пику, француз вытащил из-за спины короткий топор и собирался уже рубать Дирка по бедру, когда подскочивший Шеффер, извернувшись ужом, вставил ему в смотровую щель ствол своей «трещотки» и надавил спуск.

Скорлупа шлема была слишком прочна для пистолетных пуль, они застучали внутри его, как рассерженные пчелы внутри потревоженного улья. Когда Шеффер вытащил свое оружие, оказалось, что ствол обильно забрызган содержимым черепной коробки. Мертвец в синих вычурных доспехах покорно растянулся на земле, позабыв про топор.

– Вот ты где… – выдохнул Дирк. – Опять где-то шлялся, бездельник? Помоги вытащить эту штуку у меня из бока… Ладно, не надо. Не до нее. Подай патроны. Патронташ на поясе.

Застрявшая в боку пика мешала орудовать левой рукой, и Дирк потратил втрое больше времени, чем обычно, чтобы вытряхнуть стреляные гильзы и вставить патроны. Шеффер тем временем справился еще с одним нападающим старым приемом, который хорошо известен фронтовикам, – изобразил удар прикладом, подскочил к прикрывшемуся противнику и ловко всадил ему в шею свой кинжал.

Траншея кипела, французы все прибывали, сталь сшибалась со сталью, и в создавшемся хаосе уже сложно было отличить синие доспехи от серых. Удары палашей, пистолетные хлопки, разрывы гранат и чьи-то истошные крики. Бой, в котором не было ни одного живого человека, мало чем отличался от тех боев, что ведут между собой люди. Разве что был еще более яростным и безжалостным.

– Унтер! Унтер!

Это был Клейн. Он пробился к Дирку с тыла, его серый панцирь в изобилии был покрыт вмятинами, одна рука висела плетью. Но оставшейся руки ему было достаточно, чтобы удерживать пулемет.

– Надо отходить, унтер!

– Вы с ума сошли! Мы не отдадим им так просто траншею!

Упрямство, типично человеческая черта. Разум Дирка уже понял, что траншея утрачена. Слишком много французов сыплется на голову, слишком рябит в глазах от их доспехов. Количество штурмующих превысило ту критическую отметку, за которой сопротивление еще имеет смысл.

Надо отходить, бросив врагу первую траншею. Это не конец боя, но важный его этап. Брошенную траншею придется отбивать обратно, перераспределив уцелевших «Висельников». Французы же, используя эту траншею как плацдарм, потянутся из нее в соседние, как яд по венам.

Клейн заворчал, выпустил в бурлящий водоворот человеческих тел длинную очередь, приблизил к Дирку лицо и отрывисто сказал:

– Мы теряем траншею! И бойцов. Если не откатимся, потеряем всех.

– Ерунда, мертвецы Йонера помогут нам на этом фланге, ударят в тыл и…

– Мертвецов Йонера уже нет!

– Что?

– Лягушатники вклинились между нами прежде, чем он успел перекинуть резерв. Сейчас их теснят точно так же, как и нас. На помощь рассчитывать нельзя. Надо откатываться.

– Если мы отдадим им траншею, они не остановятся. Они будут лезть без перерыва! Не дадут нам времени на контрудар!

– Плевать! Я уже потерял пятерых и два пулемета! Мое отделение держится, но остальные отходят. Надо отступать, если не хотим остаться с этим сбродом один к десяти!

Отступать… Дирк огляделся, ища вокруг серые доспехи, и увидел их, но куда меньше, чем ожидал. Если раньше серые доспехи и синие образовали хорошо заметный водораздел, колеблющийся, но не отступающий сильно ни в одну, ни в другую сторону, теперь серый был лишь неоднородной примесью в синем. И быстро растворявшейся примесью. Синий стремительно прибывал.

Дирк бросил взгляд в сторону переднего края и не увидел там ничего, кроме кипящей синей массы. Там, где прежде было отделение Тоттлебена, уже хозяйничали французы, проворно занимая пулеметные точки и ключевые позиции. Значит, Тоттлебен не смог удержать участок и разумно отступил вглубь.

А еще Дирк увидел французов, перепрыгивающих через траншею над головами «Висельников» и перебегающих по самодельным, из толстых бревен, мостам. Они не теряли времени на то, чтобы подавить упрямый блиндаж, огрызающийся пулеметным огнем и языками пламени, они обтекали его и рвались дальше, в глубь обороны.

Заграждения из колючей проволоки рвались на их пути, как простые нитки. Некоторые места между траншеями были засажены импровизированным частоколом – наклоненными под острым углом к противнику арматурными прутьями, но они были рассчитаны на людей и не могли сдержать напор французских штурмовиков. Это означало, что французы уже хозяйничают в тылу. И если помедлить еще несколько минут, отступать, возможно, уже будет некуда.

– Отходим! – Дирку пришлось кричать изо всех сил, чтобы его услышали. – Отходим на вторую линию! Держаться вместе, группами, прикрывать друг друга! Спину не показывать!

Вряд ли французы, вторгшиеся в их траншею, понимали немецкий, но Дирку показалось, что его приказ они встретили торжествующими криками. А может, это просто было реакцией на начавшееся отступление. Серые начали отход, осторожный, но от этого не менее губительный для уцелевших. Даже хорошо спланированное отступление действует на противника, как вид рассеченной у соперника брови – на боксера. Почувствовав чужую, пусть и контролируемую слабость, наступающий удваивает усилия. Дирк сразу ощутил это. Французы, еще недавно старавшиеся действовать осторожно, ринулись вперед, мгновенно поглотив сразу несколько фигур в серых доспехах.

Один из «Висельников», забыв про приказ Дирка, повернулся и попытался скрыться в боковом тоннеле, но не успел сделать и шага – мгновенно подобравшийся француз рубанул его между лопаток топором. «Висельник» – судя по голосу, совсем еще молодой парень – вскрикнул от неожиданности. Его повалили и в мгновение ока разорвали на части.

Значит, отступать. Организованно, оставляя французам траншею первой линии, готовя засады, контрудары и ловушки, изматывать постоянным напряжением и ложными маневрами…

Главным недостатком этой тактики было то, что она предполагала как минимум численное равенство противоборствующих сторон. У Дирка же не было резервов, которые можно бросить в бой. Единственной силой, защищавшей траншеи, были потрепанные и разрозненные отряды «Висельников», несогласованно и стремительно отступающие.

– Штальзрагов сюда! – приказал Дирк. – Хотя бы одного. Нам надо запереть лягушатников, чтобы подготовить отход!

– Так точно, господин унтер…

– Вот это переделка… – Клейн размолотил очередью еще одного француза, сунувшегося вперед прочих. – Держитесь меня, я придержу этих непосед. Ну ты, французская рожа, иди сюда, что пялишься? Давай налетай! Получай пилюлю от дядюшки Отто!

– Риттер еще на позиции, – вспомнил Дирк. – Сейчас вытащу его.

Наблюдательный пункт уже ничем не походил на то монолитное и надежное сооружение, в котором Дирк был час назад. Теперь это был остов, осевший на одну сторону, безвольно покосившийся, зияющий десятком еще курящихся дымом отверстий. Как жилой дом, из которого авиабомба вышибла все признаки жизни вперемешку с мебелью и стеклами. Удивительно, что Риттер все еще находился в блиндаже.

– Риттер!

Наверное, пулеметчик уже покинул укрытие. Но его «браунинг» стоял на прежнем месте, выпростав наполовину опустошенную ленту. Риттер, с его странной любовью к причудливому американскому трофею, никогда бы не оставил пулемета на позиции.

– Риттер!..

Пулеметчик никуда не ушел. Он лежал возле своего оружия, придавленный отколовшимся куском бетонного перекрытия и потому почти невидимый. Дирк склонился над ним, налег плечом на плиту, пытаясь сдвинуть ее с места. Потом понял, что это бесполезно. Риттер лежал без движения, уткнувшись лицом в мешок с песком. В шлеме зияло несколько аккуратных дыр с вогнутыми краями. Оказавшись напротив амбразуры, Дирк и сам чуть не распрощался с головой – снаружи ударил пулемет, рикошетирующие пули взвизгнули в бойнице, засыпав «Висельников» крошками бетона и мелкими металлическими фрагментами.

– Отдыхай, Риттер, – сказал Дирк неподвижному мертвецу. – Даже на том свете ты будешь лучшим пулеметчиком.

Он осторожно вытащил из-под мертвеца «браунинг». Кожух водяного охлаждения был пробит в двух местах, отчего пулемет истекал желтоватой водой, точно кровью. Но для того, чтобы расстрелять остаток ленты, его хватит.

Танки были близко. Дирк осторожно выглянул в амбразуру и увидел их неуклюжие тела, утробно ворчащие двигателями, переваливающиеся через воронки. Они выглядели тоннами мертвой стали, бездушной, нерассуждающей, катящейся вперед, созданной с единственной целью – давить, крушить, расстреливать все живое. Дирк знал, что внутри у них царит настоящий ад, не тот, что в траншее, иного свойства. Сжатые стальной скорлупой французские танкисты дышали раскаленными бензиновыми парами вместо воздуха, тряслись в грохочущем удушающем аду, с трудом удерживая сознание в том состоянии, когда оно может воспринимать приказы. Грохот боя внутри танка кажется пропущенной сквозь фильтры какофонией звуков. Впрочем, если танки сегодня ведут мертвые танкисты…

Шесть танков были неподвижны, замерли уродливыми памятниками самой войне посреди перерытого снарядами поля. Два «Рено», три «Шнайдера» и огромный, как эсминец, «Сен-Шамон». Над четырьмя из них поднимался дым. Жирный, как над крематорием, маслянистый. Они и были сейчас крематориями для своих экипажей. Те, кто мог передвигаться, вывалились из люков и отползли подальше от своих раскаленных машин. Но были и другие, лишившиеся сознания от дыма, контуженные, сжатые смятой обшивкой, дезориентированные. Каждый танк был чьим-то погребальным костром, огромным и торжественным.

Один «Шнайдер», развернувшись, ковылял в сторону французских позиций, словно нарочно виляя своим толстым, как у евнуха, задом. Скорее всего, что-то вышло из строя, и командир решил вернуться своим ходом. Все лучше, чем служить мишенью для злых тринадцатимиллиметровых шмелей Херцога. Один «Сен-Шамон» опрокинулся. Несоразмерные длинному корпусу маленькие гусеницы подвели его на спуске с небольшого холма. Теперь он лежал в низинке, перевернувшись на бок, точно железнодорожный вагон после крушения, обнажив беззащитное белесое рыбье брюхо.

Но еще четыре танка продолжали свое неспешное движение, поливая брустверы кипящими очередями многочисленных пулеметов. То одна, то другая танковая пушка окутывалась серым дымом, обрушивая на позиции «Висельников» один снаряд за другим. Последний уцелевший «Рено», два «Сен-Шамона» и… тот самый гигант, который поразил воображение Херцога. Он пер вперед, хотя его лобовую броню украсило несколько впечатляющих вмятин, и казалось, что прежде все мертвецы, закопанные войной в землю, поднимутся, изувеченные, на Страшный суд, чем какая-то сила заставит его остановиться.

Клепаное неуклюжее чудовище торопилось на свой собственный пир, чертя гусеницами идеально ровные прямые. Метра четыре в высоту – настоящая крепость. На его грязной туше башня казалась небольшим уродливым наростом, опухолью, еще одна башня, поменьше, размещалась на корме. Теперь, когда он приблизился, Дирк сквозь чудом уцелевший «цейс» мог разглядеть надпись на его борту.

Picardie. Собственное имя, как у корабля…

– Ползи, ползи, Пикардия… – пробормотал Дирк, пробираясь к выходу мимо обрушившихся плит перекрытия. – Мертвецы еще успеют тебя удивить, дрянная ты мясорубка…

В траншее все было плохо и становилось хуже с каждой минутой. Насыпь, состоящая из синих с зеленым отливом доспехов, увеличилась настолько, что по ней уже пришлось бы карабкаться. И серый цвет в ней встречался чаще, чем надеялся Дирк. Французы даже не пытались укрыться за перегородками, залечь, выждать момент для штурма, они перли по траншее, как бурная река в глубоком русле, не считаясь с потерями. Возможно, в эту безумную атаку они шли не по своей воле, и сейчас их гнала вперед невидимая рука французского тоттмейстера. Та, которой невозможно сопротивляться. Ведь никакая вещь не может сопротивляться своему хозяину.

Клейн стрелял из пулемета с рук, чеканя рваные дыры во всяком, кто осмеливался оказаться в зоне досягаемости. Его пулемет был раскален, в воздухе, смешиваясь в отвратительный коктейль с пороховым дымом, плыл запах горелой плоти. В бою Клейн потерял латную перчатку и был вынужден удерживать ствол голой рукой, плоть уже прикипела к металлу. Панцирь Шеффера зиял целой россыпью сквозных отверстий, но денщик этого не замечал – швырял гранаты за перегородку, как заведенный механизм. Гранаты он снимал с ремней тех, кто уже лежал на земле, не обращая внимания на цвет доспехов. Еще двое «Висельников» из отделения Тоттлебена расположились с винтовками за импровизированной баррикадой.

Ни Тоттлебена, ни Крамера, ни болтливого Штерна. Судя по всему, все, кто мог организованно отступить, уже воспользовались своим шансом. И только он сам, командир взвода, тянул до последнего, держась за бесполезный бункер. До тех пор, пока едва не оказался в окружении с горсткой мертвецов. Не имея ни связи с остальными отрядами, ни представления об их расположении.

Дирк обернулся, но увидел за спиной лишь пустую траншею, во многих местах развороченную свежими попаданиями, осыпавшуюся. Кое-где траншея была завалена, как бульдозерным ковшом. Спутанные клочья колючей проволки и маскировочных сетей бились на ветру отвратительными, похожими на бабочек существами. Наблюдательные пункты и пулеметные точки курились дымом, ворохи крепежных балок рассыпаны повсюду, как огромные спички.

Разоренный город, истерзанный и брошенный, – вот что представилось Дирку в этот момент. Теперь он не выглядел грозным и неприступным, он выглядел жалким и мертвым.

Рубеж надо бросать, очевидность этого решения не нуждалась в дополнительном обосновании. Отводить вглубь тех, кто еще способен держать оружие в руках, надеясь на то, что тоттмейстер Бергер найдет возможность и бросит на помощь «листьям» свежие силы. Через несколько минут к передовой траншее подойдут танки и выметут защитников подчистую.

Что-то тяжело загромыхало сзади, Дирк увидел тушу штальзарга из отделения Кейзерлинга. Тот шел, покачиваясь, дымящийся бок и вывернутая из сустава лапа с острыми когтями свидетельствовали о том, что он уже успел побывать в схватке и схватка эта прошла для него нелегко. Обычно почти неуязвимые под вражеским огнем, сегодня штальзарги приняли бой на равных условиях. Даже их внушительная броня сдавалась под натиском тяжелых пулеметов и связок гранат, которые французские мертвецы метали за каждый поворот траншеи, планомерно выбивая всякое сопротивление на своем пути. А в рукопашной их встречали враги, наделенные почти не уступающей им силой, злые, проворные, рвущиеся к победе любой ценой.

– Вперед! Задержать французов на рубеже! – крикнул штальзаргу Дирк, даже не будучи уверен в том, что тот его слышит.

Штальзарг протопал мимо – большой ком скрипящего металла – и направился к той части траншеи, где засели французы. Выполнял ли он полученный приказ или просто делал то, ради чего был создан, не задумываясь о том, уцелеет ли сам? Этого Дирк не знал. Штальзарги на редкость странные существа, даже в хорошем расположении духа слишком молчаливые, чтобы отвечать на чьи бы то ни было вопросы.

– «Висельники», отход! Всем, кто может сражаться, держаться единой группой возле меня!

Клейн кивнул, отбрасывая стреляную ленту. Большая часть его левой кисти осталась на раскаленном стволе пулемета, но каким-то образом ему удавалось управляться со своим оружием.

– Риттер?

Потом Клейн увидел «браунинг» в руках Дирка и коротко мотнул головой, показывая, что ответа уже не требуется. Когда-нибудь позже он, наверное, найдет подходящие слова, чтобы вспомнить лучшего пулеметчика своего отделения и всего взвода, но сейчас для слов не было времени. И Дирк был благодарен командиру второго отделения за этот скупой жест.

Из двух «Висельников» третьего отделения остался только один. Другой привалился спиной к стене, опустив голову в раскуроченном шлеме. Под завернутыми лепестками стали был виден неподвижный глаз, уставившийся вверх, и часть бледной щеки. Кажется, его звали Клаус… Дирк не смог вспомнить фамилии.

– Штальзарг задержит их. Но у нас будет едва ли полминуты. Все в переход, я сам пойду замыкающим.

Никто не ответил ему: «Так точно, господин унтер» – Шеффер был нем, еще один «Висельник» торопился распихать по подсумкам винтовочные обоймы, а Клейна такие мелочи уже не интересовали. Их заботило лишь то, как быстрее убраться из этого места, которое становилось все больше похожим на ад.

Штальзарг подволакивал ногу, шел медленно, но силы его удара хватило для того, чтобы своротить выложенную из камня перегородку, из-за которой летели французские гранаты. Удар был хорош, он разметал вокруг камни, как куски папье-маше, поднял в воздух и опрокинул нескольких французов. В свой последний бой штальзарг шел молча.

Веер пулеметных пуль выбил искры из груди великана, но не смог даже покачнуть его. Хрипло рявкнули снаряженные картечью ружья, дав визгливый рикошет. Самый смелый француз бросился штальзаргу в ноги. Расчет был верен, но насладиться результатами своего броска мертвец не успел. Даже одной уцелевшей лапы, похожей на ковш бульдозера, хватило штальзаргу, чтобы припечатать дерзкого противника к земле и раздавить его. Лишь влажно хрястнул синий доспех, превращаясь в россыпь связанных алой и серой слизью металлических деталей.

Но этого удара, в обычной ситуации едва ли ощутимого, хватило потрепанному боем штальзаргу. Потеряв равновесие от удара по поврежденной ноге, он тяжело завалился набок, бессильно размахивая конечностями. Французы навалились на него – лежа на земле, он был куда менее грозен, его тупые когти впустую полосовали воздух. Противник был слишком быстр и ловок, он не шел в прямое противоборство, искал уязвимые места и находил их.

Кто-то с ловкостью, выказывающей немалый опыт, всадил в плечевой шарнир штальзарга кайло и, орудуя им, как рычагом, оторвал поврежденную лапу. Другой воткнул в зарешеченные глазницы пику и ворочал ею. Французы муравьями облепили штальзарга и планомерно уничтожали его, используя все, что оказалось под рукой. Последним своим ударом тот успел сломать кому-то спину, но спустя секунду сам затих – кто-то, расковыряв поврежденный участок брони, затолкал внутрь панциря гранату.

Дирк видел это краем глаза – последние секунды, подаренные им штальзаргом, он потратил на то, чтобы завалить за собой тоннель. Под рукой не было ни мешков, ни катушек с проволокой, поэтому пришлось использовать подручные средства. Куски бетонной кладки, стальные штыри проволочных заграждений, отдельные камни. Баррикада получилась несерьезной, годной лишь для того, чтобы задержать преследователей на пару минут. Опасаясь засады или мины, французы не полезут через препятствие. Им неоткуда знать, что «Висельники» не успели ни оборудовать траншеи для обороны, ни разместить свои силы.

Они не знали, что огромное чудовище, которым им виделась разветвленная система немецких траншей, практически беззащитно и скоро умрет.

Глава 10

«Мертвецы вовсе не такие молчальники, как можно предположить, – наставительно заметил я. – Более того, среди них встречаются отчаянные болтуны. Надо лишь уметь разговаривать на их языке и обладать достаточным терпением. Давай-ка поднимем эту леди справа, у меня есть к ней пара вопросов». Пакстон скривился, будто унюхал испорченное мясо, зато коронер за его спиной украдкой показал мне большой палец. Он-то знал, о чем я говорю.

Дональд Маккензи, «Чуть краснее красного»

«Браунинг» заклинило прежде, чем он успел отсчитать до конца ленту. Наверное, капризное механическое существо привыкло к руке Риттера и отказывалось признавать другого хозяина. Дирк бросил его с сожалением. Не хотелось терять пулемет сейчас, когда каждый ствол был наперечет, да и было в этом жесте что-то символическое – как застрелить раненую собаку…

Но выбора не было. Разбирать «браунинг» под плотнейшим французским огнем ему не улыбалось. От ружья он избавился еще раньше. Ни пули, ни грубая, из рубленых гаек и арматурных прутов, картечь не представляли серьезной опасности для французских доспехов. Ружье лишь цеплялось за покосившуюся траншейную крепь, норовило запутаться в обрывках кабеля и колючей проволоки. Двигаться же предстояло со всей возможной скоростью.

Они бежали по траншее, сверху на них волнами лилась сброшенная с поверхности земля, летели камни и щепки, и в лабиринте широких, узких, высоких, низких, новых, старых и прочих ходов, переплетающихся, подобно многокилометровому гордиеву узлу, бой казался еще более запутанным.

Выстрелы французских пулеметов то трещали где-то совсем рядом, то рокотали на пороге слышимости. В этом сумасшедшем забеге невозможно было понять, где находится враг и что происходит вокруг. Свои и чужие порядки смешались, породив «слоеный пирог» – ту ситуацию, которой в равной мере опасаются и те, кто смотрит на бой через карту, и те, кто бредет по полузасыпанным траншеям. Кому в данном случае приходилось хуже, «Висельникам» или французам, Дирк предпочитал не задумываться. По крайней мере, до того момента, пока не ощутит хоть сколько-нибудь надежное убежище.

С французскими штурмовыми командами они столкнулись дважды. В первый раз повезло – французы поспешно сооружали баррикаду на перекрестке, не ожидая, что противник может оказаться в тылу. Их работа осталась неоконченной, «машиненгевер» Клейна первой же очередью выгрыз зияющую прореху в порядках незадачливых баррикадеров, а второй закончил дело.

Второй раз вышло хуже. Видимо, запас удачи «Висельников», этакая невидимая обойма на небесах, отсчитал им последний патрон. За одним из поворотов они сами влетели в засаду, устроенную с истинно галльской хитростью. Два ручных пулемета замаскировали прямо в перегородке, устроив для них узкие бойницы. Небольшой сектор огня компенсировался мощью двух стволов, которые на небольшом прямом отрезке могли создать очень плотную огневую мощь. Что и почувствовал Шеффер, двигавшийся в авангарде.

Уцелел он чудом – слишком необъяснимым даже для привыкших ко всяким фокусам судьбы-шулера «Висельников». Потоки свинца денщик встретил грудью, и та почти тотчас стала подобием густой овощной терки вроде тех, что изготовляются солдатами из консервной крышки, истыканной гвоздем. А вслед за пулями полетели гранаты. Дирк свалился за груду ящиков – и откуда здесь оказались? Клейну повезло меньше, у него под ногами разорвалась целая связка, лишь по необъяснимой причине не разорвавшая его пополам.

Штурмовать подобную позицию малыми силами было невозможно, «Висельникам» пришлось резко изменить курс, надеясь лишь на то, что французы удовлетворятся относительным успехом и не бросятся следом. Но поводов для оптимизма стало еще меньше. Клейн едва шел, цепляясь рукой за стены и волоча ногу, хоть и уверял, что в порядке. Шеффер скрежетал, как несмазанный механизм. Конечности еще повиновались ему, но Дирку делалось не по себе, когда он думал о том, как кости денщика еще держатся вместе, когда давным-давно должны были рассыпаться в труху.

Тоттмейстер Бергер не отвечал, несмотря на то что Дирк звал его каждые десять минут. Может, уже списал «листья» со счетов, пытаясь сохранить порядок взводов Крейцера, Йонера и Ланга. Судя по тому, как громыхало с их стороны, французы сейчас утюжили артиллерией глубину их участков, если, конечно, внутренний компас Дирка окончательно не дал сбой. Если так, решение мейстера было справедливым. Врач не борется за пожираемую гангреной ногу, он тщится сохранить жизнь организму. А организм сейчас находился в столь критическом состоянии, что даже самый милосердный полевой фельдшер схватился бы за секционную пилу для ампутаций без раздумий.

– Французы – дураки, – сказал Клейн, перетягивая висящую ногу через очередной завал. – Хитрые, но дураки. Всегда так было.

– Отчего же? – без интереса спросил Дирк. Мысли были заняты другим.

– Они как… мушкетеры. Ткнули рапирой нам в живот и теперь налегают на нее всем весом, пытаясь всадить по самые потроха.

– Нашли слабину и грамотно ею воспользовались, сперва оттеснив Йонера, потом ударив нам во фланг.

– Про это и говорю. Им не надо было сосредотачиваться на узком участке. Предположим, наши позиции они пропороли едва ли не насквозь. Но теперь их рапира завязла в наших кишках по самую рукоять. Ударили вглубь, понимаете? Им надо было бить уколами, тычками, там, там, там… В разных местах, как действует хороший траншейный рубака с кинжалом. Лезвие прыгает, кусая то грудь, то лицо, то руки. Хороший фехтовальщик нипочем не воткнет клинок по крестовину первым же ударом, потому что рана может быть смертельной, но не мгновенной, вот я к чему.

– Из тебя может получиться недурной тактик.

– Тактика – наука не для меня. Я понимаю так, как вижу, господин унтер. Если мы начнем рыпаться, пытаясь перещеголять француза контратаками, то только истечем кровью на его вертеле. Или что там у нас вместо нее… А вот если стиснуть зубы, напрячь брюшину и схватить француза, как раненый медведь, тогда он бы крепко в нас завяз. Так, что кто-нибудь мог бы хватить его по макушке.

– Кто-то, кого нет, ефрейтор Клейн.

– Так точно, – Клейн погрустнел, – кого нет. Эх, нам бы батальон в резерве, сейчас бы славно по ним саданули…

– Кажется, я зря держал вас на отделении. Вы могли бы стать моим заместителем.

Неуклюжая попытка польстить не обманула «Висельника». И хоть Дирк не мог видеть его лица за скалящимся черепом шлема, он понял, что командир пулеметного отделения усмехнулся.

– Я свое отвоевал, господин унтер. Сами знаете. Госпожа уже пальцем поманила.

– После сегодняшнего боя у многих из нас прибавилось дырок.

– А в штальзарги я не пойду. – Клейн сказал это уверенно и жестко, так, словно рвал предложенный ему контракт. – За свою прежнюю жизнь я слопал слишком много консервов, чтобы самому становиться консервной банкой. Хватит. Повоевал, и будет.

– Твое отделение…

– Моего отделения нет, господин унтер. Спеклось второе пулеметное. Может, двое или трое уцелели. Я теперь как вдовец. Сегодня повоюю – и амба! На увольнительную!

Перебрасываясь на ходу короткими фразами, «Висельники» выбрались на брошенную артиллерийскую позицию, и разговор сам собой оборвался. Здесь уже побывали французы, и позиция походила на разоренную деревню, почерневшую и безлюдную. Три крупповские «семь-семь» по-прежнему смотрели стволами вперед, но выглядели уже неопасными. Замки сняты, хрупкие панорамы разбиты вдребезги. Обслуга не успела далеко уйти. Судя по тому, в каком состоянии были тела, французы рубили их в припадке слепой ярости, хоть ярость обычно и не свойственна мертвецам.

– Идемте, – буркнул Клейн, приподнимая свою изувеченную ногу, чтобы перенести ее через мертвых артиллеристов. – Здесь лежат счастливчики. Им не надо топать дальше.

Но Шеффер поднял руку, стоя над одним из лежащих солдат. Оглянулся нерешительно на Дирка – стоило ли обращать внимание командира на эту деталь? То, что с подобными ранами не живут, было ясно даже новобранцу. Лицо лежавшего показалось Дирку смутно знакомым. Морок, конечно, можно ли найти знакомое лицо среди десятков перепачканных в земле, искаженных болью, ставших одинаковыми, как грубо отлитые лица оловянных солдатиков, ссыпанных после игры в коробку для игрушек?

– Рядовой Абель…

Пехотинец взглянул на него мутным неузнающим взглядом, как у старого пса. Чей-то чудовищный удар раскроил его от плеча до брюшины, и теперь рядовой Абель испускал дух, трясущимися губами втягивая в себя воздух и пытаясь удержать его внутри. Тяжелый свист пробитых легких говорил о том, что даже с этим он не справляется.

– Знакомы? – грубовато спросил Клейн, останавливаясь.

– Мельком.

– Помогать поздно. – Пулеметчик и сам прекрасно разбирался в ранениях. – Если хотите ему помочь, порвите его прошение, если, конечно, он был настолько глуп, чтобы накалякать его.

– Рядовой Абель!

– Мертвый офицер…

Земля под ним покрылась черной коркой. Окажись здесь лучший лебенсмейстер даже из тех, что бывают при дивизионных штабах, даже его помощь уже не помогла бы пехотинцу. Метка Госпожи, которую нельзя стереть, уже светилась на его лице. А Дирк очень хорошо умел узнавать ее – на любых лицах.

– Больно?

– Никак нет… Так… Дышать трудно… Точно наковальню на грудь положили.

– Это пройдет.

– Все… все проходит.

– Давно на вас напали?

– Четверть… Час назад. Француз крепкий пошел, не то что… раньше. Ты его штыком, а он… словно и не замечает. Хорош француз… Меня как курицу разделал. Чик-чик…

– Не болтай, рядовой Абель. Я вышлю к тебе санитаров, как только кого-нибудь встретим.

– Французы эти… Уж никак они покойники были, а?

– Может быть. Может, и покойники.

– Понятно. – Абель вдруг улыбнулся, словно и в самом деле что-то понял. Что-то важное, что враз сняло боль. – Вот и я думаю… Мир, стало быть, точно рехнулся.

– Наверное.

– Живые дерутся с живыми… покойники с поко… Ох. Что же это будет… Получается, войны вовсе кончаться не будут… Живой – под ружье… Мертвый – становись в строй…

Клейн молча коснулся пальцем левого запястья, словно указывая на часы, которых не носил. Дирк понял его и без слов. Времени мало. Не время болтать с умирающими. Его взвод, зажатый во французские клещи, ждет.

– Не бойся, рядовой Абель, ты уже комиссован домой.

– Ну да?

– Слово мертвого офицера. Война для тебя закончилась.

– Ох… славно. – Тусклые глаза быстро заморгали. – Это хорошо… Давно пора мне. Весна на дворе. Жена одна не справится. Баба… Домой бы мне. Весна…

– Отправишься домой. Я похлопочу. Первым же поездом. А теперь лежи, набирайся сил. Они тебе пригодятся. У тебя еще дома много работы будет.

– Истинная правда, мертвый офицер, истинная…

Абель уронил голову на разорванную грудь и умолк.

– Вперед, «Висельники», – сказал Дирк, отворачиваясь от него. – У лягушатников хорошая фора. Двигаемся.

В этот раз им повезло. Дирк принял это везенье легко, как должное, словно судьба расплачивалась с ними за зрелище умирающего Абеля. Клейн заметил шевельнувшуюся в дальнем конце траншеи фигуру. Слишком массивную, чтобы походить на обычного пехотинца. Цвет доспеха был уже неразличим под слоем грязи.

– Эй! – крикнул Клейн, предусмотрительно укрывшись за перегородкой и держа пулемет перед собой. – Кто такой?

– Тот, кто тебе чуть голову не снес, – донесся ответ. – Идете, как стадо коров к водопою…

– Мертвый Майор!

– Да уж не оберст… Давайте живее, бродяги. И не зацепите проволоку. Гранаты там прикручены.

Мертвый Майор ничуть не изменился с момента их последней встречи. Только усыпанная оспинами вмятин броня выдавала его участие в бою. Как и прежде, Мертвый Майор выглядел безучастным, предельно спокойным даже на фоне прочих мертвецов. Его спокойствия, кажется, вообще ничто не могло поколебать.

– О, унтер с вами!

– Да уж не мейстер, – в тон ему ответил Дирк. – Доложитесь.

В обычной ситуации подобное обращение к Мертвому Майору не сулило ничего хорошего. Тот не считал себя обязанным рапортовать кому бы то ни было, оттого и оказался в свое время во втором взводе. Но сейчас даже он был слишком обеспокоен, чтобы пререкаться.

– Третье отделение Тоттлебена здесь. Закрепились кое-как, отбили старую казарму и несколько траншей.

– Сколько мертвецов в строю?

– Не до счета. Душ восемь-девять, наверное.

– Из всего взвода? – Слова заскрежетали на зубах, как срикошетившие от бронещита осколки. – Из всего взвода, майор?

– Кто его разберет… Может, кто-то еще держится, отбитый от нас. Сейчас и не разберешь, связи нет. Четвертое отделение Карла-Йохана прижали в полукилометре отсюда. Мы пытались к ним пробиться, но лишь потеряли двоих. Четвертое тоже пыталось пробиться навстречу. Только Варга с Рошером и дошли, и то потрепало их так, что живого места нет.

Дирк рывком достал планшет, вырвал из него карту. Извечный траншейный сквозняк заставил ветхую бумагу затрепетать, как флаг. Дирк приколол ее кинжалом к опорной раме, развернул, обнажив тусклые серые линии.

– Здесь. – Мертвый Майор легко читал карту. – Вот наша траншея. А четвертое отделение сидит теперь здесь, у старого минометного склада. А между нами – эти просеки. Этой уже нет, срыта гаубицами. Подземные ходы обрушены. Вот здесь французы. Между нами, потом тут, тут и, кажется, тут. Кружат вокруг, как волки. Передние зубы мы им обломали, теперь у них прыти поменьше… Последний раз слышали кого-то из четвертого час назад. Грохочет там до сих пор, как в адовой кузне. Так и сидим порознь. Клейн, а где твое отделение?

– Вот мое отделение. – Клейн ударил себя в грудь искалеченной рукой. – Довольно?

Мертвый Майор помрачнел еще больше:

– Без штальзаргов и без пулеметов. Значит, еще час-два, и французы нас отсюда портянкой вышибут.

– Отведите меня к Тоттлебену, – приказал Дирк.

– Отвести могу, только едва ли от этого будет толк.

– Что ты имеешь в виду?

– Ефрейтора Тоттлебена осколком едва пополам не перерубило. Ходить не может.

– Кто тогда командует третьим отделением?

– Ефрейтор Крамер.

– Крамер?

– Он за главного. Ничего парень. Молодой, но голову имеет. Если бы не он, не осталось бы от третьего отделения и щепотки. Но и так дело поганое, как в восемнадцатом году, считай. Всей траншеи метров двести, а уже три фронта. Я здесь новых гостей поджидал, а тут вы…

– Где все штальзарги с Кейзерлингом?

– Вычеркивай их, унтер. Кого гранатами забросали, кого разорвали в рукопашной. Уцелели только те, у кого быстрые ноги. А жаль. Сейчас бы пригодилась пара штальзаргов…

– Где сам Кейзерлинг?

– В земле. Своих не бросил, прикрывал отход до последнего. Прости меня, Господь Бог, что считал его тугодумом. – Мертвый Майор коротко перекрестился. Жест получился неловкий, должно быть, при жизни он редко его использовал. – Когда нас чуть не раздавили танки, он бросился на них как бульдог. Один штальзарг – на танки… Врезался в «Рено» так, что над всем полем звон пошел. Ох и удар был… Не думал, что в нем силы столько. Проломил танку лобовую броню, сорвал башню, выпотрошил голыми руками… Но и сам не выдержал. «Рено» ему ноги размозжил, потом французы гранатами закидали.

Здесь налево. Теперь сюда, за мешки. Траншея вроде игрека, основной ход и аппендикс. Французы пытались было пробиться, но мы на них здорово страху нагнали. Теперь всё верхом лезут, через брустверы… Пулеметов мало, да и к тем, что есть, патронов на десять минут боя. Дважды отправляли группы для разведки и сбора боеприпасов, но ни одна не вернулась.

– Есть сведения, кто остался в строю из стариков? Юнгер? Тиммерман? Толль? Тихий Маркус? Из отделения Херцога есть кто?

– Юнгер и Тихий Маркус уже отслужили свое. Мы видели их тела, когда пробивались сюда.

Дирк не застонал только потому, что воспротивились сведенные судорогой губы, которые сжались и не хотели пропускать сквозь себя ни звука.

– Юнгера почти сразу… – сказал Мертвый Майор, придав этому молчанию какой-то иной смысл. – Просто не повезло. Снаряд рядом с его позицией упал. Маркуса в рукопашной положили. Хороший боец был, мир его праху. Пятерых французов вокруг себя оставил. Но кто-то сзади подобрался и топором…

– Да будет добра к ним Госпожа, – сказал торопливо Клейн. – А что танки?

– Три осталось. Один огромный, как дом. Херцог уверяет, что всадил в него дюжину патронов, а тот даже не шелохнулся.

– «Пикардия».

– Она самая.

– Где сам Херцог?

– Продолжает свою дуэль. Он с этим танком точно счеты сводит. Совсем рехнулся, должно быть. Я пытался утащить его в траншею, но куда там… Бормочет что-то про трофей и все садит из своего «слоновьего ружья». Вон он, сидит…

Херцог, обычно славившийся безукоризненным выбором позиции, казалось, просто игнорирует незыблемые законы маскировки. Он занял поднимающийся над траншеей бетонный короб – из тех, что французы называют «пилюльными коробочками». Прежде заботливо укрытое от чужих глаз сооружение выглядело плачевно. Прямые попадания отгрызли от него множество кусков и практически сточили один из углов. Снизу огневая точка выглядела остовом замка, пережившим многомесячную бомбардировку. Дирку показалось невероятным, как кто-то может сидеть там, особенно если этот кто-то – Херцог, редко делавший более двух выстрелов с одной позиции. Судя по тому, что французы вели по этому сооружению ураганный огонь, стрельба его единственного обитателя достаточно их потревожила.

Наконец показались «Висельники». И даже ругательства, ждавшие своей очереди на языке Дирка, остались непроизнесенными, так и остались лежать, точно отсыревшие гранаты. То, что когда-то было вторым взводом «Веселых Висельников», теперь свободно разместилось в короткой V-образной траншее. Дирк узнавал «Висельников» по лицам и номерам, но на каждого узнанного приходилось слишком много пустого пространства, не занятого никем больше.

Однорукий Классен оказался среди везунчиков. Шлема на нем не было, лицо посерело от порохового дыма до такой степени, что казалось сделанным из оберточной бумаги. Но топора он из единственной руки не выпускал. Рошер снаряжал пулеметными патронами ленты, и, судя по тому, как бережно он это делал, запас был совсем невелик. Варга, устремив в пустоту взгляд вечно сонных глаз, казался дремлющим, но зарубки на его панцире свидетельствовали о том, что скучать ему не пришлось. Еще трое рядовых держали вход в траншею, вооружившись тем, что попалось под руку: саперные топоры, обломки пик, прочий траншейный мусор. Ноги одного из них были изрублены до такой степени, что мертвецу приходилось держаться рукой за стену, чтобы не упасть.

Хорошо встали, отметил Дирк и почувствовал гордость за Крамера. Намертво заперли траншею, прикрывая друг друга. Достаточно французам пробиться в устье и притащить хотя бы один пулемет… Но они не пробьются. Не сейчас.

– Господин унтер! – Классен отсалютовал ему топором. – Добро пожаловать!

Мальчишка не унывал, даже напротив, выглядел непривычно возбужденным. Наверное, предвкушал последний бой и героическую смерть с оружием в руках. Вторую на его памяти.

– Решил зайти в гости, проверить своих «Висельников», – усмехнулся ему Дирк, ныряя вниз и прикрывая голову. Где-то рядом лопнул шрапнельный снаряд, в траншею полились сотни песчаных водопадов с поверхности. – Смотрю, у вас здесь настоящая пирушка.

– Так точно. Угощаем французов, чем есть, господин унтер!

– Отлично. Не жалейте перца, французы любят поострее!

– Есть не жалеть перца!

Появление Дирка вызвало оживление. Наверное, его уже считали погибшим. Дирк встретил каждый обращенный к нему взгляд, кому-то кивнул, чьего-то плеча коснулся рукой. Мертвецов в траншее было так мало, что это не заняло много времени. Он даже снял шлем, чтобы все «Висельники» видели его лицо. И спокойствие, которое, как он надеялся, все еще властвует над этим лицом.

Боковой отросток траншеи приспособили под временный штаб и госпиталь, если, конечно, могут существовать госпитали для мертвецов. Когда Мертвый Майор сказал, что Тоттлебена почти разрубили пополам, он ничуть не преувеличивал. Удар, который достался командиру третьего отделения, мог перерубить вековой дуб, и только исключительная прочность доспехов каким-то образом помогла ефрейтору не разделиться надвое. Тоттлебен сидел у стены, безвольно привалившись к ней спиной, ноги не держали его. И держать не смогли бы, поскольку были практически отделены от него.

Крамер ходил взад-вперед, раздраженно комкая карты. Оказавшись командиром крошечного отряда, затерянного в дебрях траншей, ничтожного и беспомощного, он не пал духом. Напротив, судя по всему, его пытливый ум каждую секунду тратил на осмысление ситуации и выработку плана.

– Трое за последние полчаса!.. – выкрикнул он со злостью, не замечая Дирка за спиной. – А мы не можем даже высунуться, сидим, как дохлый рак в норе!..

– Потери неизбежны, – спокойно отозвался со своего места Тоттлебен. – Французы превосходят нас семь к одному. Даже без учета танков и артиллерии.

– Это не потери, это медленное уничтожение отряда! – Крамер дал волю своему голосу, и его эхо задребезжало в искусственном ущелье под выцветшим зеленым небом из маскировочных сетей. – Нам стоило идти вперед для воссоединения с четвертым отделением Карла Йохана! Зря я вас послушал. Надо было идти…

– Вы сами знаете, что это невозможно, ефрейтор Крамер. Три штурмовые команды окружили нас полукольцом. – Тоттлебен ткнул пальцем в карту. – Они вспороли бы нам бока, как испанские бандерильеро – прущему напролом быку. Еще две только и ждут нашего движения, перекрыв основные ходы сообщения с этих сторон. Четвертое отделение, если оно еще существует, так же далеко от нас, как если бы между нами был Ла-Манш. Мы отрезаны. Мы больше не самостоятельная сила, лишь очаг сопротивления, тлеющий до тех пор, пока французы не решат заняться нами всерьез.

– Они передавят нас здесь, как мышей, засевших под полом!

– Французы оказались быстрее, чем мы думали, – Тоттлебен кивнул, – стремительнее. Злее. И теперь уже поздно состязаться с ними в скорости. Они владеют почти всеми ключевыми позициями нашего участка. А учитывая, что мы почти лишены разведки, можно предположить, что и всеми.

– Запершись в этой траншее, мы полностью отдали инициативу!

– И это помогло нам сохранить жизни солдат. Не думаю, что в четвертом отделении Карла-Йохана в строю осталось больше мертвецов.

– Мы торчим как заноза в толстой галльской заднице. – Крамер отрывисто выругался, по-солдатски, забыв про лейтенантские манеры. – И то, что они пока не смогли нас выдернуть, не говорит о том, что мы причиняем им существенный вред. Из-за нас они не могут с удобством устроиться на новом стуле, только и всего.

– В текущих условиях и это можно считать достижением. Мы должны ждать приказов мейстера, он лучше знает картину.

– Ваш унтер Корф никогда бы не закопал отделение заживо в эту могилу! – Крамер повысил голос, сильнее, чем требовалось для того, чтобы перекричать уханье мин и грохот снарядов. – Он знал, что сила «Висельников» в стремительности, в неожиданности, в движении!

– А еще он не отправлял своих мертвецов на верную гибель.

– Хватит спорить, господа генералы. – Дирк вошел в импровизированный штаб. – Ситуация и верно паршивая, как никогда, но я рад, что, по крайней мере, могу сообщить вам об этом лично.

Его появление вызвало должный эффект. Крамер встрепенулся, даже глаза сверкнули. Тоттлебен мог лишь кивнуть. Выглядел ефрейтор устало, как человек, многие часы занимавшийся тяжелым трудом и уже порядком выдохшийся. Лицо осунулось, кожа свисает, как старый холст с мольберта.

«Скоро отдохнешь, приятель, – мысленно сказал ему Дирк. – Не вечно тебе воевать…»

– Унтер!

– Да, я тут, с головой на плечах, и готов взять командование… отделением.

Лица Тоттлебена и Крамера потемнели.

– Вы без подмоги?

– Что со вторым отделением? Нам нужны пулеметы!

– Из второго отделения уцелел только Клейн, – неохотно ответил Дирк. – Вот и вся подмога. Да еще мы с Шеффером. Больше никого.

Крамер присвистнул. Звук получился неприятный, как свист снаряда.

– Восемь рядовых, три ефрейтора и унтер, – подсчитал он.

– Два с половиной ефрейтора, – сказал сидящий у стены Тоттлебен. – У меня перерублен позвоночник.

Тоттлебен констатировал этот факт легко, точно он был очередной безликой цифрой в его расчетах, не нуждающейся в дополнениях или обсуждении.

– Из восьми рядовых у нас четверо относительно свежих мертвецов и четверо старослужащих. Я имею в виду Мертвого Майора, Варгу, Рошера и Шеффера. Это хороший костяк, каждый из них идет за пятерых. Да и господа ефрейторы, думаю, вспомнят свое траншейное прошлое.

– Вспомним, – пообещал охромевший Клейн, тяжело вваливаясь в «штаб». – Были бы патроны. А патронов мало. Настолько мало, что следующий штурм придется отбивать сапогами.

– Взглянем на диспозицию, – предложил Дирк.

В этом не было особенной нужды – из описания Мертвого Майора он знал достаточно, чтобы представлять общую картину. Сейчас ему была нужна не расстановка сил, сейчас ему надо было внушить собравшимся уверенность, что все не так плохо, как им кажется. А для этого нужен унтер, который склонится над картой и объявит, что все их проблемы гроша ломаного не стоят.

Карта была в плачевном состоянии, но наметанный глаз Дирка привычно разбирал линии, штрихи и концентрические круги.

– Точка «Трим», занята французами около часа назад, – докладывал Крамер. Он лучше всех присутствующих знал местную географию. – Точка «Сурт» разрушена гаубицами, даже подземные казематы вскрыты и выпотрошены. У французов есть карты наших укреплений, не зря они пару дней здесь сидели… Каждый поворот и каждую нору они знают наизусть.

– Дальше, ефрейтор Крамер, дальше!

– Вот точки «Иллуги» и «Ран» прикрывают друг друга. Мы пытались закрепиться на «Иллуги», но были отброшены аж сюда. Точка «Соль» выжжена и разорена.

– Точки «Ирмин», «Велунд», «Оттар»?

– Захвачены французами. Здесь расположены их штурмовые команды. Каждая численностью до полувзвода.

– Дело свое знают?

– В достаточной мере. Наверное, набирали из мертвых гренадер. Не дураки подраться и действуют очень слаженно. Недостаток опыта восполняют напором и хорошей экипировкой.

– Один раз мы этих сукиных детей уже убивали! – Клейн нехорошо улыбнулся. – Убьем еще раз. Я могу убивать лягушатников бесконечно.

Но Дирк его не слушал. Одна простая, в сущности, мысль заняла его сознание легко и незаметно, как опытные штурмовики занимают вражескую траншею, проскользнула в какие-то незаметные лазы рассудка.

– Мы в котле, – сказал он вслух. – И, насколько я понимаю, количественное превосходство французов сомнений не вызывает.

– Пара взводов у них только здесь, под «Ирмином», «Оттаром» и «Велундом», – подтвердил Крамер. – Общую численность я бы оценил в добрую роту. Полного, неусеченного, состава. И почти все на нашем участке.

– Рота против неполного отделения? И мы до сих пор еще здесь, а не пируем в чертогах Госпожи?

Крамер быстро понял, что имел в виду Дирк. Быстрый живой ум – редкость у мертвеца.

– Если бы они навалились всеми силами, нас бы уже разбили. Но при этом лягушатники потеряли бы втрое больше нашего. Они не лезут на штурм. Налегают, но лишь для того, чтобы не передать нам инициативу, не отвлекать от упорной обороны.

– Вы правы, ефрейтор Крамер, вы совершенно правы. Они обложили нас превосходящими силами, но не торопятся стягивать петлю. А значит, наше уничтожение не входит в их приоритетные планы. А вот изоляция – входит.

Клейн заворчал, тяжело, как раненый медведь. Теперь и он начал понимать.

– Это шлюхино отродье заставило нас вгрызться в землю и сидеть! Чтобы не мешать главным силам!..

– Которые сейчас ищут брешь во фланге первого взвода Йонера, – закончил за него Тоттлебен. – Наверняка так и есть. Они использовали узкий промежуток между нами и Йонером, чтобы вклиниться в глубину обороны, затем разбили и парализовали остатки «листьев» и готовятся ударить в бок «сердцам». Именно поэтому они не спешат задавить нас, скорее ограничить, загнать подальше и сделать беспомощными. Сейчас их интересуем не мы.

Истина была столь проста и очевидна, как танк, с которого сорвали маскировочную сеть. Кто-то выругался себе под нос, кто-то сплюнул. В «штабе» ядовитым хлорным облаком повисло уныние. Если раньше «Висельники» чувствовали себя пусть и обреченными, но защитниками, вскрытый замысел французских тоттмейстеров высветил их истинную роль. Загнанные в нору крысы, которые живы лишь потому, что есть более важные задачи.

Дирку отчего-то вспомнилось последнее совещание взвода, когда они обсуждали планы тоттмейстера Бергера по захвату этих же самых позиций. Там не было Крамера, но был верный Карл-Йохан, спокойный, с хитринкой во взгляде, и старый Мерц, который вовсе не был старым, молчаливый и скрипучий. С тех пор многое изменилось. В следующий раз он может не досчитаться еще кого-нибудь. Дирку показалось, что во рту скопилась горькая, как хинный порошок, слюна. Черт возьми, в следующий раз у взвода уже может быть новый командир. Если он останется, этот взвод.

– Надо прорываться, – сказал Дирк. Сказал совсем тихо, но собравшиеся в «штабе» расслышали. Или прочитали по губам. Или же просто поняли по выражению его лица.

Двенадцать мертвецов, ровно дюжина.

Тоттлебен уже не сможет воевать, это очевидно. Клейн держится на ногах лишь чудом, словно его толкает вперед не сила мейстера, а собственная ненависть, горящая внутри. Классен без руки. Шеффер продырявлен, как решето. Трое – из пополнения. Не последнего, но все-таки молодняк, не чета опытным «Висельникам».

– Инвалидная команда. – Крамеру не требовалось читать мысли своего командира, в эту минуту он сам думал сходным с ним образом. – Первый же пулемет положит нас всех в землю лицом.

– Малые группы часто имеют преимущество в скоротечных схватках, – заметил Тоттлебен. Так небрежно, словно сам сейчас нависал над картой, а не лежал сломанной куклой у стены.

– Сейчас не время решать академические вопросы. Двенадцать человек – не группа, а отряд самоубийц.

– Обычно в штурме мы действовали и меньшими группами.

– Возможно, вы не заметили, ефрейтор Тоттлебен, но нынешняя ситуация не располагает к применению обычных приемов. Сегодня штурмуют нас самих. А контрштурмовые партии должны быть не только мобильны, но и многочисленны.

– К слову, нас тринадцать, – вставил Крамер. – Там наверху сидит ваш сумасшедший охотник, Херцог. Он со своей «Пикардией» совсем голову потерял. Лучше бы намекнуть ему, что хватит бороться с ветряными мельницами, пока не навлек нам на голову каскад французских «чемоданов». Только выдает нас…

– Шеффер! – Денщик возник перед ним мгновенно, как из-под земли вырос. – Поднимись к Херцогу, скажи ему, чтобы спускался. Даже в траншеях его «слоновье ружье» нам пригодится. Да, и позови Мертвого Майора.

– Привлекаете рядовых к совещаниям? – поинтересовался Крамер.

– Этот рядовой понимает в тактике больше, чем мы все, вместе взятые. И его слово я предпочту слову любого господина при генеральских лампасах.

Мертвый Майор пришел спустя несколько минут, одному из «Висельников» пришлось сменить его на посту.

– Совещание под Ле-Кайю?[27] – осведомился он, ничуть не смутившись компанией ефрейторов. – И, судя по всему, уже решено разрубить неприятеля в куски?..

– Долго же придется рубить… Майор, сейчас нам нужна помощь каждого, кто отличит штабную карту от полотен Мондриана[28].

– Советую употребить эту карту на самокрутки, господа офицеры. Большего она не стоит. Даже бумажные фантики кайзера, которыми нынче платят жалованье, и то ценнее. Бумага там получше.

– Предались фатализму?

Мертвый Майор поморщился:

– Опыт. Сегодня он подсказывает мне, что дело гиблое.

– Два года назад, когда вы сидели со своим батальоном в какой-то фландрийской деревушке, ситуация казалась вам лучше?

– Пожалуй. – Мертвый Майор усмехнулся. – Тогда я хотя бы думал, что умру как герой… Теперь у меня нет и этого права. Куда вы хотите ударить?

Переход был внезапен, но Дирк его ждал. И не ошибся.

– «Иллуги».

– И, конечно, собираетесь идти в обход, тут и тут? – Желтый ноготь Мертвого Майора стукнул несколько раз по карте.

– Как вы догадались?

– Если бы я был французом, именно здесь я бы вас и ждал. Удобные места для того, чтобы расставить пулеметы и ждать отчаянных сорвиголов вроде вас. На таких местах их обычно и сшибают, как пташек над лугом.

– Как бы то ни было, мы должны воссоединиться с четвертым отделением. Это многократно повысит наши шансы на выживание.

– Заблуждение. С тем же успехом можно сказать, что пехотинец, схвативший обрубленную осколком ногу, повышает свои шансы не хромать в будущем.

– Тогда как бы поступили вы в данном случае?

– Я… А, дьявол. Ложись. Мортира.

Мертвый Майор сказал это будничным голосом, даже не повышая тона, но все «Висельники» мгновенно попадали ничком, прикрывая голову сложенными на затылке руками. Гул тяжелого «чемодана» плыл где-то рядом, опасный гул, малейшее изменение в котором ощущается чем-то более тонким, чем обычный слух.

Дирк чувствовал длившееся лишь секунду наваждение – ему показалось, что он сейчас сам висит высоко в воздухе, заброшенный туда титаническим ударом французской гаубицы, и высотный ветер остужает его раскаленную металлическую оболочку. Вот он начинает падать, и земля под ним из серо-коричневого лоскутного одеяла превращается в курящийся дымом разворошенный муравейник. Сейчас он сам был снарядом и готовился обрушиться вниз, выбирая подходящее место.

«Пусть его снесет правее, – подумала та часть Дирка, которая все еще ощущала себя человеком, – на полста метров правее…» А та его часть, что была снарядом, уже знала, что не промахнется. Само небо взревело, раздираемое несущейся к земле сталью.

Ухнуло так, что попадание сперва казалось беззвучным, более того, стерло все прочие звуки мира, от скрипа земли под подбородком до грохота артиллерии. И в образовавшейся тишине, гулкой, как в недрах подземного каземата, Дирк успел подумать о том, что фугас разорвался на поверхности, в каких-нибудь двадцати метрах от занимаемой ими траншеи. Лопнули барабанные перепонки, подумал Дирк и даже не ощутил сожаления. Благодарность судьбе за то, что сохранила его, была несоизмеримо сильнее. Мертвец ты или живой человек, когда ты слышишь нечто подобное, твои мысли транслируются лишь на одной частоте, которая называется «Только не я».

Сперва ему показалось, что разрыв огромного, двухсотвосьмидесятимиллиметрового, снаряда зашвырнул его в другую траншею, перекинув как пушинку. Мортира Шнайдера, которую Мертвый Майор опознал по трубному голосу, и ее снаряды, весящие треть тонны, иногда выкидывали и не такие штуки. Случалось, после близкого попадания трупы находили в сотне метров от эпицентра. Или то, что можно было назвать их остатками.

Но нет, траншея была прежней. Просто изменилась. Оседающая земля сделала ее похожей на марсианскую трещину, в некоторых местах засыпав настолько, что почти сровняла с поверхностью. Грохот пришел позже и едва не разорвал голову Дирка на черепки. Когда взрывная волна прошла, он машинально прикоснулся ко лбу. Собственная голова казалась неумело склеенной ребенком из осколков вазой, которая того и гляди рассыплется, если дернуть шеей слишком быстро. Но, по крайней мере, он не оглох. Это хорошо. Глухой командир почти бесполезен для отряда. Даже если отряд тает на глазах.

– Когда-нибудь я найду того француза, который создал эту пушку, затолкаю его в ствол и выпалю… – простонал Клейн, ворочаясь где-то рядом.

Крамер отделался сломанным носом, взрывная волна ударила его лицом о землю с такой силой, что легко сломала кости и хрящи. Дирк решил не говорить этого бывшему лейтенанту. Ни к чему переживать из-за внешности накануне решающего боя. Тем более если он окажется последним.

Мертвый Майор отделался легче прочих, встал, словно ни в чем не бывало, смахнул с лица пыль. Не повезло только Тоттлебену. Привалившись к стене, он не смог убраться подальше. Сталь и огонь не задели его, но обрушили вниз перекрытие. Тяжелая опорная балка – ошкуренное старое бревно – раздавила его голову.

– Он бы все равно не смог идти… – сказал Клейн.

Прозвучало грубо, но никто его не одернул. Каждый из «Висельников», понимая, что слова тут не нужны и бесполезны, воздал память несколькими секундами молчания. Сейчас молчание было торжественнее всяких слов.

«Никак нет, господин унтер, – произнес где-то рядом знакомый Дирку голос, – я продавал капусту в Лейпциге».

Бедный Тоттлебен, который так уважал и любил цифры. Теперь от него остались только цифры – какое-то количество кубических сантиметров и грамм мертвой плоти. Все то, что было им прежде, покинуло этот мир бесследно.

– Доклад! – приказал Дирк, отвесив себе звенящую мысленную оплеуху. – Кого мы еще потеряли?

Рошер, с трудом доковылявший до разрушенного и заваленного обломками перекрытия «штаба», отрапортовал:

– Один рядовой, господин унтер. Брюкнер. Раздавлен. Остальные целы. И…

– Что за «и»?

– Херцог. Он был наверху, когда «чемодан» лопнул.

Остов бетонного сооружения, в котором укрывался Херцог, исчез, как сдутый с поверхности стола бумажный домик. На его недавнее присутствие указывали лишь несколько бесформенных валунов, которые даже фугас не смог вытащить из земли. Все остальное обратилось мелким щебнем и разрозненными камнями, между которыми можно было заметить то кусок проводки, то валяющиеся отдельно лестничные ступени.

– Шеффер идет…

Денщик уцелел, хоть и находился неподалеку от эпицентра. Он брел к Дирку, таща в руках что-то, из-за земляной завесы, до конца не рассеявшейся, нельзя было разглядеть, что именно. Но когда он подошел ближе, стало видно, что в руках у него тяжелое и длинное ружье «Херцога» и что-то еще – прямоугольное и маленькое. Ружье Шеффер протянул Дирку. Этот простой жест обозначал многое, в нем было что-то от поднесения дара.

– Херцог закончил свою охоту, – сказал стоявший за плечом Дирка Мертвый Майор. – Вот пример истинно счастливого мертвеца. Отошел к Госпоже, так и не бросив своего увлечения.

Дирк принял противотанковое ружье Херцога, рефлекторно проверил механизм. Обмотанный вокруг цевья патронташ пуст, но в стволе остался патрон. Должно быть, последний, который Херцог берег до конца. Да так и не выпустил.

– Танк движется, – сказал Рошер. Для этого ему пришлось выглянуть из траншеи. – Тот самый, «Пикардия». Наверное, Херцог не хотел уходить с позиции, пока не порешит с ним последнее дело. Упрям был… Прямо-таки Ахав со своим треклятым китом…

То, что Дирк сперва принял за блокнот или планшет, оказалось книгой. Полустершаяся обложка и засаленные страницы свидетельствовали о том, что хозяин обращался с ней не слишком бережно. Но то, что он взял ее с собой в бой, говорило об обратном. Дирк взял ее в руки и сразу узнал. Книжка Йонера, которую тот дал Херцогу. С этим глупым стишком про мертвых солдат. Она заслуживала только того, чтобы бросить ее в пыль. Но поступать так на глазах «Висельников» не хотелось. В их глазах это наверняка было бы предательством памяти Херцога. Поэтому Дирк просто сунул книжку в свой планшет. Третью смену ее владельца он уже не увидит.

– Танк так и торчит, – доложил тем временем Рошер. – Видать, брони больше, чем на линкоре. Близко не суется, не дурак. Курсирует туда-сюда, чтобы его самого снарядом приложило…

– Он и не полезет, чугунная твоя бошка, – огрызнулся Мертвый Майор. – Зачем ему лезть? Будет работать, как подвижной бастион с капонирами, прикрывать своих да траншеи от мусора чистить… А ну, покойнички, в ружье!

Ободренные точным попаданием «чемодана», в траншею полезли французы. Небольшая разведывательная группа, вооруженная гранатами и кинжалами. Но если они надеялись добить уцелевших, их ждало разочарование. Крамер схватил заглянувшего в траншею француза за шею и легко стянул вниз, не дав опомниться. Короткий апперкот, в который было вложено достаточно силы, чтобы свалить с ног быка, вмял защищающую живот бронепластину глубоко в тело француза. Потом хрустнула его шея, которую так и не смог защитить доспех. Остальные лазутчики второпях швырнули свои гранаты и пропали.

– Надо идти, – сказал Мертвый Майор, надевая шлем. – Следующий «чемодан» может похоронить всех оставшихся. Сукины сыны славно пристрелялись.

Это было справедливо. Только счастливый случай позволил снаряду промахнуться, прямое попадание уничтожило бы всех «Висельников», сдув всю траншею с ее хитрыми укреплениями легче, чем кукольный домик. Значит, винтовку на плечо, в последний раз обвести глазами свой крошечный отряд и…

«Мейстер!.. – позвал Дирк в пустоту. – Мы готовимся к наступлению. У вас будут приказы?»

Пустота ответила, словно только и ждала этого. Ответила пронизывающим ледяным ветром, от которого враз подернулись инеем внутренности. Голос, который не тревожил даже окружающего воздуха, зазвенел в Дирке, как в резонаторе.

«Приказы будут, унтер-офицер Корф».

Дрик собирался доложить обстановку, но этого не потребовалось.

«Не нужно доклада, я и так все вижу. Как мало осталось от моих «листьев»… Но я благодарен вам даже за это, унтер. Вы сделали все возможное, никто не будет вас корить».

«У меня осталось меньше отделения, – сказал Дирк, его собственный мысленный голос прозвучал сдавленно и лающе, как извергнутый из простреленной глотки приказ. – Собираемся ударить последними силами с тем, чтобы воссоединиться с четвертым отделением. Их крепко прижало, без нашей помощи могут не выбраться».

«Приказываю отменить. Есть другое направление для удара».

«Мейстер… Воссоединение с отделением Карла-Йохана увеличит нашу боеспособность вдвое. Без него мы навоюем не больше, чем ружье без ствола».

«Нет времени спорить, унтер. – Голос тоттмейстера Бергера, ледяной и безмерно уставший, не оставлял даже гипотетической возможности для спора. – Повторяю, у вас есть другое направление для удара. Четвертое отделение вашего взвода уже сорок минут, как перестало существовать».

«Я должен был растеряться, – подумал Дирк, надеясь на то, что эта мысль осталась его собственной, не улетела, подхваченная невидимым холодным ветром. – Все четвертое отделение… Карл-Йохан. Перестало существовать…»

«Они не уронили чести вашего взвода, унтер. Бились до последнего. Французам удалось смять их только после того, как подошли танки».

«Они были «Веселыми Висельниками», мейстер».

«Да. Поэтому я чувствую себя осиротевшим сегодня. Слишком многие оставили службу».

«Сколько мертвецов осталось в моем взводе?»

«Только те, что вы видите перед собой».

«А штальзарги?..»

«Это все, унтер».

«Мы не сможем выполнять боевую задачу такими силами. Первый же французский заслон остановит нас, а первая же контратака снесет напрочь».

«Вам придется это сделать. У меня нет сил, способных поддержать вас сейчас».

«На остальных участках не лучше?» – спросил Дирк, испытав укол стыда – он совсем забыл о том, что не только «листья» несут большие потери, пытаясь сдержать стальную французскую волну.

«Ситуация тяжелая. – Мейстер не стал лгать или тянуть с ответом. – Взвод Ланга попал под тяжелейший минометный обстрел и практически прекратил существование. Крейцер отчаянно контратакует, но его зажали. Йонер закрепился, но даже он долго не продержится. Французы развили наступление сразу в нескольких направлениях. Эти дьяволы оказались быстрее и решительнее, чем кто-то из нас мог предположить. Это… Это как винтовочная пуля, которая ударила в кость и завертелась, кромсая мясо вдоль и поперек».

«Вы в безопасности?»

«Сейчас да. За эту безопасность пришлось заплатить половиной моего конвоя. Лейтенант Зейдель ранен, и, кажется, смертельно. Брюннер пропал без вести».

«Мы готовы прийти на помощь, мейстер!»

«Речь не обо мне. – В голосе тоттмейстера скрипнула досада. – Помогать уже некому. Те очаги сопротивления, которые французы еще не подавили, прекратят свое существование в течение часа, от силы двух. Вы бились, как львы, унтер, но численное и техническое превосходство несоизмеримы. Нет, идти кому-то на помощь поздно, момент давно упущен. Но кое-что вы с вашим отделением еще можете сделать».

«Что?» – Он даже не произнес это, просто мысленно выдохнул.

«Французские тоттмейстеры, унтер».

«Нам они не встречались. Только мертвецы».

«Они не воюют в траншеях. Но, как и я, они держатся там, где нужно их присутствие. И там, где не настолько жарко, чтобы ненароком не сгореть».

«Оперативный штаб?»

«Что-то сродни. Я не могу их видеть, они ведь живы, но я вижу их марионеток, вижу, как они движутся. Вижу ясно, как вы сами видите линии на карте. Мертвецы не могут действовать в отрыве от… своих командиров. К тому же у французов недостает опыта и теоретической подготовки. Это значит, что их тоттмейстеры вынуждены работать на небольшой дистанции. Километр, от силы – полтора. Это как антенна и волновой передатчик, понимаете?»

«Понимаю, мейстер. Вы хотите сказать, что французские тоттмейстеры тоже здесь».

«В этом я не сомневаюсь. Вопрос только в том, где они свили гнездо. Они направляют мертвецов, но в то же время сами стремятся быть в безопасности, поглубже в тылу. И отсидеться вдалеке от огня не получится. Их мертвецы слишком глубоко вклинились в нашу оборону. Вообще-то они пронзили ее насквозь. А значит, их тоттмейстерам приходится координировать действия своих подопечных, находясь где-то поблизости».

«Как оператор управляемого радиоволнами танка».

«Именно так, унтер. И у вас есть шанс отыскать этого оператора. Французы слишком увлеклись, терзая взвод Йонера, зашли ему во фланг. Ваше отделение теперь в их тылу. Оно обложено со всех сторон, так что французы перестали его бояться. Они думают, что вы будете сидеть в яме и огрызаться, пока все не погибнете. Не ждут удара. Только не от вас».

«Известно, где они могут быть, мейстер?»

«Доподлинно – нет. Но есть предположение. Видите карту?»

«Так точно».

«Отметка «Оттар».

Дирк взглянул на карту. Взгляд скользнул сам собой, не направляемый сознанием или мыслью, потянулся, как железная песчинка к лежащему магниту. И мгновенно отыскал то, что нужно. Точка «Оттар»[29] на карте выглядела отнюдь не так внушительно, как именовалась. Даже название было написано наспех мелким прыгающим почерком. Но грозные карандашные и чернильные отметки, пестревшие вокруг нее, сделанные несколькими разными руками, несли свой посыл явственнее, чем могли бы это сделать багрово-красные знаки. Они означали опасность.

«Там прежде был укрепленный пункт одного из батальонов фон Мердера. Хорошо подготовленный участок, копали одним из первых. Казарма, несколько складов, минометы, блиндаж артиллерийских наблюдателей».

«Я видел это место, мейстер. Значит, они там?»

«Вероятнее всего. По крайней мере, на их месте я занял бы его под свои нужды. Хорошо укреплено и позволяет контролировать развитие наступления во всех направлениях. Отличный перевалочный пункт для моих… французских коллег. Вы атакуете его всеми силами, что остались».

«Тоттмейстеров наверняка хорошо охраняют».

«Можете в этом не сомневаться, унтер. Честно говоря, я не рассчитываю на то, что вы сможете уничтожить их. Я лишь надеюсь, что, напуганные вашим ударом, тоттмейстеры вынуждены будут приостановить наступление и оттянуть хотя бы часть атакующих групп на защиту собственных шкур. Этим они дадут передышку Йонеру, и, кто знает, возможно, мне удастся отвести и перегруппировать пострадавшие части. Каждая минута их промедления для нас как глоток воздуха для задыхающегося под газовой атакой, унтер. Нам нужны эти минуты – столько, сколько вы и ваши мертвецы сможете добыть».

«Мы выступим немедленно, мейстер».

Произнести это оказалось легко, легче, чем он думал. Хорошо, что ему не потребовалось произносить это вслух. Эти слова должны были оставить на языке тяжелый, неизгладимый привкус. С мыслями куда проще.

«Благодарю вас за службу, Дирк, – тоттмейстер Бергер впервые назвал его по имени, – и благодарю Госпожу за то, что мне довелось служить вместе с вами».

Слишком пафосно, подумала одна из частей сознания Дирка, а частей этих сейчас было больше, чем осколков у разорвавшейся гранаты. Слишком по-человечески, подумала другая. А еще одна часть, чье местоположение невозможно было определить из-за гудящего множества мыслей, просто негромко заныла в предчувствии.

«Железо и тлен, мейстер».

«Железо и тлен, мои «Висельники».

В окружающем мире должно было пройти не меньше десяти минут, но, увидев все еще оседающую земляную взвесь, Дирк понял, что весь разговор с тоттмейстером Бергером занял едва ли больше десяти секунд.

– Приказ мейстера. Меняем направление удара. Мы идем на «Оттар».

Мертвый Майор, услышав это, отчетливо покрутил пальцем у виска. Стальной оскал шлема придал этому нехитрому жесту сложную, едва ли не ритуальную значимость.

– Ему что, черви мозг выели? Штурмовать «Оттар» нашими силами не проще, чем разбить лбом каменную стену.

– Спасибо, майор. Но если предположение мейстера верно, в точке «Оттар» расположились французские тоттмейстеры. А вы понимаете, что это значит.

Они понимали, и понимали даже более того, что было произнесено. Молчание, повисшее между мертвецами, было тяжелым и плотным, как облако хлорного газа. Иногда люди молчат оттого, что некоторые вещи становятся слишком сложны для обсуждения. Иногда – оттого, что все слишком просто. И сейчас Дирку не требовались пояснения. «Висельники», собравшиеся вокруг него, понимали суть сказанного не хуже, чем он сам.

– Молчите? – буркнул Клейн внезапно. – Думаете? Хватит думать. Это амба, дураку понятно. Так что хватит философов корчить. Готовьте оружие, висельнички. У нас впереди славная прогулка!

– В один конец, – заметил Крамер, разглядывая карту с таким вниманием, словно надеялся обнаружить на ней некую тайнопись, меняющую суть изображенного. – Если наши представления верны хотя бы наполовину, между нами и «Оттаром» полсотни французских головорезов, которые ждут, когда мы вылезем из норы.

– Тем хуже для них. На первую дюжину у меня патронов хватит. А после… Поверьте, много лягушек будет спасено сегодня стариком Отто от ужасной участи!

– Мертвецы не едят лягушек, – сказал Крамер. – Но черт с ними, с лягушками. Я понимаю, что задумал ваш Бергер.

– Что бы он ни задумал, его приказ не может быть нарушен. – Дирк взглянул на своего заместителя, сам не зная, чего ожидает от него. Вспышки гнева? Испуга? – И если вы не собираетесь ему подчиниться, скажите сразу, ефрейтор. Я имею в виду, будет проще, если я узнаю об этом сейчас, а не в разгаре боя, когда, быть может, вам придется прикрывать мне спину.

Трупный червячок сомнения, копошившийся в сердце Дирка, замер, стоило лишь увидеть лицо Крамера. Наверное, все это время он подсознательно опасался именно того, что Крамер струсит в последнюю минуту. В тот особый отрезок времени, на протяжении которого человеческий разум успевает продумать во всю глубину нехитрую, в сущности, мысль о прекращении собственного существования. Эта минута меняет людей. Дирк видел отчаянных смельчаков, которые могли беззаботно гулять под ураганным огнем, но рыдали, как трусливые юнцы, стоило оказаться в безнадежной ситуации. И видел тех, что отчаянно боялись, пачкая штаны и роняя из трясущихся рук винтовки. До тех пор, пока последняя минута не обнажала их естество, превращая в героев, которые сражаются, держа последнюю гранату единственной уцелевшей рукой.

Последняя минута не изменила Крамера. Взгляд Дирка он встретил, ничуть не изменившись в лице. И то, что находилось под этим лицом, тоже не изменилось.

Заместитель командира второго взвода лишь пожал плечами:

– Я принял этот приказ, Дирк, и я исполню его. Мне нечего бояться или терять. Мой полк больше не существует, мои товарищи мертвы, и сам я тоже мертв, хоть и в несколько ином смысле. Я пойду с вами. И если вы сомневаетесь во мне, скажите сразу, господин унтер, будет проще, если я узнаю об этом сейчас, а не в разгаре боя, когда мне придется прикрывать вашу спину.

Дирк ощутил, как ссохшиеся кости его мертвого тела налились тяжестью и силой.

– Мерзавец. – Он не смог сдержать улыбки. – Слишком рано я произвел тебя в ефрейторы.

– Готовь представление в лейтенанты, старый пройдоха, сегодняшним боем я собираюсь заслужить его.

– Слушать вашу милую перебранку – одно удовольствие, – сказал неожиданно Мертвый Майор. – Но я осмелюсь обратить внимание господ офицеров на технические детали. Мы в окружении. Между нами и «Оттаром» примерно два километра траншей, на каждом повороте которых нас ждут лягушатники. Отдельные штурмовые команды, баррикадеры, заложенные мины, пулеметы в нишах. Уверяю, это ничуть не будет похоже на прогулку по Бурггартену[30]. В обычной ситуации я бы предположил, что потери составят двадцать-тридцать душ. Сейчас в нашем распоряжении едва ли дюжина, а если считать тех, что держатся на ногах – извини, Клейн, – и того меньше. С этими силами штурмовать сельскую пивнушку, а не «Оттар».

Мертвый Майор был прав. Старый штабист, он никогда не позволял иллюзиям занять хоть малейший рубеж в своем сознании, и мысли его были четки, лаконичны и неизбежно правильны, как военные приказы.

Но сейчас он руководствовался тем опытом, что был получен им при жизни.

– Два километра, если мы будем двигаться в траншее. – Дирк провел пальцем ряд быстрых зигзагов, повторяя изломанные линии карты. – А если напрямик?

– Что?

– Кратчайший маршрут между двумя точками – прямая.

Палец Дирка еще раз коснулся карты, но в этот раз не стал петлять. Перелетел от одной точки к другой коротким резким движением, словно взмыл над лабиринтами черных и серых линий, которые по какой-то причине потеряли над ним власть.

– Хочешь вытащить нас наверх? – уточнил Мертвый Майор недоверчиво.

– Да. Бывают моменты, когда мертвецам надо выбраться на свет Божий.

– Полная чушь. Наверху огонь такой плотности, что не проскочит даже жук.

– Но расстояние вовсе невелико. Я думаю, около трехсот метров.

– Это триста метров ада, унтер. В воздухе сейчас столько стали, что не видно неба.

– И еще танк, – вставил откуда-то из-за спин Рошер, про которого все забыли. – Эта проклятая «Пикардия», что ухлопала Херцога. Она торчит прямо перед нами, метров двести. И у нее достаточно пушек, чтобы пустить ко дну линкор.

– Им не достанется много работы, если мы быстро проскочим это расстояние.

– Это не ровное поле. – Мертвый Майор покачал головой. – Оно усеяно воронками глубиной с меловой карьер, мы не проскочим его в минуту. Это значит, что мы будем торчать на нем, когда французские корректировщики обрушат на наши макушки весь французский урожай свинца и стали за этот год. А они сделают это, как только сообразят, куда мы метим. Будь уверен, сделают.

– Значит, наш расчет будет на то, что они не успеют сориентироваться. Кроме того, они побоятся зацепить своих, ведь траншеи кишат французами.

– Стоит нам высунуться наверх, французы ударят в тыл. Подумай хотя бы об этом. Одним махом окажутся на наших позициях, выкатят наверх пулеметы и… Получить в самоубийственном героическом броске пулю в затылок – незавидная участь.

– Они не ударят в тыл. Мы оставим часть отделения здесь. Они задержат самых нетерпеливых на какое-то время, которого нам должно хватить, чтобы добраться до «Оттара» и ссыпаться на тоттмейстеров сверху.

– Часть? Ты сказал – часть? – Мертвый Майор стащил шлем и раздраженно сплюнул. – Мальчишка, открой глаза! Сколько нас тут? Взвод? Рота? Какую часть ты собрался оставить?

– Останутся четверо. Трое нижних чинов – те, что самые молодые, – и Клейн. Ефрейтор?

Коренастый ефрейтор с искалеченной рукой взглянул на него из-под седеющих, словно припорошенных порохом, бровей. Пулемет он держал, бережно прижимая к себе, как дорогую сердцу игрушку.

– Извини, Отто.

– Я все понимаю, – Клейн склонил голову, – не в обиде, унтер. Сам бы с удовольствием принял участие в вашем марафоне, да сомневаюсь, что нога выдержит. Совсем отваливается, проклятая.

– Я надеюсь на вас и ваш пулемет, Клейн.

– Значит, в штурмовую команду семеро, – кисло заметил Мертвый Майор, – из которых один калека.

– Классен свободно орудует одной рукой. И у него есть две ноги, что немаловажно. Он, затем Рошер, мой денщик Шеффер, Варга, вы сами, майор, и мы с господином Крамером. Да, выходит семеро.

– Будь здесь Жареный Курт, он охотно поставил бы талер на то, что из этих семерых ни один не доберется до «Оттара».

– Заключите со мной пари на его условиях?

– У меня нет талера.

– Тогда вы ничем не рискуете, майор. Вот мой талер, я сберег его при прошлом штурме.

Дирк достал монетку, серебро тускло и неохотно сверкнуло, как грязный потертый свинец, на миг осветив профиль человека с усами, цифру «1914» и надпись Friedrich II Grossherzog Von Baden[31].

– Этого не хватит даже для того, чтобы оплатить похороны.

– Но придаст силу нашему пари. Пусть живые рискуют головами за кайзера и Германию, с нас хватит и серебра. Ефрейтор Крамер, что скажете про местность?

Крамер бросил осколок зеркала, с помощью которого обозревал окрестности.

– Перекопано, как у хорошего хозяина в саду. Отчасти это нам на руку. Грунт размягчен, снаряды закапываются глубже, и взрыватели срабатывают с запозданием. Чаще дают сноп вверх, чем веер по земле. Но прогулка все равно будет веселой. Один раз придется перескочить через траншеи, и дай бог, чтобы они не были заняты французами. В остальном все спокойно, местность без сюрпризов.

– Как там танк?

– Стоит в нашем направлении, как раз возле «Оттара». Полагаю, не случайно.

– Вероятно. Распорядитесь насчет оружия. Берем с собой только то, что пригодится в рукопашной, и гранаты. Все гранаты, которые есть. Все, что может стрелять, оставляем Клейну с его парнями.

– Не разумнее ли будет прихватить хотя бы что-то? – спросил Крамер, хмурясь и машинально поглаживая ложе карабина. – Впереди нас может ждать черт знает что.

– Нет, не разумнее. Если мы сможем одолеть это расстояние одним броском, то свалимся на головы тоттмейстерам и покажем им, чему «Веселые Висельники» научились в траншеях за все это время!..

«А если нам не суждено преодолеть это поле, патроны нам не понадобятся и подавно», – мысленно закончил он.

– Добрый старый штурм. – Рошер с готовностью сорвал с себя револьверную кобуру. – Эй, Классен, Варга, Шеффер! Стройся! Готовимся к прогулке!

Крамер в очередной раз проявил себя хорошим командиром – на то, чтобы подготовить отряд и оружие, у него ушло не более трех минут. Избавившись от винтовок и ружей, «Висельники» выстроились вдоль траншеи, рассредоточившись так, чтобы не мешать друг другу. Каждый из них был ветераном не одного штурма, каждый знал свою роль в предстоящей «прогулке».

Классен немного нервничал, то и дело без всякого смысла разминая руку с зажатым в ней топором. Путем ежедневных многочасовых упражнений он буквально сросся со своим оружием и теперь горел желанием доказать командиру и мейстеру, что не напрасно остался в строю. Сонные глаза Варги не выражали ничего, отчего делалось не по себе даже мертвецу – взгляд словно проваливался в них, не встречая никакого сопротивления, как в болотную засасывающую жижу, на самом дне которой притаилось что-то неизвестное и пугающее. Шеффер действовал размеренно и ловко, не позволяя себе ни единого лишнего движения и ни единой потерянной зря секунды.

Крамер собрал все оставшиеся у отряда гранаты. Лицо его вытянулось еще прежде, чем он успел их пересчитать. Для этого ему понадобилось очень немного времени.

– Двадцать три штуки, – доложил он Дирку. – Дело дрянь.

– Разделить на семь штурмовиков – и каждому достанется по три.

– За иной штурм мне приходилось самому расходовать по тридцать.

– И танк, – напомнил Дирк, разглядывая куцую вереницу металлических цилиндров. – Чертова «Пикардия» торчит у нас на пути. Нам придется разделать эту консервную банку, если мы хотим, чтобы кто-то добрался до точки «Оттар». Ефрейтор Крамер, разделите снаряды. Две связки по шесть гранат, одну Рошеру, другую – Мертвому Майору. Они не лучшие гранатометчики взвода, но придется полагаться на то, что есть. Остальным выдать по две гранаты.

– Понял.

– Двигаться без остановок. Не залегать, не терять времени. Наш единственный шанс – проскочить до того, как эти лягушачьи мозги сообразят, что происходит. Докатиться до танка, уничтожить его или вывести из строя гранатами, затем застать врасплох тоттмейстеров и вырезать столько, сколько в наших силах. Я веду левое крыло, ефрейтор Крамер правое. Страховать друг друга, но не задерживаться. Если оторвало руку – бить одной рукой, оторвало ногу – ползти. И экономьте гранаты. Надеть шлемы!

Напутственное слово вышло слишком коротким и каким-то казенным. Мертвецы, стоявшие короткой шеренгой перед ним, заслуживали большего. У них никогда не будет званий или орденов, об их подвигах не узнают даже их родные, а учебники истории, которые будут написаны через несколько лет, не упомянут их присутствие даже словом. У этих людей, отделенных от Госпожи считаными минутами, не было ничего. Так что могли им дать пусть даже самые прочувствованные и громкие слова?

Что он, Дирк, мог им дать?

– Солдаты… – Голос треснул, как иссохшаяся кость под подошвой сапога. – Я… Сегодня мы держим решающий бой. Этот бой никогда не станут изучать на картах и никто не станет анализировать его тактические составляющие. Имена тех, кто погибнет в этом бою, никогда не будут нанесены на мраморную стелу, а их жены и матери никогда не узнают о том, что они совершили. Ни одна газета не посвятит им ни строчки, и ни один военный оркестр не потревожит ради них своих инструментов. Сегодня в бой идут мертвые герои.

– Завелся… – пробормотал едва слышно Рошер. – Пошла гудеть волынка…

Дирк не обратил на него внимания. Наверное, даже оглушающий стрекот заходящего на атаку аэроплана не заставил бы его замолчать.

– Даже самого последнего труса и желтого новобранца поддерживает в бою мысль о том, что он погибнет как достойный сын Отчизны. Но мертвые герои лишены утешения сродни тому, что есть у живых трусов. Мертвые герои забыты еще до того, как получают возможность совершить свой подвиг. И, несмотря на это, они идут вперед. На жалящий пулеметный огонь, на танки и огнеметы, на верную смерть. Это и есть то, что делает человека героем. Готовность отдать все, ничего не получив взамен. И сегодня я ничего не буду говорить того, что говорил обычно. Про то, что хоть ваши имена останутся неизвестны, Отчизна будет благодарна вам за содеянное. Потому что она не будет. Родина, которую вы спасаете сегодня, не просто безразлична к вам – она вас презирает, как презирают уродливое увечное дитя. И ей плевать, что вы для нее совершите, ни один ваш поступок не поможет заслужить ее расположения. Она вычеркнула вас из своей памяти, потому что она боится вас и ненавидит. И, несмотря на это, вы стоите тут, готовые отдать ей то немногое, что у вас есть. Заранее зная, что все это бесполезно.

Лица «Висельников» были закрыты, и заменяющие их стальные черепа шлемов не могли выразить чувств. Но Дирк ощущал, как каждое его слово проникает в них, рождая внутри доспехов резонанс сродни тому, что возникает во внутренностях тяжелого колокола. Собственные слова захлестнули его и сами полились изо рта. Иногда ему приходилось подымать голос до крика, чтобы хоть как-нибудь заглушить грохот канонады, иногда он хрипел и давился, как раненый с простреленным легким. Но они его слушали.

И он знал, что хочет им сказать.

– Сегодня я веду в бой солдат. Не безликий материал Чумного Легиона, записанный по инвентарным номерам. Не безвольную массу героев, которые обречены раз за разом совершать подвиг. Сегодня со мной – лучшие солдаты из всех, когда-либо бившихся в этой войне. Черт, во всех войнах мира! Мы с вами пойдем вперед и сдохнем где-нибудь там, между воронками и мотками колючей проволоки. Зная, на что идем. И не надеясь на чью-либо справедливость! У нас есть своя справедливость, справедливость смерти! Только ей мы верны, и только она будет нас судить! Она не обещает нам почета, славы или вечной жизни. Смерть никогда не сулит лживых наград. Сегодня мы идем, чтобы получить из рук Госпожи то единственное, что она может нам дать. То, что нами заслужено и принадлежит только нам. Сегодня мы идем в бой за своей смертью! Так вперед, мертвецы! И пусть каждый из нас сполна заслужит свою награду!

Кажется, ему удалось завести их. Обычно бесстрастные мертвецы сжимали и разжимали пальцы, едва заметно шевелились в строю. Похожие друг на друга, как жутковатые стальные игрушки, они даже дышали бы сейчас слаженно, если бы у них была необходимость в дыхании.

– «Веселые Висельники»!

Они замерли. Фигуры в серой стали, шесть крохотных точек на краю бушующего океана. Гранаты и булавы в руках. Ледяные оскалы черепов. Готовые к последнему броску тела, замершие на пороге чертогов Госпожи. Бесстрашные и безнадежные.

– Мы – железо и тлен! Мы – проклятые самой жизнью герои! Мы – мертвые дети войны! Вперед, «Висельники»! Вперед! За смерть!

Серые точки дрогнули на краю водоворота, в котором, круша сам себя, умирал окружающий мир. Дрогнули – и нырнули в него.

Глава 11

За восьмой вагон я бился до последнего. Там лежали наши мертвые туркестанские стрелки и в придачу остатки пулеметной команды поручика Шавырина. Но Фрол-и-Павел был неумолим, вагон пришлось отцепить. Так и бросили их, наших безропотных полковых мертвецов, в огромном склепе на колесах на той безымянной станции, через которую мы неслись, подобно слепой молнии, бессильной уже что-либо поджечь.

Степан Васневский, «Огненная печать революции»

«Это не Земля, – такой была первая осознанная мысль, которая, возникнув в голове Дирка, смогла сохранить свою целостность, не рассыпавшись звонкой крупой под напором адского грохота рвущихся снарядов. – Это какая-то другая планета. Может, Венера. Кажется, там бушующая ядовитая атмосфера, которая не успокаивается ни на секунду. Это не может быть Землей, не может быть средой обитания человека, потому что всякий человек, оказавшись здесь, мгновенно погибнет, разделится на мельчайшие, не связанные друг с другом частицы, ведь в этом безумном хаосе ничто человеческое не может остаться прежним».

Из траншеи канонада казалась ураганной, но, лишь очутившись наверху, лишившись защиты земли, камня и бетона, можно было ощутить ее истинный размах. Это был не артналет, это была картина гибели Помпеи, рисованная миллионами черных, серых и белых мазков, которые сплетались друг с другом, порождая самые невероятные и причудливые формы. Французские пушки грохотали без перерыва, заглушая друг друга, отчего казалось, что это огромная стая разъяренных псов терзает добычу, остервенело переругиваясь между собой. Невозможно было разобрать времени суток, в клочьях дыма небо казалось угольно-серым бронещитом, нависшим над головой, и даже положение солнца на нем угадать было невозможно. Наверное, этого солнца уже не существовало. Оно рухнуло где-то за лесом, сбитое попаданием тяжелого французского фугаса, и теперь дотлевало, издавая зловоние, состоящее из тяжелых бензиновых паров и запаха паленого мяса, как подбитый танк.

В полном визжащего, завывающего, ухающего и скрежещущего грохота полумраке тяжело было отличить небо от земли, оттого Дирк не сразу сориентировался. В этом мире, который сошел с ума и трясся, готовясь окончательно развалиться на куски, доверять глазам было нельзя, лишь подошвы сапог могли подсказать, где осталась земная твердь.

– «Висельники!» – крикнул он, чтобы остальные мертвецы могли сориентироваться по его голосу и выстроиться в боевой порядок. – За мной! В атаку!

Судя по всему, французы за время вынужденного бездействия успели скопить целую уйму снарядов и теперь торопились выплеснуть все свои запасы на позиции. Точнее, на то, что когда-то можно было назвать позициями. У Дирка не было времени вертеть головой по сторонам, но и без того было ясно, что укрепления понесли тяжелый, едва ли восполнимый в ближайшем будущем урон. Блиндажи были свернуты прямыми попаданиями, вывернутая наружу начинка с кусками внутренней отделки делала их похожими на мертвых китов, усеявших побережье. Целые куски траншей, большие, как улицы, оказались завалены, на их месте остались лишь неровные ложбины с дымящейся землей. Разбитые наблюдательные пункты и выжженные пулеметные точки торчали тут и там в окружении разлетевшихся мешков и рухнувших перекрытий. Кое-где виднелись неразорвавшиеся снаряды, их тяжелые туши лежали в земле вытянутыми тусклыми маслинами, и Дирку подумалось, что их что-то роднит с мертвецами. И те и те до конца сыграли свою роль, но вынуждены были навечно остаться на поле боя, как позабытые реквизиторами на сцене декорации.

Бежать было тяжело. Сотни снарядов, накрывшие укрепления, в считаные минуты переменили ландшафт самым неожиданным образом. Там, где прежде была ровная поверхность, нарушаемая лишь валами, брустверами и искусственными насыпями, протянулись целые ущелья с осыпающимися краями, возникли глубокие воронки и овраги. Приходилось перепрыгивать возникшие препятствия, с трудом удерживаясь на краю, преодолевать крутые холмы, рискуя скатиться вниз, отшвыривать с пути остатки крепежных рам, досок, перекрытий и обшивки. «Висельники» двигались слишком медленно, и Дирк кусал губы, вслушиваясь в тиканье невидимого хронометра. Они тратили слишком много времени, непозволительно много. И, хоть бушующий кругом хаос отчасти был им на руку, маскируя маленький отряд, потеря каждой секунды была болезненна.

Они удалились от искромсанной попаданиями траншеи и оказались в штормящем море.

Волны разрывов серыми стенами катились по нему, сшибаясь друг с другом и рождая грохот, от которого скрипели кости черепа и ныли зубы. То один, то другой чудовищный вал прокатывался неподалеку, накрывая их мелким земляным крошевом и пытаясь выдернуть из-под ног опору. В этом кипящем океане, помимо волн, были свои всплески, его поверхность рябила от ежесекундно падающих снарядов меньшего калибра, темными каплями обрушивающихся вниз. Одна такая капля упала в десяти метрах левее от Дирка и едва не положила конец их вылазке. Разорвись она на поверхности, его бы ничего не спасло, но помогла случайность: снаряд проломил перекрытие подземного лаза, оказавшегося в этом месте, и с хрустом ушел под землю, откуда через мгновение вверх ударил черный фонтан, точно выпущенный резвящимся под поверхностью этого безумного океана китом.

Спустя несколько минут бега Дирк почувствовал, что теряет направление. Он все меньше узнавал окружающую местность, которая обрела новые черты. Если прежде эта местность была знакома ему, как лицо старого приятеля, теперь его можно было сравнить с лицом, изуродованным шрапнельными пулями – оторванный нос, скошенный, в багровых рубцах лоб, пустая глазница, отвисшая челюсть… Такое лицо сложно узнать, даже обладая фотографической памятью. И линия укреплений никак не могла помочь сориентироваться, поскольку во многих местах перестала существовать, обратившись бесформенными руинами и впадинами.

– Танк! – Мертвый Майор, бежавший справа от него, рывком простер руку, указывая на что-то вдали. – Ориентируйся по танку, болван!

Странно, что он только сейчас заметил танк. Это был единственный элемент окружающего мира, который сохранял постоянство форм и цвета. Он возвышался стальным валуном в какой-нибудь сотне метров от них, полускрытый грязной дымовой вуалью. Над дымовой кромкой выделялась башня «Пикардии», уродливая, с двумя торчащими горизонтально рогами и командирской башенкой на верхушке. Наверное, Херцогу она показалась бы головой сказочного чудовища, ощерившей стальные клыки в ожидании жертвы.

Дирк видел лишь машину. Но машину особого типа, чья отвратительность была следствием не грозного вида, а полного ее безразличия. Это был кусок металла, отлитый чьей-то волей в определенную форму и водруженный здесь, в краю рушащихся небес и дрожащей земли. Равнодушный и спокойный кусок металла, который убивал и раздирал в клочья, повинуясь не кипящей в жилах крови, а только потому, что был сложным аппаратом, специально для того сконструированным. Не воин, но ремесленник войны, не оружие, но инструмент. Дирк пообещал самому себе, что проклятая «Пикардия» не доберется до него. Лучше погибнуть в честном бою, чем стать добычей этого скучающего металлического хищника. Хотя отчего такие вопросы должны заботить мертвеца?..

Ствол танка выплюнул из себя медленно тающий коричневый гриб, и Дирк машинально отпрыгнул в сторону. В этом не было смысла: с такого расстояния даже ускоренные рефлексы мертвеца не могли тягаться с огромной скоростью разогнанного высвободившимися пороховыми газами снаряда.

Наводчик поспешил, или же прицельные приспособления «Пикардии» не позволяли ей бить наверняка в этом чаду. Снаряд врезался в остов блиндажа за спинами «Висельников» и разорвался с сухим коротким хлопком, мгновенно растаявшим в грохоте канонады.

– Трехдюймовка, кажется… – пробормотал Рошер, выбираясь из воронки, в которую скатился в обнимку со связкой гранат. – До чего же зоркие ублюдки.

– Наверное ждали чего-то в этом роде. Сейчас мы высунемся из-за гребня, и эта консервная банка начнет садить беглым… Рядовой Рошер, у вас будет только один шанс удивить наших французских друзей.

– Будьте спокойны, господин унтер, я живо доставлю им гостинец. Только бы подобраться поближе. Эту связочку непременно надо положить ему под брюхо или закинуть на крышу моторного отделения.

– Займитесь этим, рядовой Рошер.

– Уже вижу подходящее место. Разбитый капонир, видите? Высунусь и метну.

– И откроешься сам.

– Это танк, господин унтер. – Рошер с усмешкой взвесил в руке стянутую ремнем связку гранат. – Он и чихнуть не успеет, как я положу эту штучку прямо ему под живот.

Место, выбранное Рошером, представляло собой низинку с торчащим из нее разбитым бетонным куполом. Взобравшись на него, «Висельник» мог оказаться напротив замершего танка, видя перед собой его анфас. Удобная позиция для того, чтобы метнуть снаряд, пусть даже гранатометчика и мишень разделяло полста метров. Рука у Рошера была надежная, верная.

– Съешь-ка такую лягушку, пуалю! – Рошер, стоя на вершине капонира, резко поднялся и далеко отвел назад руку с гранатами. Сейчас он весь был туго натянутой тетивой, замершей в той точке, где пальцы стрелка готовы разомкнуться, отправляя подрагивающую от напряжения стрелу далеко вперед.

Рука Рошера шевельнулась, начиная свой короткий и резкий путь, но закончить его не смогла.

Потому что сам Рошер вдруг коротко подпрыгнул и превратился в алую и серую слякоть на шероховатой поверхности капонира. С негромким жалобным звоном ударились о стену траншеи серые пластины, бывшие прежде панцирем «Висельника», погнутые, похожие на бракованные детали из детского конструктора. Кусок кости, какой-то корявый и неестественно светлый, покатился по наклонному полу. Клочок кожи повис, зацепившись за обрывок проволоки, и болтался, как старая ветошь. Единственное, что можно было опознать – ноги «Висельника». Они лежали поодаль, все еще соединенные остатками тазовой кости.

Дирк почему-то смотрел на них, бездумно тратя драгоценные секунды, и ничего не мог с собой поделать. Из короткого транса его вывел грубый шлепок по плечу. Это Мертвый Майор скатился к капониру, злой и напряженный настолько, словно в нем самом находился контактный взрыватель, настроенный на подрыв при соприкосновении с мало-мальски осязаемым препятствием.

– Рошер? – только и спросил он, увидев отделенные от тела ноги.

– Да.

– Прямым, из танкового. Их наводчик там не сапогом кашу хлебает. Давай, унтер, тащи нас дальше. Осядем здесь, так и перещелкают из этой адской дудки!

Мертвый Майор был прав, наступление должно продолжаться. Любой ценой, невзирая на потери. Даже если это наступление напоминает самоубийственную, в лоб, атаку, безумную даже по меркам мертвецов. А теперь, когда французы увидели ход противника, утрачен даже элемент внезапности, единственный их мелкий козырь.

– Метров через двадцать должна быть траншея. – Подобравшийся к капониру Крамер был спокоен и уверен в себе, как если бы бежал со своим отрядом по тренировочной полосе, состоящей из бревен, подземных лазов и заграждений с обычной проволокой вместо колючей. – Надо перескочить эти метры и засесть в ней. Это будет под самым носом у танка.

– В этой консервной банке не меньше четырех пулеметов. И, должно быть, отличный обзор. Вблизи она расстреляет нас еще быстрее.

– Пулеметная башня располагается позади, – задумчиво сказал Крамер. – И танк стоит вполоборота. Ему не очень-то легко будет прочесать траншею из такой позиции. Правда, я вижу пулемет в борту. Значит, как минимум один ствол на нас смотреть будет.

Шеффер и Варга спрыгнули в низинку одновременно, еще через секунду к ним присоединился однорукий Классен. А еще через три неподалеку от капонира шлепнулась, шипя, мина и накрыла «Висельников» картечью из бетонной крошки.

Мертвый Майор глухо ругнулся – удар был столь силен, что некоторые обломки проломили его доспехи в левом боку.

– Нельзя отдыхать, французы сейчас пристреляются, – сказал Дирк нетерпеливо. Он знал, что сейчас должен был быть двигателем маленького отряда, его механическим сердцем, постоянно толкающим вперед. – Идем дальше. Сейчас выскакиваем и бежим еще метров двадцать до траншеи. Прыгаем в нее. Больше укрытий не будет, место гладкое, что паркет. Прыгаем в траншею, разбираемся с теми, кто в ней, если там вообще кто-то есть. Потом очередь «Пикардии». Она здесь главный замок всей обороны, маленькая крепость, стоящая у нас на пути. После этого все.

– Безумная затея, – пробормотал Мертвый Майор, – как есть, безумная. Только полный кретин мог составить такой план. Даже зеленый ефрейтор придумал бы лучше.

– Можете не участвовать, – сказал ему Дирк. – Я не мейстер, силой в атаку не потащу. Если считаете, что отвоевались, сидите здесь. Сегодня мы умираем добровольно.

Мертвый Майор усмехнулся, глаза весело и зло сверкнули в прорези шлема.

– Сопляк ты, унтер. Я уже плац шагами мерил, когда ты свой первый деревянный пистолет выстрогал. Я сам виноват в том, что здесь очутился. А теперь ты хочешь забрать у меня главное веселье? Нет уж. Я с вами, отсюда и до гроба. В сторону, унтер, пойду первым!

Низинка с разбитым капониром была последним укрытием перед участком ровной земли, и Мертвый Майор знал это, как и то, что невидимая отсюда «Пикардия», несомненно, ждет их появления. Она и еще Бог знает сколько французских стволов.

Двадцать метров пустого пространства.

Двадцать мгновений единения лицом к лицу с самой Госпожой.

То же самое, что двадцать раз спустить курок, держа у виска заряженный револьвер. И тот, кто пойдет первым, рискует больше прочих.

– Майор! Не лучше ли вам держаться в арьергарде?

«Висельник», уже зацепившийся рукой за кусок арматуры, торчащий из капонира, обернулся к Дирку:

– Что, думаешь, ваша Госпожа не встретит меня с распростертыми объятиями? Она меня долго ждала. Очень долго. А заставлять даму ждать – свинское дело что для живого, что для мертвеца…

– Никто не торопится увидеть Госпожу раньше срока, – сказал ему Дирк, уже понимая, что его слова бессильны что-либо изменить.

– Дурак ты, унтер, – сказал Мертвый Майор и покачал головой. – Как был дураком при жизни, так и остался… Ну, с богом, покойнички!..

Одним плавным движением, удивительным для человека в тяжелом доспехе, Мертвый Майор скользнул вверх, ловко упираясь локтями в крутой склон.

– За ним! – резко приказал Крамер остальным. – А ну, лезь живее! Вперед, мертвецы!

Наверху ухнула пушка, ударил где-то вблизи пулемет. Еще одна мина шлепнулась в низинку, тяжело, как большая толстая жаба. Ее осколки выбили сноп желтых искр из груди Дирка, заставив отшатнуться. Все тело после этого удара звенело, как гвоздь, по которому, не жалея сил, ударили молотком. Но двигаться было необходимо. Дирк потряс головой, пытаясь прогнать из нее гудящие оранжевые сполохи. Пора убираться из этой крысиной ямы, пока французы не навели на нее все свободные стволы. Наверх!

Крамер и Варга уже вскарабкались наверх, туда, где за неровным осыпающимся краем стучали без умолку пулеметы, а земля вздыбилась целым рядом разрывов. Тяжелее всего пришлось Классену: с его единственной рукой путь наверх мог занять несколько часов. Дирк подсадил его, Крамер наверху помог подняться. Кажется, все…

Оглянувшись на всякий случай, Дирк вдруг заметил фигуру в сером, привалившуюся плечом к стене. Номер на плече был знаком ему лучше прочих.

– Шеффер!

«Висельник» даже не пошевелился. Замер, укрываясь за капониром. Совсем не похоже на Шеффера, который неотступно следовал за своим командиром, при случае прикрывая его собственным телом.

– Рядовой Шеффер!

Шеффер молчал, даже не пытаясь взглянуть на Дирка. Голова безвольно опущена вниз, словно позвоночник устал удерживать ее на весу. Неужели Шеффер сломался, не выдержав последней, той самой, минуты? Тот Шеффер, с которым они вместе хлебали жидкую глину и грязь Фландрии столько времени? Его привычный молчаливый спутник, к которому он привык больше, чем к весу собственных доспехов?

– Эй, дружище… – Дирк шагнул к нему, тряхнул за плечо, – не время дремать.

Шеффер вдруг завалился на спину. Молча, как и все, что он делал. Ни на что не жалуясь, как оловянный солдатик, опрокинутый случайным толчком, покорный судьбе и вечно терпеливый.

– Ты что, шутить со мной вздумал, а?

На доспехах Шеффера не было новых повреждений. Часть панциря была изрешечена пулеметным огнем, но подобные повреждения не могли остановить мертвеца, его тело способно передвигаться даже с измолотыми костями и вывороченными наизнанку внутренностями. Только на глазнице шлема серебрились две крошечные канавки, как если бы кто-то тончайшим надфилем черкнул по стали.

Но Дирк умел различать прикосновения Госпожи. Повозившись, он стянул с безвольно лежащего Шеффера шлем и понял, что ошибки не было. Осколок, пробивший голову денщика, был совсем невелик, может, с пуговицу размером. Отразившись от бетонного остова капонира, он прошел сквозь глазницу шлема, лишь слегка задев ее край. Один осколок из нескольких тысяч, один шанс из миллиона. Под закатившимся глазом Шеффера, пустым и равнодушным, тянулась небольшая изогнутая полумесяцем рана. Но силы в этом маленьком куске железа было достаточно, чтобы, ударившись изнутри о свод черепа, выбить затылочную кость так же легко, как дно из рассохшейся бочки. Дирк осторожно отпустил Шеффера, позволив тому принять прежнюю позу.

– Вольно, рядовой Шеффер, – сказал он беззвучно. – Отправляйтесь на покой. Вы заслужили небольшой отдых.

– Унтер! – донесся сверху встревоженный голос Крамера. – Унтер!

– Извини, старый приятель, – сказал Дирк молчаливому, как и прежде, Шефферу, – придется тебе посидеть в одиночестве. Если можешь, подожди меня пять минут на пороге чертогов Госпожи. В компании идти всегда веселее.

На поверхность он выбрался легко, когда-то отвесный край низинки несколькими близкими попаданиями был обвален настолько, что не представлял собой проблемы. Разве что глубоко увязали в свежеразворошенной земле стальные подошвы. Он снова окунулся в безумный океан грохочущего огня и, странное дело, даже обрадовался этому. Яростный, с надрывом, рев французских снарядов и оглушающее шипение буровящих воздух мин вернули его мысли в нужное русло.

Тоттмейстеры. Приказ Бергера. «Оттар».

«Висельники» бежали вразнобой, нарушив обычную цепь. Впереди всех бежал Мертвый Майор. Он двигался через силу, ноги заплетались, а ритм шагов был неровным: судя по всему, близкий разрыв фугасного снаряда серьезно нарушил его координацию. Но Мертвый Майор не собирался падать. Он бежал вперед, немного кренясь на бок, потеряв где-то свой боевой топор, в руке у него была связка гранат. «Пикардия» замерла совсем близко, на таком расстоянии, что можно было разглядеть неровности на ее металлическом боку, тяжелые барабаны опорных катков, тонкий хлыст антенны, торчащий из прямоугольной туши и беспокойно ворочающиеся пулеметы.

Дракон из раскаленного металла, в чьих жилах бежал бензин, а из пасти струился пороховой дым, – он ждал своего рыцаря в серых доспехах. Чудовищный, грозный, обладающий какой-то хищной неуклюжестью, этот дракон наблюдал за тем, как Мертвый Майор бежит к нему – крохотная серая букашка в неуместных рыцарских доспехах, всего лишь песчинка на фоне истерзанной и дымящейся земли.

– Проклятый упрямец… – прошипел Дирк, понимая, что Мертвый Майор уже вышел из его подчинения. Если когда-то вообще был в чьем-либо подчинении. – Мозги у тебя высохли, что ли…

Мертвый Майор не пытался залечь или прыгнуть в одну из воронок. Он бежал прямо на «Пикардию», волоча за собой гранаты. Пулеметы танка вспарывали землю на его пути, отчего казалось, что мертвец бежит по какой-то особенной лунной дорожке, кипящей под ним.

Мертвый рыцарь против стального дракона. Вместо герба – стилизованная висельная петля, вместо меча – связка гранат. Вместо отважного бьющегося сердца – сухой препарат, застрявший в груди. Отвратительная и жалкая пародия, писанная обжигающими и серыми красками.

Тело Дирка оцепенело на несколько томительных долгих секунд. Казалось, даже снаряды в этот момент застыли в небе, на миг прервав свое стремительное движение, замерев в душном воздухе, состоящем из пороховых газов и дыма, крошечными стальными бутонами. Все застыло, и только маленький серый рыцарь с гранатами в руке бежал по изъязвленному воронками полю к механическому дракону.

«Беги, – шептал ему Дирк, безотчетно сжав кулаки до хруста металлических накладок, – беги, проклятый упрямец. И сделай это не ради Госпожи, которую ты в грош не ставишь, и не ради нас, которых презираешь, и даже не ради Германии, которая от тебя отказалась. Сделай это для тех, кто уже никогда не встанет в строй. Для Эшмана, Ромберга, Лемма. Для Карла-Йохана, Риттера, Клейна и всех тех, кто подарил миру не только свою жизнь, но и свою смерть. Ты добежишь ради них, чертов майор, будь ты мертв или жив, добежишь, потому что иначе смерть многих людей будет напрасной и бесцельной. А ведь бесцельная смерть – это самое ужасное из того, что может случиться. Может, мы все и оказались в трижды проклятом Чумном Легионе именно из-за того, что боялись этого – своей смертью не достичь цели…»

Странная иллюзия овладела Дирком – ему показалось, что мысли, точно обретя материальность, прикрывают Мертвого Майора, уводя в сторону весь выпущенный в него раскаленными стволами свинец. Пули градом сыпались вокруг «Висельника», поднимая стелющуюся саваном земляную дымку, снаряды «Пикардии» ложились в каких-нибудь метрах от него, лопаясь чернильно-серыми кляксами там, где он пробежал секунду или две назад. Наводчики танка сейчас, должно быть, торопливо вводили поправки в прицел. Они не ожидали, что кто-то бросится в подобную самоубийственную атаку.

– Швыряй, майор, швыряй! – не удержавшись, крикнул Крамер, оказавшийся совсем неподалеку. – Чтоб тебя!

Мертвый Майор добежал до траншеи, за которой возвышалась «Пикардия». Но вместо того, чтобы швырнуть связку гранат в танк и самому скатиться вниз, зачем-то перепрыгнул траншею и побежал по насыпи, неумолимо сокращая расстояние до механического дракона. Дирк тоже проклял безумие старого вояки, но, поднявшись на небольшой пригорок, все понял.

За то время, что «Висельник» бежал, «Пикардия» успела сманеврировать, закатив свое неуклюжее тело в небольшую ложбину, вырытую снарядами сразу за траншеей. В этом земляном ложе дракону было куда уютнее – он спрятал уязвимые места своей неповоротливой туши, выставив наружу орудийные и пулеметные стволы, превратившись в возвышающийся над землей лишь на полтора метра блиндаж. Мертвый Майор мог метнуть свой смертоносный снаряд, но даже с такого расстояния никто не смог бы предсказать, какой урон он причинит. Не скатится ли по бронированной крыше, разорвавшись в стороне, не отскочит ли от борта, срикошетив прежде, чем сработают взрыватели? Мертвый Майор понял это раньше прочих, отставших от него на несколько десятков метров. Он перепрыгнул траншею и взбежал по невысокой насыпи, в которой прежде были оборудованы пулеметные точки.

Прямо в пасть дракона.

И, наверное, он успел бы метнуть гранаты. Если бы дракон не оказался столь быстр. Если бы мертвое тело, истерзанное пулеметами и огнем, могло двигаться немногим быстрее.

Если бы…

Выстрел в упор снес Мертвого Майора с насыпи и швырнул его далеко назад, изорвав в лохмотья из тлеющей плоти и расплавленной стали, скомкав и вмяв в землю.

Крамер прорычал что-то неразборчивое и в несколько прыжков оказался возле того места, в котором нашли упокоение останки Мертвого Майора. В этом не было никакой необходимости, трехдюймовый фугасный снаряд «Пикардии» оставил от мертвеца столь мало, что, если бы Дирк не знал, что это останки человеческого тела, он бы никогда не подумал, что тут погиб кто-то, кто прежде мог ступать по земле, думать и говорить.

«Дурак, – вдруг сказал ему презрительно Мертвый Майор прямо в ухо. – Настоящий дурак ты, унтер».

– Вперед! – Дирк толкнул застывшего Крамера в спину. – Вперед, ефрейтор! Гоните изо всех сил! В траншею!

Траншея, через которую перемахнул Мертвый Майор, была единственным спасением для «Висельников». Добежать до траншеи и сигануть вниз – единственный способ продлить свое существование хотя бы на несколько минут. Французские корректировщики не будут долго медлить перед тем, как обратить внимание на новые мишени. А мишеней осталось очень мало, Дирк даже сморгнул, чтобы убедиться в том, что ему это не кажется. Варга, Классен, Крамер. Трое, не считая его самого. Последние «листья», не облетевшие под напором яростного шквала. Четверо из всего взвода.

Им повезло. Своим бессмысленным подвигом Мертвый Майор купил для них недостающие секунды, которые позволили «Висельникам» добраться до траншеи. «Пикардия» полосовала передний край пулеметами так густо, что Дирку казалось, будто земли там вовсе нет, а есть только плывущая в воздухе рябь.

Но они прорвались. Ринулись в бурлящее месиво, прикрывая ладонями прорези в шлемах, куда-то покатились, увлекая за собой целые волны земли, что-то сминая, скрежеща доспехами, глотая пыль, не видя ничего вокруг.

Первым делом Дирк нащупал палицу – при падении она отлетела в сторону. Хлопком проверил нож и оставшиеся гранаты. Даже с таким скудным арсеналом можно надеяться протянуть какое-то время. Если противник не окажется слишком сообразителен, если французские мертвецы не устремятся сразу, чтобы задавить угрозу здесь же, в траншее, если не окажется так много этих проклятых «если», которые погубили Мертвого Майора.

– Классен, Варга, блокировать траншею с обеих сторон!

Классен с готовностью выхватил единственной рукой свой топор, движение получилось естественным и легким, как у человека, находящегося в отличной физической форме и не обремененного никакими увечьями. Варга вытащил свой неизменный тесак, уродливый и длинный, как мясницкий нож. Взгляд безумного хорвата, обычно сонный, сейчас едва ли не светился. Варга предчувствовал работу – ту славную добрую работу, которую любил. Мертвое мясо, живое мясо – никакой разницы.

Танк был так близко, что Дирк чувствовал его запах, густой, горячий и тяжелый. Бензин, копоть, ржавчина, масло, горячий металл, оплавленная резина, что-то еще, горчащее и терпкое. Механический дракон рокотал совсем рядом, за насыпью, от «Висельников» его отделяло не более десятка метров. Но сейчас они оказались отрезаны друг от друга – мертвецы в траншее были неуязвимы для его орудий, но и сами не смогли бы причинить ему вред, потому что для этого пришлось бы подняться на насыпь, за которой, конечно, наблюдали наводчики и на которой закончилось существование Мертвого Майора.

– Дело дрянь, – спокойно заметил Крамер, оглядываясь. – Все и должно было кончиться чем-то в таком духе.

– Мы почти добрались до точки «Оттар».

– И с тем же успехом могли бы сидеть сейчас в Северной Африке. Нам не дотянуть до нее, будь она даже у нас под носом.

– До нее метров тридцать. Еще один бросок.

– Вот только бросок этот нам никогда не сделать, – огрызнулся Крамер, потирая пальцем россыпь свежих осколочных отверстий на своем боку. – Наверху ждет чертова «Пикардия», которая расстреляет нас быстрее, чем мы успеем сделать шаг. А пробиваться траншеями еще глупее. За первым же поворотом нас будут ждать.

– Нас всегда ждут. Мы же «Веселые Висельники».

– Придумай другую шутку, Дирк, на твоем месте я бы не хотел погибать с такой плохой шуткой.

Придумать достаточно остроумный ответ Дирк не успел.

– «Висельники», к бою!

Французы появились из-за поворота и ударили с ходу, рассчитывая больше на преимущество неожиданности, чем на численное превосходство. Возможно, именно это их и подвело. «Висельники» были готовы к подобному ходу. Классен и Варга успели забросать мешками и кусками обшивки одно из направлений, соорудив примитивную баррикаду, из-за которой атакующих французов встретила сталь.

Классен молниеносным взмахом топора, упавшего на француза, подобно ворону с посеребренным пером, умудрился рассечь своего противника от ключицы до самой грудины. Из отверстий шлема потекла густая черная кровь – судя по всему, французские тоттмейстеры не утруждали себя надлежащей обработкой тел, из которых обычно первым делом сливали застоявшуюся кровь. Рассеченный надвое мертвец, хоть и не утратил сознания, оказался ослеплен собственной кровью, заполнившей шлем. Он слепо двинулся на баррикаду, и Дирк легко уложил его одним коротким сильным ударом палицы в висок.

Еще одного уложил Варга, в чьих руках кривой нож порхал с грациозностью трости ярмарочного фокусника. Уродливое лезвие скользило с той особенной грацией, которая позволяет скрадывать движение, в мгновение ока обращая плавную стремительность в беспощадный и почти незаметный выпад, неизбежно смертоносный. Короткий тычок в подмышечную область, почти не прикрытую доспехом, удивленный возглас француза, увидевшего собственную руку обвисшей, как тронутая гнилью ветка старого дерева. Удар коленом в торс, резко лишающий равновесия и заставляющий нелепо запрокинуть туловище, и завершающий – острием между шейными пластинами. Француз покатился с баррикады звенящей грудой железа, а Варга, небрежно стряхнув с лезвия густые черные потеки, уже повернулся к следующему.

Крамер метнул за ближайший поворот гранату, там гулко ухнуло, кто-то отчаянно закричал по-французски. Умершие не так давно французы еще не успели привыкнуть к отсутствию боли и на увечья реагировали так, словно были еще живы. Из-за поворота вывалился здоровенный француз с оторванной по локоть рукой. Наверное, от неожиданности и страха он перепутал направления – даже оружия в руках не было. Классен ловко рубанул его топором поперек горла, заставив голову в шлеме повиснуть на металлической бахроме и оборвав поток нечленораздельных слов.

– Сзади! – рявкнул Крамер.

Времени оглядываться не было. Дирк резко развернул корпус, отправив вперед правое плечо. Хищный клюв багра скользнул по его спине, глубоко процарапав защищающие позвоночник пластины своим острым зубом. Дирк попытался переломить древко ударом левой руки, но положение собственного тела оказалось недостаточно удачным для этого – он потерял равновесие и едва не упал, лишь по случайности умудрившись отразить второй удар предплечьем.

Обошли с другой стороны. Удивительно быстро сработано. Для обычной человеческой части. Но для мертвецов в этой слаженности не было ничего странного – сила тоттмейстера вела их, послушных, как точеные шахматные фигуры в пальцах игрока, и она же швыряла их в бой. Крохотный кусок траншеи, в которой оказались «Висельники», обратился не убежищем, а мышеловкой. Задерживаться здесь, полагаясь на баррикады, было не лучше, чем в горящем блиндаже, уповая на его прочные стены.

Дирк ударил наседающего на него француза с багром. Удар был «с секретом», из тех, что когда-то были подсмотрены у Жареного Курта. Палица, которую следовало держать опущенной у правой ноги, стремительно поднималась вверх восходящим по диагонали движением, после чего, очутившись на уровне грудины противника, совершала резкий проворот, чертя возле его лица зловещую гудящую петлю, и уходила влево. «Секрет» был прост, но и эффективен, как все простые вещи. Небольшое движение плеча, короткое, но мощное усилие – и оружие, уже миновавшее противника, победив силу собственной инерции, несется обратно по кратчайшему пути, врезаясь в ребра, бедро или живот. Противник, прикрывший грудь и лицо от коварной петли, часто слишком поздно обращал внимание на эту перемену траектории.

Вот и француз, вскинувший свой багор, лишь удивленно крякнул, когда острые ребра булавы раздробили ему левое бедро, качнув закованное в доспехи тело, мгновенно ставшее неуправляемым и неуклюжим. Дирк легко сбил его с ног коротким пинком и добил на земле, смяв шлем одним сильным рассчитанным ударом.

Теперь ему самому пришлось помогать Крамеру – на ефрейтора насели сразу двое мертвецов. Им удалось повалить его, но на этом их удача закончилась, Крамер, привалившись спиной к стене траншеи, умудрялся сдерживать обоих нападавших, лишая их возможности нанести решающий удар. Разделаться с ними было делом пяти секунд. Одного Дирк ударил чуть пониже затылка, в основание шеи. Удар, отлично годящийся как для живых, так и для мертвых. Шейные пластины французского доспеха не отличались большой прочностью, смялись гармошкой, вклинившись одна в другую. Шейные позвонки лопнули с тихим хрустом, похожим на звук сломанной пополам доски. Мертвец рухнул как подкошенный, и у Крамера появилась возможность закончить собственный затянувшийся поединок. С этим он не стал медлить. Резкий удар ногой – француз удивленно смотрит на собственную ногу, выгнувшуюся в обратную сторону, как у большого стального кузнечика, – тычок торцом палицы прямо в забрало склонившейся головы, вмявший сталь в лицо, – и короткий визг, резко обрывающийся, когда Крамер следующим ударом раскраивает ему шлем вместе с головой.

– Ты что, позволяешь каждому встречному французу разгуливать по тебе, как по Елисейским Полям? – Дирк помог Крамеру встать.

– Нет, конечно. Эти подлецы набросились на меня как раз, когда я спал…

Крамер обрушил сильнейший удар на голову ближайшего француза. Судя по всему, мертвец был то ли очень стар, ровня Мерцу, то ли плохо сохранился – разлетевшийся шлем высвободил поток черной жижи и гноя. В траншее мгновенно распространился резкий могильный запах.

Следующего принял сам Дирк. Воткнул гранату в бок очередному французу так, точно она была кинжалом, металлический цилиндр хрустнул, но прошел сквозь панцирь, оставив снаружи только кусок ручки с болтающимся кольцом. Дирк дернул за него и оттолкнул мертвеца подальше от себя. Француз заголосил, бросил утыканную гвоздями дубину, которой тянулся к своему противнику, и стал слепо шарить по собственному боку, пытаясь вытащить страшную занозу. Но рукоять обломалась в его руках, а секундой спустя внутри него что-то рявкнуло, влажно захрустело и лопнуло, заставив панцирь раскрыться по шву, как банку консервов, высвободив хлынувшую во все стороны дымящуюся жижу.

Классен и Варга, сориентировавшись, встали по разным сторонам траншеи, отражая контратаку: Классен с яростным неистовством берсерка, Варга – с коварной змеиной стремительностью. Тех, кого отчего-то щадили их топор и тесак, добивали Дирк с Крамером. Разговаривать им больше было некогда. Французские мертвецы, сразу выказавшие всю свою прыть и напор, в этот раз перли в бой с какой-то одержимостью, такими плотными порядками, что жестокая траншейная резня уже через пару минут оказалась затруднена из-за великого множества неподвижных тел.

– Надо… надо выбираться, – выдохнул Крамер, с трудом сразив очередного француза. Его доспех был залит чужой старой кровью до такой степени, что казался почти черным. – Слышишь, Дирк? Иначе не выбраться из этой ямы.

– Танк! – Дирк выворотил тянущуюся к нему руку француза из плеча и секундой спустя лишил ее обладателя половины головы. – Стоит нам вылезти, чертова «Пикардия» расстреляет нас, как арбузы на грядке!

– У меня есть для нее кое-что.

Дирк взглянул на своего заместителя и едва смог подавить радостный выкрик. В свободной руке тот держал связку гранат, перетянутую ремнем.

– Нашел вот. Осталась от Мертвого Майора. Скатилась в траншею, когда его… Только все равно работа для смертника. Насыпь высокая. Высунешься, и все. Французские танкисты не станут ждать, когда ты приладишь ее им к брюху. И вслепую не швырнешь. Один шанс у нас, и тот дырявый.

Классену и Варге удалось оттеснить французов метров на пять, но выигранная ими передышка не могла длиться долго. Сверху уже сыпались гранаты – французы метали их навесом, спасало «Висельников» лишь то, что траншея здесь имела сложную форму, отчего большая часть стальных «лимонов» рвалась на поверхности, хоть и опасно близко к краю.

Какой-то француз, управляемый то ли волей своего тоттмейстера, то ли собственной яростью, бросился на обороняющихся сверху, но его подвело плохое знание этой траншеи. В прыжке он врезался в бревно-распорку, отчего прыжок превратился в неуправляемое падение. Нож Варги поймал его у самой земли, вклинившись между пластинами брони. Подоспевший Классен вогнал лезвие топора в спину французу, с лязгом перерубив и позвоночник и панцирь.

Дирк ударил бронированным кулаком еще одного незваного гостя, своротив тому шлем, сам отскочил в сторону, позволив «Висельникам» закончить. Несмотря на все растущую гору тел в непривычных доспехах, он понимал, что долго это не продлится. Минутный тактический успех оборачивается поражением быстрее, чем опытный стрелок расстреляет винтовочную обойму.

Успех – это не милость фортуны, это сложившаяся из обстоятельств данность. Капризная и изменчивая. Успех надо лелеять, поддерживать, вкладывать в него все новые и новые силы, развивать. А сил и не было. Только четыре мертвеца, каким-то тоттмейстерским чудом еще удерживающиеся на ногах. Под напором французов им приходилось постепенно отступать, и, пусть нападавшие щедро платили собственными головами за каждый отвоеванный метр, контролируемое «Висельниками» пространство неуклонно сжималось.

Дирк стиснул зубы. Так сильно, что захрустели давно мертвые кости. Надо вытягивать отряд, пока его не растерзали, как стая псов – старую метлу по прутикам. Но как вытягивать, если наверху ощерилась полудесятком стволов «Пикардия», только и ждущая момента, чтобы разорвать очередную жертву?

Хорошо быть куклой, которой управляет тоттмейстер. Можно очистить разум от сомнений, страхов и неуверенности. Но сейчас тоттмейстера нет. Решать ему, Дирку. И решать, в сущности, не такую уж и сложную задачу, по крайней мере, переменных в ней немного. Один танк, одна связка гранат, четыре мертвеца.

Предельно простая арифметика.

Минуту спустя переменных стало меньше. Варга пырнул очередного француза в живот, рассчитывая вогнать лезвие в том месте, где малые броневые детали бока соединялись с грудиной. Удар был хорош, но опоздал на крохотную долю секунды, которой хватило французу, чтобы опустить свой топор, отводя удар.

Клинок вспорол пустоту, сверкнув холодной сталью в сгущенном и едком воздухе траншеи. И, прежде чем Варга успел осознать свою ошибку и парировать контрудар, француз охнул и всадил топор в шею «Висельнику». Позвонки не были перерублены, но этот удар заставил Варгу зашататься, выронить оружие и бессмысленно схватиться руками за застрявшее топорище. Дирк бросился к нему, увидев взлетающие над головой хорвата бойки молотов и плоские носы боевых кирок. Успел раздробить кому-то руку палицей, еще одного пнул коленом…

Молот ударил Варгу в плечо – рефлекторно тот попытался прикрыться в последнее мгновение. Заключенная в удар сила была столь велика, что траншея загудела, а литой наплечник с изображением висельного узла смяло и выгнуло, как от попадания снаряда. Должно быть, все кости Варги лопнули в этот момент, он просел на подогнувшихся ногах, руки беспорядочно дернулись в разные стороны. Застрявший в шее топор казался еще одной рукой, сухой и увечной, воздетой в жесте отчаянья.

Уловив короткую слабость в обороне, французы, не колеблясь, устремились вперед, и «Висельники» увязли в граде их ударов, не в силах добраться до Варги. Но тому уже не нужна была помощь. Еще один мощный удар отшвырнул его, заставив врезаться в стену траншеи и сползти по ней. Панцирь лопнул, как орех, из-под него виднелось тело Варги, изломанное, желтоватое и очень худое. Дирк хотел прикрыть глаза или отвернуться, но не позволил себе этого. Он видел, как Варга окончательно прекратил свое существование.

Как опустившиеся одновременно молоты, топоры и кирки разрубили его на части, окончательно смешав остатки несвежей плоти с серым металлом.

Мертвецам чуждо чувство мести, но Дирк ощутил глубокое удовлетворение, разбив голову еще одному французу и всадив кинжал в глазницу следующему.

– Дирк!

Что-то тряхнуло его. Он резко развернулся, занося оружие, но это был Крамер. Потрепанный, покрытый десятками свежих вмятин, залитый черной кровью, со связкой гранат в руке.

– Дирк!

– Что тебе?

Классен, орудуя своим верным топором, пришел Дирку на помощь, враз заткнув пробоину, через которую пробивались все новые и новые французы. Некоторые из них, увидев однорукого противника, бросались на него с удвоенными силами, но топор Классена быстро внушил им должное уважение, расклепав и отрубив полдюжины конечностей.

– Дирк, я полезу. – Крамер взвесил в руке связку гранат, похожую на гроздь металлического винограда. – Ждите. Услышите взрыв, потом поднимайтесь. Только быстро. Может, взрыв эту дуру и не расколет, так хоть прицелы им собьет. Внутри тряхнет знатно, экипаж осколками брони посечет… Не упускайте минуты.

– Что ты несешь? Куда собрался?

Крамер мотнул головой.

– Наверх.

– Не будь дураком! Умрешь на насыпи, как Мертвый Майор!

– С насыпи метать бесполезно. Танк прикрыт землей. Кто-то должен подобраться к нему в упор. Скатиться с насыпи ему под брюхо. И там…

Дирк понял, что тот имеет в виду. Понял с самого начала, едва лишь Крамер взялся за проклятые гранаты. Но только сейчас позволил себе додумать эту мысль до конца.

– Ты хочешь прыгнуть ему под брюхо с гранатами?

– Да, черт возьми! Даже если зацепит меня наверху… Я успею. Доберусь до него. И… Жди взрыва, потом вперед! Если свернешь шею паре французских тоттмейстеров, считай, что мы в расчете.

– Почему ты?

– Не будь дураком, – посоветовал Крамер. – Классен едва ли сможет выбраться из этой ямы, с одной-то рукой! А от тебя больше пользы будет там, дальше. Вот и выходит, что больше некому.

– Самоубийство не в твоей манере.

Крамер рассмеялся:

– О каком самоубийстве может идти речь, Дирк? Я уже мертв. Ты что, забыл? Я вещь на службе кайзера. И теперь эта вещь собирается принести хоть какую-то пользу. Если не хочешь меня подвести, сделай все остальное. Классен не доберется, а ты – да.

– Генрих…

Бывший лейтенант решительно снял треснувший шлем, отбросил в сторону. Лицо его показалось Дирку незнакомым, сухим и истончившимся, как у лежащего на смертном одре. Лицо мертвого солдата, пустое и серое. Оно улыбнулось Дирку, но улыбка вышла неестественной, слишком усталой.

– Что, приятель?

– Если увидишь… Если встретишь Госпожу прежде меня… Сделай кое-что.

– Сделаю. Что именно?

– Плюнь в лицо этой суке. От меня. От всех нас.

– Именно так и сделаю, Дирк. Можешь не сомневаться. Пока, приятель.

– Пока, Генрих. Давай, иди. Проваливай. Знаешь, из тебя все равно никогда бы не получилось толкового мертвеца. Из таких, как ты, никогда не получаются…

– Знаю. – Крамер ухмыльнулся, и в этот раз получилось по-настоящему. – Я с самого начала это знал.

Он схватился за кусок перекрытия, оттолкнулся от земли, на мгновение превратившись в черно-серую плоскую фигуру на фоне такого же черно-серого неба, и пропал, точно растворился в нем.

Точно его никогда и не существовало.

И только пулеметы «Пикардии», залязгавшие на поверхности, сдувшие верх насыпи свинцовым шквалом, подтвердили, что ефрейтор «Веселых Висельников» Генрих Крамер существует на самом деле. И существовать ему оставалось считаные секунды. Упруго ударив по барабанным перепонкам, рявкнула вблизи танковая пушка, засыпав траншею ворохом бесформенных обломков и деревянной щепы.

Промахнулась, подумал Дирк, конечно же, промахнулась. Крамер слишком ловок и опытен, чтобы проиграть тупому металлическому дракону, который в придачу слеп и неуклюж. Оказавшись наверху, он наверняка тут же бросился вниз, пропуская над головой грохочущую смерть, и теперь уже катится по откосу туда, где засело клепаное чудовище, к его уязвимому и мягкому брюху… Взрыва все не было, секунды, ставшие тяжелыми и длинными, катились так медленно, что у Дирка сводило зубы. Десять, двадцать, тридцать… Крамер должен был успеть.

Но почему нет взрыва?

Французы, заметившие исчезновение еще одного «Висельника», вновь ударили, и их новый натиск оказался столь силен, что Дирка с Классеном едва не смело сразу же, как мелкий траншейный сор, подхваченный порывом злого ветра. Спасла даже не выучка – здесь, в безумной давке, среди звона сшибающегося металла, в узкой земляной кишке, не было места приемам, уловкам и тактическим ходам.

Две силы встретились на одном крохотном отрезке и стали терзать друг друга, слепо, яростно, бездумно. Что-то пугающее было в этой схватке, и даже заскорузлые обрубки человеческих чувств затрепетали где-то под сердцем, когда серая сталь встретилась с синей. Не война, но безумное уничтожение одной мертвой силой другой. Здесь никто не кричал в ярости, не шипел от боли, не выкрикивал боевых кличей.

Мертвецы бьются по своим законам, жутким и непривычным. Ни злости, ни снисхождения, ничего человеческого. Дирку подумалось, что то, что происходит сейчас вокруг него, и есть сама суть войны, идеально передающая ее затаенную сущность. Ни звенящие ордена, ни человеческие цепи, устремляющиеся в атаку, ни ползущие в небе этажерки аэропланов. Они тоже были ликами войны, но поверхностными, истершимися.

Настоящая война была такой, какой он видел ее здесь и сейчас, в полузасыпанной траншее, наполненной дымом, сталью и запахом разложения. Две слепые силы, впившиеся в глотку друг друга и терзающие чужую плоть – не из ненависти, не из страха или отчаяния, а просто подчиняясь своей природе. Одинаковой, мертвой, но поставившей их по разные стороны невидимой границы.

Такой же призрачной и в то же время неизмеримо реальной, как и та, что отделяет жизнь от смерти.

В первый момент Дирк подумал, что эта волна – последняя. На них двоих приходилось столько французов, что вся траншея за поворотом выглядела одним сине-зеленым копошащимся месивом. Дирк с Классеном одновременно метнули последние гранаты – и после этого волна захлестнула их с головой.

Это был не бой, это была безумная череда событий, разделенных между собой металлическим лязгом. Дирк бил бездумно, палица находила все новые и новые цели – чьи-то головы, плечи, колени, лица.

Удар, удар, удар.

Кто-то хрипит под ногами и судорожно пытается выбраться на поверхность клокочущего потока, но тщетно – десятки ног быстро превращают его в шлейф из склизких стальных обломков. Удар вбок – еще один француз сползает вниз, с короткими всхлипами пытаясь втянуть воздух сквозь размозженную ударом челюсть. Неприятный визг – это чье-то кайло ударило в наплечник и отскочило, оставив треугольную выщербину. Кто-то рядом тянет вверх для замаха тяжелый молот. Грозное оружие, но совершенно неудобное в подобном бою, где противники стиснуты настолько плотно. Удар по рукам – они виснут, как сломанные ветки, кости под синей сталью смяты и раздроблены, – второй разбивает всмятку чей-то затылок.

Один верткий француз повисает на шее у Дирка и успевает два или три раза пырнуть его граненым штырем в живот. Судя по хрусту стали, тонкая броневая плита пробита, но оценить степень повреждения нет времени. Удар локтем наискосок чужого забрала, обнажающий незнакомое очень юное лицо с черными кругами под глазами и пороховым ожогом на подбородке. Палица превращает его в вязкую, усеянную мелкими белыми осколками жижу.

Последний бой. Мысль эта, неуютная, острая, как зазубренный осколок, тревожила душу. А ведь когда-то думал, что воссоединение с Госпожой окажется легким и естественным. Как рождение, только наоборот. Однако трусливое тело, мертвое, но оставшееся человеческим, все медлит, все боится этого шага, вытягивает секунды существования, даже понимая, что никому эти секунды уже не нужны. Крамер, должно быть, упал где-то за насыпью, изрешеченный пулеметами, и связка гранат лежит в земле. А значит, весь их безумный замысел провалился, и ему, Дирку, нипочем не прорваться мимо «Пикардии», не найти штаба, не выполнить последнюю для его взвода задачу.

Какой тогда смысл сопротивляться, к чему оттягивать неизбежное, множа вокруг себя неподвижные тела в французской броне? Не проще ли уронить палицу и шагнуть навстречу? На глаза падает тень удара, который уже никогда не увидеть, а потом окружающий мир мягко гаснет во внезапно опустившихся сумерках, становится податлив и тает под пальцами, отступая в непроглядную даль. Последний приют для старого вояки, награда для верного слуги. Из этой темноты уже не возвращаются, там тебя не нащупают даже ледяные пальцы тоттмейстера.

Значит…

Окованная полосами металла дубинка просвистела возле виска – в последнее мгновение Дирк безотчетно отстранился с ее траектории. И так же механически, не задумываясь, проломил ее обладателю висок. Даже если вознамерился уйти в смерть, это не так просто сделать. Тело будет сопротивляться до последнего. Оно глупо, это тело, оно хочет смотреть и дышать, пусть даже воздух вокруг насыщен миазмами смерти и пороховой гарью, хочет чувствовать под ногами землю. «Мы цепляемся за жизнь даже тогда, когда в этом нет никакой необходимости, – отстраненно подумал Дирк, – как тонущий инстинктивно цепляется за спасательный круг, а контуженный и истекающий кровью – за плечи сослуживцев. Мы можем тяготиться жизнью, втайне желать ее прекращения, но, как только возникнет реальная угроза, мы прикладываем все силы для того, чтобы удержать выскальзывающую из пальцев жизнь. Забавно, что именно в этом мертвецы так мало отличаются от живых. Ведь у них даже нет того, что можно назвать жизнью».

Взрыв оказался столь силен, что многие в траншее не удержались на ногах. Дирк устоял лишь потому, что вокруг него оказалось нагромождение из неподвижных тел и падать ему было некуда. Должно быть, близкое попадание тяжелого фугаса. Впрочем, нет. Фугасы лопаются куда громче, так, что кажется, будто мозг хлынет через уши, а в воздухе еще долго слышен вибрирующий звон, от которого зудят корни зубов. Здесь же взорвалось что-то гулко, мощно, как усиленная в сотни раз хлопушка. Земля под ногами даже словно бы просела на мгновение, но не так раскатисто, как должно было. Не иначе французские артиллеристы испытывают новый тип снарядов, только какому идиоту вздумалось…

– Танк! – Классен, изрубленный, едва держащийся на ногах, но все еще с топором в руке, вдруг закричал, указывая обухом куда-то вверх. – Господин унтер!

Танк!

Дирк поднял голову. И увидел плывущий над траншеей жирный черный дым. Он поднимался сплошной потрескивающей стеной, как подвешенный погребальный саван, и ветер теребил его, точно пытаясь сорвать.

Дым. Танк. Крамер.

– Кажется, ефрейтор разобрался с консервной банкой… – сказал Дирк вслух.

Оглушенные взрывом французы прервали свое наступление и воспользовались этим перерывом, чтобы перегруппироваться в узкой траншее. Для этого им нужно было всего несколько секунд. Куда меньше, чем Дирку для того, чтобы принять решение.

– Я иду наверх, – сказал он Классену, едва удерживая на ногах собственное тело. – Надо добраться до штаба. А ты… Будь здесь. Держи эту траншею до последнего. Это приказ, рядовой Классен. Твой последний приказ.

– Так точно, господин унтер. Я задам им жару. Железо и тлен.

– Железо и тлен, рядовой Классен.

Дирк отвернулся, чтобы не видеть, как однорукий мертвец, шатаясь, разворачивается в сторону французов. И как поднимает свой изрубленный топор, чтобы дать ему, Дирку, еще один шанс выполнить отданный мейстером приказ. Как немногим ранее сделал это Крамер, а еще прежде – Клейн и десятки других мертвецов. Они не спрашивали, не жаловались, не спорили. Они просто шагали в смерть, считая это естественным для себя окончанием службы. Единственным способом оказаться комиссованным из Чумного Легиона.

Дирк оттолкнулся от земли, прыгнул, схватился рукой за трещину в бетонном устье, подтянулся. Палица выскользнула из руки – он с опозданием заметил, что несколько пальцев безвольно болтаются, наверное, переломаны, – короткой тенью скользнула вниз. Туда, где одинокая серая фигура с поднятым топором готовилась встретить близящуюся синюю волну. Дирк выбрался на поверхность, уперся коленом в край, едва удержав равновесие на крутой насыпи. Какой-то француз ринулся за ним, но едва лишь его голова показалась наверху, Дирк снес ее коротким ударом пятки. Звуки, бурлящие в траншее, наверху оказались едва слышимы. Тонкий звон сшибающейся стали, разрозненные крики, похожие на писк мышей под полом. Отойдя на несколько шагов, Дирк уже не слышал их. Как если бы покинул подземный мир мертвецов и все звуки этого мира в одночасье утратили над Дирком власть.

Потом он увидел «Пикардию».

Стальной дракон был мертв. Это была не окончательная смерть, этот дракон был слишком огромен и силен, чтобы умереть мгновенно, как это свойственно обычным существам из плоти и крови. Но это была агония, бесконтрольное остаточное существование.

«Пикардия» стояла к Дирку боком, ужасно большая, ощетинившаяся пулеметами, но теперь эти пулеметы смотрели в землю и молчали. Башня размером с небольшой блиндаж покосилась, едва удерживая свое положение на тучном дымящемся корпусе. Одна из гусениц змеей растянулась на земле, траки другой оказались рассыпаны в хаотическом беспорядке, как сложные детали конструктора, разбросанные нетерпеливой детской рукой. Задняя часть огромного клепаного корпуса «Пикардии» была разворочена, пулеметная башня сорвана и отброшена далеко в сторону. Из нутра стального дракона тянулся горячий черный дым, там что-то потрескивало, шипело и протяжно стонало. Там, за раскаленной стальной шкурой, еще билась жизнь, тщетно пытаясь остановить языки ворчащего пламени. Над землей плыл густой, как грязь, запах, наполненный терпкой вонью бензина, пороха и резины.

Когда Дирк подошел ближе, сдерживая поднявшееся из глубин души благоговение перед агонизирующим чудовищем, небольшая дверца в борту «Пикардии», как раз возле пулеметного гнезда, распахнулась. Дирк выхватил кинжал, но быстро опустил его.

Человек, выбравшийся из полыхающего остова танка, был неопасен. Когда-то он был, должно быть, облачен в обычную для французских танкистов кожаную куртку, но теперь от нее остались лишь болтающиеся на бедрах дымящиеся лохмотья. Ниже них были штаны синего сукна и высокие сапоги. Выше… Дирку показалось, что танкист обмотал торс рваным коричнево-красным одеялом, которое все еще тлеет, источая извивающиеся струйки серого дыма. Но это была не ткань. Точнее, не везде ткань. В некоторых местах к коже прилипли клочья куртки и нижней сорочки, но там, где их не было, плоть багровела ужасными ожогами, местами черными и вздувшимися. Лицо – одна открытая рана, обрамленная алыми и черными извилистыми рубцами, в тех местах, где пламя касалось ее слишком долго. Запах паленого мяса и ткани ударил в нос, липкий и тяжелый.

Обгоревший танкист выпал из «Пикардии» дымящимся свертком, тонко, по-детски застонал и попытался отползти в сторону от полыхающей и трещащей громады. Пальцы его были скрючены и местами обуглены, но он все равно впивался ими в землю, чтобы протащить опаленное бушующим в жилах дракона огнем тело.

Судя по тому, как выглядели его глаза, зрение было им безвозвратно утрачено. Но присутствие Дирка он каким-то образом ощутил и залопотал что-то жалобно, всхлипывая после каждого слова. Дирк вновь достал кинжал. Прекратить страдания живого человека ничуть не зазорно. А этот свое уже отвоевал, даже французский Чумной Легион ему не светит. Потом Дирк вспомнил Риттера, уткнувшегося лицом в землю. Останки Мертвого Майора, вмятые в землю. Разорванного на части Рошера. Лежащего под руинами блиндажа Херцога. Уставшую улыбку Крамера.

– Живи, сукин ты сын… – сказал он извивающемуся от боли танкисту, который вряд ли мог его слышать. – Понял? Живи! Живи и мучайся, сколько бы ни осталось тебе той жизни, которую ты уже проклинаешь. И пусть жизнь мучит тебя так, как нас мучила смерть! Живи!

Дирк оставил за своей спиной дымящийся остов «Пикардии» и стонущего человека. Траншея, в которой должен был располагаться «Оттар», оказалась совсем близко. Одна из многих вокруг, она была почти не задета артиллерией, и это показалось Дирку хорошим знаком. Если там и в самом деле собрались французские тоттмейстеры, корректировщики огня должны были получить соответствующий приказ, чтобы не задеть их.

Дирк попытался бежать, но обнаружил, что правая нога плохо его слушается, почти не сгибаясь в колене. Он мог только идти, пошатываясь. Должно быть, в рукопашной свалке кто-то раздробил ему сустав.

Сейчас это уже не имело значения.

До траншеи он доберется хоть ползком. А дальше неважно. Второй взвод роты «Веселые Висельники» свою боевую задачу выполнит.

Один раз Дирк остановился, когда увидел лежащую метрах в десяти от горящей «Пикардии» кисть в серой бронированной перчатке. Но больше останавливаться себе не позволил. Мир вокруг него все так же трясся в тысяче пароксизмов боли, фонтанируя черными и коричневыми гейзерами, окутываясь белесыми и серыми мантиями. Орудия продолжали грохотать, но этот грохот, когда-то беспокойный и тревожный, стал настолько привычен, что Дирк даже не замечал его. Он лишь подумал о том, как трудно, должно быть, дышать здесь, в мире, в котором воздух выгорел без остатка, оставив только острую пороховую взвесь.

Точка «Оттар». Грозно выглядевшая на карте, она обернулась ничем не примечательной траншеей, еще одной протяженной длинной раной в толще земли, обрамленной извечной колючей проволокой.

Дирк хотел спрыгнуть в траншею, но нога опять подвела, и прыжок обернулся падением. Он как мог быстро поднялся, занося для удара изготовленный кинжал, готовясь пырнуть первого же француза, который бросится на него, неважно, живого или мертвого. Но в оружии необходимости не оказалось.

Пункт «Оттар» был пуст.

Блиндаж зиял распахнутыми створками, Дирк заглянул в него и не обнаружил ничего, кроме нескольких мертвых тел в немецкой форме. Вместо склада зияла огромная воронка, больше похожая на кратер. То ли по нему пришлось прямое попадание, то ли взорвали свои же при отступлении. Пустые траншеи, заваленные снарядными ящиками, пулеметными лентами и прочими бесполезными вещами, которых полным-полно в траншеях. Разбросанные и прибившиеся к стене карты, газовые маски, орудийные замки, консервы. Здесь не было ни малейшего следа присутствия жизни. Все было брошено и разорено. Безжизненное пространство, иссеченное широкими и узкими ходами, лазами и «лисьими норами», мертвое и словно позабывшее о присутствии человека много веков назад.

«Мейстер. Мейстер, это унтер Корф».

«Слушаю, унтер».

«Мы… Я достиг пункта «Оттар». Здесь пусто. Повторяю, пусто. Никого нет. Тоттмейстеры, должно быть, убрались еще пару часов назад, если вообще тут были. Не вижу никаких следов французского присутствия. Мы опоздали, мейстер. Я. Я опоздал».

Он не знал, какой реакции ждать от тоттмейстера Бергера. Но все равно был удивлен, когда различил в его мысленном шепоте улыбку. Пронзительный ветер магильерского голоса не потеплел, но будто бы смягчился.

«Вы не опоздали, унтер. Все сделано вовремя».

«Мы не нашли французских тоттмейстеров».

«Их там и не было. Извините, унтер, мне пришлось использовать ваш взвод без предоставления полной тактической обстановки. Этого требовала ситуация».

Дирку показалось, что окружающий мир медленно проседает в глухую трясину. Вместе с ним. Медленно засыпает его землей, погребая в маленькой и тесной могиле.

Их там не было.

Дирк рассмеялся и сам испугался своего смеха. Хриплый, лающий, такой смех не мог вырваться из человеческого горла. Этот смех поднялся из разлагающихся глубин его тела, как поднимаются стервятники, оставляя свой пиршественный стол.

«Значит, ситуация требовала, чтобы я потерял последних мертвецов своего взвода, атакуя пустую траншею?»

Он задал вопрос и ждал, какие слова принесет в ответ ветер.

«Ситуация – странная вещь, унтер, – сказал невидимый тоттмейстер Бергер. Невидимый, бесстрастный и по-обычному собранный. – Иногда незнание ее позволяет делать то, что отвечает моменту, тогда как знание сделало бы все усилия напрасными. Ваша атака не была пустой тратой сил, если вас волнует именно это».

«Мы били в никуда! Я потерял своих последних мертвецов!»

«И добились успеха».

«Какого успеха? – Дирк стащил шлем и, не глядя, швырнул его за спину. Стальной череп с пугающим ликом покатился по настилу пустым яйцом. – Второй взвод прекратил свое существование. Остался только я. И то долго не протяну. Слишком сильно истрепали сегодня. Здесь ведь никогда не было тоттмейстеров, да?»

«Не было, унтер Корф. Но это не имеет значения. Ваша атака здорово спутала французам карты. Вы прошли несколько эшелонов их защиты и здорово оттянули на себя штурмующие силы».

«Если… Если тоттмейстеров не было, – Дирк почувствовал, как мысли приклеиваются друг к другу, как клочок грязного бинта к свежей ране, так, что становится невозможно разорвать их и продумать каждую по отдельности, – что, черт возьми, мы атаковали?»

«Пустоту. Вы атаковали пустоту, унтер. Точку «Оттар», которая не представляет важности ни для нас, ни для французов».

«Знаете, мейстер, иногда мне кажется, что я схожу с ума. Все эти мысли, воспоминания… Теперь я понял. Это не я схожу с ума. Это вы сходите с ума. Или уже сошли. Потому что ваши мысли – это часть моих. Вы безумны, тоттмейстер Бергер».

Смех магильера показался Дирку скрежетом разламываемых костей, но в то же время он был беззлобен. Просто смех безумца, который пронизывает от темени до пяток.

«Тоттмейстеры все безумны. Спросите любого. Вы атаковали пустоту, унтер, но не думайте, что это было моей прихотью или способом уничтожить остатки взвода. Я согласен нести потери, но только не тогда, когда это безрассудная трата ресурсов. А вы все мои ресурсы, помните об этом. Ценные, нужные ресурсы, которые я собирал годами. С такими не расстаются по доброй воле. Сегодняшние французы были опытны в штурме. С первых же минут они проломили оборону и двинулись вперед, необычайно ловко и решительно. Нам нужен был контрудар. Выпад, который заставил бы их замедлить движение. Оглушающий хук, который не выбивает сознание, но заставляет противника помедлить. Ваша атака и была таким хуком. Вы ударили слепо, в пустоту, так, что невозможно было определить ни цель атаки, ни намерения отряда. Вместо того чтобы врезаться в одну из штурмующих групп или воссоединиться с другими обороняющимися отрядами, вы ударили в глубину атакующих порядков. Выстрел навстречу. Это сбило их с толку. Когда намерения противника неясны, он кажется опасен. Французам пришлось сдержать полдесятка своих штурмовых команд, обложить вас, перекрыть все ключевые позиции района. Это потребовало много сил и времени».

«Самоубийственный прорыв в никуда… К чему этот ничтожный выигрыш времени, если нет сил остановить наступление? Двести четырнадцатый полк, судя по всему, уничтожен практически в полном составе. «Веселые Висельники» потеряли так много сил, что оставшиеся калеки вроде меня уже не смогут выполнить боевую задачу. Что толку путать противника, если нет возможности воспользоваться его замешательством?»

«Такая возможность есть, унтер Корф. Просто вы не были поставлены в известность о ней».

«Ресурсам необязательно знать истинное положение вещей?»

«Можно сказать и так. В любом случае вами я доволен. Пусть даже вы стали излишне легки на язык, задача вами выполнена, а это то, что я ценю в первую очередь».

«Готов… Готов выполнить любую другую задачу, – каждый шаг давался ему тяжело, поврежденная нога трещала, из пробитого живота на пол траншеи сочилось что-то густое, липкое. – Жду новых приказов, мейстер!»

«А вот сарказм вам не к лицу, – устало сказал тоттмейстер Бергер. – Приказы… Приказы будут. Возвращайтесь, унтер».

«Куда возвращаться?» – не понял Дирк.

«К штабу фон Мердера. Нам удалось отбить его и отшвырнуть французов подальше. Теперь тут вполне безопасно. Сам оберст обещал скоро прибыть. Удивительно, как он выжил, вздорный старик…»

«И теперь он, конечно, торопится встретиться с вами, мейстер? На вашем месте я бы приказал кемпферам перед встречей отобрать у него пистолет. Кто знает, что придет ему в голову. Он ведь не ценный ресурс вроде меня, он наверняка захочет узнать, кто погубил его солдат. И вполне может оказаться, что он не из тех, кто любит бить в пустоту».

«Напрасная ирония, унтер. Оберст будет там не ради меня. А ради одного моего гостя, которого удалось перехватить в тот момент, когда он готовился улизнуть. Наверное, он и вам будет интересен. Люфтмейстер Хаас, помните такого?»

Хаас.

Дирк воздержался от мысленной реплики, но для тоттмейстера Бергера не представляло труда разобрать его чувства на расстоянии.

«Кажется, вы не против собственноручно оторвать ему голову, а? Извините, но такой возможности я вам не представлю. Слишком много желающих. Возвращайтесь в штаб, унтер. Единственное, что я могу обещать вам – интересную беседу».

«Я иду, мейстер. Но ждать меня не стоит. Здесь все кишит французами, а первая же штурмовая команда прикончит меня в минуту. Я едва держусь на ногах».

«Французы пусть вас не беспокоят. Вы выполнили свою задачу, а… а я выполнил свою. Ваш район практически безопасен».

Голос тоттмейстера Бергера пропал, и Дирк ощутил безотчетное облегчение, словно его голову покинуло прижившееся там существо-паразит. Отчего-то этот разговор измотал его сильнее, чем предшествовавший бой.

Каждый шаг давался с трудом, он ковылял как старик, то и дело опираясь о стену и подволакивая ногу. Район практически безопасен… Опять какая-то тоттмейстерская ложь, непонятная и сложная. К чему она? Он же видел те полчища французов, которые шли на штурм. Даже если «Висельникам» удалось уничтожить половину, оставшихся все равно было более чем достаточно для того, чтобы смести любое возможное сопротивление. Да и не существовало более «Веселых Висельников» как боеспособного подразделения. В лучшем случае – едва тянущие ноги везунчики вроде него. Чем тоттмейстер Бергер собрался останавливать французов?

От мыслей Дирка отвлек шум на поверхности. Он привычно разобрал шелест быстрых шагов. Кто-то бежал к траншее, и, судя по тому, как гудела земля, бежавший был не один. А еще отличался приличным весом. Значит, одна из французских штурмовых команд, отправившаяся по его следу. Дирк взглянул на кинжал, зажатый в левой руке. Может, он успеет прибрать одного или двух. Особенно если они не ожидают засады. Одного сразу же встретить лезвием в шею снизу вверх. Второго – впечатать с разворотом в стену, ткнуть в затылок. Третьего… Третьего уже не будет. Даже если французы круглые дураки, одному ему, едва ковыляющему, не справиться.

Что ж, так даже лучше. Дирк перехватил кинжал поудобнее, приготовился сам. Хороший командир никогда не бросает своих подчиненных. Жаль, что Хааса так и не повидал, хотелось взглянуть ему в глаза. Взглянуть и спросить – за что? За что ты так ненавидишь людей, магильер?..

Да и черт с ним, с магильером. Сейчас есть дела поважнее. Точнее, одно дело. Последнее.

В траншею посыпалась земля, кто-то тяжелый спрыгнул вниз. И еще один. И еще. Эти французы оказались быстрее, чем предыдущие. Быстрее и сильнее. В какое-то мгновение их оказалось не меньше десятка в траншее.

Дирк собирался пырнуть ближайшего, но рука с зажатым кинжалом вдруг остановилась на полпути, так и не ткнув лезвием в щель на чужих доспехах. Серых доспехах. Умная рука, она всегда соображает в бою быстрее головы. Серые доспехи. Почти такие же, как у «Веселых Висельников», может, на пару тонов темнее, потому как краска еще свежая, не выгоревшая под фландрийским солнцем. На массивных, как церковные купола, наплечниках незнакомая эмблема – стилизованные пересекающиеся кости.

Пришельцы вскинули было оружие – сверкнули узкие лезвия боевых топоров, шипастые дубинки, короткие траншейные тесаки, – но быстро его опустили. Сознание Дирка зачем-то отметило, что оружие, знакомое своими формами и назначением, было не похоже на то, что использовали «Висельники». Фабричное качество, не окопные поделки, изготовляемые мастерской Брюннера. На лезвиях и древках виднелись фабричные клейма.

– Свой! – крикнул рыцарь в серой броне, тот, что шел первым и держал наготове короткий изогнутый палаш. – Эх и здорово тебя порубили, приятель. Вы тут что, позволяете лягушатникам упражняться на вас, как на поленнице дров?

Голос был немного насмешливый, но, в общем-то, добродушный. И говорил он по-немецки.

– Что?.. – Дирк уставился на него, не замечая ничего вокруг. – Да. Потрепало немного.

– Идти-то сам можешь, рубака?

– Доберусь как-нибудь.

Незнакомец в сером доспехе стащил с себя шлем. Под ним обнаружилось бледное, но вполне человеческое лицо, которое было бы совсем человеческим и даже симпатичным, если бы не пулевое отверстие в скуле, пробившее голову насквозь. Оно казалось бы свежим, но наметанный взгляд Дирка сразу оценил сероватый налет на обнаженных мышцах.

– Ну шагай, старик. Слышал, в штабе тебя ждут. Эскорт дать не можем, осталось лягушатников выжать. Основных-то выбили, но сколько еще по щелям попряталось… Да ты не переживай, тут дорога спокойная. Как метла прошла. Ступай себе в тыл. Отвоевался ты, видать.

– Кто вы такие?

– Рождественские херувимы, – буркнул кто-то из группы, остальные сдавленно засмеялись.

– Штурмовая рота «Древние Кости», слыхал про такую?

– Не слыхал.

– Мы из новых, – человек с дырой в скуле усмехнулся, – свежий урожай, февральский. А на другом фланге «Расколотые Черепа» бьются. Ты ж из «Висельников», старик? Вы тоже недурно рубились. Главное, нас дождались. Часом позже и… Ладно, давай. У нас работы по горло, верно, ребята? Бывай, унтер. Может, свидимся еще. Если… в строю останешься. «Кости», вперед! Смерть и слава!

– Смерть и слава! – рявкнули хором его спутники в серых доспехах.

Они исчезли прежде, чем Дирк успел бы что-то спросить. Устремились в боковой проход и скрылись из виду.

– Смерть и слава… – пробормотал Дирк вслух. – Да кто только придумает такое?..

Глава 12

Всему свое время, и время всякой вещи

под небом:

Время рождаться, и время умирать;

Время насаждать, и время вырывать

посаженное;

Время убивать, и время врачевать;

Время разрушать, и время строить;

Время искать, и время терять;

Время войне, и время миру.

Екклизиаст, 3.1–3, 7, 8

Несмотря на то что штаб оберста фон Мердера был укрыт и защищен со всей возможной тщательностью, ему тоже перепало от щедрот французских артиллеристов. Окрестности оказались перепаханы артиллерией среднего калибра, но кое-где зияли и отметины тяжелых гаубиц. Дирку нередко приходилось перебираться через завалы, образованные рухнувшими перекрытиями, а то и карабкаться по земляным холмам, возникшим в том месте, где близкое попадание снаряда разбило стену траншеи. Разрушения были повсюду, их отпечаток лежал на всем, что окружало Дирка.

Линия укреплений, разбитая стальным градом и занесенная землей, по-прежнему казалась огромным городом, но теперь это был совсем другой город – древний, давно заброшенный, занесенный землей, серые руины былого величия. И населен он был преимущественно мертвецами. Тела попадались часто – похоронные команды еще нескоро доберутся сюда, – на них Дирк старался не смотреть. То здесь, то там к земле прижимались незнакомые застывшие лица и тощие тела в обрывках полевой формы. Кому-то осколками мины снесло голову, кто-то истек кровью, сжавшись в крохотной норе, от иных и вовсе осталось слишком мало, чтобы определить причину смерти.

Сам штаб уцелел, но близкое попадание тяжелого фугаса перекосило прочную бетонную коробку, стряхнув с нее маскировочные сети и несколько деревянных перекрытий. Бронированная дверь болталась на петлях, свисая, как язык из мертвого окоченевшего рта. И часовых возле нее уже не было.

«Заходите, унтер Корф», – мысленное приглашение тоттмейстера Бергера по своей сути было приказом.

Дирк шагнул внутрь, в холодный и влажный полумрак. Здесь тоже многое переменилось. В блиндаже царил особенный, тревожный и неприятный штабной бардак. Разбросанные по столам карты, беспомощно шелестящие на сквозняке, свисающие мертвыми змеями телефонные трубки, разбитые лампы и брошенные как придется планшеты. Когда такая картина царит в штабе, это означает, что дело плохо. Штабной блиндаж выглядел безжалостно уничтоженным сложным механизмом, прежде аккуратным и ухоженным. Механизмом, которому неизвестная сила выворотила никелированные блестящие внутренности, разорвала кожухи, раздробила безжалостно аккуратные глазки циферблатов и манометров.

Электричества не было, из освещения осталось лишь несколько керосиновых ламп. Они давали достаточно света, чтобы разобраться в интерьере, но недостаточно, чтобы увидеть детали. Оттого Дирк не сразу узнал двоих, оказавшихся в штабе раньше его. Один из них был тоттмейстером Бергером, в этом ошибиться было невозможно. Тоттмейстер сидел у стены, упершись в столешницу локтями, курил папиросу и выглядел расслабленным, только расслабленность эта была болезненного свойства. Точно его тело выработало всю энергию, которую могло вместить, и теперь безвольно обвисло, скорчившись за столом, способное лишь втягивать в себя грязно-серый дым и сплевывать на пол.

Второй человек был высок, сутул и неловок. Даже стоя в неподвижности противоположной выходу стены, он казался неуклюжим, а форма сидела на нем как-то криво, неестественно. Этим вторым был люфтмейстер Хаас собственной персоной. Дирка он встретил быстрым взглядом из-под насупленных бровей.

Взгляд был трезвый, злой и отчаянный.

– И вы здесь, Корф? Впрочем, ожидал чего-то подобного. Господину смертоеду нужны зрители. Без зрителей спектакль совсем не тот.

– Замолчите, люфтмейстер. – Голос тоттмейстера Бергера был тих, но легко заставил Хааса заткнуться. – Унтер-офицер Корф нужен мне не как зритель, а как действующее лицо. На тот случай, если приглашенный оберст фон Мердер решит применить к вам силу. Я потерял весь свой конвой, а остатки первого взвода Йонера слишком далеко. Уверен, унтер-офицер Корф охотно поучаствует в этом представлении, а при случае и свернет вам шею с немалым удовольствием.

– Воля хозяйская, – процедил Хаас, отворачиваясь. – Ваши куклы могут прыгать по вашему щелчку, полагаю, что и шеи сворачивать приучены. Я хочу лишь быстрее покончить с этой смехотворной затеей.

Дирк не мог понять, пьян Хаас или нет. Тот держался непривычно дерзко, но хмель ли питал его дерзость или что-то иное, определить было затруднительно. Руки люфтмейстера оказались стянуты за спиной толстым прочным канатом.

– Где его нашли? – спросил Дирк.

– В тылу, – ответил тоттмейстер Бергер равнодушно. – Одна из штурмовых команд «Древних Костей» наткнулась на господина люфтмейстера в тот момент, когда он во весь дух улепетывал с поля боя, и задержала как вероятного дезертира. Я попросил их отправить господина люфтмейстера к нам. Прежде чем спектакль, как он выразился, начнется, ему предстоит ответить на некоторое количество вопросов. И лишний свидетель вроде вас, унтер, нам не помешает.

– Свидетель… – Хаас сплюнул на пол. – Хотя бы сейчас не паясничайте, Бергер! Свидетель!.. Ваши болванчики не могут быть свидетелями. Хотите зрителей – пригласите живого человека. Только это будет непросто. Зейделя на моих глазах французы разорвали в клочья, как старую половую тряпку, а Брюннер испустит дух через пару часов – шрапнель пробила ему грудь. Хотите продолжать цирк? Так вызовите в свидетели эту говорящую голову, что заспиртована у вас в банке!

Теперь Дирк разглядел, что Хаас здорово потрепан. На лице алело несколько свежих кровоподтеков, должно быть, мертвецы из «Старых костей» обошлись с ним не очень мягко. Мундир во многих местах зияет прорехами и перепачкан в грязи. Была еще одна перемена в нем, которую Дирк пока не мог понять. За дерзостью Хааса, обычно неразговорчивого и нелюдимого, скрывалось еще что-то, но неясное, смутное, как легкий запах разложения, прячущийся за пороховой гарью.

Обыкновенно он держался с тоттмейстером Бергером очень осторожно, трезвея от одного его магильерского взгляда. И вообще, в его обществе люфтмейстер был нем, как штальзарг. Теперь он был словно пьян, но пьян каким-то особенным, душевным хмелем.

– Боюсь, «Морриган» не сможет нам помочь, – сказал тоттмейстер Бергер, не меняясь в лице, взирая на Хааса равнодушно и отчасти брезгливо. – Мой танк накрыло прямым попаданием в самом начале. Мне повезло, что я оказался не в нем. А вот Морри – нет.

– Погиб? – быстро спросил Дирк.

– Увы. Его герметичная капсула с физраствором была пробита осколком, большая часть… нервной ткани необратимо повреждена. Мне будет не хватать Морри. Я привык к старому ворчуну.

– Накопаете новых! – буркнул Хаас. – После сегодняшнего дня вам надолго хватит препаратов, вам и всему вашему вороньему племени!

– Хаас… – Дирк хотел что-то сказать, но слова перепутались и смешались еще прежде, чем достигли языка. – Хаас, что же ты наделал…

Хаас оскалился, и лицо его сделалось страшным.

– Проваливай, унтер! Иди копай себе могилу, все равно служить тебе дальше не придется. Посмотри на себя! Думаешь, твоему любимому мейстеру нужны такие, как ты? Ты всего лишь отработанный материал, тебя вытряхнут, как студенты-медики вытряхивают обрезки из анатомического театра. Проклятый мертвый солдафон…

– Я думал, мы приятели, – сказал Дирк сухо. – Теперь вижу, что ты слишком хорош для того, чтобы водить дружбу с мертвым солдафоном.

– Не будь кретином, Дирк. Ты не самая паршивая часть этого гнилого мертвого воинства, но наверняка самая наивная. Если я позволял себе болтать с тобой, это не значит, что я страсть как люблю мертвецов. Мне отвратительна сама мысль о том, что мертвое тело может разгуливать по земле, выполняя чью-то волю! Что оно может напялить на себя военную форму и считать себя полноценным человеком!

– Значит, твое внимание к моей персоне было всего лишь маскировкой?

– Ты был единственным, с кем можно поговорить, не испытывая при этом тошноты, – отрывисто сказал Хаас, напрягаясь так, что послышался треск веревки. – Йонер был самодовольным безмозглым служакой, Ланг трещал как пулемет, а от одного вида Крейцера у меня случалась мигрень.

– В роте были и живые люди.

– Благодарю покорно. – Хаас скривился. – Целыми днями видеть этих самодовольных ослов, поглядывающих на меня с презрением и украдкой смеющихся, было невыносимо. Они смотрели на меня так, будто я сам был мертвецом! Самодовольные идиоты… Им было приятно видеть меня, люфтмейстера, в одном строю с этим гнилым воинством. Они думали, что меня можно унизить подобным. Что может быть приятнее, чем унизить магильера, верно?

– Вы больны, люфтмейстер, – сказал тоттмейстер Бергер устало. – Теперь я вижу это отчетливо. А прежде еще сомневался.

– Я здоров. Это ваш мозг давно покрылся некротической коростой! Это вы безумны, Бергер! Вы чертов психопат и давно спятили в окружении дрессированной мертвечины! А я лишь хотел… Хотел закончить все это.

– И вы закончили, – сказал кто-то от дверей.

Дирк резко повернулся на голос и увидел перепачканный грязью полевой мундир со знаками отличия оберста. Но это был не фон Мердер. Это было что-то, поселившееся в его теле и смотрящее на мир его глазами. Что-то очень старое, умирающее, едва способное приводить в движение большое тучное тело. Воспаленные красные глаза слезились, но неотрывно смотрели на Хааса. Дирку показалось, что оберст не сможет сделать и шага, его мумифицированное тело с шелестом рухнет прямо на пороге. Но оберст двести четырнадцатого полка фон Мердер шагнул и удержался на ногах. Затем шагнул еще раз. И еще. И до тех пор, пока не оказался напротив замершего у стены люфтмейстера, отделенный от него столом.

– Вы закончили. – Оберст говорил очень тихо и очень медленно, но каким-то образом каждое его слово было разборчиво. – Я могу подтвердить это. Мой полк. Его нет. Мой полк исчез, господа. – Оберст издал короткий и болезненный смешок, похожий на фырканье старого больного кота. – Он больше не существует. Полторы тысячи штыков. Все здесь. Один к одному. Все лежат тут, господа. Полторы тысячи, преимущественно мальчишек. Разбросаны на поле. Или здесь. Вы закончили с ними, да? Двести четырнадцатый его величества кайзера Вильгельма пехотный полк. Его попросту нет. Нет даже раненых. Вот так. Я командую полком, которого нет. Полторы тысячи мертвых мальчишек. Все лежат, один к одному… Я все видел. С самого начала.

Оберст бормотал, повторяясь снова и снова, слова налезали друг на друга, как неопытные шеренги лендверского ополчения на первом построении, путались, ссыпались беспорядочным ворохом.

Хаас досадливо дернул подбородком, точно потухший взгляд оберста фон Мердера, упершийся в него, был острым клинком, способным порезать кожу.

– Мне пришлось это сделать, – сказал он. – И бросьте лицемерить. Эти солдаты для вас были такими же куклами, как мертвецы для Бергера. Вы бросали их в топку пять лет подряд, поодиночке и скопом, вы смотрели, как они гибнут на колючей проволоке, как скулят, умирающие, среди минных полей, как мечутся на госпитальных койках, стонущие в бреду, с раздробленными костями, оторванными ногами, вывернутыми наизнанку легкими. И не смейте говорить мне о милосердии. Я сделал то, что нужно было, но даже я не смею лить лицемерные слезы, хотя, видит бог, мне гораздо тяжелее, чем вам.

– Этот человек…

«Унтер! Следите за стариком! – приказал мысленно тоттмейстер Бергер, не открывая рта. – Он сломлен и на взводе, а Хаас провоцирует его. Если потянется к пистолету, перехватите его». И добавил вслух:

– Люфтмейстер Хаас взят мной под арест. Его будет судить полевой трибунал. Надеюсь, после того, как его повесят, тело будет отдано мне. У меня есть насчет него некоторые планы. И если люфтмейстер Хаас полагает, что со смертью все его мучения кончатся, он ошибается, они только начнутся…

– Можете судить его, можете вешать, мне все равно. – Оберст фон Мердер пошатнулся, и Дирк поборол желание поддержать его за плечо. В каком бы расстройстве чувств ни был оберст, прикосновение мертвеца могло лишь ухудшить его состояние. – Мне неинтересно, что вы сделаете с ним. Я только хочу знать почему. Почему он убил моих солдат.

– Уверен, суд надлежащим обра…

– Скажи мне! – рявкнул оберст Хаасу. – Скажи мне сейчас! Я хочу знать это. Зачем ты это сделал, магильер?

– Старый палач желает знать зачем. – Хаас повел плечами. Но руки были стянуты за спиной слишком жестко, чтобы жест удался в полной мере. – Бергер, давайте я расскажу ему? Какая теперь разница? Вам я завещаю свое мертвое тело и делайте с ним что хотите. Но, пока я жив, это мое дело, ведь так?

– Мне все равно, что вы скажете, люфтмейстер, – отозвался тоттмейстер Бергер безразличным тоном.

Хаас удовлетворенно кивнул. До предела взвинченный, распаленный полыхающим внутри огнем, он был готов биться одновременно со всеми: с полумертвым оберстом, равнодушным тоттмейстером и мертвым унтер-офицером. Он был готов биться со всем миром. Что-то вело его вперед. Что-то, с чем Дирк не хотел бы встретиться.

– А оберсту было бы интересно послушать. Да и унтер-офицер Корф наверняка заинтересуется. Что скажешь, мертвец?

– Мне все равно.

– Ну разумеется! Вы ведь все, все трое хотите это знать. Вас интересуют подробности. Вы хотите знать детали. Вас они возбуждают, как похотливых юнцов – пошлая история. Ведь вы все заодно, вы все повязаны смертью, вы смердите ею, не замечая этого, что мертвые, что живые…

– Я привел вас сюда, чтобы вы ответили на наши вопросы прежде, чем за вас возьмется полевой трибунал, – хладнокровно оборвал его тоттмейстер Бергер. – Если вам охота потрепать языком, я вызову конвой из «Старых Костей», чтобы он отвел вас в более подходящее место.

– Как скажете. – Хаас карикатурно склонил голову в фиглярском поклоне. – Итак, хотите знать, отчего я все это затеял? Да оттого, что вы мне отвратительны. Вы и такие, как вы, миллионы таких. Вы продукты войны и смерти, вы отравляете вокруг себя все, даже воздух. Вы уже уничтожили свою страну, свою родину. Надежнее, чем это сделали бы французские снаряды или английский газ. Германии больше нет. Она мертва, понимаете это, недоумки в форме? Она умерла в муках, растерзанная бесконечной бойней, и теперь ее тело разлагается, как никому не нужный бродяга на леднике в полицайпрезидиуме. Вы кричите о том, что защищаете ее, но это ложь. Нельзя защищать того, кто мертв! А вы лишь трупные паразиты на ее теле. Все ради Германии! Все силы на защиту немецкого духа! Поднять мертвецов в строй! Вы уничтожили страну и машете над ее гробом своими флагами, похожими на истлевшие тряпки.

– Вздор, болезненное наваждение… – Дым, выпущенный тоттмейстером, заколыхался над поверхностью стола. В сочетании с разбросанными по нему вещами и бумагами, образующими подобие взломанных артиллерией траншей, он напомнил Дирку пороховую взвесь, клубящуюся после боя.

– Наваждение? – Хаас визгливо рассмеялся, и от этого смеха оберст фон Мердер вздрогнул. – Вы так давно копаетесь в трупнине, что все забыли. Вы воюете за Германию, не понимая, что сами ее погубили. Люди голодают. В городах каждую ночь находят сотни истощенных тел и стаскивают их в общие могилы, как в Средневековье! И сами города лежат в руинах, разбитые тысячами ежедневно сыплющихся на них авиабомб. Дети и старики уходят в армию, чтобы никогда не вернуться, а женщины и калеки работают на военных фабриках, чтобы было чем воевать на фронте. Эпидемии испанского гриппа и тифа вырезают целые села, унося больше жизней, чем огонь крупной артиллерии. Моряки, едва шевелящиеся от голода, поднимают красный флаг в Киле – и кайзер приказывает расстрелять их из пулеметов. Демонстрацию в Вене прямо на улице душат газами, как крыс. И все это время станки грохочут, производя пушки, танки, винтовки, каски и штыки! Все для фронта, все для победы великой Германии! Которая сожрет собственных детей и назовет их героями. Страна мертва, слепцы! То, что осталось на ее месте, чудовищно и должно быть уничтожено.

– Вы уничтожили не страну. Вы уничтожили полторы тысячи солдат. Тех самых уставших голодных новобранцев, за счастье которых выступаете.

– Это была неизбежность. – Хаас пожал плечами. – Печальная, но что с того? Это приблизило окончание войны. А война должна закончиться. В тысяча девятьсот девятнадцатом году от Рождества Христова.

– Хотите, чтобы Англия и Франция растащили Германию на части? Это принесет счастье голодающим и бездомным?

– Этого не будет. Но конец войны, каким бы он ни был, спасет Германию. Не знаю, в какой форме, не знаю, под каким названием. Но война должна быть закончена. Война, в которой мертвецы возвращаются с того света, чтобы выше поднять боевые знамена и вонзить штык в живых. Да, я убил всех этих людей. Для того, чтобы спасти остальных.

– Фанатик. – Тоттмейстер Бергер устало покачал головой. – Он служил у меня два года, а я и не подозревал. Фанатичность сродни инфекции, которая поражает мозг. Кажется, он действительно верит в то, что спасал Германию, обрекая на гибель германских солдат. Фанатики готовы вести в будущее только тех, кто с ними согласен, остальные же могут рассчитывать только на смерть.

– Я фанатик? Что ж, господин смертоед, можете называть меня фанатиком. Но в моем будущем, шаг к которому я сегодня сделал, мертвецы не будут воевать за живых! И людоед-кайзер не сможет пополнять свое воинство из солдатских гробов.

Тоттмейстер Бергер ударил по столу ладонью.

– Закончим с риторикой. Про то будущее, что вы уготовили Германии, будете разговаривать с трибуналом. Но сомневаюсь, что вы сможете в ком-то вызвать сочувствие. Я хочу лишь узнать детали содеянного вами. Та группа, о которой вы говорили, «Мистраль», она не существует?

– Конечно же нет. Разведывательной группы «Мистраль» никогда не существовало в Ордене Люфтмейстеров.

– Вы сами придумали название?

– Взял готовое. «Мистралем» назывался корабль, поднятый в воздух умершими много лет назад безумцами, которых охватила слепая гордыня и жажда самоутверждения. Они погибли, эти безумцы, оставшись только в истории нашего Ордена. Мне показалось, что это подходящее название. В нем был особый смысл.

– Значит, вы просто придумали аэрограмму о том, что французы покинули свои позиции и спешно отходят? И о разгроме французов на юге?

– Да, я так и сделал. Но я всего лишь спустил курок снаряженной вами винтовки. Вы так отчаянно хотели боя, победы, тысяч новых трупов… Так рвались поднять свои победоносные тряпки над еще одной зловонной ямой… Вы не могли такого упустить. Я лишь дал вам то, что вы хотели.

– Задуманное не удалось вам в полной мере, Хаас. Роты «Старые Кости» и «Пробитые Черепа» успели подойти. Как оказалось, вовремя. Они встретили французов, переломали им хребет и сами перешли в контрнаступление. Сейчас они добивают последних.

Хаас только развел руками. Точнее, развел бы, не окажись они связаны за спиной.

– Пусть так. Но хоть что-то я сделал. Чудовище лишилось возможности сожрать очередную порцию солдатских тел. Даже рассеченные осколками и пробитые пулями, они будут в безопасности, ведь до них не дотянутся руки тоттмейстеров. Они уже никогда не будут воевать за ваши смердящие мертвечиной патетические воззвания! Я спас их. Не от смерти, от вас.

Тоттмейстер Бергер внимательно посмотрел на Хааса. И достал из собственного планшета сложенный несколько раз лист бумаги, уже прилично измятый. Даже это легкое движение далось ему серьезной ценой, пальцы подрагивали, плечи едва выдерживали вес головы.

– Вы дурак, Хаас, – сказал он. – Вы были дураком до того, как попали в Чумной Легион, и остались им же.

– Что такое? – В голосе Хааса появилось беспокойство. Он уставился на лист в руке тоттмейстера с таким выражением, будто тот сжимал отрубленную человеческую кисть. – Хватит лукавить, Бергер! Этих людей вам уже не получить. Слишком поздно. Я отнял их у вас и у вашей треклятой Госпожи.

– Это указ кайзера Вильгельма, – медленно и раздельно произнес тоттмейстер. Интервалы между словами показались Дирку глубокими траншеями, в недрах которых лежали груды мертвых тел. – Издан три дня назад. Я получил его по своим каналам, так как еще тогда решил, что в этом отношении не стоит вам доверять. И я был прав. Правда, я не предполагал, что все зашло так далеко. Тем не менее…

– Указ!..

– Этот указ обязывает всех тоттмейстеров нашего Ордена, находящихся на фронте, в незамедлительном порядке поднимать мертвецов, обнаруженных ими на поле боя, вне зависимости от их чина, возраста, состояния и желания продолжить службу в Чумном Легионе. Прошения о посмертном зачислении отныне не играют никакой роли. Всякий солдат, погибший в бою, вновь становится в строй. Всякий, люфтмейстер.

Оберст фон Мердер прохрипел что-то, схватившись за ворот мундира. Хаас пошатнулся, и лицо его исказилось, как у отравленного газом, изрезалось глубокими резкими морщинами. Так выглядят люди, ощущающие приближение собственной смерти – их тело еще борется с ней, и эта бесполезная борьба, идущая под его покровами, отражается на лице чередой мимических судорог.

– Вы лжете… Вы лжете мне, смертоед, – пробормотал Хаас. – Какая глупая попытка…

Тоттмейстер Бергер положил лист на стол, разгладил его ладонью.

– Вот указ, – сказал он. – И если бы вы не были мне бесконечно отвратительны, люфтмейстер, а ваш поступок не казался бы бесчеловечным, я бы посмеялся над иронией судьбы. Говорят, Госпожа умеет ценить хорошую шутку. Но и жизнь от нее не далеко ушла. Все те, кого вы убили, все покойники двести четырнадцатого полка, немедленно поступают в Чумной Легион. Из них будут сформированы новые части под командованием прибывших тоттмейстеров.

– Те тоттмейстеры, о которых говорил Брюннер! – Дирк стиснул зубы, но поздно, слова уже вырвались наружу. – Те, которые прибыли несколько дней назад. Еще до того, как вы получили указ. Это же не случайность, мейстер?

Тоттмейстер Бергер поднял на него глаза, и Дирк в очередной раз подумал о том, насколько же магильер истощил свои силы за последние месяцы. Казалось, жизнь оставила его тело, бросив лишь оболочку, да и та состояла по большей части из форменного тоттмейстерского мундира. Какая-то сила выпила тоттмейстера Бергера до дна, обнажив пересохшие острые камни источника в его душе. Как если бы это не «Веселые Висельники» и пехотинцы фон Мердера гибли все это время, а он сам гиб тысячью смертей, и каждая из них была страшнее предыдущей.

«Он мертв, – подумал Дирк с чувством, которое напомнило ему о страхе. – Повелитель мертвецов, он сам давно умер, и рассудок его – рассудок мертвеца. Столько лет дышать смертью, быть ее вернейшим слугой…»

– У Ордена Тоттмейстеров не бывает случайностей, как не бывает их у самой Госпожи, – сказал тоттмейстер Бергер, вновь поджигая папиросу. – Мы знали, что такой указ будет. Знали заранее. И готовились. Все свободные магильеры были отправлены к линии фронта, чтобы, как только указ вступит в силу, быть готовыми к действию. Каждый из них завтра станет командиром своего отряда мертвецов. Там, где сегодня гибнут наши солдаты, завтра будут вставать все новые отряды Чумного Легиона.

– Стервятники… – прохрипел побледневшим ртом оберст. – Воронье… Моих солдат!

– Эти солдаты принадлежат своей стране, – спокойно обронил тоттмейстер Бергер, – той самой, гибели которой так желал Хаас. И они встанут на ее защиту. Теперь уже без ограничений, все разом. Вчерашние герои снова пойдут в бой.

Из Хааса точно вынули душу. Лицо его разгладилось, веки затрепетали.

– Ничего у вас не выйдет… – пробормотал он, силясь улыбнуться непослушными губами. – Думаете, обманули всех, смертоеды? Получили карт-бланш от кайзера на пополнение своих закромов? Этим не кончится. Живые люди не позволят вам приумножать свое могущество на чужих смертях. Все Ордена ополчатся против вас. Вы пересекли грань дозволенного. Вас уничтожат, сотрут в порошок, как чумных крыс, как проказу, как…

– Дирк!

Тоттмейстер Бергер выкрикнул это вслух.

Слишком поздно заметил угрозу. Видно, его тоттмейстерское тело безотчетно следовало человеческим, а не магильерским привычкам. Дирк крутанулся, поворачиваясь к безвольному телу оберста фон Мердера. Которое уже не было столь безвольным.

Оберст неожиданно обнаружил умение двигаться быстро, и движение, которым он запустил руку в кобуру на бедре, получилось коротким, плавным. Дирк был уже рядом. Щелкни оберст защелкой кобуры на полсекунды раньше, у него еще был бы шанс. Но теперь, когда «Висельник» почти касался его плеча, шансов закончить задуманное у него не было. Человеческие рефлексы бессильны против мертвой плоти, мышцам которой не требуется горячая кровь.

Из кобуры фон Мердера выглянул массивный черный пистолет. Редко кто из штабных офицеров носит «маузер», но оберст оказался именно таким. Оружие в его руке начало медленно подниматься. Дирк уже знал, в какой точке перехватит его. Ничего сложного. Короткий удар по запястью, главное – не переломать старые кости, потом аккуратно подхватить, толкнуть в сторону… Фон Мердер двигался проворно для немолодого и давно не бывавшего в бою офицера, но все-таки недостаточно проворно для того, чтобы опередить мертвеца. Он не мог успеть.

Но он успел.

Дирк сам не успел понять, как фон Мердер ухитрился это сделать. Вот его рука еще тянет тяжелый вороненый «маузер», и тусклый свет керосиновых ламп матовыми медузами отражается на ствольной коробке. А вот пистолет уже смотрит вперед, и его узкий ствол совершает последнее, едва уловимое движение, точно указывая вытянутым металлическим пальцем в грудь замершего Хааса.

На лицо люфтмейстера упал желтый лепесток отсвета, отчего кожа на мгновение показалась восковой. Два метра, отделявшие его от оберста, оказались для пули совсем несущественным препятствием, которое она преодолела прежде, чем Дирк успел закончить свой бросок.

Пуля ударила магильера в шею, немногим ниже подбородка. Она бесшумно вырвала ему кадык, плеснув в стороны черной густой кровью, ударила в стену за его спиной и завязла в бревнах внутренней обшивки. Глаза Хааса выпучились, и, если бы не крошечный водопад, образовавшийся в его худой костлявой шее, можно было бы подумать, что он увидел нечто удивительное.

А может, и верно увидел. Некоторым своим слугам Госпожа, говорят, демонстрирует что-то особенное.

Вторая пуля вошла в лоб магильера с легким треском вроде того, что издает подломившаяся ножка стула. Девятимиллиметровая пуля «маузера» оставила над правым глазом Хааса маленькое аккуратное отверстие, обрамленное тонким алым кольцом, а позади его головы на гладко обструганном дереве обшивки – смазанный сизо-карминовый росчерк. Третья и четвертая пули угодили ему в грудь, заставив тело причудливо изогнуться, откидываясь назад. Пятая пробила флягу на поясе, откуда толчком выплеснулось что-то прозрачное, остро пахнущее спиртом. Шестая прошла на расстоянии ладони от Хааса, не задев его, и только тогда стало видно, как дрожит пистолет в руке оберста.

Люфтмейстер опрокинулся на спину и остался лежать без движения, широко открытыми глазами уставившись вверх. Из-за этого лицо у него выглядело удивленным. И вместе с тем был на нем скорее угадываемый, чем видимый отпечаток, говорящий о том, что впервые за всю свою жизнь Хаас сделался спокоен и согласен с окружающим миром. Смерть научила его смирению.

Только тогда Дирк наконец добрался до оберста. Выбивать оружие из его руки уже не было необходимости – «маузер» фон Мердера сухо клацал спусковым крючком, патронов в обойме уже не было.

– Господин оберст… – Дирк осторожно вынул пистолет из дрожащей руки. Пальцы покорно разжались.

Тоттмейстер Бергер покачал головой:

– Этого я и боялся. Как неудачно.

Сгоревший порох оседал рваными, похожими на туман клочьями. Сквозь них Дирк видел непроницаемое лицо мейстера с поджатыми губами и оберста, который продолжал смотреть на распростертое тело. «Должно быть, мы похожи на актеров, стоящих на сцене в заключение последнего акта, – подумал Дирк, отбрасывая горячий и уже безвредный «маузер». – На уставших актеров какой-то невразумительной и нудной пьесы, которые отчаянно пытаются вспомнить свои последние монологи, понимая, сколь фальшивы слова».

– Я должен был это сделать. – Сейчас оберст казался беспомощным стариком, даже тон его голоса из обычно невозмутимого стал каким-то извиняющимся, ломким. – Так надо было. Мне очень жаль.

– А мне жаль самого Хааса, – сказал тоттмейстер Бергер, тоже глядя на мертвого люфтмейстера. – Он не был подлецом, он был дураком. А иной дурак опаснее самого хитрого врага. Я старался держать его на расстоянии, видел, в каком состоянии его рассудок. И, что хуже всего, я не разглядел того момента, когда он дал трещину. Постоянное общество мертвецов сказалось на нем. Безумные идеи, мессианство… Чем-то вроде этого и должно было закончиться. Лучше бы он просто застрелился.

– Он сошел с ума из-за ваших мертвецов. – Фон Мердер сказал это на удивление спокойно, без упрека. Судя по бескровному лицу и подрагивающим губам, оберст был опустошен настолько, что едва удерживал себя в сознании. – Это все ваши мертвецы, хауптман…

– Живым и мертвым трудно ужиться. – Губы тоттмейстера Бергера на миг дрогнули, образовав что-то, что могло быть улыбкой. А могло и не быть ею. – Когда им приходится сосуществовать рядом, это часто становится испытанием. Думаю, Господь Бог не случайно разделил их. Живому никогда не понять мертвого, а мертвое одним фактом своего существования будет внушать живому бескрайний ужас. И только тоттмейстеры обречены находиться посредине. И не думаю, что этот порядок вещей будет когда-нибудь нарушен. А вы как думаете, унтер?

– Желаете знать мнение мертвеца? – спросил Дирк.

– Я и без того его знаю. Но, может, ваши слова успокоят господина оберста.

– Я офицер, а не философ, – неохотно сказал Дирк, – и стараюсь не рассуждать о таких вещах. Но одно я знаю наверняка – живому и мертвому стоит привыкать друг к другу. И, возможно, учиться. Потому что тот, кто не сможет этого сделать, рано или поздно повторит судьбу бедняги Хааса.

– Привыкать к смерти? – вяло спросил оберст. Он так и не смог отвести взгляда от лежащего на полу тела.

– Да, господин оберст. Мы обречены сосуществовать вместе. Госпожа дарит слишком много возможностей, от ее даров никогда не откажутся. Это значит, что тоттмейстеры будут всегда. Они будут по-разному называться и носить разную форму, но они не исчезнут. И мертвецы не исчезнут.

– Однажды, когда мы второй раз стояли на Марне[32], у меня пропал адъютант, – сказал фон Мердер негромко, и Дирку отчего-то показалось, что сейчас оберст обращается именно к нему, а не к терпеливо слушающему тоттмейстеру Бергеру. – Хороший парень, мне было его жаль. Во время контратаки англичане оглушили его гранатой и взяли в плен. Я был уверен, что больше не увижу его. Мы отступили тогда. Прошло больше недели с тех пор, как Гуро всадил штык в живот фон Белову[33], и дозорные вдруг доложили мне, что мой адъютант вернулся. Оказалось, проклятые томми сковали его цепью с другим офицером, но ночью им обоим удалось бежать. Мой адъютант был крепкий малый, но его товарищу повезло меньше. Он истек кровью на его глазах от случайной шрапнельной пули. Умер и остался скован со своим товарищем по несчастью цепью, которую невозможно было снять. Мой адъютант пять дней добирался в наше расположение. Земля была перекопана до самого ада, и ночами он полз через воронки, волоча за собой мертвеца, а днем, спасаясь от обстрела, сидел в воронках со своим мертвым товарищем. Мертвец стал разлагаться, но избавиться от него было нельзя, и живой тащил мертвого, поддерживая его, как собственного брата, иногда прикрывая своим же телом.

– Смелый парень, – сказал Дирк.

– Был смелым, унтер. Когда он дотащил своего невольного напарника до наших позиций, оказалось, что он рехнулся, выжил из ума. Общество мертвеца сломало его, как выразился ваш мейстер. Он беззаботно болтал с покойником, смеялся его шуткам и даже не хотел снимать цепи. И когда вы говорите про живое и мертвое, которое навеки связано, я вспоминаю этот случай. И мне представляется человечество, которое цепью безрассудной жадности приковано к мертвецу и обречено вечно тащить его. Попутчиком или наказанием, но этот спутник будет прикован к нам. И, может, когда-нибудь мы все рехнемся, как мой несчастный адъютант, а может, мы давным-давно все рехнулись… Что будет дальше?

Последний вопрос прозвучал резко и в обычной манере оберста. Он все еще выглядел едва держащимся на ногах, но период душевной слабости миновал, Дирк понял это по блеску его выцветших, как фландрийское небо осенью, глаз.

– Ничего не будет, – сказал тоттмейстер Бергер, легко махнув рукой. – Я буду свидетельствовать перед трибуналом о том, что люфтмейстер Хаас, изобличенный в измене, бросился на вас, из-за чего вам пришлось применить табельное оружие. Этого будет довольно.

– Я имел в виду, что будет со всеми нами?

Тоттмейстер Бергер хмыкнул, рассеянно постучал папиросной гильзой по столу, выбивая сор.

– На месте вашего полка будут сформированы новые части Чумного Легиона. В штабе – не в вашем, в тоттмейстерском – есть мнение, что их силами французский фронт здесь будет прорван максимум за три дня. Французы ничего не смогут нам противопоставить.

– Мертвая армия… – пробормотал фон Мердер.

– Да. И она будет шагать вперед до тех пор, пока последний мертвец не ступит на мостовую Парижа. Даже если Антанта выставит по танку против каждого пехотинца. Мертвецы очень упорны, господин оберст.

– Я понял вас, хауптман. – Фон Мердер слепо зашарил в пустой кобуре, Дирк поднял и вручил ему разряженный «маузер». – Значит, я здесь больше не нужен.

– Вы выполнили свою работу, господин оберст. Дальше делом займутся те, кто создан для этого. Здесь нужны другие… специалисты.

– Мой полк… – лицо оберста на секунду исказилось гримасой то ли ярости, то ли боли, – он теперь ваш. Ведите его в Париж. Или куда заблагорассудится. Хоть в ад. Двести четырнадцатый его величества кайзера Вильгельма мертвый пехотный полк. Под моим началом служили славные ребята, хауптман, они вам понравятся. Славные, смелые, сильные…

– Уверен в этом. А куда вы направитесь?..

– Я всегда буду с ними. Я же командир двести четырнадцатого. Куда они без меня…

Тоттмейстер Бергер внимательно посмотрел на оберста и обронил:

– Это ваше решение. Но я надеюсь, что мне не придется… служить вместе с вами, уж извините за прямоту.

– Не придется. – Фон Мердер сказал это с полной уверенностью. – Вам не придется. Я все сделаю правильно. В голову, значит?.. Неважно. Доброго вечера, господа.

Оберст зашагал к выходу из штабного блиндажа. Двигался он так неловко, что можно было предположить, будто у него ампутированы обе ноги, а вместо них стоят грубые неуклюжие деревяшки.

– Доброго вечера, господин оберст, – сказал ему в спину тоттмейстер Бергер.

Изможденный, нечеловечески спокойный, с темными звездами вместо глаз, то ли человек, то ли высеченная из неотшлифованного грязно-белого мрамора фигура, он изучал собственную ладонь, мгновенно забыв о чьем-то присутствии. Наверняка и мысли у него были такие же, тяжелые и спокойные, как бегущие по непроглядной поверхности холодного моря волны.

И Дирку отчего-то показалось, что самое страшное таится именно за этой поверхностью. Но заглянуть туда не мог никто из ныне живущих, там, отделенная от окружающего мира так же надежно, как Госпожа отделяет своих слуг, жила душа тоттмейстера Бергера, человека, чудовища и магильера.

И внезапно, с беспощадной жестокостью, пришло понимание.

Понимание мягко ударило в грудь, как шальной осколок, и застряло в ней. Ледяная истина, покрытая бритвенно-острыми зазубринами. Столь простая и очевидная, что казалась отражением собственных мыслей, выдернутым наружу. Слишком страшным, чтобы долго смотреть в него. И слишком тяжелым, чтобы можно было забыть.

Истина вырвала из мертвого тела Дирка остатки потрохов, вывернула наизнанку, оглушила. Она была беспощадна, но в то же время проста, а простые вещи не знают чувств, они просто существуют, подчиняясь определенным законам. И эта истина родилась в сознании Дирка не для того, чтобы принести ему мучения. Скорее, напротив, мучения последних дней помогли ему увидеть ее, ясно и отчетливо.

Дирк разомкнул губы:

– Господин оберст!

«Мертвецы очень упорны…»

– Чего вам, унтер? – Фон Мердер почти успел выйти. Покосившаяся дверь блиндажа была полуоткрыта.

Отвлеченный от собственных мыслей, с удивлением поднял голову тоттмейстер Бергер.

– Два слова, если позволите. Прежде чем вы уйдете и, возможно, совершите какой-нибудь напрасный и неправильный поступок.

– Унтер, я слишком долго избегал напрасных поступков. – Фон Мердер все же остановился. Сейчас он выглядел совершеннейшей развалиной, облаченной в форму оберста с чужого плеча. – Я собираюсь сделать то, что давно следовало. Да чего вам?

– Возможно, это не имеет для вас никакого значения. А может, вообще ни для кого не имеет. Но лучше, если вы будете знать это, когда выйдете отсюда. Дело в том, что вы… Вы не убивали Хааса.

Наверное, фон Мердер был готов услышать что угодно, только не это. Сквозь его усталость, как соль испарины сквозь сукно солдатского кителя, проглянуло удивление. Удивление человека, услышавшего совершеннейшую глупость.

– Объяснитесь, унтер, – потребовал он.

– Вы не убивали люфтмейстера Хааса.

Дирк не оборачивался в сторону тоттмейстера Бергера и оттого не знал, куда тот сейчас смотрит. Но в этом и не было нужды. Он ощущал его присутствие, черный ледяной океан его мыслей, в котором сам Дирк был лишь безвольной щепкой, крошечной и никчемной. Возможно, следующая же волна поднимется и заставит щепку навсегда исчезнуть. Это будет проще, чем мимолетным движением прихлопнуть муху.

«Неважно, – подумал Дирк и с внезапно накатившим облегчением понял, что все это действительно неважно. – Он должен знать. И черт со всеми нами».

– Вы не убивали люфтмейстера Хааса, – зачем-то повторил он.

– Ваши мертвецы выходят из ума, хауптман, – проворчал фон Мердер. – Мало нам живых безумцев… Что несет ваш унтер-офицер?

– Не имею ни малейшего представления, – сдержанно сказал тоттмейстер Бергер. – Но иногда подобное случается. Что-то вроде усталости рассудка. Унтер-офицеру Корфу пришлось много вынести за последнее время, он потерял весь свой взвод. Должно быть…

– Вы не убивали люфтмейстера Хааса, господин оберст.

– Это было бы плохой шуткой, даже если бы я не видел, как мозги этого подлеца выпрыгнули из его головы на стену, когда я спустил курок, – сказал, нахмурившись, фон Мердер.

– Вы выстрелили в него, это верно. Всадили шесть пуль. Но убили ли вы его?

– Будьте уверены, он мертв, как прошлогодняя околевшая лошадь. Уж я-то в этом понимаю толк.

– А в вюрцбюргском казусе?

– Простите?..

– Вюрцбюргский казус, – сказал Дирк. – Я случайно услышал о нем от Ланга, а тот был помощником нотариуса при жизни. Это такой прецедент в юриспруденции.

– Не слышал о подобном.

– Он достаточно специфичен, чтобы не привлекать интереса простых людей. Но суть его проста. Нельзя убить только то, господин оберст, что уже мертво.

– Вы намекаете на то, что этот люфтмейстер был…

– Мертв. Вы только что стреляли в мертвеца.

– Полный вздор! – вспылил фон Мердер.

– Вы говорите это сейчас живому мертвецу, господин оберст. – Дирк усмехнулся. – И это не кажется вам чем-то вздорным.

– Люфтмейстер Хаас был жив, я отчетливо видел это.

– Так ли отчетливо? Вы щупали его пульс? Замеряли дыхание?

– Готов поклясться, что он дышал!

– Заставить мертвеца дышать совсем несложно. Я тоже могу начать дышать, если мейстер того захочет. – Дирк оглянулся на тоттмейстера Бергера, но тот слушал молча, и его лицо выражало не больше, чем каменный барельеф на могильной плите. – И уж совсем несложно обмануть взволнованного человека, подсунув ему марионетку под видом живого собеседника. Несложно для тоттмейстера с изрядным опытом, я имею в виду.

– Вы обвиняете собственного командира? Своего так называемого мейстера?

– Хозяина собственной души, если на то пошло. И, судя по тому, что он позволяет мне говорить, хотя мог бы уложить наповал одним движением брови, он не считает меня серьезной угрозой своему плану. Иначе он бы не дал мне и шанса. Поверьте, уж я-то хорошо успел его узнать…

– Я уже не знаю, кто из вас более безумен, мертвец или его хозяин… – фон Мердер оскалился, как старая гиена, – но советую выложить все, что вам известно.

– Хаас никого не предавал. Он был неравнодушным к бутылке нытиком, но он никогда не пошел бы на предательство.

– «Мистраль»! Он заманил нас в самоубийственную атаку!

– Не он. Хаас не имел к мифическому «Мистралю» никакого отношения. И то, что вам сегодня сказало его тело, – Дирк указал на мертвеца, лежащего на спине у самой стены, – было ложью. Произошло преступление. Ужасное преступление.

Хаас удивленно глядел в низкий потолок блиндажа. «Да ладно? – как бы спрашивали его широко распахнутые глаза. – Какое же?»

– Какое же? – спросил оберст, продолжая хмурится.

– Убийство… и кража.

– Что еще за кража, унтер?

– Кража людей, господин оберст, – сказал Дирк, – ваших людей. Все это было затеяно для того, чтобы похитить у вас их жизни. Указ кайзера, о котором говорил мейстер… Уверен, о нем стало известно не три дня назад, а куда раньше. Новость об этом указе должна была всколыхнуть Орден Тоттмейстеров. Ведь это им волей кайзера давалась необъятная власть. Им, прежде служившим на побегушках у настоящих офицеров, выпал шанс многократно усилить Чумной Легион. Свой собственный смертоносный инструмент, скованный из чужих жизней. Но для инструмента нужен материал. Вы понимаете, какого рода.

– Вы имеете в виду двести четырнадцатый?

– Да, господин оберст. Не знаю, случайно ли на помощь вам направили роту «Веселых Висельников» или уже тогда созрел план, осуществление которого мы видели сегодня. Покойники. Вот что было нужно Ордену Тоттмейстеров для создания новых частей Чумного Легиона. Не единицы, не десятки – тысячи. И сразу. Именно для этого заблаговременно прибыли автомобили с тоттмейстерами – они знали про то, что здесь готовится, и торопились занять свои места, как падальщики при виде умирающего животного. Ведь каждый из них должен был получить свой кусок. С указом кайзера в кармане и таким подспорьем Орден Тоттмейстеров мог пожинать урожай без всяких опасений. Мешало только одно. Несмотря на два штурма за последний месяц, покойников было слишком мало, чтобы удовлетворить их аппетит. Им нужны были свежие мертвецы, сотни и тысячи свежих мертвецов, чтобы сформировать новые роты.

Лицо фон Мердера стало серым, как бетонная облицовка блиндажа.

– Значит, ловушка? – пробормотал он, и голос его клокотал, как у раненного в грудь. – Значит, с самого начала?..

– Да. Они убили Хааса, чтобы использовать его как говорящую куклу, подсунутую вам. Выдумали отряд «Мистраль» с фальшивыми разведданными. Спровоцировали вас бросить все силы на штурм. Из которого – им это было известно – никто не вернется живым. За утерю стратегически важной точки они не боялись. Две штурмовые роты Чумного Легиона страховали нас в тылу втайне от нас самих. Они должны были контратаковать и не пустить увлекшихся французов, но немного выбились из графика. Конечно, для этого пришлось заплатить имуществом Ордена, а именно ротой «Веселые Висельники», но подобные траты легко восполнимы. Чистый доход окупит подобные издержки. Сегодняшний день в гроссбухе Чумного Легиона будет отмечен синим цветом[34].

– Я не один год на этой войне, – отчеканил фон Мердер. Вся его старость, дряблость, усталость оплыли, как парафин со скверной свечи, оставив лишь ярко горящий фитиль. Минуту назад еще совершенно разбитый, теперь он смотрел твердо, словно вместо глаз у него были бесстрастные линзы «цейса». – Я видел вещи, которые можно назвать чудовищными, и видел тысячи вещей, которые были еще страшнее их. Но если… – голос все-таки подвел его, прыгнул, – если… Господи. Если то, о чем вы говорите, правда…

– Мы можем убедиться в этом. Заберите тело люфтмейстера Хааса, пусть его осмотрит врач или фельдшер. А лучше квалифицированный лебенсмейстер. Я уверен, вас ждут интересные находки. Например, след от ножа в сердце. Или что-то еще в том же роде. Хаас не владел собой, когда воспользовался вашей слабостью, а ваших солдат отправил в ловушку. В этом воля тоттмейстера, полностью управлять рассудком и действиями своих мертвых кукол. Их сила распространяется только на мертвецов. Просто Хаас стал первым. Ему не повезло.

– Хауптман! – Дирк видел, как рука оберста легла на кобуру, но дрогнула и отстранилась, должно быть, фон Мердер вспомнил, что его «маузер» разряжен, что не отразилось, впрочем, на его уверенности. – Хауптман Бергер!

– Здесь, господин оберст. – Тоттмейстер Бергер иронично козырнул ему. Ледяной океан ни шелохнулся, волны не обрушились на берег. Ни малейшего следа гнева или смущения не было на бледном лице. И вообще ничего не было. Из глаз тоттмейстера Бергера словно смотрела сама вечность, безразличная и уставшая.

– Теперь я требую ответа от вас! Поднимитесь, когда разговариваете со старшим по званию!

Голос оберста лязгнул тем особым металлом, из которого отливают настоящих офицеров, тем, которому невозможно сопротивляться, будь ты хоть тоттмейстер, хоть сам Господь Бог. Тоттмейстер Бергер встал, но не вытянулся по стойке «смирно», наоборот, расслабился почти вальяжно, не выпуская из рук папиросы. Опустошенный и безразличный, он взирал на оберста фон Мердера совершенно равнодушно. Как смертельно уставший человек разглядывает циферблат часов. Или шкалу прибора, чьи показания ему неинтересны, но чья стрелка приковывает взгляд.

– Я дам вам ответ, – сказал он, – если вы настаиваете. Что вы хотите знать?

– Мы хотим знать, что обнаружит врач, если осмотрит это тело. – Оберст кивнул в сторону мертвого Хааса. – Будут на нем следы от ножа?

– Не будет, – ответил спокойно тоттмейстер Бергер, темные глаза усмехнулись Дирку с белого, как у мертвеца, лица. – Не будет никаких следов. Я был не настолько глуп, чтобы пырять Хааса ножом.

– Вы…

– Обычный яд. Добавленный в вино, почти неощутим. Люфтмейстер Хаас умер два дня назад, господа. И мне было его очень жаль. Он был славным парнем, наш Хаас. Вздорным, резким, совершенно не умеющим держать себя в руках, даже трусливым, но все же славным. Мне очень жаль, что его судьба оказалась предопределена.

– Вы убийца… – прошептал оберст, в его голосе не было гнева, одно лишь безмерное удивление. – Это вас будет судить трибунал… Сдать оружие, хауптман Бергер! Сдать оружие! Вы арестованы мной в связи с убийством люфтмейстера Хааса.

Дирк мысленно напрягся, ожидая, что последует за этим. Оберст, наивный дурак… Стоит тоттмейстеру Бергеру захотеть – и собственное тело Дирка превратится в оружие, которое раскроит голову фон Мердеру быстрее, чем тот сообразит, что происходит. Оружие, над которым сам Дирк не будет властен. Просто потому, что то ему не принадлежит.

Но тоттмейстер Бергер только покачал головой, как бы удивляясь подобному неуместному упорству, достал из кобуры свой пистолет – тоже «маузер», только компактный, модель десятого года, – повертел его в руке и легко положил на стол, как какую-нибудь папиросную пачку.

– Трибунал соберется нескоро, – заметил тоттмейстер Бергер. – Здесь идет война, если вы заметили. Но я могу рассказать кое-что, чтобы не томить ваше любопытство. Итак… Я отравил Хааса два дня назад. Он умер легко и спокойно, уверяю вас. Без тех мучений, которые испытывает заживо освежеванный осколком или попавший под струю огнемета. Его душа отлетела почти мгновенно, и я ее не удерживал. Так что нет, Хаас не мучился, глядя, как я использую его тело для низменных и подлых вещей. Наверное, он даже не знал, что умер. «Мистраль» был взят мной из его памяти. Название показалось мне символичным. И я использовал его, чтобы уничтожить двести четырнадцатый полк. Заметьте, господин оберст, я щажу ваши чувства. Не говорю, что это вы уничтожили своих людей, точнее, ваша гордыня. Нет, я готов принять на себя эту ответственность. Более того, именно себя я считаю их убийцей. Почему вы так удивлены? Я недостаточно похож на кровожадное чудовище в человеческом обличье? Вы полагали, что чужие смерти должны меня радовать? Что я сделал это оттого, что так желала моя извращенная натура?

Тоттмейстер Бергер рассмеялся, и от этого смеха Дирка замутило. От смеха или от того, что он сам, как и прежде, был соединен со своим мейстером невидимым проводом, который и держал его над поверхностью океана смерти?

– Я сделал это потому, что люблю свою страну и свой народ, господин оберст.

– Не смейте говорить о стране, мерзавец!

– Почему? В отличие от вас ради своей родины я поступился тем, что является самым святым для каждого живущего. Я стал убийцей, самолично отдал дьяволу свою бессмертную душу. Потому, что этого требовала Германия. Готовы ли вы, оберст, похвастаться тем же?..

– Замолчите!

– Вот она, настоящая жизнь. – Улыбка тоттмейстера Бергера была холодна, как ружейный металл. – Вот он, типичный человек. Он жаждет от тебя подвига, он молит о чуде, но он не хочет знать подноготную этого чуда, потому что внутренне боится его. Все одинаковы. Подвиг должен быть эффектен, возвышен, исполнен благородных чувств. Он должен быть прост и элегантен, как скульптура, которую можно водрузить в подходящем летнем парке, окружить жимолостью и поставить рядом военный оркестр. Все кричат – дайте нам чудо, дайте нам подвиг!.. Только пусть это чудо будет чистенькое, прилизанное и аккуратное. Чудо, заляпанное несвежей кровью, вызовет ужас. Как у вас сейчас, оберст. Вы понимаете, что я сделал больше, чем весь ваш полк за последний год, но вы не можете этого принять. Что ж, при всех своих достоинствах вы всего лишь человек.

– А вы сейчас станете всего лишь мертвецом! – Фон Мердер шагнул в сторону стола, на котором лежал пистолет тоттмейстера, но шаг получился коротким и неуверенным, почти старческим.

– Бросьте. Все кончилось. Вы же не просто уличный горлопан, господин оберст, вы стратег, человек аналитического ума, привыкший сопоставлять цифры. А цифры в данном случае сильнее вас. Германия гибнет. В своей привычной форме или иной, она должна была прекратить свое существование еще в восемнадцатом году. Предельное истощение всех ресурсов, мобилизационный паралич, экономический крах, массовый голод, социалистические бунты, агония на всех фронтах. Германию спасли мертвецы. Это они совершили тот подвиг, который вы предпочитаете не замечать, смердящий разложением и отвратительный на вид. Они бьются без усталости на всех направлениях, не зная страха, боли и отчаяния. Им не нужна еда, им не требуются лекарства и увольнительные. Госпожа Смерть, тысячелетиями взимавшая свою дань, обеспечила нас идеальными солдатами, лучше которых никогда и ничего не будет создано.

Фон Мердер дернул головой, как от острой зубной боли:

– Нельзя заменить все армии мертвецами! Нельзя приговорить тысячи людей совершать подвиг по принуждению!

Тоттмейстер Бергер остался холоден, только черные звезды глаз на миг смягчили свое непереносимое сияние.

– Ради Германии и раньше гибли миллионы… Нам нужны мертвецы, господин оберст. Они не просто отвернут катастрофу, они принесут нам победу в проигранной войне. Армии мертвецов прорвут французский и английский фронт, потом русский, американский, итальянский… Наши мертвецы самые долговечные, сильные и надежные. Вы хотели победы, оберст? Вы планировали ее, чертя стрелки на своих картах, строя многоуровневые схемы и сложные теории. Она уже у вас! Четыре-пять штурмовых рот Чумного Легиона, сформированные на базе вашего полка, станут лезвием штыка, который пронзит любую оборону на своем пути. Тысяча мертвецов спасет миллион живых. Скрюченных от голода рабочих на оружейных фабриках, немощных юнцов, не способных удержать на весу винтовку, чахоточных женщин и беспомощных калек. Давайте же, оберст, призовите на помощь всю свою сентиментальность и скажите, что отказываетесь от чуда. Что готовы смотреть на новые смерти, эпидемии и бунты. Давайте! Скажите это в лицо тому, кто убил ваших солдат. Скажите ему, что вам нравится наблюдать за агонизирующими обрубками человеческой плоти в госпиталях и слепыми, безногими, обмороженными инвалидами, которые возвращаются домой. Скажите, что отказываетесь от моего чуда! Это же так просто. Просто швырните мне в лицо эти слова, скажите, что вам не нужен смердящий гнилью подвиг проклятого смертоеда! Смелее, оберст! Смелее!

Тоттмейстер Бергер сделал несколько шагов по направлению к фон Мердеру. Гибельный черный огонь полыхал в глазницах. Бледные губы скривились в гримасу, которую уже сложно было назвать улыбкой.

Дирку доводилось встречать подобные у мертвецов. Тронутые трупным окоченением мимические мышцы обычно порождали нечто схожее.

Оберст сломался. Плечи ссутулились, безукоризненная прежде осанка впервые за долгие годы оказалась нарушена. Словно из фон Мердера вынули то, что поддерживало его изнутри, какую-то ключевую деталь его тела, самую главную кость, важнейшую точку его внутренней обороны. Его душа, должно быть, сама стала похожа на разгромленный штаб с измочаленными, валяющимися на полу картами, навсегда замолкшими телеграфными ключами и свисающими телефонными проводами. Фон Мердер, каким знал его Дирк, исчез. Фронтовой офицер, высокомерный, проницательный, уверенный в себе, сменился дрожащим стариком в перепачканном, висящем мешком, мундире.

– Давайте, оберст! – подбодрил его тоттмейстер Бергер, подступая еще ближе. – Откуда у вас этот страх? Отрекитесь от Госпожи и ее презренных слуг! Изгоните мертвецов прочь в их сырые могилы! Скажите им – убирайтесь, а мы отправим следом за вами на тот свет еще тысячу, десять тысяч, миллион человек! Мы задушим их газами, отправим на минные поля, раздавим танками. Только бы не принимать вашу подачку! Только бы не связываться с тоттмейстерами! Мы, живые люди, слишком чисты для этого! И мы загоним в кровавую яму всех, до кого сможем дотянуться, изуверски убьем свои семьи и искалечим свою страну, лишь бы оставить это право на чистоту за собой. До гробовой доски! Говорите, чтобы вас!

Оберст фон Мердер молча повернулся и двинулся к выходу. Он шел, как совершенная развалина, медленно, прихрамывая, голова дергалась в такт судорожным шагам. Лицо – посмертный слепок из треснувшего грязного гипса. Дирк думал, что тот так и выйдет молча, но тот обернулся на пороге.

– Вы совершенно правы, тоттмейстер, – сказал человек в форме оберста и с лицом мертвеца. – Я не буду с вами спорить. И отдавать вас под суд тоже не буду. Вы совершенно правы. И потому, я полагаю, уже достаточно наказаны…

Дверь заскрипела, пропуская его. Тоттмейстер Бергер некоторое время рассеянно смотрел на перекошенную створку, точно собирался что-то произнести, но забыл.

– Умный старик, – сказал он наконец, без сил опускаясь в кресло, сам едва живой. – Все понял верно. Другой бы упрямился, лгал, угрожал… Наверное, он действительно любит свою Германию. Тем хуже для него. Любовь редко уживается с… подвигом. Чувства разной природы.

– Вы намеренно сделали это, мейстер, – сказал Дирк.

Он ощущал опустошенность мейстера и опустошенность внешнего мира. И пустоту в собственной груди. Гнев, страх, неуверенность – все эти чувства покинули его много, может, тысячи лет назад. Он не скучал по ним. Но сейчас пустота была особенной. Внутри его, под пробитым во многих местах грязным панцирем, переломанными ребрами и заплесневелыми остатками сердечной мышцы, сейчас царила пустота сродни той, что окружала штабной блиндаж.

Засыпанные траншеи старых убеждений. Покосившиеся остовы веры с размолотыми снарядами капонирами. Клочья старых страхов, свисающих с ограждений. Труха воспоминаний под ногами.

Дирк заглянул в эту внутреннюю пустоту. От нее разило порохом, чья горечь на языке напоминала привкус уверенности. Болезненной, страшной и отвратительной уверенности в чужой правоте.

– Что? – Тоттмейстер Бергер с удивлением взглянул на Дирка.

– Вы сами позволили ему узнать правду, мейстер.

– Управлять живыми не в моей власти.

– Но я-то мертв. Вы ведь наперед знаете мои мысли, мейстер. Вы могли запечатать мне рот еще прежде, чем я открыл его. Вы могли заставить меня откусить себе язык.

– Я и сейчас могу это сделать, унтер.

В голосе тоттмейстера Бергера не было угрозы. Вещам не угрожают. Какой смысл грозить тому, кто принадлежит тебе душой и потрохами?

– Вы намеренно позволили мне говорить. Рассказать фон Мердеру про обман, про Хааса.

– Обвиняете меня в том, что я недостаточно жесток? – Тоттмейстерская бровь приподнялась. – Интересно. Таких обвинений мне слышать еще не приходилось.

– О, вы сделали это не из милосердия.

– Тогда отчего же?

– Личные счеты. Что-то вроде мести, полагаю.

– С этим стариком? – Тоттмейстер Бергер устало, но с удовольствием рассмеялся. – Унтер, я знаком с десятками таких фон мердеров! И каждый из них скорее подаст руку бешеной собаке, чем мне. Меня ненавидит, презирает и боится столько людей, что, вздумай я сводить счеты с каждым из них, на все прочее не хватило бы и жизни.

– Не с ним. С собой. Вы мстили себе, мейстер.

– Вы спятили, Дирк. Странно, что я не заметил этого.

– Я могу сойти с ума только после вас. Впрочем, это, наверное, уже произошло… Вы специально позволили фон Мердеру узнать детали плана, я лишь помог вам в этом. Вы хотели услышать из уст оберста те обвинения, с которыми давным-давно смирились. Вы хотели наказания, мейстер. Чтобы кто-то в лицо назвал вас беспринципным ублюдком, который играет чужой жизнью и смертью. Хладнокровным психопатом, отправляющим на смерть сотни человек. Или даже душевнобольным выродком, который считает, что установил с самой смертью особые отношения. Вы хотели услышать от фон Мердера то, в чем уверились сами и чему хотели подтверждения. Вам просто не повезло. Оберст сломался. Он был человеком долга и принял ту правду, что вы ему дали. О мертвецах, которые спасут Германию. И долг не позволил ему идти против этой правды. Он вдруг понял, что лавровые венки победы, подвиги и несгибаемое мужество, словом, все то, чему он посвятил жизнь, – это вздор. И для того, чтобы выиграть войну, надо хладнокровно убить своих собственных солдат. Чтобы совершить высочайшее благо, надо совершить не имеющее прощения зло. Он, сам отправивший немало человек на верную смерть, вдруг понял истинный вкус победы, к которой всегда рвался. Осознал парадоксальный цинизм этой ситуации.

– Вы забываетесь, унтер.

Прозвучало холодно и грозно. Достаточно грозно, чтобы любой мертвец на месте Дирка счел бы за лучшее заткнуть собственный рот, хоть бы и кулаком. Но Дирк был единственным мертвецом, разделившим с тоттмейстером Бергером трагедию и триумф его последнего боя.

Пустота – понял Дирк – вот что роднило их сейчас, человека и мертвеца, командира и солдата, героя и чудовище.

Пустота поля, над которым уже отгрохотал бой. Оставившая только горький вкус пороха и понимания.

– Мы связаны, мейстер. Вы хозяин, а я всего лишь безвольный раб вашей магильерской силы, ходячий мертвец. Но иногда даже слуга может подслушать, о чем говорит его господин. И я услышал, о чем говорит ваш разум сейчас.

Тоттмейстер Бергер кивнул:

– Магильерская мысль – странная штука, унтер. Она дает единение живой и мертвой материи, но водораздел между ними делается все тоньше и тоньше с каждым годом. Вы всегда были прозорливы, Корф, и я рад, что определил вас к «Веселым Висельникам».

– Ваша мысль – это цепь, мейстер. Она приковывает меня к вам, но и вас ко мне.

– Звучит немного претенциозно, но вполне отражает суть. – Тоттмейстер Бергер одобрительно хлопнул Дирка по плечу. – Граница между живым и мертвым подчас бывает необычайно зыбка… Тот, кто долгое время командует мертвецами, рано или поздно начинает теряться в звеньях этой самой цепи. Кто мертв, а кто жив? Я вместилище двух сотен мертвецов или «Висельники» – отражения меня? Над кем из нас сильнее подшутила Госпожа?..

– Мы одно целое?

– В некотором роде, унтер, в некотором роде. Во мне – все вы. Во мне – простодушие Классена, педантичность Тоттлебена, напористость Клейна, садизм Варги, преданность Шеффера, гордыня Мертвого Майора и ярость Эшмана.

– А что вам досталось от меня?

– От вас мне досталось самое худшее, Корф. Ваша отвратительная вера в человечество. Ваша больная ноющая совесть, слабая и трусливая. Сколько же хлопот она мне принесла…

– Мне от нее тоже порядком досталось.

– Значит, я жажду кары, а?

– Так точно, мейстер. Несмотря на все то, что вы сказали оберсту, вы не можете простить себя за то, что обрекли на смерть полторы тысячи человек. Вы можете придумать множество подходящих оправданий и еще больше уместных доводов. Даже полевой трибунал, заслушав ваши доводы, освободит вас, а то и назовет надеждой Германии. Но вам не нужен суд. Вы ищете не справедливости, но наказания… Вам некуда скрыться от мысли о совершенном. Вы убили множество людей. С благой целью или нет, собственными руками или чужими – все это неважно. Вы уже поняли, что не сможете дальше жить с этой мыслью. Как мир фон Мердера оказался разрушен, столкнувшись с чем-то, что не могло уложиться в него, так и ваш дал трещину. И вы понимаете, что заделать ее не удастся. Подвиг, который вы готовили, уничтожил и своего создателя. Вас.

Тоттмейстер Бергер слушал молча. И, даже когда Дирк закончил, все еще молчал, как будто его слух до сих пор улавливал те слова, которые застряли в воздухе между ними. Как и оберст, он казался сильно постаревшим, но если фон Мердера его ноша сломила, разрушив даже внешнюю оболочку, тоттмейстер Бергер в остальном мало переменился. Его присутствие Дирк ощущал и мысленно, хоть тот молчал. Прикосновение пронизывающего ветра, пробирающее до кости, влажное, тревожное. Такое можно ощутить, если пройтись промозглым ноябрьским днем по аллее парка. Липкое и трепещущее прикосновение к самой душе, вымывающее из нее завалявшиеся там крохи тепла.

Снаружи блиндажа стояла фландрийская весна, немного душная, еще скованная, но в этой скованности как будто просматривалась наигранность – так порочная красота юной проститутки из военного борделя кутается в стремительно тающие покровы целомудренности, уже зная, что скоро придется их сорвать. Но внутри, за толстыми стенами и броневыми заслонками, уже наступила осень. И Дирк на несколько секунд закрыл глаза, чтобы наверняка ощутить ее присутствие. Никто не знает, сколько у него осталось этой осени.

– Вы правы, унтер. Вы можете существовать с простреленной грудью, но вы мертвы, и у вас нет выбора. А у меня он есть. Более того, я этот выбор уже сделал.

– Вы ведь специально не отвели «Веселых Висельников» в тыл и сами остались здесь, встречать французский удар. Рассчитывали, что мы погибнем здесь все. Мертвые герои и их создатель.

– Нам это почти удалось.

– Почти. Но вы не остановитесь. Вы сделаете это еще проще и банальнее.

– Верно, – согласился тоттмейстер Бергер и взял со стола пистолет, не успевший, должно быть, остыть после того, как магильер касался его в последний раз. – Раз уж оберст не прикончил меня сам, к чему я упорно его приглашал… Осень? Странные у вас мысли, унтер. Но они мне подходят. К тому же вполне возможно, что это и мои мысли тоже. Значит, осень. Держите.

Он внезапно протянул пистолет Дирку. Рукоятью вперед. Тот принял его, осторожно, как если бы на ладони тоттмейстера лежал сложный и опасный механизм. Удивительно легкий, как если бы в его руке лежало не сложное устройство, а лишь мысль, воплощенная в причудливой форме.

– Зачем?

– Чтобы подвести черту, – спокойно пояснил тоттмейстер Бергер, обжигая его своим взглядом. – Самоубийство – грех. Впрочем, это в некотором роде и так будет самоубийством… Все в порядке. Я не буду оставлять слезных записок или писать покаяние. Я всю жизнь существовал в особых отношениях с Госпожой и знаю, что она не любит сложные ритуалы. А больше мне обращаться не к кому. Вы спустите курок, унтер.

– Что случится, когда я это сделаю?

– Осень закончится, унтер. Для нас обоих и для прочих «Висельников», которых я не успел отпустить. Мы все вернемся с войны домой. Пустота… Нет, эта пустота не закончится. Просто из нее исчезнем мы. Больше… никакого пороха.

– Я умру сразу же после вас, так ведь?

– Вы уже мертвы, унтер. Но да, ваше существование прекратится сразу после того, как остановится мое сердце. Может, затянется на секунду или две. Это индивидуально у каждого тоттмейстера. У вас будет еще две секунды, чтобы жить. Вы успеете обрадоваться. Не будьте дураком, разумеется, я знаю это. Вы ненавидите меня, ненавидели с самого начала. Как мучителя, убийцу и просто тоттмейстера. Поэтому я и подумал, что вам это доставит удовольствие. Поэтому и оставил только вас, а не Йонера или прочих.

– Наверное, доставит. – Дирк переложил пистолет в правую руку, рефлекторно проверил патроны. «Маузер» был заряжен. – Здесь? Сейчас?

– Здесь. Сейчас, – подтвердил тоттмейстер Бергер. – Мы и так слишком долго шли сюда. Просто в лоб… Да, вот так. Так хорошо.

Тоттмейстер Бергер прикрыл глаза, облизнул губы. Руки его обвисли, как у старого садового пугала. Дирк улыбнулся, подумав о том, что мейстер пытается принять удобную позу перед тем, как воссоединиться со своей старой приятельницей.

– Кстати, раз уж… В общем, осенью часто сжигают листья. Мы долго служили вместе, унтер Корф, но наверняка есть что-то, чего мы не успели сказать или сделать. Надо избавиться от этого балласта. Сжечь листья.

– Собираетесь в чем-то раскаяться, мейстер?

– Нет, просто случайно вспомнилось. Это я убил Мерца. Он был очень стар, а вы долго тянули и не могли решиться заменить его. Это мучило вас обоих, я знаю. Поэтому я разрешил ситуацию максимально безболезненным способом. Вложил ему в руку оружие и комиссовал. Старый Мерц сполна отдал свой долг и убыл на отдых.

– А Крамер? – зачем-то спросил Дирк.

– Ему я не помогал. Он сам прыгнул под танк. Что ж, для некоторых это самый удачный вариант… Ну что, готовы? Или тоже хотите сжечь свои листья?

– Мои «листья» уже сгорели, мейстер.

– Вспомните, что вы оставили незаконченным в этом мире.

«Ничего», – хотел было сказать Дирк. Потом вспомнил.

В пустоте, которую он оставлял, была еще одна вещь, про которую он совсем забыл.

Смешная, нелепая вещь, не ценное имущество вроде него самого.

– Книга…

– Что за книга?

– Один глупый стих из книги Йонера, я читал его как-то. Почему-то он пришел мне на ум. Ни разу не слышал его до конца, а сейчас стало вдруг любопытно.

– Книга при вас?

– Так точно. – Повозившись, Дирк свободной рукой вытащил из планшета книжицу, снятую с тела Херцога. Она была потрепана, обложка запачкана чем-то заскорузлым и серым.

Но когда Дирк коснулся среза страниц пальцем, она послушно открылась. Должно быть, на том месте, на котором ее открывали чаще всего. Аккуратные черные шеренги букв выстроились на дешевой тонкой бумаге, какие-то хрупкие и вместе с тем невыразимо окончательные, как ухоженное солдатское кладбище посреди девственного снега. Снег часто выпадает, как только заканчивается затянувшаяся осень.

– Читайте! – приказал тоттмейстер Бергер вдохновенно, прикрывая глаза. – Читайте, унтер-офицер Корф! И как только дочитаете до точки, поставьте свою собственную.

Дирк начал читать. Это получалось у него плохо, буквы плыли перед глазами, строки путались.

Но он знал, что дочитает до конца.

И шли они с музыкой чиндрара

Далее – по грунтовой.

И болтался солдат под крики «ура»,

Будто в метель слепой.

Котам и собакам – им только б выть,

А с поля – крысиный хор.

Они не хотели французами быть,

Ведь это такой позор.

И когда через села они шли,

Вдовы встречали его.

Деревья кланялись издали,

И все было – в честь него.

С чиндрара и до новой судьбы!

До новых смертей и ран!

И мертвый солдат посреди толпы,

Как обезьяна пьян.

И когда через села они шли,

То был он закрыт толпой.

Так много их было – тех, кто вели

Его на грядущий бой.

Орали вокруг из последних сил

И в честь него пели они.

Единственно б сверху он виден был,

Но сверху – лишь звезды одни.

Но звезды – они, увы, не всегда:

Утро вспыхнет зарей.

И только солдат все идет туда

Где он умрет как герой[35].

Прочитав последнюю строфу, Дирк увидел точку. Она была совсем небольшой – просто угольно-черная окружность с твердо очерченными краями. Похожая на глазок в темную комнату или пулевое отверстие.

Трепещущее, как раненая птица, ощущение эйфории разорвало его грудь изнутри, тяжело вспорхнуло, избавляясь от холодной и больше не нужной оболочки. В окружающем мире что-то стремительно менялось, но Дирк уже не мог сказать, что именно, его чувства вдруг замедлились, не поспевая за происходящим, как партия запозднившегося рояля – от мельтешения кадров на большом экране синематографа.

Дирк хотел увидеть тоттмейстера Бергера, но не смог этого сделать. Все его сознание оказалось поглощено точкой в конце строфы, которая, вырвавшись вдруг с пожелтевшей страницы, стала центром всего сущего.

И точка эта ширилась и росла до тех пор, пока не поглотила весь мир – и самого Дирка.

декабрь 2011 г. – февраль 2013 г.

Одесса

Примечания

1

Децимация (от лат. decimatio) – дисциплинарная мера в древнеримской армии, заключающаяся в казни каждого десятого воина.

2

Sopwith – английский истребитель времен Первой мировой войны, имевший несколько модификаций.

3

Breguet 14 – французский биплан-бомбардировщик времен Первой мировой войны.

4

Fettfleck (нем.) – «жировые пятна», сленговое название орденов.

5

Кабрирование – разновидность тангажа, подъем носа летательного аппарата.

6

Obusier de 520 modèle 1916 – 520-мм французская тяжелая железнодорожная гаубица особой мощности.

7

«Легенда о мертвом солдате», стихи Б. Брехта, перевод В. Штемпеля.

8

Линия немецких укреплений на северо-востоке Франции, возведенная в 1916–1917 гг.

9

«Легенда о мертвом солдате», стихи Б. Брехта, перевод В. Штемпеля.

10

Friedhof (нем.) – «кладбище». Фридхофизм, букв. – «кладбищенство».

11

Вернер Краус – немецкий актер немного кино, снимавшийся в начале XX века.

12

Карл Кельнер (1851–1905) – немецкий алхимик, химик и оккультист.

13

Подразумевается германо-французская война 1870–1871 гг.

14

Немецкий мясной суп.

15

Самим фактом (лат.).

16

Элемент верхнего облачения священника.

17

Alte Kameraden – немецкая военная песня времен Первой мировой войны.

18

Крысиная улица и Тернистый переулок (нем.).

19

Мечевидный отросток, одна из костей грудины (лат.).

20

Столярный инструмент, разновидность зубила (от нем. Kreuz – «крест» и Meißel – «зубило»).

21

Kronwerk (нем.) – инженерное укрепление, играющее роль дополнительной защиты фронта крепости.

22

От лат. textura – ткань. Здесь: шрифт, разновидность готического письма.

23

Мистраль (фр. mistral) – холодный весенний северо-западный ветер, дующий на средиземноморском побережье Франции.

24

Эдмунд Галлей – английский физик и астроном, один из сторонников теории «полой Земли».

25

Республика Франция.

26

За Францию! Смерть бошам! (фр.)

27

Под Ле-Кайю состоялось совещание офицеров Наполеона перед Ватерлоо, на котором он, пораженный мощью войска союзников, произнес: «Великолепные войска, но через полчаса я их изрублю на куски».

28

Пит Мондриан (1872–1944) – голландский художник-абстракционист, для полотен которого характерно было «схематическое» построение.

29

Оттар – персонаж германо-скандинавской мифологии, сподвижник богини Фрейи.

30

Один из городских парков Вены.

31

Фрагмент полной надписи на немецкой монете достоинством в три марки – Friedrich II Grossherzog Von Baden Deutsches Reich Drei Mark.

32

Вторая битва на Марне произошла 15 июля – 5 августа 1918 года.

33

Анри Гуро командовал 4-й французской армией, против которой сражалась 1-я германская армия генерала Фрица фон Белова.

34

Гроссбух – книга бухгалтерских отчетов. Записи о доходах обыкновенно делаются синим цветом.

35

«Легенда о мертвом солдате», стихи Б. Брехта, перевод В. Штемпеля.

Content

Константин Соловьев
Господин мертвец. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания